Министерство культуры и массовых коммуникаций
Российской Федерации
Администрация Тверской области
Комитет по делам культуры Тверской области

Тверская областная универсальная научная библиотека
им. А. М. Горького
Тверской государственный университет

И. С. Соколов-Микитов
в русской культуре XX века
Материалы Всероссийской научной конференции,
посвященной 115-й годовщине со дня рождения
И. С. Соколова-Микитова

Тверь
2007

УДК 821.161.1.09(082)+929Соколов-Микитов
ББК Ш5(2=411.2)6-4Соколов-Микитов И.С.я431
С 59

И. С. Сокол ов-Микитов в русской культуре XX века: Материа­
лы Всероссийской научной конференции, посвященной 115-й го­
довщине со дня рождения И. С. Соколова-Микитова / Ред.
М. В. Строганов. Тверь: Изд-во «Марина», 2007. — 216 с.

Настоящий сборник посвящен Ивану Сергеевичу СоколовуМикитову, личности и литературному творчеству которого уделяется не­
справедливо мало внимания в современной культуре. Проживший боль­
шую часть творческой жизни во внутренней эмиграции, И. С. СоколовМикитов смог поставить в своих произведениях такие вопросы, которые
стали актуальными только в самые последние годы его жизни или уже
после его смерти. Авторы статей хотели бы показать современному чита­
телю современное звучание творчества И. С. Соколова-Микитова, не
умирающее богатство его языка, красоту его человеческой личности.

Всероссийская научная конференция «И. С. Соколов-Микитов
в русской культуре XX века», посвященная 115-й годовщине
со дня рождения И. С. Соколова-Микитова, и настоящее издание
осуществлены при поддержке Администрации Тверской области
и Комитета по делам культуры Тверской области.

ISBN 978-5-9901110-1-1

© Авторы статей, 2007
© ТГОМ, фотографии, 2007
© «Марина», 2007

Содержание
Предисловие.................................................................................................... 6

Человек на земле
М. В. Строганов
Соколов-Микитов в русской литературе XX века:
опыт интерпретации ............................................................................... 10
Е. В. Милюкова
Художественное мышление Соколова-Микитова
в постмодернистской перспективе.................................................... 54
Ю. М. Никишов
Соколов-Микитов — певец природы.................................................... 66
И. П. Олехова
Формирование экологической проблематики
в творчестве Соколова-Микитова...................................................... 74
А. Ю. Сорочан
История природы и история человечества
в творчестве Соколова-Микитова..................................................... 84
Е. Н. Васильева
Военные рассказы Соколова-Микитова.............................................. 91

Мир детства
Л. Н. Скаковская
Народный быт и традиции в картине мира лирического
героя повести Соколова-Микитова «Детство».............................. 102
М. Ю. Фиш
Чувственный образ родной природы в произведениях
о детстве Бунина и Соколова-Микитова........................................ 110
С. И. Королев
Детский взгляд или взгляд на детство:«Город Эн»
Л. Добычина и «Детство» Соколова-Микитова............................ 122
О. С. Карандашова
Современный ребенок как читатель
детских произведений Соколова-Микитова................................... 134

4

Содержание

В литературном контексте
С. А. Васильева
«Белые берега» Соколова-Микитова
в контексте жанра литературного путешествия............................ 140
И. В. Миронова
Соколов-Микитов и Н. А. Зворыкин.................................................... 146
А. Г. Гродецкая
Соколов-Микитов в литературной судьбе
Глеба Горышина.......... .............................................................................151
А. М. Бойников
Соколов-Микитов и литературная жизнь Твери
1950-х годов............................................................................................ 162

Материалы и библиография
Я. В. Зверева
Материалы Соколова-Микитова
в Рукописном отделе Пушкинского Дома...................................... 171
Д. В. Неустроев
Материалы Соколова-Микитова в фондах РГАЛИ......................... 190
С. Б. Чижов
Материалы Соколова-Микитова в фондах Тверского
государственного объединенного музея......................................... 196
Соколов-Микитов в русской культуре XX века.
Каталог выставки из фондов Тверской областной
универсальной научной библиотеки им. А. М. Горького
и Тверского центра детского и семейного чтения
им. А. С. Пушкина. Составитель Н. В. Романова........................... 204

5

Предисловие

Записка И. С. Соколова-Микитова А. Т. Твардовскому

Предисловие
Настоящий сборник сложился из докладов участников Всерос­
сийской научной конференции «Иван Сергеевич Соколов-Микитов
в русской культуре XX века», которая была посвящена 115-й го­
довщине со дня рождения писателя и прошла в Твери 22—23 мая
2007 г. После значительного перерыва — это первая большая кон­
ференция и первый сборник, посвященные Соколову-Микитову.
Предыдущие сборники коллективных трудов были изданы более
двадцати лет назад1, и хотя в них есть важные и ценные статьи,
многое в интерпретации творчества Соколова-Микитова следует
уточнить и пересмотреть. Вопрос состоит в том, что и как следует
уточнять и пересматривать.

1 Творчество И. С. Соколова-Микитова. Л.: Наука, Ленинградское отделе­
ние, 1983; Жизнь и творчество И. С. Соколова-Микитова. М.: Детская
литература, 1984.

Предисловие

Когда формировался проект, получивший название «Вторая
проза», посвященный изучению русской литературы 1920—1930хгг., его участники определяли эту «вторую прозу» как «другую,
альтернативную прозу». Они противопоставляли «вторую прозу»,
во-первых, «современной ей широко тиражируемой и достаточно
широко распространявшейся официальной прозе», во-вторых,
«русской классической прозе предшествующего столетия», втретьих, «прозе русской литературы в эмиграции»1. Вследствие
этого «вторая проза» интерпретировалась как подпольная, не
имевшая возможности быть опубликованной здесь и сейчас, в свое
время и в своем месте. В итоге получалось так, что во всей русской
литературе XX в. выделялись только два эти варианта: проза «офи­
циальная» и «вторая проза». Третьего, как всегда, дано не было.
Поэтому, разумеется, и таким писателям, как И. С. СоколовМикитов, в рамках этой жесткой дихотомии места не нашлось. Для
всех совершенно очевидно, что Соколов-Микитов не относится ко
«второй прозе», поскольку всё, что он написал, никак нельзя ин­
терпретировать как подпольную прозу, а сам он имел возможность
публиковаться здесь и сейчас, в свое время и в своем месте. Но
значит ли это, что его можно отнести к числу авторов «широко ти­
ражируемой и достаточно широко распространявшейся официаль­
ной прозы»? Хотя он всегда подчеркивал свой традиционализм,
можно ли его назвать представителем «русской классической про­
зы предшествующего столетия»? И его, оказавшегося в невольной
эмиграции и по своей воле вернувшегося в Советскую Россию,
можно ли назвать представителем «прозы русской литературы в
эмиграции»? Ответ на все эти три вопроса будет один: нет. Но, не
взирая на эти три «нет», мы не можем квалифицировать его пози­
цию в рамках «официальной прозы».
Итак, нам нужно решить вопрос о том, куда относить ту прозу,
которая не подвергалась, конечно, цензурным запретам и которую
поэтому по этим внешним признакам можно принять за «офици­
альную». Однако следует учитывать, что эта проза не была «широ­
ко тиражируемой», и хотя и публиковалась здесь и сейчас, но не
приходилась к своему времени и к своему месту. Ясно, что услови­
1 Топоров В. Н. Вступительное слово к «Второй прозе» // «Вторая проза»:
Русская проза 20-х - 30-х годов XX века / Сост. В. Вестстейн, Д. Рицци,
Т. В Цивьян. Trento, 1995. С. 20.

7

Предисловие

ям этого описания отвечает не только Соколов-Микитов, но в на­
шем сборнике мы остановимся на этом авторе. Нас интересует
только Соколов-Микитов, хотя мы рассчитываем, что наш опыт
поможет другим исследователям сделать более точные наблюдения
и более масштабные обобщения.
Для большинства участников настоящего сборника творчество
Соколова-Микитова стало темой случайной: в настоящее время в
нашей стране не так много филологов занимаются этим писателем.
Но, как можно легко увидеть из представленных здесь работ, наш
писатель поставил перед своими исследователями вопросы, кото­
рые оказались неожиданными даже для самих исследователей. Тем
интереснее было решать эти вопросы.
Для тверских авторов проблема Соколова-Микитова оказыва­
ется особо актуальной потому, что последние двадцать с лишним
лет жизни писатель постоянно приезжал в поселок Карачарово на
берегу Волги, где он построил себе дом, ставший местом творчест­
ва, отдыха, уединения и общения. В Калуге Соколов-Микитов ро­
дился, на Смоленщине он провел детские и юношеские годы своей
жизни, - эти места он не выбирал, они были родными его местами
по воле его родителей. Карачарово он выбрал вполне сознательно и
самовольно (хотя нельзя сказать, что не было и определенных при­
чин, подтолкнувших его к этому выбору). Так родителей не выби­
рают, так выбирают жену или мужа, чтобы завести новую жизнь.
Этот сознательный выбор дорог любому человеку. Этот сознатель­
ный выбор надо уметь ценить особо.
К сожалению, не все тверские сюжеты удалось освоить к на­
стоящему времени. Мы еще мало знаем о поездке СоколоваМикитова с А. Т. Твардовским на Петровские озера, которая отло­
жилась в очерке «На своей земле» (сборник «У светлых истоков»,
1969) и в воспоминаниях о Твардовском (сборник «Давние встре­
чи»). Мы еще ничего не знаем про поездку Соколова-Микитова вме­
сте с П. П. Дудочкиным в деревню Рябеево. Но мы еще мало знаем и
о Соколове-Микитове вообще. А знать следовало бы больше.
Хорошо бы, чтобы эта книга помогла нам понять, что за чело­
век такой был Иван Сергеевич Соколов-Микитов.
М. В. Строганов

8

Экспедиция на Таймыр.
1922 г.

Человек на земле
М. В. Строганое

С окол ов-Микитов
в русской литературе XX века:
опыт интерпретации
Творчество И. С. Соколова-Микитова не является для совре­
менного читателя самым привлекательным явлением русской прозы
XX в. Более того, едва ли современный читатель обращается к нему.
Даже для современного гуманитария сочинения Соколова-Микитова
не актуальны, и любой русский литературовед на вопрос о том, что
он знает об этом писателе, уверенно скажет: «это что-то о природе».
При этом кто-нибудь вспомнит, что в детстве среди его любимых
книг были «Листопадничек» и «Небо пало», а в учебнике по русско­
му языку была масса примеров, подписанных этим именем. Между
тем среди своих современников Соколов-Микитов пользовался
очень большим уважением и авторитетом, его ценили А. М. Ремизов
и И. А. Бунин, А. М. Горький и А. Т. Твардовский. Решению вопро­
сов, почему так изменилось восприятие творчества СоколоваМикитова и как это произошло, и посвящены настоящие заметки.
Мы попытаемся ответить на эти вопросы, основываясь не
только (и не столько) на художественных сочинениях СоколоваМикитова, но и (и сколько) на авторефлексивных жанрах — на его
переписке и мемуарно-критических произведениях. Кроме того, мы
широко привлекаем материал воспоминаний о Соколове-Микитове.
Мы прекрасно понимаем, что это несколько упрощает путь позна­
ния нашего автора, но мы, однако, делаем это сознательно. Как
увидит читатель, нас в нашем герое интересует сейчас не столько
его облик как писателя, сколько его облик человека, а для этого
нам и нужны эти документальные жанры. Кроме того, мы прибега­
ем именно к этому материалу, потому что он позволяет актуализи­
ровать те интерпретации, которые предлагал сам СоколовМикитов. А таковых интерпретаций он предлагал в разное время и
одновременно несколько. Через всю переписку СоколоваМикитова, как и через его мемуарно-критические произведения,
10

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

лейтмотивами проходит несколько тем. Это — любовь к деревен­
ской России, природе и охоте; нежелание жить в городе (в первую
очередь, в столичном); стремление к путешествиям. Если перевес­
ти эти лейтмотивы на язык категорий кулыуры, опираясь при этом
на прямые высказывания самого Соколова-Микитова, то можно
интерпретировать их в рамках нескольких отчасти совпадающих,
но не перекрывающих друг друга оппозиций. И первая интерпрета­
ция — оппозиция периферии (маргинальности) литературного про­
цесса и литературного мейнстрима. Вторая и третья интерпретации
накладываются друг на друга: это оппозиция провинции и столицы
и оппозиция природы (натуры) и культуры. Четвертая интерпрета­
ция — оппозиция традиционной культуры, которая в определенных
условиях может быть осмыслена как косная и реакционная, и про­
грессивной культуры, которая в определенных условиях может
быть осмыслена как разрушительная и революционная. Наконец,
пятая интерпретация — это оппозиция писателя-профессионала,
занятого в своем кабинете только своим писательским делом, и
«бывалого» человека, непрофессионала, занимающегося чем угод­
но и не сидящего за писательским столом. Совершенно ясно, что
все эти оппозиции правомерно рассматривать как варианты некое­
го инварианта, адекватное название которому мы можем дать лишь
тогда, когда опишем все эти оппозиции по отдельности.
1. Природа и культура
Если считать, что Соколов-Микитов принадлежит к тем писате­
лям, у которых всё творчество — «это что-то о природе» (хотя это
верно только в отношении позднего творчества писателя), то ему не
трудно найти литературную генеалогию. В русской литературе ряд
этих писателей начинает С. Т. Аксаков, которому наследовали
М. М. Пришвин, К. Г. Паустовский, В. В. Арсеньев, В. В. Бианки,
Н. А. Зворыкин, П. П. Дудочкин, позднее — В. А. Со-лоухин, «Вла­
димирские проселки» которого Соколов-Микитов высоко оценил в
рецензии «У родной колыбели» (1959; 4, 229—232)1. Современный
1 Здесь и далее цитаты из сочинений Соколова-Микитова приводятся по изданию:
Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. / Ред. Г. Горышин,
А. Соколов, Г. Холопов. Л.: Художественная литература, 1987, — с указанием

11

М. В. Строганое

историк литературы прекрасно понимает эстетическую ценность та­
ких сочинений Аксакова, как «Записки об уженьи рыбы» и «Записки
ружейного охотника». Но когда этот историк литературы преподает
свой предмет студенту, он останавливается в совершенном недоуме­
нии, куда поместить ему эти произведения. Они не укладывается ни в
одну из привычных литературных схем, не вписываются ни в один из
возможных литературных рядов. И точно так же за бортом истории
литературы оказываются сочинения писателей XX в., хотя с ними си­
туация несколько проще, поскольку их можно хотя бы частично и ус­
ловно определить (и определяют) в рамки детской литературы. Всё
сказанное распространяется и на Соколова-Микитова, поэтому можно
легко предположить, что он потому и находится на периферии чита­
тельского интереса, что не вписывается в сложившийся литературный
канон. Но настолько ли не актуально то явление литературы, которое
называют «это что-то о природе»?
Противопоставление нерукотворной природы и рукотворных
созданий человека имеет столь же длительную историю, как и сама
человеческая цивилизация. Другое дело, что это противопоставле­
ние стало актуальным только тогда, когда развитие человеческой
цивилизации (культуры) стало угрожать гибелью нерукотворной
природе. Так, еще в начале XIX в. всё человеческое развитие (и ис­
тория человечества в целом, и история отдельного человека) ос­
мыслялось в категориях природы, поскольку культура в то время
еще не могла разрушить природу1. «Неволя душных городов»
(А. С. Пушкин) могла подвергаться отрицанию как «неволя», как
искажение природной нормы, но она не подвергалась отрицанию
как пагубная сила, уничтожающая природу. Пагубный для природы
характер развития культуры стал доступен человеческому созна­
нию лишь в середине XIX в.; тогда, собственно, и начинает зарож2
даться экологическое сознание .
тома и страницы в тексте. В зарубежной литературе сам Соколов-Микитов вы­
делял близких себе Э. Сетона-Томпсона (4, 305) и Г. Д. Торо (4, 226—229).
1 Строганое М. В. Человек в художественном мире Пушкина: Учебное пособие.
Тверь: Тверской гос. ун-т, 1990; он же. Человек в русской литературе первой
половины ХЕХ века: Учебное пособие. [3-е изд.] Тверь: Тверской гос. ун-т, 2001.
2
Строганое М. В. Человек и природа в русской литературе XIX века: к истории
формирования экологической проблематики // Дары природы и плоды цивили­

12

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

Но для зарождения экологического сознания необходимо бы­
ло, чтобы природа была осмыслена как отдельное от человека яв­
ление. Евгений Базаров из романа «Отцы и дети», да и сам
И. С. Тургенев, осознав самостоятельный характер жизни природы,
приходят к тому, что жизнь человека на земле потеряла весь свой
смысл. Если природа «равнодушна» к человеку, если человек — не
венец ее творения, то к чему жить вообще?
Для того типа сознания, которое представляет собой СоколовМикитов, самостоятельность, отдельность существования природы
не является причиной трагедии человеческого сознания. В проти­
воположность Тургеневу и его героям он строит совершенно зер­
кальную конструкцию: «Всю ночь почти под самым окном поет
соловей <...> Зачем, для кого поет? И тысячу лет назад пели над
этой рекой соловьи, и две тысячи, и двести тысяч лет, когда не бы­
ло еще на земле человека. Вот чему дивиться, чему кланяться!» (4,
240). Природа существует не для человека, природа существует
сама по себе и сама для себя, и человек может только «дивиться»
тому, что ему дано понять красоту природы, и благодарить (не из­
вестно, впрочем, кого) за то, что ему дарована эта способность —
видеть и слышать природу. И даже тогда, когда «тургеневские»
мотивы дают себя знать, в них звучит не гордое противостояние
природе, а смирение перед ее величием. Так, в письме к
К. А. Федину от 17 ноября 1952 г. из Карачарова Соколов-Микитов
пишет: «Карачаровское уединение и самая природа (всегда неумо­
лимо безжалостная к человеческим горестям и нашим душевным
недочетам) лишь подчеркивает безвыходность одиночества, невы­
носимой делает боль» (4, 310).
Еще пример на ту же тему — из письма к Н. В. Барской: «Это
письмо пишу Вам из Подмосковья, из санатория. Сижу здесь уже
зации: Экологический альманах. Тверь: Золотая буква, 2003. С. 42—56;
Stroganov М. V. Nature and Man in the Natural-Philosophical and literary Works of
Herzen in the 1840s // Understanding Russian Nature: Representations, Values and
Concepts / Eds. Aria Rosenholm, Sari Autio-Sarasmo. Aleksanderi-papers. 4: 2005.
Saarijarvi: Gummerus Printing, 2005. P. 299—318; Строганов M. В. Природа и че­
ловек в естественно-философских и литературных произведениях А. И. Герцена
1840-х годов // Герценовские чтения: Сборник научных трудов. Тверь: АльфаПресс, 2006. С. 8—22.

13

М. В. Строганое

третий день, в одиночестве (хотя кругом народ). Места мне знако­
мые, но почти неузнаваемо изменившиеся. Переменились люди,
исчезли уютность и простота, но прежняя осталась природа. Так же
шумит лес, и так же летит снег» (23 января 1958; 4, 344). Почему
«равнодушие» природы не вызывает мучительных переживаний?
— Потому, что ее устойчиво повторяющиеся циклы формируют
представление о спокойной устойчивости всей жизни вообще, соз­
дают надежду на то, что и человеческая жизнь будет так же надеж­
но устойчива, как и жизнь природы. Именно поэтому в письмах из
Карачарова к А. Т. Твардовскому появляются такие описания и ха­
рактеристики: «Сегодня на Волге лед идет. Поломало в одну ночь!
За моим домишком, несмотря на напряженное международное по­
ложение, бормочут тетерева, скворцы поют» (22—23 апреля 1956;
4, 358); «А погодка-то, и в самом деле не радует. И на душе, при­
знаться, кошки скребут» (1 июля 1963; 4, 389); «По ночам не сплю.
Хожу слушать на дорогу дергача. Дерет всю ночь без перерыва.
И никто ему за это не платит. Воистину гордо (не в пример горьков­
скому человеку) звучит его песня. Слушаю, радуюсь и дивлюсь»
(4 июля 1968; 4, 400). Во втором фрагменте выражена зависимость
человека от природы; в первом и третьем — полная независимость
природы от человека. В первом фрагменте суетность человеческой
жизни противопоставлена неторопливому течению природы. Для
читателя этого письма совершенно ясно, что «бормочут тетерева,
скворцы поют», которое вечно и непреходяще, важнее, чем «напря­
женное международное положение», которое рано или поздно пере­
станет быть напряженным. В третьем фрагменте весьма знамена­
тельно упоминание «горьковского человека», хотя СоколовМикитов стал здесь в оппозицию не к одному только Горькому, но
ко всей культуре социализма в целом. Пьеса Горького «На дне» вхо­
дила в школьную программу, и слова «Человек — это звучит гордо!»
заучивали наизусть, их брали в качестве эпиграфов к сочинениям (не
по одному Горькому). Песня дергача звучит более гордо, чем «горь­
ковский человек» — вот уж смелое противопоставление для 1968 г.!
Но если мы отвлечемся от иронической оценки «напряженного меж­
дународного положения» и «горьковского человека», выраженной в
этих суждениях, мы еще лучше поймем то желание устойчивости
жизни, о котором пишет Соколов-Микитов. Дело не в политической

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

смелости Соколова-Микитова, дело в том, что он оценивал жизнь в
иных, не политических категориях.
Между тем современный Соколову-Микитову человек полага­
ет, что «природа — не храм, а мастерская, и человек в ней работ­
ник» (Базаров у Тургенева), что «мы не можем ждать милостей от
природы, взять их у нее — наша задача» (И. С. Тимирязев). В по­
лемике с этим современным человеком Соколов-Микитов строит
следующее рассуждение в поздних «Записных книжках» (первона­
чально — 1967): «Чудесный, тихий, первый весенний — понастоящему — день. Слышно, как дышит земля. Появились бабоч­
ки. Звенят на солнце мухи.
Еще несколько таких дней — и всё попрет. И это не во власти
человека, и этому подчинен человек, но только лишь отвернулся
— стал видеть в земле не свою мать, а свою батрачку» (4, 235).
А в письме к Т. П. Головановой от 6 мая 1961г. СоколовМикитов писал: «Бедных и несчастных природа не терпит (эту ис­
тину я знал давно сам). Только не знающие природы могут наивно
считать ее “утешительницей” наших бед, человеческих недугов.
Природа безжалостно подчеркивает наши несчастья, одиночество
и обреченность, а если понадобится, — безжалостно убивает»1.
Но если для природы безразлична та или иная общественная орга­
низация, значит, и для человека как явления, зависящего от приро­
ды, это тоже может быть безразлично.
Но природа небезразлична человеку. Через всю переписку Со­
колова-Микитова проходят образы циклического времени: он по­
стоянно измеряет возраст свой и окружающих его людей времена­
ми года, постоянно объясняет свое состояние состоянием природы:
«Последние дни мне что-то “сгрустнулось”. Причиной сему, быть
может, близкий конец лета.
Когда убирают хлеба, всегда немного испытываешь чувство
утраты. В детстве по росту хлебов я привык отмечать ход летнего
времени. Поля недавно были зеленые — с Василием Алексеевичем
<3ворыкиным> шалаш на озимях ставили! — цвели, колосились.
1 Голованова Т. П. Последняя осень // Воспоминания о И. С. Соколове-Микитове /
Сост. В. Б. Чернышев, П. П. Ширмаков. М.: Советский писатель, 1984. С. 400—
401.

15

М. В. Строганое
Теперь в поле стоят снопы. Так житье наше: перехватит скоро и за
октябрь! А наши дети, как рожь: скоро им наливать» (письмо
к В. В. Бианки от 2 августа 1938; 4, 331). В одном небольшом
фрагменте четыре раза говорится о зависимости жизни человека от
природы или об измерении жизни человека жизнью природы:
«сгрустнулось» — потому что «близкий конец лета»; «убирают
хлеба» — «испытываешь чувство утраты»; «житье наше» — «пере­
хватит скоро и за октябрь»; «наши дети» — «как рожь». СоколовМикитов как специально нагнетает эти образы. И еще письмо — из
писательского санатория в Барвихе: «На писательских жен и пере­
водчиц в узеньких брючках я смотрю с тоской и стараюсь отвора­
чиваться. С такой же тоской смотрит и отворачивается от них зим­
ний лес — печальный и тихий» (письмо к Н. В. Барсуковой
от 23 января 1958; 4, 345).
Вообще без стертых метафор — в основном о весне — Соколов-Микитов обойтись не может. Вот пример из письма
к С. М. Алянскому: «Хорошо бы нам еще раз встретиться в Кара­
чарове, теперь уже в моей келье, послушать скворцов и дроздов,
похлебать ушицы. Май — это, пожалуй, лучшее в Карачарове вре­
мя! <...>
Как Вы встречаете московскую весну?
Под Питером весна идет с некоторым запозданием. Последние
дни пришло тепло, снег быстро тает. Везде много воды» (16 апреля
1960; 4,408).
Здесь две метафоры: встречать весну, и весна идет. При раз­
говоре о городской весне, как в этом письме, эти метафоры кажутся
на самом деле метафорами. Но когда заходит речь о деревенской
весне, эти метафоры становятся обязательными и приобретают со­
вершенно иной вид. Кажется, что Соколов-Микитов пишет не об
олицетворенном природном явлении, а о конкретном, близком для
него человеке. Вот цитаты из писем к А. Т. Твардовскому: «В бли­
жайшие дни собираюсь выбраться в Карачарово встречать весну»
(14 апреля 1957; 4, 361); «В конце апреля мечтаю перебраться в Ка­
рачарово — встречать весну» (12 апреля 1958; 4, 372); «В конце
марта думаю выбраться в Карачарово — встречать весну»
(10 марта 1959; 4, 378); «В апреле на короткий срок думаю вы­
браться в Москву, а из Москвы — в Карачарово, встречать весну»

16

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

(22 марта 1961; 4, 385). Однотипность этих конструкций весьма
примечательна: это уже устоявшийся штамп, в котором нельзя ни­
чего переменять, это формула заповеди, которой следует строго
придерживаться.
В ряде писем этот образ сменяется другим, восходящим еще к
Ф. И. Тютчеву, к восклицанию его «весенних вод»: «Весна идет,
весна идет!» Вот не датированное письмо к Т. П. Головановой:
«Сижу пока в Москве, жду прихода весны, теплых дней, чтобы уд­
рать в Карачарово. Надеюсь, что там будет немного полегче. Буду
слушать, как идет весна, подниматься с постели вместе с солныш­
ком...»1 А вот письмо к А. А. Ливеровскому: «А весна-то идет! Вче­
ра ездил в Лебяжье и до Красной горки, смотрел места. В воскресе­
нье думаю еще раз проехать, не торопясь и с перекуром» (22 апреля
1960); «С прежним волнением поглядываю в окно: весна идет!
Правда, уже нет прежней ретивости ни в ногах, ни в мечтах. Но всё
же хотелось бы тягу послушать и внучонку показать» (без даты)2.
И тот же А. А. Ливеровский приводит в своих воспоминаниях текст
одного не состоявшегося выступления Соколова-Микитова по ра­
дио; вот его начало: «Празднично проходят майские дни в лесу»3.
Этот праздник весны сопровождается постоянным пением птиц, как
об этом Соколов-Микитов постоянно пишет в своих письмах
к П. П. Дудочкину: «Вокруг моего домика весна — пока еще не­
опытная. Дует с Волги ветер. Поют жаворонки и скворцы.
Буду рад, если выберетесь меня навестить. Надеюсь, дороги
должны скоро просохнуть. Приезжайте к первой кукушке, к со­
ловьям!» (8 апреля 1953); «У нас, в Карачарове, — весна. Цветет
черемуха, скворцы свистят, кукушки кукуют» (11 мая 1957). И о
том же — в письме к Т. П. Головановой: «Весна на Волге уже в
полной силе. Под моим окном распускаются березки. Поют сквор­
цы и дрозды. Кукуют кукушки — еще на голый лес. Примета недо­
брая: к голодному году» (6 мая 1961)4.

1 Голованова Т. П. Последняя осень. С. 403.
2 Ливеровский Алексей. Встречи // Воспоминания о И. С. Соколове-Мики-тове.
С. 192.
3 Там же. С. 193.
4 Голованова Т. П. Последняя осень. С. 400.

17

М. В. Строганое
Иногда эта встреча с весной превращается в полумистическую
картину: «В день рождения моего к окну моему подлетел соловей,
пел долго. Ни раньше, ни позже этой весной возле моего домика
соловьев я не слышал. Это, пожалуй, было самое радостное по­
здравление. Мистика, чудеса!»1 В принципе, Соколов-Микитов не
был склонен к подобным провиденциальным интерпретациям
«случаев из жизни». Но человеку всегда ведь хочется, чтобы и при­
рода сделала ему шаг навстречу.
Иногда (значительно реже) вместо встречи весны появляются
образы других времен года, но характер их тот же. И тому же
Твардовскому Соколов-Микитов писал: «Хорошо, если бы и в са­
мом деле наведались Вы в Карачарово провожать бабье лето, кото­
рое нынче и впрямь чудесно» (18 сентября 1967; 4, 396); «Сидим
пока в Карачарове. Провожаем бабье лето» (20 сентября 1967;
4, 397). Если прочитать эти цитаты подряд, то и эти «проводы
бабьего лета» зазвучат уже не как метафоры, а как прямые выска­
зывания о прощании с какими-то людьми. Весну можно только
встречать, бабье лето — только провожать. Эти конструкции за­
программированы языком, но у Соколова-Микитова они звучат
так, как будто только что рождены личным, индивидуальным пе­
реживанием.
Такая жизнь душа в душу с природой требует особых условий,
требует жизни не городской, а деревенской. Соколов-Микитов уе­
хал из смоленской деревни в 1929 г. не по своему собственному
желанию, но из опасения репрессий со стороны местных властей,
которые, не понимая специфики писательской работы, сочли его
«нетрудовым элементом» (4, 318). Но, переехав в Гатчину, Соко­
лов-Микитов до войны постоянно путешествовал — и как охотник,
и как участник различных экспедиций. Находясь в эвакуации, он
служил в лесоохране Пермской области (1942—1944), что опять же
давало ему возможность постоянного общения с природой. Путе­
шествия продолжаются и после войны — до 1951 г., а в 1952 г. Со­
колов-Микитов приобрел земельный участок и стал строить дом в
Карачарове. Все поездки тут же прекратились, и стало понятно, что
они носили вынужденный характер, что они были вызваны необхо­
1 Там же. С. 402. Письмо не датировано.

18

Соколов-Микитов в русской литературе XX века
димостью общения с природой, а не любовью к путешествиям как
таковым. Именно это и объясняет, почему однажды СоколовМикитов так резко выступил против характеристики его в качестве
писателя-путешественника и согласился с иной оценкой, которую
дал ему Твардовский: «Немногие критики и рецензенты <...> кото­
рые брались обо мне писать, почему-то считали необходимым на­
зывать меня “путешественником, исходившим землю”, “охотни­
ком” и т. п. Всё это неверно и несправедливо, так же как подвер­
стывать меня к Пришвину, к Паустовскому или даже к Арсеньеву.
Вы, пожалуй, первый поняли (да вот во время оно понял Бунин),
что душа моя в русской деревне. От усадебной тишины (ныне уже
не существующей) моя лирика...» (24 января 1958; 4, 369).
И на самом деле, человек, который хочет жить вместе с приро­
дой, не должен странствовать, но должен домоседствовать, иначе
ему не увидеть смену времен года, прилет и отлет птиц, зацветание и
плодоношение хлебов и деревьев. Чья позиция лучше: «странствова­
теля» или «домоседа» — это очень давний и очень острый вопрос.
В русской литературе перед этим неразрешимым вопросом
останавливались К. Н. Батюшков, В. А. Жуковский, И. А. Крылов,
И. А. Гончаров и многие другие писатели1. И, разумеется, однознач­
ного решения, какой образ жизни лучше, а какой хуже, никто из них
не нашел. Естественным образом этот вопрос о преимуществах од­
ного и другого встал и перед Соколовым-Микитовым, когда тот на­
чал анализировать свой образ жизни в Карачарове в письме к Твар­
довскому: «Я хожу в Карачарово бережком по просохшей песчаной
дорожке. Волга еще не вскрывалась. В лесу пока снег лежит.
Дорога до Конакова окончательно испортилась, машины не
ходят. Кашинскую водочку мне доставляли на вертолете.
Сижу совсем один. И, боже мой, какое это блаженство! Жарю
яичницу, с молитвой пропускаю рюмашку за Ваше и всех добрых
людей здоровье. По вечерам меня иногда навещает Б. П.2

Строганов М. В. Человек в русской литературе первой половины XIX века.
С. 148—162; он же. Странствователь и домосед // Литература. 2002. № 16 (439).
23—30 апреля. С. 5—9.
2 Борис Петрович Розанов, двоюродный племянник Соколова-Микитова, дирек­
тор санатория в Карачарове в 1950—1960-х гг.

19

М. В. Строганое

Очень возможно, что такой образ жизни ведет к одичанию,
бесславию и, разумеется, приучает лениться. Но разве уж так по­
рочна лень и верно ли, что именно от лени рождаются наши поро­
ки?» (22—23 апреля 1956; 4, 358).
И вполне естественно, что такое восприятие природы как са­
мостоятельно, вне зависимости от человека существующего явле­
ния порождает экологическое восприятие окружающего мира, ко­
торое особенно ярко выразилось в ряде писем 1960 г. к калинин­
скому писателю П. П. Дудочкину. 28 июля Соколов-Микитов пи­
сал: «В Карачарове всё по-старому. Только вот рыбка в “Москов­
ском море” дохнет. Дохли судаки и лещи, и до ершей дошло. Пло­
хо дело. Уж не Калининский ли комбинат спускает в Волгу отраву?
Если так — рыбке в Волге конец пришел. Разнюхали бы Вы, где
сидит виновник гибели рыбы». 10 сентября он продолжает пону­
кать Дудочкина к написанию фельетона: «Плохо, что в “Москов­
ском море” гибнет рыба. Берега усеяны дохлой рыбешкой. Попада­
ется и крупная рыба. Говорят, что причина бедствия — Калинин­
ский завод, спускающий в воду ядовитые отходы. Следовало бы об
этом Вам написать». Наконец, удовлетворенное письмо 4 октября,
в котором, впрочем, проблема поднимается на новый уровень:
«Хорошо, что Вы написали для “Крокодила” о рыбных делах.
Боюсь, однако, что всё останется по-старому и рыбка по-прежнему
будет доходить. Тут нужны какие-то иные, общегосударственные и
самые строгие меры. Нужен закон. Это и в охране природы, и в ох­
ране памятников русской старины, которые разрушаются и гибнут
ни за понюх табаку. Такова уж, видимо, наша матушка Русь. Тако­
вы мы все, таковы и мы с Вами» (4, 350—352). Если учесть, что всё
это написано еще в 1960 г., то зоркость глаз стареющего и слепну­
щего писателя оказывается изумительной. Мало кто из его совре­
менников в Советской России был наделен таким же зрением в от­
ношении экологии природы. А об экологии культуры еще и
Д. С. Лихачев не писал.
Экологическая тематика отразилась и в литературнокритическом творчестве Соколова-Микитова, который по предло­
жению Твардовского написал рецензию «Люди оленьего края» на
книги канадского писателя и эколога Фарли Моуэта «Люди оленье­
го края» и «Отчаявшийся народ» (4, 219—226; рецензия в «Новый
20

Соколов-Микитов в русской литературе XX века
мир» опоздала и была напечатана в журнале «Вокруг света», 1964).
Нельзя, правда, не заметить, что в этом публичном экологически
активном выступлении Соколова-Микитова звучат нотки, противо­
речащие его частным высказываниям, нотки политизированные,
социально ангажированные, нотки очень далекие от жизни равно­
душной природы, равнодушной и к тому, что пытается человек
сделать с ней.
Итак, вот первое возможное представление СоколоваМикитова: писатель-домосед, живущий на лоне природы и вместе с
природой, писатель, которому социальные запросы в принципе чу­
жды и безразличны. Насколько верно это представление, мы попы­
таемся уточнить в следующих разделах работы.

2. Столица и провинция
Провинция и столица — это инвариант очень многих оппози­
ций, и в частности, оппозиции города и деревни. Сам СоколовМикитов считал себя человеком, родившимся и глубоко укоренен­
ным в деревне. В письме к М. М. Шкапской он писал: «Мы очень
разные люди: Вы — из города, с площадей, с камня, я —из кустов.
И поэтому себя я прячу» (2/15 апреля 1923; 4, 286). В этом выска­
зывании очень важно уточнение «из кустов». Соколов-Микитов
указывает, что он родом не просто из деревни, но из деревни, мак­
симально приближенной к природе. Дело в том, что и провинция,
и столица, и деревня, и город — всё это порождения человеческой
цивилизации, поэтому и каждую из них по отдельности, и все их
вместе можно в равной степени противопоставить нерукотворной
природе как рукотворные явления. Однако в исторической практи­
ке (и это в ряде отношений справедливо) деревня осмысляется как
непосредственно природное явление.
Деревенская жизнь во многих отношениях тяжела, скучна, од­
нообразна, утомительна. Но всё это с лихвой искупает близость
природы, о чем Соколов-Микитов пишет ближайшему своему дру­
гу и корреспонденту К. А. Федину: «Ты счастливее меня, но я не
завидую тебе и не перестану любить. Я рад, что где-то стоит ту­
манный город Ленинград, и в этом городе живет, дышит, пьет пиво
— приятный мне кум и человек, по имени Константин. Мне прият­
но это знать <...> А я одинок, как черт в первый день светлого
21

М. В. Строганое
Христова воскресенья, меня по вечерам манит выть и хлестать
горькую. Я радуюсь, когда ко мне стучится серый мужик из дерев­
ни. Но, черт возьми, я совсем не хочу “общества” и городской притолки, не хочу разглаженных брюк. Я счастлив тем, что мне никто
не мешает слушать, как падает на яблони снег и как шумят липы»
(18 февраля 1925; 300—301).
Однако, как видим, «общество» и «городская притолка» и сами
по себе отталкивают Соколова-Микитова, ибо ценности деревни
для него несомненно выше ценностей столицы. И в письме к Твар­
довскому он сообщает: «Москвы, признаться, боюсь и москвичей.
Больно шибко бегают. Одна старушонка на костылях сшибла с ног
и меня же обругала. Так-то» (22—23 декабря 1967; 4, 398). И это —
не «старческое», с годами пришедшее ощущение. Тридцатью года­
ми ранее Соколов-Микитов пишет Федину о себе: «Чувствую себя
в деревне как выздоравливающий после тупой долгой болезни.
Даже писать захотелось (я давно не испытывал этого желания).
Здесь, в деревне, особенно чувствую, что город мне — гроб с
крышкой». И тут же — заботливо — о друге: «Эх, кум, кум — что
же ты всё хвораешь? Сказали мне в Питере — и звонил я Сереже,
— что опять у тебя плохо. Не поехать ли тебе опять в те же места,
которые однажды уже спасли тебе жизнь. Быть может, и в самом
деле ядовит ваш северный воздух» (6 июля 1937; 4, 306)1. Следует
отметить, что тридцатью годами позже он применил этот же образ
к себе: «В Москве я задохнулся отравленным воздухом. Поплыл
вверх брюхом, как живая рыба в тухлой воде» (Твардовскому,
18 сентября 1967; 4, 396). Здесь уже какой-то миф складывается
наподобие «хорошо иметь домик в деревне», но этот миф опирает­

1 В оценке жизни в Ленинграде-Петербурге, возможно, отразилась старая пого­
ворка «В Петербурге жить, что спать в гробу». См. о ней: Топоров В. Н. Петер­
бург и петербургский текст русской литературы // Семиотика города и город­
ской культуры: Петербург. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1984; он же. О структуре
романа Достоевского в связи с архаическими схемами мифологического мыш­
ления // Structure of Texts and Semiotics of Culture. The Hague-Paris, 1973; ТименчикР. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Сны Блока и «петербургский текст» нача­
ла XX века // Тезисы I Всесоюзной (Ш) конференции «Творчество А.А. Блока и
русская культура XX века». Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1975. С. 129—135.

22

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

ся на долгую культурную традицию, и в этом отношении СоколовМикитов явно не одинок.
Впрочем, ценность деревенской жизни имеет и абсолютный
характер, который не зависит от того, что деревня противостоит
столице и лечит человека от ее болезней. В работе «Из записных
книжек» Соколов-Микитов писал: «В основе искусства лежит чув­
ство меры, “по-ученому” ритм, то есть порядок, лад.
Простой народ, живший в природе и с природой, этим чувст­
вом владел. Таковы народные песни, одежда, утварь, жилище.
В народе умели владеть устной образной и яркой речью. Простые,
неграмотные люди были творцами языка, на котором мы пишем и
говорим.
Взгляни на деревянный поморский крестик или шатровую се­
верную церковку. Какая совершенная гармония в полнейшей про­
стоте!» (4, 236). В первой трети XIX в. мысли о ценностях тради­
ционной культуры только лишь зарождались (ср. стихотворение
Е. А. Боратынского «Когда человек естества не пытал...»). У сла­
вянофилов эти мысли воплотились по преимуществу в собиратель­
ской работе и в высокой оценке допетровской Руси. В XX в. они
утвердились — но только уже у молодых писателей, вступивших
в литературу именно в 1960-е гг., у так называемых «деревенщи­
ков». И в этом отношении синонимизация слов чувство меры, по­
рядок, ритм, лад выглядит очень знаменательно и предсказывает
название будущей книги В. И. Белова, посвященной русской тра­
диционной культуре, — «Лад». Именно артефактам народной тра­
диционной культуры посвящена одна из последних работ Соколова-Микитова «Моя комната» (1972), в которой описываются соб­
ранные в кабинете писателя вещи и вещицы. Посетители кабинета
Соколова-Микитова отмечали в нем всегда признаки охотничьей
жизни и «бывалого» человека: ружья на стене, медвежью шкуру,
причудливые коренья и травы. Сам же Соколов-Микитов описывает
туески и иконки, сделанные людьми. Ценность этих вещей опреде­
ляется их красотой, к которой — вследствие близости к природе —
так чуток и так расположен народ. Красота вещей, собранных в ка­
бинете писателя, определяется тем, что все они изготовлены не в
условиях фабричного поточного производства, а являются — каждая

23

М. В. Строганое

в своем роде — уникальным созданием, потому что каждая вещь
создана индивидуально, отдельно, не в потоке.
По поводу этого очерка необходимо сделать два замечания.
Во-первых, Соколов-Микитов исключает из своего описания все
«плоды цивилизации», которые на самом деле, согласно воспоми­
наниям современников, находились в его кабинете1: книги, предме­
ты промышленного производства, — так как это обусловлено ху­
дожественным заданием. Во-вторых, сам очерк восходит к тради­
ции позднего сентиментализма, к таким произведениям, как повес­
ти «Путешествие вокруг моей комнаты» (1794) Ксавье де Местра и
«Библиотека моего дяди» Тёпфера. Эта литературная традиция
сентиментализма весьма знаменательна, так как и с идеологиче­
ской точки зрения оппозиция природы и цивилизации, натуры и
культуры, деревенского и городского — все эти оппозиции у Соколова-Микитова (через некоторые посредствующие звенья, которые
мы назовем ниже) можно также возвести к сентиментализму.
Иногда Соколов-Микитов бывает склонен преувеличить цен­
ности деревенской жизни. Вот письмо к М. М. Шкапской от
12/25 ноября 1922 г. из смоленской послереволюционной деревни,
которая еще не наладила связи с центром, и потому ее жизнь мож­
но было бы считать в какой-то мере ущербной. Однако СоколовМикитов смотрит на предмет иначе: «Тут у нас всё же очень хоро­
шо: очень тихо, шумят леса. Мы не знаем ничего, что делается на
свете: с тех пор как приехал из Москвы, я не получил ни одного
письма, не читал газеты. Деревня вернулась к старине, к сказкам, и
странно перемешался век шестнадцатый с “двадцать первым”. Тут
у нас колдуны, сарафаны, посидки и, вместе с этим, — “тустеп” и
“советская ойра”, короткие юбки; бабы вместо “красивый ситец”
говорят “енергичный ситец”. А по ночам я слышу, как воют волки»
(4, 284)2.

1 Смирное Мих. Сердце, открытое людям // Воспоминания о И. С. Соко-ловеМикитове. С. 238.
2 Материал этого письма (вплоть до фразеологических оборотов) использован
Соколовым-Микитовым во втором очерке из цикла «Письма из деревни» (1923),
где также встречается противопоставление деревни и города (4, 70—73).

24

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

Правда, уже в следующем письме (от 2/15 апреля) СоколовМикитов корректирует себя: «Тут я вижу: Россия равняется под
мужичью (это в конце концов) волю — закрываются почты, боль­
ницы, телефоны — всё, что мужику не нужно. (Москва — как ост­
ров.) Мужику никуда не понадобится ездить. Вот это страшно».
Дай только волю деревенскому (провинциальному) жителю, он вы­
строит всю жизнь по своему плану и интересу, полностью изымет
из оборота все культурные достижения. Здесь уже намечается то
противопоставление наследника русской усадебной жизни и нового
хозяина жизни — мужика, которое и заставит Соколова-Микитова
покинуть деревню. Но пока еще оно только намечается, и никаких
угроз для нормальной жизни Соколов-Микитов пока не ощущает.
В приписке к тому же письму это удручающее впечатление от
провинциальных
жителей
корректирует
сама
природа:
«12/25 апреля. Вот когда только удается отправить письмо. Всё
время сидел в Кочанах — слушал весну <...> Было очень много
воды. Теперь в лесу набухает почка. Сохнут и крепнут дороги. До­
ждик смыл “грех” с земли. Ждем кукушку. Иногда ночую в лесу —
чудесно!» (4, 286). Впрочем, по следующему письму мы видим, что
Соколов-Микитов несколько «присочиняет», когда говорит, что все
плоды цивилизации в деревне уже разрушены: «...в двенадцати
верстах есть почта и телеграф» (4, 289).
Вместе с тем, как ни тяжела жизнь в деревне, именно в ней ви­
дит Соколов-Микитов истинную Россию, о чем и пишет в письме
к Шкапской от 21 ноября — 4 декабря 1923 г.: «В деревне я вижу
очень много такого, о чем нужно говорить, м<ожет> б<ыть>, кри­
чать. Не знаю, сумею ли когда-нибудь рассказать сам, но вижу яс­
но: Россия не в Москве и не в Пильняках. Вчера весь вечер был на
посидках у молодежи (у стариков — сказки, у молодых — пляс
и песни), смотрел на лица: сколько жизненного запасу, веселья
и доброты (это не значит, что я не вижу “морд”; добрым же может
быть только тот, кто спокоен и счастлив, делатели же “мирового
буя” несчастны). С нами живет наш кочановский пастух Прокоп, за
всю жизнь не обидевший и единого человечка, и о Прокопе в тысячу
раз нужнее говорить, чем о перерезанных глотках и о половом са­
дизме. Это Москва лишь похожа на огромный зад. Россия там, где
бедно и голо, — где помнят. Это замечательно: в Москве, в “цен­
25

М. В. Строганое

тре”, я видел людей, России не знающих гораздо больше, чем там
— среди “в отдалении сущих”. И не шутка: Бунин в Париже
(русский Бунин не может не любить России мучительно} к России
подлинной ближе на десять тысяч верст, чем коломенский Пиль­
няк, умевший в России рассмотреть, в сущности, только “половые
органы” немыслимой Ордыниной1 <...> Москва точно один черви­
вый клуб. Москву я возненавидел всею ненавистью, и в Москву
больше никогда» (4, 289—290). Мы еще вернемся к этому письму
и даже продолжим цитирование, чтобы описать иные оппозиции,
которые находим в данном фрагменте. Но сейчас нам достаточно
отметить уже и то, что подлинную Россию Соколов-Микитов видит
в деревне, в «глубинке», в провинции, — как бы предваряя на мно­
го лет известное высказывание А. И. Солженицына о том, что
«провинция спасет Россию».
Наконец, в последнем смоленском письме к Шкапской от
26 июня 1925 г. Соколов-Микитов крайне остро формулирует про­
тивостояние деревни городу и, утверждая преимущества деревни и
ее жителей, высказывает претензии к городу: оппозиция уже чрева­
та конфликтом: «Если не говорить о том, что есть в деревне хоро­
шего: люди, лес, слова, охота, то живем мы плохо, завтрашнего дня
как не видать. Сама жизнь, существо жизни — не те. Не тот темп.
1 В отношении Пильняка Соколов-Микитов очевидно не прав. Во-первых, сам
Пильняк вовсе не стремился жить в столицах. Более того, он, как и СоколовМикитов, мечтал «собрать хороший народ» и «поехать куда-нибудь в Самар­
скую, подальше от чугунки, снять там три избы и жить там в тишине, без теле­
фонов, людей и ненужных писем» (Андроникашвили-Пилъняк Б. Б. Б. Пильняк и
Е. Замятин: Два изгоя, два мученика // Знамя. 1994. № 9. С. 137). Как свидетель­
ствует Б. Андроникашвили-Пильняк, «в апреле 1924 года Пильняк переехал в
Москву. Но всю оставшуюся жизнь тосковал по Коломне, писал о ней. Она для
него стала образом России»; «позже купил себе дом, подобный коломенскому, с
сиренью и бузиной, чуть ли не с огородом, с большим участком, эдакий земский
дом посреди Москвы, и потом на даче в Переделкино тоже жил круглый год,
сам посадил березки и черемуху и устроил веранду, подобно богородскому сво­
ему дому» (там же. С. 130, 124). См. об этом: Трофимов И. Провинция Бориса
Пильняка. Daugavpils: DPU izdevnieciba “Saule”, 1998. С. 8—13. Но для такого
отношения была всё же причина сугубо личного характера: Пильняк использо­
вал один из устных рассказов Соколова-Микитова в своем произведении (Бан­
ников Николай. Ненаписанная новелла // Воспоминания о И. С. СоколовеМикитове. С. 364).

26

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

Я с каждым месяцем дальше и дальше от того, чем живет город».
Вот, кажется, наконец-то Соколов-Микитов понял недостатки де­
ревенской жизни как провинциальной, наконец-то его не устраива­
ет уже темп провинциальной жизни, про застой и медлительность
которой к тому времени немало было написано. Вот, кажется, теперь-то он, уж конечно, повернется лицом к городу. Однако этого
не происходит, что выясняется из продолжения письма: «Если бы я
был один, — я просто ходил по людям, и мне, м<ожет> б<ыть>,
было бы хорошо. Теперь просто трудно, потому что мы — многие!
— у Вас, городских на цепи. Так и я на цепи, и ничего не знаю, что
будет. А вообще крестьянину хорошо. Ежели всё свести к биоло­
гическому вопросу: кто переживет, то для меня сомнения нет
(по крайней мере на ближайшие десятки лет) — всех переживет
мужик, просто потому, что его больше, что он физически и духовно
здоровее, в нем больше соков» (4, 292). К социальной интерпретации
этого фрагмента мы также вернемся позднее, сейчас нам важно вы­
делить только один аспект: зараженный всеми мыслимыми и немыс­
лимыми болезнями город (столица, конечно) заедает жизнь провин­
ции, в первую очередь — деревни, особенно беззащитной перед на­
падениями города. Устоит ли частное, провинциальное, перед на­
ступающей глобализацией столичного? Вот в чем вопрос.
В 1920-х гг. Соколов-Микитов полагал, что частное, провинци­
альное, деревенское, несомненно, устоит, потому что деревенский
мужик не противостоит природе, а является частью и продолжением
этой самой природы. В рассказе «Глушаки» (1927) три мужика со­
брались на охоту на токующих глухарей, ночевали в глухом лесу.
«Тит стоял на поляне, окруженный лесом — свой в своем, — и долго
слушал наступающую глубокую тишину». Поутру началась охота.
«И когда над лесом еще катилось и замирало эхо, на снегу под голой
сосною билась могучими крыльями, предсмертно хрипела птица,
а над нею стоял человек» (1, 370, 371). И здесь нет противопоставле­
ния человека и природы: герой рассказа Тит убил птицу, но автор не
осуждает его за это, как он не осуждал бы и волка, напавшего на
зайца: он «свой в своем». Вот в чем главная сила деревенской жизни,
вот в чем корень ее устойчивости и крепости.
В рассказе «Медовое сено» (1929) речь идет о крестьянской
девушке Тоньке, которая надорвалась однажды на тяжелой работе

27

М. В. Строганое
и довольно быстро высохла вся и погасла. Исследователи возводят
этот рассказ Соколова-Микитова к тургеневской традиции, к рас­
сказу «Живые мощи». Однако смерть молодого человека на фоне
цветущей природы — это постоянный мотив элегической поэзии
(«Последняя весна» К. Н. Батюшкова). Но в отличие от Батюшкова
и многих других авторов, Соколов-Микитов не создает скорбно­
минорного настроения в сознании читателя. «Умерла Тонька про­
сто <...> вздохнула разика три и скончалась» (1, 289). Тонька, как
любое другое природное явление, не переживает своей исключи­
тельности, она не считает, что с ее смертью что-то изменится в ми­
ре, и поэтому не расстраивается, что с ее смертью в мире ничего не
изменится. Чуждая городу и интеллектуальной жизни, она и живет
как природа, без рефлексии, без проблематизации, без трагедии.
И таковы, в принципе, все рассказы Соколова-Микитова 1920-х гг.:
он даже собственно социальные процессы, происходящие в дерев­
не, толкует на фоне отношений человека и природы.
Итак, вот второе возможное представление СоколоваМикитова: писатель-традиционалист, живущий по законам тради­
ционной народной культуры и в ладе с ней. Но если учитывать, что
традиционная народная культура склонна к циклическому само­
воспроизводству, повторению, как и все собственно природные
явления1, то ее можно рассматривать не как культуру, а как один из
вариантов самой натуры, природы. Провинциальное, деревенское
— это, таким образом, и есть природное, которому социальные за­
просы в принципе чужды и безразличны. Насколько верно это
представление, мы попытаемся уточнить далее.

3. Маргинальность и мейнстрим
Соколов-Микитов постоянно чувствовал себя на периферии
литературной жизни. Он искренне не любил городской жизни, но
вместе с тем он понимал, что писателю без собственно писатель­
ской среды не прожить. Мы уже приводили цитату из письма к
М. М. Шкапской, теперь продолжим ее: «Мы очень разные люди:
1 См. об этом: Белоусов А. Ф. «А у нас в провинции...»: Стихотворение Ани Яр­
цевой «Посвящается Кондопоге» // Русская провинция: миф — текст — реаль­
ность. М.; СПб.: Тема, 2000.

28

Соколов-Микитов в русской литературе XX века
Вы — из города, с площадей, с камня, я — из кустов. И поэтому
себя я прячу. Я, разумеется, не литератор. А бродяжу потому, что
так мне легче. И люблю большие города: там можно спрятаться,
как коростель в кустах» (2/15 апреля 1923; 4, 286). Здесь, как ви­
дим, Соколов-Микитов не просто сопоставляет себя, «деревенско­
го», и Шкапскую — «городскую». Принципиальный характер име­
ет заявление: я — не литератор.
Отказ от занятий литературой как профессией, разумеется, —
не более чем бравада. Соколов-Микитов жил литературным трудом
и в этом смысле был вполне профессиональным писателем. Более
того, влечение к литературе было стихийным, а не головным, как о
том рассказывал и сам писатель: «В тот год я только-только в Пи­
тер приехал, ходил на сельскохозяйственные курсы, но больше ин­
тересовался литературой. Так вот, прочитал я ремизовские сказы,
вспомнил наши смоленские бывальщины и подумал: а ведь, пожа­
луй, я и сам сумею сочинить нечто подобное»1.
Но отказ от звания литератора предполагало и другое —
стремление выйти за пределы собственно литературной среды и
найти иную среду обитания: среду людей, близких природе. Отсю­
да — интерес к «бывалым» людям: путешественникам, охотникам,
исследователям; отсюда же — позиционирование себя как «быва­
лого» человека. И, соответственно, отторжение от людей, подчер­
кивающих свой писательский профессионализм. Известно, что Со­
колов-Микитов поддерживал теплые бытовые отношения с
К. Г. Паустовским, но одновременно он подчеркивал и разницу в
их профессиональных позициях: «...меня иногда потягивает писать
нечто вроде “летописи своей жизни” (разумеется, без всякого яка­
нья и кокетства), сколько возможно просто, скупо и правдиво, т. е.
рассказать о жизни некоего смирного русского человека, начавше­
го жить еще в “досюльные” времена, волею судьбы прошедшего
огни, трубы и чугунные повороты. Вот, пожалуй, единственное,
что мог бы я успеть рассказать. (Разумеется, я не умею и не умел
писать, как Паустовский, не так набита рука.)» (Твардовскому,
16 февраля 1960; 4, 384). В данном контексте «набитая рука» зву­

1 Смирнов Мих. Сердце, открытое людям. С. 238.

29

М. В. Строганое

чит как осуждение, означающее способность без зазрения совести
писать про что угодно и когда угодно. Именно в этом отношении
Соколов-Микитов и не был литератором.
А. А. Ливеровский вспоминал: «Около Ивана Сергеевича, на­
сколько мне известно, не группировались начинающие писатели. Он
не любил говорить, тем более выступать в печати по вопросам писа­
тельского мастерства. Ни записи, ни память не сохранили его выска­
зываний на эту тему. Он будто стеснялся обнажать механику дела,
которому служил благоговейно»1. То же отмечает и П. П. Ширмаков: «Мне, например, Иван Сергеевич никогда не говорил, над
чем он сейчас работает, не жаловался на трудности писательского
ремесла. Правда, изредка делился замыслом предполагаемого рас­
сказа — но это “делился” было тоже похоже на первый пробный ка­
мешек»2. Несколько позднее, когда Соколов-Микитов уже жил в Ка­
рачарове, ситуация начала изменяться: вокруг маститого писателя на­
чали группироваться молодые писатели, а карачаровская усадьба пре­
вращалась время от времени в место литературного паломничества.
Но полного соответствия между Карачаровым — с одной стороны —
и Веймаром Гете, Ясной Поляной Л. Толстого и Низовкой Дрожжина
— с другой, разумеется, не было: Соколов-Микитов был слаб, немо­
щен и на роль учителя жизни не претендовал.
Отличие Соколова-Микитова от других писателей замечали и
некоторые современники. Так, Н. Банников писал: «Не похож он
был по душевному облику ни на кого из всех моих знакомых. Чис­
то писательского, литературного в его манерах, повадках, считай,
ничего не было. Особым и очень цельным он был человеком»3.
И — со своей стороны, вполне закономерно — о том же говорили в
редакции одного «уважаемого периодического издания», когда от­
клоняли статью о творчестве Соколова-Микитова, мотивируя это
тем, что оно находится «в стороне от главной, так сказать, магист­
рали насущных задач эпохи»4.

1 Ливеровский Алексей. Встречи. С. 195.
2 ШирмаковПавел. На всю жизнь... // Воспоминания о И. С. Соколове-Микитове.
С. 346.
3 Банников Николай. Ненаписанная новелла // Воспоминания о И. С. Со-коловеМикитове. С. 366.
4 Дунаев Михаил. Полнота сердца // Воспоминания о И. С. Соколове-Ми-китове.
С. 383.

30

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

Это отличие особенно ярко проявлялось в обстановке святая
святых любого писателя — в его рабочем кабинете, который был
неоднократно описан и самим Соколовым-Микитовым, и мемуари­
стами. Я. А. Назаренко писал так: «скоре я стал частым гостем в
квартире на Московском проспекте, где меня особенно поразил
просторный кабинет Ивана Сергеевича, непохожий на писатель­
ский: письменный стол из мореного дуба, забавные сучки, засу­
шенные листья и цветы»1. Ему вторил П. П. Ширмаков: «Иван Сер­
геевич провел меня в свой кабинет <...> Необычен и кабинет, но в
другом роде. Обстановка скорее неписательская: книг немного,
письменный стол не завален рукописями, кресла, диван, цветы —
обычны. Остальное же явно говорило о том, что обитает здесь
охотник и путешественник»2.
Это отталкивание от литературной тусовки, от литературной
общественности сохранится и в позднее время. В преддверии сво­
его 70-летия Соколов-Микитов вполне естественно сравнивал себя
с другими долгожителями русской литературы, в частности —
с К. И. Чуковским, который был старше его на десять лет: «В на­
ступающем году, божьей милостью, стукнет мне 70 годочков. По­
толок! Пожалуй, не угнаться за Ч... и прочими городскими Мафу­
саилами
нынешнего
“счастливого”
века!»
(Твардовскому,
16 декабря 1961; 4, 387). Если быть строго точным, то Чуковского
никак нельзя назвать собственно городским писателем: он очень
подолгу, не меньше, чем Соколов-Микитов, жил в «деревенском»
уединении, в дачном писательском поселке Переделкине. Но посвоему Соколов-Микитов был прав: Переделкино было тем же ско­
пищем писателей в одном месте, как и в городе, и предполагало
такое же тесное общение, как и в городе. Представить Чуковского
вне литературной жизни нельзя, а Соколова-Микитова — можно.
Следует, впрочем, напомнить, что сам Соколов-Микитов предпола­
гал в 1920-е гг. устроить нечто подобное писательской коммуне в
своем смоленском медвежьем углу, в Кочанах, он даже предпринял
некоторые шаги и достигнул определенных результатов. Следует
1 Назаренко Я. А. Могучий талант // Воспоминания о И. С. Соколове-Ми-китове.
С. 250.
2 Ширмаков Павел. На всю жизнь... С. 339—340.

31

М. В. Строганое

также напомнить, что и в Ленинграде он жил в писательском доме,
поэтому общение с братьями-писателями было неизбежным, а он его
и не избегал. Так что противопоставление себя Чуковскому — это,
конечно, больше прокламируемая позиция, чем реальность жизни. Но
нам сейчас как раз это и интересно: как сам писатель понимал свою
жизненную позицию, как он сам строил модели своего поведения.
И еще про Чуковского. Соколов-Микитов к концу жизни поте­
рял зрение: «Беда, что ничего не могу делать. Нужен бы добрый
помощник. Да откуда его взять? Я не Корней Ч.» (Твардовскому,
22—23 декабря 1967; 4, 398). Наличие секретаря — это верх про­
фессионализации писательской работы. Страдающий от беспо­
мощности Соколов-Микитов и завидует Чуковскому, и всё равно
надсмехается над ним, над его профессионализмом. И опять же
нельзя сказать, что всё это полностью соответствует действитель­
ности: некоторое время роль литературного секретаря СоколоваМикитова выполнял М. М. Дунаев (с конца апреля 1968 г., по ре­
комендации В. Я. Лакшина; и об этом он сам хорошо написал в
своих воспоминаниях), большую помощь оказывал
ему
В. Б. Чернышев.
Точно так же в 1957 г. Соколов-Микитов иронизирует над
только что завершившимся Международным фестивалем молодежи
и студентов, прошедшим в Москве, (он называет его «фестиваль­
ной фанфаронадой» — 4, 364) и над отложенным празднованием
70-тилетия С. Я. Маршака: «Как переживаете Вы “маршаковский
фестиваль”, волны которого докатили и до Ленинграда?» (Твардов­
скому, 25 ноября 1957; 4, 365).
Соколов-Микитов готов даже подшутить и над своим самым
любимым другом К. А. Фединым, который представлял собой тип в
полном смысле преуспевающего «городского» писателя: «Новый
академик гостит в Карачарове уже неделю...» (Твардовскому,
23 июня 1958; 4, 375); «А Федин всё еще за границей. Недавно
прислал письмо. Дописывает роман. В конце романа будут смолен­
ские мужики. По книгам изучает мужицкие “говоры”, работает»
(Твардовскому, 22 марта 1961; 4, 386). В последнем слове этого
письма, если не знать истинного характера отношений СоколоваМикитова и Федина, можно было бы услышать некоторую озлоб­
ленность, не просто иронию. Сам же Соколов-Микитов проклами­
32

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

рует отказ от писательской профессиональной «работы», хотя это
тоже в большей степени позиция, чем реальность. Но. СоколовМикитов подчеркивает ее всем своим поведением, провоцируя ме­
муаристов на воспоминания следующего рода. Н. Вагнер описывает
совместную с Соколовым-Микитовым поездку на Кольский полу­
остров и встречи с местными жителями: «Потом мы уходили к себе
в избу. Я заносил в записную книжку подслушанную поморскую
речь. Иван Сергеевич иногда вспоминал былое»1. Н. Вагнер, не
очень-то отдавая себе в этом отчет, противопоставил свою профес­
сиональную «записную книжку» и необязательную болтовню Соколова-Микитова. Отказ от писательства как работы Соколов-Микитов
вполне четко осознавал и формулировал: «Я никогда не старался
работать регулярно, так, как работал, например, Алексей Толстой,
который каждый день непременно писал свои две страницы на ма­
шинке. Каждый день я, конечно, не пишу. Но иногда меня, бывало,
захватывало, и я писал с увлечением, с волнением и подолгу»2.
Эта позиция сознательного отказа от литературной тусовки
приводит к буквальному одиночеству, которое он сам переживал
достаточно тяжело: «Сижу в Малеевке почти в полном одиночестве
— точно в больнице или в заключении сижу. Боюсь, до срока не
досижу, —удеру!» (Твардовскому, 7 февраля 1959; 4, 378); «Здесь,
в Малеевке, живу я почти в одиночестве. Трубку курю один, гуляю
один, чарочку пропускаю — тоже один» (Твардовскому, 26 января
1958; 4,384).
И так не только в писательском доме отдыха. Так везде; посто­
янным мотивом его писем из Ленинграда становится мотив одино­
чества, заброшенности и забытости: «В Питере я сижу уже второй
месяц, в полном одиночестве. Даже ближайшее начальство не знает
о моем местопребывании, и я как бы зачислен в покойники» (Твар­
довскому, 24 июня 1957; 4, 362); «Живу здесь в полном уединении
и забвении. О всяческих новостях узнаю лишь из газет, а до ос­
тального дохожу своим умом» (Твардовскому, 27 апреля 1958;

1 Вагнер Николай. «Север-то — ваша тема» // Воспоминания о И. С. Со-коловеМикитове. С. 148.
2 Ковалъ Юрий. Интервью с чаепитием // Воспоминания о И. С. Соко-ловеМикитове. С. 373.

33

М. В. Строганое

4, 373); «Здесь, в Питере, сижу невылазно, никого не вижу и не
слышу, числюсь в покойниках» (Твардовскому, 22 марта 1961; 4,
386); «Здесь, в Питере, живу в полном и пустынном одиночестве.
Никого не вижу и не слышу. У начальства, по-видимому, числюсь
в покойниках» (Твардовскому, 24 декабря 1963; 4, 392); «Писем и
вестей ни от кого не получаю. Видно, записан в покойники» (Твар­
довскому, 4 июля 1968; 4, 400).
Вместе с тем эта позиция изоляционизма была выбрана Соколовым-Микитовым вполне принципиально и поддерживалась уста­
новкой на не интеллигентское поведение, о котором он писал
Твардовскому: «Скажу Вам на ухо: хочется иногда писать, но както страшно, отвык. И, ей-богу, не от одной лени. Уж очень далека,
непонятна новому читателю старая, близкая моему сердцу деревня,
самый слог и дух! Да и нет во мне и никогда не было необходимой
интеллигентской увертливости, устойчивости... Настолько мы
“неинтеллигентные” люди, что даже жен своих не меняли!»
(27 декабря 1957; 4, 366).
Именно профессиональное писательское, интеллигентское по­
ведение было предметом постоянно насмешки и даже ненависти со
стороны Соколова-Микитова, что ярче всего выразилось в одном
письме, фрагмент из которого был уже приведен выше. Напомним
его, несколько увеличив контекст. В письме к Шкапской от
21 ноября — 4 декабря 1923 г. он писал: «В деревне я вижу очень
много такого, о чем нужно говорить, м<ожет> б<ыть>, кричать. Не
знаю, сумею ли когда-нибудь рассказать сам, но вижу ясно: Россия
не в Москве и не в Пильняках. Вчера весь вечер был на посидках у
молодежи (у стариков — сказки, у молодых — пляс и песни), смот­
рел на лица: сколько жизненного запасу, веселья и доброты (это не
значит, что я не вижу “морд”; добрым же может быть только тот,
кто спокоен и счастлив, делатели же “мирового буя” несчастны).
С нами живет наш кочановский пастух Прокоп, за всю жизнь не
обидевший и единого человечка, и о Прокопе в тысячу раз нужнее
говорить, чем о перерезанных глотках и о половом садизме. Это
Москва лишь похожа на огромный зад. Россия там, где бедно и го­
ло, — где помнят. Это замечательно: в Москве, в “центре”, я видел
людей, России не знающих гораздо больше, чем там — среди “в
отдалении сущих”. И не шутка: Бунин в Париже (русский Бунин не
34

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

может не любить России мучительно) к России подлинной ближе
на десять тысяч верст, чем коломенский Пильняк, умевший в Рос­
сии рассмотреть, в сущности, только “половые органы” немыслимой
Ордыниной <...> Москва точно один червивый клуб. Москву я воз­
ненавидел всею ненавистью, и в Москву больше никогда. Я видел
там такое, чего, пожалуй, лучше бы и не видеть <.. .> И вот я уже не
тот, каким приехал, ко мне больше не пойдет костюм и воротнички,
— я весь здешний, российский, весь, как есть — Микитов.
Я очень часто вспоминаю, как Вы помахали Вашей маленькоймаленькой рукой вожатому и он приостановил трамвай. Вот это
(то, что ему было приятно это сделать) и есть самое главное. И бы­
ло приятно всем нам троим. Это в России нынешней очень видно.
А Пильняки не знают, не видят, не могут. Россия же если и переро­
дилась на Кресте, то только в этом. Ордынины — чепуха и ложь.
Ложь — замятинская насмешка: ибо смеяться не страдая — мер­
зость» (4, 289—290).
Здесь важна опять же не историческая истина. Не нужно ре­
шать, да и невозможно решить, кто был прав: Пильняк с Замяти­
ным или Соколов-Микитов, так как всем в свое время досталось по
полной мере и никто — ни одна из сторон — не смогла полностью
реализовать свою позицию. Здесь важно самочувствие СоколоваМикитова как писателя маргинального, сознательно выбравшего
себе не традиционный путь профессионального литератора, а писа­
теля, живущего вне организационных форм литературы. Это не
значило, что Соколов-Микитов предпочитал демонстративно отка­
зываться от участия в Союзе писателей, от пользования домами
творчества или от иных льгот, которые предоставлялись в Совет­
ской России профессиональным писателям. Это значило, что ис­
тинный смысл жизни он видел вовсе не в этом.
Итак, вот третье возможное представление СоколоваМикитова: писатель-традиционалист, живущий по законам тради­
ционной народной культуры и сознательно отвергающий нормы
профессиональной литературной жизни. Но если учитывать, что
непрофессионализм есть непременное качество традиционной на­
родной культуры, которая склонна к циклическому самовоспроиз­
водству, повторению, как и все собственно природные явления, то
эту позицию Соколова-Микитова можно рассматривать не как
35

М. В. Строганое

культурную позицию, а как один из вариантов самой натуры, при­
роды. Непрофессиональное — это, таким образом, и есть то дере­
венское, природное, которому социальные запросы в принципе чу­
жды и безразличны. Насколько верно это представление, мы попы­
таемся уточнить далее.
4. Косное и прогрессивное, усадебное и крестьянское
Теперь мы должны описать четвертую оппозицию, которая
представляется актуальной для творческого сознания СоколоваМикитова, хотя в самом творчестве его именно эта оппозиция
практически не нашла своего выражения.
Непрофессиональному, «природному», деревенскому (провин­
циальному) отношению к творчеству прямо соответствует разме­
щение культурных ценностей (идеала) в прошедшем времени. Что
в этом соответствии является определяющим, а что определяемым,
решить практически невозможно и едва ли нужно; но совершенно
очевидно, что все эти категории и свойства постоянно соседствуют
друг с другом и постоянно поддерживают друг друга, коррелируют
друг с другом. Поэтому не случайно мы находим в письме Соколова-Микитова к его ближайшему другу и ровеснику Федину от
18 февраля 1925 г. такое признание: «Мы с тобой старики, нам по
пятисот лет (1892 — боже мой, сколько утекло воды!) — мы пом­
ним старое, помним своими костями, своей кожей и это нам, как
оспа, как печать, навек. Мне теперь не страшно умирать.
Ты счастливее меня, но я не завидую тебе и не перестану лю­
бить. Я рад, что где-то стоит туманный город Ленинград и в этом
городе живет, дышит, пьет пиво — приятный мне кум и человек,
по имени Константин. Мне приятно это знать <...> А я одинок, как
черт в первый день светлого Христова воскресенья, меня по вече­
рам манит выть и хлестать горькую. Я радуюсь, когда ко мне сту­
чится серый мужик из деревни. Но, черт возьми, я совсем не хочу
“общества” и городской притолки, не хочу разглаженных брюк.
Я счастлив тем, что мне никто не мешает слушать, как падает на
яблони снег и как шумят липы. Я старик — и разве грех, что старое
вино мне веселее нынешней рыковки!» (4, 300—301). Заметим, что
письмо написано в 1925 г., когда Соколову-Микитову шел только
тридцать третий год. Между тем он чувствует себя стариком, по­
36

Соколов-Микитов в русской литературе XX века
тому что пережил великий перелом в жизни России. Слова «я ста­
рик» означают, что он ощущает себя человеком, рожденным в
прежней, ушедшей жизни, человеком, целиком принадлежащим
этой прежней жизни. «Старое вино мне веселее нынешней рыковки» — это значит, что вся старая русская культура симпатичнее
нынешней, хотя об этом приходится говорить уже умолчаниями, а
не прямым текстом.
И это не случайное настроение. Высказывания на эту тему по­
являются редко, но они сохраняют достаточно устойчивую и узна­
ваемую форму. В письме к тому же Федину от А—5 января 1956 г.
Соколов-Микитов писал: «Хочется писать о себе, о России, о де­
ревне, о том мире, из которого мы вышли, в котором родились и в
котором заключены все качества наши — о судьбе поколения на­
шего, б<ыть> м<ожет>, самого трагического из всех нынешних
поколений.
Боже мой, насколько легче жить и писать людям, родившимся
под книжными полками своих городских отцов? Что произошло в
их жизни, какие знали они утраты?
Вот об этих утратах хотелось немного рассказать.
Верю, что ты меня понимаешь» (4, 312).
Ясно, что всё сталинское правление Соколов-Микитов про­
молчал об этом — даже в письмах к ближайшему другу. И только в
1956 г. он решился напомнить и себе, и Федину свою заветную те­
му. Он и хотел было взяться за эту тему, но то ли силы были уже не
те, то ли тема перегорела, — во всяком случае ничего отвечающего
этой теме из-под его пера не вышло. Сам же он объяснял это так
(напомним письмо Твардовскому, которое мы уже цитировали):
«...меня иногда потягивает писать нечто вроде “летописи своей
жизни” (разумеется, без всякого яканья и кокетства), сколько воз­
можно просто, скупо и правдиво, т. е. рассказать о жизни некоего
смирного русского человека, начавшего жить еще в “досюльные”
времена, волею судьбы прошедшего огни, трубы и чугунные пово­
роты. Вот, пожалуй, единственное, что мог бы я успеть рассказать.
(Разумеется, я не умею и не умел писать, как Паустовский, не так
набита рука.)» (16 февраля 1960; 4, 384). Сравнение с Паустовским
приобретает в этом контексте уже несколько иной характер: я не
могу писать об этом так профессионально и поэтому так легковес­

37

М. В. Строганое
но, как это делает Паустовский. Здесь акцент переносится с писа­
тельского профессионализма на человеческую требовательность к
себе самому; литературе должно быть отдано не перо, но, говоря
высоким слогом, сердце человека, только в таком случае рождают­
ся настоящие произведения.
Так какую же прошедшую жизнь хотел бы воспеть «старик»
С околов-Микитов? Ясно, что дореволюционную и не городскую:
не рабочую, не буржуазную, не интеллигентскую (всё это уже объ­
яснено выше). Но какую: крестьянскую или помещичью
(=дворянскую)? Казалось бы, из того, что он писал раньше, это
должна была быть Россия крестьянская. Однако, оказывается, это
вовсе не так. Мы уже приводили слова Соколова-Микитова из
письма от 24 января 1958 г., в котором старый писатель благодарил
Твардовского за то, что тот в своем предисловии к его двухтомнику
дал «верное» истолкование его творчества. Соколову-Микитову
показалось, что Твардовский оценил его творчество не так, как это
было принято в критике, оценил его не как писателяпутешественника, и он радостно писал: «Немногие критики и ре­
цензенты <.. .> которые брались обо мне писать, почему-то считали
необходимым называть меня “путешественником, исходившим
землю”, “охотником” и т. п. Всё это неверно и несправедливо, так
же как подверстывать меня к Пришвину, к Паустовскому или даже
к Арсеньеву. Вы, пожалуй, первый поняли (да вот во время оно по­
нял Бунин), что душа моя в русской деревне. От усадебной тишины
(ныне уже не существующей) моя лирика, связывающая меня с
“большаком” русской классической литературы: с Аксаковым и
Тургеневым. Как-то Вы сами удачно проговорились, что я — в мо­
ей писательской судьбе — как последняя береза на русском забы­
том большаке. Не велико выросло дерево, но всё же росло у рус­
ского большака» (4, 369).
Как видим. Соколов-Микитов считает себя — несколько не­
ожиданно для нас — поэтом усадебной жизни и возводит свою ли­
тературную генеалогию к Аксакову, Тургеневу и Бунину1. Именно
эту линию он считает «“большаком” русской классической литера­
1 Свою оценку литературной генеалогии Соколова-Микитова мы дадим в конце
наших рассуждений.

38

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

туры», и именно поэтому он может считать себя не маргиналом, а
представителем истинного мейнстрима. Соколов-Микитов вполне
сознательно употребляет в этом тексте образ березы, растущей при
большой дороге: этот природоморфный образ символизирует собой
укорененность творчества, невозможность изменения его по чьемулибо произволу. Береза — не путешественница, а домоседка: она
не может перебежать с места на место, она даже вынуждена про­
вести всю свою жизнь на одном месте. Кроме того, береза в качест­
ве растения символизирует природный характер творчества Соколова-Микитова, противоположный культуре и всяким сознатель­
ным построениям и ухищрениям.
Между тем сам Твардовский — человек, в общем-то, другой
формации — думал иначе, о чем писал в своем дневнике: «Соко­
лов-Микитов — прелесть. Прочел там почти всю его книгу, гово­
рил о ней с ним по телефону и при встрече. Главного не сказал —
что он потерял, уйдя от коллективизации в деревне в дальние охот­
ничьи путешествия, в Заполярье, ледовые походы и т. п. Поэтому
всё меньше в очерках людей (кроме непосредственных зарисовок
полярников, эпроновцев1, изъятых из большой социальной и исто­
рической жизни) против набросков 20-х годов, где мужики, земля,
и самогонщики, и всякая всячина первых лет революции в деревне.
Можно допустить, что этому отходу от жизни способствовал тон и
характер складывавшейся уже к этому времени литературы... Од­
нако это всё равно не прощается художнику — оттого он и грустен.
Сам понимает, что жизнь прошла не на полную мощность»2.
Прав ли Твардовский? В силу логики наших рассуждений, по­
лучается, что не прав. Если можно еще согласиться с его словами,
что «жизнь прошла не на полную мощность», то он во всяком слу­
чае не прав, во-первых, в том, что «это всё равно не прощается ху­
дожнику», а во-вторых, в том, что объяснял «отход от жизни»
только «тоном и характером складывавшейся уже к этому времени
1 ЭПРОН (экспедиция подводных работ особого назначения), организация для
подъема затонувших судов и выполнения аварийно-спасательных работ. Осно­
вана в СССР в 1923 г. В 1942 г. передан в ВМФ, где на его базе создана Аварий­
но-спасательная служба.
2 Твардовский А. Т. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература,
1983. Т. 6. С. 623—624.

39

М. В. Строганое
литературы». Твардовский не заметил того, что Соколов-Микитов
всё же писал в 1920-е гг. о мужиках, и писал очень много. Но он
писал только о силе и красоте этой жизни, оставляя за скобками то,
что не мог и, видимо, боялся сказать, и то, о чем говорил в письмах
к Шкапской, — о разрушительной, анархической силе мужицкой
жизни, об отказе мужика от завоеваний современной цивилизации,
потому что это ему не нужно. Кроме того, на самом-то деле Соко­
лов-Микитов хотел писать о России помещичьей, к которой при­
числял и себя самого. Наконец, Твардовский считая, что СоколовМикитов напрасно отказался писать о «коллективизации в дерев­
не», так как это лишило его творчество больших социальных тем.
И напрасно, по Твардовскому, он писал о «полярниках, эпроновцах, изъятых из большой социальной и исторической жизни». Но
всё это, как мы понимаем, Соколов-Микитов делал вполне созна­
тельно. Про полярников он мог писать совершенно искренне, ибо
восхищение этими мужественными людьми было искренним и не
требовало профессиональной литераторской выучки. Полярник —
он при любых условиях и при любых социальных катаклизмах ос­
танется человеком большого мужества, и не надо искать какие-то
особые ситуации, какие-то специфические сюжетные коллизии,
чтобы воспеть его подвиг. И поэтому Твардовский не прав: Соко­
лов-Микитов, конечно же, «ушел от коллективизации в деревне».
Но он шел «в дальние охотничьи путешествия, в Заполярье, ледо­
вые походы», шел к настоящим людям. И это были не странствия,
это был поиск адекватного литературного материала. Короче, куда
ни кинь, Твардовский не понял Соколова-Микитова и строил образ
этого писателя старой формации по новому, социалистическому
образцу. Но это непонимание не отменяет искренности отношений
Соколова-Микитова и Твардовского.
Твардовский завершил свой очерк 1958 г. такими словами:
«Можно пожалеть о том, что яркий и своеобразный талант писате­
ля, создавший, например, прекрасные картины и образы советской
деревни двадцатых годов, не дал нам картин и образов деревни,
испытавшей свой бурный революционный период переустройства
жизни на колхозных началах в тридцатые годы»1. Твардовский, как
1 Твардовский А. О родине большой и малой // Воспоминания о И. С. Со-коловеМикитове. С. 21.

40

Соколов-Микитов в русской литературе XX века
видим, сожалеет, что Соколов-Микитов не изобразил процессов
коллективизации русской деревни. Но мы ведь помним, что в пред­
дверии коллективизации Соколов-Микитов просто сбежал из де­
ревни, точнее — был вытеснен оттуда теми своими земляками, ко­
торые записали его вместе с женой в «нетрудовые элементы» (лег­
ко понять, к чему это должно было вскоре привести). Однако это
был естественный процесс, и мы не будем винить крестьян в таком
отношении к «бывшим», к «угнетателям». Но мы должны хорошо
понимать этот социальный конфликт и те его возможные, последст­
вия, которые могли бы произойти, если бы Соколов-Микитов ос­
тался в столь любимых им Кочанах.
А социальные процессы в деревне Соколов-Микитов всё же
изобразил. Противостояние «бывших», к которым СоколовМикитов относил и самого себя, и новых хозяев жизни (его одно­
сельчан) он прекрасно выразил в рассказе 1929 г. «Пыль», который
неоднократно упоминают и исследователи творчества писателя, и
мемуаристы. Герой этого рассказа сын последнего владельца поме­
стья Сергей Антонович Алмазов вернулся в деревню своих предков
— посмотреть на родные места. Мужики, запахавшие его наследст­
венную землю, знают о своих новых правах: для них бывший вла­
делец — просто «пыль». И вместе с тем мужики побаиваются этого
нежданного пришельца: зачем это он явился вдруг? И один из кре­
стьян говорит бывшему барчуку: «Поглядеть пришли? Погляди,
погляди, как землицу твою освежевали. Ты нашего брата не осудь».
А после этого следует такой разговор: «А ручонки-то у тебя белые,
— продолжал мужик, разглядывая Алмазова и подмигивая кому'-то
через стол, — перчаточек просят. А! — воскликнул он вдруг
страшным голосом. — Тут, брат, твое дело шабаш».
Что бы стало с Алмазовым, если б не сбежал он после этих уг­
роз? — Заслали б его в ГУЛАГ и считали б себя правыми. Вот от
этого сбежал и сам Соколов-Микитов, взявший себе литературный
псевдоним от народного произношения отчества деда Никиты, но
числивший себя по «усадебной» России1. Нам теперь крайне

1 В связи с этим отчеством, ставшим псевдонимом писателя, следует обратить
внимание на то, что автобиографическая повесть Соколова-Микитова «Детство»

41

М. В. Строганое
странно читать о рассказе «Пыль» такое рассуждение
Н. . Рыленкова: «Так написать мог только человек, очень хорошо
знающий послереволюционную деревню. От каждого слова в рас­
сказе веяло летней теплынью, запахом березовой листвы, прохладой
пунек, густо замешенным деревенским хлебом, сосновой смолой
новых изб»1. Мы готовы воскликнуть: какие там прохладные пунь­
ки, когда от каждого слова в этом рассказе веет классовой ненави­
стью, столь удачно подогретой большевиками в народе, на самом
деле веками настрадавшемся от социальной несправедливости и в
своей темноте не понимавшего тех социальных преобразований, ко­
торые уже совершались в стране, — обо всем этом Рыленков не на­
писал, как будто не заметил. Но ясное осознание этого социального
конфликта предопределило всю жизнь Соколова-Микитова.
Эти настроения зародились у Соколова-Микитова значительно
раньше. 21 ноября — 4 декабря 1923 г. он писал Шкапской: «...это
не значит, что я не вижу “морд”; добрым же может быть только тот,
кто спокоен и счастлив, делатели же “мирового буя” несчастны»
(4, 289—290). Оценка революции как «мирового буя» крайне неожи­
данна, но в той системе ценностей, в какой, как мы видим, развива­
ется творчество Соколова-Микитова, она вполне естественна.
Это же скептическое отношение к революционным преобразо­
ваниям в деревне было зафиксировано одним мемуаристом в сле­
дующем виде: «Я не могу не отметить особое отношение Ивана
Сергеевича к деревне, с которой он был связан с ранних лет, с де­
ревенскими парнишками рос, рыбачил. Охотился. Слово “мужик”
произносил он с особой интонацией, подчеркивая уважение и лю­
бовь к трудолюбцу пахарю. Не терпел он пресловутого выражения
“деревенская глухомань”: “Какая там ‘глухомань’? Деревня кормит
шестую часть земного шара!”»2 «Деревня кормит шестую часть
земного шара» — эти слова касаются не всей Земли в целом, но
только СССР: шестой частью суши любила называть СССР совет­

написана в полемике с автобиографической повестью А. Н. Толстого «Детство
Никиты» (1922).
1 Рыленков Николай. На теплой земле // Воспоминания о И. С. СоколовеМикигове. С. 28.
2 Назаренко Я. А. Могучий талант. С. 251.

42

Соколов-Микитов в русской литературе XX века
ская пропаганда. И, учитывая происхождение этой формулы, нель­
зя не задаться вопросом: да, деревня кормит эту шестую часть зем­
ного шара, но что она за это получает? И нельзя не задуматься, был
ли осознан этот вопрос самим Соколовым-Микитовым.
Но Соколов-Микитов был благодарен Твардовскому уже и за
то, что тот вывел его из ряда писателей-путешественников, писате­
лей-охотников, натуралистов, и поэтому он не стал спорить с Твар­
довским, хотя поспорить ему было о чем. «Душа моя в русской де­
ревне», — соглашается Соколов-Микитов с Твардовским. И тут же
он не просто уточняет его, а буквально противоречит Твардовско­
му: «От усадебной тишины (ныне уже не существующей) моя ли­
рика». Никакого «бурного революционного периода переустройст­
ва жизни на колхозных началах в тридцатые годы» не предполага­
ется, этот период даже исключается самим утверждением «усадеб­
ной тишины».
Соколов-Микитов, как мы теперь можем понимать, представ­
лял собой (и это четвертая возможная репрезентация его) писателятрадиционалиста, живущего по законам традиционной народной
культуры и сознательно отвергающего нормы профессиональной
литературной жизни. Деревенская (провинциальная) жизнь и тра­
диционная непрофессиональная народная культура склонны к жиз­
ни в виде повторяющихся циклов, а не в виде прямых либо кривых
линий с резкими переломами и изменениями направления. В этом
отношении они являются как бы собственно природными явления­
ми. Поэтому социальную и литературную позицию СоколоваМикитова можно рассматривать не как культурную позицию, а как
один из вариантов самой натуры, природы. Нереволюционное, ог­
лядывающееся назад, архаизованное — это, таким образом, и есть
то непрофессиональное, деревенское, природное, которому злобо­
дневные социальные запросы в принципе чужды и безразличны.
Вместе с тем эта позиция не предполагала и резкого противостоя­
ния своей противоположности; нереволюционное не является антиреволюционным, а почитатель старой усадебной жизни не обяза­
тельно является сознательным борцом с новым социалистическим
строем. Вот, собственно, то место Соколова-Микитова в русской
культуре XX в., которое еще не понято и не описано. Но и его сле­
дует уточнить.

43

М. В. Строганое
5. Писатель и «бывалый» человек
Мемуаристы и исследователи в один голос говорят, что Соколов-Микитов очень мало написал за свою долгую жизнь. Это, дей­
ствительно, так, и это последний вопрос, который нам теперь и
предстоит описать. Процитируем еще раз слова СоколоваМикитова о себе из письма к Твардовскому: «Немногие критики и
рецензенты <...> которые брались обо мне писать, почему-то счи­
тали необходимым называть меня “путешественником, исходив­
шим землю”, “охотником” и т. п. Всё это неверно и несправедливо,
так же как подверстывать меня к Пришвину, к Паустовскому или
даже к Арсеньеву» (24 января 1958; 4, 369).
Некоторые наиболее чуткие современники, конечно, улавли­
вали это отличие Соколова-Микитова от других писателейсовременников,
писавших
«о
природе».
Так,
например,
А. А. Ливеровский подчеркивал отличие Соколова-Микитова не от
далеких по темам писателей, а от тех, с кем его постоянно сравни­
вали: «Иван Сергеевич по природе своей был человек негородской.
Много жил вне дома, много путешествовал, повидал, наблюдал,
приметил. Однако он был природолюбом, а не природоведом, как
Богданов, Кайгородов, Арсеньев, Бианки, Зворыкин, Сладков»1.
И далее А. А. Ливеровский вспоминает несколько эпизодов, пока­
зывающих разницу позиций Бианки и Соколова-Микитова на ряде
характерных примеров, и говорит об их разном подходе к изобра­
жению природы: Бианки стремился к наукообразной точности, а
Соколов-Микитов к «поэтичности» изображения.
Не менее показательно для нашего анализа и еще одно показа­
ние современника, с позицией которого мы, однако, не согласны:
«Я слушал его и с горечью думал: “Да, критика в прошлом была
виновата перед ним, видела в нем больше охотника и путешествен­
ника, чем писателя с редким, пластическим и ярким русским язы­
ком...”»2 Главное в этом показании — его несуразность и (видимо,
как следствие несуразности) стилистическая неурядица. Охотник и
путешественник не противоречат писателю, а выражение «писатель
1 Ливеровский Алексей. Встречи. С. 193.
2 Холопов Георгий. Иван Сергеевич // Воспоминания о И. С. Соколове-Микитове.
С. 215.

44

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

с... языком» представляет собой верх изящества. И . все-таки
Г. Холопов улавливает главное: Соколов-Микитов не вписывается
в традиционные литературные ряды (он потом много рассуждает
об этом), — хотя, конечно, как мы уже пытались показать, эта мар­
гинальность была спровоцирована самим Сокол овым-Микитовым.
Просматривая летопись жизни и творчества СоколоваМикитова1, понимаешь, что он жадно хватался за жизнь во всех ее
проявлениях. В 1913 г. полтора месяца он работает секретарем га­
зеты в Ревеле (Таллин), а с конца марта до половины июля 1914 г.
служит матросом на флоте. 2 ноября поступает в Москве в универ­
ситет А. Л. Шанявского, а уже после 25 февраля 1915 г. учится в
Петербурге на санитарных курсах. До апреля 1916 г. работает в са­
нитарной службе, а с июня месяца до конца февраля 1917г. — мо­
тористом на военных кораблях воздушного флота. Дальше — не­
сколько перемен работы, вызванных внешними причинами, но по­
том эти перемены становятся похожими на метания: с октября 1918
по вторую половину апреля 1919 г. — учитель, с начала мая — на
фронте гражданской войны. После переезда в 1929 г. в Гатчину эти
перемены мест становятся внешне мотивированными: всё это бы­
ли, так сказать, служебные командировки писателя, который дол­
жен был описать героические подвиги покорителей Арктики, Тай­
мыра, будни работников Кызылагачского заповедника (Баку) и Ла­
пландского заповедника (Хибины).
И вот тут невольно напрашивается одна крамольная мысль:
а не получается ли так, что писательская работа и была нужна Соколову-Микитову только для того, чтобы законным образом моти­
вировать эту перемену мест. Посетить то или иное место оказыва­
ется важнее, чем написать об этом посещенном месте. Пережить —
важнее, чем передать свое переживание другим людям. СоколовМикитов в этом отношении противостоял писателям —г предшест­
венникам и современникам: символистам, акмеистам и футури­
стам, которые видели в писателе только писателя: «Ведь я — сочи­
нитель, / Человек, называющий всё по имени, / Отнимающий аро­
мат у живого цветка» (А. А. Блок); «Я — поэт, этим и интересен»
1 Хроника жизни и творчества И. С. Соколова-Микитова / Сост. П. П. Ширмаков
// Там же. С. 529—542.

45

М. В. Строганое

(В. В. Маяковский), и другие. Но он противостоял и советским пи­
сателям новой формации, не занимая никаких руководящих постов
и избегая номенклатуры. Он, конечно, дружил с чиновным Феди­
ным, но к услугам своего друга не прибегал.
Ценя людей дела, а не людей слова, Соколов-Микитов и окру­
жает себя подобными людьми. Как вспоминает Н. Е. Чарушин, сын
художника и писателя, «одним из главных впечатлений детства
было: содружество интересных, разных и бывалых людей, умею­
щих понимать и ценить природу»1. Сама эта категория бывалые
люди в настоящее время основательно забыта: в обществе потреб­
ления не находится места для таких людей, и они постепенно исче­
зали и исчезли. Сейчас даже писатели (только если они не работа­
ют в жанрах массовой культуры) вынуждены работать, бывалый
человек стал уже невозможен. Соколов-Микитов сам был бывалым
человеком (охотник, путешественник) и собирал вокруг себя таких
же бывалых людей. Можно было бы сказать так: людей дела, а не
людей слова, людей-не-писателей. Мы уже видели, что он участво­
вал в писательской жизни всегда как-то боком, он не внедрялся в
писательскую жизнь как таковую и использовал писательскую
профессию как предлог для свободной жизни. Никто бы не отпра­
вил простого человека на казенный счет в Каменную степь, по По­
волжью и Каспию — это всё за один 1949 г. А уж в сталинское
время такую вольную жизнь не мог позволить себе ни один чело­
век, кроме представителей вольных профессий. Короче говоря,
профессию писателя Соколов-Микитов выбрал себе потому, что
она давала максимум свободы в то несвободное время, жанры и
темы он выбирал по той же причине: те, которые предполагали
максимум свободы, искренности и честности. Едва ли у него были
антисоветские настроения, едва ли он себе позволял четкую соци­
альную рефлексию, но общий настрой был, видимо, таков.
П. П. Ширмаков вспоминал: «Общаясь с Иваном Сергеевичем,
я впервые лицом к лицу встречался с человеком новой и неожи­
данной для меня культуры. Свежесть и цельность мироощущения и
миропонимания Ивана Сергеевича были поразительны. Я не мог не
чувствовать этого. Понимал я и другое — как недостает нам этой

46

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

цельности и свежести. Не служебные перемещения и назначения,
не учрежденческие перестройки и конфликты главное в нашей
жизни, а то, чем они обусловлены и порождены»2. П. П. Ширмаков
в конце своего построения слегка сбивается с пути. Если уж проти­
вопоставлять «служебные перемещения и назначения», «учреж­
денческие перестройки и конфликты», то вовсе не тому, «чем они
обусловлены и порождены», а жизни вне чиновной социализации.
И пока у Соколова-Микитова были силы, он реализовывал стрем­
ление к этой жизни вне «служебных перемещений и назначений» в
форме путешествий, странствий. А когда с возрастом силы стали
оставлять его, то же самое стремление к жизни вне «учрежденче­
ских перестроек и конфликтов» в форме домоседства. Мы уже го­
ворили, что прекращение поездок, переход от странствований к
домоседству следует объяснять поисками путей общения с приро­
дой, а не любовью к путешествиям как таковым. Сейчас следует
обратить внимание на другое: странствия и домоседство функцио­
нально уравниваются друг с другом: и то, и другое оказывается
лишь способом преодолеть насильственную тоталитарную социа­
лизацию.
Вместе с тем нельзя, конечно, думать, что писательство было
для Соколова-Микитова предметом спекуляции. Как-то, говоря о
Г. Торо, он противопоставил благотворительность, которую он не
любил за искусственность, и «доброту истинную». И в связи с этим
он сказал: «Я считаю, что подлинная жизнь — это когда человек
оставляет за собой след, большой или малый. А след этот остается,
если человек делает какое-нибудь добро. Я считаю, то писательст­
во тоже должно быть таким делом, из которого проистекает добро
<...> Я считаю, что в этом назначение писателя, художника и каж­
дого человека — делать добро»3. Стоит вспомнить естественность
первого писательского порыва молодого Соколова (почитал сказки
Ремизова, вспомнил смоленские народные сказки и понял, что «я
так тоже могу»), чтобы убедиться в том, что путь писателя был для
него органичным и единственно возможным путем. Не писателем
1 Чарушин Н. Е. Скупое, точное слово //Там же. С. 225.
2 Ширмаков Павел. На всю жизнь... С. 348.
3 Коваль Юрий. Интервью с чаепитием. С. 380.

47

М. В. Строганое
он быть не мог. Но еще в меньшей степени он не мог отказать себе
в общении с красотой мира.
Ближе всех к тому, как мы сейчас истолковали СоколоваМикитова, подошел М. М. Дунаев: «Я понял, что у него была не­
сколько иная система жизненных ценностей. Ведь наш идеал часто
— человек активного действия, “деловой”, всё подчиняющий
стремлению к какой-то своей цели (и порой не задумывающийся
вовсе, так ли уж важна эта самая цель, ради которой он жертвует
всем). Неспособность провести “без дела” даже малое время при­
нимается нами и выдается нами чуть ли не как некая доблесть.
И людей, и себя мы оцениваем, исходя из того, кто сколько сделал,
чего добился, какое положение занимает» и т. д.1 И тот же
М. М. Дунаев дополнил эти наблюдения еще одним замечанием:
«Вот идут два человека: взрослый и ребенок. Первый знает (скорее
думает, что знает), куда идет, он держит цель в уме, он прикидыва­
ет, что нужно сделать, достигнув ее, он рассчитывает время, спе­
шит. Он занят этой целью и почти не обращает внимания на окру­
жающее, не интересное, много раз виденное, успевшее наскучить.
А ребенок о цели не имеет порой никакого представления, да и не
интересна она ему, эта посторонняя цель. Зато как ново и важно всё
вокруг, вплоть до самой маленькой мошки, вьющейся рядом, всё
влечет к себе, задерживает, требует времени. А взрослый сердится,
торопит: скорее, скорее, нужно еще многое успеть... Ребенок вби­
рает мир в себя, а взрослый спешит реализовать себя в мире.
Иван Сергеевич был таким ребенком среди взрослого делови­
того и суетливого мира»2.
Всё это сказано на самом деле очень точно и определенно. Од­
нако еще большую точность и определенность, а главное — боль­
шую историческую перспективу этим оценкам придает им сопос­
тавление с некоторыми суждениями Л. Н. Толстого. В романе
«Война и мир» Пьер Безухов, вернувшийся из плена, счастливый,
познавший Бога, спрашивает себя: «”Ну, а потом что? Что буду
делать?” И тотчас же он отвечал себе: ничего. Буду жить. Ах, как
славно!
1 Дунаев Михаил. Полнота сердца. С. 387.
2 Там же. С. 392.

48

Соколов-Микитов в русской литературе XX века
То самое, чем он прежде мучился, чего он искал постоянно,
цели жизни, теперь для него не существовало. Эта искомая цель
жизни теперь не случайно не существовала для него только в на­
стоящую минуту, но он чувствовал, что ее нет и не может быть.
И это-то отсутствие цели давало ему то полное, радостное сознание
свободы, которое в это время составляло его счастие»1.
Здесь противопоставлены «делать» и «жить». «Делать — это
относится к людям «ума ума», «жить» — к людям «ума сердца».
В толстовской концепции любое «делать» отзывается искусствен­
ностью и благотворительностью, это зло, а любое «жить» — это
подлинное добро, потому что вся история складывается из жизней
всех людей всего мира. По Толстому, люди «делающие» зависят от
людей «живущих», как ребенок, который сидя на козлах и держа в
руках вожжи быстро несущихся лошадей, воображает, будто он
правит ими2. «Жить» значит быть творцом истории, значит быть
народом. «Делать» значит удаляться от подлинной истории и от
народа. В дневнике Толстого мы находим такую запись от 3 марта
1863 г.: «Всё, всё, что делают люди — делают по требованиям сво­
ей природы. А ум только подделывает под каждый поступок свои
мнимые причины, которые для одного человека называет — убеж­
дения — вера и для народов (в истории) называет идеи. Это одна из
самых старых и вредных ошибок. Шахматная игра ума идет неза­
висимо от жизни, а жизнь от нее. Единственное влияние есть толь­
ко склад, который от такого упражнения получает натура. Воспи­
тывать можно только физически. Математика есть физическое
воспитание. Так называемое самоотвержение, добродетель есть
только удовлетворение одной болезненно развитой склонности.
Идеал есть гармония. Одно искусство чувствует это»3.
В связи с этой проблематикой у Толстого рождаются важные
формулы: «ум ума» и «ум сердца». Они возникли не в «Войне и
мире», а в письме Толстого к А. А. Фету по поводу отзыва послед­

1 Толстой Л. Н. Собрание сочинений: В 22 т. М.: Художественная литература,
1981. Т. 7. С. 217.
2 Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. М.: Художественная литера­
тура, 1928—1958. Т. 13. С. 71.
3 Там же. Т. 48. С. 52—53.

49

М. В. Строганое

него о романе И. С. Тургенева «Дым» Толстой писал 28 июня
1867 г.: «О “Дыме” я вам писать хотел давно и, разумеется, то са­
мое, что вы мне пишете. От этого-то мы и любим друг друга, что
одинаково думаем умом сердца, как вы называете. (Еще за это
письмо вам спасибо большое. Ум ума и ум сердца — это мне мно­
гое объяснило)»1. В переписке Фета и Толстого этих формул нет:
видимо, Фет говорил Толстому об «уме сердца» устно. Однако эта,
может быть даже случайная, обмолвка Фета оказалась принципи­
ально важной для Толстого, который еще до начала работы над
«Войной и миром» думал над подобными вопросами. В ранней
дневниковой записи от 12 июня 1852 г. Толстой отмечал: «Написал
вчера письмо К<олошину> злое, но умное, нынче докончил глупой,
но доброй припиской»2. «Глупый, но добрый» — это весьма важ­
ное уточнение. Доброта, по Толстому, если не обязательно, то
очень часто граничит с «глупостью». 13 апреля 1861г. Толстой
пишет в дневнике: «Дома торопился к герцогу. Глупые придворные
дамы и красавица немка из народа, к<оторая> должна слыть за ду­
ру, но умней их всех»3. «Ум» Андрея Болконского отличает его от
светского общества, зато сближает его с Наполеоном. Сам Толстой
так характеризовал Болконского в черновых набросках: «Князь
Андрей односторонний ум, узкой и оттого ясный и твердый»;
«Князь Андрей односторонний — логический»4. Достоинство ста­
новится недостатком. Строгая логичность, ясность, твердость обо­
рачивается узостью и односторонностью. Умна ли Наташа? — так
княжна Марья спрашивает у Пьера Безухова. «Я думаю, нет, —
сказал он, — а впрочем — да. Она не удостоивает быть умной... Да
нет, она обворожительна, и больше ничего»5. Наташа Ростова ни­
когда не размышляет, что ей «делать», и она никогда ничего не
«делает». Напротив, Наполеон, Сперанский, очень часто Андрей
Болконский и чуть реже Пьер Безухов постоянно думают, что им
«делать», и постоянно что-нибудь «делают». Болконский и Безу­
1
2
3
4
5

Там же. Т. 61. С. 172.
Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 46. С. 124.
Там же. Т. 48. С. 32.
Там же. Т. 13. С. 351,37.
Толстой Л. Н. Собрание сочинений: В 22 т. Т. 7. С. 344. См. об этом: Строга­
ное М. В. Лев Толстой и декабристы: Монография. Тверь: Лилия Принт, 2006.

50

Соколов-Микитов в русской литературе XX века

хов, как говорится в школьном обучении, проходят «путь иска­
ний». По Толстому, это путь заблуждений и ошибок.
Толстовское противопоставление «ум ума» и «ум сердца» вос­
ходит к политической концепции Ж.-Ж. Руссо и к его противопос­
тавлению «вольности и покоя», с одной стороны, и «счастья» — с
другой. В трактате «О происхождении и основаниях неравенства
между людьми» (1755), рассуждая о различии идеалов жизни «ди­
каря» и «цивилизованного» человека, Руссо писал: «...дикарь и че­
ловек цивилизованный настолько отличаются друг от друга по ду­
шевным склонностям, что высшее счастье одного повергло бы дру­
гого в отчаяние. Первый жаждет лишь покоя и свободы, он хочет
лишь жить и оставаться праздным <...> Напротив, гражданин, все­
гда деятельный, работающий в поте лица, беспрестанно терзает
самого себя, стремясь найти занятия, еще более многотрудные»1.
Мы уже видели, что Соколов-Микитов — сознательно ли, нет ли —
повторяет эти формулы Руссо почти дословно. И генезис писателя
Соколова-Микитова следует возводить именно к Толстому и Руссо,
а вовсе не И. С. Тургеневу, с которым так настойчиво и совершен­
но напрасно его сопоставляют. Тургенев жил литературными забо­
тами и интересами, он постоянно писал о литературе и делился с
начинающими авторами тайнами своего писательского ремесла.
И с таким Тургеневым у Соколова-Микитова не было ничего обще­
го. Ни по идеологическим настроениям (внеинтеллектуализм), ни
по поведенческим стратегиям (внетусовочная жизнь) СоколовМикитов не походил на Тургенева.
С руссоистско-толстовской традицией внеинтеллектуализма
Соколов-Микитов связан самым непосредственным образом. Вот
как он высказывался по этому поводу: «Я ведь не принадлежу к
писателям, которые составляют себе план, потом размышляют...
Большинство из того, что я написал, получалось как-то само собой,
и я не могу сказать, как это происходило. Возникала мысль или
воспоминание, тянуло меня к бумаге — и я писал, не вымышляя
ничего. Про многие рассказы я и не знал, что напишу. И часто, ко­
гда начинал писать, не знал, чем кончу». И в ответ на вопрос «Зна­
чит, писание для вас было делом естественным и приятным?» — он

51

М. В. Строганое

отвечал: «Да, и оно особенно связано с тем, когда я был здоров и
счастлив. Тогда у меня получалось хорошо, как помнится»2. Это
буквально напоминает «как птица поет», и это так же очень далеко
от Тургенева.
Сейчас следовало бы подвести итоги, но мы и так уже неодно­
кратно повторяли ключевые понятия и парадигмы нашей интер­
претации творчества Соколова-Микитова. Разумеется, СоколовМикитов был не единственным писателем, который не принимал
городскую культуру, предпочитал внетусовочную жизнь и видел
истинные ценности жизни в традиционной культуре, и считать его
уникальным было бы наивно. Будем надеяться, что изучение лите­
ратурных родственников Соколова-Микитова поможет пониманию
и его собственного творчества.

1 Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М.: Наука, 1969. С. 96—97.
2 Коваль Юрий. Интервью с чаепитием. С. 373.

52

И. С. Соколов-Микитов— участник полярных экспедиций..
1930-е гг..

Е. В. Милюкова

Художественное мышление Соколова-Микитова
в постмодернистской перспективе
Художественный мир Соколова-Микитова — одно из интерес­
нейших и, по общему признанию, наименее отрефлексированных
явлений русской культуры XX в. В последние годы жизни, т. е. ко
времени концептуального оформления постмодернистской куль­
турной парадигмы, зрение писателя катастрофически угасало —
уже поэтому о прямом влиянии на его творчество идей философии
постмодернизма (работ М. Фуко, Ж. Делеза, Ф. Гваттари, Ж.-Ф.
Лиотара, Ж. Деррида, Ж. Бодрийяра, Р. Барта и других актуальных
сегодня авторов этого ряда) речь идти не может. Но рассматривая
письмо Соколова-Микитова в контексте этих идей, стоит заметить,
что писатель не любил, например, жестких и определенных словмаркеров культурных явлений с суффиксом -ист, иронически не
отличая «произведений современных абстракционистов» от картин
«“кубистов” и прочих “истов”»1. Вероятно, к попытке рассмотре­
ния его собственного творчества «в фокусе» данного суффикса он
также отнесся бы с сомнением, и оказался бы в значительной сте­
пени прав — постмодернистский дискурс сам прежде всех готов
признавать собственную сомнительность, что связано со свойст­
венной данному культурному мышлению разорванностью класси­
ческой зависимости означающего и означаемого. Иронизируя над
суффиксом, Соколов-Микитов в сущности иллюстрирует именно
эту черту постмодернизма — эту осознанную им небезусловную
связь слова с самим явлением. В своем отношении к суффиксу пи­
сатель, которого принято считать реал детдом, хотя ему в высшей
степени доступно и утонченное импрессионистское (к примеру)
письмо (иногда следует всё же учитывать диктатуру суффикса),

1 Соколов-Микитов И. С. И. А. Бунин // Соколов-Микитов И. С. Собрание сочи­
нений: В 3 т. Т. 3: Ранние рассказы; Из неопубликованного; Воспоминания; На
своей земле; Записные книжки и письма / Состав, и примет. В. Чернышева, П.
Ширмакова. М.: ТЕРРА — Книжный клуб, 2006. С. 182.

54

Художественное мышление Соколова-Микитова
очень близок к Ж. Деррида, девизом и слоганом которого было
«осторожно!» — философ боялся исчерпывающих дефиниций и
избегал жестких фиксированных значений.
Между тем, если в отношении современного европейского
культурного контекста возможно говорить о существенной связи
слова постмодернизм с конкретными философскими трудами и
именами не особенно «осторожничая» (здесь взаимная коррекция
означающего с означаемым вполне осязаема), то в отечественной
культурной ситуации дело обстоит совершенно иначе.
Завершая вступительный раздел первой главы своей работы
«Русский литературный постмодернизм», Вяч. Курицын фиксирует
отсутствие «предмета речи», т. е. отсутствие чего-то такого, к чему
у нас можно было бы приложить существительное постмодернизм
(как это возможно, например, во Франции). Однако в таком случае
трудно избегнуть предположения, что наша ситуация постмодер­
низма (о которой размышляет Курицын, считая корректным гово­
рить о ней именно как о «ситуации») — в силу предельной невоз­
можности означающему обрести собственное означаемое — весьма
объемна и поэтому вполне иллюстративна по отношению к смыс­
лам, осознанным постмодернистской философией1.
Симптомы этой ментальной культуры, как представляется,
вполне свойственны художественному мышлению СоколоваМикитова. Пример с суффиксом весьма показателен: отказ от всяко­
го превосходства аналитического метадискурса над художественным
явлением — одна из принципиальных характеристик постмодерна.
Этот отказ обусловлен, в свою очередь, установкой на стирание гра­
ней между культурой элитарной и массовой, и, в еще более широком
смысле, вообще отказом от мышления, основанного на бинарных
оппозициях. Все эти смыслы, расширившиеся сегодня до неразличе­
ния в культуре постмодерна повседневной и художественной прак­
тики, волновали писателя. «Нужно ли записывать то, что видишь и
слышишь ежедневно? Наверное, нужно и, наверное, — это главное.

1 См.: Курицын В. Русский литературный постмодернизм. М., ОГИ, 2001.

55

Е. В. Милюкова
Но как трудно!», — читаем в записных книжках СоколоваМикитова . То же самое важно для него у Куприна, малоизвестный
рассказ которого «Извозчик Петр» Соколов-Микитов цитирует в
своих «купринских» воспоминаниях: «Старый древний быт. Быт,
проклятый критиками, создавшими презрительно-унизительное
словечко для иных писателей — “бытовик”. Но почему же в этом
быте, в неизменной повторяемости событий, в повседневном обихо­
де, в однообразной привычности слов, движений, поговорок, обря­
дов — почему в них всегда жила и живет для меня неизъяснимая
прелесть, утверждающая крепче всего и мое бытие в общей жизни?»
Комментируя приводимую цитату, Соколов-Микитов замечает:
«В чудесном крошечном рассказе Куприн описывает свою “обычную
провинциальную прогулку” на извозчике через гатчинский старый
парк от вокзала Балтийского до Варшавского»2. Здесь, в записных
книжках и воспоминаниях, проявляет себя вполне постмодернист­
ское предпочтение мыслить реальность в ее повседневности, вне ка­
ких бы то ни было иерархий, когда центр и периферия не только
уравнены в правах («провинциальная прогулка» в столице), но пе­
риферийные явления обретают значение центральных.
Особый интерес ко всевозможным примечаниям, сноскам, за­
писным книжкам, дневникам, личным альбомам, письмам и другим
как бы периферийным жанрам отличает постмодернистскую куль­
туру в целом. Понятно, что основной характер содержащейся в них
информации очень частный, интимный.
Безусловная ценность частной жизни, жизни дома, интимного
пространства, родного гнезда, укрытия — все эти мотивы, про­
явившиеся в «антиавангардной» литературе первых десятилетий
XX в., — принципиально важны для Соколова-Микитова. Доста­
точно назвать его повести тех лет «Детство» и «Чижикова лавра»,
которые в перспективе наших рассуждений интересны тем, что по
репрезентируемой реальности противостоят друг другу как «свое»
1 Соколов-Микитов И. С. Из записных книжек // Соколов-Микитов И. С. Собра­
ние сочинений: В 3 т. Т. 3. С. 411.
2 Соколов-Микитов И. С. Золотое сердце // Там же. С. 191. Курсив мой.

56

Художественное мышление Соколова-Микитова

и «чужое», но по существу говорят об одном и том же — о жиз­
ненной связи человека со «своим», кровным, родным, без чего он
существовать не может. Условность оппозиции свое/чужое стано­
вится заметна (и подтверждается) лишь при таком контекстуальном
взгляде — примат контекста, или примат области (по Делезу и
Гваттари1), всегда важнее совокупности составляющих эту область
элементов.
Именно в связи с антитезой свой/чужой, которую СоколовМикитов последовательно трансформирует в программную тавто­
логию «свой в своем», «свой среди своих», осуществляется столь
«свойственная» постмодерну склонность к деконструкции и пере­
осмыслению оппозиций. Деконструированная антитеза (а к ней так
или иначе «синкретично» восходят все прочие) в качестве сквозно­
го мотива связывает все сюжеты писателя — «лесные», «морские»
и пр. — в интертекст «своей земли» вообще, выступающей цен­
тральным концептом его художественного мира. С этой своей зем­
лей авторский текст всегда пребывает в глубокой интимной связи,
подключая к ней и своего читателя. Существованием последнего,
таким образом, — как «своего в своем» — вполне постмодернист­
ски обеспечивается существование самого текста.
В позднем цикле очерков-миниатюр «Моя комната» (1972)
контакт с концептом земли устанавливается через описание авто­
ром собственного приватного пространства, которое он уже не мог
покидать для путешествий с такой легкостью, как делал это в мо­
лодости. Понятно, почему столь существенным становится значе­
ние вещной природы ближней реальности — «своего в своем» как
собственной комнаты, в которой каждая вещь не только бесценное
воспоминание, но также и точка зрения на всю потенциально воз­
можную реальность, своего рода рамка, «фрейм», условная граница
бытия, прозреваемого во времени и пространстве, открывающихся
хозяину комнаты в той или иной его личной вещи.
1 См.: Ризома // Ильин И. П. Постмодернизм. Словарь терминов. Москва: ИНИОН
РАН (отдел литературоведения) — INTRADA. 2001. А также: Deleuze G., Guattari F. Rhizome: introduction. Paris, 1976.

57

Е. В. Милюкова
Такое художественное мышление «постмодернистично» не
только благодаря исключительной значимости для него вещного
мира, артефакты которого при этом значимы как бы менее, нежели
само бытие, экспликаторами которого они являются. Оно к тому же
не противоречит так называемой ризоматической модели мира,
устроенного наподобие «грибницы». Ризому уподобляют также
карте с ее принципиальной незавершенностью, разомкнутостью,
отсутствием краев. Ризоматическая картина мира горизонтальна,
неиерархична (в ней всегда возможно быть именно «своим») и про­
тивоположна логоцентрической — древесной, иерархичной, корне­
вой и вертикальной.
Для русского человека актуальны оба эти варианта как спосо­
бы жизни: «Бывало не раз, — читаем в рассказе «На пнях» из цикла
«На речке Невестнице», — живет мужик крепко, кажется — ника­
ким рычагом подворотить его невозможно, и вдруг бросит всё сра­
зу, распродаст нажитое и пойдет колесить свет, искать нового сча­
стья». Но случается и так, что человек вполне «бывалый», «про­
шедший чугунные повороты», — персонаж того же сюжета Аверя
— оказывается возвращен жизнью «на отцовский корень»1.
Личная судьба писателя, полная блужданий, часто очень опас­
ных, вполне соотносима с постмодернистским неразличением ху­
дожественного творчества и жизнетворчества. В его жизнетворче­
ском мире всегда (даже тогда, когда этот мир уже ограничен только
пределами собственной комнаты) безусловное предпочтение отда­
ется не коренному мироустройству, но именно ризоме: «...пойти
наугад, не спрашивая, куда заведет дорога и случай. Так бродить
весь день из улицы в улицу, счастливо чувствуя себя заблудив­
шимся...»2
Универсальной метафорой безграничной ризоматической разомкнутости мира у Соколова-Микитова является, конечно, море

1 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1: Повести и рассказы. С.
370—371.
2 Соколов-Микитов И. С. Чврши // Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений:
В 3 т. Т. 2. С. 53.

58

Художественное мышление Соколова-Микитова
— разбегающиеся во все стороны света «пути кораблей», много­
языкая мультикулыурность портовых городов и рынков: «Евро­
пейцы в остроносых ботинках и просвечивающих цветных носках;
европеянки в белых платьях (ослепительными пятнами выделяв­
шиеся из толпы); сухие коричневые феллахи в голубых выгорев­
ших, надетых на голое тело капотах; феллашки в черных широких
платьях, костлявыми темными пальцами придерживавшие на лицах
покрывала; итальянцы, англичане, французы, греки, голландцы,
арабы, негры, американцы, немцы; купцы, рабочие, чистильщики
сапог, туристы, разносчики, моряки, погонщики мулов, контрабан­
дисты, рассыльные, продавцы лимонада и папирос <...> ходили,
ехали, бежали, терялись, кричали, беседовали, размахивали руками,
сидели в кофейнях, в конторах, в тавернах, с намыленными подбо­
родками восседали в уличных цирюльнях. И над всем этим, заливая
ослепляющим светом, высоко и неподвижно сияло жесткое, зной­
ное, как бы расплавившееся в небе солнце»1. Такова кипящая ризоматическая природа неиерархизированного мира морской горизон­
тали, которая, как и растекающееся от собственного зноя солнце,
— сама себе центр.
Если вертикальная логоцентрическая картина мира есть во­
площение его мужского начала («отцовский корень жизни»), то
растекающаяся в горизонтали ризома есть, конечно, репрезентация
женской, неструктурированной природы бытия. «Женское» — по­
добно «солнцу» из «Матросов» Соколова-Микитова — вообще вы­
несено постмодернизмом за рамки оппозиции женекое/мужекое2.
Так же точно оно позиционировано и в морском мире писателя:
«женское» присутствует в нем как мерцающая метафора его запре­
дельного таинственного начала. «Она» — автор выделяет курси­
вом3 — является матросскому социуму в облике той или иной (все­

1 Сокопов-Микипюв И. С. Матросы // Соколов-Микитов И. С. Собрание сочине­
ний: В 3 т. Т. 2. С. 17.
2 См.: Бодрийяр Жан. Фрагмент из книги «О соблазне» // Иностранная литерату­
ра. 1994. № 1.
3 Соколов-Микитов И. С. Чврши. С. 57.

59

Е. В. Милюкова

гда посторонней и всегда непреодолимо притягательной) женщи­
ны, будь то английская аристократка, или темнокожая обитатель­
ница припортовых кварталов, или прекрасная голубоглазая и свет­
ловолосая турчанка, которую «он» полюбил настолько же глубоко,
насколько безнадежно.
По-видимому, непреодолимая страсть писателя к путешестви­
ям, особенно морским, является наиболее очевидным проявлением
его собственного личностного мужского начала, при этом предель­
ная жесткость оппозиции женское/мужское, характерная для лого­
центрического мироустройства, не является для него безусловной и
удовлетворительной, как и для культуры постмодерна. Всё это при
естественно отрицательном отношении к «содомскому греху»
(именно так Соколов-Микитов обозначает его в своем «бунин­
ском» эссе1), к которому постмодерн, с его крайней размытостью

понятия «пола», весьма толерантен.
Для Соколова-Микитова вопрос о «границах» пола, а также об
их неопределенности и размывании, как и вообще о взаимоотноше­
ниях «женского» и «мужского» начал, — один из тех почвенных
(в буквальном смысле) вопросов бытия, над которым писатель раз­
мышлял всегда. Не случайно свой поздний цикл «Моя комната» он
завершает сюжетами — «Старинная шпора» и «Височные кольца»
— о предметах, символизирующих оба эти начала. Старинную шпо­
ру, некогда выкопанную «на своем поле» «кочановскими мужика­
ми» и принадлежавшую родственнику автора Василию Дмитриевичу
Синайскому (человеку с репутацией «большого любителя женского
пола», замечено не без иронии), писатель взял себе после его смерти.
А кольца («Я любуюсь на височные кольца неведомой женщины»)
попадают к нему из могил древних кривичей, захоронений которых
очень много «возле старинного города Смоленска»1.
Мотив смерти почти неизменно сопровождает появление в тек­
сте антитезы женское/мужское, и нет разницы, идет ли речь о глу­
харе, подстреленном в экстазе его любовной песни («Глушаки»), или
1 Соколов-Микитов И. С. И. А. Бунин. С. 181.

60

Художественное мышление Соколова-Микитова
о знаменитом полярнике, герое и орденоносце, покончившем с со­
бой после получения письма от жены (очерк «П. С. Свирненко»).
Трагическое значение этой антитезы было для писателя очевид­
ным. Однако очевидным было и то, что всякое ее смягчение,
т. е. хотя бы частичная деконструкция, ведет к размыванию границ
пола, что в логоцентрической вертикальной картине мира неиз­
бежно вызывает комический эффект, — даже при внешней трагич­
ности конкретных обстоятельств ситуации, как, например, с гор­
ничной по имени Алеша из рассказа «Любовь Соколова». Она «го­
ворила басом, курила и носила волосы обстриженными по-мужски,
в скобку»2. Ее «полюбовник» кочегар, бил ее «смертным боем» и

отнимал деньги, но когда его нашли зарезанным, горю Алеши не
было предела. Взаимоотношения другой мужеподобной дамы —
хозяйки квартиры из рассказа «Сны» — с собственным мужем, на­
против, почти идилличны: «Помню низенькие, в лазоревых цветоч­
ках, ситцевые ширмы, прикрывающие огромную, как гора, со мно­
жеством больших и малых подушек, постель самой хозяйки — да­
мы плечистой, твердой в характере, и ее золотушного, похожего на
общипанного петуха мужа, с утра до вечера раскладывавшего на
маленьком, покрытом вязаной скатертью столике пасьянсы»3.
Глубокий опыт художественной деконструкции пары женское/
мужское содержится в рассказе «Ава». Этот опыт чрезвычайно ин­
тересен тем, что члены означенной оппозиции принципиально не­
сводимы к какой-либо тавтологии, однако Соколов-Микитов пред­
принимает попытку деконструкции антитезы женское/мужское,
исследуя ту ее конфигурацию, которую она обретает в случае дек­
ларируемого текстом добровольного намерения «маскулинного
начала» отступить от своего тоталитарного логоцентризма.
На предложение создать комитет и учиться вместе, последо­
вавшее гимназисткам от старшеклассников мужской гимназии, был
дан письменный ответ, «что они — вся женская гимназия — знать
1 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 3. С. 298—300.
2 Там же. Т. 2. С. 90.
3 Там же. С. 60. Курсив мой.

61

Е. В. Милюкова
не знают дурацких предложений». Очаровательно женственная Ля­
ля Зарецкая добавляет от себя в этот ответ, что «совсем не для ре­
волюции вы к нам подъезжаете, а только бы поухаживать за хоро­
шенькими, а мы вам нос, нос, нос!» — ив доказательство твердо­
сти женской позиции изобразила, как сказано, «большой, предна­
значавшийся гимназистам нос», против которого, замечает автор,
наиболее серьезные пытались возражать, «но Зарецкая завизжала
так, что пришлось покориться...»1.
Поскольку «нос» не есть принципиальный признак пола, текст
условно корреспондирует с постмодернистским тезисом о расша­
танности закона, регулирующего сексуальные различия и традици­
онную физиологию вообще2. Сюжетная репрезентация «носа» —
негативная по форме и осуществляемая с позиций женского —
также соотносима с постмодернистской критикой логоцентризма
(как фаллоцентризма). Однако вследствие недвусмысленности
фаллических аллюзий этого «носа»3 деконструкция оппозиции ста­

новится весьма проблематичной и, прямо сказать, практически не­
возможной — даже при том, что в результате импульса к деконст­
рукции сюжет оказывается как бы «вытолкнут» на женское смы­
словое поле и разворачивается в его контексте. Поскольку кон­
фликт женского с логосом вынужден, таким образом, осуществ­
ляться именно в пределах женского, то он и становится, как и
должно быть по Соколову-Микитову, конфликтом «своего в сво­
ем», что оборачивается трагическими последствиями для главной
героини рассказа: тоталитарная власть собственного логоса (прин­
ципа) подавляет женское начало Авы, которого она в себе стыдится
и не принимает, и это, в конце концов, приводит ее к самоубийству.
Размывание границ пола сказывается и в характеристиках отца
Авы, который по существу является заботливой матерью для сво­
1 Сокол ов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 3 т. T. 1. С. 275.
2 См.: Foucault М. Les possessionns. P., 1979. См. также: Телесность // Ильин И.П.
Постмодернизм. Словарь терминов; Бодрийяр Жан. Фрагмент из книги «О со­
блазне» // Там же.
3 Несомненно, сама постмодернистская концепция эротизированной телесности
формировалась как развитие фрейдистских представлений.

62

Художественное мышление Соколова-Микитова
его многочисленного семейства. Имея репутацию принципиально­
го и честного человека, он, как выясняется, регулярно продается за
деньги, сотрудничая с охранкой, чтобы кормить семью, и в резуль­
тате попадает в тюрьму. Несоответствие его реальной жизни прин­
ципам оказалось смертельным для обожавшей его дочери. Универ­
сальное, разрешающее женское начало вполне постмодернистски
вынесено автором за пределы сюжета — оно присутствует в нем
«по слухам» в облике милосердного и прощающего Христа: кто-то
видел отца Авы на Пасху в тюремной церкви возле плащаницы.
Многозначителен финал рассказа, в котором пугающий при­
зрак Авы как угрожающее начало внутреннего женского логоса
(«своего в своем») является компании гимназисток в их выпускную
ночь. В постмодернистской перспективе здесь важна не только по­
следовательная любовь автора к тавтологии, но также и то, что
принципиальный смысл открытого финала передан посредством
апелляции к измененному состоянию сознания.
Виртуальная реальность — реальность как сон («Сны»,
«В снегах») или, напротив, сон, галлюцинация как реальность
(«В лесу», «Тихий вечер», «Камчатка»), размывание границ вещей
(«Моя комната») — входит в художественный мир СоколоваМикитова как отсутствие границ между возможным и вероятным.
«Очень даже возможно» — фраза мужика Тита из рассказа «В ле­
су» — предваряет историю о том, как он «сам видел» прежнего
приказчика, спрашивавшего у него отчета об изменениях в дере­
венской жизни. Осознание виртуальности общения — «Вроде, зна­
чит, как привиденье?» — не является поводом к сомнению в его
реальности. Ни о какой вербализации не только и вопроса не воз­
никает, но, напротив, контакт с «привиденьем» признается мужи­
ками достоверным основанием для обобщений: «Так-то теперь их­
ний брат»1.
На выпускном вечере гимназистки выпивают «по крошечной
рюмочке» коньяку. «Очень даже» возможная встреча с иной реаль-

1 Сокол ов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1. С. 390.

63

Е. В. Милюкова
ностью всегда подготовлена необходимым условием контакта с
ней, о чем читаем не только в рассказе «Ава», но, например, в од­
ной из «былиц» (sic!) книги «На своей земле»: «Выпивши самого­
ну, ходили ребята караулить во ржах колдунов»1. «На охоте без

этого нельзя», — сообщается о самогоне в тексте «Камчатки».
«Мне вдруг самому начинает казаться, что всё возможно, что гдето есть, существует сказочная счастливая земля Камчатка», — пи­
шет о виртуальной реальности счастья Соколов-Микитов2.

Если достижение Иного в культуре постмодерна свободно
осуществляется при помощи ЛСД, означает ли это, что быть охот­
ником, каким был писатель Соколов-Микитов, — вполне постмо­
дернистское жизнетворчество?

1 Там же. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 3. С. 329. Курсив мой.
2 Там же. Т. 1. С. 410—411. Курсив мой.

64

И. С. Соколов-Микитов и К. А. Федин
на крыльце домика в Карачарове. 1959 г.

Ю. М. Никишов

Соколов-Микитов — певец природы
Соколов-Микитов как неутомимый путешественник побывал
во многих краях, но сердце его прикипело к местам оседлого про­
живания — земле калужской, где прошло раннее детство, земле
смоленской, где сформировался как личность, земле калининской
(тверской), где обрел зрелость и встретил старость. Эти три точки
объединяются понятием «средняя полоса России». Зоркий глаз ху­
дожника отметил различия избранных мест, но подчеркнул и их
сходство, единство: «Самая природа калининских мест во многом
отличается от знакомой и близкой мне природы родной Смолен­
щины. Иные здесь леса: нет в них знакомого нижнего ярусаподлеска, состоящего из развесистых ореховых кустов. Но много и
общего в русской, знакомой нам всем природе. Те же растут дере­
вья, такие же цветут полевые и лесные цветы. Такая же неродимая,
песчаная и суглинистая земля, требующая удобрений»1.
Задачу писателя Соколов-Микитов сформулировал четко:
«Первый и важнейший долг художника быть беспристрастным и
верным свидетелем, живописцем своей эпохи, изобразителем непо­
вторимого времени, когда на глазах наших изменялся мир. Писате­
лю-художнику нужно сказать свое слово о родине нашего народа, о
родной земле, — о наших полях и лесах, о больших и малых реках,
о милой их поэтической красоте» (6). Задача ставится в общем ви­
де, но это — личное кредо писателя; родная земля — главный ге­
рой его произведений, самых разнообразных по жанру.
Соколов-Микитов остро переживает, что жизнь стремительно
меняется, не остается неизменной и природа. Побывав после дол­
гого перерыва на родной Смоленщине, «в некогда “диких”, лесных,
захолустных местах», писатель отмечает: «Неузнаваемо измени­
лась и маленькая речка с красивым и звучным именем Гордота (как
хорошо, сказочно звучат названия таких маленьких речек!), обсох,
зарос непролазным мелким олешником мельничный старый пруд.
Лишь в тихих заводях знакомой реки по-прежнему отражались
летние облака, плавали белые лилии и желтые кувшинки, на круг­
лые листья которых трепетно присаживались стрекозы» (5—6). Со­

1 Соколов-Микитов И. Избранное. М.: Московский рабочий, 1970. С. 380. Далее
страница этого издания указывается в тексте.

66

Соколов-Микипгов — певец природы

четание хрупкого, переменчивого — и вечного здесь вполне пока­
зательно.
Ощущение стремительного хода жизни становится стимулом
закрепить в слове быстролетные мгновения. Это относится и к об­
щению с природой.
Но тут надо отметить своеобразие творческой манеры писате­
ля. Соколов-Микитов, как правило, не пишет этюдов с натуры: он
создает картинки по памяти, выделяя именно то, что хранит па­
мять. Вот характерный фрагмент:
«Вижу себя на берегу реки. Летнее солнце плывет над полями,
над наезженной пыльной дорогой. Безмерный, сверкающий, паху­
чий окружает меня мир. Я как бы погружаюсь, ухожу в голубую,
бездонную глубину этого счастливого, сверкающего мира.
Я лежу в зеленой траве, вдыхаю влажный запах земли и расте­
ний. Вижу, как по коленчатым стеблям высоких травинок нетороп­
ливо движутся насекомые. Белые, золотые, синие качаются над го­
ловой цветы. В высоком летнем небе повисло пушистое белое об­
лако. Я прищуриваю глаза. И мне кажется, что плывет по небу ска­
зочное белое чудовище на золоченых распахнувшихся крыльях.
Высоко-высоко в небе парит ястреб-канюк. Что видит он с небес­
ной голубой высоты? Быть может, запавшим в зеленой меже бело­
головым зайчонком видится ему маленький мальчик с выгоревшей
на солнце открытою головою?» (97).
Стремительный виток совершает мысль писателя, меняется
точка обзора. Вначале я повествователя видит самого себя со сто­
роны: «Вижу себя...» — понятно, в ином облике, в ином возрасте.
Незаметно взгляд со стороны сливается со взглядом изнутри: кар­
тинка, наблюдавшаяся когда-то, предстает сиюминутной. В кон­
цовке еще один повествовательный виток: мальчик видит ястреба
— писатель не сомневается, что зоркий ястреб видит мальчика; и
возникает вопрос, как он его воспринимает. Разумеется, вопрос за­
дается не ради постижения птичьей психологии, это еще один ху­
дожественный прием, позволяющий вернуться к начальному взгля­
ду на себя извне.
Хочется выделить еще один прием описания. Поскольку изо­
бражается сверкающая и красочная картинка, писатель далеко от­
страняет цветовые эпитеты от поясняемого слова-предмета, выдви­
гая их на первое место, выделяя их: «Безмерный, сверкающий, па­
хучий окружает меня мир»; «Белые, золотые, синие качаются над
головой цветы».
67

Ю. М. Никииюв
Зарубки памяти прочны, к ним писатель возвращается много­
кратно: «В охоте, в давнишних морских скитаниях, в лесных по­
этических ночлегах оживал во мне светловолосый мечтательный
мальчик с непокрытою, выгоревшей на солнце головою» (98). Это
благо, когда взрослый, а тем более пожилой человек умеет сохра­
нить детскость восприятия.
Прием совмещения двойного взгляда: из настоящего и из про­
шлого в прозе Соколова-Микитова устойчив, он лидирует не толь­
ко в автобиографических произведениях, но проникает и в эпичес­
кие по структуре произведения, где повествователь не выделен,
незрим. В рассказе «Пыль» повествуется о том, как родные места
посещает в новое время сын помещика Сергей Антонович Алмазов.
Для него естественно сравнивать то, что стало, с тем, что было:
«Шли полями по скату. Внизу лентой свивалась река. За рекой по­
лого поднимался противоположный скат, и было видно, как по не­
му, по хлебам, ходили такие же волны, точно невидимая рука гла­
дила зеленый бархат. Над полями, над рекой, над зелеными волна­
ми высоко в небе висели пуховые белые облака, казалось,
неподвижно. В том, как зеленели вокруг хлеба и высоко в небе
стоял над полями ястреб-канюк, была такая полная, вечная тишина,
что Алмазову стало казаться, что ничего не изменилось. Попрежнему по канаве душно цвела медуница, а внизу, над ручьем,
горела куриная слепота. А на том берегу, за деревней, где раньше
лежала алмазовская усадьба, сквозили мужичьи поля и бесконечно
ходили зеленые волны» (107—108). Стык конкретного и вечного
характерен для прозы Соколова-Микитова.
Можно заметить и еще одно круговращение. «Близость к при­
роде и одиночество сделали меня мечтателем-фантазером. Забив­
шись в кусты, я жил воображением» (101). Мальчик на крыльях
мечты уносился в далекие края — взрослый человек в воспомина­
ниях возвращается в края родные; отсюда следует, что непосредст­
венное впечатление в большой степени заменяется духовным пе­
реживанием. Пейзажи Соколова-Микитова лаконичны.
Рассказ «На теплой земле» построен, как лирическое стихо­
творение, по принципу кольцевой композиции. Начинается он уже
цитированным фрагментом, как воображение воссоздает образ
мальчика, лежащего в зеленой траве. Концовка возвращает повест­
вование в настоящее время. «Видения далекого детства посещают
меня. Лежа на берегу ручья, я смотрю в небо, где над колеблемыми
ветром ветвями раскрывается глубокий, бескрайний простор. Бе-

68

Соколов-Микитов — певец природы
лые пушистые облака плывут в небе. Такие же белые золотистые
облака плыли и тогда. Так же шумела листва на деревьях, а в глу­
бине голубого неба, распластав крылья, плыл ястреб-канюк. Быть
может, на берегу ручья он и теперь видит усталого путника, при­
легшего отдохнуть в зеленой тени деревьев» (105).
Уже отмечалось, что писатель остро, эмоционально реагирует
на изменения жизни. У него много набирается картин уходящего
быта: это как зарубки на память. Писатель показывает и изменения
в жизни природы, но здесь акценты ставятся на неизменном и веч­
ном. Концовка динамичного во времени рассказа «Курганы»: «Попрежнему течет, как бы в даль унося отжитое прошлое, отражая в
себе спокойное высокое небо, наша река, и на зеленых ее берегах
могильные высятся курганы, поросшие высокой муравой» (160).
Пейзажные зарисовки Соколова-Микитова даются не только
по памяти, наберется и немало таких, которые сохраняют форму
непосредственного впечатления. Рассказ «Свидание» стилизован
под форму письма к другу детства о посещении писателем родных
мест: непосредственность переживаний здесь подчеркнута. «Точно
из далекого детства кто-то взглянул на меня голубыми глазами — с
такой радостной силой почувствовал я тонкую красоту нашей при­
роды. Лиловая дымка накрывала луга и поля. Голосами певчих
птиц звенели зеленые перелески. Широко расстилались луга, осы­
панные цветами. По закрайкам дороги по-прежнему цвела медуни­
ца, а в ее пышных, медово-желтых соцветиях недвижно дремали
осыпанные цветочной пылью жуки-бронзовки. На венчиках скло­
нившихся цветов лениво возились пьяные шмели. Пронизывая воз­
дух, над головой звенели пчелы, напряженная деловитость чуялась
в их полете. Празднуя брачные дни, порхали над цветами бабочки,
и нестерпимый стон стоял от кузнечиков, дождем рассыпавшихся
из-под моих ног. Радуя глаз, богатая уродилась на полях рожь, бы­
ли обильны, густы на полях травы. Вдыхая медовые запахи этих
трав, я проходил полевыми травинками, по плечи утопая в нали­
вавших, нежно-зеленых хлебах» (203—204).
Соколов-Микитов обнажает корни своей любви к природе:
«Скромная природа тех мест, где я провел первые годы моей соз­
нательной жизни, не блистала пышною красотою. Здесь не было
величественных гор и скал, окруженных облаками; эффектных, со­
блазнительных для художников, потрясающих панорам. Это был
обычный русский простор: поля, леса, деревни с соломенными и
деревянными кровлями, поросшими бархатным мохом, с тусклыми

69

Ю. М. Никишов

маленькими оконцами, из которых выглядывали бледные лица лю­
дей. Едешь, едешь, бывало, десятки верст, и как бы не изменяется,
почти не движется окружающий вас пейзаж. Видишь кольцо леса,
дальнюю церковку, поля, исполосованные жалкими нивами, на ко­
торых копошится деревенский люд» (100—101). Скромное пред­
стает прекрасным: «Но чудесным, полным бурной радостной жиз­
ни казался мне этот знакомый и родной мир. Чудесной казалась
маленькая речка Гордота, с зелеными, заросшими берегами, лес,
поля, березовые кудрявые перелески. Один, босиком, я бродил по
лесным закрайкам, поросшим иван-да-марьей, с деревенскими ре­
бятишками ловил в реке раков, а синие и стеклянно-прозрачные
светлые стрекозы доверчиво садились на наши открытые беловоло­
сые головы» (101). Есть поговорка: «Где родился, там и пригодил­
ся». Ее можно переиначить: где родился, в те места и влюбился.
К Соколову-Микитову это относится в полной мере.
Писатель отмечает: «Краски, запахи, звуки наполняли насущ­
ный чувственный мир» (101). Таким он и изображает мир. Пожа­
луй, меньше внимания уделяется краскам; любимые, чаще выде­
ляемые цвета — зеленый и белый. Но мир писателя действительно
пахнущий и звучащий.
Соколов-Микитов замечает: «В природе нет ничего музыкаль­
нее наступающего раннего утра. Еще серебристее звенят ручьи,
душистее пахнут лесные травы, и аромат их чудесно сливается
с музыкальной симфонией утра» (443). Музыкальный термин здесь
включен не ради красного словца. Писатель умел слышать музыку
леса. «Перед рассветом ветер прошел вверху над макушами, и, ле­
жа внизу под деревьями, положив в головах заросшую мохом бревнушку, в которой всю ночь скрежетал древоточец-жук, я отчетливо
услыхал музыку. Казалось, невидимый дирижер правит симфони­
ческим оркестром. Тихо и тонко начинали скрипки, заплакала вио­
лончель, гудели контрабасы. Ручьисто плакали флейты. И вдруг
грянули трубы, грозно ударил барабан, нарастая и умолкая, зароко­
тали литавры. А над всей этой чудною музыкой утра, как бы ее до­
полняя, в просветах чеканных черных макуш, высоко в небе лете­
ли, мерцая, чистые звезды» (363). В концовку описания включается
уже и элемент цветомузыки.
Чуткостью к звукам писатель, естественно, наделяет зверей. Вот
как он изображает сторожкого лисовина: «Много слышит и видит он
в весеннем лесу. Слышит, как птичьими голосами наполняется лес,
как шуршат под корнями, тихо попискивают мыши, как пробирается
70

Соколов-Микитов — певец природы

по сухому валежнику, выбравшись из зимнего логова, голодный еж.
Один-одинешенек долго сидит под березой в лесу лисовин, слушает,
смотрит. Ушки на макушке у старого лисовина» (400).
Писатель взывает: «Прислушайтесь хорошенько, стоя в лесу
или среди пробудившегося цветущего поля, и, если у вас сохранил­
ся чуткий слух, вы непременно услышите чудесные звуки земли,
которую во все времена люди так ласково называли матерьюземлею» (442).
А вот повод для писательского негодования: «Я не могу спо­
койно видеть городского человека, идущего в лес с транзистором,
повешенным на животе. Что он услышит в лесу, да и хочет ли он
что-нибудь слышать? Для него не существует песни соловья и песни
жаворонка, он не слышит тихий шелест листвы над своей головою,
наверное, не замечает лесных чудесных цветов, которые ему чужды.
По лесу он идет, как по городской улице, досадуя, что на поворотах
нет указателей. Нет для него тихих звуков, журчания лесных ручей­
ков, стрекота кузнечиков. Он никогда не увидит птицы или красиво­
го зверя, которые разлетаются и разбегаются при приближении
шумного существа. У такого человека мало радости» (384).
Нет, утверждает писатель, природу надо вбирать в себя всеми
органами чувств — и зрением, и слухом, и обонянием. Пожалуй,
я не встречал ни у кого из писателей такой настойчивости в опре­
делении запахов, как у Соколова-Микитова. Сам эпитет пахучие —
сквозной у писателя, он находит разные предметы и проникает
в разные по жанру произведения.
В определении запахов Соколов-Микитов не знает устали. При
этом только изредка обозначается общее наличие запаха: «Свежо в
лесу и пахуче» (415). Как правило, запахи уточняются: «В лесу ти­
шина, после дождя сильно пахнет грибами» (104); «В лесной сто­
рожке тепло, пахнет смолою, вынутым из печи горячим хлебом»
(104); На лесной вырубке «пахнет малиной, травой и цветами»
(104); «Пахло нагретой землей и медом» (111); на похоронах доро­
га «была усыпана зеленым, пахнувшим на морозе смолою рубле­
ным ельником» (142); «От деревни пахло дымом и овцами» (175);
дымом от костров пахло даже в лесу на тяге (229); «Густо пахло
березой и молодой зеленой травой» (251); «Смолой пахнут набух­
шие почки» (397); «Душистой смолой пахнет бор» (400); «Пахнет
весенними почками, пробудившейся теплой землей» (401); «Пахнет
багульником, смолой, душистой земляникой» (402); «Душисто
пахнут ночные красавицы-фиалки» (405); «Смоляно пахнут ели, и

71

Ю. М. Никишов

от множества запахов кружится голова» (412); «Медом, полевыми
цветами густо пахнет в жаркий день свежее сено» (413); «Только
осенью может случиться: идешь, задумавшись, по лесу и вдруг
станешь — чувствуешь запах, чем-то крепким, как хлеб печеный,
пахнет. Глянешь вверх: там светло-желтые листья все целы —
дуб!» (416); «Хорошо пахнет в лесу смолой и хвоею» (418); «Пах­
нет смолистыми почками, корою деревьев» (421); «Осенние запахи:
палый лист, мокрая земля и что-то горьковатое — осина» (196).
В память писателя врезались даже запахи когда-то читанных книг:
«Я помню запах страниц...» (100).
У Соколова-Микитова пахнут и люди: «...ребята, бойкие, вих­
растые, пахнувшие печеным хлебом и коноплей» (133); «Летом
пахло от них <девок> полем, землею, свежим медовым сеном, яго­
дами и цветами; зимою — хлебом, овчинами, дымом, крепким мо­
розным днем» (146); «...пахнет от него соломой и хлебом» (234);
«.. .оба — цыгане, от обоих конский дух» (277). Писатель фиксиру­
ет не только приятные запахи: «...обдал перегаром» (129);
«...жарили сало и угощали пахнувшею овином самогонкой» (126);
«Самогон пахнет горько, болотом и гарью» (248); «...конек Жук...
опузатевший от зимнего корму, весело бежит... попыхивая нам в
ноздри запахом навозца» (259).
Соколов-Микитов умеет выделить в зарисовках-миниатюрах
деревья; объектами его описаний становятся дуб, липа, береза, оси­
на, сосна, ель, клен, ива, ольха, рябина, можжевельник, черемуха.
Писатель любит цветы леса и луга, и под его пером оживают волчье
лыко, подснежники, кислица, ива, ландыши, незабудки, калина, фи­
алки, колокольчики, ромашки, иван-да-марья, одуванчики, кошачьи
лапки, иван-чай. Выделены птицы, и редкие, и те, кто окружает нас
повседневно: жаворонок, соловьи, скворцы, ласточки и стрижи, дер­
гач, кулики, оляпка, зимородок, клесты, щур, поползень, синицы,
трясогузки, удод, дятлы, иволга, журавли, лебеди, цапли, чижи, сне­
гири, голуби, воробьи, сороки, вороны, грачи и галки.
Сердце человека способно вмещать многое. Но если в нем не
находится уголка для природы, для любви к прародительнице на­
шей — земле, оказывается оно убогим, каким-то ненастоящим.

72

И. С. Соколов-Микитов.
1930-е гг.

И. П. Олехова

Формирование экологической проблематики
в творчестве Соколова-Микитова
Обращаясь в разные годы к художественному наследию Соко­
лова-Микитова, критики и исследователи особо отмечали тот факт,
что в центре внимания писателя неизменно оставался человек и
земля, на которой он живет, и что в каждый последующий период
творчества эта проблема углублялась и наполнялась новым смыс­
лом. По их мнению, причиной этого явились прежде всего соци­
альные преобразования в стране1. Однако, как мне кажется, разви­
тие проблемы взаимоотношений человек/природа было обусловле­
но также и уточнением Соколовым-Микитовым собственной эсте­
тической позиции. Цель данной статьи состоит в том, чтобы про­
следить формирование экологической проблематики в творчестве
писателя и проанализировать ее с учетом этих двух аспектов.
В «Ранних рассказах» (1915—1921) автор обращается к образам
природы, чтобы противопоставить естественный порядок жизни не­
навистной «железной войне»2. Так, в рассказе «Шепот цветов» (1916)
действие происходит в деревеньке, лежащей, «словно в зеленых обла­
ках <.. .> в клубистой гуще вишневых садов». Мирная жизнь человека
со всеми атрибутами цивилизации органично вписывается в природ­
ный ландшафт. Однако гармонию, единство природы и человека на­
рушает война. В результате обстрела деревни противником, ее «слов­
но огромной, до неба, бороной, проскребло»: торчат из провалов
«сломанными ребрами» сорванные крыши, взрыт луг перед часовней,
поломаны деревья, везде раскиданы «доски, куски драни, кирпич и
раскрошенное стекло» (4, 43). Вводя в рассказ образ полкового ка­
пельмейстера, который внутренне сопротивляется происходящему,
сочиняя «нежные романсы <.. .> со всякими весенними и цветочными
1 Воспоминания об И. С. Соколове-Микитове. М., 1984; Горышин Г. Сердце писа­
теля // Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. Л., 1985. Т. 1; Федин
К. А. Соколов-Микитов // Писатель. Искусство. Время. М., 1957, Ширмаков
П. П. Примечания // Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. Л.,
1985—1987.
2 Соколов-Микитов И. С. Здесь и там // Соколов-Микитов И. С. Собрание сочи­
нений: В 4 т. Л., 1985—1987. Т. 4. С. 12. Далее ссылки на это собрание сочине­
ний даны в тексте с указанием тома и страницы.

74

Формирование экологической проблематики...

названиями» в то время, когда «кругом гремят» пушки (4, 43—44),
Соколов-Микитов, показывает войну как событие, противоестествен­
ное натуре человека. Название вальса, созданного героем в перерывах
между боевыми действиями, «Шепот цветов», становится природо­
морфной метафорой отторжения от войны.
В рассказе «Здесь и там» (1916) писатель использует антитезу,
показывая, что от военных действий страдает не только человек, но
и окружающая его природа: «лес перекопан вдоль и поперек», «де­
ревья обглоданы лошадьми», «макушки посшибаны», а «в одной
раскороченной березе до сих пор торчит неразорвавшийся снаряд»
(4, 12). Развязанная людьми война репрезентируется в «Ранних
рассказах» как губительная для всего живого. Но следует отметить,
что в первых произведениях писателя экологической проблематики
как таковой нет. Соколов-Микитов только намечает одну из основ­
ных линий своего творчества: взаимоотношение, взаимодействие
природы и человека. В «Ранних рассказах» образ природы еще фа­
культативен, подчинен образу человека.
В 1922 г. Соколов-Микитов пишет книгу рассказов и сказок
для детей «Кузовок», куда попеременно входили циклы «От весны
до весны» и «Лесные картинки». Здесь в центре художественного
интереса писателя оказывается природа, причем предметом описа­
ния и осмысления становится не человек, и даже не окультуренная
человеком природа, а природа дикая: ее обитатели — «Медвежья
семья», «Еж», «Белки», ее состояния — «Вечер в лесу», «Рассвет в
лесу», «Осень в лесу». Однако циклы «Лесные картинки» и «От
весны до весны» носят эскизный характер. Это мозаичное, фраг­
ментарное, ничем внешне не связанное ни с жизнью человека, ни
между собой изображение отдельных картин природы. Так, рассказ
«Весна красна» в совокупности состоит из описаний таяния льда,
цветения вербы, полетов жуков, токования глухарей, но эти явле­
ния, связанные друг с другом общим календарным отрезком, внут­
ренне никак не объединены, между ними нет никаких причинноследственных связей (3, 549—551).
Говоря о дальнейшем творчестве Сокол ова-Микитова, следует
обратить внимание на то, что ряд последующих произведений, на­
писанных в период 1921—1940-х гг., имеет двойную датировку:
дату первой и второй публикации после доработки. В связи с этим
мне кажется логичным учитывать данные произведения, но не опи­
75

И. П. Олехова

раться на них, поскольку последующая редакция осуществлялась
автором спустя много лет, что, вполне вероятно, сказывалось на
трактовке экологической проблемы. К таким произведениям отно­
сятся повесть «Детство» (1931—1965), ряд рассказов из циклов «На
речке Невестнице», «Морские рассказы» и т. д.
К началу 1940-х гг. восприятие Соколовым-Микитовым связей
человека и природы меняется. Во многом это было сопряжено с его
путешествиями зимой 1932 г. и осенью 1934 г. в Кызыл-Агачский и
Лапландский заповедники, где он познакомился с работой специа­
листов в разных областях природознания: биологов (орнитологов
и ихтиологов, зологов и ботаников), геологов, географов и других.
Писателя интересовало заповедное, природоохранное дело. Кроме
того, известено, что он одним из первых, вместе с профессором
Тихомировым, поднял вопрос об организации заповедника на Тай­
мыре, где провел лето 1947 г. в составе комплексной экспедиции
Академии Наук СССР.
Итогом посещения различных заповедных мест становится
создание произведения «Путешествия» (1967), жанр которого дос­
таточно сложен. Это, по мнению П. П. Ширмакова, не столько «до­
рожные заметки и впечатления», сколько «писательские свидетель­
ства» происходящих в Советском Союзе событий, демонстрирую­
щих изменение отношений между человеком и природой в их глу­
боком, философском смысле, это «особый жанр социально­
географического, экологического повествования, порожденный
эпохой». Исходя из этого, П. П. Ширмаков считает, что СоколовМикитов был «одним из первых, кто утвердил <...> в советской
литературе» этот жанр1.
Действительно, экологическая проблематика как таковая воз­
никает, формулируется и формируется именно в книге «Путешест­
вия». Например, в цикле «У синего моря» (1933), в главах «На ве­
сенней путине» и «Белый город», изображается деятельность ры­
боловецких хозяйств Астрахани. Соколов-Микитов подчеркивает
продуманность, согласованность действий людей, находя при этом
яркое сравнение: «В самый разгар путины работающие промыслы
похожи на фронт, на передовые позиции», где «план операции»
обдумывают «как в штабе действующей армии» (3, 9—10). В ре­
1 Ширмаков П. П. Примечания. Т. 3. С. 580—581.

76

Формирование экологической проблематики...
зультате такой рациональной деятельности человека, несмотря на
то что «сетей и ловцов так много» и «кажется, возможности нет
уцелеть одной-единственной рыбешке», не только растет благосос­
тояние населяющих землю людей, но и природа регулярно обнов­
ляется. В разделе «О каспийской сельди» автор рассказывает
о профессоре-рыбоведе, который исследовал в Каспийском море
популяции различных пород промысловых рыб. Герой, разумеется,
искренне любит свою работу и полностью отдается ей, но прежде
всего он любит природу: «Каспийскую сельдь следует уважать и
любить <...> ей, как римляне гусям, мы должны воздвигнуть па­
мятник на берегу Волги» (3, 21). Именно поэтому профессоррыбовед ратует за то, чтобы усовершенствовались не только методы
рыболовства, но и дальнейшей переработки улова: «Зачем ловить,
ежели через неделю рыбу превращают в продукт, потерявший вку­
совые и питательные качества?» (3, 22). Обращаясь к истории рыбо­
ловного промысла, Соколов-Микитов показывает различные послед­
ствия человеческой деятельности для природы. По мнению писате­
ля, только сосредоточенное, продуманное, профессиональное веде­
ние дела способствует улучшению жизни людей и экосистемы.
Аналогично репрезентируется человеческая деятельность и
в других рассказах. Так, в главе «Город ветров: Воробьи» расска­
зывается о том, как заметно преобразился пропитанный запахом
нефти, некогда лишенный растительности Баку, когда человек из­
менил экологическую ситуацию — «развернул английский парк».
Итогом таких благоприятных преобразований стало не только ис­
чезновение неприятного запаха нефти, но и появление мягкой зе­
лени молодых тенистых садов, в которых поселились несметные
полчища воробьев. Образ воробья, у которого с насаждением де­
ревьев в черте города «закончился жилищный кризис», в этом рас­
сказе становится символом позитивных преобразований, совер­
шенных человеком в природе (3, 27—28).
Анализируя книгу «Путешествий», можно легко обнаружить
общую, характерную для всего произведения тенденцию, — по­
пытку комплексно осмыслить систему отношений человека и при­
роды. Вместе с тем такая мысль, как прогнозирование результатов
человеческой деятельности на биосферу — один из компонентов,
составляющих основу современного экологического сознания, —
артикулирована пока еще достаточно слабо. Но следует отметить,

77

И. П. Олехова
что постепенно автор в своем творчестве от фрагментарных зари­
совок переходит к целостному восприятию проблемы взаимодейст­
вия человека и природы.
Продолжая развивать эту тему, Соколов-Микитов ставит во­
прос и о нерациональном использовании природных богатств. Так,
в цикле «По горам и лесам», в главах «В горах Кавказа: Заповед­
ник» и «Осень в Чуне: Лапландский заповедник» он противопос­
тавляет разумному использованию природных ресурсов варвар­
ское, расточительное отношение к природе: «Добравшись до за­
претных мест, браконьеры беспощадно уничтожали все, что попа­
далось под руку, иногда не имея возможности даже воспользовать­
ся своею добычей» (3, 140). Отсутствие внутренней культуры, ува­
жения к природе ведет к исчезновению и снижению количества
популяций отдельных видов животных: туров и оленей, — а это
обедняет не только природу, но и самого человека.
Поднимая вопрос об отношении человека к природе, писатель
делит людей, находящихся в непосредственном контакте с приро­
дой, на несколько типов: это специалисты-рационализаторы, охот­
ники и браконьеры. Соколов-Микитов с уважением и восхищением
относится к деятельности специалистов, изучающих законы, по
которым живет природа. Эти люди, по мнению писателя, стремятся
гармонично вписать деятельность человека в общее течение жизни
природы. Другим типом героя, к которому Соколов-Микитов при­
числяет и самого себя, является охотник. При этом писатель специ­
ально говорит, что хотя не каждый охотник является поэтом, но
зато в каждом настоящем охотнике живет поэзия. Настоящая охота
— это не кощунство, не убийство, а увлекательное состязание че­
ловека и животного, в частности, рыбалка — это умение, требую­
щее большой ловкости и сноровки (3, 170). Находясь в подобных
«соревновательных» отношениях с природой, человек не нарушает
гармонии системы. Он берет не больше, чем нужно, и, соответст­
венно, не становится убийцей всего живого, а, напротив того, по­
нимает и чувствует природу, осознает себя частью ее1. Атрибут
любого охотника — ружье — это «верный спутник, приобщающий
к прекрасному царству природы» (4, 204—206). Этим двум типам
1 См.: Васильева Е. Н. Чувство природы в прозе И. С. Соколова-Микитова // Ва­
сильева Е. Н. Творчество И. С. Соколова-Микитова: новый взгляд: Учебное по­
собие. Тверь: Тверской гос. ун-т, 2006. С. 5—14.

78

Формирование экологической проблематики...

людей (специалистам-рационализаторам и охотникам) СоколовМикитов противопоставляет браконьеров, лишенных чувства при­
роды, чувства прекрасного. И описание их сопровождается одно­
значно отрицательными авторскими коннотациями.
С 1950-х гг. точка зрения писателя на проблему взаимоотно­
шений человека и природы становится еще глубже и многоаспектнее. В качестве формулы, вобравшей в себя всё основное, опреде­
ляющее позицию Соколова-Микитова в этот период, можно пред­
ложить его высказывание: «Человеку великая дана радость — ви­
деть, знать и любить мир!» Наиболее ярко и образно эта формула
реализуется в его рассказах для детей, что и придает этим произве­
дениям особое значение1. Именно на этой триаде «видеть, знать и
любить мир» строится большинство произведений писателя, по­
этому ее можно использовать в качестве рабочей схемы при анали­
зе многих текстов. Сначала автор создает яркий наглядный образ

1 Обращение к проблеме отношений человек/природа в произведениях,
ориентированных на юного читателя, в истории русской литературы
было достаточно частым. Здесь стоит упомянуть не только имя С. Т.
Аксакова, но и менее известные имена А. К. Владимировой (см.: Стро­
ганова Е. Н. Экологические проблемы в сказках для детей
А. К. Владимировой «Три дня на воле (Из жизни сибирских грызунов)»
и «Община муравьев» // Дары природы и плоды цивилизации: Экологи­
ческий альманах / Редактор-составитель М. В. Строганов. Тверь: Золо­
тая буква, 2003) и Д. Н. Кайгородова (см.: Costlow J. Dmitrii Kaigorodov
and the Ethics of Attentiveness: Knowledge, Love and Care for Rodnay Priroda II Understanding Russian Nature: Representations, Values and Concepts
/ Eds. Aria Rosenholm, Sari Autio-Sarasmo. Aleksanderi-papers. 4: 2005.
Saarijarvi: Gummerus Printing, 2005). Личность Д. H. Кайгородова чрез­
вычайно интересна. Он не был профессиональным писателем, однако
регулярно печатался в детских журналах, в частности в «Роднике», «Иг­
рушечке», был составителем естественной странички в «Новом време­
ни» Суворина. Д. Н. Кайгородов был профессором в Императорском
институте леса в Санкт-Петербурге, где занимал кафедру технологии
леса. Одновременно он активно участвовал в научно-практической и
пропагандистской деятельности: читал открытые лекции о русском ле­
се, разработал «метод экскурсии» для учеников гимназий, справедливо
полагая, что такую дисциплину, как естествознание, следует постигать
не в аудиториях, а на открытом воздухе, и активно внедрял этот метод
обучения в учебный процесс и т. д.

79

И. П. Олехова

живого существа, рассказывает о повадках, жизни, функции в жи­
вой природе, тем самым вписывая отдельно взятое существо в ок­
ружающий мир, и закрепляет информацию эмоциональным заклю­
чением, призывающим ценить данное существо или растение. Та­
кая схема оказывается продуктивной в циклах «На родной земле
(Русский лес)» (1967—1968) или «Из рассказов старого охотника».
Ориентированные на юного читателя, эти рассказы СоколоваМикитова не только информативны. Несомненным их достоинст­
вом является стремление влиять на формирование экологического
сознания у подрастающего поколения. В рамках отдельного рас­
сказа писатель изображает животное, растение, включенное в мик­
роэкосистему. Так, в произведении «Ель» Соколов-Микитов пи­
шет, что она является «самым распространенным в наших местах
дереве, покрытым зеленой хвоею» (3, 379). Красивая, необходимая
не только людям, но и животным, ель дает защиту и корм птицам и
животным (3, 380). Внутри одного рассказа писатель создает кар­
тинку замкнутой микроэкосистемы. А весь цикл создает образ це­
лостной экосистемы, макроэкоситстемы.
Безусловно, трактовка экологической проблематики в произ­
ведениях Соколова-Микитова значительно отличается от трактовки
этой проблемы в творчестве таких его младших современников,
как В. П. Астафьев и В. Г. Распутин. Принято считать, что с име­
нами именно этих авторов связано развитие экологической про­
блематики в отечественной литературе. В связи с этим хотелось бы
уточнить, что доминирующими в творчестве Астафьева и Распути­
на становится мотив экологической катастрофы вследствие нера­
ционального, неразумного использования природных богатств.
Соколов-Микитов не создает картин экологического апокалипсиса,
он ставит перед собой иную цель: попытаться изучить связи при­
роды и человека, найти точки соприкосновения между ними
и сформулировать общие законы жизни.
В последние годы жизни для Соколова-Микитова оказывается
более важным философское осмысление проблемы взаимодействия
человека и природы. В «Воспоминаниях» (1964), «Давних встре­
чах» (1964), «Записных книжках» (1967), писатель приходит к ин­
тересному и вместе с тем закономерному выводу о том, что систе­
ма отношений человека и природы не должна ограничиваются ис­
следованиями влияния только человека на природу. Отношения
80

Формирование экологической проблематики...
человека и природы — это взаимный и очень сложный процесс1.
Одним из открытий такого взаимовлияния является неразрывная
связь природы и человеческой деятельности: искусства, языка.
Соколов-Микитов обращается к проблеме чистоты русского
языка еще в раннем творчестве. Так, в «Письмах из деревни» (1923)
он пишет: «Время засыпало деревню словесным сором — и баба в
потребиловке, выбирая ситец, уж не говорит приказчику-куму:
“Кум Аресеня, дай мне ситцу получше”; говорит баба “Желательно
взять енергичного ситцу”» (4, 70). Но подобные метаморфозы
в языке Соколов-Микитов мотивирует социальными преобразова­
ниями, происходящими в деревне «Быт новый, быт старый —- где
найти шов?» (4, 71). Значительно позднее он приходит к выводу о
том, что в основе языка и искусства лежит «чувство меры», которое
дарит человеку природа: «Простой народ, живший в природе и с
природой, этим чувством владел. Таковы народные песни, одежда,
утварь, жилище. В народе умели владеть устной образной и яркой
речью. Простые, неграмотные люди были творцами языка, на кото­
ром мы пишем и говорим» (4, 236). Актуализируя проблему «эко­
логии» языка и искусства, писатель продолжает эстетические иска­
ния Л. Н. Толстого и одновременно высказывает новаторскую
мысль, связав напрямую чистоту искусства и языка не просто с на­
родной культурой, а и с природой как первоосновой всего.
Осмысление экологической проблематики в свете культурологи­
ческих дисциплин на данный момент является очень актуальным.
Современное значение термина экология значительно расширилось.
Теперь термин экология обозначает не только «науки об отношениях
живых организмов и образуемых ими сообществ между собой и с ок­
ружающей средой» (это толкование принадлежит Геккелю); теперь
термин экология означает открытую, развивающуюся систему знаний
о человеке и окружающем его мире. На современном этапе своего
развития экология представляет собой комплексную науку, которая
включает в себя многочисленные отрасли. К кругу современных эко­
логических отраслей принадлежат такие, как:

1 Следует, разумеется, учитывать, что Соколов-Микитов не является в этой об­
ласти новатором. В том или ином виде подобная мысль была сформулирована в
работах Ж.-Ж. Руссо, Г.-И. Гердера, А. Швейцера, М. Шелера и т. д.

81

И. П. Олехова

экология человека (то есть изучение закономерностей взаимо­
действия людей с окружающей средой, проблемы развития качест­
ва народонаселения, сохранения и развития здоровья, совершенст­
вования психофизических возможностей человека);
психология труда как обменного эко-социального и психо­
экологического феномена;
экобезопасность труда;
педагогическая психология (где ставятся проблемы экологиче­
ского образования, проблемы формирования личности);
психология безопасности (эта дисциплина связывается с про­
блемами экологической безопасности);
географическая психология (влияние ландшафта на психику,
психическое здоровье человека и климат);
социальная экология (изучает феномен экологического созна­
ния, аксиологические аспекты экологического знания);
глобальная экология (т. е. проблемы ноосферогенеза и устой­
чивого развития);
и, наконец, экология культуры (т. е. взаимовлияние культурного
и цивилизационного процессов и состояние окружающей среды)1.
Разные произведения Соколова-Микитова в той или иной мере
затрагивают многие из этих аспектов. А жизнь и творчество Соко­
лова-Микитова представляют собой единое пространство, которое
объединяет в себе как практическую деятельность, так и круг раз­
работок, художественных исследований и открытий, связанных
с экологической проблематикой, идеей сохранения природного
и культурного наследия.

1 Нужно отметить, что некоторые исследователи настойчиво отстаивают чистоту
толкования термина экология в том виде, как он был введен Геккелем. Так, не­
мецкая исследовательница Елена Кауфман говорит о вульгаризации термина,
отмечая, что его используют, устанавливая связи с различными сторонами жиз­
ни, тогда как он применим только к разделу биологии и географии; см.: Kaufinan
Е. Die modernen Probleme der Ökologie // Die Frankfurter Neuheiten vom 29. Juni
2006.

И. С. Соколов-Микитов за работой.
Ленинград. 1960 г.

А. Ю. Сорочан

История природы и история человечества
в творчестве Соколова-Микитова
В русской литературе интерес к историческому процессу при­
нял ярко выраженные формы еще в начале XIX в. Первым жанром,
в которым исторические представления развивались в художест­
венной форме, стала элегия. Формирование жанров исторического
романа и исторической повести относится к 1820-м гг. На протя­
жении целого века исторические категории в литературе интерпре­
тировались с самых разных позиций; но первоначальное тенденци­
озное представление об истории было преодолено в литературе да­
леко не сразу. На смену ему пришло осмысление истории как слу­
чая, как вымысла, как набора фактов. В конце века русская проза
возвратилась к тенденциозному описанию истории — на сей раз
основу составляли не национальные или нравственные концепции,
а философские построения авторов.
И в XX в. история в литературе репрезентируется в рамках
тенденций, ангажированных теперь однозначно социально. Тем
интереснее рассмотреть те немногочисленные опыты иного виде­
ния истории, проанализировать те средства, которые авторы ис­
пользуют для альтернативных репрезентаций истории. Творчество
Соколова-Микитова, о неангажированности и независимости кото­
рого уже говорилось немало, кажется в данном случае весьма инте­
ресным. Ведь отказ от механического перенесения социально­
исторических формул в художественный текст не только свиде­
тельствует о независимости мышления, но и о стремлении разви­
вать особую систему исторических представлений. Попробуем ра­
зобраться, что это за система и насколько значимы исторические
представления в системе ценностей Соколова-Микитова.
История в его книгах — прежде всего история природы. Как
известно, такая история циклична и не имеет ничего общего с тен­
денциозными описаниями исторических процессов. В тех редких
случаях, когда возникает история человека — это история частная,
сопрягаемая с историями других людей и не приводящая к художе­
ственному обобщению. В повести «Детство» (1929—1953), кото­
рую писатель считал своим лучшим произведением, это проявляет-

84

История природы и история человечества...

ся как нельзя более ярко. Определяющая формула человеческой
истории дана, впрочем, не в «Детстве», а в начале «Автобиографи­
ческих заметок»: «В судьбе, вкусах и характере человека огромное
значение имеет его детство, влияние людей, среди которых воспи­
тывался он и вырастал»1. «Малая родина» для писателя — не про­
сто источник вдохновения. Для осмысления судьбы человека не
нужно ничего иного, кроме описания окружающего его мира и не­
посредственно бывших с ним рядом людей. Эта «частная история»,
столь гонимая в 1930-х гг. и столь превозносимая сегодня, думает­
ся, и воссоздается в повести «Детство» и в примыкающих к ней
текстах. В общем, под это определение подойдут практически все
сочинения Соколова-Микитова.
Любопытно, что писатель в собраниях перепечатывал и «Дет­
ство», и «Заметки», кажется, повторяющие друг друга. Один и тот
же предмет изображения, одни персонажи, одни события. Впрочем,
история человека раскрывается в двух произведениях различно.
Приведем один частный, но несомненно значимый пример — опи­
сание знакомства Ивана Никитича Соколова (внучатный дядя ге­
роя) с историком Погодиным. Вот как оно выглядит в повести
«Детство»: «Любимым же коньком крестного были рассказы о
прежней службе у Погодиных, о знаменитом историке Михайле
Петровиче Погодине, которого он нередко видел, о виденных чуде­
сах в московском погодинском доме, куда Иван Никитич возил в
подарок хозяину мед и убитых медведей. Рассказывал и об Арсень­
евых, родственниках Лермонтова, в доме которых был принят и
любим. Службу свою четырнадцатилетним мальчишкой начал
Иван Никитич в Ельнинском уезде, у генеральши Бологовской,
близкой родственницы Погодиных. От нее перешел конторщиком
к Погодиным в село Гнездилово (всю дальнейшую судьбу нашей
семьи решила эта служба у Погодиных). В те времена еще был жив
сам знаменитый историк Михайло Петрович, наезжавший гостить
к своему женатому сыну, писавший в Гнездилове историю Петра.
Иван Никитич хорошо запомнил его — черный длиннополый сюр­
тук, мохнатые брови, шишку на щеке возле носа. Был похож Ми­
1 Сокол ов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 2 т. Л.: Художественная литера­
тура, 1972. Т. 1. С. 4.

85

А. Ю. Сорочан
хайло Погодин на корявого крепкого мужичка. Бывало, придет
в церковь, станет в уголку, за свечным ящиком, с суковатой мож­
жевеловой палкой в руках. Чуть разговорятся о своих делах бабы,
он тюк костылем по макушке:
— Здесь вам, бабы, не ярмарка!
Раз встретил его в парке Иван Никитич. Идет по дорожке, за­
думался, мохнатые брови висят. Крестный Иван Никитич, чтобы не
помешать, отбежал на цыпочках за старую липу, схоронился. А он
— зоркий! — увидел.
— Ты зачем стал? Ты стал, и я стал, а дело кто будет делать?
Постучал костылем, бровь поднял. Лучше бы Ивану Никитичу
провалиться.
Другой раз в поле, во ржах, на дороге остановил, спросил:
— Карандаш у тебя есть?
Стал Иван Никитич по карманам шарить, а карандаша, как на
грех, нет.
— Плохо, плохо, — наставительно сказал старик, — у всякого
грамотного должен быть в кармане карандаш.
Бывал крестный Иван Никитич и в московском доме, на Де­
вичьем Поле, у Погодина, который за что-то полюбил и приласкал
его, — видел знаменитое древлехранилище, что после смерти Пого­
дина по рукам разволокла челядь, своими глазами видел гоголев­
скую замусоленную жилетку, видел сюртук Пушкина, прострелен­
ный на дуэли, бережно хранимый Погодиным в стеклянном футляре.
На память о себе Погодин подарил Ивану Никитичу с надписью
свою книжку “Простая речь о мудреных вещах”. Этою Погодинской
книжкой до самой смерти гордился мой крестный Иван Никитич».
Вместо этого продолжительного описания в «Автобиографи­
ческих заметках», открывающих собрание, читаем: «Еще в молодо­
сти крестный служил в смоленском имении Погодиных (в Ельнин­
ском уезде), куда не один раз наезжал гостить знаменитый историк
М. П. Погодин. Молодой сообразительный конторщик полюбился
старику Погодину, он не раз возил его в Москву. Под влиянием
Погодина крестный почтительно относился к книге, а имена вели­
ких русских писателей в доме нашем были священны. Живым ды­

86

История природы и история человечества...
ханием, казалось, дышали эти любимые имена»1. Различие кажется
понятным и простым: в заметках роль Погодина в судьбе семьи не
преувеличивается, не приводятся конкретные случаи, дается общая
характеристика огношений без анализа личности. Но далее в тексте
возникают иные ноты — и очень важные для нашей темы. Итак,
в «Детстве» рассказ об историке служит вставкой в рассказ о крест­
ном. От бумаг и книг Погодина автор переходит к архиву деда:
«Мне странно перебирать теперь оставшееся после Ивана Никитича
наследство: старательно подшитые его рукою, успевшие пожелтеть
письма и деловые хозяйственные бумаги. С удивлением, странным
бережным чувством смотрю на них, вспоминаю его лицо... Теперь
это лишь пепел, прах»2. Мы отметим, что автора удивляет прошлое,
что чувство у него к этому прошлому странное. И понятны причины
этого отчуждения: человеческое прошлое ограничено пределами
биологической жизни индивида, вне этого срока истории не сущест­
вует. Для Ивана Никитича книга Погодина дорога не потому, что
там написано нечто необычайно важное, исторические сведения,
собранные этим человеком, интересны не потому, что открывают
глубокие истины. Нет, Погодин общался с И. Н. Соколовым, принял
участие в его судьбе, он для героя был живым человеком. Автору
повести всё это уже «странно», история обращается в прах вместе с
человеком, вне мира, в котором этот человек живет, есть только не­
кие удивительные миражи, не имеющие особого значения.
Отчасти эту позицию, проявившуюся в тексте 1930-х гг., мож­
но счесть оправданием перед властью. Отчуждение от истории ока­
зывается отчуждением от дореволюционного прошлого, символы
которого — и крестный Иван Никитович, и Погодин. Природа не­
изменна, она к исторической памяти отношения не имеет, потому
в прах и пепел не обращается.
Но вот «Автобиографические заметки», текст, написанный
в другое время. Позиция немного меняется, но суть ее остается той
же. Погодин прививает крестному Соколову любовь к книге, эта
любовь передается и членам семьи. И Соколов-Микитов, кажется,
рассуждает о преимуществах книжной культуры прошлого, носи­
1 Там же. С. 5.
2 Там же. С. 51.

87

А. Ю. Сорочан
телем которой оказывается эпизодический персонаж — выдаю­
щийся историк, знакомый с великими писателями. Но в том-то
и парадокс, что в семье Соколова почитаются не знакомые Пого­
дина, а «прославленные люди», рядом с которыми приходится
жить самим Соколовым: «Для наших дедов еще современником
был Пушкин, недалеко от родины матери здравствовал Лев Тол­
стой, слухи о жизни которого приходили к нам народными, а не
книжными путями». Отметим это противопоставление. Живая ис­
тория, носителями которой оказываются люди, гораздо важнее вы­
читанных в книгах знаний. А в целом знание о прошлом относится
как раз к сфере этих книжных знаний и лишь случайно соприкаса­
ется со знанием «народным». Ведь дискредитация литературных
репрезентаций истории, совершающаяся далее в тексте заметок,
становится лишь развитием этой идеи: «В моем раннем детстве
я нахожу много общего с детством аксаковского героя, хотя уже
иные были времена, другие жили люди. Но почти такая же обиль­
ная, нетронутая окружала меня природа. Я рос среди простодуш­
ных, добрых людей»1. Сравним этот пассаж с формулировкой
псевдоисторической
национальной
тенденции,
включенной
М.Н. Загоскиным в предисловие к роману «Рославлев, или Русские
в 1812 году»: «Хотя наружные формы и физиономия русской нации
совершенно изменились, но не изменились вместе с ними: наша
непоколебимая верность престолу, привязанность к вере предков и
любовь к родимой стороне»2. Всякая возможность истории как
процесса безапелляционно отвергается. Движения нет, есть лишь
изменение внешних форм, и то, впрочем, не везде, о чем свиде­
тельствует фраза из первого русского исторического романа
«Юрий Милославский»: «Простонародный наш быт нисколько не
переменился»3.
Как видим, романист позапрошлого века постулировал неиз­
менность нравов, объединяющую русских людей прошлого и на­
стоящего. У Соколова-Микитова место национальных характери­
стик заступают природные. Именно они позволяют говорить
1 Там же. С. 6.
2 Загоскин М. Н. Сочинения: В 2 т. М., 1988. Т. 1. С. 287.
3 Там же. С. 44.

88

История природы и история человечества...

о единстве изображаемого, о непрерывности истории — пусть само
понятие история в мире Соколова-Микитова лишается привычного
значения. Ведь характеристика перемен в окружающем человека
мире дается с полным убеждением в неизменности главной, при­
родной составляющей: «Наивный доверчивый мир, в котором про­
текало мое детство, — мир старой деревни, охотничьих аксаковских
угодий, яснополянской усадебной тишины — уже не существует.
Разумеется, я никогда не жалел и не вздыхал об этом утраченном
мире... Этому деревенскому, усадебному миру, окружавшим меня
простым людям, русской родной природе обязан я лирическим свой­
ством моего таланта»1. После этого пассажа невольно начинаешь
уже искать какой-то глубинный смысл в постоянных инверсиях в
текстах писателя: местоимение, означающее человека, всегда стоит
после глагола, характеризующего действие природы на этого чело­
века. Но, впрочем, предположения можно оставить на потом.
Описание мира природы, как видим, не требует исторической
конкретности. Там, где писатель обращается к описанию цивили­
зации, эта конкретика появляется вынужденно и осмысляется нега­
тивно. Я не буду здесь обсуждать репрезентацию современных ав­
тору событий. Для нас — и первая мировая, и вторая мировая вой­
ны — уже история; для Соколова-Микитова — это живая совре­
менность. Ужасы войны — это реальные случаи, подаваемые без
осмысления, как есть, начиная с самых ранних рассказов. То же
касается и драматизации реальных событий, в которых также уча­
ствовал писатель (например, тех, которые описаны в очерках «Спа­
сание корабля»).
С прошлым ассоциируется всё тяжелое и мрачное, и это не
просто восприятие старого времени, а неприятие всего хода чело­
веческой истории, не сообразующейся с природным временем,
ценность которого только и признает Соколов-Микитов. Рассказ
«Сын» открывается словами: «еще в тяжелые прошедшие време­
на»2. В очерке «Матросы» древний город Александрия предстает
местом поистине ужасным; и все следы прошлого не украшают го­
род, а делают его враждебным автору, ценящему вечную природу,
1 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 1. С. 6.
2 Там же. С. 303.

89

А. Ю. Сорочан

а не временную, в истории пребывающую цивилизацию: «В ослепи­
тельном свете мертво белели стены, мертвыми и жестяными каза­
лись метельчатые верхушки пальм, мертвым показывался перепол­
ненный людьми и движением город»1. Титанический замысел Алек­
сандра Великого в очерке «На мраморном берегу» характеризуется
как проявление человеческой самонадеянности и мании величия —
как и все чудеса древности: «Нашелся, говорят, ваятель-безумец,
взявший на себя нечеловеческую, невыполнимую задачу»2.
Единственный текст о «давно забытых временах», в котором
человеческая ценность истории получает признание, написан уже
на склоне лет. Это рассказ «Курганы» 1965 г. В этом небольшом
произведении писатель попытался создать описание прошлого
родного края, соединив устные и письменные источники, связав
силы природы и силы человека. «Давно забытые времена» впервые
рассматриваются с точки зрения исторической, они не враждебны
человеку, живущему в мире с природой, они, напротив, составляют
органическую часть его жизни. «Зеленые курганы», оставшиеся от
древних предков, стали такой же частью пейзажа, как текущая воз­
ле них река. Дорога, по которой шли и купцы, и армия Наполеона,
ведет к древнему монастырю, легендарная история которого стано­
вится поводом для рассуждений о насыщенности истории. Писа­
тель при любом удобном случае подчеркивает, что «нынче от про­
шлого осталось мало; редкий человек рассказать может, как жили,
какие были люди»3. Но тут же сам себе противоречит: «...должно
быть, от тех давних времен каждая деревушка и сохранила свое
лицо»4. Как бы ни стремился писатель превознести современность
(«иные слышатся речи, иные, бодрые слышатся голоса»), всё равно
картины прошлого в «Курганах» идилличны. Это редкий, может
быть, уникальный в творчестве Микитова случай. Писатель, всяче­
ски утверждавший ничтожность человеческой истории, все-таки не
сумел без нее обойтись — хоть раз. Но и этого вполне достаточно.

1 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. Л.: Художественная литера­
тура, 1987. Т. 2. С. 16.
2 Там же. С. 63.
3 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 1. С. 335.
4 Тамже. С. 334.

90

Е. Н. Васильева

Военные рассказы Соколова-Микитова
Соколов-Микитов был не согласен с тем, что библиографы на­
зывали его «путешественником, исходившим землю», «охотни­
ком». «Всё это неверно и несправедливо»1, — писал он
А. Т. Твардовскому в январе 1958 г. Сегодня очевидно, что темати­
ка и проблематика творческого наследия известного писателя зна­
чительно шире и многообразнее, чем это было представлено в со­
ветском литературоведении. Одной из таких тем, ранее детально не
рассматриваемых исследователями творчества писателя, является
тема войны в прозе Соколова-Микитова.
Что такое война, обстановку войны Соколов-Микитов хорошо
знал по первой мировой войне. Весной 1915 г. он добровольцем
записался на фронт. «Смерть, кровь, страдания, — пишет
В. Д. Чернышев, — всё это молодой санитар познал сполна. Проти­
воестественная бойня людей стала ненавистна ему на всю жизнь»2.
Впечатления армейской службы фронтовым санитаром, заведую­
щим санитарным транспортом, мотористом на первом самолете
«Илья Муромец» легли в основу ранних рассказов автора «С но­
силками», «Здесь и там», «Салат», «Жуть», «Затишье перед бурей»
«Кукушкины дети» и других. По мнению В. Д. Чернышева, Соко­
лов-Микитов написал немного о войне потому, что «подобная те­
матика вызывала ее отторжение лирическим, “мягким” складом его
литературного дарования»3. Вместе с тем в этих рассказах отчетли­
во не только проявляется авторская позиция по отношению к вой­
не, но и подмечены черты национального менталитета. Именно
здесь обозначились черты художественного стиля, который в по­
следующие годы будет определять своеобразие прозы писателя.
В этих ранних рассказах представлен взгляд на войну «изнутри»,
что сегодня и является наиболее ценным.

1 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. Л., 1987. Т. 4. С. 369. Далее
тексты цитируются по данному изданию с указанием страницы.
2 Чернышев В. Три неизвестных рассказа И. Соколова-Микитова // Российский
писатель. 2005. № 9 (108). С. 14.
3 Там же.

Е. Н. Васильева
Герой-рассказчик многих военных рассказов, будучи санита­
ром, точно подмечает «премудрости» своей работы. Так, в рассказе
«Вперед (От нашего военного корреспондента)» речь идет о трех
условиях в бою. Если бой упорный, то раненые в атаках остаются
между противниками под непрерывным обстрелом и к ним нельзя
подойти ни днем, ни ночью. При отступлении и бегстве раненые не
могут быть подобраны и приходится их бросать, оставляя насту­
пающему врагу. Автор подчеркивает, что санитарный отряд в та­
ких случаях должен идти позади всех, чтобы оказывать нуждаю­
щимся необходимую помощь. Таким образом, долг медицинских
служащих — спасать чужие жизни, не думая в этот момент о своей
собственной безопасности. Квалифицированная помощь, по мне­
нию рассказчика, может быть оказана лишь при наступлении, когда
«можно и перевязку настоящую сделать, и покой раненого охра­
нить» (30). Герою-рассказчику не раз приходилось смотреть смерти
в глаза, а в глазах раненых видеть страх и ужас.
Всем ходом повествования автор подчеркивает противоестест­
венность войны, которая калечит не только тела, но и, в первую
очередь, души людей. И самыми беззащитными и уязвимыми в это
лихолетье оказываются дети: «Накрыла беда Россию, и узнали дети
такое горе, о котором знает одна вот эта ночь!» (18). В рассказе
«Жуть» автор рисует детей, которые остались сиротами. Отец по­
гиб на фронте, а мать, пережив ужасы немецкой оккупации, умира­
ет от занесенной инфекции. «Здесь они одни среди дымного серого
поля, под гул пушек, под злой хохот злой непогоды... Что переду­
мали и какие сказки рассказывает им эта жуть? А жутче и самой
жуткой сказки их своя жизнь» (17). Когда в деревне оказались рус­
ские солдаты, то из-под кровати на них смотрели затравленные «не
то страхом, не то голодом» «два близких глаза». Немного придя
в себя, мальчик поведал о том, что с ними произошло: «Когда это
рассказывал маленький Коля, — пишет автор-повествователь, —
мне казалось, раскрывается черное остылое сердце земли — матери
человеческого страдания, стыда и ужаса» (18). Метафоры «сердце
земли» для автора оказывается недостаточно. Эпитет остылое ста­
новится определяющим изобразительно-выразительным средством:
«остылое» сердце значит мертвое, которое невосприимчиво к стра-

92

Военные рассказы Соколова-Микитова
данию, стыду и ужасу. Лаконичное, но емкое слово рассказчика как
нельзя точно характеризует войну.
В рассказе «Кукушкины дети» речь идет еще об одной искале­
ченной детской жизни: «Васю подобрали в страдные дни отдыха:
залетная пуля ударила его в ногу. Стал он калекой, с кривой ногой,
а ему всего девять лет» (24). Залетная пуля, то есть случайная. Та­
ким образом, случай предопределяет дальнейшую судьбу ребенка.
Значимо и указание на возраст (всего девять лет), что подчеркивает
ужас и трагедию происходящего. Но этому ужасу и этой трагедии
противоречит всеутверждающий, «звонкий, как птичья песня,
смех» (25) ребенка, который звучит в конце рассказа. Несмотря ни
на что, жизнь продолжается. Эту уверенность разделяет и автор.
В рассказе «Мышка» Соколов-Микитов обращается к пробле­
ме, которая звучит не менее трагично, чем предыдущая: женщина и
война. «Он указал на худенького, бледного солдатика с Георгием
на нескладно-грубой шинели. Не нужно было приглядываться, что­
бы узнать в юном солдатике женщину: выдавали глаза, тубы — всё,
и особенная стыдливость». Соколов-Микитов через скупые детали
портрета и костюма подчеркивает, что женщины воюют наравне
с мужчинами. Георгиевский крест — свидетельство мужества, от­
ваги и стойкости, которые проявляет героиня рассказа. Но автор
акцентирует внимание на другом: девушка устала от войны. Так
она оказалась в санитарном отряде: «Через два дня Оля уже была
настоящей сестрой, в сером платье, переднике и в белой косынке,
а сама такая робкая, ну словно мышка» (25). Там, на передовой, она
заслужила награды за мужскую отчаянность и отвагу. Здесь же
преобладает женское начало, естественное и забытое, перечеркну­
тое войной.
Оля — москвичка, сирота и вынуждена жить с теткой. Однаж­
ды на вокзале она увидела, как на войну отправляют солдат, и
«стало ей так, что больше жить она по-прежнему не может, не мо­
жет оставаться в теплой, сытой Москве, когда люди идут стра­
дать». И далее автор продолжает: «И с этих пор ходила она сама не
своя: хотела сама пострадать». Мотив страдания/сострадания ста­
новится принципиально важным. Идти на фронт медицинской се­
строй «ей казалось мало». По представлениям юной девушки, это
барское дело. Так, с утра до вечера «толкалась она по вокзалам»,

93

Е. Н. Васильева
подходила к солдатам, смотрела и однажды, «как птица, снялась,
— взяли ее солдаты в теплушку и под шинелью привезли на войну,
а там и приняли». Отчетливо в рассказе видно авторское отноше­
ние к происходящему: «Отпробовала она досыта солдатской каши,
всего наслышалась, всего насмотрелась. И не выдержала». Рассказ­
чика удивляет твердость и решимость, которые Оля проявила, са­
мозабвенно помогая раненым. «А сама такая — в чем душа...» (26).
Таким образом, сила духа русского солдата — вот что помогало, по
мнению Соколова-Микитова, выстоять на передовой.
На страницах военных рассказов писатель не раз рассуждает о
русской ментальности, акцентируя внимание на противоречивости
русского человека. Так, в рассказе «Здесь и там» читаем: «Эго рус­
ская черта, говорить бог знает что, но быть твердым на деле. Ведь
каждый из нас способен тысячу раз отказываться на словах от дела,
ругать дело и проклинать, но в то же время вести его до конца неус­
тупчиво, несмотря на беды и несчастья. Такова русская натура» (13).
Интересны наблюдения автора над тем, что война по-разному
воспринимается на фронте и в тылу. С одной стороны, отмечает
Соколов-Микигов, гордая вера в победу, терпеливая твердость, а с
другой, ползучее сомнение, «позорное раскисляйство».
Люди — как русские, так и немцы — устали от войны. Эта
мысль красной нитью проходит через все рассказы: «Австрияки
говорят <...> уж очень война надоела» (20; «Затишье перед бу­
рей»). В «Крылатых словах» читаем: «Площадь перед костелом вся
голубая от шинелей и курток — спят австрияки, измученные вой­
ной и дорогой» (34). Этот же мотив становится сюжетообразую­
щим в рассказе «Кончал война!»: «Кончал война! — крикнул он
(пленный австриец) по-русски. — Кончал война! И столько было
радости в его черных прыскучих глазах» (35).
Солдаты устали от тягот, лишений. Смерть выглядит противо­
естественной, пугающей в глазах молодых бойцов. Перед лицом
смерти оказываются все равны: «В большой гористой деревне со­
шлись так близко, что перемешались. Никто не знал — где русские,
а где австрийцы: за всяким углом смерть» (33).
Соколов-Микитов пытается ответить на вопросы: «Во имя чего
погибают люди?», «Кому нужна эта война?» И всё больше утвер­
ждается в мысли, что рядовому солдату военные приказы чужды,

94

Военные рассказы Соколова-Микитова

русские и австрийцы не видят друг в друге врага: «От окопов шли
два солдата — русский, раненный в руку, и немец, маленький, ху­
дой, в бескозырке с красным околышем и окровавленной на боку
шинели. Он держался за русского, обняв его через шею, и что-то бы­
стро говорил по-своему, размахивая свободной рукой. Наш отвечал
и спокойно улыбался» (11). Более того, русский солдат готов поде­
литься последним, чтобы облегчить страдания другого: «Он <немец> сидел в сенях, сгорбленный, жалкий, и всем улыбался. Из при­
отворенной двери перевязочной я наблюдал за ним. Какой-то солдат,
лица которого я не мог увидеть, подошел к нему и, тихонько пря­
чась, передал что-то и сейчас же отошел. В руках у улыбающегося
немца оказалась краюшка солдатского хлеба» (12). В этом отрывке
автор акцентирует внимание на милосердии и сострадании. Вот, что
оказывается в первую очередь важным в любые времена.
Очень тонкие замечания о русском солдате представлены в
рассказе «Салат» (зеленым салатом называли молодых офицеров).
Сравнивая русских солдат с французами, автор приходит к выводу
о том, что «окопы почти такие же. Ну, а жизнь в окопах — это раз­
ница и преогромная...» (32). Молодой русский офицер обращается
к фотографиям, на которых запечатлены французские солдаты.
«Присмотритесь, — словно обращается он к читателю, — и вы не
увидите ни одного хмурого лица». А среди русских — «везде серь­
езные, нахмуренные бородатые лица, тяжелый взгляд, и даже пля­
шут, словно священнодействуют. Редко улыбка, и не французская,
горячая — наша мягкая, тихая, грустная улыбка!» (33). Автор не
вмешивается в ход повествования, что свидетельствует о том, что
во многом он разделяет это мнение: «Так и в окопах. Французы го­
ворят, запевают, у них минута не проходит без выдумок, шуток,
затей... А наши... соберутся — сказка про “долю солдатскую”,
о том, как солдат черта в голенище носил. Чаще всего о земле го­
ворят. .. И поют совсем не так...» (33).
О том, какие песни поют русские солдаты, Соколов-Микитов
пишет в рассказе «Здесь и там»: «По шоссе двигался эскадрон кон­
ницы. Молодец к молодцу, Лихари, на ровных сытых лошадях. Пе­
редовые песенники затянули: “То не синий Дон затопил поля, То
казаки собиралися..И полилась песня, долгая, переливная, казац­
кая». Несмотря на то, что война бесчеловечна, жестока, «тянуло так

95

Е. Н. Васильева
на войну, в страдное место, где из сверхчеловеческого страдания
вырастает что-то новое, творческое и прекрасное» (14). Война овла­
девает душами людей, становится составляющей частью их жизни.
Соколов-Микитов в военных рассказах разделяет мнение
М. Горького о том, что на войне каждый должен заниматься своим
делом. В «Несвоевременных мыслях» М. Горький подчеркивал:
«Мне странно видеть, что пролетариат в лице своего мыслящего
и действующего органа “Совета Рабочих и Солдатских Депутатов”
относится так равнодушно и безразлично к отсылке на фронт, на
бойню, солдат — музыкантов, художников, артистов... Ведь, по­
сылая на убой свои таланты, страна истощает сердце свое, народ
отрывает от плоти своей лучшие куски... Подумайте, какая это не­
лепость, какая страшная насмешка над народом!..»1
С этим полностью согласен и Соколов-Микитов. В рассказе
«Салат» молодой офицер, «москвич-художник, юный, русый, глаза
— небо, губы — кровь», с горечью и болью говорит: «Поглядели
бы, что делалось! Одних художников, поэтов — целый полк, пер­
выми пошли и... легли. Ах, там этих безымянных, святых могил —
сотни. Говорят, что немцы своих ученых, поэтов на войну не пус­
кают, берегут для “будущей Германии”» (32).
В рассказе «Поэт и серый кот» рассказчик познакомился
с «подлинным, несомненным поэтом». «Очень молодой прапор­
щик, конфузливый, как девушка, с прекрасными голубыми глазами
и легкой, пушистой бородкой». Стихи он «записывал» в книжку
с красным цветком на переплете. Но когда однажды рассказчик
туда заглянул, то увидел только названия стихотворений и чистые
листы. Молодой поэт открывал нужное и читал по белой странице.
«Его стихи пелись вольно, выливаясь из печальной души, на сво­
боде, без затейливой стихотворной науки» (42).
Так же и в рассказе «Шепот цветов» Соколов-Микитов опровер­
гает тезис: «Когда гремят пушки — музы молчат». Несмотря ни на
что, а вернее — вопреки всему, творческое начало живо в человеке и
помогает ему выжить: «Вот и поймите человека! — смеялся доктор,
указывая на докрасна смутившегося композитора. — Крутом пушки
гремят, а он вальс “Шепот цветов” сочиняет. Эх, чудаки!» (44).

96

Военные рассказы Соколова-Микитова

К таким чудакам можно отнести и самого Соколова-Микитова.
Именно в годы первой мировой войны писатель посмотрел на мир
иными глазами, глазами художника. Перед читателем открываются
нерадостные картины: «Словно огромной, до неба, бороной про­
скребло деревню. Сорванные крыши с торчащими из провалов
сломанными ребрами, взрытый луг перед часовней, поломанные
деревья и везде раскиданные доски, куски драни, кирпич и раскро­
шенное стекло» (43). Уже здесь писатель находит оригинальные
сравнения, чтобы подчеркнуть весь ужас и дисгармонию войны,
которая нарушает привычный, естественный ход жизни: «Про­
шлась по лесам и болотам железная война, лес перекопан вдоль и
поперек, деревья, обглоданные лошадьми, макушки посшибаны, а в
одной раскороченной березе до сих пор торчит неразорвавшийся
снаряд» (19).
Восстановить этот дисбаланс, по мнению писателя, по силам
лишь самой природе: «Весна всё скрасила. Зелено-густо в яблоне­
вом цвету, расстелилась по взрытым полям, укрыла муравой, а на
стоячий лес налетела густозвонным листом и рассыпалась в тепло­
парные луга мелким золотом — одуванчиками». Автор любуется
этой картиной, которая напомнила о мирном времени: «И не верит­
ся, что война» (19).
Как ни парадоксально, но война и природа на какое-то время
отождествляются в сознании рассказчика. Через привычные ассо­
циации рисуется картина неуправляемой человеческой стихии в
рассказе «Вперед!»: «Ночью гул и гам сливаются в сплошное, как
шум далекого моря, — наступаем» (28). Ужасы войны накладыва­
ют свой отпечаток и на восприятие природы: «Перед сгоревшим
хозяйским домом — большая, заваленная ломом и головешками
клумба, и на ней, точно капли крови, пробились одинокие алые
цветы» (29).
Уже в этих ранних рассказах Соколов-Микитов проявил себя
как мастер создания лаконичных, но емких пейзажных зарисовок.
Что интересно, часто пейзаж разворачивается перед глазами чита­
теля с высоты птичьего полета. Так, в рассказе «Глебушка» читаем:
«Через десять минут облачко далеко позади, а внизу желтой нитью
1 Горький А. М. Несвоевременные мысли. Рассказы. М: Современник, 1991. С. 30.

97

Е. Н. Васильева

открывается железная дорога, игрушечный мост, а за мостом —
город, перерезанный стеклянной рекой». И это не вымысел, не
творческая фантазия автора. Дело в том, что в годы войны Соколов-Микитов служил на первых русских бомбардировщиках «Илья
Муромец», и «окопы и зигзаговые ходы сообщений представляют­
ся с высоты как узор на зеленом бархате» (24). В рассказе «Птичье
счастье» автор признается: «Мне полюбилось летание... Это —
пробуждение птичьего в человеке, дающее ощущение необыкно­
венного счастья» (38—39). Позднее Соколов-Микитов признавался,
что у него в жизни было немного моментов, когда он был абсолют­
но счастлив. Как это ни парадоксально, на войне он испытывал это
чувство.
Долгие годы Соколов-Микитов не возвращался к военной те­
матике. Но, оказавшись в 1942 г. в глубоком тылу, он обратился с
просьбой командировать его за линию фронта, чтобы собрать ма­
териалы для будущей книги о партизанах. Его не могло оставить
равнодушным проявление патриотизма в тылу врага. Разрешения
на командировку писатель так и не получил. В. Д. Чернышев вы­
сказал предположение, что органы НКВД насторожил тот факт, что
в 1921—1922 гг. Соколов-Микитов жил в Англии и Германии, где
оказался в вынужденной эмиграции.
В мае 2005 г. в газете «Российский писатель» были опублико­
ваны три небольших рассказа Соколова-Микитова, повествующих
о событиях Великой Отечественной войны. В. Д. Чернышев во
вступительной статье справедливо подчеркивает, что «СоколовМикитов не был выдумщиком-сочинителем и что все его произве­
дения (кроме сказок, разумеется) имеют реальную основу»1.
Поэтому он высказал предположение, что рассказы были записаны
со слов фронтовиков, оказавшихся за Уралом на лечении или в от­
пуске. Данные рассказы («Крестик», «Собачонка», «Табачок») не
были включены ни в одну из книг автора. В них писателя интере­
суют не столько собственно военные действия, сколько проявление
в сложных обстоятельствах личных качеств солдата. Не случайно
поэтому, на наш взгляд, выбрана автором форма повествования от
лица рассказчика (майора, солдата Сидорова).

98

Военные рассказы Соколова-Микитова
В рассказе «Крестик» речь идет о том, что в дивизионе служил
«один паренек, младший сержант Перушкин, отличный боец. Мно­
го раз его представляли к награде». Однажды в бане сослуживцы
увидели у него на шее крестик и стали смеяться над ним. Мы зна­
ем, что ношение нательного креста в советское время расценива­
лось как пережиток прошлого и дискредитировало комсомольца в
лице окружающих: «Затужил паренек. Ходит злобный, повесивши
нос... на товарищей огрызается, смотрит, как волк». В рассказе ав­
тор рисует фигуру молодого командира, который в бойце увидел
прежде всего человека. Узнав об истории этого крестика, командир
помог разобраться в себе солдату и разъяснить взводу истинные
ценности, которые не подвластны времени. Крестик этот дала на
прощание мать: «Одна мать родной землицы в платочек завяжет,
другая записочку в рубаху зашьет. Вот младшему сержанту Перушкину старуха-мать на память о своей материнской любви подарила
этот крестик — то, что ей самой дороже всего». Обращаясь к своим
подчиненным, командир делает обобщение, которое разделяет и сам
автор: «А матери наши — наша любовь, наша родная земля, наша
родина, которую мы защищаем». Так один случай из панорамы во­
енных событий меняет отношение солдат к происходящему, а «Пе­
рушкин опять стал лучшим и самым храбрым солдатом»2.
Крепкая солдатская дружба проверяется буднями войны. Так,
в рассказе «Табачок» герой-рассказчик готов поделиться с бойца­
ми-товарищами последним табаком, что в конечном итоге спасает
ему жизнь. Сослуживцы, рискуя своей жизнью, первым вытаски­
вают его с поля боя: «Это тебя, Сидоров, твой табачок спас, перво­
го вытащили, а рядом Михальцов лежал, его так и не успели взять
(Михальцов — это солдат, который в прикрытии ни с кем не де­
лился цигаркой). Повествование ведется от лица Сидорова, но фи­
нал рассказа отражает и авторскую позицию: «Вот такое великое
дело в нашей человеческой жизни этот товарищеский табачок».
Ценность человеческой жизни определяется не только отно­
шением людей друг к другу, но и отношением человека к живот­
ным. Рассказ «Собачонка», написанный в годы Великой Отечест­
1 Чернышев В. Три неизвестных рассказа И. Соколова-Микитова. С. 14.
2 Соколов-Микипюв И. С. Крестик // Российский писатель. 2005. № 9 (108). С. 14.

99

Е. Н. Васильева

венной войны, тесно перекликается с рассказом «Поэт и серый кот»
(о первой мировой войне), что свидетельствует о твердости пози­
ции автора. В рассказе «Поэт и серый кот» читаем: «Когда он гово­
рил, за моей спиной (я сидел на кровати) послышался ласковый
урчливый звук — кошачья песенка, и, хвост колом, выступил из-за
моего рукава серый усатый кот». На вопрос, откуда на передовой
взялся кот, прапорщик не без гордости ответил: «Наш боевой, ра­
неный. Видите, ему за храбрость офицеры награду пожаловали.
На шее у кота был бантом завязан Анненский темляк с надписью
“за храбрость”» (42).
За внешней иронией кроется глубокий смысл. Даже на войне
люди не ожесточились, они способны в обездоленном животном
увидеть существо, нуждающееся в их внимании и заботе. Схожую
ситуацию наблюдаем и в рассказе «Собачонка». Майор, остано­
вившись на постой в чужом доме, обнаружил «малюсенькую соба­
чонку японской породы» и так привязался к ней, что из-за нее
«чуть голову не сложил». Ни о чем не жалеет офицер: «Самое
главное, сами целы и собачонка моя невредима».
По мысли Соколова-Микитова, главное на войне — при лю­
бых обстоятельствах оставаться человеком. Поэтому при обраще­
нии к военной тематике автору важно показать внутренний мир
солдата, понять его мысли и переживания. В военных рассказах
батальных сцен, натуралистических подробностей трагедии.
На наш взгляд, именно лирический дар Соколова-Микитова с наи­
большей полнотой высветил проблемы, обозначенные войной.
В военных рассказах писателя формируется особая, свойственная
Соколову-Микитову концепция войны и мира, формируется осо­
бый художественный стиль.

100

И. С. Соколов-MuKumoe

Мир детства
Л. Н. Скаковская

Народный быт и традиции
в картине мира лирического героя
повести Соколова-Микитова «Детство»
Во всех произведениях Соколова-Микитова прослеживаются
замечательные традиции русской реалистической прозы, напол­
ненной поэтичным и любовным отношением к России. Их отлича­
ют тонкое чувство природы, сдержанный и в то же время колорит­
ный народный язык. «Я родился и вырос в серединной части Рос­
сии, в междуречье Оки и Днепра, в простой, трудовой семье, пра­
деды и деды мои вековечно связаны с землею»1, — писал он в сво­
их «Воспоминаниях» 1964 г.
Высокой поэзией, навеянной родным краем, простотой и ясно­
стью описаний отличается автобиографическая повесть СоколоваМикитова «Детство». Здесь писатель любовно и глубоко поэтиче­
ски воспроизвел мир детства, который остался в его памяти на всю
жизнь и в котором он справедливо видел истоки и своего характе­
ра, и своего творчества. В художественно обобщенном образе юно­
го героя повести отражен процесс философского осмысливания
личных детских впечатлений, освещенных более поздним жизнен­
ным опытом. Сдержанное и размеренное повествование раскрывает
читателю формирование картины окружающего мира, которая
складывалась у крестьянского ребенка из наблюдений жизни, в ко­
торую он был погружен.
Патриархальный уклад крепкой крестьянской семьи, основан­
ный на тысячелетней народной мудрости, создал в сознании ребен­
ка образы Отца и Матери как своеобразных центров детского Кос­
моса, центров, которые излучают тепло, свет, любовь, защиту и
заботу: «...на коленях матери я сижу у открытого окна, теплого от
высокого летнего солнца. И мать, и окно, и теплота нагретого

1 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. Л., 1985. Т. 4. С. 130.

102

Народный быт и традиции в картине мира...
солнцем, еще не выкрашенного подоконника сливаются в один си­
ний, звучащий, ослепительный мир. Я еще плохо различаю в свер­
кающем просторном мире отдельные черты — пыльную за окном
дорогу, красные стволы сосен, высокое небо с белыми неподвиж­
ными облаками. Мать, подоконник с прозрачными капельками до­
ждя, синее небо сливаются в блаженное ощущение тепла, света и
удовольствия. Я тянусь к свету, изгибаюсь на руках, бью мягкими
кулачками и смеюсь, смеюсь» (20)1; «Глазами отца я видел рас­
крывшийся предо мною величественный мир родной русской при­
роды» (39).
Самоотверженная материнская любовь, не раз воспетая в рус­
ском фольклоре, вызывает ответное, такое же сильное чувство.
Пронзительно и нежно описывает Соколов-Микитов эпизод, когда
ребенок ночью впервые увидел мать плачущей: «Как сквозь сон
помню нашу спальную комнату, освещенную скудным светом лам­
падки, с глубокими по углам тенями, с запахом жарко натопленной
русской лежанки. На полу, освещенная мерцающим светом, в си­
ней тени, стоит на коленях мать. Я вижу ее спину, распущенные по
плечам черные волосы. С нестерпимою силою охватывает меня
жалость и любовь к ней, я силюсь удержаться, зарываюсь в подуш­
ку и тихонько, мучительно плачу. Мать останавливается надо
мною, тревожно касается моей головы рукой, я целую, обливаясь
слезами, эту ласковую руку» (23).
Испытанные в раннем детстве сильнейшие эмоциональные пе­
реживания и формируют в будущем, как правило, натуру чуткую,
отзывчивую, мудрую и добрую.
В мире, окружающем героя повести, непререкаем авторитет
старших. Уверенность в родительской любви и заботе, характерные
для истинно народного жизненного уклада, формируют в сознании
подросших детей необходимость и закономерность неуклонного
следования родительским советам при принятии судьбоносных
решений. Уважение к родительскому опыту, априорное принятие
его постулатов было, как видим, законом в семейной жизни рус­
ского человека. Почиталось также мнение не только родителей, но
1 Здесь и далее цитируется по: Соколов-Микитов И. Избранные произведения. Л.,
1981 — с указанием страниц.

103

Л. Н. Скаковская
и по крови чужих, умудренных жизненным опытом и имеющих
авторитет в крестьянской общине людей. Описывая историю заму­
жества своей матери, к которой посватался человек значительно
старше ее, т. е., по сути, предысторию своего появления на свет,
Соколов-Микитов пишет: «По обычаю мать поехала в ближний
монастырь, в Оптину пустынь, к знаменитому по тем местам стар­
цу Амвросию. Опытный в житейских делах старец обстоятельно
расспросил мать о ее тревогах. Простой дал совет:
— Выбирай, Машенька, жениха, чтоб был не вертопрах. Бла­
гословляю тебя выходить за того лесовика. Не горюй, что годами
постарше тебя, слюбитесь, обживетесь, будете счастливы» (30).
Кстати, пословицы, поговорки, меткие выражения и другие
элементы народного фольклора, занимают в повести немного мес­
та, но они, как правило, очень емки и удивительно точно передают
характер ситуации или явления. В приведенной цитате старец Ам­
вросий употребил в качестве главного требования к мужу — «чтоб
был не вертопрах». Слово вертопрах в русском языке имеет ярко
выраженный презрительный оттенок и характеризует обычно лю­
дей крайне пустых, ничтожных и никчемных. Как видно из даль­
нейшего повествования, оптинский старец не ошибся — родители
героя до самой смерти были друг с другом счастливы. По всей ве­
роятности, еще и потому, что и мать героя по всем статьям отвеча­
ла требованиям народной мудрости к жене: «Не белоручка, не при­
вередница, мужу на шею не сядет» (28).
Характерно, что при всей набожности русской патриархальной
семьи, не показная религиозность служила решающим аргументом
в характеристике человека. Деду героя во время сватовства не по­
нравилось, что жених небрежно перекрестился на иконы: «Кре­
стится, словно мух отгоняет!» (29). Однако жениху отказано не бы­
ло, так как решающим аргументом стали его степенность, надеж­
ность, доходная служба, т. е. те качества, которые гарантировали в
будущем крепость и надежность семьи.
Важное место в картине мира героя повести занимает образ
Дома, который предстает символом уюта, покоя и надежности.
Этот образ — не только собственно помещение, в котором живут
родные и близкие героя, но и смоленско-калужские просторы: поля
— то с волнами ржи, украшенными звездочками васильков, то

104

Народный быт и традиции в картине мира...

опустевшие и наполненные непостижимой грустью; леса, реки и
речушки с желтыми и белыми кувшинками. Это и привычный для
близких герою людей образ жизни с ее буднями и праздниками:
святочные поездки в гости к родне, ловля рыбы неводом «всем ми­
ром», сезонные крестьянские работы, сохранившие от языческих
времен много ритуального, обрядового; семейные трапезы, предва­
ряемые совместной молитвой в двунадесятые праздники, с жутко­
ватыми рассказами о домовых и «анчутках» в долгие зимние вече­
ра, опьяняющий калейдоскоп летних ярмарок, завораживающая
поэзия праздничных крестьянских хороводов, где от девок и моло­
дух «пахнет кумачом и чем-то солнечным и здоровым» (98).
Неповторимой поэзией наполнены впечатления героя от на­
родных обрядов, сохранившихся в жизни народа с языческих вре­
мен. Ощущением богатства, полноты, красоты жизни веет от опи­
сания святочной поездки к кочановской бабушке. Зимняя дорога,
быстрые сани, ряженые шумные толпы молодежи, запах пирогов и
рождественской колбасы, незабываемый вкус медовых пряников —
весь этот зимний праздник ощущался как награда за тяжкий кре­
стьянский труд в страдную весеннюю, летнюю и осеннюю пору.
Неотделимыми от праздника были и старинные веселые и озорные
песни, под которые плясала веселящаяся молодежь:
Как повадился, как повадился
В мою конопельку, в мою зеленую
Вор воробей!
Вор воробей!
Неотделимыми от праздника были и медлительная напевность
хороводных песен, и красочные бабушкины рассказы-былицы, на
основе которых, наверное, потом были написаны чудесные «Озор­
ные сказки»; и бодрый речитатив мещанина на ярмарке, созывав­
шего попрятавшихся от летнего дождя покупателей: «А вот обмы­
лись, помылись, подмолодились!.. Подходи, девки, бабы, не жа­
лей!.. Плохое разобрали, хорошее осталось!.. Вот бокальчики, ста­
канчики, серебряные розанчики!» (94).
Многие образы людей из народа оставили в памяти ребенка
ощущение чего-то чистого, доброго, светлого, настоящего: моло­
дой обозный солдат Серега, подаривший герою глиняного петуш­
ка-свистульку; крестный Иван Никитич, создающий «особенное
105

Л. Н. Скаковская
впечатление старческой крепости и красоты»; несчастная тетушка
Наталья Даниловна, учившая героя грамоте; дед по матери — «об­
разец чистопородного крестьянина-великоросса». Вот как описы­
вает Соколов-Микитов впечатления ребенка, наблюдающего за
строительством дома: «Я смотрел на него, на его лицо с черной,
цыганской бородою, на его мозолистые руки, словно высекавшие
из кремня огонь, и опять — он, его руки, смолистые стены недо­
строенного дома, простор окружавших нас полей и синее небо с
пушистыми облаками сливались в ощущение близкого, просторно­
го, меня наполнявшего мира» (33).
С накоплением жизненного опыта, расширением пространства,
в котором обитает лирический герой повести, увеличением количе­
ства людей, с которыми он общается, усложняется картина его ми­
ра. Постепенно исчезает налет пасторальности, характерный для
воспоминаний раннего детства. Впечатление идиллической карти­
ны мира складывалось, наверное, не без усилий матери, отца и
близких людей, инстинктивно оберегавших ребенка до поры до
времени от ранящей душу жизненной правды. В сознании героя
постепенно формируется представление о жизни как о сложном,
противоречивом, многополярном процессе, в котором, как в ог­
ромном кипящем котле, круто перемешано веселое и трагическое,
добро и зло, справедливость и коварство, правда и ложь.
Детство — это не только пора счастья и упоения жизнью; это
еще и время детских обид и разочарований, страхов и потрясений.
Погружение в жизнь — процесс не всегда простой и легкий. Осоз­
нание некоторых явлений зачастую проходит болезненно и дис­
гармонично. И герой повести, и автор, стоящий как бы на другом
берегу и вглядывающийся в свое далекое детство, помнит и отчая­
ние, и сознание своей слабости, и неумение понять многое, что
пришлось увидеть и пережить в ту далекую пору.
Рядом с искрящейся и переливающейся жизнью, любовью со­
седствует смерть: так на фоне деревенского праздника с каруселями
и хороводом особенно страшно и мрачно выглядит нелепая гибель
гармониста Кузьки, утонувшего в пруду. Только что он, пьяный и
веселый, ухарски растягивал меха своей гармошки, находясь в цен­
тре веселья, и вот уже неподвижно лежит под рогожкой, космически
одинокий, несмотря на обступившую его притихшую толпу.

106

Народный быт и традиции в картине мира...

Рядом с со строгим, но справедливым и рассудительным дедом
по матери, предоставившим дочери право самой выбирать жениха,
существует дед по отцу — неумолимый самодур и деспот, обрек­
ший дочь на муки жизни с нелюбимым мужем, которые привели ее
к тяжелому душевному расстройству: «...народив много детей, со­
шла Алена с ума, вообразила себя собакой, по-собачьему лаяла,
бросалась на людей ходила на четвереньках. Еду ей ставили в со­
бачьей плошке в углу» (77).
Рядом со здоровыми, трудолюбивыми, крепкими крестьянамихозяевами живут никчемные «оброськи»: «Из всей деревни удиви­
тельна была эта Оброськина избенка, с иззелена-бархатной, мхом
поросшею крышей, с единственным, заткнутым обрывком старой
овчины окошком... Терпелив он был невыносимо, спокоен, как
пень. Падай на землю небо, гори деревня, погибай родной сын —:
не выпустит Оброська изо рта слюнявую свою трубку, пальцем не
шевельнет <...> на потеху земельщикам, за по л бутылку продавал
он кулаку-мельнику свою бороду» (89).
На примере жизни некоторых односельчан приходит к герою
осознание непостижимой несправедливости и неотвратимости
судьбы. Вот Панкрат, на которого одно за другим валятся все не­
счастья. При его редком трудолюбии и выносливости он мог бы
тоже быть зажиточным и счастливым хозяином, однако судьба на­
делила его редким же невезением: то умерла жена, оставив малых
детей, то сгорел овин со всем хлебом, то падала ни с того ни с сего
скотина — у одного из всей деревни. Редкий случай для русского
человека: Панкрат не запил, не пустился с горя во все тяжкие даже
когда «в третий раз сгорел его двор, погорели коровы и овечки.
И опять, не упав духом, тянулся, с черепка начинал новую жизнь
Панкрат» (90).
Красота русской природы, обычаи и традиции русской дерев­
ни, русские характеры, самые разнообразные события тех далеких
лет — всё, что закладывалось в фундамент личности писателя, оп­
ределяло его взгляд на мир, позже сформируется в сознании взрос­
лого героя в понятие Родины и найдет свое отражение в его худо­
жественном творчестве. Ощущение полноты, разнообразия жизни
стало основой его природного оптимизма, которое затем помогало
107

Л. Н. Скаковская
ему философски принять ее во всех многополярных проявлениях.
Стоя на «другом берегу», писатель со светлой грустью вглядывает­
ся в события и впечатления своего далекого детства и осознает, что
многое с тех пор переменилось, что-то исчезло навсегда. Вечно
только бесконечное русское пространство, русский космос: «Попрежнему стоят, смотрятся в воду широкие зеленые ветлы, выплы­
вают в полдень на солнце, недвижимо стоят красноперые голавли,
по вечерам низко носятся над рекою, задевая крылом и оставляя
разбегающийся на воде кружочек, белогрудые ласточки; попрежнему встает и заходит, играя и переливаясь, солнце» (95).
Родная земля, русская природа с ее просторами и тишиной, не­
затейливыми пейзажами и левитановским покоем, неповторимая
загадочность русской души, характеры которой дополняют и обо­
гащают друг друга, вечно была и будет источником вдохновения
для истинно русских писателей, к которым, несомненно, относится
Соколов-Микитов.

108

К. А. Федин и И. С. Соколов-Микитпов.
Карачарово. 1960-е. гг.

М. Ю. Фиш

Чувственный образ родной природы
в произведениях о детстве Бунина и Соколова-Микитова
Рубеж XIX—XX вв., на который выпало начало творчества
И. А. Бунина и детство Соколова-Микитова, породил в обществе
ощущение катастрофичности бытия, когда расшатывались тради­
ционные представления о жизни, утрачивалась вера в человека, в
его силу и цельность. Подобное мирочувствование не могло не от­
разиться на художественном мышлении писателей. Бунин и Соколов-Микитов оказались среди немногих, продолживших лучшие
традиции века минувшего, не порывая, тем не менее, связи с на­
стоящим. Их жизнь и творчество были подчинены неизменным
ориентирам — России, русскому народу, русской природе. И ху­
дожественной, и личностной задачей их было запечатлеть, творче­
ски воссоздать картины навеки исчезающего крестьянского и мел­
копоместного быта, мир, в котором прошло их детство.
Многие исследователи (Л. И. Емельянов, В. А. Смирнов,
И. К. Рогощенков, В. Лазарев, А. А. Горелов и др.) отмечают неко­
торые общие черты в творчестве писателей, указывают на прямые
бунинские темы в произведениях Соколова-Микитова 1, говорят
о влиянии Бунина на «выработку культуры краткого и яркого
письма»2 Соколова-Микитова. Безусловно, нельзя не признать
справедливость подобных утверждений. Однако, на наш взгляд,
главное, что объединяет данных писателей, — это обостренное
чувство природы как одна из доминант их творчества. Как утвер­
ждал И. И. Левитан, «пейзаж — это природа, профильтрованная
через темперамент художника»3. Применив данное высказывание к
искусству слова, можно отметить, что на характер изображения

1 Творчество И. С. Соколова-Микитова. Л.: Наука, Ленинградское отделение,
1983. С. 54—61, 82—84, 95—96; Жизнь и творчество И. С. Соколова-Микитова.
М.: Детская литература, 1984. С. 44- 45, 85—86.
" Горелов А. Правдивое искусство // Жизнь и творчество И. С. СоколоваМикитова. С. 44.
3 Цит. по: Емельянов Л. И. Природа в творчестве Соколова-Микитова // Творчест­
во И. С. Соколова-Микитова. С. 103.

ПО

Чувственный образ родной природы...

природы влияют, прежде всего, мировоззрение писателя и общая
творческая установка.
Бунина и Соколова-Микитова объединяет стремление быть
предельно честными в своих произведениях. Так, Бунин говорит о
том, что писателю «хорошо» подражать Толстому: «отучишься
брехать!»1 А Соколов-Микитов в книге «Давние встречи» пишет о
важнейшей для него как для писателя заповеди: «Полнота сердца
— любви, понимания к людям — первое условие жизни, право на
жизнь <...> Самый страшный, смертельный грех для художника,
его окончательное падение — ложь!»2
Крайне важной для Бунина и Соколова-Микитова является
проблема памяти. В автобиографии 1932 г. Соколов-Микитов,
словно о себе, пишет о герое повести «Детство»: «Трагедия этого
человека в том, что он многое помнит»3. В творчестве Бунина па­
мять часто возникает как непременное условие единства человека и
мира, то есть как «невещественная, духовная, психологическая и
одновременно вещественная, биологическая связь со столь же та­
инственными духовно-вещественными основами бытия»4.
Вспомним известные слова А. Сент-Экзюпери: «Детство -—
это огромный край, откуда приходит каждый. Откуда я родом?
Я родом из моего детства, словно из какой-то страны»5. Редкий че­
ловек не подпишется под этим высказыванием. Бунин и СоколовМикитов на протяжении всего творчества обращаются к теме дет­
ства, пытаясь именно в детском восприятии найти ответы на важ­
нейшие вопросы, лежащие в рамках отношений я и мира, человека
и природы, индивидуального и общего, мига и вечности.
«Самым дорогим детищем»6 у Соколова-Микитова была по­
весть «Детство». Главная эмоция этой книги — радость постепен­

1 Цит. по: Сливицкая О. В. «Повышенное чувство жизни»: мир Ивана Бунина. М.:
РГГУ, 2004. С. 13.
2 Цит. по: Горышин Г. Сердце писателя // Соколов-Микитов И. С. Собрание сочи­
нений: В 4 т. Л.: Художественная литература, 1985. Т. 1. С. 22.
3 Тамже. С. 10.
4 Мальцев Ю. В. Иван Бунин. М.: Посев, 1994. С. 10.
5 Сент-Экзюпери А. Сочинения. М., 1964. С. 342.
6 Горышин Г. Сердце писателя. С. 8.

111

М. Ю. Фиш

ного обретения природы младенческой душой героя, признание в
любви к родному краю. Мальчик Сивый воспринимает мир как не­
кое единое пространство. Мать, солнце, открытое окно, теплота
подоконника, он сам — всё слито «в один синий, звучащий, осле­
пительный мир»1. Первые зрительные восприятия — «ослепитель­
ный», «сверкающий» — предельно общие, лишенные полутонов
именно в силу своей яркости, принадлежат не предметам, а про­
странству, которое ребенок еще не делит на природное и непри­
родное, которое ничем не ограничено, не имеет временных харак­
теристик. Все чувства героя словно бы слиты в одно — свойствен­
ное, пожалуй, лишь младенчеству — «блаженное ощущение тепла,
света и удовольствия» (1, 25). Радость — первое чувство, которое
герой ощутил от встречи с миром и запомнил на телесном уровне,
сильнейшим образом повлиявшее на его мироощущение.
Мать для Сивого в самом начале жизни была равна всему ми­
ру, который воспринимался как свет, нежные прикосновения, теп­
лота, «знакомый запах», «знакомый звук голоса» (1, 43). Полюбить
и по-настоящему оценить мы можем лишь то, что не составляет с
нами единое целое. Процесс отделения от матери стал для Сивого
началом осознания себя существующего в реальном времени и
пространстве. Уход из «теплого, растворяющего мира» ознамено­
вался тем, что герой начал чувствовать «земные запахи», слышать
«живые голоса» (1, 43).
Вместе с этим «ближе, понятнее, роднее становился отец»
(1, 39). Именно он явился для мальчика проводником в мир приро­
ды: «Глазами отца я видел раскрывшийся передо мною
величественный мир родной русской природы» (1, 43). Под его
влиянием начала зарождаться любовь Сивого к родной земле, с ее
широким простором полей и высокой синевой неба, приносящими
ощущение бесконечности. С момента появления на свет входит в
жизнь Сивого солнце. Слово солнечный станет затем одним из
любимых определений писателя, а сам образ солнца — яркого,

1 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. Л.: Художественная литера­
тура, 1985. Т. 1. С. 25. Далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием
тома и страницы.

112

Чувственный образ родной природы...
делений писателя, а сам образ солнца — яркого, радостного, летне­
го — воплощением любви к родной природе.
Воспоминания о детстве постепенно, «точно сквозь слой во­
ды» (1, 25), обрастают подробностями. Воссоздать картины про­
шлого часто помогает запах. Свой запах «глины и теплого кирпи­
ча» имеет «темный угол за печью», пахнет «смолой и ветром» отец,
«приходивший из леса».
Своими красками, запахами и звуками наделены разные при­
родные пространства: лес («смолистый аромат», «бесчисленные
голоса птиц», «пахнет багульником, смолой, земляникой», «пере­
свистываются невидимые иволги», «барабанят дятлы»), река и реч­
ной берег («желтые и белые кувшинки», «пахучая трава», «золоти­
стые лещи», «темно-синие, прозрачные, с изумрудными глазами
стрекозы», «золотое, усыпанное разноцветными ракушками дно»,
«шум воды»), сад («куски сырой, красной, лоснящейся глины»,
«белесый», «теплый едкий дым», «ярко белеющие березки»), поле
(«светло-зеленым полем ходит, колышется рожь», «неутомимо, не­
устанно звенят кузнечики», «глубокая синева» июльского дня»),
бор («несказанно свеж, хорош и пахуч») (1, 30—51).
Для Сивого будто и не существует ничего вне природы: «Я
смотрел на него (артельщика Петра. — М. Ф.), на его лицо с чер­
ной, цыганскою бородою, на его мозолистые руки, словно высе­
кавшие из кремня огонь, и опять — он, его руки, смолистые стены
недостроенного дома, простор окружавших нас полей и синее небо
с пушистыми облаками сливались в ощущение близкого, просто­
рного, меня наполнявшего мира» (1, 37). Множество, казалось бы,
несущественных деталей врезалось в память герою именно благо­
даря яркой эмоции от увиденной красоты природы, которую он
еще не осознает, но чувствует всем своим существом. В воспри­
ятии ребенка не он часть мироздания, а всё окружающее простран­
ство — часть него, и потому он столь гармоничен и целостен. Здесь
вспоминаются столь созвучные такому состоянию строки Бунина:

113

М. Ю. Фиш
...Денъ вечереет, небо опустело.
Гул молотилки слышен на гумне...
Я вижу, слышу, счастлив. Всё во мне1.

Счастье, столь естественное в детстве, оказывается, можно
ощутить, если позволить себе почувствовать дыхание жизни, род­
ной природы.
Детское восприятие окружающего мира как теплого, открыто­
го, солнечного, многоцветного, звенящего на множество голосов,
«пахучего», не имеющего границ ни в пространстве, ни во времени
писатель пронес через всю жизнь. Именно этим детским впечатле­
нием он впоследствии поверял всё увиденное им. Отсюда истоки
такого отношения Соколова-Микитова к природе, которое можно
охарактеризовать как полное приятие и безоговорочная, не тре­
бующая доказательств любовь (подобная сыновней любви к отцу и
матери), дарующая счастье. «Я смотрел на воду, на белые цветы
купавниц, на задремавших под листвою щурят-челночков, на голу­
бое летнее небо, отражавшееся в неподвижной воде, — и счастье,
полное, радостное счастье переполняло душу» (1, 59).
Обращение любого писателя к теме детства — это своего
рода попытка преодолеть время, творчески воссоздав то, что бе­
режно хранит память. Для Бунина, к моменту написания «Жизни
Арсеньева» много лет жившего в эмиграции, воспоминание о
дореволюционной России стало еще и способом запечатлеть по­
терянное пространство. Как справедливо пишет Э. Б. Вочтел,
«вдобавок к неизбежному перемещению во времени Бунин был
обречен на переживание неизбежного перемещения в простран­
стве; не только юность была утрачена, но и Россия, которую он
знал <...> была разрушена»2. Вот почему уже в первых строках
романа Бунин стремится определить место и время своего появ­
ления на свет, поднимает важнейшие онтологические вопросы,
являющиеся краеугольным камнем всего его творчества, — о

1 Бунин И. А. Собрание сочинений: В 4 т. М.: Правда, 1988. Т. 1, С. 112. Далее
ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы.
2 Wachtel А. В. The Battle for Childhood. Creation of a Russian Myth. Stanford,
California, 1990. P. 178.

114

Чувственный образ родной природы...
«началах и концах» человеческого существования, о памяти и
беспамятстве, о смерти. Это определило иную, нежели у Соколова-Микитова, направленность всего произведения о детстве,
под особым углом зрения необходимо рассматривать и изобра­
женную Буниным природу.
«Жизнь Арсеньева» — во многом автобиографический «ро­
ман». Однако сам Бунин не любил, когда это произведение соотно­
сили с фактами его собственной жизни, да и роман этот не соответ­
ствует традиционному его пониманию, на что указал сам автор,
взяв в кавычки это слово в черновике. Э. Б. Вочтел определяет
жанр
книги
Бунина
как
псевдоавтобиография
(pseudo­
autobiography)1. Причина этого в том, что Бунин расширяет грани­
цы классической автобиографии: перед нами не только и не столь­
ко история одного человека, «Жизнь Арсеньева» — «воссоздание
своего восприятия жизни и переживание этого восприятия (то есть
новое «восприятие восприятия»)»2, бытие здесь «предстает во вне­
временном единстве, расширяющемся до вечности»3.
Временные границы в романе размыты, прошлое и настоящее
объединяются в едином акте воспоминания, а точнее, в потоке па­
мяти. «Были собаки, лошади, овцы, коровы, работники, были ку­
чер, староста, стряпухи, скотницы, няньки, мать и отец, гимназисты
братья, сестра Оля, еще качавшаяся в люльке... Почему же оста­
лись в моей памяти только минуты полного одиночества? Вот ве­
череет летний день. Солнце уже за домом, за садом, пустой, широ­
кий двор в тени, а я (совсем, совсем один в мире) лежу на его зеле­
ной холодеющей траве, глядя в бездонное синее небо, как в чьи-то
дивные и родные глаза, в отчее лоно свое <...> Ах, какая томящая
красота! Сесть бы на это облако и плыть, плыть на нем в этой жут­
кой высоте» (3, 267—268). На примере этого отрывка видно, как
неразрывны прошлое и настоящее. Сначала идут грамматические
формы прошедшего времени: «были», «остались в моей памяти»;
затем — грамматические формы настоящего времени: «вечереет»,

1 Там же. Р. 198.
2 Мальцев Ю. В. Иван Бунин. С. 305.
3 Там же. С. 304.

115

М. Ю. Фиш

«лежу» (хотя частица вот всё же указывает на особый оттенок зна­
чения — настоящее в прошлом). Но следующее затем восклицание
нарушает одномерность описываемого — его произносит не маль­
чик, а некий идеальный субъект восприятия, близкий к автору. По­
сле этого — сослагательное наклонение, переводящее времяпространство в план воображаемого, выходящий за границы вос­
поминания. Всё повествование оказывается вне одномерного ре­
ального времени — прошлого или настоящего.
Сюжет «Жизни Арсеньева» предстает как цепочка конкрет­
ных моментов, данных в чувственном восприятии, связующим
звеном между которыми выступает память. Не стремясь анали­
зировать свои ощущения, делать философские обобщения, Бу­
нин изображает жизнь как величайшее чудо, как тайну. Оттого в
книге так много риторических вопросов и восклицаний, указы­
вающих на онтологическую непознаваемость мира и самого се­
бя; например: «Не рождаемся ли мы с чувством смерти?»
(3, 265), «...что <...> мы знаем, что помним — мы, с трудом
вспоминающие вчерашний день!» (3, 271), «Дни слагались в не­
дели, месяцы, осень сменяла лето, зима осень, весна зиму...
Но что я могу сказать о них?» (3, 286), «Заболел я поздней осе­
нью. Что же было со мною?» (3, 299), «Светлый лес струился,
трепетал, с дремотным лепетом и шорохом убегал куда-то... Ку­
да, зачем? И можно ли было остановить его? И я закрывал глаза
и чувствовал: все сон, непонятный сон!» (3. 311). Эта особая бу­
нинская субъективная объективность делает «Жизнь Арсеньева»
необычайно поэтичным произведением.
Сильнейшее воздействие окружающего мира Арсеньев начал
ощущать на себе в раннем возрасте. Как и в произведении Соколова-Микитова, природа проникает в сознание ребенка постепен­
но, с чувством радости от солнечного утра, прелести ночной ра­
боты в поле. Но уже в младенчестве природа стала для ребенка
источником не только счастья, но и необъяснимого, смутно осоз­
наваемого страдания. О днях, которые для Соколова-Микитова
были «светлы и почти безмятежны» (1, 45), Бунин утверждает
противоположное: «Нет, это время несчастное, болезненно­
чувствительное, жалкое» (3, 267). То ощущение безграничности

116

Чувственный образ родной природы...

пространства, которое стало для Сивого мощнейшим позитивным
ресурсом на всю дальнейшую жизнь, в Арсеньеве вызывало «меч­
ту и тоску о чем-то <...> недостающем» (3, 267). Бунинский герой
(alter ego писателя) как величайшую муку ощущал на себе «зов
пространства» и «бег времени» (3, 267).
Как и Сивый, Алеша Арсеньев наделен способностью воспри­
нимать окружающее пространство всеми органами чувств. Он по­
знает «Божественное великолепие» (3, 276) мира именно в силу его
вещественности. Однако в своем романе Бунин не столько вспоми­
нает, сколько реконструирует и вновь переживает вместе с героем
его эмоции, что обусловливает появление в произведении особых,
феноменологических эпитетов1. В описаниях природы можно
встретить такие слова: «таинственная ночная темнота», «загадоч­
ное молчание» полей, «грустная осенняя луна», «невыразимо­
отрадная» свежесть полей, «счастливое щебетанье», «страшно
приятные» гнездышки, «горестно-нежно звенела <...> овсянка»
(3, 267—279). Здесь наряду со звуковым, зрительным, осязатель­
ным восприятием присутствуют еще и указания на некие интуи­
тивно постигаемые универсальные чувства, когда «изображаемое и
ощущение от изображаемого сливаются в одно целое»2. Зачастую
одна лишь деталь, показанная крайне эмоционально, способна при­
дать динамизм всему повествованию, становясь сюжетообразую­
щим элементом. Так, особую тональность описанию детского вос­
приятия Арсеньевым смерти сестры Нади, ее мертвого тела при
свете лампад придали слова: «Более волшебной ночи не было во
всей моей жизни» (3, 301).
Повышенная чувствительность Арсеньева проявлялась и в том,
что даже ребенком он остро ощущал свое одиночество среди «то­
мящей красоты» природы: «И всё так же одинок я в мире» (3, 268).
Вспомним слова Соколова-Микитова: «...не был я никогда на зем­
ле одинок» (2, 48). Чувство одиночества в таком — онтологическом
— его понимании оказывается ни чем иным, как переживанием се­

1 Ю. В. Мальцев определил жанр «Жизни Арсеньева» как феноменологический
роман: Мальцев Ю. В. Иван Бунин. С. 302—321.
2 Там же. 315.

117

М. Ю. Фиш
бя в безграничном пространстве, в довременной пустоте. Соколову-Микитову с его безусловным и радостным приятием природы
как части себя такое состояние было чуждо. Одиночество же Буни­
на происходило от мучившего его чувства невозможности познать
смысл и суть Бытия, крайне болезненного переживания его беско­
нечной красоты и гармонии. Человек с «повышенным чувством
жизни», Бунин находил в природе неиссякаемый источник радости,
спасение от всего страшного, темного, непонятного, то, что проти­
востоит тлению и забвению. Только радость жизни для писателя —
«не блаженное и безмятежное эпикурейское состояние, а чувство
экстатическое, напряженное, трагическое, окрашенное тоской и
тревогой»1.
Природа в повторяемости своих явлений существует в «веч­
ном» времени. А потому именно на фоне бессмертия природы Бу­
нин с такой ясностью и трагичностью осознавал конечность своего
бытия: «Вот умрешь и никогда не увидишь больше неба, деревьев,
птиц и еще многого-многого, к чему так привык, с чем так срод­
нился и с чем так жалко будет расставаться!» (3, 278) Ничего по­
добного герой Соколова-Микитова не испытывает: «Смерть —
слепое и страшное значение этого слова еще не волновало меня
<...> Детскому возрасту не свойственны мысли о кратковременно­
сти и бренности нашей жизни» (1, 223).
В произведениях Бунина и Соколова-Микитова особое, сокро­
венное место отводится изображению родной природы. Мир, впер­
вые увиденный в детстве, запечатленный чувственной памятью,
связывает человека с теми поколениями, которые жили здесь
раньше, словно бы укореняет в бытии. Несмотря на то, что фор­
мально родина имеет определенные границы в пространстве, в вос­
приятии писателей она безгранична, более того — способна разо­
рвать линейное время человека, обнаружив связь прошлого и на­
стоящего. Природа в их произведениях — соотносящаяся с катего­
риями вечности и бесконечности — оказывает сильнейшее влияние
на сознание человека, помогая осознать себя частью рода, его ис­
тории, шире — частью бытия.

1 Там же. С. 30.
118

Чувственный образ родной природы...

Знаменателен в этом отношении финал бунинского «Суходо­
ла», где повествователь размышляет о судьбе своего рода, почти
исчезнувшего с лица земли. Стремясь запечатлеть в памяти образы
своих предков, воссоздать чувство «жуткой близости» к прежним
обитателям Суходола, он обращается к текущему мгновению, к ок­
ружающей его природе. Именно в ней потомок Хрущевых пытает­
ся найти связь с прошлым своего рода: «Это не трудно, не трудно
вообразить. Только надо помнить, что вот этот покосившийся зо­
лоченый крест в синем летнем небе и при них был тот же <.. .> что
так же желтела, зрела рожь в полях, пустых и знойных» (2, 268)
Соотнесение жизни рода с миром природы заставляет по-иному
посмотреть на трагедию гибели Суходола. Согласно бунинской
концепции, человек способен концентрировать в своем сознании
жизнь предшествующих поколений.
Для героя Соколова-Микитова, наблюдающего за переменами
в Кислове («Детство»), также важно отметить то, что всегда оста­
ется незыблемо: «По-прежнему стоят, смотрятся в воду широкие
зеленые ветлы <...> по-прежнему встает и заходит, играя и перели­
ваясь, солнце. И по-прежнему колосятся, волнами ходят за рекою
поля» (1, 95) Однако здесь мы не увидим тоски по безвозвратно
ушедшему: «Мне нечего жалеть из этого прошлого» (1, 96)) В этом,
вероятно, можно обнаружить одно из важнейших различий в миро­
восприятии двух художников. В творчестве Бунина большее место
отводится прошлому, в нем он ищет ответы на свои вопросы, при
этом важнейшей категорией для писателя является память, обеспе­
чивающая связь между поколениями, помогающая преодолеть заб­
вение. Трагическое осознание своей смерти как полного исчезно­
вения из этого мира смягчается чувством «кровного родства с этой
безмолвной природой» (1, 193), которое делает человека причаст­
ным вечному времени бытия. Соколов-Микитов устремлен по пре­
имуществу в будущее: «Я знаю, что скоро станет над морем солн­
це, придет новый, счастливый, голубой день» (2, 38). В повести
«Детство» прошлое для писателя так и остается «абсолютным
прошлым» (по терминологии М. М. Бахтина1), не связанным с на­
стоящим.
1 Бахтин М. Эпос и роман (О методологии исследования романа) // Вопросы ли­
тературы. 1970. № 1. С. 103—106.

119

М. Ю. Фиш

Несмотря на значительное различие творческих методов писа­
телей, «Жизнь Арсеньева» Бунина и «Детство» Соколова-Микитова
объединяет предельная искренность в изображении души России и
человека, постигающего великую тайну бытия. Оба произведения
можно считать фрактальными (термин О. В. Сливицкой1), так как
они содержат в свернутом виде самое существенное и характерное
для всего художественного мира писателей.

1 Сливицкая О. В. «Повышенное чувство жизни»: мир Ивана Бунина. С. 30.

120

И. С. Соколов-MuKumoe и К. А. Федин.
Карачарово. 1959 г.

С. И. Королев

Детский взгляд или взгляд на детство:
«Город Эн» Л. Добычина
и «Детство» Соколова-Микитова
Тем, кто знаком с прозой не только Соколова-Микитова, но и
Л. И. Добычина, безусловно, должно показаться странным соседст­
во их имен в рамках одного исследования. Они были настолько
«страшно далеки» друг от друга, что возникает ощущение, будто
эти писатели жили на разных планетах — и даже писали «на раз­
ных языках». Трудно себе представить, что кто-нибудь из них мог
читать прозу другого. Однако это было вполне возможно. Ведь они
жили в одно и то же время и в одной и той же стране (не берем в
расчет странствия Соколова-Микитова). Даже «вращались» порой
в одних и тех же литературных кругах (например, и тот и другой
общались с К. Фединым, с «серапионовыми братьями» и др.). Они
были почти ровесниками с разницей в два года. Старший, СоколовМикитов, и писать начал несколько раньше, в 1910-е гг., а Добычин
— в начале 1920-х гг. А произведения, о которых пойдет здесь
речь, были написаны и увидели свет примерно в одно время: «Дет­
ство» — в 1930-м, а «Город Эн» — в 1935-м г. (хотя последний за­
думывался еще в двадцатых). И вот здесь-то — в этих произведе­
ниях — особенно видно различие двух наших писателей, ибо берут
они тему одну, свое детство, а в итоге получились тексты беско­
нечно далекие друг от друга. Вот об этой «бесконечности» и «дале­
кости» и пойдет речь.
Но сначала об общем, о сходном.
Оба автора сами весьма высоко оценивали те свои произведе­
ния, которые мы здесь рассматриваем. Добычин считал «Город Эн»
произведением европейского значения. А Соколов-Микитов даже
обижался, если на свой вопрос читателям, какое его произведение
больше им понравилось, не слышал в ответ — «Детство».
И добычинский, и соколовский тексты представляют собой так
называемые автобиографические произведения о детстве (с раз­
личной степенью выраженности этой самой автобиографичности,
о чем будет отдельно сказано).
122

Детский взгляд или взгляд на детство...

И в «Детстве», и в «Городе Эн» описывается примерно одно и
то же время. Перед нами предстает русская дореволюционная про­
винция.
Повествование и в том и в другом произведении ведется от
первого лица. Но вот здесь-то и начинаются самые существенные
различия.

Первое слово повести Соколова-Микитова «Детство» — это ме­
стоимение я: «Я не могу определить, сон или явь это: на коленях ма­
тери я сижу у открытого окна, теплого от высокого летнего солн­
ца»1. В одном предложении дважды употребляется местоимение я:
1) одно называет того, кто рассказывает, того, кто «не может опре­
делить, сон или явь» и т. д., 2) другое называет того, о ком рассказы­
вается, кто сидит (точнее, когда-то давно сидел) «на коленях мате­
ри». Итак, позиции определяются уже в самом первом предложении
повести: есть субъект речи, повествующее я, рассказчик — и есть
объект повествования, это же я в далеком прошлом.
Повествователь обозначает временную дистанцию между мо­
ментом повествования и детскими годами. В тексте СоколоваМикитова часто встречаются слова помнится, помню, вспоминаю,
запомнил и другие указатели временных координат: «Памятны
пахнувшие хлебом, овчиною деревенские приятели-ребятишки, в
одних холщовых рубашках вываливавшие с крыльца на снег... Доб­
рую память оставил учитель Петр Ананьич <...> Помню, как уса­
живал он меня за парту <...> И весь этот школьный деревенский
период детства остался как далекое, почти исчезнувшее воспоми­
нание» (57).
Несмотря на временную дистанцию между я в настоящем и я в
прошлом, неизбежно возникающую в тексте воспоминаний, сам
рассказчик утверждает, подчеркивает, что «между тем, кем он
был», и «тем, кем он стал», нет психологической границы, «отде­
ляющей черты» — он всё тот же, он един: я-ребенок и я-взрослый

1 Соколов-Микитов И. С. Избранное. М.: Московский рабочий. 1970. С. 19. Далее
в тексте указаны страницы по данному изданию в скобках.

123

С. И. Королев

— это единое я: «Я смотрю на сохранившуюся уже пожелтевшую
фотографию, где на березовом бутафорском пне сидит, подобрав в
башмачках ноги, одетый девочкой мальчик. Глаза его печальны.
Что, какая черта отделяет меня — нынешнего — от мальчика с
перекрещенными пальчиками маленьких рук? Я не нахожу такой
черты. Но знаю, что будет жить во мне, в каждом моем слове, до
последних моих дней мальчик Ваня с печальными глазами, некогда
смешно говоривший:
— Буду генералом, потом офицером, потом солдатом, потом
Пронькой-пастухом!..» (22).
Примечательно, что в данном примере второе я, то есть
я-объект заменяется на более отстраненный, более «объективиро­
ванный» (уже с грамматической точки зрения) образ — на «маль­
чика с перекрещенными пальчиками маленьких рук». Это уже не я,
а он. Рассказчик вообще пытается быть объективным в своем пове­
ствовании, пытается отстраниться, дистанцироваться от того, о чем
он рассказывает, выстраивая эпическую панораму: ‘вот что было’,
‘вот как было’, ‘вот как стало’ и т. п.
Рассказчик обращается и ко времени, предшествовавшему
его рождению, — например, к детским годам его матери и отца.
Но и здесь, где нельзя апеллировать к своей памяти, повествова­
тель всё равно стремится быть объективным: он обязательно
указывает на тот источник информации, благодаря которому ему
стало известно то, чему он сам не был очевидцем, что выходит
за рамки его прошлого, его воспоминаний: «Бывало, еще до све­
та накинешь шубейку на одно плечо, да так и носишься весь
день по хозяйству, —рассказывала о своей молодости мать...»
(27); «Уже подрастая, от окружающих меня близких людей я уз­
нал, как поженились мои мать и отец, как сошлись, неразрывно
сомкнулись в один путь их жизненные пути» (28); «Детство от­
ца, о котором он сам рассказывал мне в наши таинственные ве­
чера, казалось мне сказкой» (53).
Рассказчик у Соколова-Микитова стремится донести до чита­
теля «всё как было», подкрепляя свои воспоминания фактами и
«ссылками на источники». Как утверждают исследователи творче­
ства Соколова-Микитова, его «главная художническая черта — пи­
124

Детский взгляд или взгляд на детство...

сать о том, что самим обжито, вошло в душу, согрело сердце»1;
«Творчество И. С. Соколова-Микитова глубоко автобиографично,
потому что всегда и обо всем он рассказывал, как очевидец и уча­
стник тех или иных событий»1.
С одной стороны, Соколов-Микитов словно стремится к эпич­
ности, широкими мазками рисуя картину прошлого, часто манифе­
стируя свою — теперешнюю — дистанцированность от того вре­
мени: «Удивительными кажутся мне эти, теперь уже далекие, вре­
мена, когда с такой легкостью наживались купеческие миллионы
на спинах доверчивых мужиков; сказочными показываются и са­
мые смоленские мужики, за полторы красных (то есть всего за пят­
надцать целковых, получаемых от хозяйских приказчиков после
сплава леса) всю весну по уши купавшиеся в ледяной воде, своими
горбами умножавшие купеческие капиталы» (с. 23).
В последнем примере видно, как автор выходит за рамки соб­
ственного жизнеописания и стремится к недвусмысленному обоб­
щению: ‘вот так раньше жил русский народ’. Однако «чистого эпо­
са» не получается. Нет надмирного, объективного взгляда. В повес­
ти «Детство» сильно лирическое, личностное начало. Очень часто
включается лирический регистр. Так в повествовательном тексте
появляются лирические и риторические отступления, вопросы,
восклицания: «Хорошо топтать мягкое, забирающееся под рубашку
сено, прыгать вниз головою со скользких балок, ползать и кувыр­
каться» (36); «Хорошо, прикрывши рукавичкой лицо, бежать по
поющему алмазному снегу!» (80); «Как жалок, убог был его вид!»
(41); «Что, какая черта отделяет меня — нынешнего — от мальчика
с перекрещенными пальчиками маленьких рук?» (22). Однако оче­
видно, что вся эта «риторика», все эти восклицания, их словесное
оформление принадлежат не «мальчику Ване», а всё тому же
взрослому рассказчику.
Часто при описании своих детских впечатлений, чувств, раз­
мышлений, рассказчик как бы «помогает» своему детскому я в
1 Рыленков Н. Хранитель родников // Соколов-Микитов И. С. Избранное. М.,
1970. С. 499.

125

С. И. Королев

формулировках, подбирает совсем «не детские» сравнения, мета­
форы, образы, формулировки: «Алмазная сетка дождя» (31); «ал­
мазный снег» (80); «седая роса» (35); «Мир ночных сновидений
властвует надо мною» (40). Взрослое я не дает свободы своему дет­
скому я. А может быть, считает, что между ними всё равно «нет
отделяющей черты», поэтому то, к чему пришел в зрелые годы,
можно «подарить» себе маленькому, ибо всё — едино, всё это —я.
Взрослый человек, писатель, живущий в советской стране, —
точнее, его точка зрения, его оценка — предстает перед нами, а не
мнение ребенка дореволюционной России: «Чадолюбивый санов­
ник взял меня на руки, причмокивая губами, стал бережно тотошкать, и — видимо, по свойственному мне природному неуважению
ко всяческому важному начальству — от верху до низу я испортил
новенький губернаторский костюм» (26); «Но уже в первом созна­
тельном периоде детства смутно чувствовал я, что не всё справед­
ливо и благополучно в окружавшем наш теплый дом мире. Я видел
заходивших в дом голодных нищих, жалких калек, оставлявших в
душе тяжкие впечатления, видел окружавшую нас нужду и несча­
стье. Само безоблачное счастье казалось тогда признаком гряду­
щих утрат, неизбежных тяжелых испытаний» (40).
Очевидно, что к этим выводам мог прийти человек уже взрос­
лый, обремененный социальным опытом, «идеологически подкован­
ный», как говорили тогда. Здесь все умозаключения, формулировки,
метафоры, образы принадлежат такому вот взрослому человеку, хо­
тя и говорится о чувствах ребенка из давно ушедшего прошлого.
Небезынтересно и продолжение последнего процитированного
здесь отрывка: «В часы беспредметной детской тоски мучительно
сжималось мое сердце. Воображением постигал я муки одиночест­
ва, остроту и несправедливость обид. Я воображал себя одиноким,
видел обиженных близких людей. В этом детском неосознанном
чувстве не было и капли сентиментальности, слащавого сюсюка­
нья, которое я всегда ненавидел. Чувство жалости, которое я испы­
тывал к людям, — была любовь...» (40).

1 Жехова К. Певец родного края // Соколов-Микитов И. С. На речке Невестнице:
Повести и рассказы. Тула: Приокское кн. изд-во, 1984. С. 398.

126

Детский взгляд или взгляд на детство...

Увы, если рассказчик и ненавидел «сентиментальности, слаща­
вое сюсюканье», это всё же не помешало ему в своем повествовании
использовать некоторые «приемы» сентиментального стиля:
«С горькими слезами каждый раз провожал я в дорогу отца, и как
радостны, как приятны были его возвращения!» (43); «Связанные
братской любовью, Сережа и Петя построили из бревен плотик и
отправились на нем в далекие, сказочные страны» (38—39); «Я стою
очарованный, онемевший от восторга и любви к этому веселому,
теплому, зубастому человеку. Чтобы ответить ему, я бегу хлопотли­
во, спотыкаясь обутыми в желтые башмачки ногами, в комнату, где
накрыт стол, тащу за конец скатерти, со скатерти падают на пол са­
харница, хлеб, варенье. Я забираю всё это и несу ожидающему меня,
весело смеющемуся сердечному другу Сереге» (21).
В последнем примере мы можем наблюдать еще одну стили­
стическую особенность Соколова-Микитова в повести «Детстве»
— использование грамматического настоящего в повествователь­
ном тексте. Причем, рассказчик порой очень явно переключает
хронологический регистр (с повествования в грамматическом про­
шедшем на повествование в грамматическом настоящем): «Отры­
вочное осталось в моей памяти от тех времен.
Вот люди сажают сад. Выкопаны круглые ямы, чернеет приве­
зенная с огородов навозная земля. В саду работают мужики с лопа­
тами, в посконных рубахах распояской. Они ходко всаживают в
землю лопаты с железными, до яркого блеска натертыми наконеч­
никами, выкидывают куски сырой, красной, маслянисто лоснящей­
ся глины» (32).
Создается иллюзия фиксации сейчас происходящего, иллю­
зия нашего, читательского, синхронного присутствия внутри по­
вествовательного мира: «На мельнице, под мостом, шумит вода,
вертится большое мокрое колесо, стоят возы с поднятыми связан­
ными оглоблями. На минуту я заглядываю в широкие, серые от
мучной пыли ворота. Там, в полутьме, что-то ладно шумит и сту­
чит, видна белая борода мельника, весь белый от пыли мужик
совком насыпает в мешок горячую, изжелта-белую, струйкой бе­
гущую из лотка муку» (36—37).
127

С. И. Королев

Казалось бы, вот здесь мы смотрим глазами мальчика Вани.
То есть возникает подозрение, что там, где включается граммати­
ческое настоящее, там начинается партия я-ребенка. Однако на са­
мом деле в повести «Детство» грамматическое настоящее исполь­
зуется как для описания событий в прошлом, так и того момента,
когда создается, пишется эта повесть. Вообще, вот это грамматиче­
ское настоящее момента рассказывания постоянно всплывает в по­
вествовании, рассказчик включает его, утверждая: «помню»,
«знаю», «вижу» и т. д. Например: «Не знаю, была ли наяву или
снилась мне такая страшная картина: пожар, вижу языки пламени,
перемешанного с черным дымом, столбы брызжущих в нависшее
темное небо искр, освещенные пожаром, низко согнувшиеся над
землею деревья <...> Я не знаю, сон ли страшное это видение...
<.. .> Знаю другое. Я смотрю на сохранившуюся уже пожелтевшую
фотографию, где на березовом бутафорском пне сидит, подобрав в
башмачках ноги, одетый девочкой мальчик. Глаза его печальны...»
(21—22). Описываемые события происходили тогда, в прошлом, но
эти картины прошлого проходят перед рассказчиком и сейчас, в
момент повествования.
Дело в том, что грамматическое настоящее у СоколоваМикитова может оформлять некое обобщение, не конкретное —
сейчас происходящее — событие, а событие вообще, событие, час­
то повторяющееся, имеющее регулярный характер: «Радость пред­
стоящего путешествия наполняет меня. Вчера мы договорились о
дальней поездке в Вербилово — к старшему племяннику отца, чу­
даку и холостяку, одиноко живущему в Заугорских лесах, в глухой
своей берлоге. Наспех умываюсь у звякающего медным гвоздем,
брызгающего холодной водой умывальника, завтракаю ржаными
лепешками, которые так вкусно печет в русской печи мать» (44).
В этом примере весьма характерно следующее словоупотребление:
не испекла, а печет, то есть ‘вообще печет’, ‘мать вообще вкусно
печет ржаные лепешки в русской печи’.
В повести «Детство» довольно часто наблюдается такое пере­
ключение — с настоящего времени, в котором происходит конкрет­
ное событие, на настоящее время, оформляющее событие вообще,
некие регулярные, повторяющиеся действия; не «так было», а «так
128

Детский взгляд или взгляд на детство...

бывало». Например: «Скрипя и покачиваясь, блестя шинами, воз
подкатывает к воротам. Оброська подворачивает лошадь и, взявшись
за конец оси, с трудом валит воз. Опять мы лезем на сено, опять, по­
плевав на руки, неторопливо берется за вилы дед Оброська...
В обед, в самую жару, всё на час затихает. Спит дед Обрось­
ка, прикрывшись от мух пропотелым выгоревшим картузом, спит
под телегой, задравши на голову сарафан и протянувши босые но­
ги, девка Акулька, спит, забравшись под лопухи и щелкая мух, ста­
рый пес Чубрик» (36).
Итак, в повести Соколова-Микитова мы слышим голос взрос­
лого рассказчика, он «озвучивает», «интонирует» все реплики, рас­
ставляя смысловые акценты, в том числе «озвучивает» и себя в
прошлом. Взрослый человек вспоминает свое детство. Он пишет о
давно ушедшем времени — и дает свои оценки — событиям и лю­
дям той поры — с позиций уже настоящего (для момента написа­
ния повести) времени, обогащенный знаниями и опытом всей своей
жизни. Таким образом, повествование о детстве структурируется
точкой зрения взрослого повествователя, его мировоззрением.
***

Переходя к рассмотрению «Города Эн» Л. Добычина, хоте­
лось бы обратить внимание, как начинается роман (тем более что
начало «Детства» Соколова-Микитова мы уже видели выше):
«Дождь моросил. Подолы у маман и Александры Львовны Лей
были приподняты и в нескольких местах прикреплены к резинкам
с пряжками, пришитым к резиновому поясу. Эти резинки называ­
лись “паж”. Блестели мокрые булыжники на мостовой и кирпичи
на тротуарах. Капли падали с зонтов. На вывесках коричневые
голые индейцы с перьями на голове курили. — Не оглядывай­
ся, — говорила мне маман»1.
Здесь мы как раз смотрим на происходящее глазами ребенка,
главного героя романа, который является одновременно и рас-

1 Добычин Л. И. Полное собрание сочинений и писем / Сост., предисл., коммент.
В. С. Бахтина. СПб.: АОЗТ «Журнал “Звезда”», 1999. С. 111. Далее в тексте ука­
заны страницы по данному изданию в скобках.

129

С. И. Королев
сказчиком. Пред нами предстает единое я, не раздвоенное, как у
Соколова-Микитова, не позиционирующее себя в каком-либо
другом времени и рассматривающее самое себя с высоты этого
времени. На протяжении всего повествования в «Городе Эн» не
обнаруживается хронологического разрыва между моментом рас­
сказывания и временем, когда происходят описываемые события.
Несмотря на то, что всё повествование выстраивается в форме
грамматического прошедшего времени, мы (читатели) не чувст­
вуем, не видим разрыва между временем событийным и временем
повествования. События развиваются постепенно, разворачива­
ются как свиток на наших глазах. Рассказчик не забегает вперед.
Он как будто и не знает, что будет дальше. Он не обладает
большим, преимущественным (по сравнению с нами) знанием.
Рассказчик — хроникер1. Он конспектирует происходящее с ним
и с теми, кто живет рядом, здесь и сейчас, не в силах выйти за эти
пределы. Рассказчик находится внутри описываемого им времени
и пространства: «Тюремный замок, четырехэтажный, с башнями,
был виден впереди» (111); «Сморкаясь, нас обогнала внушитель­
ная дама в меховом воротнике» (111); «Приближалась рота, и ор­
кестр играл, блистая» (113).
Итак, на всё происходящее мы смотрим глазами рассказчика.
И этот взгляд меняется постепенно — по мере взросления рассказ­
чика. И эти изменения обусловлены теми событиями, которые про­
исходят в жизни главного героя, что находит отражение в его речи,
в его словаре, в тех образах, сравнениях, метафорах, постепенно
появляющихся в повествовательном тексте. Так, в начале романа
пред нами (а точнее, перед мальчиком) предстает «Дама-Чичиков»,
то есть женщина, смуглое лицо которой «было похоже на картинку
“Чичиков”» (111). Потом главный герой читает «Мертвые души»
Гоголя — и, своеобразно поняв прочитанное, мечтает о дружбе,
образцом которой для него стала «дружба» Чичикова с Манило­
вым. Затем наш герой знакомится с творчеством Достоевского — и
начинает искать друга, похожего на князя Мышкина. И так далее.

1 Щеглов Ю. К. Заметки о прозе Леонида Добычина («Город Эн») // Литературное
обозрение. 1993. № 7—8. С. 27.

130

Детский взгляд или взгляд на детство...

Но все эти образы появляются в тексте романа именно в такой по­
следовательности — по мере знакомства с ними главного героя.
И на первых страницах романа не могло возникнуть сравнения ка­
кого-нибудь персонажа, например, с тем же князем Мышкиным,
потому что мальчику еще не знаком этот образ: он еще не прочитал
книгу Достоевского.
И хотя мы имеем дело всё с той же автобиографической про­
зой, что и в случае с Соколовым-Микитовым, но видим, что у пи­
сателей принципиально различное отношение как к способу рас­
сказывания, так и к своим героям (то есть к своему «я» в прошлом).
Более того, в «Городе Эн» нет ситуации собственно рассказы­
вания. В романе Л. Добычина главный герой не прерывает своего
повествования риторическими вопросами и восклицаниями, не
вступает в объяснения с читателем, что и откуда ему стало извест­
но, не акцентирует наше внимание, что это он, именно он расска­
зывает нам сейчас о своем прошлом. Рассказчика нет вне сцены, он
— действующее лицо спектакля, о котором нам повествует здесь и
сейчас.
Необходимо уточнить: Добычин (как автор) не сдает все пози­
ции своему герою. Авторские оценки в романе, конечно, есть. Но
это не «взгляд», не «точка зрения», не «слово», это — режиссура,
дирижирование. Поэтому так значимо в романе графическое
оформление текста, многочисленные ударения, посвящение «Алек­
сандру Павловичу Дроздову», литературная игра в тексте, аллюзии
и реминисценции, легкая ирония над своим героем.
И еще один важный момент. Л. Добычин не представляет свой
роман «Город Эн» как автобиографию. О том, что роман имеет ав­
тобиографическую основу, мы узнаем только из сопоставлений
текста «Город Эн» с известными нам (немногочисленными) факта­
ми биографии писателя. Если бы нам не было известно ничего о
самом Л. Добычине, мы могли бы — и скорее всего, так и про­
изошло бы — воспринять «Город Эн» как роман, в котором расска­
зывается о детстве некоего мальчика (кстати, безымянного!) начала
XX в. Можно было бы считать этот роман стопроцентным fiction.
И, наверное, это было бы правильно.

131

С. И. Королев
В романе Л. Добычина автор нигде не выступает «с открытым
забралом». Он не выходит среди действия на сцену и не комменти­
рует происходящее на ней. Автора на сцене нет. Он остался в сце­
нарии, в режиссуре и т.п. То есть он растворен в тексте. И мальчик,
главный герой романа, свободно рассказывает нам свою историю.
Мы слышим его голос, мы смотрим на всё происходящее его гла­
зами, но при этом знаем, что он всего лишь персонаж, часть карти­
ны, написанной художником Л. Добычиным.
Две «повести о детстве» построены разным образом. Нельзя
сказать, какой из них лучше: в каждой из них отразились разные
пути развития русской литературы.

132

И. С. Соколов-Микипгов и М. И. Погодин в беседке.
Карачарово.

О. С. Карандашова

Современный ребенок как читатель
детских произведений Соколова-Микитова
В истории детской литературы, как, впрочем, и в истории рус­
ской литературы вообще, читательские судьбы произведений скла­
дываются по-разному. Некоторые из них приобретают популярность
сразу по выходу из печати, и интерес читателей к ним сохраняется
до сих пор; другие, неоцененные при жизни писателя, получают
признание у потомков; третьи же, весьма востребованные современ­
никами автора, оказываются по прошествии времени забытыми (за­
метим, не всегда заслужено). Что касается Соколова-Микитова, то
его имя в истории русской литературы, хотя никогда не стояло в
первом ряду, но никогда и не подвергалось забвению. Для современ­
ного взрослого читателя оно является знакомым, если не хорошо
известным. А как обстоит дело с читателями-детьми, которым Соколов-Микитов посвятил существенную часть своего творчества?
Насколько современным детям знаком Соколов-Микитов? В какой
мере им интересны произведения писателя? Что привлекает в наше
время детского читателя в творчестве автора-«натуралиста»?
По данным, предоставленным Тверским областным центром
детского и семейного чтения им. А. С. Пушкина, произведения Со­
колова-Микитова принадлежат к числу наиболее востребованных
детскими читателями1. По библиотечным данным, больший инте­
рес среди читателей-детей вызывают произведения писателя по
природно-экологической тематике. При этом особенно привлека­
тельными для детей в творчестве Соколова-Микитова являются
описания природы, а для родителей, выбирающих чтение для своих
детей и преследующих не только развлекательные, но и воспита­
тельные цели, одним из определяющих моментов при выборе явля­
ется то, что, по их мнению, произведения писателя развивают у
детей интерес к родной русской природе. Для тех же из них, кто
знает о связи писателя с нашим Тверским краем, произведения Со­
1 Сотрудники Тверского областного центра детского и семейного чтения им.
А. С. Пушкина в 2003 и 2007 гг. подготовили библиографический указатель по
Соколову-Микитову: Рассказы старого охотника: к 115-летию Ивана Сергеевича
Соколова-Микитова: Рекомендательный список литературы для учащихся 3—
5 классов и их родителей. Тверь, 2007.

134

Современный ребенок как читатель...

колова-Микитова оказываются привлекательными и как краеведче­
ский материал, как способ воспитания любви к родному краю. По
словам работников Центра детского и семейного чтения, для их чи­
тателей имя Соколова-Микитова стоит в одном ряду с такими писа­
телями, как Чарушин, Сладков и авторами-писательницами второй
половины XIX — начала XX в., чьи произведения вошли в книгу
«Задушевное слово», подготовленную сотрудниками кафедры исто­
рии русской литературы Тверского государственного университета1.
Причем находящиеся в библиотеке книги этих авторов, изданные
уже в нашем веке, в двухтысячные годы, имеют весьма потертый,
«зачитанный» вид, что свидетельствует об их востребованности.
Однако абсолютно объективными эти данные библиотечных
работников в качестве показателя интереса к произведениям Соко­
лова-Микитова среди детей, на мой взгляд, считать все-таки нель­
зя, принимая во внимание как минимум два обстоятельства. Вопервых, в библиотеках для детей часто книги выбирают родители
(или в присутствии детей, или без них), основываясь на собствен­
ных, взрослых, представлениях о детском чтении. Во-вторых, про­
изведения Соколова-Микитова входят в школьную программу по
литературе в начальной школе в качестве внеклассного чтения,
а поэтому здесь есть элемент обязательности чтения того, что учи­
тель будет спрашивать на уроке.
Чтобы получить более объективную, на мой взгляд, картину
восприятия современными детьми произведений писателя, я обра­
тилась к своим коллегам и знакомым, имеющим детей, с просьбой
почитать рассказы Соколова-Микитова и поделиться впечатления­
ми от них. При этом детских читателей, среди которых проводился
опрос, можно разделить на две возрастные группы: малышидошкольники 5 лет, не умеющие пока читать сами, и дети младше­
го школьного возраста 7—8 лет. Я предположила, что именно этим
возрастным группам могут быть интересны отобранные мной про­
изведения писателя о природе: «Мои собаки», «Лоси», «Бобры»,
«Барсуки», «Лисицы», «Заяц», «Выдры», «Горностай». В каждой из
опрашиваемых групп детских читателей было по 10 человек.

1 См.: Задушевное слово: Произведения русских писательниц второй половины
ХЕХ века — начала XX века: Для младшего и среднего школьного возраста /
Сост., ред., примем. Е. Н. Строгановой. Тверь, 2004.

135

О. С. Карандашова
Сразу следует указать, что впечатления детей двух возрастных
групп оказались при некотором сходстве в целом разными. Млад­
шим — пятилетним — читателям больше понравились рассказы о
знакомых им животных: собаках, зайцах, лисах. Более старших —
семи— и восьмилетних — наоборот, заинтересовали рассказы о
животных, им неизвестных, о существовании которых они даже не
слышали: бобрах, барсуках, выдрах, горностаях и т. п. То, что
взрослым кажется давно знакомым, естественным, а потому неин­
тересным, для ребенка оказывается новым, весьма увлекательным
чтением. Все дети 7—8 лет отметили познавательность как основ­
ное качество произведений Соколова-Микитова.
Группу читателей-пятилеток привлекли рассказы, имеющие
сюжет, рассказы, в основу которых положено некое событие.
По справедливому замечанию Е. Н. Васильевой, хотя в рассказах
Соколова-Микитова о природе и охоте «нет необыкновенных про­
исшествий», «приключенческий компонент, безусловно, присутст­
вует»1. Зато практически бессюжетные рассказы писателя, пред­
ставляющие собой «записки натуралиста», трудны для восприятия
в таком возрасте, а потому и не вызывают интереса.
Для детей старшей возрастной группы наличие или отсутствие
сюжета оказалось неважным, определяющим в их оценке является
новизна полученной информации. Хотя, надо заметить, что те рас­
сказы, по прочтении которых ребенок так и не смог выстроить чет­
кого представления о животном, о котором ведется повествование, и
для второй группы также оказались мало интересными, как рассказ о
молекулах или микробах, которых нельзя увидеть, потрогать или
представить их внешность. Замечу, что тексты давались умышленно
без картинок, чтобы было впечатление только текста. Думается, что
трудности восприятия обусловлены во многом тем, что многие со­
временные городские дети сталкиваются с живой природой крайне
редко, обычно только с домашними животными, обитающими в их
городских квартирах. Поэтому часто даже названия диких животных
оказываются для них открытием, а уж сами дикие животные, звери и
птицы — это почти некие фантастические, почти нереальные суще­
ства с другой планеты. Поделюсь впечатлениями одного мальчика
8 лет, который после чтения рассказов Соколова-Микитова сказал,

1 Васильева Е. Н. Творчество И. С. Соколова-Микитова: новый взгляд. Тверь:
Тверской гос. ун-т, 2006. С. 13.

Современный ребенок как читатель...
что, по его мнению, бобры лучше лосей, потому что они труженики,
а лоси — бездельники, неизвестно для чего нужные; а спайдермен
лучше всех, потому что он герой. Так вот: для современного ребен­
ка, к сожалению, бобры, лоси и спайдермен — это существа одного
порядка, одинаково странные, загадочные, незнакомые. В этом
смысле нам, взрослым, есть над чем серьезно задуматься.
Часто реакция детей на художественный текст вообще удиви­
тельна. Например, пятилетние малыши не воспринимают произведе­
ние целиком и обращают внимание на отдельные эпизоды, на основа­
нии которых они делают общие выводы. Так, рассказ «Лисицы», по­
вествующий с большой теплотой об этих животных, вызывал часто у
детей негативную реакцию, потому что они узнавали, что лиса —
хищница: «Лиса плохая, потому что она птичек и зайчиков есть».
Хотя в самом рассказе у писателя об этом сказано всего одно предло­
жение и как о чем-то естественном, самом собой разумеющемся.
Кстати, рассказы об охоте или рассказы, включающие элементы
охоты, вызывают у современных детей в целом также негативную ре­
акцию. Традиционное представление о том, что охота — это способ
общения с природой, путь единения человека с ней, с точки зрения
современного ребенка оказывается ошибочным. У современных детей
охота ассоциируется только с убийством, в котором они справедливо
не видят ничего поэтического. Поэтому приходится констатировать,
что, по всей видимости, времена, когда охота была частью быта, сти­
лем жизни, миновали, и воспитательного влияния на современного
ребенка художественные произведения про охоту не имеют.
Не имеют практически никакого значения для детей и художест­
венные особенности произведений. Едва ли не самым важным требо­
ванием, которое многие дети 7—8-летнего возраста предъявляют к
рассказам Соколова-Микитова, является правдоподобие, достовер­
ность. Тут-то, кажется, писатель безупречен. Однако мы судим опять
со своей позиции, а дети часто высказывают скептические замечания,
опираясь, естественно, на свой, хоть и небольшой, жизненный опыт.
Так, в рассказе «Лоси» есть следующий эпизод: «За десятки лет запре­
та лоси расплодились почти повсеместно. Теперь они безбоязненно
подходят к людным селениям и шумным большим городам <...>
Вблизи городов и селений лоси чувствуют себя в большей безопасно­
сти, чем в глухих местах, где их преследуют охотники-браконьеры.
Они не боятся переходить широкие асфальтовые дороги, по которым
непрерывным потоком движутся грузовые и легковые машины. Не­

137

О. С. Карандашова

редко они останавливаются у самой дороги, и проезжающие в маши­
нах люди свободно могут их наблюдать». Знакомясь с этим эпизодом,
дети вполне закономерно, с современной точки зрения, подвергают
его сомнению: в каких таких городах так много лосей, если они, пу­
тешествуя с родителями по стране и бывая за границей, нигде их не
встречали? Возникают иногда вопросы, обусловленные отсутствием
исторического опыта у детей: что такое дореволюционные времена
или советское время и т. д. В таком критическом чтении есть и свои
положительные моменты. Дети любопытны, и произведения Соколова-Микитова дают возможность родителям лишний раз (который со­
всем не лишний!) пообщаться со своими детьми.
Сама необходимость чтения детских книг является бесспор­
ной. Хотя бытует распространенное убеждение, что современные
дети не любят читать, существуют и расхождения во мнениях спе­
циалистов и родителей в вопросах, касающихся возраста начи­
нающего читателя, доступности языка книги и даже в самом пони­
мании цели чтения книг ребенку. Однако вряд ли можно отрицать
целый ряд фактов, которые определяют необходимость чтения де­
тям и детьми: чтение книг развивает речь ребенка; удовлетворяет
его познавательные интересы, расширяет представление о мире,
развивает ребенка эмоционально и духовно, развивается внимание
ребенка и т. д. Совместное же чтение книги с мамой, папой, ба­
бушкой — это огромное удовольствие для ребенка, положительный
момент общения детей с родителями.
Часто самым важным и точным критерием качества книги счи­
тают следующий: интересно ли нам, взрослым людям, читать дан­
ную книгу ребенку. Если да, то это хорошая книга, если же нет —
плохая. Думается, что отнюдь не всегда по собственному интересу
можно судить о качестве книги: взрослое и детское мировосприя­
тие отличаются друг от друга. Для меня детские впечатления от
рассказов Соколова-Микитова в чем-то были открытием, в очень
большой степени неожиданным. Творческую же жизнь писателя
определяет все-таки читатель, которому адресует тот свои произве­
дения. Поэтому пока дети читают произведения СоколоваМикитова, до тех пор он и будет оставаться актуальным, нужным и
современным, что бы при этом ни говорили критики, ученые, кни­
гоиздатели и вообще умные взрослые.

138.

А. Т. Твардовский и И. С. Соколов-Микитов.
Карачарово. 1960-е. гг.

В литературном контексте
С. А. Васильева

«Белые берега» Соколова-Микитова
в контексте жанра литературного путешествия
Традиции жанра путешествия начали складываться в русской
литературе еще в XVIII в. Первые произведения в этом жанре в
России — «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина и
«Записки первого путешествия» («Письма к вельможе») Д. И. Фон­
визина. Затем были «Письма из Испании» В. П. Боткина, «Фрегат
“Паллада”» И. А. Гончарова, «Из кругосветного плавания» К. М.
Станюковича, «Остров Сахалин» А. П. Чехова и многие другие.
К 1830-м гт. сформировались общие требования, предъявляе­
мые к путешествиям, в качестве критериев оценки чаще всего слу­
жили произведения Карамзина и Фонвизина. Эстетические взгляды
писателей на жанр путешествия складывались под воздействием
В. Г. Белинского и развивались в общем русле критической про­
граммы, утверждавшей принципы поэтики натуральной школы1.
Белинский ставил «Письма русского путешественника» Н. М. Ка­
рамзина значительно ниже «Записок первого путешествия» («Пи­
сем к вельможе») Д. И. Фонвизина, считая, что Карамзину предста­
вился «прекрасный случай <...> развернуть пред глазами своих Со­
отечественников великую и обольстительную картину вековых
плодов просвещения, успехов цивилизации и общественного обра­
зования благородных представителей человеческого рода», однако
вместо этого читатель узнает лишь, где автор обедал, что подавали
и сколько этот обед стоил; причину же Белинский видел в том, что
Карамзин «не совсем хорошо знал нужды России в умственном от­
ношении»2. В то же время положительную оценку Белинского за­
служила книга «Всеобщее путешествие вокруг света, содержащее
извлечения из путешествий известнейших доныне мореплавателей
<...> составленное Дюмон-Дюрвилем»: «“Путешествие Дюмон1 См.: Покатилова Н. В. «Фрегат “Паллада”» в творческой эволюции И. А. Гон­
чарова 1840—1850-х гг.: Автореф... канд. филол. наук. Л., 1989. С. 8.
2 Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 12 т. М., 1853. Т. 1. С. 59.

140

«Белые берега» Соколова-Микитова...

Дюрвиля” есть книга народная, для всех доступная, способная
удовлетворить и самого привязчивого, глубокого ученого человека,
и простолюдина, ничего не знающего. Дюмон-Дюрвиль объехал
кругом света и решился почти в форме романа изложить полное
землеописание, соединив в нем факты, находящиеся в сочинениях
известных путешественников и приобретенные им самим. Заман­
чивость и прелесть его описаний не дают оторваться от книги, ко­
гда возьмешь ее в руки»1. Непосредственные впечатления путеше­
ственника, по Белинскому, придают увлекательность книге, а в со­
четании с научными сведениями представляют достаточно полную
картину мира.
В основе большинства русских путешествий ХЕК в. лежит
стремление познакомить читателя с неизвестными государствами,
описание географического, этнографического и социального обли­
ка увиденных стран. В XVIII—XIX вв. это были европейские и ази­
атские государства, страны, располагающиеся в Африке, Австра­
лии, Америке, то есть те местности, где мог побывать русский пу­
тешественник, и в которых либо можно было найти элемент экзо­
тики, либо описание давало возможность провести параллель меж­
ду «своим» и «чужим», знакомым и незнакомым.
С этой точки зрения книга «Белые берега» Соколова-Микитова
вполне традиционна. В основе книги, состоящей из шести глав, ле­
жит реальное путешествие. Цель и маршрут обозначены в начале
первой главы: «Мы едем к южному берегу Новой Земли, где долж­
ны взять двух промышленников для зимовки на Земле ФранцаИосифа»2. Первый очерк этой главы так и назван — «Путь кораб­
ля», хотя на самом деле это лишь начало пути и первая остановка
путешественников3. Название корабля не упоминается до пятого
очерка. Только здесь мы узнаем, что путешествие совершается на
большом ледоколе «Седов». В последней главе рассказывается о
путешествии на другом судне, «Малыгине». Здесь и становится

1 Там же. Т. 2. С. 69.
2 Соколов-Микитов И. Белые берега. Л.: Детская литература, 1972. С. 5. Далее
ссылки на это издание приводятся в тексте в скобках с указанием страницы.
3 Интересно отметить, что последняя глава имеет такое же название, как и этот
очерк, «Путь корабля», но речь идет уже о другом корабле и другом маршруте.

141

С. А. Васильева
очевидным, что корабль в книге является лишь средством пере­
движения, а не сюжетообразующим элементом, поэтому никаких
подробных характеристик ни «Седову», ни «Малыгину» не дается.
Как правило, главными героями путешествий были люди: сам
рассказчик, его спутники, жители различных стран, с которыми
они встречаются. Таких героев мы находим в упомянутых путеше­
ствиях Фонвизина, Карамзина, Боткина. Главными героями очер­
ков Гончарова являются не личности, не герои-путешественники,
движущиеся в пространстве, а целые государства. В «Белых бере­
гах» Соколова-Микитова главными героями являются именно бе­
рега и их обитатели. Исключительное местоположение малоиссле­
дованных земель обусловливает своеобразие их флоры и фауны,
что привносит элемент экзотики в описание путешествия.
Вместо тропической растительности в «Белых берегах» изо­
бражаются снега, полярная ночь и полярный день, изредка —
скудная северная растительность. Чаще всего Соколов-Микитов
подчеркивает пустоту и мертвенность местности. В очерке «Мерт­
вый остров» говорится о «пустынном острове», где «всё было
мертво и уныло», о том, что повествователю «никогда еще <...> не
доводилось видеть более мертвой пустыни» (71). В очерке «В бе­
лой пустыне» Северная Земля описывается как «страшная, пустын­
ная, мертвая земля» (77). В проливе Маточкин Шар автора порази­
ло «полное отсутствие жизни <...> придававшее ему особенный
колорит».
Все подробности и разрозненные фрагменты описания в «Бе­
лых берегах» имеют своей целью дать целостный образ северных
земель в его соотнесенности с другими уголками мира, показать
читателю своеобразие этих мест, поэтому автор часто использует
параллель свое / чужое. Вполне реальные события и картины при­
роды зачастую неуловимо меняются. Глыбы льда превращаются в
большой белый город, в собор и колокольни; шум моря напоминает
шум большой пригородной дороги: слышен стук колес, рев авто­
мобильных гудков; стук капель с тающей льдины напоминает лет­
ний деревенский вечер, когда слышен разнобой молотков — мужи­
ки с вечера отбивают косы (38—39).
Однако реальный пейзаж трансформируется не только в зна­
комые картины. Сквозь него просвечивают элементы другого, не-

142

«Белые берега» Соколова-Микитова...
реального мира. Автор-повествователь на Земле Франца-Иосифа
вдруг видит вместо льдины «сказочные башни ледяного кремля»
(38), ледяная гора похожа на сказочный город, мимо проплывает
льдина — фантастический корабль. В целом «всё так странно, что
начинает казаться — вот всё изменится, кончится сон, и проснешь­
ся» (39). У берегов Новой Земли каменные горы занавешены при­
зрачной дымкой, «голубым призрачным светом фосфоресцирует
сплывающий с гор глетчер» (64).
Перед путешественниками часто открывается «незабываемая,
неповторимая картина». В Маточкином Шаре «Высокие, всё уве­
личивавшиеся горы, изрезанные и осеребренные ледниками, воз­
вышались направо и налево. По их высоким склонам и обрывам
ползли и курились похожие на лебяжий пух белые облака. Мы
плыли точно посреди высокой нарисованной декорации» (112).
Иногда пейзаж, который видят путники, так непохож на привыч­
ный, что напоминает другую планету: «Высокие ледяные горы со
всех сторон окружали упершегося в непроходимый ледяной пак
“Седова”. Мертвенно-желтое солнце, стоявшее над горизонтом,
отражалось в зеркальных разводьях. Янтарные блики ложились на
все окружавшие нас предметы. С изумлением любовались мы на
холодное, точно погасавшее над миром янтарное солнце.
Казалось, окружавшая нас ледяная пустыня, светившаяся
мертвенным светом, принадлежит неведомой, мертвой, давно за­
стывшей планете» (82).
Несмотря на фантастическую рамку, в которую вписано путе­
шествие, автор сохраняет реальные маршруты кораблей, называет
места стоянок, изредка говорит об их истории. Многие очерки, со­
ставляющие главы, включают географические названия: «Бухта
Тихая», «Скала Рубини», «Мыс Флоры», «Бухта Андромеды»»,
«Остров Рудольфа» и др.
Одна из особенностей книги «Белые берега», отличающая ее
от большинства путешествий, состоит в том, что в ней нет ни одно­
го героя-человека, о котором сообщались бы какие-то не относя­
щиеся к путешествию сведения. Экспедиция, в которой принимал
участие автор, ставила перед собой, как может предположить чита­
тель, исследовательские цели, им были подчинены и маршрут, и
задачи путешествия. Каждый член команды имел свои обязанно­
143

С. А. Васильева

сти, связанные с его профессией, — на этом и делается акцент.
Из всех участников экспедиции названы немногие: «почтенный
профессор» Борис Лаврентьич (27), орнитолог Григорий Петрович
(29), буфетчик Иван Васильевич (11, 13, 14, 21), профессор
В. Ю. Визе (69), некоторые другие, причем большинство из них
упомянуто по одному разу. Другие члены команды названы только
по профессии: ботаник, объясняющий, каким образом могут рядом
с вечным снегом расти маки (35, 85); судомойка (97), доктор (94),
кочегар (18, 76), кинооператор (72, 79), штурман (72). Даже капи­
тан В. И. Воронин назван по фамилии один раз и без расшифровки
инициалов (68), в остальных случаях называется только его долж­
ность на судне (19, 73, 75, 88, 89 и т.д.). По сути, Соколов-Микитов
называет даже не людей, а те функции, которые они исполняли во
время экспедиции. Что касается автора-повествователя, то сделать
какой-то вывод о его профессии или должности почти не представ­
ляется возможным. Лишь однажды вскользь упоминается, что он
«выбрался на палубу, чтобы выполнить очередные метеорологиче­
ские наблюдения» (85), а в другом месте говорится, что во время
возвращения он нередко сменял на мостике рулевого (84). В целом
же — это один из участников экспедиции, который вместе с дру­
гими выходит на берег, наблюдает за обитателями северных земель
и описывает их.
В книге сделано исключение лишь для одного героя — это
матрос Сергей Журавлев. О нем не только несколько раз упомина­
ется, но даже несколькими штрихами дается его портрет: «.. .слегка
хмельной, высокий, с теплым шарфом на шее. Зубы белые, креп­
кие». Причина, вероятно, в неординарности самого Журавлева:
«Здесь о нем, о его храбрости ходят легенды», — пишет СоколовМикитов. Однако героический ореол тут же размывается. Дважды в
этом эпизоде упоминается о том, что он хмельной, затем говорится,
что «в нем странная смесь решимости с бахвальством, выносливо­
сти с неврастенией» (10). Наконец, на вопрос «будет ли туман?»
Журавлев «с непоколебимой уверенностью объявил», что тумана
не будет, а на следующий день был и туман, и дождь. Тут уже ста­
вится под сомнение его профессионализм — опытный моряк дол­
жен уметь по косвенным признакам определять перемены в погоде.
Герой оказывается вполне заурядным человеком.
144

«Белые берега» Соколова-Микитова...

Главными же героями книги являются обитатели севера. Соколов-Микитов описывает медведей, морских зайцев, чаек, помор­
ников — их внешний вид, сферу обитания, повадки и многое дру­
гое. С этой точки зрения книга «Белые берега» несет познаватель­
ную функцию, что не отменяет ее художественных достоинств.
Какие-то факты, детали, не имеющие прямого отношения к
экспедиции, сами участники экспедиции отходят на второй план.
Если и сообщаются какие-то подробности, то это, скорее, исключе­
ние.
В XX в. в жанр путешествия прочно входит научная информа­
ция. Книга Соколова-Микитова написана для «среднего и старшего
<школьного> возраста», поэтому изобилие научных сведений в ней
было бы неуместно. Большинство фактов, сообщаемых в книге,
носят просветительский характер, излагаются понятным языком,
лишь в редких случаях используются термины. Все художествен­
ные средства, которые использует автор, все особенности компози­
ции подчинены одной цели — дать читателю представление о не­
известных землях и их обитателях.

145

И. В. Миронова

Соколов-Микитов и Н. А. Зворыкин
Связь человека с природой — тема,
которая объединяет двух писателейнатуралистов
Соколова-Микитова
и
Н. А. Зворыкина. Интересно, что оба эти
человека были связаны с нашим краем:
Зворыкин родился в Тверской губернии
и прожил здесь более 40 лет, СоколовМикитов подолгу жил в Калининской
области в последние 25 лет своей жизни.
Несомненно, этих хорошо знакомых
друг с другом писателей связывает некая
литературная общность.
Несколько слов о Николае Анатольевиче Зворыкине. Сейчас
его имя почти забыто, но в 1930-е гг. оно было достаточно известно
в кругу специалистов. Николай Анатольевич родился в 1873 г. в
помещичьей семье в селе Воздвиженское Вышневолоцкого уезда
Тверской губернии, сейчас это Удомельский район. Несмотря на
то, что Зворыкин окончил Петербургское училище правоведения и
даже некоторое время служил на юридическом поприще, главным
делом его жизни стало исследование природы. Он профессиональ­
но занимался охотой и долгие годы руководил истреблением вол­
ков на территории СССР.
Первые рассказы Зворыкина «Равновесие», «Воспоминания»,
«Зайцев бьют» появились в 1914 г. в журнале «Русская мысль».
Литературный отдел издания редактировал в это время В. Я. Брю­
сов, и сам факт подобной публикации свидетельствует о высокой
оценке литературных дарований начинающего писателя. Тем не
менее, собственно литературой Зворыкин занимался недолго — до
1929 г., посвящая основную часть своего времени естественнона­
учным исследованиям.
В 1929 г. в редакции ленинградского журнала «Охота и приро­
да» Зворыкин познакомился с Соколовым-Микитовым и поселился
в его квартире в Гатчине. Их знакомство переросло в близкую
дружбу. В 1934 г. Соколов-Микитов был принят в Союз писателей
СССР и получил квартиру в Ленинграде, а Зворыкин остался жить

146

Соколов-Микитов и Н. А. Зворыкин

в Гатчине, но их общение не прервалось. По словам самого Соколова-Микитова, последнее лето в жизни Зворыкина они провели вме­
сте в лесах Ленинградской области. О совместной жизни и дружбе
писателей сохранились воспоминания М. Н. Тагер, Е. В. Бианки,
А. И. Малофеева1.
Соколов-Микитов посвятил Зворыкину короткий, но очень теп­
лый очерк «Охотник-поэт». В нем он выделил те черты, которые
считал важными и близкими для себя в Зворыкине-человеке. Он по­
лагал, что для Зворыкина, как и для него самого «охота <.. .> средст­
во поэтического общения с <...> природой»2 и своеобразное состя­
зание. Жажда убийства и наживы, присущая некоторым охотникам,
для писателей недопустима, а легкая, «нечестная» победа над жи­
вотным им не интересна. И не случайно Зворыкин, как многие на­
стоящие охотники, в последние годы жизни, почти расстался с
ружьем. То же самое пережил и Соколов-Микитов. Тверской журна­
лист и писатель Николай Мазурин писал об одном разговоре с Соколовым-Микитовом, в котором речь зашла о спаде его интереса к
охоте. Иван Сергеевич говорил, что под старость ему стало жалко
стрелять лесную живность: «Со мной происходит, в сущности, то же
самое, что и с Аксаковым под старость. Он тоже бросил охотиться.
Да и дичи заметно поубавилось»3. Тем не менее, и Соколов-Микитов
и Зворыкин до последних дней своей жизни оставались вниматель­
ными и профессиональными наблюдателями и следопытами. Инте­
ресно, что Соколов-Микитов не считал Николая Анатольевича охот­
ником-практиком. Несмотря на то, что огромную часть своей жизни
Зворыкин провел в лесных экспедициях и множество раз организо­
вывал волчьи охоты, он был беспомощен в бытовых делах: не мог
разжечь костер в сырую погоду, не мог устроить уютный ночлег.
Многое роднит Зворыкина и Соколова-Микитова как худож­
ников. Прежде всего, они схожи по своим философским взглядам,
которые во многом перекликаются с принципами Альберта Швей­
цера и Леопольда Олдо. Земля для них — это живое существо, всё
1 Тагер М. Н. Вспоминая Гатчину; Бианки Е. В. Друг отца; Малофеев А. И. Более
полувека // Воспоминания об И. С. Соколове-Микитове / Сост. В. Б. Чернышев,
П. П. Ширмаков. М.: Советский писатель, 1984. С. 93,127, 71.
2 Соколов-Микитов И. С. Охотник-поэт // Зворыкин Н. А. Волки и охота на них.
Тверь, 2003. С. 25.
3 Мазурин Н. Волга, Карачарово // Воспоминания об И. С. Соколове-Микитове. С.
287.

147

И. В. Миронова
чувствующее и понимающее. Большинство людей, являясь частью
природы, потеряли с ней кровную связь. В лесу или в поле, по мне­
нию писателей, восстановить эту утраченную связь легче. К сожа­
лению, так происходит далеко не всегда. «Не могу видеть город­
ского человека, идущего в лес с транзистором на животе. Что ус­
лышит он в лесу? Да и хочет ли он что-нибудь слышать? Для него
не существует песни соловья и жаворонка, шелеста листвы, он не
замечает чудесных цветов — они ему чужды»1, — писал СоколовМикитов о таких неисправимых людях.
Во многом совпадают творческие принципы писателей. Их
кредо — правдивость и точность. И Зворыкин, и Соколов-Микитов
описывали только то, что видели, пережили и прочувствовали са­
ми. Сочетание максимальной правдивости и научной достоверно­
сти являются отличительной чертой их творчества. Все их сюжеты
взяты из жизни, а герои рассказов - реальные люди. Известно, на­
пример, что персонажи многих рассказов Зворыкина — Федулаич и
Афанасий — реальные спутники многих его охот. О крестьянине
Вышневолоцкого уезда Афанасии-медвежатнике сохранились вос­
поминания в очерке Н. С. Кокорина2.
Многое роднит Соколова-Микитова и Зворыкина в выборе
изобразительных и стилевых средств. Интересен в их произведени­
ях выбор красок. Калининский писатель П. П. Дудочкин замечал:
«...в древности считали, что всего на белом свете 13000 красок, у
каждой — 50 оттенков, таким образом, щедрая природа дала в на­
ше распоряжение 650 тысяч оттенков, секреты которых надобно
познавать художнику <...> читая Соколова-Микитова, невольно
вспоминаешь древних — столь своеобычно и богато меткое сло­
весное разноцветье на его палитре»3. С этим утверждением нельзя
не согласиться. Каждый предмет у Соколова-Микитова описывает­
ся, как минимум, тремя цветами. Эти же слова можно отнести и к
произведениям Зворыкина. Например, в рассказе «Что думал ста­

1 Дудочкин П. Душа в душу // Воспоминания об И. С. Соколове-Микитове. С.
278—279.
2 Кокорин Н. С. Воспоминания о Н. А. Зворыкине и Афанасии Нечаеве (Афана­
сии-медвежатнике) // Зворыкин Н. А. Волки и охота на них. С. 29—32.
3 Дудочкин П. Душа в душу // Воспоминания об И. С. Соколове-Микитове. С. 275.

148

Соколов-Микитов и Н. А. Зворыкин
рый волк» писатель отмечает: «У луны бывает свет молочный, зе­
леноватый, фосфорический и синий»1.
Речь обоих писателей максимально приближена к народной
разговорной речи, полна диалектизмов и профессионализмов, но в
то же время она отвечает всем требованиям литературной.
В. Д. Чернышев вспоминал о том, что Соколов-Микитов выступал
за чистоту речи, не терпел в разговоре слов-паразитов, неправиль­
ных ударений, и сам говорил очень правильно, просто и образно2.
Немало у писателей и различий. Главное, по-видимому, состоит
в самом взгляде на литературную деятельность. Зворыкин, прежде
всего, — ученый-натуралист. Этим объясняется его «научный» под­
ход к материалу, введение в текст статистических данных, множест­
во практических рекомендаций. Соколов-Микитов в первую очередь
художник. Свой талант он сам называл лирическим. И действительно,
многие его миниатюры звучат как стихотворения в прозе; например,
циклы «Моя комната», «Лесные картинки», «Звуки земли» и др.
Отсюда вытекает и различие тематики их произведений. Зво­
рыкина интересует охотничья тема. Он объездил многие регионы
страны и знал о своем излюбленном предмете практически всё. Его
книги о волчьей и лисьей охоте до сих пор считаются лучшими.
Близка ему и экологическая тема. Но и ее он чаще всего раскрывает
через тему охоты. Тематика произведений Соколова-Микитова го­
раздо шире: война, деревня, русский Север, море, путешествия и
др. Но и экологические проблемы его также очень интересуют.
Заметна разница Соколова-Микитова и Зворыкина в описании
персонажей. М. А. Базарова считает, что для творчества Зворыкина
характерны краткие и лаконичные портретные характеристики ге­
роев. Но согласиться с этим нельзя. Это скорее присуще СоколовуМикитову, которого в очерках о природе практически не интере­
суют люди. У Зворыкина портреты лаконичны только в том случае,
когда описание не входит в авторскую задачу. Совсем по-другому
обстоит дело, когда Зворыкин специально знакомит читателя со
своим героем, играющим важную роль в повествовании. Например,
в рассказе «Афанасий-медвежатник» дается далеко не краткое опи­
1 Зворыкин Н. А. Что думал старый волк // Зворыкин Н. А. Волки и охота на них.
С. 136.
2 Чернышев В. «Никогда не ожесточайтесь...» // Воспоминания об И. С. Соколове-Микитове. С. 481.

149

И. В. Миронова
сание героя: «Афанасий теперь старик. Вереница десятилетий нало­
жила на этого небольшого, но литого, стального человека печать
времени. Как на могучей старой постройке заметна бывает прибли­
жающаяся ветхость, так заметна и на Афанасии прожитая жизнь. В
черные, как каменный уголь, волосы вкралась кое-где серебряная
нить. Карие глаза на смуглом лице не зажигаются уже прежним бле­
ском. Небольшая коренастая фигура не держится так прямо, крепкие
ноги не гнутся, как пружины, не вертит он так быстро голову, озира­
ясь то вправо, то влево, и несколько сиплый, как и раньше, мягкий
баритонный голос журчит теперь, как ручей под ледяной доскою»1.
Еще одно различие писателей заключается в самом процессе
работы над литературным произведением. Зворыкин, по словам
Митрофанова — писателя, друга и спутника охот Зворыкина в по­
следние годы жизни — писал сразу начисто, без плана и поправок2.
Соколов-Микитов, по свидетельству В. Д. Чернышева, основатель­
но обрабатывал его. В последние годы жизни, когда писатель ослеп
и не мог работать с текстом на бумаге, ему нужен был собеседник
для того, чтобы высказать, проговорить вслух всё ранее обдуман­
ное. Только после этого Иван Сергеевич записывал свои мысли на
магнитофон, а потом вместе с женой Лидией Ивановной обрабаты­
вал их для записи на бумагу3.
Соколов-Микитов и Зворыкин представляют два различных
направления в рамках литературы о природе, которая начиналась
как учебная литература для профессионалов. В творчестве Зворы­
кина преобладает прикладной, практический элемент. СоколовМикитов, прежде всего, лирический писатель. Тем не менее, вся
литература о природе сохранила родственные черты, выработав­
шиеся еще в начале XIX в. Писателей объединяют схожие фило­
софские взгляды, неторопливая и спокойная манера письма, досто­
верный фактический материал и точность изображения.

1 Зворыкин Н. А. Афанасий-медвежатник // Зворыкин Н. А. Волки и охота на них.
С.253.
2 Подушков Д. Л. Писатель Николай Анатольевич Зворыкин // Зворыкин Н. А.
Волки и охота на них. С. 19.
3 Чернышев В. «Никогда не ожесточайтесь...» С. 517.

150

А. Г. Гродецкая

Соколов-Микитов в литературной судьбе
Глеба Горышина
Будь Глеб Александрович Горышин жив, он бы сказал о Соколове-Микитове сам. Но уже 9 лет, как его нет, я же — об отце пишу
впервые. Возможно, некоторые суждения и оценки прозвучат
слишком лично. Но это, наверное, неизбежно.
Глеб Горышин много писал о Соколове-Микитове, больше,
чем о любом другом русском писателе, и это далеко не случайно.
Им написан очерк к 80-летию Ивана Сергеевича — «Цельность пи­
сательской судьбы» (опубликован в «Звезде» в 1972 г.). К 10-летию
со дня смерти, в 1985-м в «Нашем современнике» он опубликовал
очерк «Я сам был Россия...», в названии которого — цитата из рас­
сказа Соколова-Микитова «Свидание с детством»1. В это время
Глеб Александрович возглавил комиссию по литературному насле­
дию Соколова-Микитова и редколлегию 4-томного собрания его
сочинений. К первому тому 4-томника им написана вступительная
статья — «Сердце писателя».
О цельности писательской судьбы прежде всего идет речь во
всех этих очерках, о цельности, подчиненной, по словам Горыши­
на, «однажды выбранному курсу, одним и тем же ориентирам» —
«Россия, природа русская, народ русский, благо народа, любовь,
революция, верность долгу художника-гражданина, служение рус­
ской литературе...»2 В очерках Горышина нет пафоса, и, быть мо­
жет, это единственный в них патетический фрагмент. Написанное
Горышиным о Соколове-Микитове соединяет и личные впечатле­
ния и воспоминания, и литературный портрет писателя, и призна­
ние в любви к нему (очень искреннее, а за искренность Горышина в
критике и ругали и хвалили), и похвальное слово писательству,
классической русской литературе, которую в XX в. Соколов1 Горышин Г. Цельность писательской судьбы: К 80-летию со дня рождения
И. С. Соколова-Микитова // Звезда. 1972. № 5. С. 191—193; он же. «Я сам был
Россия...»: О творчестве И. С. Соколова-Микитова // Наш современник. 1985. №
8. С. 178—186.
2 Горышин Глеб. Сердце писателя // Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений:
В 4 т. Л., 1985. Т. 1.С. И.

151

А. Г. Гродецкая

Микитов, в представлении Горышина, собою являл. Сказанное о
Соколове-Микитове было для Горышина во многом и собственной
его авторской исповедью, собственной эстетической декларацией.

Г. А. Горышин. 1969 г.
И еще один очерк о творчестве Соколова-Микитова (первона­
чально названный «Зеленеет веточка», а потом вновь — «Я сам
был Россия») Горышин включил в две свои книги, изданные в

Соколов-Микитов в литературной судьбе Глеба Горышина

1980-е гг. — «По тропинкам поля своего» и «Жребий: Рассказы о
писателях»1. Названия книг в обоих случаях многоговорящи —
речь идет о его собственном писательском пути и о предопреде­
ленности этого пути.
Горышин и позднее выступал публикатором архивных мате­
риалов и ранних текстов Соколова-Микитова. В 1991 г. в «Новом
мире» он вместе с П. П. Ширмаковым опубликовал в бесцензурной
редакции «Карачаровские записи» 1950—1960-х гг.2 Записи, надо
сказать, поразительной силы, горечи, откровенности и поистине
толстовской беспощадности по отношению к любого рода фальши
— жизненной, исторической, литературной. Понятно, почему при
более ранних публикациях записи эти печатались с купюрами.
В 1992 г. в журнале «Русская литература» Глеб Горышин со­
вместно с А. С. Жеховым опубликовал четыре очерка СоколоваМикитова 1921 г. из берлинской газеты «Руль»3 с собственным
предисловием, озаглавленным вопросом, который задал СоколовуМикитову А. Т. Твардовский: «Как Вас с такими глазами не рас­
стреляли?» Эта публикация стала последним словом Глеба Горы­
шина о любимом писателе, произнесенным к его 100-летию.
Здесь стоит сказать, что Глеб Горышин был человеком беспар­
тийным (и только заняв в 1981 г. пост редактора журнала «Авро­
ра», он принудительно вступил в партию). В жизни он был далек от
политики и идеологии, в прозе — далек от публицистичности.
В прозе он был лириком (да и в жизни тоже) и вообще был челове­
ком мягким.
Но в литературе он выбирал не партию, он выбирал веру. И в
своем вероисповедании он был непреклонно тверд. В русской ли­
тературе для Глеба Горышина существовали имена, отношение к
которым правильно было бы назвать молитвенным. Особенно если
учесть то, что он писал обычно о тех, кого близко знал, или о тех,
1 Горышин Глеб. По тропинкам поля своего: Странствия. Размышления. Л., 1983.
С. 231—244; Горышин Глеб. Жребий: Рассказы о писателях. Л., 1987. С. 164—
196.
2 Соколов-Микитов Иван. Из карачаровских записей / Публикация, предисловие и
комментарии Глеба Горышина// Новый мир. 1991. № 12. С. 164—178.
3 Горышин Глеб. «Как Вас с такими глазами не расстреляли?» (к 100-летию И. С.
Соколова-Микитова) //Русская литература. 1992. № 2. С. 176—190.

153

А. Г. Гродецкая
кого потерял. Так он относился к Ивану Сергеевичу СоколовуМикитову. Так он еще, пожалуй, любил Шукшина.
Писательские имена, объединенные в книге Горышина «Жре­
бий», — это прежде всего Пришвин и Соколов-Микитов. Рядом с
ними — Белов, Шукшин, Абрамов, Юрий Казаков. Здесь же —
первый литературный учитель Мих. Слонимский, старший друг,
исследователь Толстого, Достоевского, Пушкина — Борис Ивано­
вич Бурсов, писатель-охотник Алексей Ливеровский, ленинград­
ские прозаики Виктор Голявкин и Виктор Курочкин.
Глеб Горышин — не деревенщик, но убежденный почвенник.
Он много писал и размышлял о беспочвенности литературы, с од­
ной стороны, о ее народных, национальных, языковых корнях, с
другой. «Законы движения художественной литературы в чем-то
схожи с законами живой природы, — пишет он в очерке о При­
швине. — <...> Когда порывается связь литературы с природной
почвой, со стихией творимого народом языка, скудеет литература.
Безъязыкость — первый признак ее упадка»1.
Однако не только вне национально-народной почвы, но и вне
литературной родословной, по убеждению Горышина, писатель
существовать не может. И себя самого он сознавал писателем с ро­
дословной. Для него было и характерно, и абсолютно необходимо
это осознание принадлежности литературной семье, сознание род­
ства — и братства, и сыновности.
Обыгрывая и отчасти мифологизируя эту семейно-родственную
идею, называя Карачарово сказочным Лукоморьем, а СоколоваМикитова — «карачаровским дедом», Горышин причисляет себя к
его литературным внукам. И признается: «Одиноко, дико в литера­
туре брести на ощупь, без родословной, без мудроглазого деда, оче­
видца и действующего лица истории <...> Я не верю в эмансипацию
внуков <...> Родство мое с Иваном Сергеевичем СоколовымМикитовым я отыскал для себя в литературном многотомье, не пре­
тендуя на права наследования. Мне мила и близка микитовская вос­
торженная преданность живой телесности мира»2.

1 Горышин Глеб. Жребий. С. 205.
2 Там же. С. 165.

154

Соколов-Микитов в литературной судьбе Глеба Горышина

Признания эти говорят о том внутреннем тяготении, которое,
видимо, и заставило Горышина искать знакомства с Иваном Сергее­
вичем, «патриархом русской литературы», каким он представлялся в
середине 1960-х гг. тогда еще вполне молодому, но уже активно пе­
чатавшемуся Горышину. Публиковаться Глеб начал в 1957 г., в
1958-м вышел первый сборник его написанных на целине рассказов
«Хлеб и соль», в 1960 г. он был принят в Союз писателей. Сказать
стоит, что и в 1960-е, и в 1970-е гг., и позднее он публиковался ре­
гулярно и много, несмотря на не всегда одобрительную критику.
Горышин — автор более двадцати сборников прозы. Он и писал, и
вообще работал много, писал каждый день, писал всегда, дома —
стучал на машинке, в дороге — писал на колене, в лесу — на пень­
ке. Наверное, писал и на берегу в Карачарове, которое стало для
него местом паломничества.
Вернусь, однако, к его первой встрече с Иваном Сергеевичем
Соколовым-Микитовым. Знакомство начинающего прозаика с Соколовым-Микитовым произошло в Ленинграде в середине 1960-х гг.
(видимо, в 1965-м), об этой первой встрече в одном из очерков Го­
рышин рассказал сам1. Привел его к Соколову-Микитову в кварти­
ру на Московском проспекте замечательный художник и книжный
график Валентин Иванович Курдов, знаменитый своими иллюстра­
циями к «Калевале», иллюстратор десяти книг СоколоваМикитова. Курдов, как и Соколов-Микитов, был страстным охот­
ником. Понятно, что охотником и путешественником был и приве­
денный им к «патриарху» Глеб Горышин.
Ко времени знакомства с Соколовым-Микитовым Горышин,
окончив факультет журналистики ЛГУ в 1954 г., несколько лет от­
работал корреспондентом молодежной газеты на Алтае, затем
(в 1958—1962 гг.) работал в геологических и изыскательских пар­
тиях в Приамурье, на Камчатке, на Курилах, Командорах, в Хиби­
нах, вновь на Алтае; в 1962 г. он — корреспондент «Правды» на
Сахалине. Экспедиция на Восточный Саян дает ему материал для
«таежных» рассказов «Земля с большой буквы», «Саранка», «Три
связки оленей»; из зоны затопления Братской ГЭС (где он проруба­
ет «судовые хода»), из Забайкалья, с Дальнего Востока Горышин

155

А. Г. Гродецкая

привозит повести и рассказы «Близко море», «Живые люди», «На­
кат», «Около океана», цикл очерков «Кто сидит со мной у костра».
Они вошли в его сборники, изданные в начале 1960-х гг.: «Фиорд
Одьба» (Л., Детгиз, 1961), «Земля с большой буквы» (М.; Л., 1963),
«Синее око» (Л., 1963).
«Моим пером, — вспоминал позднее Горышин, — водило чув­
ство свободы и счастья жить в мире, исполненном красоты и силы
жизнетворчества»2. Уже в ранних вещах он ощущает себя последо­
вателем «странствующей музы» Паустовского, Пришвина, Соколова-Микитова. Путевой очерк останется его основным рабочим
жанром, а дорога — главным сюжетообразующим началом. Под­
робный путевой дневник или же летучие, беглые заметки, письма с
дороги (и даже «открытки с дороги») — привычная Горышину и
любимая им литературная форма. О главном своем творческом
принципе он писал: «Надежда моя — на дорогу или, вернее ска­
зать, на тропу; мой сюжет на тропе, надо вначале его отыскать,
промерить сюжет ногами, а потом написать. Это правило я вырабо­
тал для себя за годы странствий...»3
И еще одному принципу, определившемуся уже в ранней про­
зе, Горышин сохранил верность навсегда — журналистскому по
своей природе принципу документализма, когда цену имеет, преж­
де всего, подлинность и достоверность, когда в центре внимания
оказывается реальное событие и конкретный человек. Собственную
художественную документалистику он несомненно рассматривал
как преемственную по отношению к Соколову-Микитову, назвав
его «искателем сокровищ человеческих душ» и имея в виду героев
его документальных повествований.
Горышин много работал в жанре повести-репортажа, особенно
в 1970-е гг. Он пишет о землепроходцах Сибири и о земледельцах
центральной России, о спасателях в Хибинах. Делатели, тружени­
ки, искатели — герои его прозы, и автором движет интерес к яркой
человеческой судьбе. Но Горышина интересовала и яркая судьба,
выразившаяся в документах, в личных дневниках, записках. А где
1 Горышин Глеб. «Как Вас с такими глазами не расстреляли?». С. 176.
2 Горышин Глеб. Сюжет на тропе // Литературная Россия. 1976. 23 апр.
3 Там же. С. 8.

156

Соколов-Микитов в литературной судьбе Глеба Горышина

записки и хроника жизни — там больше, чем судьба, там и движе­
ние истории, и ее осмысление, и жизненная философия. Редактиро­
ванию и изданию чужих дневников и записок Горышин посвятил
много сил. Так, он издал «величиною в целую жизнь» хронику пла­
ваний исследователя Арктики Евгения Николаевича Фрейберга
(«От Балтики до Тихого...»), многолетние дневниковые записи на­
блюдателя поста гидрометслужбы на Телецком озере Николая
Павловича Смирнова («Не только о погоде»). У него есть рассказ
«Чужие рукописи», кончающийся словами: «Чужие рукописи ос­
таются с нами, как наши сердечные боли»1. С сердечной болью,
я думаю, работал он и над рукописями Соколова-Микитова.
И еще одна черта прозы Горышина близка СоколовуМикитову и преемственна по отношению к нему. «Повести Соко­
лова-Микитова предельно автобиографичны»2. Исключительно ав­
тобиографичен во всех своих произведениях и Глеб Горышин. По­
вествователь в его прозе всегда узнаваем, это он сам. По этому по­
воду он писал: «...всё, что было, — было со мной, и отделить себя
от этого и отдать другим, придуманным мной людям, я не умел.
Я хотел писать повесть, но получался дневник»3. За «навязчивый
автобиографизм» его много ругали. Вероятно, автобиографизм Со­
колова-Микитова как ярко индивидуальный и убедительный худо­
жественный принцип мог служить Горышину образцом, опорой,
оправданием его собственной творческой манеры. Дело не в том,
разумеется, достоинство это или недостаток. В конце концов,
и Толстой автобиографичен, и толстовский герой, можно сказать,
«навязчиво» автопсихологичен.
Если речь зашла о прозе Горышина начала «оттепельных»
1960-х гг., то не стоит, видимо, спрямлять линию его литературной
судьбы. Странствующий, мужественный и одинокий герой его
ранних рассказов близок хемингуэевским персонажам, а, зная
книжные увлечения отца, могу сказать, что влияние впервые от­
крытой в те годы прозы Хемингуэя было на него очень сильным.
Были и другие влияния. Горышин начинал печататься вместе с
1 Горышин Глеб. Жребий. С. 59.
2 Творчество И. С. Соколова-Микитова. Л., 1983. С. 6.
3 Горышин Глеб. Синее око. Л., 1963. С. 221.

157

А. Г. Гродецкая
В. П. Аксеновым, А. Т. Гладилиным, В. Н. Войновичем, вместе с
ленинградцами Андреем Битовым и Виктором Конецким, близко
их знал и был с ними дружен. Всех их, смело начинавших, сильно
ругала тогдашняя критика. В дневниках Л. К. Чуковской есть за­
пись 1965 г. о журнальном и газетном преследовании А. Г. Битова,
Семина, В. П. Аксенова, Г. А. Горышина1. Имя Горышина стояло
тогда в этом ряду. Размежевание с друзьями молодости, прощание
с кумирами тех лет и окончательное определение в собственной
литературной «родословной» состоялось позднее. В конце жизни в
«Нашем современнике» Горышин опубликовал крайне резкую,
почти памфлетную критику на бывших своих друзей — «Проза
престарелых красавцев»2. Всего произошедшего в перестроечной
России он категорически не принял, и в поздних его публикациях
много и горечи, и разочарования, и раздражения.
В ранней прозе Горышина критика отмечала не только общий
для «молодой» литературы начала 1960-х гг. поиск «сильной и
цельной» личности. Лев Аннинский, например, в одной из крити­
ческих статей тех лет увидел в авторе писателя «насквозь наивно
честного», «чуткого, тонкого» и «стилистически нежного»3.
В поздней прозе Горышина этой «стилистической нежности» не
меньше, чем в ранней. Не случайно и в прозе Соколова-Микитова
так дорого ему соединение печального и светлого, особенная его
любовь-жалость. «Иван Сергеич Соколов-Микитов, — пишет Го­
рышин, — любил (жалел) природу как живое, ранимое, смертное
существо»4.
Не могу не процитировать одну из записей Соколова-Микитова
1956 г.: «Сколько в нашей природе мрачного, грустного, нежного и
как отложилось, отозвалось всё это в характере человека.
Как и береза, осина — наше, русское дерево. А сколько в ней
горечи, тонкой жалостности... Как трепыхаются, — будто живые,
— даже в тихий день на тоненьких веточках ее поникшие листья, в
какой яркий пламень, в темный багрец окрашена в позднюю осень.

1
2
3
4

Чуковская Лидия. Сочинения: В 2 т. М., 2000. Т. 2. С. 288.
Наш современник. 1998. № 3.
Аннинский Л. Ядро ореха: Критические очерки. М., 1965. С. 107—109.
Горышин Глеб. Сердце писателя. С. 19.

158

Соколов-Микитов в литературной судьбе Глеба Горышина
Кто родился и жил в русской деревне, не может забыть горького
запаха осины, чудесно влившегося в букет русского лиственного
леса»1.
В последние десять лет жизни каждое лето и осень Глеб жил в
вепсской заброшенной деревне Нюрговичи, создавая вослед Соколову-Микитову собственные «письма из деревни», собственную
хронику угасающей деревенской жизни, с пристальным вниманием
фиксируя смену социальных, природных, погодных, собственных
душевных состояний, с подлинной нежностью описывая те же бе­
резы и осины2. В последние годы он всё чаще пишет стихи, вклю­
чая их в прозаический текст, да и сама его проза, особенно пейзаж­
ная, всё ближе становится образно и ритмически — к стихотворе­
ниям в прозе3.
Решусь сказать, что многие очерки и рассказы Горышина
можно было бы объединить под микитовским названием «На теп­
лой земле». Вот только несколько названий его книг — «Чистая
вода» (1982), «Весенняя охота на боровую дичь» (1986), «Уроки
доброты» (1986), «Гора и берег» (1989) и т. д. Восхищение перед
чудом жизни, жизни природной прежде всего, и благодарность за
это чудо — главный мотив прозы Горышина. Путевой и «произ­
водственный» (условно говоря) очерк, письма из деревни, рассказы
о писателях, записки натуралиста, охотничьи рассказы — основные
жанры этой прозы. После 50-ти лет Горышин, как и Иван Сергее­
вич, следуя его жизненной заповеди и представлению о том, каким
должен быть «настоящий» охотник (как И. С. Аксаков, Н. А. Зворыкин), не брал в руки ружья, оставив для себя только удовольст­
вие охоты грибной и рыбной.
Вепсский лес, в отличие от среднерусского, — глухой, таеж­
ный, мрачный, с глубокими, неподвижными, темными озерами, со
1 Соколов-Микитов Иван. Из карачаровских записей. С. 168.
2 См.: «Луна запуталась в березе», «Слово лешему», «Возвращение снега», «По
весне, по осени» (Север. 1991. № 12; 1992. № 8; 1993. № 3, 12); «Назову собаку
Песси», «Меняют нижние венцы», «Время дергача» (Москва. 1994. № 9; 1995.
№ 6). Циклы очерков были собраны автором в книгу «Слово лешему'», издан­
ную посмертно (СПб., 1999).
3 За свой счет им изданы два небольших поэтических сборника: «Виденья» (Л.,
1990) и «Возвращение снега» (СПб., 1996).

159

А. Г. Гродецкая

сплошь черными речками. В этих местах, в этих лесах много лет
работал отец Глеба — Александр Иванович Горышин. И здесь я,
наконец, упомяну о той биографической подробности, в которой,
несомненно, «дышит почва и судьба» и которая, несомненно, для
Горышина определила особую степень родственности СоколовуМикитову. И мать и отец Глеба — из крестьянских семей Новго­
родской губернии. В 1920-е гг. в Ленинграде они получили высшее
образование, мама стала врачом-педиатром, отец окончил Лесотех­
ническую академию. Всю жизнь А. И. Горышин занимался лесом.
Перед войной и после войны он возглавлял лесное хозяйство Ле­
нинградской области, трест «Ленлес». В блокаду руководил лесоза­
готовками для осажденного города, и на лесоповале и лесосплаве у
него работали девушки из блокадного города. Об этом Глеб Алек­
сандрович Горышин написал повесть «Запонъ» (Л., 1980), заплатив
долг памяти и отцу, и его поколению.
Детство Горышина поэтому прошло «в лесах» подобно детству
его «литературного деда», как он решился величать СоколоваМикитова.
В московской квартире Соколова-Микитова на улице Мира
Глеб Александрович при его жизни не бывал, вспоминал только,
как нес гроб с телом Ивана Сергеевича, думая о том, что в доме
напротив жил Шукшин. Но они знакомы не были.

160

A. T. Твардовский, И. С. Соколов-Микитов и А. Д. Дементьев

Л. М. Бойников

Сокол о в-М и китов
и литературная жизнь Твери 1950-х годов
Участие Соколова-Микитова в региональной (в данном случае
тверской) литературной жизни является фактом, интересным во
всех отношениях. С 1952 г., ежегодно уединяясь на несколько ме­
сяцев для творчества и размышлений в своем доме, расположенном
в поселке Карачарово Конаковского района Калининской (ныне
Тверской) области, писатель, тем не менее, в рассматриваемый пе­
риод не раз встречался с членами работавшего тогда в областном
центре литературного объединения, публиковался в газете «Кали­
нинская правда». По словам литературоведа Н. П. Павлова, «со
свойственной ему простотой и доброжелательностью он очень ско­
ро сошелся с областным литературным объединением и стал при­
нимать в его работе близкое участие»1.
Первая встреча Соколова-Микитова с «авторским активом
г. Калинина»2 состоялась 9 февраля 1953 г. и, судя по информацион­
ной заметке о ее итогах, прошла достаточно плодотворно: «Писатель
познакомил собравшихся со своим творческим методом, рассказал
о встречах с А. М. Горьким, А. Н. Толстым, В. Я. Шишковым и дру­
гими советскими писателями. И. С. Соколов-Микитов ответил на
многочисленные вопросы членов литературного объединения». Од­
новременно газета начала и популяризацию его произведений среди
тверских читателей: «За долгие годы литературно-творческой рабо­
ты писателем созданы десятки значительных произведений. Широ­
кой популярностью у читателей пользуются его книги: “Рассказы
о Родине”, “У синего моря”, “Спасение корабля”, “У края земли”,
‘Тассказы охотника”, “От весны до весны” и другие»3.
Пропаганда на страницах «Калининской правды» творчества в
целом и отдельных книг Соколова-Микитова продолжалась и в

1 Павлов Н. П. И. С. Соколов-Микитов // Павлов Н. П. Русские писатели в нашем
крае. Калинин: Книжное издательство, 1956. С. 129.
2 Извещение // Калининская правда. 1953. 8 февраля. С. 4.
3 Встреча с писателем И. С. Соколовым-Микитовьтм // Калининская правда. 1953.
11 февраля. С. 4.

162

Соколов-Микитов и литературная жизнь Твери 1950-х годов

дальнейшем, причем с дифференциацией читательской аудитории.
Например, в редакционной заметке «Книга для детей» говорилось:
«Калининское книжное издательство не часто выпускает книги для
детей. Тем отраднее появление на прилавках книжных магазинов
сказки “Листопадничек”, написанной известным советским писате­
лем И. С. Соколовым-Микитовым, живущим сейчас в Конаковском
районе нашей области.
Дети младшего школьного возраста, для которых предназна­
чена книга, с интересом прочтут тепло, задушевно написанную
сказку о приключениях Листопадничка (так охотники зовут зайчат,
родившихся осенью, в период листопада).
Книга хорошо, любовно оформлена художником П. П. Засори­
ным»1.
Директор и главный редактор областного книжного издатель­
ства А. Парфенов, сообщая в «Калининской правде» о планах вы­
пуска новых книг в 1954 и 1956 гг., подчеркивал, что в их числе
будут изданы произведения известного советского писателя
И. С. Соколова-Микитова2.
9 января 1955 г. газета полностью посвятила творчеству Соко­
лова-Микитова специальную «Литературную страницу». Вверху по
центру полосы были помещены портрет писателя с факсимиле
подписи, фрагменты автобиографии и небольшой список его книг,
изданных в последние годы, а слева — отрывок из его рассказа «На
теплой земле». Четыре публикации читателей (вероятнее всего, ор­
ганизованные редакцией) содержали положительные отзывы о
творчестве Соколова-Микитова, в какой-то степени раскрывая его
отдельные грани. Отметим, что они не были свободны от идеоло­
гического налета. Так, школьный учитель В. Шепелев писал, что
«Иван Сергеевич умеет изображать наряду с природой и советских
людей — мужественных, смелых, настоящих патриотов, бескоры­
стно служащих делу процветания нашей Родины», а его язык «про­
стой, задушевный, мягкий, без всяких выкрутасов и заумствова-

1 Калининская правда. 1955. 29 июня. С. 4.
2 См.: Парфенов А. О новом плане областного книжного издательства // Калинин­
ская правда. 1953. 20 октября. С. 4; он же. Наш издательский план на 1956 год //
Калининская правда. 1955. 8 декабря. С. 4.

163

А. М. Бойников

ния»1. П. Булыгин, начальник кафедры русского языка академии
имени В. М. Молотова, характеризуя особенности творческого по­
черка писателя в статье «Живописец природы», отмечал: «И. Соколов-Микитов обладает счастливым даром тонкого наблюдателя,
владеет средствами яркого и образного выражения идеи <...> Опи­
сание картин природы в большинстве случаев автор использует не
как фон, на котором развёртываются те или иные события, а как
основу для выражения своего мировоззрения, миропонимания, как
объект деятельности советского человека-преобразователя». Пат­
риотический характер книг Соколова-Микитова подчеркнул инже­
нер Н. Гроздов в статье «Побольше таких произведений!», а декан
естественно-географического факультета Калининского пединсти­
тута М. Бочаров в статье «Страстный путешественник» выразил
желание, чтобы Соколов-Микитов «написал так же хорошо и инте­
ресно о наших калининских людях, о нашей калининской приро­
де», поскольку, «в области есть много интересного и для писателя,
и для читателя».
Почти треть «Литературной страницы» заняла рецензия
А. Парфенова на книгу Соколова-Микитова «На теплой земле»
(М.: Гослитиздат, 1954). Ее открывает упоминание автора о своей
встрече с писателем в 1954 г.: «Прошлым летом нам довелось быть
в лесу вместе с одним из старейших советских писателей И. С. Соколовым-Микитовым.
Опираясь на палочку, Иван Сергеевич шел медленной, неторо­
пливой походкой и, точно хозяин, зорко рассматривал каждое де­
рево, куст, долго стоял возле “городка бобров”... <...> Писатель
рассказывает одну за другой подробности, и невольно поражаешь­
ся его богатейшими знаниями русской природы, вместе с ним чув­
ствуешь гордость за то, что мы, советские люди <...> имеем пре­
красных художников-живописцев, способных словами нарисовать
яркую картину жизни». Затем А. Парфенов подробно рассматрива­
ет содержание книги, а в конце выражает сожаление по поводу то­
го, что столичная литературная критика уделяет СоколовуМикитову мало внимания: «Приходится только удивляться тому,
что ни “Литературная газета”, ни центральные литературно1 Шепелев В. Люблю его творчество // Калининская правда. 1955. 9 января. С. 3.

164

Соколов-Микитов и литературная жизнь Твери 1950-х годов

художественные журналы за последние годы не дали обстоятель­
ного анализа творчества старейшего советского писателя»1.
На наш взгляд, рецензент очень точно уловил и донес до чита­
теля замысел повести Соколова-Микитова «Детство», помещенной
в этой книге. Называя ее «своеобразной» и «самобытной», А. Пар­
фенов заостряет читательское внимание на главном качестве и этой
повести, и таланта Соколова-Микитова в целом: «В ней писатель,
как и в других своих произведениях, обнаружил драгоценное каче­
ство своего литературного таланта — любовь к трудовым русским
людям, искреннее, горячее восхищение красотой и величием рус­
ских лесов, рек, полей <...> Природа для писателя служит средст­
вом, с помощью которого он, как в зеркале, отражает человеческий
характер, его духовную красоту и уродство, слабость и мужество,
гнев и радость <...> И. С. Соколов-Микитов всегда остается верен
своей привычной творческой манере — зримо, объемно, немного­
словно изображать события, эпизоды, характеры»2.
Достаточно объективно А. Парфенов комментирует изображе­
ние Соколовым-Микитовым реалий дореволюционной России. Ци­
тируя главу «Дорога», где рассказывается о жалких, вросших в
землю «хатёнках деревенских безземельных бедняков-бобылей» и
убогих деревянных сохах, которыми крестьяне, «переступая по сы­
рой борозде босыми, залубенелыми ногами», распахивали пашню,
А. Парфенов утверждает: «Писатель не только фиксирует эту пе­
чальную картину старой России, но с присущим ему глубоким ду­
шевным проникновением, тонкими, едва уловимыми чертами ри­
сует мужественный светлый образ простого человека, для которого
крестьянский труд был и его счастьем, и его мукой»3. Именно такое
осмысление и художественное воплощение деревенского труда
было свойственно и русской крестьянской поэзии XIX—XX вв.
Однако с той же степенью доброжелательности и взвешенно­
сти оценили «Детство» далеко не все тверские критики. Следует
иметь в виду, что начальные главы этого произведения в 1954—
1955 гг. были опубликованы в шестой и седьмой книгах областного
1 Парфенов А. Книга художника слова // Калининская правда. 1955. 9 января. С. 3.
2 Там же.
3 Парфёнов А. Книга художника слова...

165

А. М. Бойников

литературного альманаха «Родной край». В своей рецензии на шес­
тую книгу альманаха, Н. Лулаков совершенно безосновательно уп­
рекнул Соколова-Микитова в том, что в «Детстве» он «до извест­
ной степени рисует мир дореволюционной деревни благополуч­
ным, благоустроенным, в духе своеобразной патриархальной идил­
лии»1. П. Булыгин в отклике на седьмую книгу альманаха, не уло­
вив специфики лирического автобиографизма Соколова-Микитова,
фактически пытался принизить художественный уровень его по­
вести: «Но, читая главы “Детства” <...> приходишь к выводу о не­
достатке в них типизации и обобщения. А ведь автобиографиче­
ское произведение, как и любое другое, при таком недостатке легко
превращается лишь в повесть “о самом себе”»2. Несостоятельность
такого мнения подтверждают хотя бы процитированные выше
строки писателя о русских крестьянах.
Далее П. Булыгин делает безапелляционный и, можно сказать,
грубый выпад в сторону Соколова-Микитова: «Имея в своем рас­
поряжении такие чудесные образцы автобиографических произве­
дении, как “Былое и думы” А. Герцена, “Детство” Л. Толстого,
“Детство” М. Горького, “Повесть о детстве” Ф. Гладкова, пред­
ставляющие общественно-познавательную и эстетическую цен­
ность, читатель вправе ждать новых книг, подобных перечислен­
ным по богатству своего содержания, идейной заостренности
з
и мастерству исполнения» .
Если следовать логике П. Булыгина, то все перечисленные ка­
чества, в том числе и «мастерство исполнения» в повести «Детст­
во» отсутствуют. Явная предвзятость и идеологическая зашоренность его рецензии видна при сравнении с приведенными выше
мнениями других критиков и читателей как о повести «Детство»,
так и о творчестве писателя в целом. Тот же Н. Лулаков в рецензии

1 Лулаков Н. «Родной край». О сборнике Калининского литературного объедине­
ния//Калининская правда. 1954. 18 апреля. С. 3.
“ Булыгин П. «Родной край». Литературно-художественный и общественнополитический сборник произведений калининских писателей. Книга 7-я // Ка­
лининская правда. 1955. 26 мая. С. 3.
3 Там же.

166

Соколов-Микитов и литературная жизнь Твери 1950-х годов
на книгу Соколова-Микитова «Рассказы о Родине»1 отмечал, что
писатель «имеет свой почерк, свой собственный неповторимый
творческий облик. Знаток и любитель природы, страстный моряк и
охотник, прекрасный рассказчик, он согревает любовью своего
большого сердца всё, о чем пишет. И этот проникновенный лиризм
делает его книгу глубоко человечной, близкой и родной каждому,
кто живет радостями и печалями своей родины»2.
Мы полагаем, что неоднозначность критических суждений о
повести «Детство» вызвана спецификой идейно-творческой пози­
ции Соколова-Микитова, которую мы определили термином «ду­
ховная оппозиция»3. Вероятно, именно этим обстоятельством мож­
но объяснить тот факт, что в статьях литературоведов
Н. П. Павлова «Учиться на творческом опыте больших художни­
ков»4 и Т. Н. Сидельниковой «Великая литература великого наро­
да»5, опубликованных (с недельным интервалом) в преддверии
Второго Всесоюзного съезда советских писателей и предназначен­
ных специально для местной литературной молодежи, СоколовМикитов даже не упомянут. Вместе с тем 15 декабря 1954 г. на те­
матической полосе «Калининской правды», посвященной этому же
самому событию, одним из центральных материалов стала обзор­
ная редакционная заметка о Соколове-Микитове, дополненная его
фотографией с внуком Сашей. Здесь же приведены широко извест­
ные слова писателя о его творческой миссии — «...служить миру и
счастью людей, делу освобождения, созидательного труда, которое
возглавляет наш народ, самоотверженно и мужественно строящий
новую мирную жизнь на земле, быть участником великого, всече­
ловеческого дела»6, и особо подчеркивалось, что «И. С. Соколов-

1 Соколов-Микитов И. С. Рассказы о Родине. Калинин: Книжное издательство,
1956.
2 Лулаков Н. Рассказы о родине // Калининская правда. 1957. 23 февраля. С. 3.
3 Подробнее см. об этом: Бойников А. М. История и современность в «Карачаров­
ских записях» И. С. Соколова-Микитова // Русская литература и журналистика:
Актуальные проблемы жанра и стиля: Сб. науч. тр. Тверь: Твер. гос. ун-т, 2007.
С. 37—38.
4 Калининская правда. 1954. 7 декабря. С. 3.
5 Калининская правда. 1954. 15 декабря. С. 3.
6 [И. С. Соколов-Микитов] // Калининская правда. 1954. 15 декабря. С. 3.

167

А. М. Бойников

Микитов принимает активное участие в работе областного литера­
турного объединения, оказывает творческую помощь молодым ли­
тераторам». Кстати, А. Парфенов, говоря в своей рецензии о языке,
стиле и композиции произведений Соколова-Микитова, советовал
молодым писателям учиться у него искусству слова: «Язык произ­
ведений И. С. Соколова-Микитова потому так и подкупает читате­
ля, что мы в нем не найдем, за очень редкими исключениями, изби­
того выражения, давно известных всем фраз. У него слово точно.
Писатель пишет просто, доходчиво, но это и есть та замечательная
простота, обогащающая мудрым житейским опытом, ощущением
любви и силы, которая, как правило, характерна для книг мастеров
художественного слова.
По своей композиции произведения И. С. Соколова-Микитова
тоже могут служить примером для молодых писателей»1.
Популярность Соколова-Микитова среди калининской литера­
турной общественности, несомненно, возросла после выхода книги
Н. П. Павлова «Русские писатели в нашем крае», которая включала
и очерк с обзором жизненного и творческого пути писателя2.
А мнение Н. П. Павлова о том, что сотрудничество СоколоваМикитова с литературным объединением, публикация его расска­
зов в альманахе «Родной край» и выход книг в Калининском книж­
ном издательстве3 дают «основание считать его близким нам чело­
веком и нашим новым земляком»4, еще больше укрепило друже­
ские контакты писателя с местными литераторами.
Стоит отметить и выступление Соколова-Микитова в «Кали­
нинской правде» в качестве рецензента. В постоянной рубрике га­
зеты «Критика и библиография» была опубликована его статья о
книге А. Гавемана и Б. Калачева «Рассказы об охоте», выпущенной
Калининским книжным издательством в 1953 г.
1 Парфенов А. Книга художника слова. С. 3.
2 См.: Павлов Н. П. Русские писатели в нашем крае. С. 129—133.
3 С 1953 по 1960 г. в Калининском книжном издательстве увидели свет четыре
книги Соколова-Микитова: «Первая охота: Рассказы для детей. Для среднего
возраста» (1953), «Листопадничек: Сказки. Для младшего школьного возраста»
(1955), «Рассказы о Родине» (1956) и «Заячьи слезы: Русская народная сказка в
обработке И. С. Соколова-Микитова» (1960).
4 Павлов Н. П. Русские писатели в нашем крае. С. 129.

168

Соколов-Микитов и литературная жизнь Твери 1950-х годов
Эта, на первый взгляд, обычная рецензия приоткрывает нам
некоторые стороны мировоззрения и жизненной философии писа­
теля. Во-первых, большая ее часть открыто публицистична. Вовторых, с позиций гуманизма Соколов-Микитов уже тогда начал
утверждать мысль о необходимости и злободневности разумного
природопользования. Собственно говоря, перед нами — один из
первых образцов экологической публицистики второй половины
XX в.: «Книги об охоте и природных богатствах нашей страны
воспитывают в читателе сознательное, доброе, бережливое отно­
шение к живой природе. Неприятно смотреть на слишком крово­
жадных “охотников”, открыто хвастающихся количеством убитой
дичи. В результате “деятельности” таких жадных “охотников” с
каждым годом беднеют обильные дичью, знаменитые некогда уго­
дья. Послушайте жалобы сознательных охотников на то, как бес­
пощадно опустошаются добычливые места, как начисто “выкола­
чиваются” глухариные тока (мало-мальски умелый охотник в одну
весну может уничтожить любой ток), распугиваются и уничтожа­
ются выводки диких уток, истребляются ценные звери и птицы»1.
В-третьих, переходя от общих публицистических рассуждений
к окружающей его конкретике, писатель указывает на бесхозяйст­
венность местных властей в области промышленного рыболовства:
«Следует, кстати, сказать: такие же опустошения производит хищ­
нический лов рыбы. Именно этим объясняется убыль рыбы в таком
замечательном водоеме Калининской области, как “Московское
море”, где человеческими руками созданы прекрасные условия для
образцового рыбоводства»2. Связано с настоящим и обращено в
будущее замечание Соколова-Микитова о том, что настоящий
охотник «непременно должен быть и наблюдательным краеведом».
В рецензируемой книге, по его словам, «повествуется о разнообра­
зии и богатстве живой природы Калининской области, о приемах и
способах охоты», которые «верно и точно описаны». Весьма важ­

1 Соколов-Микитов И. Рассказы об охоте // Калининская правда. 1953. 12 ноября.
С. 4.
2 Об отношении Соколова-Микитова к гибели рыбы в Московском море см. в его
письмах к П. П. Дудолкину (ср. в статье М. В. Строганова в настоящем сборни­
ке). — Ред.

169

А. М. Бойников

ной чертой этих охотничьих рассказов он считает «их воспитатель­
ное значение», поскольку «авторы заботливо говорят о самом глав­
ном, основном качестве настоящего охотника: о бережливом, лю­
бовном, хозяйственном отношении к живой природе»1.
Таким же добрым, отеческим отношением к природе отличает­
ся и проза самого Соколова-Микитова. Не зря в одном из рассказов
Б. Калачева его покоробила фраза, «обычная лишь для охотника“мясника”»: «Птички эти невелики — бекас дает граммов полтора­
ста мяса и косточек, осенний дупель — до четверти килограмма».
Справедливым является и еще один упрек писателя: «Можно по­
жалеть, что составители книжки в перечне охотничьей литературы,
да и в самом тексте забыли упомянуть имя покойного Н. А. Зворы­
кина2, глубокого и тонкого знатока природы, уроженца Калинин­
ской области, автора многих охотничьих книг и руководств, широ­
ко известных всем охотникам нашей страны»3.
Можно констатировать, что творческие связи между членами
областного литературного объединения, редакцией газеты «Кали­
нинская правда» и Соколовым-Микитовым были хотя и нерегуляр­
ными, но устойчивыми, разнообразными и плодотворными. Идео­
логически предвзятая, отражавшая общие закономерности и реалии
общественно-литературного процесса того времени, оценка его от­
дельных произведений местной литературной критикой, тем не ме­
нее не мешала их популяризации и продвижению в максимально
широкую читательскую аудиторию. Более глубкое изучение связей
Соколова-Микитова с Тверским краем поможет полнее раскрыть
духовный облик писателя, дополнить его жизненный и творческий
путь новыми интересными подробностями.

1 Соколов-Микитов И. Рассказы об охоте. С. 4.
2 О Н. А. Зворыкине и его отношениях с Соколовым-Микитовым см. в настоящем
сборнике статью И. В. Мироновой. — Ред.
3 Соколов-Микитов И. Рассказы об охоте. С. 4.

170

Материалы и библиография
Я. В. Зверева

Материалы Соколова-Микитова
в Рукописном отделе Пушкинского Дома
К материалам, связанным с личностью И. С. Соколова-Микитова
в Пушкинском Доме отношение особенное. Соколов-Микитов из пи­
сателей XX в., пожалуй, больше всех был связан с Пушкинским До­
мом, его историей и сотрудниками. Писатель поддерживал теплые
отношения со многими пушкинодомцами: В.И. Малышевым,
П.П. Ширмаковым, В.А. Смирновым, А. А. Гореловым, А. П. Холи­
ной, И. А. Битюговой и другими сотрудниками Рукописного отдела,
Литературного музея и Сектора советской литературы. СоколовМикитов не раз бывал в Рукописном отделе, где ему в знак уважения
и преклонения перед его литературным талантом разрешили смотреть
автографы писателей А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и А. И. Куп­
рина. На Соколова-Микитова произвело большое впечатление береж­
ное отношение к рукописям, хранящимся в Пушкинском Доме. Веро­
ятно, это послужило одной из причин того, что Соколов-Микитов за­
вещал свой личный архив Рукописному отделу Пушкинского Дома1.
История фонда И. С. Соколова-Микитова сложна и многоэтап­
на. В 1964 г. Соколов-Микитов передал в Рукописный отдел произ­
ведения цикла «Таймырская экспедиция 1947», и подготовитель­
ные материалы к ним, телеграммы-корреспонденции СоколоваМикитова ТАСС, «охотничьи» рассказы, цикл рассказов «От весны
и до весны» и сказку «Лисьи увертки». Так еще при жизни писате­

1 Материалы, связанные с жизнью и творчеством писателя находятся не только в
Рукописном отделе. В Литературном музее ИРЛИ тоже содержатся материалы к
биографии Соколова-Микитова (книги, фотографии). Из Рукописного отдела в
специализированный Фонограммархив были переданы прежде находящиеся в
личном архиве Соколова-Микитова записанные на магнитофонную пленку про­
изведения в авторском исполнении, воспоминания и беседы. Записи сделаны
Соколовым-Микитовым в период с середины 1960-х до 1970-х гг.

171

Я. В. Зверева

ля был образован личный фонд Соколова-Микитова в Рукописном
отделе Пушкинского Дома (Ф. 595)1.
Между тем материалы писателя стали поступать в Пушкин­
ский Дом задолго до этого. Судьба архива писателя тесным обра­
зом связана с узловыми моментами истории Рукописного отдела
1930-х гг. В 1929 г., вероятнее всего, под воздействием властей,
Пушкинский Дом, до этого не интересовавшийся рукописями со­
временных авторов, обратился во Всероссийский союз писателей и
ряд издательских организаций с просьбой передать ему материалы,
связанные с литературной жизнью пореволюционной эпохи2. Уже
23 февраля 1930 г. из архива издательства «Недра» Отделение ру­
кописей Пушкинского Дома получило автографы и письма совре­
менных писателей: Артема Веселого, Ольги Форш, Бориса Пастер­
нака и некоторых других. Первым из переданных документов было
письмо Соколова-Микитова редактору издательства. В период с
начала 1930-х по 1950-е гг. редакции журналов «Звезда» (Ф. 109),
«Залп» (Ф. 499), «Резец» (Ф. 254) и «Новый мир» (Ф. 209) передали
Пушкинскому Дому свои архивы, в материалах которых были кор­
ректуры произведений Соколова-Микитова.
После ликвидации знаменитого Зубовского института, Госу­
дарственного института истории искусств (ГИИС) коллекция, хра­
нящаяся в Кабинете современной литературы ГИИСа, оказалась в
1936 г. в Пушкинском Доме (Ф. 172). Среди документов были кор­
ректуры произведений Соколова-Микитова («Пыль», «Чижикова
лавра», «Найденов луг», «На речке Невестнице» и другие). Таким
образом, к 1964 г., к моменту основания личного фонда СоколоваМикитова, Пушкинский Дом уже обладал значительной частью
материалов писателя.
Через несколько лет, в 1969 г., в Рукописный отдел, также при
жизни Соколова-Микитова, поступила сравнительно большая часть
материалов, состоящая, в основном, из автографов его произведе­
ний: «Детство», «Весна на Таймыре», «Сын», «Мираж», «В горах

1 Здесь и далее ссылки только на фонды, хранящиеся в Рукописном отделе (РО)
ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН.
2 Подробнее об этом см. Иванова Т. Г. Рукописный отдел // Пушкинский Дом:
Материалы к истории 1905—-2005. СПб., 2005.

172

Материалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...

Кавказа», «У синего моря», копии писем и телеграмм СоколоваМикитова М. Горькому, А. Прокофьеву, сохранившиеся в личном
архиве писателя произведения В. Пановой, С. Воронина и др.
После смерти Соколова-Микитова его личный фонд пополнялся
материалами, переданными внуком писателя Александром Сергее­
вичем Соколовым в период с 1976 по 1982 г. В 1980 г. фонд попол­
нился подаренными Ириной Павловной Румянцевой письмами Ири­
ны Ивановны Соколовой, дочери писателя, к ней, а также письмами
Соколова-Микитова к Павлу Ивановичу Румянцеву (2(14).09.1894—
22.09.1962), его давнему близкому другу, артисту оперы (баритон),
режиссеру, заслуженному артисту РСФСР (1941). Последнее по вре­
мени поступление в личный фонд Соколова-Микитова — Пригла­
шение Центрального Дома Литераторов на вечер, посвященный 100летию со дня рождения Соколова-Микитова, который состоялся
23 мая 1992 г.
Научное описание архива Соколова-Микитова проходило в два
этапа. Фонд был предварительно разобран П. П. Ширмаковым,
другом писателя, сотрудником Рукописного отдела. Материалы
фонда были частично использованы при подготовке изданий
«Творчество И. С. Соколова-Микитова»1 и Собрания сочинений
писателя в 4-х томах2.
В 1991 г. В. И. Протченко, специалист по русской литературе
XX в., приступил к научному описанию фонда СоколоваМикитова. С 1998 г. фонд стал доступен читателям. По материалам
фонда составлено два обзора. Обзор материалов еще неразобранно­
го фонда, сделанный М. И. Маловой и Н. Т. Панченко3, опублико­
ван в Ежегоднике Рукописного отдела на 1970 г. После того как
фонд был обработан, В. И. Протченко составил краткий обзор лич­

1 Творчество И. С. Соколова-Микитова / Отв. ред. П. П. Ширмаков. Л.: Наука,
1983.
2 Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. / Ред. Г. Горышин,
А. Соколов, В. Холопов. Л.: Художественная литература, 1985—1987.
3 Малова М. И., Панченко Н. Т. Обзор историко-литературных архивных материа­
лов ХѴШ—XX вв., поступивших в РО ИРЛИ (Пушкинский Дом) АН СССР за
1962—1965 года // Ежегодник Рукописного отдела пушкинского Дома на 1970
год. Л.: Наука, 1971.

173

Я. В. Зверева
ного фонда Соколова-Микитова1. В этом обзоре представлена об­
щая структура фонда, названы комплексы входящих в него доку­
ментов, поэтому на сегодня представляется важным остановиться
лишь на тех документах, которые по каким-то причинам остались
вне поля зрения исследователей.
Настоящая статья не ставит своей задачей подробно рассмот­
реть все хранящиеся в Рукописном отделе Пушкинского Дома ма­
териалы, связанные с биографией и творчеством СоколоваМикитова, сделана лишь попытка показать их многообразие и ос­
тановиться на наиболее интересных из них. Без учета этих мате­
риалов невозможно изучение обширной темы «Соколов-Микитов
в контексте культуры XX в.». В статье представлены, в основном,
материалы фондов, прошедших научную обработку. Документы
необработанных фондов привлекаются лишь попутно.
Материалы личного архива Соколова-Микитова давно вошли в
исследовательский оборот. Тем не менее, большая их часть до сих
пор остается вне поля зрения исследователей. Фонд СоколоваМикитова состоит из 1255 единиц хранения и включает материалы
за полтора столетия с 1833 по 1992 г. Первая дата связана с мате­
риалами рода Соколовых, вторая — с вечером, посвященным
100-летию со дня рождения писателя. Материалы самого СоколоваМикитова охватывают период с 1903 по 1974 г.
Научное описание архива писателя помогло выявить всё мно­
гообразие материалов и систематизировать их по 5 описям: «Про­
изведения и подготовительные материалы к ним», «Материалы
к биографии и по деятельности», «Переписка», «Материалы родст­
венников» и «Материалы других лиц». Собрание документов, по­
лучившее название «Материалы других лиц», одно из самых инте­
ресных в фонде. Этот комплекс, заслуживающий особого внима­
ния, еще не подвергался специальному изучению. «Материалы
других лиц», попавшие в фонд Соколова-Микитова, можно считать
коллекционной частью его архива, рассмотрение которой помогает
точнее определить круг общения и круг интересов писателя. Как
1 Протченко В. И. Иван Сергеевич Соколов-Микитов // Ежегодник Рукописного
отдела Пушкинского Дома на 1998—1999 год. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С.
480—485.

174

Материалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...

становится ясно из переписки писателя, Соколов-Микитов очень
бережно относился к этим материалам и, наряду с собственным
рукописным наследием, называл их «мой архив».
В коллекции Соколова-Микитова оказались разнородные ма­
териалы: автограф стихотворения Михаила Ивановича Погодина
«Тройка» (Ф. 595. Оп. 5. № 26), очерки и рассказы Б. А. Тихо­
мирова (Ф. 595. Оп. 5. № 35—38); биографические материалы о
Глебе Васильевиче Алехновиче; автографы рассказов Николая
Анатольевича Зворыкина «Весеннее», «Дупель», «Магическая па­
лочка», миниатюры «Зимним утром», «На белку» и др. (1926—
1928; Ф. 595. Оп. 5. № 16). Вероятно, об этих миниатюрах СоколовМикитов писал М. М. Смирнову1 в ответ на предложение написать
рассказ об охоте: «Хочется мне, кроме рассказа, написать несколь­
ко слов о моем покойном друге — Н. А. Зворыкине, замечательном
русском охотнике, подлинном классике охотничьей литературы.
Есть у меня неопубликованный портрет Зворыкина, есть его не­
большая неопубликованная рукопись -— охотничьи миниатюры —
которую Вы бы могли теперь напечатать» (Ф. 858 (архив
М. М. Смирнова). Оп. 5. № 135. Л. 2).
Цикл «Шесть парижских рассказов»: «Обыкновенное приклю­
чение мадемуазель Вэроник Родэн», «Советник мэрии», «Докумен­
ты прокурора», «Наследство», «Отставной солдат», «Кабинет док­
тора Дорио», — написанный И. И. Мозалевским и отразивший в
себе воспоминания автора о Париже первой половины XX в.
(Ф. 595. Оп. 5. № 23).
Материалы попадали к Соколову-Микитову разными путями.
Книги Соколова-Микитова находили живой отклик в сердцах чита­

1 Михаил Михайлович Смирнов (22.09.1913—7.10.1997), журналист, писатель,
редактор. Он работал заместителем главного редактора в «Лениздате», в журна­
ле «Нева», главным редактором Ленинградского отделения издательства «Со­
ветский писатель», старшим редактором Ленинградского отделения издательст­
ва «Художественная литература», временно исполняющим обязанности замес­
тителя главного редактора и заведующего редакцией книг по Эрмитажу в изда­
тельстве «Аврора», внештатным сотрудником журнала «Охота и рыболовство».
Член Ленинградского союза писателей, член Союза журналистов. Он интересо­
вался русской и советской литературой и деятельностью советских писателей,
со многими из которых дружил. Автор книг о Соколове-Микитове и В. Бианки.

175

Я. В. Зверева

телей, побуждая их к созданию собственных произведений. Мно­
гие из документов коллекции, присланные Соколову-Микитову
авторами на рецензию, были оставлены писателем у себя, некото­
рые произведения были подарены ему близкими друзьями. Руко­
писный сборник стихотворений писателя В. И. Дикова «Душа
охотника» (Ф. 595. Оп. 5. № 12) был подарен Соколову-Микитову
А. В. Виноградовым, а в сопроводительном письме содержалась
просьба
опубликовать
его
в
каком-либо
сборнике.
А. В. Виноградов надеялся, что знаменитый писатель вернет в ли­
тературу забытое имя В. И. Дикова.

И. С. Соколов-Микитов и К. Г. Паустовский. Таруса.

Соколову-Микитову, автору «Детства» и «На теплой земле»
читатели дарили рассказы-воспоминания о собственной жизни.
Есть в фонде трогательные воспоминания сельского врача
А. Н. Бузникова о годах учения, работе в больнице, о революціей,
о тяготах работы в глухой деревушке (Ф. 595. Оп. 5. № 3).
Ко дню рождения Соколова-Микитова В. Лебедев подарил
свое произведение «Зов океана (воспоминания чудака)» с дарст­

Материалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...

венной надписью: «В 79-й день Рождения дорогому Ивану Сергее­
вичу, хорошо знающему — что такое (зов океана)» (Ф. 598. Оп. 5.
№ 20. Л. 1). «Зов океана» — рассказ автора о своей жизни: о пер­
вых шагах начинающего поэта, о том, как представлял свое стихо­
творение «Памяти Есенина» С. М. Городецкому и Спиридону
Дрожжину, о путешествиях по Киргизии, плавании по морю к мес­
ту бывшего Цусимского сражения. В тексте его стихи «Памяти
Есенина», «Весна в Москве», «На Волге», «На океане», «Цусима»,
«Утреннее спокойствие» и др.
Отложились в фонде также газетные и журнальные вырезки
любимых
произведений
Николая
Васильевича
Пинегина,
А. Т. Твардовского, К. А. Федина, в коллекцию вошли воспомина­
ния о различных людях: воспоминания О. П. Вейс о своем деде
В. И. Дале были подарены Соколову-Микитову правнучками Даля
С. А. Журовской и О. А. Кованько (Ф. 598. Оп. 5. № 5), воспомина­
ния М. Ф. Покровской «Мои встречи с Александром Ивановичем
Куприным» (Ф. 598. Оп. 5. № 27), воспоминания Льва Михайлови­
ча Пришвина о своем отце М. М. Пришвине (Ф. 598. Оп. 5. № 28).
Теплая атмосфера в карачаровском доме писателя, лес и Волга
располагали к творчеству. Стихотворения Е. К. Шванвич «Вечер­
няя проулка», «Купание на заре» написаны в июне 1960 г. в Кара­
чарове, во время визита к писателю. Под впечатлением от пребы­
вания в Карачарове, от карачаровской природы она написала и по­
дарила Соколову-Микитову свои воспоминания о жизни в далекой
деревне Каплановке, где она работала учительницей (Ф. 598. Оп. 5.
№ 45, 46).
Особое место в коллекции Соколова-Микитова занимают рас­
сказы и очерки о путешествиях. Это очерк о смелых моряках, усто­
явших под натиском стихии: рассказ А. Ф. Горбачевского «’’Трансбалт” в центре тайфуна», написанный во время его плаванья в Ин­
дийском океане в 1926 г. (Ф. 598. Оп. 5. № 10), очерк А. Г. Дюнина
«Заповедники Азербайджана» (Ф. 598. Оп. 5. № 14), рассказ Ивана
Хвайна «На искусственном Босфоре» (Ф. 598. Оп. 5. № 42) и др.
В архиве Соколова-Микитова сохранились перевод с киргизско­
го языка поэмы Тоголока Молдо «Земля и ее дети» с правкой Соко­
лова-Микитова (Ф. 598. Оп. 5. № 39), переписанная рукой СоколоваМикитова «Речь на юбилее газеты “Русские ведомости”», произне177

Я. В. Зверева
сенная И. А. Буниным (Ф. 598. Оп. 5. № 4), писарская копия «Под­
невных записей Троицкого монастыря» с. Болдина Смоленской гу­
бернии с августа 1833 по март 1835 г. (Ф. 598. Оп. 5. № 55) и другие
не менее интересные материалы, значение которых для СоколоваМикитова, а также их историю еще предстоит выяснить.
В этот же комплекс документов попали письма различных
корреспондентов: Н. А. Арефьева, М. И. Погодина, К. А. Федина,
Г. В. Шишкиной и др., — в большинстве своем адресованные
К. А. Федину. Среди них очень ценное для Соколова-Микитова
письмо
А. М. Ремизова к
Федину,
переписанное
рукой
Н. В. Резниковой с приложением выписок из ее письма, адресован­
ного В. И. Малышеву (Ф. 598. Оп. 5. № 68). И письмо К. А. Федина
к А. Т. Твардовскому с припиской Соколова-Микитова, написанное
в Карачарове, но так и не отправленное (Ф. 598. Оп. 5. № 73).
Эпистолярное наследие Соколова-Микитова — одно из самых
крупных собраний фонда и составляет 709 единиц хранения, в него
вошли письма более чем за 70 лет с 1903 по 7 февраля 1975 г.
Большинство писем, хранящихся в фонде писателя, относятся к
1950—1970-м гг., периоду его наибольшей популярности. СоколовМикитов придавал огромное значение переписке, старался отве­
тить на каждое полученное им письмо, независимо от его содержа­
ния. Его круг общения был огромным, но из-за тяжелой болезни
глаз Соколов-Микитов не мог ответить всем своим корреспонден­
там. Некоторые адресаты ждали ответа месяцами. Поэтому практи­
чески каждое его письмо начиналось извинениями за долгое мол­
чание. Извинялся он и за почерк — неимоверных усилий стоило ему
каждое письмо, написанное на ощупь, вслепую. Многие письма Ли­
дия Ивановна набирала на машинке. В фонде М. М. Смирнова
(Ф. 858) сохранилось письмо, написанное ему в 1973 г. женой писа­
теля Л. И. Соколовой. Она с горечью писала М. М. Смирнову, о том,
что из-за ее болезни слишком много писем осталось без ответа
«Я даже не могу сказать Ивану Сергеевичу, сколько их, — он будет
огорчен ужасно! Конечно, я ему читаю всё, он говорит: “Непремен­
но надо ответить!” Но по мере накопления их — забывает. И это его
счастье» (Ф. 858. Оп. 3. № 136. Л. 3—3 об.).
Письма Соколова-Микитова отличает выдержанный, доброже­
лательный тон. В его архиве сохранилась переписка с литератора-

178

Материалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...

ми, учеными, общественными деятелями, деятелями культуры и
искусства, родственниками и читателями. Соколов-Микитов писал
о многом: о жизни и смерти, о любви к природе, о путешествиях, и
любимом деле — охоте, и о том, что наступил для него «“аксаков­
ский” срок, когда многие настоящие охотника вешают на гвоздь
свое ружье» (Ф. 595. Оп. 3. № 61. Л. 1). В письмах разным адреса­
там: друзьям, читателям, редакторам писатель касается такого ак­
туального сегодня вопроса — проблемы сохранения чистоты род­
ного языка. Соколов-Микитов — особое явление в русской литера­
туре. Произведения, написанные человеком, по сути, не имевшим
систематического образования, вошли в сокровищницу русского
литературного языка, цитаты из них включены во многие школь­
ные учебники. Письмо Соколова-Микитова к Семенову Владимиру
Иосифовичу убеждает нас в том, что писатель необыкновенно тон­
ко чувствует оттенки значений слов, с большим вниманием отно­
сится к каждому написанному слову: «К сожалению, в напечатан­
ной статье я нашел некоторые искажения языка, вызванные, по­
видимому, правкой. В частности: нельзя слово бесценные произве­
дения искусства заменять словом драгоценные, значение которого
слабее. Бесценными мы называем то, что, по великому своему зна­
чению не может расцениваться на деньги, а драгоценным лишь то,
что стоит дорого (например, драгоценные камни и т. п.). Мать
о своем ребенке никогда не скажет “мое драгоценное дитя”, она
скажет: “дитя мое бесценное”. Т. е. ни за какую цену и никому свое
дитя она не уступит. Слово несокрушимая воля нельзя заменять
словом нерушимая. Это тоже различные понятия. Крепкая, сталь­
ная воля может быть лишь несокрушима. Нерушимы дружба, вер­
ность, любовь». По мнению Соколова-Микитова, учиться русскому
языку необходимо у простого народа: «Все тонкости языка знали
наши матери, бесчисленные Арины Родионовны из народа. У них
учились и Пушкин и Толстой. Пора учиться и нам» (Ф. 595. Оп. 3,
№49. Л. 1).
Большей частью переписка Соколова-Микитова уже опубли­
кована, поэтому назовем лишь некоторых из его адресатов: Казне
Казисович Борута, Вера Николаевна Бунина, Анатолий Васильевич
Виноградов, Олег Васильевич Волков, Игорь Григорьевич и Ната­
лья Григорьевна Гагарины, Максим Горький, Наталья Владими­
179

Я. В. Зверева
ровна Кодрянская, Сергей Александрович Макашин, Василий
Алексеевич Митрофанов, Ксения Дмитриевна Муратова, Виктор
Платонович. Некрасов, Михаил Иванович Погодин, Семен Ивано­
вич Панько, Александр Александрович Прокофьев, Георгий Алек­
сеевич Ушаков, Георгий Константинович Холопов и другие.
Самый большой комплекс в эпистолярном разделе — письма к
А. Т Твардовскому — 69 (Ф. 595. Оп. 3. № 58) и К. А. Федину — 61
(Ф. 595. Оп. 3. № 63). Письма Соколова-Микитова представлены, в
основном, черновиками и копиями. Часть писем набрана Лидией
Ивановной на машинке со слов писателя.
В фонде сохранилась весьма интересная подборка из четырех
писем к читателям. В этой подборке есть единственное во всем
фонде письмо к читателю-ребенку. Это послание, имеющее подза­
головок «Ответ молодому читателю», — завет писателя не только
молодому поколению, но и всем тем, кто в минуту сомнений обра­
щался к Соколову-Микитову как к мудрому старцу за советом:
«В Вашем счастье и выборе жизненного пути многое зависит от
Вас: не спотыкайтесь и не гордитесь! <...> Желаю Вам счастливого
жизненного пути, твердости и чистоты духа, а главное — любви к
добру, о котором так ясно и просто сказал некогда Пушкин»
(Ф. 595. Оп. 3. № 68. Л. 1).
Самый большой объем в переписке занимают письма к Соко­
лову- Микитову (всего 639 ед. хр.). Письма приходили к нему со
всех концов бывшего СССР. В разное время его корреспондентами
были: Федор Абрамов, Нина Александровна Аль, Ираклий Луарсабович Андронников, Владимир Соломонович Бахтин, Михаил Пет­
рович Бернович, Инна Александровна Битюгова, Казне Казисович
Борута, Тамара Павловна Голованова, Александр Александрович
Горелов, Глеб Александрович Горышин, Александр Иванович Ку­
прин, Владимир Иванович Малышев, Федор Михайлович Малы­
гин, Ольга Викторовна Михайлова, Зинаида Николаевна и Виктор
Платонович Некрасовы, Тамара Ивановна Орнатская, Константин
Григорьевич Паустовский, архиепископ Волгоградский и Саратов­
ский Пимен, Михаил Михайлович Пришвин, Александр Александ­
рович Реформатский, Павел Иванович и Ирина Павловна Румянце­
вы, Борис Анатольевич Тихомиров, Павел Петрович Ширмаков,
Кира Михайловна Успенская и многие другие.

180

Материалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...
Тематика этой переписки очень разнообразна и дает представ­
ление не только о круге общения писателя, но и о восприятии его
произведений и его самого читателями-современниками. В письмах
обсуждаются бытовые вопросы, вопросы, связанные с подготовкой
словарных статей о писателе в словаре псевдонимов и словаре дет­
ских писателей.
К Соколову-Микитову как к лучшему другу и любимому авто­
ру писали благодарственные письма читатели, многие письма были
написаны к 75 и 80-летию писателя. Люди постоянно обращались к
нему за советом и помощью, присылали на рецензию свои произ­
ведения. В архиве Соколова-Микитова много писем с предложе­
ниями написать рассказ в сборники, посвященные 1100-летию го­
рода Смоленска, «Крым в советской литературе», «Занимательная
Арктика» и др.
Как великого путешественника его просили помочь разрабо­
тать туристический маршрут по тем местам, где когда-то путеше­
ствовал писатель. Многие обращались к Соколову-Микитову в на­
дежде узнать что-то о своих близких или тех писателях, чье твор­
чество стало особенно дорого. Среди таких корреспондентов была
жена Александра Грина, собиравшая материал о муже; дочь писа­
теля Глеба Алексеева просила помочь разыскать материалы о сво­
ем отце; об Алексее Толстом спрашивал исследователь его творче­
ства; сын моториста «Ильи Муромца» просил рассказать об отце.
Много в архиве Соколова-Микитова добрых писем от учите­
лей и библиотекарей школ, а также от народных библиотекарей, на
свои деньги устраивавших деревенские библиотеки с просьбой по­
дарить им свои книги.
О том, с каким уважением и любовью относились люди к Со­
колову-Микитову, свидетельствуют дарственные надписи на про­
изведениях разных авторов. Это небольшая группа документов,
объединенная общим заголовком «Произведения разных авторов с
дарственной надписью Соколову-Микитову» (всего 54 единицы
хранения). Среди них сборники Олега Волкова «Клад Кудеяра»
(Ф. 595. Оп. 3. № 657), Александра Титовича «Артполк» (Ф. 595.
Оп. 3. № 659), Глеба Горышина «Земля с большой буквы» (Ф. 595.
Оп. 3. № 661), Петра Дудочкина «Рядом с нами», «Смотри в ко­
рень», «Искра в колесе», «Необычное в обычном» (Ф. 595. Оп. 3.

181

Я. В. Зверева

№ 666—669), Константина Коничева «Деревенская повесть», «Лю­
ди больших дел», «В местах отдаленных», «Незабываемые годы»
(Ф. 595. Оп. 3. № 678—680), Владимира Солоухина «Колодец»
(Ф. 595. Оп. 3. № 700), Георгия Алексеевича Ушакова «По нехоженной земле» (Ф. 595. Оп. 3. № 704) и др.; роман Александра Ве­
ронского «Бурса» (Ф. 595. Оп. 3. № 658), повесть Олега Гусева «От
Баргузинского заповедника до Ушканьих островов» (Ф. 595. Оп. 3.
№ 622), поэмы Владимира Кириллова «О детстве, о море и красном
знамени» (Ф. 595. Оп. 3. № 674) и Якуба Коласа «Хата бедняка»
(Ф. 595. Оп. 3. № 676), воспоминания Ивана Круглова «Незабывае­
мые годы» (Ф. 595. Оп. 3. № 681), комедия Евгения Люфанова
«В сады приходит весна» (Ф. 595. Оп. 3. № 687); монография
Вольфа Дювеля «Антон Чехов» (Ф. 595. Оп. 3. № 670) и другие.
Определенный интерес для изучения творческой лаборатории
Соколова-Микитова имеют подготовительные материалы к его
произведениям (54 единицы хранения): В этом разделе представле­
ны наиболее ценные и интересные материалы: наброски к преди­
словию книги «Звуки весны» (Ф. 595. Оп. 1. № 24), подготовитель­
ные материалы к повестям и рассказам о послереволюционной де­
ревне (Ф. 595. Оп. 1. № 131), «У синего моря» (Ф. 595. Оп. 1.
№217), «О Чехове» (Ф. 595. Оп. 1. №295), и др.; подготовитель­
ные материалы к различным неустановленным произведениям: за­
писные книжки с набросками к неустановленным произведениям,
наиболее интересны из них черновые автографы произведений:
«Как запаздывает здесь весна» (Ф. 595. Оп. 1. №301), «В Ясной
Поляне» (Ф. 595. Оп. 1. № 308), «Поездка на Смоленщину» (Ф. 595.
Оп. 1. №305), «Сталинград» (Ф. 595. Оп. 1. № 309а), записи мыс­
лей о смысле жизни, о характере русского человека, о народном
языке, о России (Ф. 595. Оп. 1. № 307). Несомненный интерес
представляют записи народных земледельческих примет и часту­
шек (Ф. 595. Оп. 1. №309). В письмах Соколова-Микитова есть
упоминания о том, что он записывал понравившиеся ему народные
сказки. К сожалению, обнаружить их пока не удалось. Вместе с за­
писями частушек и примет они стали бы контекстом для изучения
большой темы «Соколов-Микитов и народная культура».
Документы, собранные в разделе «Материалы к биографии и
по деятельности» — необходимый источник для полной биографии
182

Материалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...

писателя. Здесь объединены материалы за период с 1876 по 1992 г.
В раздел входит Генеалогическая таблица трех поколений Соколовых-Микитовых с указанием дат жизни его родителей и детей
(Ф. 595. Оп. 2. № 1); личные документы: билет члена союза совет­
ских писателей, ведомости успеваемости и учебные записи периода
обучения в Смоленском реальном училище, мореходная книжка
матроса (Ф. 595. Оп. 1. № 1); семь автобиографий, написанных Соколовым-Микитовым с 1920-х по 1960-е гг. (Ф. 595. Оп. 2. № 3).
Составленная писателем библиография произведения 1910—1960-х
гг. (Ф. 595. Оп. 2. № 6), корреспонденция, связанная с юбилеями
писателя и в связи с награждением его орденом Трудового Красно­
го Знамени в 1967 и в 1972 гг. (Ф. 595. Оп. 2. № 7—10). В этом же
разделе хранится подборка рецензий на произведения СоколоваМикитова, собранная им самим. Сюда вошли рецензии 1939—
1975 гг.,
написанные
А. Анисенковым,
Б. Я.
Брайниной,
Н. Вороновым, А. Л. Дымшицем, М. А. Дудиным, П. П. Дудочкиным, Ю. Королевым, Е. Кузницыным, Н. Мазуриным, В. В. Нефё­
довым и др., опубликованные в газетах «Ленинградская правда»,
«Вечерний Ленинград», «Рабочий путь», «Заря» (г. Калинин), «Ка­
лининская правда», «Известия», «Путь Октября» (г. Тюмень),
«Смена» (Смоленск), «Водный транспорт», журналах «Резец»,
«Нева», «Русская литература», «Новый мир».
В этой подборке сохранились не только положительные рецен­
зии. Критический отзыв о произведениях Соколова-Микитова на­
писал А. Н. Коншин, правнук купца Коншина, у которого служил
отец Соколова-Микитова. Рецензия содержит много едких замеча­
ний, ее автор обвинил Соколова-Микитова в неуважительном от­
ношении к своему прадеду, несправедливыми домыслами назвал
рассказы писателя, в которых упоминается фамилия Коншиных
(Ф. 595. Оп. 2. № 27). В фонде Соколова-Микитова сохранились
два черновых варианта письма А. Н. Коншину (Ф. 595. Оп. 3.
№ 26). Оба варианта письма, выдержанные в благожелательном
тоне, содержат богатый материал к истории рода Коншиных. Ответ
Соколова-Микитова А. Н. Коншину интересен не только как био­
графический источник, он важен для анализа творчества писателя.
Один из вариантов письма заканчивается так: «Как видите, и я коечто знаю о прославленной семье Коншиных, но писать, разумеется,
183

Я. В. Зверева

не собираюсь. Для этого нужно знать значительно больше. Иные
человеческие судьбы меня интересовали — судьбы людей простых и
незнатных, которые были настоящей почвой России» (там же. Л. 1).
В этот же раздел материалов к биографии Соколова-Микитова
попали стихотворения, посвященные писателю. Эти произведения
дают новый контекст для изучения личности Соколова-Микитова,
говорят о широких связях и круге общения писателя. Сохранились
стихотворения: «А мне вспоминается Белое море» Л. М. Поповой
(Ф. 595. Оп. 2. № 22), «Там, на заманчивой заре» М. А. Дудина
(Ф. 595. Оп. 2. № 32), «Сила» В. Т. Фомичева (Ф. 595. Оп. 2. № 34)
и др. К этой группе должно быть отнесено еще одно стихотворе­
ние. Его написал друг Соколова-Микитова литовский писатель Ка­
зне Казисович Борута1, частый гость дома в Карачарово. В письме
к Соколову-Микитову от 18 июня 1964 г. Казне Борута писал: «Вы,
наверное, теперь находитесь в Карачарове и беседуете с матушкой
Волгой. Хотелось и мне бы с ней побеседовать, где в старые вре­
мена, по новым данным лингвистики и археологии, встречались
литовские племена с угро-финскими? Нет ли там камня с загадоч­
ной надписью? Во всяком случае, есть дуб из смоленской земли,
который даже своим молчанием больше всего говорит. Вот его мне
и хочется послушать, чтоб самому умнее быть» (Ф. 595. Оп. 3.
№ 142. Л. 21). Образ старого дуба, неоднократно появляющийся в
письмах и стихотворениях Казиса Боруты, напрямую соотносится с
Соколовым-Микитовым. Под впечатлением от бесед с писателем в
Карачарове Казис Борута написал стихотворение на литовском
языке «Литовское сказание» с таким посвящением: «И. С. Соколо­
ву-Микитову, старому смоленскому дубу и писателю своего края,
который рассказал мне об этом» (Ф. 595. Оп. 3. № 144). Дословный
русский перевод этого сказания прислала Соколову-Микитову вдо­
ва Казиса Боруты Эльга Борутене в 1967 г. (Ф. 595. Оп. 3. № 144).
1 Борута Казис (6.1.1905—9.3.1965), литовский советский писатель. Один из ини­
циаторов создания антифашистского журнала «Тречяс фронтас» («Третий
фронт», 1930—1931). Автор сборников стихов «Алло» (1925), «Литва крестов»
(1927), «Хлеб насущный» (1933), «Стихи и поэмы» (1938) и др.; романа «Дере­
вянные чудеса» (1938), повестей «Мельница Балтарагиса» (1945) и «Тяжёлые
памятники» (1960). Для детей написаны книга сказок «Небо рушится» (1955) и
повесть «Приключения Юргиса Пакетуриса» (1963).

184

Материалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...

В фонде писателя отложились хозяйственно-имущественные
материалы, раскрывающие повседневные бытовые заботы Соколо­
ва-Микитова и его семьи. Среди них следующие документы: Пись­
мо Соколова-Микитова в Совет депутатов трудящихся Дзержин­
ского района г. Ленинграда в связи с просьбой об улучшении его
жилищно-бытовых условий (Ф. 595. Оп. 2. № 13); Документы о по­
стройке собственного дома в Карачарово Калининской области:
план, выписка из протокола комиссии литературного фонда о вы­
делении ссуды на его строительство (Ф. 595. Оп. 2. № 14); Письмо
Комиссии Книжной лавки писателей к Соколову-Микитову с уве­
домлением о льготах, предоставленных ему отделом обслуживания
писателей (Ф. 595. Оп. 2. № 16).
Ценным источником для изучения родственных связей явля­
ются материалы родственников писателя, составляющие 76 ед. хр.
В фонд Соколова-Микитова попали материалы семьи писателя: его
отца Сергея Никитича Соколова (его личные документы: паспорт,
служебные характеристики, материалы о трудовой деятельности,
его фотопортрет, письма к нему), матери Марии Ивановны Соко­
ловой (письма к ней, альбом с ее рисунками, с записями ее стихов,
стихов русских поэтов, народных песен, со стихотворными посвя­
щениями ей друзей и знакомых — Ф. 595. Оп. 4. № 73), документы
дочери Соколова-Микитова Ирины Ивановны представлены пись­
мами Румянцевой Ирине Павловне (Ф. 595. Оп. 4. № 62) и доку­
ментами о ее болезни. В фонде сохранились материалы жены писа­
теля Лидии Ивановны Соколовой: ее мемуары и переписка с раз­
ными лицами. Большой интерес для этнографов и краеведов пред­
ставляют записи картин народной жизни и крестьянских обычаев в
деревне Кислово Смоленской области. Для исследователей литера­
туры XX в. большую ценность представляют воспоминания Лидии
Ивановны Соколовой об А. Т. Твардовском, письма к ней разных
лиц: родственников, друзей — Л. М. Алмазова-Пришвина, Нины
Аль, Н. В. Барской, Н. В. Бианки-Ливеровской, В. П. Некрасова,
М. Пинегина, М. И. Погодина, В. А. Смирнова, А. Т. Твардовского,
К. А. Федина, Н. М. Цитович и др.
Большая часть материалов, связанных с СоколовымМикитовым, сосредоточена в личном архиве писателя. Однако в
других фондах и среди отдельных поступлений также имеются ма­

185

Я. В. Зверева
териалы Соколова-Микитова. Некоторые из них уже были опубли­
кованы, однако большей частью они еще не введены в исследова­
тельский оборот. По видовому составу документы весьма разнооб­
разны: типографские экземпляры изданий, анкета, личные и
служебные документы, письма, фотографии и др.
Материалы, связанные с биографией писателя отложились в
фондах литераторов середины XX в., с которыми СоколовМикитов встречался, сотрудничал, переписывался. Заявки Соколо­
ва-Микитова на книги издательства «Молодая гвардия» попали в
фонд М. П. Берновича (Ф. 600). В фонде И. Ф. Кратта (Ф. 674) есть
рецензия И. Ф. Кратта на рукопись книги Соколова-Микитова «На
родине птиц» (Ф. 674. Оп. 1. №260). В фонде А. А. Прокофьева
(Ф. 726) сохранились письма Соколова-Микитова к поэту, текст
выступления А. А. Прокофьева на вечере, посвященном 70-летию
со дня рождения Соколова-Микитова. Письма Соколова-Микитова
есть в фондах В. М. Саянова (Ф. 597), Е. К. Фофановой-Устиновой
(Ф. 282), А. И. Титовича (Ф. 756), О. Д. Форш (Ф. 732) и
Г. Э. Сорокина (Ф. 519). Самый большой объем писем СоколоваМикитова (48) сохранился в фонде А. М. Ремизова (Ф. 256). Груп­
повые фотографии с участием Соколова-Микитова в кругу ученыхпушкинодомцев хранятся в фонде В. И. Малышева (Ф. 494. Оп. 1.
№ 115). Материалы Соколова-Микитова (его фотографии, письма к
разным лицам) отложились в Собрании историко-литературных
материалов (РО ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. Разряд I. Собрание
отдельных материалов).
В фонде Ленинградского отделения Всероссийского союза пи­
сателей и Всероссийского союза поэтов сохранилась анкета члена
союза писателей Соколова-Микитова, написанная во второй поло­
вине 1920-х гг. (Ф. 291. Оп. 1. № 455).
Документы, связанные с жизнью и творчеством СоколоваМикитова, не могли не попасть в личные фонды друзей писателя,
людей, с которыми он долгое время общался. Часть материалов
отложилась в фонде Николая Васильевича Пинегина1 (Ф. 823), пи­
1 Николай Васильевич Пинегин (10.05.1883—18.10.1940), писатель, художник,
полярный исследователь, участник экспедиции Г. Я. Седова на «Св. Фоке» в
1912—1914 гг. к Северному полюсу. В 1909 г. объехал Мурман, путешествовал

186

Матергіалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...

сателя, охотника и близкого друга Соколова-Микитова. В фонде
хранится карандашный портрет Соколова-Микитова, написанный
Н. В. Пинегиным в конце 1920-х гг. (Ф. 823. Оп. 1. № 29), группо­
вые фотопортреты с участием Соколова-Микитова и его друзей
К. А. Федина и Н. В. Пинегина, групповые фотопортреты с жите­
лями села Кислов-Вяжный; шуточный рисунок Елены Матвеевны
Пинегиной «Я у И. С. Соколова-Микитова» (Ф. 823. Оп. 1. № 47),
типографские экземпляры книг Соколова-Микитова, подаренных
Пинегиным. Среди них типографский экземпляр книги, изданной в
Берлине «Кузовок»1 (Ф. 823. Оп. 1. № 121). До сих пор вне поля
зрения исследователей находится «Исток-город» — план детской
коммуны, изданный в 1918 г. Дорогобужским Отделом народного
Образования2 (Ф. 823. Оп. 5. № 191). Здесь же сохранились рисун­
ки Соколова-Микитова (акварель).
Материалы творчества Соколова-Микитова сохранились и в
составе личного архива Михаила Михайловича Смирнова (Ф. 858),
которого с Соколовым-Микитовым связывали теплые, дружеские
отношения, он был редактором книг писателя и автором моногра­
фии о нем3. Материалом для его книги был домашний архив Соко­
лова-Микитова.
Как
становится
понятно
из
переписки
М. М. Смирнова с Лидией Ивановной Соколовой, писатель переда­
вал часть биографических материалов из личного архива Смирно­
ву, чтобы тот использовал их для очерка о нем. Некоторые доку­
менты из архива Соколова-Микитова остались у М. М. Смирнова.
Часть материалов была ему подарена. Среди них биографический
очерк, написанный Соколовым-Микитовым, с посвящением
М. М. Смирнову. Очерк, адресован неизвестному адресату, другу-

по Туломе, Нотозеру, побывал в Коле, Печенге, на Айновых островах. В 1920—
1930-е гг. участвовал в арктических экспедициях на ледоколе «Малыгин» и дру­
гих судах, исследовал Баренцево море. Автор книги «Георгий Седов». В 1920 г.
эмигрировал, жил в Константинополе, Праге, Берлине. В 1923 г. возвратился в
СССР.
1 Соколов-Микитов И. С. Кузовок: Сборник прозы, Берлин: Грани, 1922.
2 Соколов-Микитов И. С. Исток-город: План детской коммуны. Дорогобуж: До­
рогобужский Отдел народного Образования, 1918.
3 Смирнов М. М. Щедрость сердца: Очерк жизни и творчества И. С. СоколоваМикитова. Для старшего школьного возраста. Л.: Детская литература, 1970.

187

Я. В. Зверева

смолянину, начинается такими словами: «Мой милый друг! Мне
очень хочется описать мое путешествие, быть может, самое трога­
тельное в моей жизни. Я выбрал тебя: мы родились, жили на смо­
ленской родной земле. Души наши соединяет то самое, что в челове­
ческой жизни дороже всего: детство и юность. Мы вместе росли и
вместе учились» (Оп. 1. № 194). Этот очерк — лирический дневник,
размышления писателя о любви к Родине, о восприятии природы, о
родной Смоленщине, смоленских мужиках и жизни в дореволюци­
онной деревне, рассказ о детском его восприятии Москвы, рассуж­
дения о том, как изменился послевоенный Смоленск. В личном ар­
хиве М. М. Смирнова сохранились типографские экземпляры книг
Соколова-Микитова, карандашные и акварельные зарисовки кресть­
янских домов на фоне природы, древнего кремля в городе Кемь.
В фонде М. М. Смирнова сохранилась переписка Смирнова с
Соколовым-Микитовым и его женой Лидией Ивановной, а также
письмо Соколова-Микитова к внуку. Определенный интерес для
исследователей творчества Соколова-Микитова может представ­
лять подборка статей разных авторов о творчестве СоколоваМикитова за 35 лет: с 1925 по 1960 г., собранная М. М. Смирновым
(Оп. 1. № 195). Здесь же — рецензии на сборники произведений
Соколова-Микитова «Кузовок»1, «На камушке»2, «Лесовое»3, «Рас­
сказы о Родине»4, «На теплой земле», «У синего моря. Записки
охотника»5, очерки о творчестве писателя, опубликованные в жур­
налах «Огонек», «Звезда», «Рабочий путь», «На вахте», «Известия,
«Правда», «Новый мир», «Нева», в газетах «Вечерняя Москва»,
«Калининская правда», «Литературная газета» и др., написанные
Н. Смирновым, Н. Рыленковым, И. Арамилевым, А. Дымшицем,
А. Хайловым и учителем калининской школы Н. Кулаковым. Эта
подборка рецензий дополняет рецензии, сохранившиеся в фонде
Соколова-Микитова (Ф. 595. Оп. 2. № 17—21, 23—33, 35—40).

1
2
3
4
5

Соколов-Микитов И. Кузовок. М.; Пг.: Госуд. изд-во, 1924.
На камушке: Игры / Составил И. Соколов-Микитов. Л.: Госиздат, 1924.
Соколов-Микитов И. Лесовое: Рассказы для детей. Л.: Госуд. изд-во, 1924.
Соколов-Микитов И. С. Рассказы о Родине. М.: Советский писатель, 1947.
Соколов-Микитов И. У синего моря: Записки охотника. Л.: Молодая гвардия,
1946.

188

Материалы Соколова-Микитова в Рукописном отделе...

Отдельную группу составляют графические материалы, свя­
занные с биографией Соколова-Микитова, датируемые 1900—1973
гг. В фонд попали фотографии Соколова-Микитова за 1900—
1973 гг. (Ф. 585. Оп. 1. № 198). Среди них фотопортрет СоколоваМикитова, ученика Смоленского реального училища. Фотография
Соколова-Микитова в группе с советскими писателями, сделанная
на вечере, посвященном 60-летию со дня рождения СоколоваМикитова в мае 1952 г., групповые фотографии СоколоваМикитова с К. А. Фединым, С. М. Алянским, с А. Н. Толстым, сде­
ланные в Германии; с П. И. Румянцевым после возвращения из
экспедиции на корабле «Георгий Седов».
Сохранились в фонде М. М. Смирнова и письма к СоколовуМикитову. Письмо Г. П. Гроденского о книге М. М. Смирнова
«Щедрость сердца» (Ф. 585. Оп. 1. № 200), письмо солдатапограничника И. Д. Журавлева о книжке Соколова-Микитова
«У синего моря».
Материалы Соколова-Микитова, хранящиеся в фондах Руко­
писного отдела Института русской литературы, являются не только
необходимым контекстом для изучения творчества и биографии
писателя, но и значительно расширяют круг источников по русской
литературе XX в. в целом.
Таков очень краткий, далеко не полный обзор материалов Со­
колова-Микитова, хранящихся в Рукописном отделе Пушкинского
Дома. За рамками статьи осталось многие документы, которые еще
ждут своих исследователей.

189

Д. В. Неустроев

Материалы Соколова-Микитова в фондах РГАЛИ
Российский государственный архив литературы и искусства —
крупнейшее хранилище документов по истории отечественной
и зарубежной литературы, общественной мысли, истории музыки,
театра, кино и изобразительного искусства. Свыше 3 000 фондов
Архива содержат 1 230 000 единиц хранения, которые насчитыва­
ют около 20 миллионов документов. Из огромного комплекса до­
кументов мы отобрали материалы, относящиеся к биографии
и творчеству русского писателя Ивана Сергеевича СоколоваМикитова. Это рукописи рассказов, очерков и статей (автографы,
машинописные копии, вёрстки с авторской и редакторской правка­
ми, вырезки из газет), переписка с коллегами по писательскому це­
ху, фотографии индивидуальные и в группах; отзывы на произве­
дения Соколова-Микитова и др.
Архивные материалы Соколова-Микитова, хранящиеся в
РГАЛИ, рассредоточены по разным личным фондам и фондам го­
сударственных учреждений. Личный архивный фонд СоколоваМикитова хранится в Отделе рукописей Института мировой лите­
ратуры им. А. М. Горького РАН1. Ниже мы даем описание доку­
ментов Соколова-Микитова и связанных с ним, которые находятся
в разных фондах РГАЛИ.
1. Биографические материалы

1. Автобиография с фото и сопроводительным письмом, Ма­
шинопись. Июль 1932 г. // Ф. 1624 (Собрание автобиографий и ан­
кет писателей). Оп. 2. Ед. хр. 35.
2. Анкета для статьи Н. С. Ашукина «Писатели и книги».
08.04.1926 // Ф. 1890 (Н. С. Ашукин). Оп. 1. Ед. хр. 34.

1 См.: Путеводитель по фондам Отдела рукописей Института мировой литерату­
ры РАН. Вып. 1: Личные фонды / Ред.-сост. А. А. Кутейникова. М.: ИМЛИ
РАН, Наследие, 1999. С. 228.
Описание личного фонда Соколова-Микитова в РО ИРЛИ РАН (Пушкинский
Дом) см. в статье Я. В. Зверевой в настоящем сборнике. — Ред.

190

Материалы Соколова-Микитова в фондах РГАЛИ

3. Анкета члена Всероссийского кооперативного товарищест­
ва «Советский писатель». 28.04.1935 // Ф. 631 (СП СССР). Оп. 26.
Ед.хр. 16. Л. 172.
4. Заявления, письма, присланные в комитет Германского от­
деления Американского фонда помощи русским литераторам и
ученым с просьбой оказать материальную помощь. Июнь —
17.11.1921 // Ф. 1570 (Берлинский комитет помощи русским лите­
раторам и ученым). Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 156, 158—161.
5. Расписки в получении денег от комитета Германского отде­
ления Американского фонда помощи русским литераторам и уче­
ным. 1921 // Ф. 1570 (Берлинский комитет помощи русским лите­
раторам и ученым). Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 134, 137, 170, 241, 245.
6. Договоры с издательством «Недра» на издание произведе­
ний «Пыль», «Чижикова лавра», «Морской вечер», «Где птица
гнезда не вьет» и др. 1923—1929 И Ф. 1304 (Изд-во «Недра»).
Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 34—36.
2. Творческие материалы Соколова-Микитова
1. Водолазы: Очерк. Корректура с правкой автора. Б. д. //
Ф. 1345 (Коллекция рукописей). Оп. 2. Ед. хр. 156.
2. Жемчуга чистого слова: Статья о С. Т. Аксакове. Газетная
вырезка. 12.05.1959 // Ф. 3102 (В. Г. Лидин). Оп. 1. Ед. хр. 1357.
Л. 1298.
3. Журавль-летчик: Рассказ. Машинопись. [1939] // Ф. 1742
(Редакция журнала «Дружные ребята»). Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 47—52.
4. За полярным кругом: Очерк. Газетная вырезка 1930-е И
Ф. 2482 (Союз русских писателей в Югославии). Оп. 1. Ед. хр. 166.
Л. 46—49.
5. Камчатка: Рассказ. Машинопись с пометой В. Казина. Б. д.
// Ф. 341 (Е. Ф. Никитина). Оп. 1. Ед. хр. 705.
6. Ленкорань: Очерк. Авторизированная машинопись. Апрель
1935 // Ф. 1305 (Собрание рукописей редакции газеты «Известия»).
Оп. 1. Ед. хр. 89.
7. Ленкорань, Туесок: Очерки. Машинопись с правкой редак­
тора. [1930-е] // Ф. 630 (Детгиз). Оп. 1. Ед. хр. 1095.
8. Медведи, Воздушный лесничий: Рассказы. Машинопись.
[1948] // Ф. 630 (Детгиз). Оп. 4. Ед. хр. 337. Л. 44—48.

191

Д. В. Неустроев
9. На преображенной земле: Статья. Автограф. 1919 // Ф. 634
(Редакция «Литературной газеты»), Оп. 3. Ед. хр. 316. Л. 185—194.
10. На птичьих зимовках: Записки охотника. Машинопись с
правкой автора, частично расклейка. 1955 // Ф. 1580 (Изд-во «Мо­
лодая гвардия»). Оп. 2. Ед. хр. 57.
11. На родине птиц, О белых медведях: Очерки. Машинопись с
правкой Л. С. Ларского. [1947] // Ф. 2265 (Л. С. Ларский). Оп. 2.
Ед. хр. 38.
12. На родной земле: Рассказы. Машинопись. 16.06.1943 //
Ф. 1702 («Новый мир»). Оп. 1. Ед. хр. 901.
13. Обязанности писателя: Заметка. Машинопись с правкой ре­
дактора. 1939 // Ф. 613 (ГИХЛ). Оп. 1. Ед. хр. 8602. Л. 200—202.
14. Огонь и железо: Рассказ. Автограф. 1910-е // Ф. 1023 (Боро­
вой). Оп. 1. Ед. хр. 938.
15. Писатели в подъяремной России: Статья. Газетная вырезка.
05.01.1929 // Ф. 2481 (Союз ревнителей чистоты русского языка).
Оп. 1. Ед. хр. 61. Л. 53—59.
16. Спасение корабля: Наборный экземпляр машинописи с
правкой автора и редактора. 1934 // Ф. 622 (Редакция альманаха
«Годы XVII—XXII»). Оп. 1. Ед. хр. 265.
17. У Синего моря: Рассказы. Машинопись с правкой автора.
1946 // Ф. 1580 (Изд-во «Молодая гвардия»). Оп. 2. Ед. хр. 58.
18. Хибины: Очерк. Авторизованная машинопись. [1930-е] //
Ф. 617 («Наши достижения»). Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 73—85.
3. Письма Соколова-Микитова

1. Письмо Ангарскому Николаю Семеновичу. 14. 12. 1919 //
Ф. 24 (Н. С. Ангарский). Оп. 1. Ед. хр. 63.
2. Письма Ашукину Николаю Сергеевичу. 26.07.1924—
03.05.1931 // Ф. 1890 (Н. С. Ашукин). Оп. 3. Ед. хр. 430.
3. Письма Буданцеву Сергею Федоровичу. 09.12.1936—
15.11.1937 // Ф. 2268 (С. Ф. Буданцев), Оп. 2. Ед. хр. 137. Л. 1-^1.
4. Письмо
Вержбицкому
Николаю
Константиновичу.
16.05.1964 // Ф. 2560 (Н. К. Вержбицкий). Оп. 3. Ед. хр. 106.
5. Письмо Глебову Анатолию Глебовичу. 16.03.1962 // Ф. 2503
(Глебов). Оп. 2. Ед. хр. 96.

192

Материалы Соколова-Микитова в фондах РГАЛИ

6. Письма Дроздову Александру Михайловичу в редакцию
журнала «Новый мир». Авторизованная машинопись. 06.06.1946—
24.08.1946 // Ф. 1702 («Новый мир»). Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 23.
7. Письма Замошкину Николаю Ивановичу. 07.12.1926—
02.01.1958 // Ф. 2569 (Н. И. Замошкин). Оп. 1. Ед. хр. 420.
8. Письма Зозуле Ефиму Давыдовичу. 15.04.1924; 29.09.1925
// Ф. 216 (Е. Д. Зозуля). Оп. 1. Ед. хр. 322.
9. Письмо Касаткину Ивану Михайловичу. 08.05.1928 //
Ф. 246. Оп. 1. Ед. хр. 124.
10. Письмо Козакову Михаилу Эммануиловичу. 15.11.Б/г. //
Ф. 1517 (М. Э. Козаков). Оп. 1. Ед. хр. 202.
11. Письма Никитину Николаю Николаевичу. 19.03.1939—
29.11.1955 // Ф. 2575 (Н. Н. Никитин). Оп. 1. Ед. хр. 364.
12. Телеграмма Никитиной Зое Александровне. 28.03.1945 II
Ф. 2533 (3. А. Никитина). Оп. 1. Ед. хр. 384.
13. Письмо
Перегудову
Александру
Владимировичу.
01.04.1968 // Ф. 2211 (А. В. Перегудов). Оп. 3. Ед. хр. 151.
14. Письма Полонскому Вячеславу Павловичу. 24.07.1926—
14.12.1931 // Ф. 1328 (В. П. Полонский). Оп. 1. Ед. хр. 323.
15. Письма Пришвину Михаилу Михайловичу. 30.01.1924—
05.02.1953 // Ф. 1125 (М. М. Пришвин). Оп. 2. Ед. хр. 1408.
16. Письмо Таричу Юрию Викторовичу. 29.04.1934. // Ф. 2647
(Н. В. Тарич). Оп. 1. Ед. хр. 64.
17. Письмо Тихонову Николаю Семёновичу. [1940-е — 1950-е]
// Ф. 1172 (Н. С. Тихонов). Оп. 3. Ед. хр. 235.
18. Письмо Трофимову Ивану Трофимовичу. 05.10.1958 //
Ф. 2504 (Коллекция И. Т. Трофимова). Оп. 1. Ед. хр. 52.
19. Письмо Фадееву Александру Александровичу. 07.07.1942 //
Ф. 631 (СП СССР). Оп. 15. Ед. хр. 605. Л. 119.
20. Письмо Фельтену Николаю Евгеньевичу. Машинописная
копия. 16.08.[1933] // Ф. 1337 (Коллекция мемуаров). Оп. 1.
Ед. хр. 275. Л. 103.
21. Письмо Чагину Петру Ивановичу. 07.07.1942 // Ф. 2550
(П. И. Чагин). Оп. 1. Ед. хр. 76.
22. Письма Шкапской Марии Михайловне. 2/15.04.1923—
04.07.1942 // Ф. 2182 (М. М. Шкапская). Оп. 1. Ед. хр. 474.

193

Д. В. Неустроев

И. С. Соколов-Микитов и его племянник Б. П. Розанов.

4. Письма к Соколову-Микитову

1. Письмо Белаховой Марины Андреевны. 25.11.1937 // Ф. 630
(Детгиз). Он. 1. Ед. хр. 1095. Л. 5—6.
2. Письма и телеграмма Буданцева Сергея Федоровича. Чер­
новики. 05.12.1936—02.01.1937 // Ф. 2268 (С. Ф. Буданцев). Он. 2.
Ед. хр. 89. Л. 1—4.
3. Письмо Глебова Анатолия Глебовича. Машинопись.
02.04.1962 // Ф. 2503 (А. Г. Глебов). Оп. 2. Ед. хр. 47.
4. Телеграмма Исаковского Михаила Владимировича. Авто­
ризованная машинописная копия. 30.05.1962 // Ф. 1373
(М. В. Исаковский). Оп. 9. Ед. хр. 174.
5. Письмо Казакевича Эммануила Генриховича. Машинопис­
ная копия. 24.09.1955 // Ф. 2285 (Э. Г. Казакевич). Оп. 1.
Ед. хр. 179.

194

Материалы Соколова-Микитова в фондах РГАЛИ

6. Письма Никитиной Зои Александровны. Машинопись.
13.12.1954—05.08.1955 // Ф. 2533 (3. А. Никитина). Оп. 1.
Ед. хр. 55.
7. Письмо Фадеева Александра Александровича. Машино­
писная копия. 04.08.1942 // Ф. 631 (СП СССР). Оп. 15. Ед. хр. 605.
Л. 120.
5. Материалы о Соколове-Микитове
1. Алексеев Глеб Васильевич. Воспоминания об И. С. Соколо­
ве-Микитове: Машинопись с правкой автора. 1922 // Ф. 2524
(Г. В. Алексеев). Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 32—34.
2. Лидин Владимир Германович. И. С. Соколов-Микитов:
Очерк. Автограф. 27.02.1975 // Ф. 3102 (В. Г. Лидин). Оп. 2.
Ед. хр. 45. Л. 41.
3. Пральников Е. О книге И. Соколова-Микитова «По лесам и
горам»: Рецензия. Машинопись. 01.10.1947 // Ф. 1580 (Изд-во «Мо­
лодая гвардия»). Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 36—44.
4. Слетов П. В. Отзыв о книге И. С. Соколова-Микитова «По
лесам и горам»: Машинописная копия. 15.09.1947 // Ф. 631
(СП СССР). Оп. 15. Ед. хр. 954. Л. 53.
5. Обсуждение «Очерков о Тянь-Шане» И. С. СоколоваМикитова на заседании редколлегии журнала «Новый мир»: Ма­
шинопись. 02.11.1946 // Ф. 1702 («Новый мир»). Оп. 2. Ед. хр. 25.
Л. 9.
Изобразительные материалы

1. Фотография. 1935 // Ф. 2647 (Тарич). Оп. 1. Ед. хр. 124.
2. Фотографии индивидуальные и в группах с писателями и
эпроновцами при подъеме затонувшего парохода «Садко» в Канда­
лакше. 1933 // Ф. 1337 (Коллекция мемуаров). Оп. 1. Ед. хр. 275.
Л. 3,21,27, 93.
3. Фотография в группе с А. Белым, Б. А. Пильняком,
А. Н. Толстым, А. М. Ремизовым, А. С. Ященко. 1922 // Ф. 420
(А. М. Ремизов). Оп. 4. Ед. хр. 50. Л. 54.

195

С. Б. Чижов

Материалы Соколова-Микитова в фондах
Тверского государственного объединенного музея
Последние двадцать лет жизни и творчества СоколоваМикитова были связаны с селом Карачаровом в Калининской об­
ласти. Соколов-Микитов очень быстро сошелся с калининским об­
ластным литературным объединением и стал принимать в его рабо­
те активное участие. Бывали в Карачарове и местные поэты, про­
заики, журналисты, такие как Петр Дудочкин, Николай Мазурин,
Игорь Разживин. Соколов-Микитов интересовался творчеством не
только известных, но и начинающих литераторов Верхневолжья,
внимательно слушал их, давал советы.
Жизнь и многогранное творчество писателя, безусловно,
должны были отложиться в архивах тверских литераторов. Но в
настоящей статье мы представим только те немногочисленные ма­
териалы, которые хранятся в фондах Тверского государственного
объединенного музея (ТГОМ). Среди этих достаточно разнообраз­
ных по содержанию материалов Соколова-Микитова мы находим
фотоматериалы, черновые работы писателя, письма и личные вещи,
документы. Все эти материалы были переданы музею внуком писа­
теля А. С. Соколовым в июне 1977 г.
Фотографии отображают различные периоды жизни писателя,
а также его бытовое и творческое окружение: К. А. Федин высту­
пает на юбилее Соколова-Микитова (70 лет в Пушкинском доме);
Соколов-Микитов среди товарищей (Англия, Гуль, пароход
«Омск», 1922); Соколов-Микитов и М. И. Погодин в беседке Кара­
чарово; К. А. Федин и Соколов-Микитов на крыльце домика Кара­
чарово (1959); Соколов-Микитов с К. П. Паустовским и
А. Т. Твардовским в Тарусе; Соколов-Микитов за работой (Ленин­
град, 1960); Соколов-Микитов с буем погибшей экспедиции Бол­
дуина-Циглера (Новая Земля, 1922)1.
Большой интерес представляют рукописные материалы, часть
из которых составляют письма личного характера. Во-первых, это
1 Все фотографии, представленные в сборнике без специальных указаний на мес­
та хранения, собраны автором данной статьи.

Материалы Соколова-Микитова в фондах ТГОМ
письмо Соколова-Микитова к Василию Алексеевичу Никитину от
16 июня 1964 г., в котором писатель упоминает о своей болезни:
«Перечислять все беды не буду, а главная из них — глаза. Ничего
не поделаешь — судьба моя слепнуть». Далее Соколов-Микитов
спрашивает у Никитина: «Как живешь ты и где проводишь лето?
(Надеюсь, что письмо мое тебе перешлют)». Из следующих строк
этого письма следует, что, даже испытывая трудности со здоровь­
ем, Соколов-Микитов не потерял любви к путешествиям: «Этим
летом и мне хотелось бы побывать в Литве, поближе к морю. Не
знаю, наберусь ли сил»1.
Всю жизнь Соколов-Микитов был неутомимым путешествен­
ником. «Я затрудняюсь назвать другого советского писателя, —
сказал о нем в 1952 г. К. А. Федин, — который так много прошел
бы по землям нашей отчизны. И что гораздо важнее: путешествия
Соколова-Микитова — не просто преодоление пространства или
собирание впечатлений. Это длительное, глубокое изучение чело­
века, долгая жизнь с этим человеком в условиях, подчас самых раз­
нообразных»2. В этом Соколов-Микитов был схож со многими пи­
сателями того времени.
В последних строках уже цитированного письма СоколоваМикитова к В. А. Никитину идет речь о творческих планах, а
именно — об «Охотничьих рассказах».
Соколов-Микитов общался с большим кругом писателей.
В фондах ТГОМ имеется письмо, датированное 16 апрелем 1972 г.
и адресованное ему М. И. Исаковским. Одновременно с письмом
М. И. Исаковский посылает 11 и 12 номера журнала «Дружба на­
родов» за 1971 г. с продолжением записок «На Ельнинской земле»:
«Посылаю я Вам потому, что раз Вы знаете и помните начало моих
Записок — тех, что печатались в “Новом мире”, то пусть у вас будет
и продолжение...» Исаковский сообщает Соколову-Микитову о том,
что ложится в больницу и советует ему: «Думаю, что и Вам станет

1 ТГОМ. Фонды. КП-5997. Письмо И. С. Соколова-Микитова к В. А. Никитину от
16 июня 1964 г.
2 Цит. по: Смирнов В. А. Иван Соколов-Микитов: Очерк жизни и писательства.
М., 1983. С. 87.

197

С. Б. Чижов
лучше, если Вы полечитесь в больнице у Вишневского»1. Хранится в
наших фондах и записка Соколова-Микитова к А. Т. Твардовскому:
«Посылаю Вам мою малую книжицу, в которой есть несколько
строк о давнем нашем путешествии на Петровские озера».
Иван Сергеевич вел обширную переписку. Из составленного
им рабочего плана известно, что он поддерживал связи с
М. И. Погодиным, К. П. Паустовским, Союзом писателей, с Пуш­
кинским Домом и другими литературными организациями и писа­
телями того времени.
Большой интерес представляют автографы творческих рукопи­
сей Соколова-Микитова, созданных в карачаровский период: статьи
о С. Т. Аксакове и В. А. Солоухине, рецензия на книгу Фарли Моу­
эта «Люди Оленьего края», рассказы «Глухарь» и «Соловей».
Наибольшее значение по количеству разночтений представля­
ют черновики статей Соколова-Микитова о С. Т. Аксакове и
В. А. Солоухине, в которых он выражает свое отношение к творче­
ству этих писателей. Так в статье о С. Т. Аксакове СоколовМикитов пишет: «Правдивость, точность и ясность живописного
языка — вот основные качества аксаковских писаний». С такой же
теплотой и уважением писатель отзывается и о творчестве
В. А. Солоухина. Обе эти статьи были включены в книгу СоколоваМикитова «Давние встречи», которая вышла в свет уже после его
смерти (Л., 1976). Однако между опубликованными и черновыми
текстами имеются некоторые и весьма интересные разночтения.
Так, например, в опубликованной статье о С. Т. Аксакове приво­
дится его письмо: «Я ничего не могу выдумывать: к выдуманному
у меня не лежит душа, я не могу принимать в нем живого участия,
мне даже кажется это смешно, и я уверен, что выдуманная мною
повесть будет пошлее, чем у наших повествователей»2. В черновом
же варианте этой статьи данная «цитата» звучит следующим обра­
зом: «Заменить действительность вымыслом я не в состоянии.
Я пробовал несколько раз писать вымышленное происшествие и
вымышленных людей. Выходила совершенная дрянь...»
1 ТГОМ. Фонды. КВФ-2154. Письмо М. И. Исаковского к И. С. СоколовуМикитову от 16 апреля 1972 г.
2 Соколов-Микитов И. С. Давние встречи. Л., 1976. С. 21.

198

Материалы Соколова-Микитова в фондах ТГОМ

Особый интерес для исследователей представляет черновая
рукопись статьи о В. А. Солоухине «У родной колыбели», которая
принципиально отличается от опубликованного текста1. В связи с
этим, хотя автограф практически не читаем, и многое мы не смогли
расшифровать, мы предлагаем здесь прочитанные части рукописи:
«Самый верный признак подлинной одаренности писателя, как
бы ни был широк или узок [круг] его “кругозор”, охват описывае­
мых событий и наблюдений, это — “свое” лицо писателя, его язык,
непохожий на писателей других, быть может пишущих грамотно,
чисто и литературно.
У Владимира Солоухина, несомненно, есть свое лицо, свой
язык, свои писательские приемы2. Рассказы его о родных влади­
мирских родных местах трогают своей поэтичностью, точностью
письма. Почитав рассказы Солоухина любой внимательный чита­
тель может уверенно сказать:
— Этот писатель... пишет... он знает... <!>
Для того чтобы писать так, как пишет Солоухин [т. е.], нужно
родиться и вырасти в русской деревне, в <пропуск в рукописи>
Лучший рассказ в книге — “Терновник”. Есть такие ягоды в
средней России, в скромных усадебных и крестьянских садах. Не­
многие из простых людей знаю вкус и вид этих, <нрзб> ягод. И вот
эти скромные ягоды [не похожие] <нрзб> на южные ягоды.
Детьми мы любили играть и прятаться в зарослях терновника
заросли...
Автор из <вставка: оставил> родной деревни улетает на дале­
кий юг, к морю... в <нрзб.> курортные <нрзб.>.
[И сколько] И сколько же приходится выдержать ему мук... И
как после долгого путешествия радостно вернуться в родную де­
ревню, к матери <нрзб.> где на опрокинутом горшке горит кероси­
новая лампочка...

1 Там же. С. 244—246.
2 Ср. в опубликованном тексте: «У Владимира Солоухина есть свое лицо, есть тот
особенный, ему одному свойственный писательский почерк».

199

С. Б. Чижов

[Дет] Проведенное в деревне детство определяет путь и вкусы
писателя. Он любит свою землю, свою родную деревню, реку с...
берегами. Сколько же таких деревень над Воршей и Россией...
Удивительно поэтично описывает автор сбор грибов, лесок...
реку...

Материалы Соколова-Микитова в фондах ТГОМ

Всё, что написано... [менее] Солоухиным лишь <3 нрзб.>
сложные <нрзб.>. Его темы — родная земля, родная деревня, реч­
ки и ставни, о которых он вспоминает на перелете в Средиземном
море...»1
Сравнивая этот текст с опубликованной статьей, легко заме­
тить, что в окончательном варианте книга Солоухина «Владимир­
ские проселки» рассматривается как единое целое, в рукописи же
особо выделяется рассказ «Терновник». Все эти разночтения по­
вышают исследовательскую ценность материалов, хранящихся в
фондах ТГОМ, и должны быть расшифрованы и учтены исследова­
телями творчества Соколова-Микитова.
В фондах ТГОМ представлены и личные вещи писателя. Это
диктофон фирмы «Grundig» (Германия) и семь кассет с рабочими
записями: после потери зрения Соколов-Микитов надиктовывал
свои произведения именно на этот диктофон. Здесь же — карман­
ные часы «Молния» (1970-е), а также бюст писателя, выполненный
калининским скульптором А. М. Сперанским (1978).
Среди личных бумаг писателя в фондах ТГОМ хранятся два
документа: Приглашение Соколову-Микитову от Совета минист­
ров БССР на правительственный прием участников Второго съезда
писателей Белорусской ССР; Договор № 213 Соколова-Микитова с
издательством «Лениздат».
В фондах ТГОМ хранится также несколько книг СоколоваМикитова, изданных при его жизни: «На речке Невестнице», «Рас­
сказы охотника», «Дружба зверей» и «Листопадничек». Большой
интерес вызывает комплект открыток Г. Е. Никольского — его ил­
люстрации к книге Соколова-Микитова «Год в лесу» (16 ед.).
Большинство
произведений,
написанных
СоколовымМикитовым в «карачаровские годы», были обращены к детям. Много
рассказов вошло в сборник «У светлых истоков» (1969). В фондах
ТГОМ хранятся отзывы детей на произведения писателя; например,
отзыв Натальи Челышевой, ученицы 7 В класса московской школы
№ 379, о книге «От весны до весны». Из него хочется привести сле-

1 ТГОМ. Фонды. КОФ 5992/1. Рукопись статьи И. С. Соколова-Микитова о
В. А. Солоухине.

201

С. Б. Чижов

дующие строки: «Эта книга мне очень понравилась, потому что, читая
ее, учишься понимать и любить родную русскую природу. И за это
хочется сказать большое спасибо автору, ее подлинному певцу!»1
Творчество Соколова-Микитова наполнено особым жизнеут­
верждающим звучанием. Хотелось бы привести слова писателя:
«От молодежи зависит всё. Их собственное счастье. Берегите при­
роду. Будьте щедрыми хозяевами, а не расточителями ее... Наша
писательская задача — стоять ближе к народу и своей родной зем­
ле»2.

1 ТГОМ. Фонды. КП 6236/4. Сочинение-отзыв Н. Челышевой о книге
И. С. Соколова-Микитова «От весны до весны».
2 Эти слова писателя приведены в одной из тверских газет: Вече Твери. 2006. 30
мая. № 74. С. 3.

202

203

Соколов-Микитов в русской культуре XX века
Каталог выставки из фондов Тверской областной
универсальной научной библиотеки им. А. М. Горького
и Тверского центра детского и семейного чтения
им. А. С. Пушкина
Составитель Н. В. Романова

Книги И. С. Соколова-Микитова

Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. / Редкол.
Г. Горышин, А. Соколов, Г. Холопов. — Л.: Худож. лит., Ле~нингр отд-ние, 1985—1987. — 527, 478, 592, 446 с.: портр.
2. Соколов-Микитов И. С. Собрание сочинений: В 3 т. / Сост.,
всіуп. ст. В. Чернышева. Примеч. М. Смирнова. — М.:
ТЕРРА—Книжный клуб, 2006. — 432, 478, 464 с.: портр.
3. Соколов-Микитов И. С. Сочинения: В 2 т. / Предисл.
А. Т. Твардовского. — М.: Гослитиздат, Ленингр. отд-ние,
1959. — 655, 552 с.: портр.
4. Соколов-Микитов И. С. Избранное: повести и рассказы. — М.;
Л.: Гослитиздат, 1948. — 580 с.
5. Соколов-Микитов И. С. Избранное / Послесл. «Хранитель род­
ников» Н. Рыленкова. Худож. В. Саксон. — М.: Моск, рабочий,
1970. —503 с.: ил.
6. Соколов-Микитов И. С. Избранные произведения. — Л.: Лениздат, 1981. — 639 с.
7. Соколов-Микитов И. С. Избранные произведения: В 2 т. — Л.:
Худож. лит., Ленингр. отд-ние, 1972. — 598, 351 с.
8. Соколов-Микитов И. С. Белые берега: Очерки для сред, и ст.
возраста / Рис. Т. Капустиной. — Л.: Дет. лит., Ленингр. отдние, 1972. — 351 с.: ил.; фот.
9. Соколов-Микитов И. С. Былицы / Послесл. Н. Рыленкова. —
Смоленск: Кн. изд-во, 1962. — 175 с.: фот.
10. Соколов-Микитов И. С. В лесу: рассказы о животных [для мл.
шк. возраста] / Предисл. ЕД/орьішина. Худож. Т. Капустина. —
М.: Малыш, 1989. — 92 [3] с.: ил. цв.
1.

204

Каталог выставки

11. Соколов-Микитов И. С. Вертушинка: Рассказ для дошк. возрас­
та / Худож. С. Куприянова. — М.: Малыш, 1983. — 10 с.: ил.
12. Соколов-Микитов И. С. Весна в лесу: Для дошк. возраста / Ху­
дож. В. Фролов. — М.: Малыш, 1982. — 26 с.: ил.
13. Соколов-Микитов И. С. Год в лесу: Рассказы [для мл. шк. воз­
раста]. — М.: Дрофа-Плюс, 2005. — 64 с.: ил. — Внеклассное
чтение.
14. Соколов-Микитов И. С. Год в лесу: Рассказы [для дошк. воз­
раста] / Рис. Г. Никольского. — М.: Дет. лит., 1977. — 96 с.: ил.
цв.
15. Соколов-Микитов И. С. Год в лесу: Рассказы для дошк. возрас­
та / Худож. Г. Никольский. — М.: Дет. лит., 1984. — 96 с.: ил.
16. Соколов-Микитов И. С. Голубые дни: Рассказы [для сред, и ст.
возраста] / Рис. Т. Капустиной. — Л.: Дет. лит. Ленингр. отдние, 1977. — 191 с.: ил.
17. Соколов-Микитов И. С. Дальние берега: Повести и рассказы. —
М.: Современник, 1975. — 576 с.: ил.
18. Соколов-Микитов И. С. Дружба зверей: Рус. нар. сказки для ст.
дошк. возраста / Пересказал И. С. Соколов-Микитов. Худож.
Ю. Васнецов. — М.: Дет. лит., 1989. — 16 с.: ил.
19. Соколов-Микитов И. С. Звуки весны: Рассказы охотника / Предисл. М. Смирнова. Рис. В. Курдова. — Л.: Лениздат, 1962. —
210 с.: ил.
20. Соколов-Микитов И. С. Звуки земли: Рассказы [для мл. шк.
возраста] / Рис. Н. Чарушина. — М.: Малыш, 1978. — 79 с.: ил.
цв.
21. Соколов-Микитов И. С. Звуки земли: Рассказы о птицах [для
мл. шк. возраста] / Рис. Г. Никольского. — М.: Дет. лит., 1971.
— 123 с.: ил.
22. Соколов-Микитов И. С. Зеленый край: Очерки. — М.: Мол.
гвардия, 1956. — 158 с.: ил.
23. Соколов-Микитов И. С. Зимовье: Рус. нар. сказка для дошк.
возраста / Пересказал И. С. Соколов-Микитов. Худож.
А. Азелина. — М.: Малыш, 1990. — 12с.: ил.
24. Соколов-Микитов И. С. Как весна на север пришла: [Для дошк.
возраста]. —М.: Малыш, 1984. — 10с.: ил.

205

Соколов-Микитов в русской культуре XXвека

25. Соколов-Микитов И. С. Карачаровский домик: Рассказы / Худож. Н. Устинова. — М.: Дет. лит., 1967. — 24 с.: ил.
26. Соколов-Микитов И. С. Карачаровский домик: Рассказы / Рис.
Н. Устинова. — М.: Дет. лит., 1984. — 26 с.: ил. цв.
27. Соколов-Микитов И. С. Лесные картинки: Маленькие рассказы
для мл. шк. возраста / Худож. Г. Никольский. — М.: Дет. лит.,
1967. — 32 с.: ил. — Книга за книгой.
28. Соколов-Микитов И. С. Лесные картинки. — М.: Сов. Россия,
1984. —46 с.: ил.
29. Соколов-Микитов И. С. Лесные картинки: [Для мл. шк. возрас­
та] / Рис. А. Пушкарева. — М.: Сов. Россия, 1989. — 44 [4]с.:
ил. цв.
30. Соколов-Микитов И. С. Листопадничек: Сказки для мл. шк.
возраста / Худож. Я. Манухин. — М.: Малыш, 1987. — 16 с.:
ил.
31. Соколов-Микитов И. С. Листопадничек: Сказки для дошк. воз­
раста / Худож. Е. Чарушин. — Без вых. данных.
32. Соколов-Микитов И. С. Медовое сено: Рассказы / Сост.
В. А. Смирнов.
Предисл.
«Обыкновенное
волшебство»
М. А. Дудина. — М.: Сов. Россия, 1979. — 333 с.
33. Соколов-Микитов И. С. На пробужденной земле: Рассказы и
очерки путешествий. —М.: Географгиз, 1951. — 423 с.: ил.
34. Соколов-Микитов И. С. На речке Невестнице: Повести и рас­
сказы / Послесл. «Певец родного края» К. Жеховой. — Тула:
Приок. кн. изд-во, 1984. — 399 с.: фот. — Отчий край.
35. Соколов-Микитов И. С. На речке Невестнице: Рассказы, повес­
ти и воспоминания. — Смоленск: Кн. изд-во, 1956. — 276 с.
36. Соколов-Микитов И. С. На родине птиц: Рассказы [для ст. и
сред, возраста] / Худож. Е. Бианки. — Л.: Дет. лит., Ленингр.
отд-ние, 1968. — 127 с.: ил.
37. Соколов-Микитов И. С. На теплой земле: Рассказы [для сред,
шк. возраста] / Предисл. К. Жеховой. Ил. В. Бастрыкина. — М.:
Дет. лит., 2005. — 313 с.: ил. — Школьная библиотека.
38. Соколов-Микитов И. С. На теплой земле: Рассказы [для мл. и
сред. шк. возраста] / Предисл. К. Жеховой. Рис. Л. Кузнецова.
— М.: Дет. лит., 1988. — 319 с.: ил. — Золотая библиотека. Из­
бранные произведения для детей и юношества.
206

Каталог выставки

39. Соколов-Микитов И. С. На теплой земле: Повести и рассказы.
— Л.: Сов. писатель, Ленингр. отд-ние, 1978. — 656 с.: ил.
40. Соколов-Микитов И. С. На теплой земле: Повести и рассказы /
Худож. А. Н. Самохвалов. — М.: Гослитиздат, 1954. — 851 с.:
ил.
41. Соколов-Микитов И. С. Найденов луг: Рассказы [для сред. шк.
возраста] / Предисл. В. Солоухина. Сост. К. Жехова. Худож.
В. Саксон. — М.: Моск, рабочий, 1977. — 271 с.: ил.
42. Соколов-Микитов И. С. От весны до весны: Рассказы. — М.:
Дет. лит., 1971. — 176 с.: ил.
43. Соколов-Микитов И. С. От весны до весны: Рассказы [для сред,
возраста] / Рис. Е. Чарушина, Н. Чарушина. — 4-е изд. — Л.:
Дет. лит. Ленингр. отд-ние, 1975. — 176 с.: ил.
44. Соколов-Микитов И. С. От весны до весны: Рассказы и сказки
[для дошк. и мл. шк. возраста] / Сост. Н. И. Мирончик. Худож.
М. В. Чудников. — Минск: Юнацтва, 1990. — 318 с.: ил.
45. Соколов-Микитов И. С. Первая охота: Рассказы для детей. —
Калинин: Кн. изд-во, 1953. — 124 с.: ил.
46. Соколов-Микитов И. С. По лесам и горам: Рассказы / Худож.
Е. И. Чарушин. —- Л.: Мол. гвардия, Ленингр. отд-ние, 1949. —
307 с.: ил.
47. Соколов-Микитов И. С. По морям и лесам: Повести, рассказы,
записи
давних
лет,
воспоминания
/
Предисл.
А. Т. Твардовского. Худож. В. И. Курдов. — М.; Л.: Сов. писа­
тель, Ленингр. отд-ние, 1964. — 611 с.: ил.
48. Соколов-Микитов И. С. По охотничьим тропам: Рассказы. —
Л.: Лениздат, 1956. — 254 с.: ил.
49. Соколов-Микитов И. С. Повести. Рассказы. — М.: Сов. Россия,
1988. — 382 с. — Сельская библиотека Нечерноземья.
50. Соколов-Микитов И. С. Посвящение: Сборник. — М.: Сов.
Россия, 1982. — 158 с.
51. Соколов-Микитов И. С. Пуночки прилетели!: Для ст. дошк.
возраста / Худож. Т. Капустина. — Л.: Дет. лит., 1968. — 20 с.:
ил.
52. Соколов-Микитов И. С. Пути кораблей: Рассказы и очерки. —
Одесса: Маяк, 1981. — 208 с.: ил.

207

Соколов-Микитов в русской культуре XX века

53. Соколов-Микитов И. С. Пути кораблей: Морские рассказы. —
Л.: Сов. писатель. Ленингр. отд-ние , 1958. — 383 с.
54. Соколов-Микитов И. С. Рассказы о Родине / Предисл.
К. Федина. — Калинин: Обл. кн. изд-во, 1956. — 296 с.: портр.
55. Соколов-Микитов И. С. Рассказы охотника. — Л.: Лениздат,
1946. — 204 с.: ил.
56. Соколов-Микитов И. С. Рассказы старого охотника: [Для сред,
и ст. возраста] / Рис. Н. Чарушина. — М.: Дет. лит., 1973. — 159
с.: ил.
57. Соколов-Микитов И. С. Русский лес: Рассказы [для мл. шк.
возраста] / Рис. Г. Никольского. — М.: Дет. лит., 1984. — 33 [7]
с.: ил. цв. — Школьная библиотека.
58. Соколов-Микитов И. С. Северные рассказы. — Л.: ГИХЛ, 1939.
— 389 с.
59. Соколов-Микитов И. С. У края земли: Повесть и рассказы / Послесл. К. Жеховой. — Петрозаводск: Карелия, 1984. — 375 с.:
портр.
60. Соколов-Микитов И. С. У светлых истоков: Рассказы / Худож.
Е. Я. Захаров. — Л.: Сов. писатель. Ленингр. отд-ние, 1969. —
326 с.: ил.
61. Соколов-Микитов И. С. У синего моря: Записки охотника. —
Л.: Мол. гвардия, Ленингр. отд-ние, 1946. — 280 с.
62. Соколов-Микитов И. С. Цветы леса / Худож. Ел. Бианки. — М.:
Дет. лит., 1965. — 20 с.: ил.
63. Соколов-Микитов И. С. Три неизвестных рассказа И. С. Соколова-Микитова о Великой Отечественной войне / Публ.
В. Б. Чернышева И Российский писатель. — М., 2005. — № 9.
— С.14.
64. Соколов-Микитов И. С. Детство: Главы из повести // Родной
край. — Калинин, 1954. — Кн. 6. — С. 7—18; Кн. 7. — С. 7—
21.
65. Соколов-Микитов И. С. Рассказы о природе // Солнце над Вол­
гой. — М., 1967. — С. 9—19.
66. Соколов-Микитов И. С. На своей земле: Карачаровские записи
// Звезда. — 1968. — № 1. — С. 130—138.

Каталог выставки

67. Соколов-Микитов И. С. На своей земле: Карачаровские записи
// Дар Валдая: Сборник / Сост. Е. И. Борисов, А. Е. Смирнов. —
М.: Современник, 1989. — С. 306—311.
68. Соколов-Микитов И. С. Из карачаровских записей: Дневник
писателя [1955, 1956, 1962] / Предисл. Г. Горьппина // Новый
мир. —1991. —№ 12. —С. 164^178.
' "'
О жизни и творчестве И. С. Соколова-Микитова
69. Жизнь и творчество И. С. Соколова-Микитова: Сборник / Сост.
К. А. Жехова, А. С. Соколов. Предисл. К. А. Жеховой. — М.:
Дет. лит., 1984. — 238 с.: ил.
70. Воспоминания
об
И. С. Соколове-Микитове
/
Сост.
В. Б. Чернышев. Предисл. П. П. Ширмакова. — М.: Сов. писа­
тель, 1984. — 544 с.: ил.
71. Творчество И. С. Соколова-Микитова: Сборник / АН СССР,
Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Редкол.: П. П. Ширмаков
(отв. ред.) и др. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1983. — 296 с.:
ил.
72. Смирнов В. А. Иван Соколов-Микитов: Очерк жизни и писатель­
ства. — М.: Сов. Россия, 1983. — 144 с. — Писатели Сов. Рос­
сии.
73. Смирнов М. М. Иван Соколов-Микитов: Очерк жизни и творче­
ства. — Л.: Сов. писатель. Ленингр. отд-ние, 1974. — 174 с.: ил.
74. Смирнов М. М. Щедрость сердца: Очерк жизни и творчества
И. С. Соколова-Микитова [для ст. возраста]. — Л.: Дет. лит.,
Ленингр. отд-ние, 1970. — 94 с.: фот.
75. Васильева Е. Н. Творчество И. С. Соколова-Микитова: новый
взгляд: Учебное пособие / Федер, агентство по образованию
РФ; Твер. гос. ун-т. — Тверь: ТвГУ, 2006. — 56 с.
76. Васильева Е. Н. И. С. Соколов-Микитов и В. Я. Шишков: на
перекрестке писательских судеб // Творчество В. Я. Шишкова в
контексте русской прозы XX века. — Тверь, 2003. — С. 67—74.
77. Васильева Е. Н. Проблемы национальной аксиологии в прозе
И. С. Соколова-Микитова // Классические и неклассические
модели мира в отечественной и зарубежной литературах. —
Волгоград, 2006. — С. 344—349.

209

Соколов-Микитов в русской культуре XXвека

78. Васильева Е. Н. Иван Сергеевич Соколов-Микитов (1892—
1975): 115 лет со дня рождения // Тверские памятные даты на
2007 год. — Тверь, 2007. — С. 156—158.
79. Горелов А. А. Правдивое искусство // Горелов А. А. Соединяя
времена. — М., 1978. — С. 121—136.
80. Горышин Г. А. «Как Вас с такими глазами не расстреляли?»: К
100-летию И. С. Соколова-Микитова // Русская литература. —
1992.—№2. —С. 176—190.
81. Дунаев М. Полнота сердца: К 90-летию со дня рождения
И. С. Соколова-Микитова // Москва. — 1982. — № 7. —
С. 207—211.
82. Дунаев М. М. [Иван Сергеевич Соколов-Микитов] // Дунаев
М. М. Православие и русская литература: В 6 ч. / Моск, духов­
ная академия.— М., 2004.— Ч. 6, кн. 1. — С. 180—197.
83. Зленко Г Д. О времени публикации некоторых произведений
И. С. Соколова-Микитова // Русская литература. — 1993. — №
2, —С. 234—236.
84. Новикова
О. А.
К
вопросу
о
творческих
связях
А. Т. Твардовского и И. С. Соколова-Микитова // Культура и
письменность славянского мира. — Смоленск, 2004. — Т. 3. —
С. 138—142.
85. Павлов Н. Писательство — дело доброе: [О творчестве писате­
ля]//Север. — 1984.—№ 11. —С. 115—116.
86. Протченко В. И. Иван Сергеевич Соколов-Микитов (1892—
1975): Фонд 595 // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинско­
го Дома на 1998—1999 год / РАН, Ин-т русской лит. (Пушкин­
ский Дом). — СПб, 2003. — С. 480-^184.
87. Рыленков А. Н. Писательство, как духовное служение России:
(По материалам дневниковых записей И. С. СоколоваМикитова) // Смоленщина на связи времен героических. —
Смоленск, 1995.;—С. 168—175.
88. Савченкова Т. В. Сказки И. С. Соколова-Микитова // Смолен­
ский ареал славянской письменности и культуры. — Смоленск,
1997.—С. 79—83.
89. Савченкова Т. В. И. С. Соколов-Микитов и А. М. Ремизов //
Штудии-2: Сборник статей мол. ученых. — Смоленск, 2001. —
С. 79—86.
210

Каталог выставки
90. Савченкова Т. В. Христианство и язычество в творчестве и ми­
ровоззрении И. С. Соколова-Микитова // Идеи христианской
культуры в истории славянской письменности. — Смоленск,
2001. —С. 93—101.
91. Сальникова Е. В. Природоведческая ветвь в советской литера­
туре
(М. Пришвин,
И. Соколов-Микитов,
В. ЖуравлевПечерский) // Проблемы литературы XX века: в поисках исти­
ны. — Архангельск, 2003. — С. 187—192.
92. Сланевский Л. В. Нравственные уроки И. С. СоколоваМикитова // Сланевский Л. В. «А я без Волги просто не мо­
гу...»: Учебное пособие. — Тверь: ТвГУ, 1995. — С. 4—10.
93. Смирнов В. А. Природа и человек в творчестве И. С. СоколоваМикитова И О литературе для детей. — Л., 1981. — Вып. 24. —
С. 34—50.
94. Смирнов В. А. Залог литературного долголетия: (О понимании
писателем народности. К 90-летию И. С. Соколова-Микитова) //
О литературе для детей. — Л., 1982. — Вып. 25. — С. 109—
122.
95. Троицкая
А. В.
Градационные
отношения
в
прозе
И. С. Соколова-Микитова // Смоленский ареал славянской
письменности и культуры. — Смоленск, 1997. — С. 88—93.
96. Федин К. Художник слова // Родной край: Сборник лит.-худож.
произведений писателей Калининской области / Редкол.:
А. В. Парфенов (ред.), И. В. Петров, И. С. Соколов-Микитов и
др. — Калинин: Калинин, обл. кн. изд-во, 1956. — Кн. 8. —
С. 389—391.
97. Черников А. П. И. С. Соколов-Микитов: Вехи судьбы и творче­
ства // Калуга в шести веках. — Калуга, 2000. — С. 160—168.
98. Чернышев В. Б. Соколов-Микитов Иван Сергеевич // Русские
писатели 20 века: Биогр. словарь. — М., 2000. — С. 654—656.
99. Чернышев
В. Б.
«...Ободрите
мне
молодое
перо»:
И. С. Соколов-Микитов и А. М. Ремизов // Российский писа­
тель. — М., 2005. — № 15/16. —С. 14—15.
100. Соколов-Микитов Иван Сергеевич / Сост. И. С. Кузьмичев //
Русские писатели. XX век: Биобиблиогр. словарь. — М., 1998.
— Ч. 2. — С. 377—379.

211

Соколов-Микитов в русской культуре XX века

101. Соколов-Микитов Иван Сергеевич / Сост. Т.П.Дорина И Рус­
ские советские писатели-прозаики: Биобиблиогр. указатель. —
М., 1966. — Т. 4. — С. 472—494.
102. Трофимов И. Т. Соколов-Микитов Иван Сергеевич // Трофи­
мов И. Т. Писатели Смоленщины. — М., 1973. — С. 122—128.
103. Волосенков
В. А.
Иван
Сергеевич
Соколов-Микитов
на Смоленщине // Калуга в шести веках. — Калуга, 2000. —
С. 168—171.
104. 77овлов Н. П. И. С. Соколов-Микитов // Павлов Н. П. Русские
писатели в нашем крае. — Калинин, 1956. — С. 129—133.
105. Мазурин Н. И. Карачаровская обитель // Мазурин Н. И. Десять
поминальных свечей. — Тверь, 1991. —-С. 39—51.
Юб.Разживин И. Карачаровский домик // ДОМовой (Тверь). —
1995. — № 11. — С. 36—37.
107. Иванов Ю. Карачаровские встречи // Волга. — 1980. — № 2. —
С. 169—178.
10%. Дудочкин П. П. Карачаровская изба // Охота и охотничье хо­
зяйство. — 1978. — № 2. — С. 48.

Писатели о И. С. Соколове-Микитове
109. Соколов-Микитов И. С. Давние встречи: [Воспоминания]. —
Л.: Сов. писатель, Ленингр. отд-ние, 1976. — 318 с.: ил.
ПО. Абрамов Ф. А. Великий жизнелюб (1980) // Абрамов
Ф. А. Слово в ядерный век. — М.: Современник, 1987. —
С. 373—374.
111. Анисенков А. Чтобы солнце как слово играло // Молодая гвар­
дия. — 1977. — № 9. — С. 311—320.
112. Арамилев И. По просторам Родины // Новый мир. — 1950. —
№ 7. — С. 257—259.
113. Волков О. В. Память сердца: И. С. Соколов-Микитов // Волков
О. В. Избранное. — М., 1987. — С. 568—578.
114. Горький А. М. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 30. — М.:
ГИХЛ, 1955. — 818 с. — Указатель имен.
115. Горыиіин Г. А. «Я сам был Россия...» // Горышин Г. А. Жре­
бий,—Л., 1987. —С. 164—196.

Каталог выставки

116. ^орышин Г. А. Внимательные глаза перед чугунными поворо..... тами: Об Иване Сергеевиче Соколове-Микитове // Аврора. —
1992. — № 11/12. — С. 88—92.
111. Дудин М. А. Обыкновенное волшебство // Дудин М. А. Поле
притяжения. — Л., 1981. — С. 220—222.
118. Дудин М. А. Ивану Сергеевичу Соколову-Микитову: [Стихо­
творение] // Дудин М. А. Дальняя дорога. — М., 1982. —
С. 310—311.
119. Дудочкин П. П. Обушок; Певец отчей земли и моря // Дудочкин П. П. Встречи на отчей земле. — М., 1980. — С. 103—117.
120. Дудочкин П. П. Обушок; Душа в душу // Дудочкин П. П.
Строчка в летописи. — М., 1988. — С. 9—12, 20—33.
121. Дудочкин П.П.
Певец
отчей
земли:
К
80-летию
И. С. Соколова-Микитова // Детская литература. 1972. — М.,
1972. —С. 163—175.
122. Зворыкин Н. А. Волки и охота на них. — Тверь: Русская про­
винция, 2003. — 284 с.: фот.
Из содерж.: Соколов-Микитов И. С. Охотник-поэт. — С. 25—26.
123. Ауи/ш« А. И. И. С. Соколову-Микитову: [Письмо. 1921,
27 июня, Париж] // Куприн А. И. О литературе. — Минск,
1989. —С. 244, 427.
124. Лакшин В. Я. «Я сам был Россия...» // Лакшин В. Я. Вторая
встреча: Воспоминания и портреты. — М., 1984. — С. 218—
256.
125. Лакшин В. Я. «Я сам был Россия...» // Лакшин В. Я. Открытая
дверь: Воспоминания и портреты. — М.: Моск, рабочий, 1989.
— С. 271—314.
126. Лакшин В. Я. Встречи с Соколовым-Микитовым [в Ленинграде
и Карачарове] // Октябрь. — 1981. — № 7. — С. 203—219.
127. Лидин В. Г. И. С. Соколов-Микитов // Лидин В. Г. Люди и
встречи; Страницы полдня. —М., 1980. — С. 157—159.
128. Мар Н. И. В Карачарове, над Волгой // Мар Н. И. .. .А за окном
зеленый лес! —М., 1983. — С. 126—139.
129. Некрасов В. П. Неюбилейное признание // Некрасов В. П.
В окопах Сталинграда. — Л., 1991. — С. 408—412; Новый
мир. — 1962. — № 5. — С. 249—252.

213

Соколов-Микитов в русской культуре XXвека

130. Некрасов В. П. От слова «Любить»: [И. С. Соколов-Микитов] //
Континент. — 1994. — № 81. — С. 28—40; Звезда. — 2001. —
№ 8. — С. 88—94.
ІЗІ.Панько С. Певец природы // Радуга (Киев). — 1973. — № 12.
— С. 155—160.
132. Парфенов А. В. Художник слова: [И. С. Соколов-Микитов] //
Волжанин. — Калинин, 1964. — С. 145—151.
133. Рождественский В. А. И. С. Соколов-Микитов // СоколовМикитов И. С. Собрание сочинений: В 4 т. — М., 1965. — Т. 1.
— С. 3—29.
134. Рождественский В. А. И. С. Соколов-Микитов: Стихотворе­
ние // Рождественский В. А. Добрый день. — Л., 1973. —
С. 122—123.
135. Рыленков Н. На теплой земле // Соколов-Микитов И. С. Были­
цы. — Смоленск, 1962. — С. 168—172.
136. Рыленков Н. И. Слово о Соколове-Микитове: На теплой земле.
1962; Хранитель родников. 1965 // Рыленков Н. И. Насущный
хлеб поэзии: Размышления, заметки, письма / Сост.
Е. А. Рыленкова. — М.: Сов. писатель, 1989. — С. 119—129.
137. Смирнов В. «И тянет меня всегда к свету...» // СоколовМикитов И. С. Повести. Рассказы. — М., 1988. — С. 373—381.
138. Смирнов В. Рождение рассказа // Наша охота. — Л., 1981. —
С. 46—48.
139. Смирнов В. Сердце, открытое людям // Север. — 1982. —
№10. —С. 96—104.
140. Солоухин В. А. С любовью к живой природе // СоколовМикитов И. С. Найдёнов луг: Рассказы. — М., 1977. — С. 5—
8.
141. Соколов-Микитов И. С. Твардовский // Вопросы литературы.
— 1975. — № 2. — С. 207—226.
142. Твардовский А. Т. Предисловие // Соколов-Микитов И. С. По
морям и лесам. — М.; Л., 1964. — С. 3—9.
Твардовский А. Т. О Родине большой и малой: [И. С. СоколовМикитов] // Твардовский А. Т. Собр. соч. — М., 1980. — Т. 5.
— С. 26—30.
143. Твардовский А. Т. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6: Письма (1932—1970).
— М.: Худож. лит., 1983. — 671 с. — Указатель имен.
214

Каталог выставки

144. Твардовский А. Т. Письма о литературе. 1930—1970. — М.:
Сов. писатель, 1985. — 512 с. — Указатель имен.
145. Твардовский и Соколов-Микитов: Переписка. 1953—1970 //
Север. — 1978. — № 4. — С. 105—119; № 6. — С. 91.
146. Твардовский А. Т. Рабочие тетради 60-х годов И Знамя. — 2000.
— №9. —С. 139—143.
. Новикова
О. А.
К
вопросу
о
творческих
связях
А. Т. Твардовского и И. С. Соколова-Микитова // Культура и
письменность славянского мира. — Смоленск, 2004. — Т. 3. —
С. 138—142.
148. Федин К. А. Соколов-Микитов // Федин К. А. Писатель. Искус­
ство. Время. — 4-е изд. — М., 1980. — С. 236—240.
149. Федин К. А. И. С. Соколову-Микитову: [Письма. 1922—1972]
// Федин К. А. Собр. соч. — М., 1986. — Т. 11. — С. 338—340,
544, 562, 566.
150. Парфенов А. В. Друзья: [К. А. Федин и И. С. СоколовМикитов] // Волга. — 1968. — № 3. — С. 189—191.
Холопов Г. К. И. С. Соколов-Микитов // Холопов Г. К. Путе­
шествие в Буркут; Рассказы о писателях. — Л., 1979. —
С. 219—245.
152. Чернышев В. Б. «Никогда не ожесточайтесь...»: Воспоминания
об И. С. Соколове-Микитове // Чернышев В. Б. Отпуск в Каре­
лии: Сборник. — Л.: Лениздат, 1988. — С. 183—255.
153. Чернышев В. Б. «В основе человека лежит добро...»:
Из воспоминаний об И. С. Соколове-Микитове // Охота и
охотничье хозяйство. — 1981. — № 7. — С. 30—34; № 8. —
С. 26—29.
154. Соколов-Микитов И. С. Давние встречи. 1973 // Вячеслав
Шишков в воспоминаниях современников. — Новосибирск,
1987. —С. 343—345.

215

И. С. Соколов-Микитов в русской культуре XX века
Материалы Всероссийской научной конференции,
посвященной 115-й годовщине со дня рождения
И. С. Соколова-Микитова

Фотографии из фондов
Тверского государственного объединенного музея
На обложке- дом Соколова-Микитова в Карачарово
(фотографии Максима Малахова)

Подписано в печать 20.07.07. Формат 60x84 ]/ібБумага типографская
Тираж 200 экз.
Издательство «Марина» (ИП Батасова М. Ю.)
S (4822) 450-459, +7 920 684 6879
E-mail: batasic@tvcom.ru

Отпечатано в ООО «Альфа-Пресс»
170000, г. Тверь, Свободный пер., 28
S (4822) 32-18-68