/
Author: Горев А.
Tags: история история индии индия жизнеописание издательство политической литературы государственный деятель женщины индии
Year: 1987
Text
Роса на лотосе
Александр Горев
ИНДИРА ГАНДИ*.
мечты и свершения
Москва
Издательство
политической
литературы
1987
ББК 63.3 (5Ид) Г68
Горев А. В.
Г68 Роса на лотосе. Индира Ганди: мечты и свершения,— М.: Политиздат, 1987,— 319 с., ил.
31 октября 1984 года в Дели пули убийц оборвали жизнь великой индианки — Индиры Ганди. Книга А. Горева посвящена этой незаурядной женщине, ее удивительной судьбе. Читатель узнает о семье Перу, давшей Индии целую плеяду борцов за независимость своей страны, о нелегких детстве и юности Индиры, о ее первых шагах на политическом поприще и многогранной, полной тревог и борьбы государственной деятельности. И. Ганди бесконечно любила свою родину. В ее завещании были такие слова: «Один поэт как-то сказал о своей любимой: «Сколь ничто'жным я чувствую себя рядом с тобой!» То же самое я могу сказать об Индии».
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
0803000000—315
Г ~079(02)-87 КБ—7—12—87 ББК 63.3(5Ид)
(£) ПОЛИТИЗДАТ, 1987 г.
RpOAOP
Все сокрушая -■ песню и сгон,— мчится вперед колесо времен, Щедро бросая в грядущее верна.
Каждый упорнЬ стремится ввысь, чтоб
с миллионами жизней сплестись, Слиться навек в едином начале.
Рабиндранат Тагор
Отсюда берут начало индийские реки. Они рождаются в горах такими же чистыми, какими рождаются дети. Хрустальные звонкие ручьй, весело играя, стекают на равнины к людям. Преодолевая огромные расстояния, они превращаются в широко разлившиеся потоки усталых, натруженных вод и в конце своего пути безропотно исчезают в соленом океане.
В предгорьях Гималаев от древних поселенцев с севера берет свое начало и род Неру.
Более двухсот лет назад их ученый предок, отправляясь на поиски славы и счастья в богатых дворцах Великих моголов, спустился из горной долины Кашмира в столицу империи — Дели.
В ослепительной улыбке Индиры Неру, по мужу Ганди, на всю жизнь сохранилось мягкое кашмирское солнце, а в ее прекрасном лице удивительно соединились очарование открытого взгляда и гордая стать, классические черты йародов Запада и Востока.
Когда-то она хотела быть танцовщицей, потом писательницей, но этому не суждено было сбыться. Диалектика
жизни, заполненной суровой борьбой и испытаниями, раскрыла в ней незаурядные способности политического деятеля, подняла на «гималайские» высоты руководства великой азиатской державой.
И. Ганди всю жизнь страстно мечтала накормить всех детей Индии, покончить с вековой отсталостью страны, с бедностью ее народа. И она преодолела большой и трудный путь, идя к воплощению этой мечты.
Она готова была отдать жизнь за независимую, единую и демократическую Индию, где не было бы места для религиозно-общинных распрей и общеиндийские идеалы возвеличивали бы одну для всех индийцев свободную и сильную родину.
Ради этой великой цели она мужественно и до конца противостояла внешним и внутренним врагам молодой Индии, разоблачая и клеймя позором тех, кто и сейчас покушается на мир и свободу народов.
Высокая политическая нравственность, честность и открытость в мировых делах снискали ей уважение и незыблемый авторитет у индийского народа, у всех людей доброй воли. Но были и враги. Они плели паутину заговора вокруг бесстрашной женщины, свято одержимой идеей всеобщего мира и процветания своей страны.
На кампанию шантажа и угроз Индира Ганди спокойно и мужественно ответила: «Никогда мне не хотелось жить так сильно, как сейчас, и это заставляет меня написать строки, являющиеся чем-то вроде завещания.
Если я умру насильственной смертью, чего некоторые опасаются, а кое-кто замышляет, то насилие будет только в мыслях и действиях наемных убийц, а не в моей смерти, ибо нет в мире такой черной ненависти, которая превзошла бы мою любовь к моему народу и стране, как нет такой силы, которая заставила бы меня отказаться от моей цели — вести страну вперед.
Один поэт как-то написал о своей любимой: «Сколь
4
ничтожным я чувствую себя рядом с тобой!» То же самое я могу сказать об Индии.
Я не могу понять, как можно быть индийцем и не гордиться этим — столь велико разнообразие нашего богатого наследия, а величие духа народа, твердого в своей вере и стихийно жизнерадостного даже в бедности и трудностях, позволяет ему пережить любые несчастья и перенести любые трудности».
31 октября 1984 года Дели оглушили выстрелы. На зеленую траву пролилась горячая кровь великой индианки. Пролилась, смешалась с утренней росой, впиталась в родную землю, уйдя глубоко, к могучим корням деревьев, под раскидистыми кронами которых она до последнего своего дня встречалась с простыми людьми, приходившими в ее резиденцию со всех уголков страны.
Потрясение, скорбь, гнев охватили Индию. На страны и континенты опустился траур.
Над Гималаями, над кашмирскими долинами, над землей ее предков плыли тяжелые тучи, Закрывая и кашмирское всегда синее небо, и вечное здесь солнце, и сверкающие на нем снежные вершины горных хребтов, и луга, сплошь красныаот цветущих маков.
Она была влюблена в эти места и мечтала когда-нибудь приехать сюда навсегда и спокойно провести здесь оставшиеся годы в небольшом кашмирском домике, обязательно деревянном, и чтобы ветер с гор доносил до него запах снегов, а вокруг было много-миого цветов.
Но она была бойцом за мир и счастье людей. Пламень борьбы в ее сердце не переставал гореть, пока она могла дышать. Покой и цветы ей только снились.
«Индира Ганди умерла так, как жила: без страха, с непоколебимым мужеством,— звучали слова обращения ее сына премьер-министра Индии Раджива Ганди к народу.— Ее имя и ее труд останутся бессмертными...
Индира Ганди любила Гималаи, благоговела перед ними и черпала в них силу. Она считала себя дочерью гор.
5
Когда бы ее ни спросили, где она хотела бы жить, она отвечала: высоко в снежных горах. Для иных их крутые тропы были бы тяжелым испытанием. Ей они придавали бодрость.
Однажды она сказала, что для нас, индийцев, Гималаи не просто огромная горная цепь. Это неотделимая часть индийского сознания, символ вечных ценностей. Величие и великолепие гор, спокойствие высящихся вершин помогают нам увидеть себя и наши заботы в перспективе. Как мы малы, как мы ничтожны, несмотря на все наши способности разрушать и созидать, как мы беспомощны в бесконечных просторах Вселенной. И все же у нас есть то, что присуще только нам,— непобедимый дух. Вот что позволяет людям делать невозможное возможным.
Индира Ганди пожелала, чтобы после ее смерти ее прах был развеян в Гималаях... Я вверю останки моей матери этому великому царству снегов. Часть праха будет развеяна в Ганготри, священном месте — истоке Ганга. Развеивание" праха Индиры Ганди над Гималаями завершит ее земной путь. Но путь народа продолжается. Давайте1 идти вместе, преисполненные решимости и целеустремленности, твердыми и уверенными шагами»,— призывает своих соотечественников глава правительства.
12 ноября на улицах и площадях городов, в далеких поселках и деревнях страны многотысячные толпы людей жадно внимали каждому слову своего нового руководителя, дававшего народу клятву сохранить и развить бесценное политическое наследие Индиры Ганди.
«...Джавахарлал Неру завещал нам внешнюю политику, которую Индира Ганди творчески обогатила,— скорбно и торжественно звучал его голос по всеиндийскому радио.— Я буду продолжать эту политику. Я вновь подтверждаю нашу приверженность Организации Объединенных Наций, движению неприсоединения и нашу оппозицию колониализму, как старому, так и новому.
Мы высоко ценим широкие, испытанные временем связи с Советским Союзом, основанные на взаимном сотрудничестве, дружбе и жизненно важной поддержке в тех случаях, когда она больше всего нужна».
Раджпв Ганди говорил о стремлении Индии поддерживать равноправные и хорошие отношения со всеми странами на основе принципов мирного сосуществования, в духе мира, дружбы и сотрудничества.
Звучали над просторами страны взволнованные слова клятвы. И миллионы людей чувствовали, как в еще напоенном горечью утраты воздухе свежий ветер облегчает их тяжелое дыхание, снимает тревогу за судьбы страны, как в их сердца вливаются надежда и уверенность в ее будущем: дело Махатмы Ганди, Джавахарлала Неру, Индиры Ганди живет и будет жить!
«Индира Ганди напоминала нам,— говорил премьер- министр,— что самая важная проблема, стоящая сегодня перед миром,— это угроза ядерной войны. Мы продолжим ее неустанный поход против гонки вооружений...
От того, как мы будем трудиться сегодня, зависит наше завтра. Общими силами мы будем строить Индию XXI века, общими силами мы будем отражать опасности и препятствия на пути к прогрессу. Общими силами мы создадим такую Индию, которая будет сильной, мудрой и великой и которая будет олицетворением мира и терпимости».
Прах Индиры Ганди растворится в водах священного Ганга, станет частью индийской земли, придавая силы новым росткам жизни.
В Дели, перед Краспым фортом приспущенный по случаю национального траура флаг Республики Индии вновь поднят па всю высоту, и его трехцветное полотнище, подхваченное потоками воздуха, реет в синеве неба над единой и свободной державой.
Глава первая
Се&Ья иЕре&я
Сбросив оковы оцепененья,
Птицы услышать вольное пенье,
Словно горячий, радостный зов.
Вечного мрака сорвать покров, Вселенной увидеть святые чертоги И возвестить: «О предвечные боги!
Мы тооюе в бессмертье вознесены — Ваши наследники и сыны».
Рабиндранат Тагор
В Европе еще шла первая мировая война. Под холодными осеншши дождями, в слякотных окопах, словно в уже заранее подготовленных кем-то братских могилах, ни за что ни про что отдавали свои жизни солдаты — русские, немцы, англичане, французы. Погибали «во славу» британской короны и индийские рекруты.
Кипящий котел империалистической войны привел в возбужденное движение все слои мирового сообщества, вываривая и выбрасывая на поверхность накипь их классовой подноготной.
Агонизировали политические и социальные системы, повсюду, будто снег на огне, таяли иллюзии людей о классовом мире, о добрых монархах, о буржуазных демократиях.
8
Война, отбросив помпезные диплОхматические маскарады с их лицемерной добродетелью, грубо сорвала овечьи шкуры с империалистических правительств и обнажила перед всеми их волчью сущность.
Точно старый, трухлявый сруб, развалился в России царствовавший дом Романовых, быстро созревала пролетарская революция, и чудотворный финал знаменитой сказки о Коньке-Горбунке прямо-таки стал явыо: в чане империалистической войны, в которую правящая верхушка толкнула Россию, погиб сам царизм, а русский народ из приготовленной для него кровавой купели вышел социально обновленным богатырем. Свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция.
Развитие мирового сообщества, однако,— не пряхмая, проведенная по линейке. Могущественные империалистические державы не собирались отказываться от своей политики войн и ограбления колоний. Воинствующие рыцари золотого тельца стремились увековечить колониальное рабство и удержать свое господство над народами. Но провозглашенное ленинским Декретом о мире право всех наций на самоопределение было услышано и в угнетенной Индии, где вождь индийского народа Махатма Ганди начал кампанию гражданского неповиновения английским колониальным властЯхМ.
Национальное самосознание в Индии постепенно овладевало массами, становилось материальной силой, и Махатма Ганди предпринимал усилия, чтобы соединить его со всенародным освободительным движением, в котором участвовал бы каждый индиец, каждая семья.
19 ноября 1917 года в древнеиндийском городе Аллахабаде в семье известных во всей Индии адвокатов Неру под двойным знаком «нежности» и «жизненной силы», как определили местные астрологи, родилась девочка.
В любой семье роящение ребенка — событие. Как сло- яштся жизнь у только что родившегося человека? Вопрос
9
до банальности обыденный, но кто в мире взялся бы на него ответить? Разве что какой-нибудь хиромант или цыганка-гадалка. И вообще, что такое судьба? Стечение обстоятельств?.. Может быть, для одних людей это — везение, для других — фатальная неизбежность, для третьих—«господин случай»? А если это целеустремленная деятельность человека на пути к воплощению своей мечты и плюс все остальное, вместе взятое, то не все ли равно, как предугадать в бесконечном хаосе причин и следствий его судьбу?
И все-таки от своей судьбы не уйти. Люди рождаются для того, чтобы прожить единственную и никем никогда больше неповторимую жизнь. Не было, нет и не будет на свете двух совершенно одинаковых людей. Замечательно, что это несходство проявляется не только во внешнем облике, но, что гораздо важнее,— в уникальном внутреннем мире каждого, гамме чувств, духовных и интеллектуальных, потенциях, темпераменте, склонностях, вкусах, в разном видении одного и того же неба. Всех, однако, объединяет звание человека и его высшее предназначение. На всех людях лежит печать конкретных исторических условий общественного бытия.
Родившейся индианке, как и всем ее ровесникам, суждено было стать первым поколением людей переломной эры в истории человечества — эры социалистических и национально-освободительных революций, утверждения на земле новой, социалистической цивилизации.
Новорожденной не суждено было наслаждаться радостями тихого бытня в лоне счастливого и зажиточного семейства. Хотя поначалу все сулило ей именно такую жизнь.
По индуистскому обычаю Камала, жена Джавахарлала Неру, должна была на время родов вернуться в родительский дом. Но это совсем не устраивало ее беспокойного свекра Мотилала Неру, и он настоял на том, чтобы сноха осталась в его доме, где она могла получить лучший уход
10
и самую современную медицинскую помощь. К тому же индуизм утверждает, что судьба ребенка зависит от того, в каком доме он родился. «Дом должен быть построен искусным архитектором на ровном месте. Пусть он смотрит на восток или на север и выглядит привлекательным it крепким» — так говорится в священных книгах.
«Ананд бхаван» («Обитель радости»), как назвал свой великолепный дом Мотилал Неру, полностью отвечал этим требованиям. Дом был построен на священном месте, где, согласно легенде, божественный Рама1 встретил своего единокровного брата Бхарата. Существует предание, что именно в этих местах жил и творил мудрец Вальмики, автор «Рамаяны».
Как предписывают Веды2, в благоприятный день, когда солнце находилось в предвещающем счастье знаке зодиака, для роженицы было выбрано особое помещение с северной стороны. Северную и восточную стороны света индусы считают священными и счастливыми, южную (сторона предков) и западную (сторона заката) — предвещающими смерть и несчастье.
Дед и муж роженицы, люди далекие от суеверия, не хотели задевать религиозных чувств близких*и поэтому не мешали набожным женщинам и многочисленным родственникам творить молитву, читать ведийские гимны и соблюдать индуистский обряд по случаю рождения ребенка. Но их занятость религиозным ритуалом, хлопотами и приготовлениями ничуть не облегчала общего напряженного ожидания. Даже свекровь роженицы Сваруп Рани, верившая в свое спасительное общение с богами, и та испытывала затаенный страх: «Ведь сноха такая болезненная
1 Рама — герой древнеиндийской эпической поэмы «Рамаяна», почитаемый в индуизме как воплощение бога. Вишну. (Здесь и далее прим. авт.)
2 Веды — сборники религиозных текстов индоариев, заселявших Северную Индию во второй половине II тысячелетия до и. э.
И
женщина. Всякое может статься. Рам, Рам!»—шептала она, неприкаянно слоняясь по дому.
Все замерли, когда наконец в залу, где собрались близкие, вошел доктор-шотландец. Его рыжая шевелюра пылала, он широко, как солнце на детских рисунках, улыбался, крепко держа в больших волосатых ручищах хрупкое существо, запеленутое в простынь.
— Вот вам, сэр,— нарушая торжественную тишину, громко произнес доктор и протянул ребенка смущенному и взволнованному отцу.— Девочка... Да, здоровая и очень красивая девочка.— И снова солнечно заулыбался доктор.
— Но ведь должен быть мальчик... мы ждали мальчика,— непроизвольно вырвалось у Сваруп Рани.
Дед Мотилал сверкнул глазами:
— Пусть все знают, что это дочь моего сына Джава- харлала,— произнес он в сердцах,— и она будет лучше тысячи. сыновей.
Сваруп Раин, придя в себя после первой минуты разочарования, со слезами на глазах уважительно и благодарно закивала головой мужу. Тягостное молчание сгрудившихся родственников прорвал поток восторженных возгласов. Рассыпалась дробь ударных инструментов, зазвучали струны векового ситара, славя милость богов, закурились палочки восточных благовоний, затеплился священный огонь, и все, желая новорожденной обеспеченной жизни, бросали в него, как предписывают традиции, рисовые зерна и горчичное семя. Брахманы произносили заклинания, отгоняя от «Обители радости» злых духов. Глава семьи — Мотилал Неру раздавал присутствующим дорогие подарки. Все поздравляли старавшегося держаться в стороне, все еще смущенного, счастливого Джавахарлала.
Конечно же Сваруп Рани хотелось, чтобы первенец был мальчиком: согласно Ведам, он освободил бы отца от всех долгов предкам по продолжению рода. Ведь Джава- харлал был их единственным сыном. «Но ничего,— успо¬
12
каивала она себя,— рождение девочки и выдача ее замуж, указывается в тех же Ведах, считается религиозной заслугой отца».
Как и положено, по истечении десяти дней состоялась церемония наречения. Имя дочери брахмана должно состоять из нечетного количества слогов, быть легко произносимым, благозвучным и оканчивающимся на долгий гласный.
Дед, посоветовавшись с родителями новорожденной, решил дать девочке имя Индира в память о своей покойной матери, женщины неординарной, красивой, умной, обладавшей мужественным характером, строгой и справедливой: Рано потеряв мужа и лишившись всего состояния, в годы невзгод и испытаний она сумела благодаря своей удивительной жизнестойкости сохранить для рода Неру издревле принадлежавшее ему в индийском обществе элитное место.
Имя Индира понравилось и Джавахарлалу: в древности Индию называли страной луны —- Инду, а уменьшительное имя Индиры — тоже Инду. Б Индии принято давать людям и второе имя. Таким именем у Индиры стало Нриадаршини, что означает «дорогая взору»! ~ *
ТЗ эти дни в «Обитель радости» пришло письмо от известной индийской поэтессы и общественной деятельницы Capoджини Найду. «Вашему ребенку,— писала она Джавахарлалу,—предстоит стать новой душой Индии». Но до этого еще было далеко, и никто, разве что дед, всерьез это пророчество не воспринял.
Впереди девочку ожидали годы одинокого детства, необходимость принятия не по-детски серьезных решений, годы ранних забот и тревог. А пока жизнь в доме Неру кипела радостным оживлением. Здесь нашли приют многие родственники, и все они старались излить свои нежные чувства внучке преуспевающего в делах главы рода Неру.
Мотилал Неру богат, натура широкая, добрая, жизнелюбивая, волевая; ум — быстрый, слово — острое. Высокий
13
лоб, лучистый бесстрашный взгляд, прямой нос, выдвинутый вперед подбородок. Внешне, вспоминал Джавахарлал Неру, отец походил на императора античной Греции.
Мотилал Неру стоял у истоков индийского национализма и еще в конце прошлого века принял участие в создании партии Индийский национальный конгресс1.
Взгляды его в целом были весьма консервативными. Однако, несмотря на зрелый возраст, воззрения старшего Неру оставались неустойчивыми и крайне противоречивыми. При этом он всегда предпочитал действия рассуждениям. В нем странно уживались консерватизм с бунтарством, запальчивость, свойственная его темпераменту, с холодной сдержанностью, природный жизненный оптимизм с политическим пессимизмом, чувствительный национализм с пристрастием ко всему английскому, себялюбие с альтруизмом, хозяйственная расчетливость с расточительностью. До мелочей продумывая, например, семейный бюджет, он мог потратить баснословные суммы па удовлетворение чисто престижных потребностей.
В общем, дед Индиры был человеком сложным. Но доминантой, определявшей все его жизненные поступки, была любовь к сыну Джавахарлалу. Эту мысль как-то высказал Махатма Ганди. С присущей ему проницательностью он подметил, что Мотилал Неру любил Индию как- то по-своему, не прямо, а через любовь к Джавахарлалу.
Глубокое чувство любви к сыну перешло у него и на внучку Индиру. Та же отвечала деду по-детски искренней взаимностью. Больше всего, одпако, маленькой Индире нужна была, как свет п воздух для растения, ничем не заменимая естественная теплота материнской ласки, и де¬
1 Ипдпйскнй национальный конгресс (ИНК) —политическая партия Индии, основанная в 1885 г. как либерально-буржуазная оппозиция английскому колониальному режиму в Индии. В 20-х годах XX в. в условиях подъема национально-освободительного движения за независимость страны ИНК превратился в массовую партию с неоднородным социальным составом.
14
вочка сполна получала ее. Пожалуй, только одной матери известно, как и когда погладить по головке своего ребенка, как взглянуть в его глаза, какое слово ему сказать, чем успокоить. Камала была само воплощение нежной любви, на какую только может быть способна благочестивая индианка, не знавшая для себя большего счастья, нежели посвятить свою жизнь мужу и детям.
Камале было семнадцать лет, когда она вышла замуж за Джавахарлала. По существовавшим тогда в Индии традициям это довольно поздний брак.
Заключение браков в Индии — исключительно дело родителей. С желанием молодых старшие мало считаются. Невеста и жених непременно должны принадлежать к одной касте. Без благословения родителей брак практически немыслим. Брачные соглашения заключаются родителями молодых задолго до свадьбы и чаще всего без какого-либо участия самих молодых.
Впервые Джавахарлал услышал о Камале от отца в апреле 1912 года. Отец писал ему тогда в Лондон, что, будучи в Дели, он посетил дом кашмирского брахмана Джа- вахармуля Кауля и видел его дочь, тринадцатилетнюю красавицу, и что лучшей невесты для своего сына он и не желает.
Джавахарлалу сразу же стало ясно: родители нашли ему суженую. Воспринял он эту новость без энтузиазма, но и без огорчения. Фотография невесты все же произвела впечатление на молодого Неру. «Кто способен не испытать чувство глубокого восхищения при виде прекрасного существа,— ответил он отцу.— Я думаю, вы вполне правы, когда утверждаете, что внешность человека отражает его внутренний мир, хотя иногда бывает п не так».
Несмотря на широкое распространение в Индии ранних, если не сказать детских, браков, Джавахарлал, успевший за семь лет жизни в Англии воспринять европейский взгляд на семью, писал отцу: «Девушка из Дели слишком молода для меня. Я старше ее на десять лет, разница
слишком значительная. Я вряд ли могу жениться на ней до тех пор, пока ей не исполнится 18—19 лет, то есть через шесть-семь лет».
Когда Джавахарлал писал это письмо, ему было без малого 23 года. К этому времени он уже завершил свое официальное образование. Отец не останавливался перед баснословными расходами, лишь бы сын мог учиться в самых престижных учебных заведениях Англии. Сначала под Лондоном, в Харроу, он закончил школу-пансион закрытого типа для детей английской знати. Воспитанниками этой школы были Пит, Палмерстон, Болдуин, Черчилль, ставшие в разное время премьер-министрами Великобритании. Затем — прославленный университет в Кембридже, колледж св. Троицы и в завершение — учеба в ассоциации адвокатов Иннер Темпл в Лондоне. Теперь у него в кармане лежал диплом с правом на самостоятельную адвокатскую практику. Сыну предстояло пойти по стопам отца.
Осенью 1912 года Джавахарлал с грустью, но без особой жалости покинул туманный Лондон и вернулся под яркое солнце Индии. Он наслаждался теплотой и уютной устроенностью отчего дома, однако родина показалась ему незнакомым миром, который ему еще только предстояло открывать для себя. Молодому Неру было ясно одно — этот мир таким, каким он его увидел, не годится для достойной и свободной жизни людей. Острая боль за рабскую долю соотечественников не давала ему покоя. В нем все больше пробуждался ничем не истребимый дух национализма. Работа в адвокатской конторе отца становилась для Джавахарлала просто невыносимой. Наполненный жгучим желанием действовать, он не мог и не хотел примириться с тем, как его «затягивает серая рутина бессмысленного и бесполезного существования».
В декабре 1912 года молодой Неру впервые участвовал в сессии Индийского национального конгресса в Бан- кипуре. Поскольку членство в этой партии было свободным, оказалось вполне достаточным того, что старший Не¬
16
ру представил своего сына некоторым руководителям Конгресса.
Обстановка на сессии произвела на молодого Неру удручающее впечатление. Сюда приехали конгрессмены с весьма умеренными политическими взглядами, если не сказать большего — настроенные в основном проанглий- скп. Они и не думали об отделении Индии от Британской империи. Это были индийские буржуа, помещики и представители элитных кругов национальной интеллигенции, из которых происходили и сами Неру. Левое крыло Конгресса подверглось в это время жесточайшим репрессиям колониальных властей, и большинство его членов во главе со своихМ вождем Тилаком находились в тюрьмах.
Всюду английская речь, модные европейские костюмы, изысканные чужеземные манеры, почтение к английской короне и признание величия империи. Жаждавший настоящей борьбы и готовый на жертвы, Джавахарлал Неру не замечает вокруг «никакого волнения или напряжения» — все пристойно, спокойно, никто никого не беспокоит. Если что и возмущает ораторов, так это «экстремизм» Тилака. Сессия проходит тихо, равнодушно, безучастно к миллионам индийцев, изнывавших под колониальным гнетом.
«Светское общество!», «Досужее развлечение кабинетных дельцов!» — высказал отцу свой вывод о сессии кон- грессистской партии Джавахарлал Неру.
Отец давно заметил склонность сына к «опасному радикализму», который начал проявляться у него еще во время учебы в Англии. Тогда у Мотилала Неру даже зрела отчаянная мысль прервать учебу сына, вернуть его домой и тем самым оградить от «пагубного» влияния социалистов.
Теперь Джавахарлал был дома, но ничего, по сути дела, не изменилось — жизнь отца не стала спокойнее. Напротив, тревог прибавилось. Джавахарлал, следуя линии крайних в конгрессистской партии, выступал с дерзкой критикой высших властей.
17
Мотилалу казалось, что «экстремизм» сына в политике — явление возрастное: женится, обзаведется детьми — и все станет на свои места. Ничто так не охлаждает пыл молодых людей, стремление к рискованной героике, как ответственность за ближних.
Избранница в жены Джавахарлалу Камала затворнически проживала в Дели, и все родственники с нетерпением считали месяцы и дни до свадьбы. С момента возвращения жениха в Индию прошло уже без малого четыре года. Вышли все сроки. Пора.
И вот ^февраля 1916 года в день провозвестника весны Васанта Панчами, который одновременно, является и днем богини мудрости и красоты Сарасвати, сначала в Аллахабаде, затем в Дели состоялась"красочная и богатая, с соблюдением всех индуистских традиций свадьба Джавахар- лала и Камалы.
И при заочном знакомстве браки бывают счастливыми. Медленно, без страстей, но безраздельно и навечно завладело Джавахарлалом прекрасное чувство к своей хрупкой и нежной жене. Поначалу семнадцатилетняя Камала выглядела совсем девочкой, и это смущало Джавахарлала. «Она и в дальнейшем не вполне утратила этот девический облик, но по мере того как она становилась женщиной, глаза ее обретали глубину и огонь, напоминая тихие омуты, на дне которых бушевали бури... В основе своей она была индийской девушкой или, точнее, кашмирской девушкой, чувствительной и гордой, ребячливой и взрослой, легкомысленной и мудрой. Она была сдержанна с теми, кого не знала или кто ей не правился, но вся искрилась весельем и откровенностью в обществе знакомых и приятных ей людей. В суждениях о людях она была стремительна, в своих выводах не всегда справедлива, но она твердо держалась своих инстинктивных симпатий и аптипатий. Она не умела лукавить. Если тот или иной человек ей не нравился, это было ясно для всех, и она не пыталась это скрыть. Впрочем, если бы она и попыталась, это едва ли
18
удалось бы ей. За свою жизнь мне довелось встретить очень немногих, кто произвел бы на меня столь же сильное впечатление своей искренностью» — так писал Джава- харлал о Камале.
Родители Каналы строго придерживались старых обычаев, по которым девочкам запрещалось посещать школу. Поэтому свое образование она получила дома, в основном от матери и отца. Она могла читать на хинди, урду и английском. Хорошо знала священные книги индусов, фольклор, и все-таки при общении с мужем ей очень не хватало конкретных знаний, и она остро переживала это. Но, говорят, каждому человеку есть чему поучиться у другого, и тот, кто дает больше, сам становится мудрее. К супругам это особенно применительно.
Внешность, целомудрие и природный ум в определенной мере компенсировали отсутствие светского образования у Камалы. «Она была очень красива,-^ вспоминала о Камале младшая сестра Джавахарлала Кришна,— стройная, довольно высокая для индийской девушки, с характерной для индийских брахманов светлой кожей. Темная шатенка с огромными карими глазами... Она была одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо знала...» Ко всему этому надо добавить природное чувство собственного стиля, выражавшееся в изысканной скромности, опрятности, в чувстве меры. Камала умела носить с грациозностью королевы простые хлопчатобумажные сари, очень редко надевала драгоценности и совсем не пользовалась косметикой.
Когда Камала вошла в дом Неру и через год родилась Индира, в «Обители радости» еще некоторое время, год- два, все жили по ранее заведенному свекром порядку: на широкую ногу, престижно — так, как и подобает жить прославленному во всей округе адвокату, кумиру раджей, крупных землевладельцев и богатых коммерсантов, гражданскими и имущественными исками которых он занимался в Высшем суде Аллахабада.
19
Начав когда-то с грошового гонорара, Мотилал Неру, ведя впоследствии миллионные дела индийских толстосумов, получал за свои адвокатские услуги вознаграждения, выражавшиеся пятизначными цифрами.
Дом — полная чаша, гостеприимство хозяина, его яркая индивидуальность привлекали в «Обитель радости» многих интересных людей того времени. Среди них — политические и общественные деятели, литераторы, юристы и даже высокопоставленные должностные лица из английской колониальной администрации.
Хотя Неру по роду и вере были индусами, на их образ жизни самое огромное влияние оказала сначала мусульманская, а позднее христианская культура, а также новейшие для того времени философско-мировоззренческие учения Запада.
Широта взглядов, религиозная и расовая терпимость Мотилала Неру позволяли ему собирать вместе в одной гостиной индийцев и европейцев, мусульман и индусов, верующих и атеистов, людей без различия их национальной и религиозно-кастовой принадлежности. Для общения в «Обители радости» от человека требовалось одно — его личная порядочность, ну и, разумеется, интерес самих сторон к такому общению.
Младший Неру быстро утратил всякий интерес к светскому времяпрепровождению в кругу именитых людей. Весь свой досуг Джавахарлал отдавал националистической деятельности в местных индийских организациях, и в первую очередь в конгрессистской партии, все более видным активистом которой он становился.
Правда, его деятельность в 1915—1917 годах в основном сводилась к речам и горячим спорам о выборе методов борьбы с английскими колонизаторами. «У нас в доме в те годы нельзя было мирно беседовать на политические темы,— вспоминал потом Джавахарлал.— Каждый раз, когда заходила речь о политике — а это было очень часто,— атмосфера мгновенно накалялась. Отец пристально
20
следил за моей растущей склонностью к экстремизму и прислушивался к моей постоянной критике политики многословия и к моим настойчивым призывам к действию».
Вернувшись в 1916 году из Кашмира, где он и Кама л а провели свой медовый месяц, Джавахарлал сразу же включился в движение массового протеста против реформы Монтегю — Челмсфорда, названной так по имени ее авторов, английских лордов, одних из правителей Индии. Реформа шумно пропагандировалась как великодушное дарование индийскому народу «самоуправления» за его заслуги перед империей во время войны.
Оба Неру не переставали возмущаться политическим ханжеством тех, кто выдавал эту реформу чуть ли не за «бескровную революцию» в Индии, совершенную самим английским правительством. Реформа ничуть не затрагивала неограниченной власти вице-короля, при нем лишь создавался двухпалатный орган из индийцев — представителей крупной буржуазии, помещиков и религиозно-общинной верхушки. Но даже и этот орган «самоуправления» не мог без одобрения вице-короля принять ни одного закона. Вся система бутафорских выборов по избирательным куриям преследовала одну коварную цель — разобщить индийский народ и разжечь религиозно-общинную вражду среди национальных меньшинств. Именно тогда Джавахарлал впервые выступил на многолюдном митинге в Аллахабаде с резким осуждением политики Лондона, подвергнув себя тем самым риску оказаться в тюрьме.
Как и всякому родителю, Мотилалу Неру льстило, что сын обладает оригинальным складом ума и логикой суждений, что он может правильно разобраться в сути происходящего. Вместе с тем некоторые далеко идущие выводы, а особенно неоправданно рискованные поступки сына настораживали умудренного жизненным опытом отца, хотя мысленно он часто соглашался с ним. В самом деле, чрезмерная покорность Индийского конгресса и верноподданническая апелляция к властям, которые открыто смеялись
21
над жалкими попытками индийской элиты получить право на участие в управлении страной, возмущали старого адвоката. Раболепную тактику либералов он, человек действия, с горечью отвергал, считая ее позорной и никуда не ведущей. Однако же не все так просто, когда речь идет о судьбе единственного сына.
Особенно встревожился Мотилал Неру, когда Джавахарлал горячо поддержал призыв Махатмы Ганди объявить всеиндийский хартал 1 в знак протеста против принятия колониальными властями в марте 1919 года репрессивного «закона Роулетта» 2.
Ганди и его сторонники начали широкую кампанию бойкота этого закона. Нарушение же закона вело к немедленному и безусловному аресту.
Столь смелые действия Ганди окрылили Джавахарла- ла, и он без колебаний решает стать его сторонником.
— Наконец-то появился выход из тупика,— восторженно заявляет Джавахарлал,— найден метод прямого, открытого и, возможно, эффективного действия.
Отец возражает ему, говорит о неоправданном риске, о ненужных жертвах. Сын упрямо стоит на своем и готов идти в тюрьму ради самого принципа: неповиновения несправедливому закону.
— Какую пользу принесет заключение в тюрьму множества отдельных лиц, какое давление может это оказать на правительство? — возмущенно спрашивал он Джава- харлала.
— Самое что ни на есть сильное,— запальчиво отвечал сын.— Всякая власть держится на подчинении ей народа. Это подчинение может быть добровольным или насильственным, а еще может быть и по привычке, из-за отсут¬
1 Хартал — буквально «закрытие лавок», форма забастовочного движения в Индии.
2 Закон по имени его автора — английского судьи Роулетта. Предусматривал, в частности, право вице-короля и губернатора арестовывать и ссылать без суда борцов за освобождение Индии.
22
ствия организованной воли народа к свободе. Ганди тысячу раз прав, призывая народ к несотрудничеству с колониальными властями. Мы сами виноваты в том, что до сих пор покорно миримся с чужеземным рабством. Видимо, оно нас в чем-то устраивает,— съязвил Джавахарлал.— Кто еще, если не мы, интеллигенция, первыми должны показать пример жертвенности за свободу. Всю Индию в тюрьму не посадишь. Это мы, находясь на службе у колонизаторов, в их администрации, в судах и полиции, помогаем колонизаторам удерживать страну в подчинении и править ею по своему усмотрению.
Отец молчал, сурово сдвинув брови: ему нечего было возразить сыну. В самом деле, разве не он, Мотилал, заправлявший всеми делами в Верховном суде Аллахабада, помогал англичанам навязывать Индии свои законы и тем самым укреплять чужеземную власть в этой стране?
Перспектива оказаться в застенках колониальной администрации становилась для сына вполне реальной. Мотилал нервничал. Привыкший к комфорту, он, чтобы представить себе тюремные условия, даже попробовал однажды провести ночь на голом полу. Эксперимент совсем удручил его. Зачем подвергать себя таким лишениям? Добровольный отказ от всех тех благ, которых он, Мотилал, с таким трудом добивался для своей семьи всю жизнь, казался ему безумием, мальчишеством — чем угодно, только не обдуманным шагом серьезного человека, теперь уже главы своей семьи.
Мотилал, видя, что он один не в состоянии изменить взгляды сына, попытался было использовать влияние на него матери, жены, других родственников. Сваруп Рани, конечно, всецело заняла сторону отца. А вот Камала неожиданно для всех воспротивилась совету оказать давление на мужа. Выяснилось, что ей не нужны были никакие материальные блага, она хотела лишь до конца понять стремления мужа и готова была разделить с ним все лишения и тяготы жизни. «Выбор мужа — ее выбор. Она не будет
23
мешать ему, а, напротив, поможет всем, что в ее силах»,— таково было ее твердое решение.
Времена, однако, стремительно менялись, менялись и люди. Происходили крутые перемены и в семье Неру.
Индира росла. Первая улыбка, первые шаги, слова — все пока первое, впервые. Девочке уже год, два, но жизнь человека не измерить годами. Течение времени — еще не жизнь. Жизнь — это сложное развитие чувств и мыслей, наши поступки, взаимодействия с другими людьми, со всем обширным миром, пространственные связи, приобретение знаний, опыта, создание кладовой памяти.
Неверно, когда о детях говорят, что они несмышленыши: их чистые и чуткие сердца порою чувствуют правду и ложь острее взрослых. Маленькая Индира по-своему, по- детски соучаствовала в происходивших в семье событиях, вместе с близкими переживала все, что происходило вокруг.
Благополучный, счастливый личный мирок, построенный Мотилалом Неру в «Обители радости», перестал удовлетворять его сына, для которого отец больше всего и старался. Мало-помалу иными становились смысл жизни и источники радости для других членов большой семьи Неру. Прежде всего это касалось Камалы, чье беспримерное бескорыстие жены и матери стало растянувшимся на долгие годы подвигом женщины, умевшей превращать приносимую ею жертву в искреннюю радость жизни.
Джавахарлал, а следом за ним и отец, воспринявший от сына идеалы бескомпромиссной борьбы за независимость Индии, начали искать правду жизни не в своей роскошной гостиной среди случайных и именитых гостей, а на шумных митингах протеста, среди тысяч демонстрантов, на сессиях Индийского национального конгресса, который с приходом в него Махатмы Ганди становится боевой массовой организацией индийцев в их борьбе за национальную свободу. Они увидели, что правда была не в салонах индийской элиты — она жила, страдала, боролась на ули¬
24
цах и площадях городов, на крестьянских полях страны.
Гордый индиец, всегда живший в горячем сердце Моти- лала, победил поселившегося было в нем англомана и преуспевающего чиновника. Одержать эту победу над собой Мотилалу помогла любовь к сыну. Решение связать себя с движением гражданского неповиновения и несотрудии- чества с колонизаторами, возглавлявшегося Ганди, пришло к Мотилалу не вдруг, а после мучительных переживаний, долгих раздумий. «Несотрудничество означало для него отказ от адвокатской практики,— вспоминал Джавахарлал,—- оно означало полный разрыв с его прошлой жизнью и полную перестройку ее — дело нелегкое для человека, находящегося на пороге своего шестидесятилетия. Это был разрыв со старыми коллегами по политической деятельности, со своей профессией, со светской жизнью, к которой он привык...»
Первая мировая война закончилась. Она принесла Индии, этой и без того обездоленной стране, голод, эпидемии холеры, чумы, оспы, повсеместное разорение и упадок.
Война с ее неисчислимыми жертвами и ничем не измеримым людским горем показала, что за всеми ее преступлениями против народов и человечности стояла одна гнусная цель: нажива воинствующих империалистических группировок. Обманутым и угнетенным нациям стала понятнее простая истина, что капиталистическая система несовместима с гуманизмом, с законами общественной нравственности и идеалами национальной свободы.
В Лондоне не помышляли отменять колониальные порядки в Индии, тем более уходить из этой страны. Грозное напряжение между классовыми полюсами в огромной колонии, усиливаемое иностранным гнетом, крушение надежд индийцев, связываемых с победой в войне,— все предвещало конец терпению людей, социальный взрыв, ломку устоев старого порядка.
С окровавленных берегов Средиземноморья, из искалеченной войной Европы, из пылавших очистительным ог¬
25
нем революции Туркестана, Прикаспия и Средней Азии домой в Индию вернулись демобилизованные солдаты, воевавшие в составе английских войск. Они принесли с собой в города и деревни, в индийскую глубинку удивительные рассказы о далекой загадочной Стране Советов. Там, в России, еще недавно казавшиеся несбыточными призывы Ленина «Мир — народам!», «Хлеб — голодным!», «Земля — крестьянам!» стали свершившимся делом. И какое сердце индийского крестьянина, услышавшего эту весть, не воспламенится благодатным жаром надежды? А разве призыв ленинского Декрета о мире к отказу от аннексий не был прямой политической поддержкой и индийских борцов за национальную свободу? Советская Россия открыто на весь мир заклеймила позором всех тех, кто пытался узаконить колониальный захват чужих земель, будь то в Европе или в далеких больших и малых странах на других континентах.
Не все однозначно восприняли совершившийся в России величайший поворот в истории человечества. Многочисленные индийские раджи и магараджи, султаны и ханы, навабы и принцы, крупные феодалы и компрадорская буржуазия, реакционная верхушка религиозных общип и другая знать, паразитировавшая на больном индийском обществе, вместе с огромным аппаратом английских колонизаторов не скрывали своей классовой ненависти к Стране Советов. В страхе перед Великой Октябрьской социалистической революцией, перед собственным народом они клеветали на Советскую Россию, обливали ее грязью, возводили «санитарные кордоны», чтобы спасти Индию от «красной скверны», уберечь «смиренный», «богобоязненный» парод от «жестокостей» революционного насилия, от «большевистской ереси и грехопадения».
Националистически настроенная буржуазия, часть интеллигенции, умеренное крыло конгрессистской партии отнеслись к переменам в России двойственно. Они приветствовали провозглашение ею права наций на самоопреде¬
26
ление (именно этого они и добивались от метрополии). Что же касается взятия государственной власти в стране рабочими и крестьянами, установления диктатуры пролетариата, то это настораживало и пугало их.
Как бы там ни было, многие из них, в том числе и старший Неру, приветствовали революцию в России. Видная деятельница Индийского конгресса Энни Безант, принадлежавшая к этим кругам, выступая на сессии Конгресса в 1917 году, заявила, что русская революция стала одним из исторических событий, «коренным образом меняющих существовавшее ранее положение в Индии».
Представители радикального крыла национально-освободительного движения, среди них и Джавахарлал Неру, не ограничивались международным аспектом значения социалистической революции в России и шли гораздо дальше в оценке ее влияния на судьбу Индии не Только в части разрешения задачи ее национального освобождения, но и решения острых социальных вопросов.
Так или иначе, но с тем, что Октябрьская революция неизбежно скажется на развитии политической жизни в Индии, были согласны все: и те, кто приветствовал ее, и те, кто осуждал. Английский министр по делам Индии лорд Монтегю и вице-король Индии лорд Челмсфорд в докладе, подготовленном для английского парламента, нарисовали тревожную для Лондона, но, надо отдать им справедливость, вполне объективную картину. «Революция в России,— пришли они к выводу,— была воспринята в Индии как победа пад деспотизмом... Она*дала толчок развитию политических устремлений в Индии».
Да, в самом деле, в Индии, пожалуй, не было дома, в котором бы не звучали самые популярные в то время слова «инкилаб» (революция) и «азад» (свобода). В одних семьях эти слова произносились с благоговением и жаром, в других — с затаенным страхом перед чем-то неведомым, но все же желанным.
27
И в «Обители радости» тоже можно было наблюдать возбужденное оживление. Какая-то сосредоточенная деловитость охватила всех его обитателей от малого до старого.
Переживаемые семьей Неру переломные времена для Индиры приобретали свой зримый лик, запечатленный в живых образах и в движении ее тонко чувствующей детской души. Появились в доме новые, ранее незнакомые ей люди. Они были проще, и одеты по-индийски, и в глазах их не было наглости и самодовольства, как у прежних посетителей дома Мотилала. Сам дедушка, казавшийся Индире добрым великаном, уже не пил из длинного стакана виски, не смеялся так громко и не показывал гостям после шумных обедов своих лошадей, только что купленный автомобиль, бассейн, теннисные корты в парке и прочие дорогие приобретения и новинки в своем доме, которыми он еще совсем недавно очень гордился.
Иногда в «Обители радости» в помещении домашней библиотеки собиралось много людей, и они, совещаясь, один за другим выступали, оживленно жестикулируя. Чаще других говорил отец, а все остальные смотрели на него и внимательно слушали.
В такие дни Индира, снедаемая любопытством, украдкой убегала с женской половины дома и тайно из-за гардины пытливо всматривалась в лица незнакомцев, по- детски непосредственно определяя свои симпатии и антипатии. Больше всего она любила наблюдать за отцом. Говорил он мягко, спокойно, почти без я^естов, но девочка явственно, порою почти физически ощущала его внутреннее волнение, которое отец, видимо, тщательно скрывал, и тогда она вся трепетала, переживая за него.
Индира не понимала, о чем спорили эти люди, однако четко знала, кто из них прав,— тот, кто вместе с ее отцом.
Наконец мать отыскивала Индиру, извлекала ее из-за гардины и, извиняясь перед присутствующими, уводила в свою уютную комнату, всегда наполненную ароматом свежих роз.
28
— Почему ты, маленькая проказница, мешаешь папе и дедушке работать? — журила ее за непослушание Камала.
— Я не мешаю,— обидчиво тянула слова Индира,— я тоже хочу работать, как они.
— Ты же девочка... пойми, глупенькая, маленькая девочка. Разве твое место среди мужчин? — упрекала ее мать.
— Ну и что, что девочка,— упрямилась Индира.— А что они делают, ма?
— Газету,—коротко, но ласково отвечает мать, думая, что дочка, не поняв значения слова, потеряет интерес к этому.
— Га-зе-ту? — любознательно повторяет слова Индира,— Что такое газета, мами?
— Спроси лучше у папы или дедушки» Они тебе объяснят.
— Ладно, спрошу,— весело соглашалась в таких случаях Индира и потом обязательно спрашивала.
Вот так, сложными опосредствованными связями, образными ассоциациями заботы и интересы родителей проникали во встревоженный внутренний мир маленькой девочки. Отец постарался объяснить дотошной дочери, что такое газета. Ведь Индира находилась в том возрасте, когда слово «почему» не сходило с ее уст, и родители должны были, как могли, отвечать дочери на ее совсем не простые вопросы.
В те годы Мотилал и Джавахарлал Неру выпускали на свои средства газету «Индепендент» («Независимый»), сами ее редактировали, писали статьи, организовывали распространение. Патриотическая позиция газеты, публикуемые в ней острые антиколониальные памфлеты обеспечивали ей широкую популярность далеко за пределами Аллахабада. А соперничавшая с «Индепендент» газета умеренных конгрессистов «Лидер», выступавшая за сотрудничество с колонизаторами, катастрофически теряла своих читателей.
Ребенок всего этого, разумеется, тогда еще знать не мог, но в кладовой памяти Индиры на всю жизнь отложится, как отец приносил домой номера газет, пахнувшие свежей типографской краской, запомнит она и его радость по поводу удавшейся статьи и многое другое. Потом, становясь старше, вспоминая эти годы, она разберется во всем сама, все факты и события будут объяснены и займут свое место в ее жизни. Уже скоро понятия «родина», «свобода», «демократия» звонко откликнутся в ее душе, обретут глубокий смысл, зародят в ее сердце чувство ревностного патриотизма, который станет основой ее мироощущения, движителем жизни и мотивом всех поступков.
Наступили переломные для Индии годы. Рабская апатия страны, словно находившейся в дурном колониальном сне, вдруг сменилась небывалым подъемом национального самосознания. Индийцы гордились быть индийцами, и их семьи превратились перед высокомерной силой общего врага — имперским угнетателем — в боевые ячейки единой сплоченной нации.
В эти годы «Обитель радости» становится своего рода штабом «индийского национализма».
На амритсарской сессии конгрессистской партии в 1919 году, проходившей в рождественские дни, Мотилал Неру избирается ее президентом. На гребне волны национально-освободительного движения к руководству Конгрессом приходят три выдающихся индийца. Индийские патриоты по этому поводу добродушно шутили, говоря о «святой троице»: отце (Мотилале Неру), сыне (Джавахарлале Неру) и святом духе (Махатме Ганди).
Теперь обстановка в доме Неру точно отражала успехи и поражения борющейся нации, боль и радости народа. И в этом доме предстояло расти впечатлительной, только вступавшей в жизнь Индире.
Вскоре «Обитель радости» посетил Махатма Ганди. Перед его приездом все были радостно возбуждены. Правда, никаких специальных приготовлений в связи с этим не
30
делалось, но все же волнений было много. На что уж дедушка Мотилал, привыкший встречать знаменитостей., и тот нетерпеливо, большими шагами ходил по своему кабинету, то и дело справляясь, не идет ли гость, и просил своевременно предупредить, когда тот появится на дороге, чтобы успеть спуститься вниз и встретить гостя с должным уважением у входа в дом.
Точно в назначенное время на дорожке парка показалась сутулая фигура пожилого индийца с посохом в руке. Его костлявое тело было замотано в кусок домотканой материи — кхади, а ноги обуты в самодельные сандалии. Завидев Мотилала, вышедшего из дома ему навстречу, Ганди широко и открыто заулыбался, обнажив несколько еще уцелевших зубов.
В тот день Индира впервые увидела Великую душу, как все называли этого человека. Девочка сидела у него на коленях и всматривалась в безмятежно ласковое лицо незнакомца. У него были большие оттопыренные уши и очень добрые глаза; по таким глазам дети сразу же распознают хорошего человека. Внешне он совсем не отличался от тех обычных индийцеЕ-бедняков, которых Индира видела, гуляя с матерью на берегу Ганга.
Индия переживала как раз то время, о котором Джавахарлал Неру писал: «И вот тогда пришел Ганди. Он был подобен струе свежего воздуха, заставившей нас расправить плечи и глубоко вздохнуть; подобно лучу света, он прорезал мрак, и пелена спала с наших глаз; подобно вихрю, он все всколыхнул, и в первую очередь человеческое мышление. Ганди не спустился сверху; казалось, он вышел из миллионных масс индийцев, он говорил их языком и уделял им и их ужасающему положению все внимание».
О Махандасе Карамчанде Ганди в семье Неру тогда знали еще не так уж много. Известно было, что он гуджаратец, родился в небольшом княжестве, расположенном в одном из отдаленных уголков Западной Индии, что его покойный отец служил у местного раджи диваном, то есть
31
главным министром, и что его род принадлежит к торговой канте бания. Сам Ганди лет двадцать назад окончил Лон- донский университет и Школу права, долгие годы жил в Южной Африке и имел там свою адвокатскую контору. Впервые отец и сын Неру увидели Ганди в 1916 году на сессии Индийского национального конгресса в Лакхнау, когда тот уже окончательно возвратился из Южной Африки на родину. В те дни он не произвел на них никакого впечатления. Молодой Джавахарлал даже был несколько разочарован. Он ожидал встретить вожака и героя нашумевшего на весь мир марша протеста законтрактованных рабочих-горняков из Индии, выступивших против дискриминационных законов расистского режима в Южной Африке, а увидел тихого и, как ему показалось, аполитичного индийца. С трудом верилось, что этот ничем не приметный человек мог увлечь за собой десятки тысяч отчаявшихся соотечественников.
Вряд ли кто мог подумать тогда, что эти два столь далекие друг от друга человека станут ближайшими соратниками в борьбе за свободу Индии и что Махатма Ганди назовет Джавахарлала Неру «Бхарат бхушан» — «Жемчужина Индии», а тот будет обращаться к Ганди <<Ь$~
После" посещения Махатмой Ганди «Обители радости» между ним и Мотилалом Неру завязались особо доверительные отношения, постепенно переросшие в большую привязанность друг к другу. Этих людей с, казалось бы, совершенно несовместимыми характерами вопреки всему очень скоро связали настоящие сердечные узы, которым могли бы позавидовать единокровные братья.
Ганди вошел в семью Неру не только как друг, но и как признанный всеми членами семьи моральный лидер.
Гордый и властный Мотилал Неру, всегда отличавшийся своим нигилизмом, с открытой душой доверился чести и совести этого человека. Это вовсе не означало, что Мотилал Неру утратил свой собственный взгляд на вещи и
32
во всем стал полагаться на мнение своего друга. Они и теперь во многом мыслили и чувствовали по-разному, и над их дружбой не довлела воля ни одного из них, но их необычно теплые отношения согревались одним жарким и негаснувшим лучом — верой в грядущую новую Индию. Такие взаимоотношения с Бапу унаследовал и младший Неру — Джавахарлал.
До поры до времени никто в семье Неру не помышлял во всем безоговорочно следовать призывам Ганди, особенно его морализированию политики, увязываемому с аскетическим образом жизни. Однако обращение Ганди к широким народным массам и его упор в политике не на наскучившие всем пылкие речи, а на конкретные дела и поступки требовали от каждого индийца определиться: действительно ли он готов бороться за достижение цели или по-прежнему намерен лишь говорить о ней?
Метод политической борьбы Ганди против колонизаторов, который он назвал сатьяграха (упорство в истине), означал не только ненасильственное несотрудничество с властями и гражданское неповиновение несправедливым законам, но и осознанное лишение себя многих личных благ и привилегий. Каждый сатьяграх, так называли ио- следователей Ганди7 должен ”был добровольно отказаться от всех титулов, званий и наград, дарованных ему англичанами, оставить службу в административном и судебном аппаратах, бойкотировать английские учебные заведения. Следование ранее возникшему в Индии движению «свадеши», то есть отказу от покупки английских товаров, становилось теперь одним из главных требований для сатьяг- рахов. Ручное ткачество, домашнее производство кхадд возводились~в высший и универсальный способ борьбы против наводнения индийского рынка иностранными товарами. Прялка была изображена на партийном знамени Индийского национального конгресса, а шапочка-нилотка из кхади стала своего рода отличительным знаком гятвяг- рахдд.
2 А. В. Горев
33
Для семьи Неру принятие программы Ганди означало коренную ломку всего и вся — привычного быта, круга общения, устоявшегося образа жизни.
Джавахарлалу, молодому еще человеку, было намного легче начать новую жизнь. У него все было впереди. Другое дело отец, который свои лучшие годы посвятил созданию процветающего семейства Неру и карьере адвоката. Теперь оказалось, что все это было напрасной суетой, пустыми хлопотами. Ему было обидно за себя, за сына, не оценившего его усилий. То, что совсем еще недавно было предметом семейной гордости, свидетельствовало о достоинстве главы семьи, вдруг утратило свой смысл и ценность, хуже того, стало горьким укором за прошлое. Больно, очень больно Мотилалу размышлять над своим прошлым.
Будущее можно более или менее точно предвидеть, мечтать о нем, планировать его и даже, если пожелаешь, застраховать в компании от несчастных случаев. Прошлое же уже не застрахуешь, не изменишь. Оно свершилось. Впрочем, пока человек жив и действует, еще не все потеряно. В его власти пересмотреть свое прошлое, но за это ему нужно заплатить дорогой ценой — отдать настоящее и всю оставшуюся жизнь. Так и решил поступить Мотилал Нер\^ после долгих сомнений и горячих бесед с сыном.
Острее всего в «Обители радости» переживали наступавшие перемены женщины. Если деловые и общественные интересы мужчин уходили далеко за стены дома, то для женщин домашний очаг оставался всем, являлся самим смыслом их бытия. Политические идеи, вместе с которыми в дом пришли тревоги и беды, тогда еще были мало понятны им и казались опасным романтизмом, по природе св о йств е иным мужчин а м.
Проблема заключалась даже не в том, что женщинам в доме Неру, не знавшим ранее ни лишений, ни нужды, теперь предстояло все это пережить. Материальные трудности их не очень пугали, страшнее всего было стать свидетелями страданий, на которые добровольно и, как им ду¬
малось, легкомысленно обрекали себя самые близкие и дорогие для них люди. Мысль о том, что Джавахарлал, а за ним и отец могут оказаться жертвами полицейских рас- прав, брошены в тюрьму, заболеть там и даже умереть, была для Сваруп Рани и Камалы певыносимой. Не могла без содрогания представить себе это и Кришпа, младшая сестра Джавахарлала.
Кто знает, сколько бессонных ночей провела Камала, прижимая к груди в трепетной тревоге безмятежно спящую маленькую Индиру: ведь тогда решалась и ее судьба. Когда дочь засыпала, Камала садилась у окна, часами всматривалась в черное звездное пебо и, как в первый брачный вечер, проведенный с Джавахарлалом, находила Полярную звезду — символ верности, стойкости и постоянства. Джавахарлал с!шзал тогда, что если случится им быть в разлуке, то они оба найдут в небе эту звезду, подумают друг о друге, и тогда, как после свидания, им станет легче.
Эта мысль тогда поразила Камалу своей простотой. Звезда источала пульсирующий свет, дарила надежду. Камала ощущала прилив новых сил, и ее сердце наполнялось еще незнакомым до этого горячим чувством понимания. Всей глубиной интуиции любящей женщины она осознавала необходимость помочь Джавахарлалу освободиться от мелочных жизненных забот. Пусть ничто не мешает свободе его возвышенного духа, полету его мечты. Пусть он никогда не увидит и слезинки в ее глазах и никогда не услышит упрека ни от нее самой, ни от дочери. Решив все это, Камала первая среди женщин «Обители радости» безбоязненно вступила в неведомое будущее.
Все началось со зловещих событий в Амритсаре. Здесь 13 апреля 1919 года, в Новый год по местному календарю, на городской площади собралось около 20 тысяч горожан и жителей близлежащих деревень. Ораторы требовали отмены «закона Роулетта». Площадь потрясало многоголосое: «Инкилаб зиндабад!» — «Да здравствует революция!»
35
По распоряжению властей войска блокировали единственный выход с площади, окруженной со всех сторон высокой каменной стеной. Английский генерал Дайер, убедившись, что выход с площади перекрыт, скомандовал солдатам открыть огонь. Расстрел безоружных людей начался без предупреждения и продолжался, пока не были истрачены все патроны, а после этого озверевшие от криков, стонов и крови солдаты добивали раненых штыками и прикладами.
Во всей провинции было объявлено военное положение. Начались казни и публичные порки, устраивались постыдные сцены издевательств над ни в чем не повинными людьми. Под дулами пистолетов мужчин и женщин заставляли, как червей, ползать на животе. По всему было видно, колонизаторы задались целью унизить гордый народ, сломить его волю. Проводившийся ими террор вполне соответствовал политической психологии варварства. «Сила — единственное, что уважают азиаты»,— заявил в Дели другой английский генерал — Дрейк Брокман. Сентенция, достойная представителя «старой доброй» Англии: массовые убийства как средство воспитания уважения к английской демократии.
Выстрелы в Амритсаре всколыхнули всю страну, вековой болью национального оскорбления отдались в душе каждого индийца.
Махатма Ганди вместе с письмом протеста к вице-королю Индии вернул свои награды, которых он был удостоен английским правительством за участие в бурской войне. Его примеру последовали другие выдающиеся индийцы, отмеченные английскими орденами и придворными титулами. Первый писатель Востока, удостоенный Нобелевской премии, Рабиндранат Тагор отрекся от дарованного ему английской короной титула барона. Индийские служащие покидали свои посты в государственном аппарате. Ширилась провозглашенная Ганди кампания несотрудничества с правительством. По всей стране полыхали костры, в ко¬
36
торых горели тюки дорогих английских тканей, и, казалось, вся Индия сразу оделась в домотканое кхади.
Страна походила на проснувшийся вулкан. Покачнулись вековые устои английской власти. Страх, ранее сковывавший народ, поселился во дворцах колонизаторов.
Махатма Ганди, признанный теперь миллионами индийцев своим вождем, с огромным напряжением следил за неудержимым ростом народного возмущения, чтобы правильно определить момент и призвать страну к всеиндий- скому мирному восстанию.
Но вождь, часто погруженный в мучительные раздумья об истинности идеи ненасилия, колебался, признавался в ошибках «величиною с Гималаи», страдая, искал, пробовал, но так и не находил социально-политической панацеи, одинаково годной для всего народа — бедных и богатых.
В «Обители радости» за эти два-три года атмосфера былого культа светской жизни и комфорта сменилась царством свободолюбивого духа, где больше всего почитались патриотические идеи и моральные ценности индийского национализма.
В доме звучали пламенные строки стихов Тагора:
Индиец, ты гордость свою не продашь,
Пусть нагло глядит на тебя торгаш!
Он прибыл с Запада в этот край,—
Но шарфа ты светлого не снимай.
Твердо иди дорогой своей,
Не слушая лживых, пустых речей.
Сокровища, скрытые в сердце твоем,
Достойно украсят смиренный дом,
Венцом незримым оденут чело.
Владычество золота сеет зло,
Разнузданной роскоши нет границ,
Но ты не смущайся, не падай ниц!
Своей нищетою будешь богат,—
Покой и свобода дух окрылят.
Отсутствие многочисленных слуг и скромный быт только теснее объединили семью. Уже не было в доме дорогих
37
ковров и картин, серебра и фарфора, не было прежнего блеска, не пахло в полупустых комнатах парижскими духами, но от этого стены дома не стали для его обитателей менее родными. В доме счастливо и навсегда поселился дух индийской свободы. Он и стал для семьи Неру непересыхающим родником радости.
Произошло это как-то разом, в один день, очень картинно, красочно, как яркий фестиваль низвержения идолов.
Случившееся живо запечатлелось в памяти маленькой Индиры на всю жизнь. В этот памятный день все обитатели дома под энергичным руководством радостйо возбужденного деда начали сносить на широкую открытую веранду и складывать в одну кучу свои лучшие наряды и иностранные предметы роскоши: смокинги, цилиндры, лакированную обувь, отрезы вельвета, шифона, яркие шелка, тюки манчестерских шерстяных тканей, вещи из сафьяна, массу дорогих безделушек — все, что было когда-то за большие деньги куплено в Европе и привезено сюда, теперь сваливалось в эту многоцветную гору отвергнутого добра.
Индира удивленно наблюдала за происходящим, прижав к груди очаровательную куклу, привезенную ей из Лондона. Девочка не расставалась со своей любимицей даже ночью, обнимая ее во сне в своей кровати. Она разговаривала с куклой, как с живой, делилась с ней своими заботами и тайнами, спрашивала у нее совета, пела ей песни, не забывала и накормить ее. Все это, разумеется, понарошку, но часто ли бывает так чистосердечно то, что люди делают по-настоящему?
Вечерело. Небо, сначала побагровев, начало быстро угасать, и на нем замерцали первые блеклые звезды.
Взрослые набросали на кучу с вещами сухих дров, подсунули вниз хворост, принесенный из парка.
Кто-то сказал, что Индире пора в постель. А ей по хотелось уходить, не увидев редкого зрелища. Как всегда, ища в таких случаях защиты у деда, она попросилась к
38
нему иа колени. Тот пенено взял се ка руки, но все-таки уговорил пойти спать. Засыпая, Индира смотрела через окно на хищные искрометные языки пламени, освещавшие черноту ночи.
Прошло немного времени после этого события, и чс- тырехлетией Индире пришлось выдержать первое суровое испытание: вполне осознанно пойти па тяжелую личную утрату во имя исполнения долга перед другими.
«Обитель радости» в те дни посетила возвратившаяся из заграничной поездки одна из родственниц Неру. Она привезла из Парижа в подарок Индире очень нарядное платье.
— Примите от меня для Индиры вот это,— сказала она Камале, разворачивая и показывая изящное вышитое платье.
— Ради бога извините,— виновато улыбаясь, ответила ей Камала,— но мы не можем принять этот прекрасный подарок... В нашей семье,— пояснила она,— все носят одежду исключительно из кхади.- "
Гостья критически смерила взглядом Камалу, на которой было одето бедное крестьянское сари из грубой до- машней ткани, '
— Все вы здесь, очевидно, посходили с ума,— взорвалась она.— Ну ладно, вы люди взрослые и ваше дело издеваться над собой как угодно, по зачем лишать удовольствий и мучить ребенка?
Камала вспыхнула.
— Инду, подойди к нам,— позвала она дочь, игравшую со своей куклой.— Тетя привезла тебе заграничное платье. Оно очень красивое, и ты можешь взять и носить его, если захочешь. Однако прежде подумай о большом костре, в котором мы сожгли все заграничные вещи. Пожелаешь ли ты носить эту красивую, дорогую вещь, тогда как все остальные в семье одеты в кхади?
Глаза девочки, увидевшей необыкновенно красивое платье, загорелись восторгом. Искушение было огромным.
39
Она даже протянула руку, чтобы потрогать понравившуюся вещь, но, словно наткнувшись на что-то, в испуге отдернула руку.
— Уберите это платье. Я не буду его носить,— не по- детски твердо сказала Индира.
— Но почему же так? Тебе не нравятся красивые вещи? — домогалась гостья.
— Нет, платье очень красивое,— смущаясь, призналась Индира.— Но индийцы должны отказаться от иностранных вещей,— повторила она услышанные от взрослых слова.
Гостья удивленно всплеснула руками и не нашла ничего умнее, кроме как зло съязвить ребенку:
— Так почему же ты, святая патриотка, не сожжешь свою заграничную куклу?
Слова эти поразили девочку. Она побледнела и, ни слова не ответив, убежала в дальние комнаты дома. 1
Камала с упреком посмотрела на гостью: «Зачем же так жестоко?» — застыло недоумение в ее глазах.
С тех пор Индира на людях с куклой не появлялась, ходила неразговорчивая, подавленная. По всему было видно, что она мучительно решала какую-то внутреннюю проблему. И вот однажды, взяв куклу, она пошла на безлюдную террасу в верхнем этаже дома. Там уже был заготовлен ею хворост для маленького костра. Девочка бережно положила на него куклу, дрожащей ручонкой запалила хворост и бросилась прочь от этого страшного места.
К вечеру у неё поднялась высокая температура, она металась в жару, всю ночь стонала и бредила. Проболела недели две. Исхудала. Глаза впали, в них появилась печаль, не исчезавшая даже при улыбке.
Перенесенное Индирой нервное потрясение, словно поток огненной лавы, сожгло ее детский мир.
Пройдут десятилетия, и Индира скажет, что с того дня она всю жизнь не выносила чирканье спичкой.
Глава вторая
СлоБа и люди
О душа, не стынь, у благих святынь Долгий сон развей,
Здесь, где льнет волной океан людской
К Индии моей,
Рабиндранат Тагор
Дети взрослеют ие по годам быстро, когда им рано приходится пережить страдание, горе, мучительную тоску одиночества, когда вместо веселых игр со своими сверстниками они живут заботами взрослых.
Худая, высокая, с короткой прической. Большие, не по возрасту серьезные глаза, то спокойные и задумчивые, то светящиеся внутренним огнем, говорили о том, что Индира не простит обид и оскорблений.
Личный опыт, ближайшее окружение, складывавшиеся жизненные обстоятельства были лучшими воспитателями Индиры. Она знала главное — родина индийцев унижена, и они должны восстановить ее честь и достоинство.
Еще совсем девочкой она оказалась свидетельницей полицейских гонений и репрессий со стороны колониальных властей. Как-то раз ей удалось проникнуть в зал заседания аллахабадского суда, где слушалось дело по обвинению ее деда в антиправительственной деятельности. Инди¬
41
ра уселась к нему на колени и с гордым чувством маленькой патриотки осознавала себя причастной ко всему происходящему. А старший Неру, держа на руках внучку, как бы демонстрировал перед всеми, что колонизаторы пытаются вершить свой суд не только над ним, но и над всей рождающейся молодой Индией.
Нередко полицейские совершали налеты на «Обитель радости» и на глазах у Индиры, переворачивая все вверх дном, делали обыски, конфисковывали по судебным предписаниям в счет штрафов имущество, грубо оскорбляли близких ей людей.
Еще до достижения девочкой десятилетнего возраста ее отца уже арестовывали и приговаривали к различным срокам тюремного заключения пять раз. Все это ей надо было пережить.
Индира играла не в обычные детские игры, а в борьбу индийцев против колонизаторов. Она собирала всех, кто находился в доме, в одну комнату и, встав па какое-нибудь возвышение, произносила перед ними страстные речи. Разумеется, никто не понимал их содержания, но смысл игры был ясен — девочка изображала своего отца, выступавшего перед народом.
Восьмилетняя Индира по совету Бапу — Махатмы Ганди — организовала в Аллахабаде детский союз по развитию домашнего ткачества. Дети собирались в «Обители радости» и из грубой пряжи часами ткали для сатьяграхов носовые платки и гандистские «топи» — шатчки.
Эти занятия для Индиры были куда привлекательней, чем посещение школы. Обучение в школе, где всеми делами заправляли англичане, вступало в непримиримое противоречие с духовным настроем в семье Неру. Школа была призвана возвеличивать в глазах детей незыблемые устои британского владычества в Индии, прославлять мощь империи.
Индира с трудом заставляла себя посещать уроки: все в ней восставало против школьных порядков. Учебный
42
материал не находил отклика в ее сознании, и она предавалась свободному чтению книг. Способная к языкам, она уже довольно бегло читала на английском.
Очень любила она «Маугли» Редьярда Киплинга, его рассказы об удивительной жизни в индийских джунглях. Увлекшись Чарлзом Диккенсом, Индира мысленно переносилась в лондонские трущобы, где стоически сносил удары судьбы маленький Оливер Твист; вместе с героями Жюля Верна она, пересекая моря и океаны, пускалась в увлекательные путешествия; восхищалась великодушными рыцарями Вальтера Скотта; с пытливой любознательностью следила за судьбой фантастических персонажей Герберта Уэллса; от души смеялась над озорными проделками Тома Сойера и Гекльберри Финна.
Книги Виктора Гюго захватили и потрясли ее своей беспощадной правдой о жизни простых людей. Его «Отверженные» и «Человек, который смеется» ранили сердце и оставили глубокий след в душе Индиры на всю жизнь. Она еще больше возненавидела тех, кто богатеет и процветает на нищете и горе других.
Становясь взрослее, Индира читала и перечитывала любимое произведение отца — прекрасно написанную М. Тревельяном книгу об итальянском народном герое Джузеппе Гарибальди; рассказы о Симоне Боливаре, руководителе борьбы испанских кол опий в Южной Америке. Но ни с чем не сравнимый душевный подъем, настоящий восторг вызывали у нее книги о Жанне д’Арк, возглавившей в XV веке борьбу французского народа против английских захватчиков.
Поздними вечерами, засыпая в большом, пустынном и одиноком доме, Индира отчетливо видела, как ее любимая героиня освобождала от осады англичан Орлеан, как вероломно предали ее бургундцы, объявив колдуньей, и как она, объятая пламенем костра, до конца высоко держала гордую голову. «Смерть, достойная жизни»,— думала Индира и мечтала повторить подвиг Жанны.
43
Осень 1925 года. Пожухла трава в печальном саду, утратила за долгое знойное лето свою сйЪжесть листва на деревьях, и радость, казалось, совсем покинула обитель семьи Неру.
Глубоко впавшие глаза Камялы горели тревожным нездоровым огнем. После преждевременных неудачных родов она все реже поднималась с постели, надрывно кашляла и тяжело, больно вздыхала.
Родившийся мальчик прожил всего два дня. Индира тяжело переживала смерть брата, но еще сильнее болело сердце за мать, таявшую на глазах.
Вернувшийся из заключения отец застал жену в тяжелом состоянии.
— Надо везти леди в Швейцарию,— осмотрев Камалу, сказал доктор,— там климат, воздух, опытные врачи.— И, отведя Джавахарлала в сторону, прошептал: — Это туберкулез... Сами понимаете, какое дело... Впереди весна. В горах ей будет легче. Поезжайте скорее, если можете.
Совет врача был воспринят в семье Неру однозначно — ехать. Собрали денег на поездку: помогли родственники, и 1 марта 1926 года Джавахарлал, Камала и Индира отправились из Бомбея морем в Венецию, а дальше железной дорогой до Женевы.
Для Индиры — масса впечатлений. Перед девочкой предстал совсем иной мир. Его краски, запахи, ритм, музыка, речь и лица людей, их одежда — все отличалось от привычного, бросалось в глаза, удивляло; одно радовало, вызывало восторг, другое пугало, что-то влекло к себе, что- то отталкивало.
Отец снял скромную квартиру на окраине Женевы. Мать была еще очень слабой, и Индире пришлось взять на себя все заботы по хозяйству: ходить на рынок, в магазины, готовить еду, убирать квартиру. У отца помимо хлопот с врачами хватало и всяких иных дел. Он встречался с политическими эмигрантами из Индии, вел перепи-
44
ску с различными общественными организациями и редакциями газет, работал в местных библиотеках, иногда на несколько дней выезжал в Париж, Берлин и Лондон по делам Индийского национального конгресса, устанавливая и расширяя международные связи своей партии. И все же при всем этом отец еще никогда не уделял матери столько времени и нежного внимания. Несмотря на болезнь, она выглядела счастливой, и, казалось, ее недуг стал отступать. Да и опасная для ее заболевания весна осталась позади.
В Женеве стояло сухое нежаркое лето. Иногда бархатными вечерами, какие бывают в этих местах, вся семья отправлялась на прогулку по женевской набережной, в парк Мон-Рено; вместе ужинали в ресторане «Перл-дю Лак», расположенном в деревянном доме на берегу озера.> Здесь очень вкусно готовили рыбу, а на десерт подавали знаменитые швейцарские сыры.
Однако времени на удовольствия и отдых оставалось мало. Отец позаботился о том, чтобы пребывание Индиры в Европе не стало упущенным временем для ее образования. Несмотря на нехватку денег, родители не остановились перед затратами на учебу дочери. Экономили на всем, продали последние драгоценности Камалы, но уплатили за обучение Индиры в Интернациональной школе.
Хотя Индире и было очень трудно — ведь ей пришлось учить французский с азов,— она радовала родителей своим упорством и успехами.
Осенью по рекомендации врачей Камалу перевезли в горный санаторий в Монтани, а Индира стала посещать школу поблизости от этого санатория. Она ходила на классные занятия, словно на праздник, сдружилась со многими сверстниками и уже свободно говорила по-французски.
Директор школы мадемуазель Хеммерлин сумела найти подход к не по возрасту серьезной индийской девочке,
45
завоевать ее сердце. Именно эта чуткая и мудрая женщина привила Индире любовь к французскому языку и культуре. Уже став премьер-министром, Индира не переставала переписываться со своей старой учительницей.
Сухой и чистый воздух Монтани, пьянящий запахом хвои, космическое безмолвие гор, лыжи, коньки, санки, по-ребячески веселый, весь извалянный в снегу отец, счастливое лицо матери — все эти живые, зримые впечатления, запахи и краски составили в памяти Индиры картину самых светлых дней ее детства.
Однако отца ничто, кроме тюремных стен, не могло удержать сколько-нибудь долго на одном месте. Как только матери стало лучше, он уехал в Берлин, где члены Антиимпериалистической лиги готовили проведение международного Конгресса угнетенных народов. Позже, в 1927 году, в Брюсселе он принял участие в работе этого конгресса.
В этом году в Европе оказалась почти вся семья Неру. Сюда приехал Мотилал, здесь уже давно находилась родная тетка Индиры — Кришна. Но всем было как-то не до Индиры. У каждого находились свои неотложные дела. Впрочем, Индира проявляла удивительную самостоятельность и совсем не нуждалась в мелочной опеке взрослых. Все ее время поглощали занятия в школе, и она вполне довольствовалась столь дорогим для нее душевным общением с матерью по воскресным дням и вечерами, когда при мягком свете ночника они обменивались новостями за прошедшую педелю, тихо и очень серьезно рассуждали о жизни и неизменно каждый раз переносились воспоминаниями в далекую от них теперь «Обитель радости». Обеих тянуло домой, на родину.
Тем временем отец, увлеченный идеей расширения солидарности рабочих партий европейских стран с угнетенными народами Востока, казалось, забыл обо всем остальном и, не жалея ни сил, ни средств, ездил в Париж и Брюссель, Берлин и Прагу, Вену и Лондон.
40
В начале ноября 1927 года по приглашепию Всесоюзного общества культурной связи с заграницей семья Неру побывала на праздновании 10-летия Великой Октябрьской социалистической революции в загадочной и легендарной Москве. Не взяли в поездку одну Индиру: ей нужно было перед возвращением на родину завершить свои занятия в школе. Конечно же было обидно, но пришлось смириться с решением родителей. Гордая и самолюбивая девочка никогда не капризничала и стыдилась проявить слабость даже перед собой.
Домой возвращались пароходом из Марселя через Суэц до Коломбо, далее — на Мадрас.
Индире снова посчастливилось увидеть новые страны и города, вдоволь надышаться средь океанских просторов девственным воздухом пданеты, не отравленным едкими выбросами заводских труб.
Для горожан физическое восприятие природы трагично сужено стенами домов, оградами, рукотворными скверами, от чего зрительная картина огромного мира в сознании иного горожанина сводится порой до размеров его городской квартиры, улицы или площади, по которым он изо дня в день совершает одни и те же маршруты.
Часами Индира стояла на верхней палубе. Всегда разное по цвету и настроению море жило. Оно работало, отдыхало, грустило, возмущалось.
— Откуда этот мир, па? — спрашивала она отца.-- Кто его создал таким?
Отец, по натуре вдохновенный поэт и увлеченный историк, забывая, что говорит с ребенком, и рискуя быть непонятым, очень серьезно и ничего не упрощая рассказывал дочери о Ведах, древнейшем письменном памятнике индийской культуры, написанном людьми, жившими в Северной Индии более четырех^ тысяч лет назад.
47
По мнению отца, Веды вовсе не священные писания, как думают многие верующие индусы. Это отражение попытки человека понять и объяснить окружающий его мир. Веды (от корня <&вед» — ведать) создавались как сборники знаний людей той далекой эпохи и, вероятно, являются самыми древними книгами, какими располагает человечество.
— В них, Инду, ты можешь найти первые излияния человеческого разума, огонь поэзии, преклонение перед красотой и тайнами природы,— продолжает свой рассказ отец.— В них нашли отражение зачатки смелых исканий людей, уже тогда пытавшихся раскрыть значение нашего мира и место человека в нем. В те времена Индия вступила на путь исканий, следует этим путем сегодня и будет следовать им всегда.
Индира слушала вдохновенный рассказ отца, не все понимая, однако ни на минуту не сомневаясь, что его слова — откровение, сама мудрость. Придет время, и она все, все поймет. Восторженно и радостно было в эти минуты па душе у Индиры.
Стая дельфинов весело эскортировала судно, а море выгнуло на горизонте свою упругую спину и катило округлые тяжелые волны, игриво раскачивая судно и дружелюбно журча за его кормой.
Девочка всем своим существом чувствовала причастность к великим таинствам мироздания, ощущая свое личное бытие в едином начале с этими вечно живыми голубыми водами, с этими дельфинами, удивительными животными, с небом, с солнцем — со всем вокруг, что дышало, двигалось, светилось, звучало.
— Каким гением должен был обладать автор Вед,— скорее сердцем, чем умом воспринимает Индира проникновенные слова отца,— если еще на заре цивилизации, полагаясь исключительно на интуитивное знание, его озарила мысль, что одной веры для человека мало. Вера должна дать убежденность. А в знаменитой «Песне творе¬
48
ния» из Вед сделана первая попытка объяснить возникновение мира без участия бога.
Ты только послушай, Инду, эту песнь,— тихо говорит отец.
Не было тогда ни несуществующего, ни сущего: не было царства воздуха и неба над ним.
Что же служило покровом, и где?
И что давало защиту? Была ли вода, бездонная водная глубь?
Не было тогда ни смерти, ии того, что живет вечно; никакого признака, разделявшего ночь и день.
Это единое, бездыханное дышало лишь собственной своей сущностью.
Помимо него не было ничего вообще.
Была тьма: скрытое сперва во тьме, все это было бесформенным хаосом.
Все, что существовало тогда, было пустым и бесформенным. Великой силой тепла рождено было это единое...
Боги появились позже сотворения этого мира, утверждается в Ведах. Понимаешь, Инду, что это значит? — спрашивает отец.— Не боги создали человека, а люди создали их в своем воображении.
Когда солнце поднималось в зенит, пассажиры скрывались от зноя в прохладных каютах. Джавахарлал использовал это время для работы над очерками о поездке в Советский Союз. Но любознательная Индира находила его и здесь. Увидев у него на столе фотографию Ленина, читающего «Правду» в кремлевском кабинете, она засыпала отца вопросами. И тот, неизменно разговаривая с дочерью, как со взрослым человеком, терпеливо и обстоятельно отвечал ей:
— Да, Инду, познакомившись с работами Ленина и побывав в СССР, я стал теперь лучше разбираться в международных вопросах, лучше понимать современный мир, находящийся в процессе постоянного изменения.
49
К беседам незаметно присоединяется и мать, положив свою бледную красивую руку на плечо мужа.
Индира вся преображается от восторга, видя родителей вместе. Она знает, что им хорошо. И от этого ей тоже хорошо, и сердце девочки переполняется нежным чувством к тем, кто подарил ей эту прекрасную жизнь.
Отец, словно вслух размышляя, вспоминает о своих встречах в СССР с президентом Калининым, с женой Ленина Крупской, с наркомом иностранных дел Чичериным, с советскими деятелями культуры и образования; ло беседах в Москве на конгрессе «Друзей СССР» с Суп Цинлин, Анри Барбюсом, Кларой Цеткин, Сеп Катаямой и многими другими людьми, с которыми он был знаком еще раньше по совместной работе в Антиимпериалистической лиге.
Отец говорит о том, какое неоцепимое значение для Индии имеет опыт решения социальных и экономических проблем в Советском Союзе. «Если Россия найдет удовлетворительное решение этих проблем, то наша работа в Индии будет облегчена»,— написал он в своей первой книге «Советская Россия».
В конце декабря 1927 года семья Неру прибыла в южный порт Индии — Мадрас.
Верно говорят, что все страны пахнут по-своему. Индира сразу же почувствовала знакомое пряное дыхание родины.
Хотя до этого Индире никогда не приходилось бывать на юге страны, вовсе непохожем на ее северные провинции, она не спутала бы Индию ни с какой другой страной. Характерный, в чем-то общий для всей многоликой страны колорит красок, звуков, запахов исключал ошибку.
Музыка родины витала повсюду в воздухе, пленяла и завораживала душу, она серебром звенела на запястьях инднанок, любовно шуршала в пальмовых листьях, барабанной дробью рассыпалась на красочных базарах, рит-
50
мпчно сопровождала танцующие изваяния из песчаника на храмовых ансамблях.
Безудержное многообразие фресок, каменная филигрань индуистских святынь, благолепие памятников седой старины — все здесь яркими образами живописало о ранней истории индийской цивилизации.
Коренное население субконтинента, теснимое в древние века вторжениями в Северную Индию чужеземных полчищ завоевателей, переселилось на юг и укрылось за сплошной полосой непроходимых джунглей. Так юг стал основным вместилищем древнего духовного начала Индии, хранителем заповедей ее «золотого» нрамира.
Однако завоеватели, пришедшие в страну с севера, не устояли перед силой духовной культуры древней Индии и ассимилировались с местным населением, став в результате естественной эволюции индийцами по своей национальной сути.
До промышленной революции в Европе Индия славилась высоким развитием ремесел и торговли, вывозила свои изделия в другие страны мира, в том числе и в Англию, для которой она даже строила суда. Известно, например, что один из флагманских кораблей английского флота в период наполеоновских войн был построен индийскими корабелами. По уровню производства, организации торговли и системе финансов Индия в то время ничуть не уступала любой европейской стране, а по качеству многих товаров превосходила их.
Даже относительно небольшие индийские города, такие, как Муршидабад, Дакка, по письменным свидетельствам англичан, были богаче и многолюднее Лондона. Англия пришла в Индию в XVII веке, когда возникшая Ост- Индская компания рядом хартий, принятых английским правительством, постепенно увеличивала свое величие. В 1698 году частные купцы объединились в другую Ост- Индскую компанию. В 1708 году обе компании слились, и ее деятельность в Индии стала быстро развиваться.
51
Позднее, в XVIII веке англичане построили в Мадрасе форт св. Георга и гавань. К этому времени английская компания была уже самой богатой в Индии.
Торговая (понимай — грабительская) деятельность Ост-Индской компании оказалась для Индии такой угнетающей и порабощающей силой, какой не обладал ни один из всех предшествующих завоевателей субконтинента.
Здесь, в Мадрасе, откуда началась английская колонизация Индии, собралась очередная сессия Индийского национального конгресса, на которую так стремился успеть Джавахарлал Неру.
Индия жила в ожидании больших событий, и Неру был полон решимости повернуть работу Конгресса от выражения робких националистических идеалов имущих классов к радикальным требованиям о предоставлении Индии национальной свободы. Он выдвинул на сессии Конгресса бескомпромиссную резолюцию о борьбе Индии за свою полную национальную независимость. Но это было для Неру лишь шагом в верном направлении, и он пошел дальше, заявив, что «при отсутствии социальной свободы и социалистического строя общества и государства ни страна, ни человеческая личность не могли развиваться свободно».
В дни работы Конгресса Неру возвращался в гостиницу поздно, измученным и возбужденным. Дочь и жена подолгу ожидали его, то и дело подогревая ужин. Но и дома у него совсем не оставалось времени на семью. Поужинав, он садился за письменный стол и подолгу работал. А утром Индира относила на почту толстую пачку написанных им писем, адресованных в разные концы Индии и в Европу.
Из разговоров отца и матери девочка поняла, что дела у него идут, как никогда, хорошо и он доволен, однако против него ополчилась вся «старая гвардия» Конгресса, и даже Махатма Ганди выразил недовольство его «революционной поспешностью». Он сказал, что отцу не следу¬
52
ет торопиться с выдвижением столь радикальных требований и что надо-де «измерять брод прежде, чем ступать в реку», и все в таком духе.
Отец же позволил себе упрекнуть вождя в нерешительности и в слабом руководстве. Тогда Бапу ответил ему, что «их идеалы сильно расходятся».
«Разногласия между вами и мною, как мне кажется,— писал Бапу,— стали столь широкими и существенными, что, по-видимому, лишает нас общей платформы. Я не могу скрыть от вас печали, что теряю товарища, такого жизнестойкого, преданного, способного и честного, каким вы всегда были. Однако товарищество должно быть принесено в жертву ради цели».
Прочитав это горькое письмо от своего учителя, Неру загрустил—он не хотел разрыва с Махатмой Ганди, который уже стал кумиром миллионов индийцев и в искренность патриотизма которого он безоговорочно верил.
Мать тоже очень расстроилась: ей были дороги теплые отношения Бапу ко всей семье Неру.
В этот день работать Неру не смог и, сказав, что ему надо от всего отвлечься, предложил Камале и Индире посмотреть окрестности.
Были в форте св. Георга, построенном колонизаторами. Это целый город со своими крепостными стенами, с площадями, улицами и переулками, жилыми и административными зданиями, банками, казармами и даже тюрьмой.
Индире казалось, что для отца нет такой темы или предмета, о которых он был бы не осведомлен. Теперь она узнала от него об истории форта, об одном из «основателей Британской империи» Роберте Клайве, которого в английском графстве Шропшир называли «несчастьем для учителей». Он переходил из одной школы в другую и нигде не мог усвоить что-либо из преподаваемых предметов. Попытка обучить его портновскому делу также не принесла успеха. Тогда отчаявшийся родитель прибег к край¬
53
нему, как он считал, средству: отправил бестолкового отпрыска в Индию. Клайв прибыл в Мадрас в 1743 году в качестве мелкого клерка Ост-Индской компании с окладом 15 фунтов в год. А несколько лет спустя, став лордом, бароном Плесси и генералом, нагло похвалялся в английском парламенте, что бродил по открытым для него подвалам между грудами золота и драгоценностей. Он вошел в число самых богатых людей мира. Люди говорили, что, когда нищий просил у него милостыню, он издевательски отвечал: «У меня сейчас нет с собой мелких бриллиантов».
Авантюрист и мошенник, Клайв был порождением эпохи колониальных захватов. Изощренное коварство и вероломные интриги помогли Клайву сравнительно легко справиться с передравшимися между собой феодальными деспотами из уже разваливавшейся династии Великих моголов. Народ же Индии стоял в стороне — ему было не до бесчисленных дворцовых переворотов, подкупов, дележей добычи, кровавых оргий. Его уделом всегда были земля и ремесла. Он строил, созидал, создавал все богатства страны, но в душе его постоянно накапливался священный гнев против своих и чужеземных угнетателей.
Древо злата в Индии, как говорил Неру, трясли вновь и вновь, и непрерывный поток индийских богатств щедро питал промышленную революцию в Англии.
Английская буржуазия не зря прославляла Клайва: не без его помощи Англия стала «кузницей мира». Перед входом в Департамент по делам Индии в Лондоне ему был установлен памятник — позорный монумент британскому колониализму.
Несколько дней семья Неру провела в поездке по югу Индии.
Индиру охватил неописуемый восторг, когда она увидела и услышала мать, выступавшую перед большой группой южанок.
Держалась мать естественно, с присущей ей тонкой
женственностью, говорила просто, убежденно и очень искренне отвечала на массу вопросов своих слушательниц. Ее выступление произвело целый фурор.
Сердце Индиры трепетало от гордости за мать, от восхищения ее смелостью, умом, красотой.
— Мами, я люблю тебя,— шептала она на ухо матери и заглядывала в ее родное лицо, в наполненные счастливыми слезами глаза.
И Камала была довольна собой. Решено: она до конца посвятит себя делу, которому служит муж, делу всего народа, теперь уже ее собственному делу. Пусть это дело принесет новое будущее их дочери. Отныне ее воля и дух свободны от тяжкого бремени гнетущих предрассудков давно умерших веков, укравших у индийских женщин право на общественную жизнь.
Так хочет Джавахарлал, так желает сама Камала, такая у нее счастливая судьба.
— Знаешь, мами, я буду, как ты...— продолжает обнимать и шептать ей на ухо Индира,— буду, обязательно буду...
По дороге домой, в Аллахабад, Неру стали свидетелями небывалого подъема, охватившего всю Индию. В движении огромных масс народа не было хаоса, никакой стихии — это были организованные в масштабе всей страны сознательные выступления людей. Люди были хорошо осведомлены и о методе борьбы против колонизаторов, и о ее цели.
По призыву Конгресса и его вождя Махатмы Ганди методом борьбы стала сатьяграха — ненасильственная кампания неповиновения властям, ее це“лыо — бойкот ко- мйссии Саймона, которой английский парламент поручил изучить существующую в Индии систему управления и выяснить, стоит ли расширять полномочия представительных органов в стране.
Где бы ни появлялся Саймон, его везде встречали морем черных флагов, «Саймон, убирайся вон!» — скандиро¬
55
вали люди, собиравшиеся на многотысячные мирные демонстрации.
Глаза людей горели решимостью и отвагой, но никто и не помышлял о насильственных действиях. Полиция жестоко избивала демонстрантов, провоцируя их на беспорядки, с тем чтобы «законно» расстрелять в упор и вселить страх в живых. Но для каждого индийца-сатьяграха проявлением героизма считалась его способность выдержать любое человеческое страдание, любые репрессии, если надо — погибнуть, но не наносить ответного удара.
В такое горячее время Джавахарлал Неру, естественно, не мог оставаться с семьей в «Обители радости». Он отправился в Лакхнау, население которого готовилось к приезду комиссии Саймона: надо было организовать ей подобающую встречу.
Мужество, организованность, стойкость, проявленные населением города и лично Неру, который был избит полицейским, еще больше всколыхнули всю страну. Миссия Саймона с позором провалилась.
Неру развил невероятную деятельность. Непонятно, когда он спал, ел, никто из домашних не знал, где, в каком городе он окажется завтра. Бомбей, Дели, Амритсар, Лахор, Калькутта — и везде речи на многолюдных митингах, демонстрации, участие в провинциальных сессиях Конгресса, в собраниях профсоюзов. Камала и Индира узнавали о месте его пребывания лишь из утренних газет.
Имя Джавахарлала Неру приобретало среди соотечественников все большую популярность, о семье Неру заговорила вся Индия.
Приходившие в «Обитель радости» друзья семьи в один голос говорили о готовящемся властями новом аресте Неру. Но семья готова была к любым испытаниям, и Неру, видя в жене товарища по борьбе, не боялся открыто признать, что, каково бы ни было его будущее, оно не предвещает спокойной размеренной жизни.
56
Постоянная опасность ареста и репрессий придавала жизни семьи Неру ту остроту чувств, когда всякий удачный день был драгоценным, выигранным днем, был победой, которая стоила дороже долгих месяцев тихого, безопасного прозябания.
Предельный накал жизни, кипение чувств подчиняют всего человека достижению одной высочайшей цели, а все личное, обыденное, мешающее движению к этой цели становится раздражающе мелким, ничтожным и поэтому не принимается во внимание, даже если оно, это личное, может быть, дорого этому человеку, как сама жизнь. Однако идеалы борьбы становятся для него превыше жизни.
Вразрез с позицией молодого Неру «старая гвардия» Конгресса, а с ней и Мотилал Неру разработали и готовы были принять проект конституции, предусматривавший для Индии статус доминиона в рамках Британской империи. Джавахарлал же не допускал в этом основном вопросе борьбы никаких компромиссов — полная независимость, и только!
На этот раз разногласия в конгрессистской партии сказались и на обстановке в семье Неру, чего, надо сказать, раньше никогда не случалось. Продолжая спор дома, первым вспылил дед Мотилал. Он вскочил с места и, угрожающе сверкая глазами, встал перед сыном. Индира, испуганная искаженными гневом лицами отца и деда, в ужасе закрыла глаза ладонями, не веря увиденному. Отец и сын стояли друг против друга как настоящие враги. Было ясно, что Джавахарлал не уступит. Насмерть перепуганная Камала подошла к мужу. Не говоря ни слова, она взяла его за руку и дружески сжала ее, одновременно ласково взглянув на свекра. Индира прижалась к родителям. Перед властным, всеми почитаемым патриархом семьи стояли бесконечно дорогие ему люди. Глаза старика смягчились, и он устало опустился в кресло, склонив тяжелую седую голову. Девочка, видя страдания деда, теперь ласково прильнула к нему.
57
Конгрессисты готовились к очередной сессии, которую намечалось созвать в самом конце 1929 года в Лахоре.
Последние дни перед сессией Джавахарлал Неру работал в «Обители радости», готовя проект резолюции и другие документы. Индире было дозволено находиться в кабинете отца и кое в чем помогать ему: считывать и раскладывать по пачкам материалы к сессии, запечатывать и отправлять почту и, наконец, приносить отцу и работавшему с ним переписчику на машинке забеленный молоком чай.
Из разговоров дома Индира узнала, что Бапу не пожелал занять предложенный ему пост председателя Конгресса и отказался от него в пользу ее отца. При этом Бапу очень лестно отозвался об отце, сказав, что «он чист, как кристалл; его честность выше всяких подозрений. Нация под его руководством будет вне опасности».
Когда проект основной резолюции был готов, отец подозвал дочь к себе и велел ей прочитать проект документа вслух. Она начала читать, но отцу, видимо, не понравилась ее интонация. Он остановил ее и сказал, чтобы она читала как следует, с выражением. «Теперь хорошо,— строго сказал отец.— То, что ты только что прочла, в полной мере касается также и тебя, Инду!»
Щеки Индиры зарделись, а глаза засветились радостью: ведь слова отца означали, что он воспринимает ее как равноправную участницу предстоящих событий.
Она поняла также, что в недавнем споре с дедом победила точка зрения отца: Конгресс примет резолюцию с требованием предоставления Индии полной свободы без всяких ограничений.
— Па, а смогу я вступить в члены Конгресса? — спросила Индира.
— Пока еще рано, Инду,— понимающе ответил отец,— но ты можешь помогать нам в составе отрядов молодых волонтеров. Работы хватит для всех.
58
На сессию Конгресса в Лахор семья Неру отправилась в полном составе.
Делегаты и гости сессии Конгресса собрались под открытым небом, на широком городском майдане — площади. На улицы вышло почти все население города.
Конец декабря в том году для индийцев был очень холодным, и все кутались кто во что мог — в основном в широкие шали или просто в куски кхади.
Для президиума и почетных гостей были сооружены помосты с натянутым над ними тентом.
Камала и Индира удобно расположились на веранде одного из домов так, что они хорошо могли обозревать всю площадь и видеть президиум.
Наконец когда все приготовления были завершены, взоры тысяч собравшихся сюда со всей страны людей были обращены на торжественный, по установившейся традиции, приезд председателя Конгресса.
Неру ехал по улицам города верхом на белом копе, молодой, энергичный; на нем был традиционный индийский шервани темного цвета и белая гандистская шапочка, которая редко кому была к лицу, а ему очень шла.
Всюду играли самодеятельные оркестры. Один из них исполнял единственную заученную им мелодию английского гимна «Боже, храни короля!». Это было довольно смешно и выглядело иронией, но на суть музыки никто не обращал внимания: важно, что музыканты поддерживали у людей праздничное настроение. От музыки становилось как-то теплее и прибавлялось бодрости.
Неру всходит на помост и легким движением руки останавливает гул приветствий.
«Близок тот день, когда Индия, да и вся Азия покончат с европейским господством»,— твердо произносит он, и раскаты людских голосов «Инкилаб зиндабад!» — «Да здравствует революция!» прокатились по площади.
«Я социалист и республиканец,— продолжал оратор,— и не верю в королей и кыязей или в порядок, который уста¬
59
навливают нынешние промышленные магнаты, обладающие большей властью над судьбами людей, чем короли старого времени, но чьи методы являются такими же хищническими».
И снова движением руки Неру останавливает овации. Он отдает должное ненасильственным методам борьбы за независимость Индии от британских колонизаторов, стойкости сатьяграхов, говорит о силе кампаний гражданского неповиновения властям и вместе с тем подчеркивает, что выбор ненасильственных методов борьбы объясняется практическими соображениями.
«Конгресс не располагает материальной базой и подготовленными кадрами для осуществления организованного насилия,— разъясняет он,— а случаи индивидуального и случайного насилия были проявлением безнадежного отчаяния. Если Конгресс или нация когда-нибудь в будущем придут к выводу, что методы насилия избавят нас от рабства, тогда я не сомневаюсь в том, что Конгресс одобрит их. Насилие — плохо, но рабство и того хуже».
Даже необычный для этих мест холодный пронизывающий ветер не в силах был остудить жар возгоревшихся сердец тысяч людей. Огромная площадь колыхалась, рукоплескала, скандировала. Вся эта масса людей будто превратилась в один гигантский оркестр, исполнявший патриотическую симфонию. Лейтмотивом ее была речь Неру, а главной темой — независимость. Но как и в каждой симфонии, на фоне главной темы прослушивалась и второстепенная. Ее мотив звучал ропотом недовольства, испуга и растерянности.
Индира, вся трепеща от нервного возбуждения, очевидно, передававшегося еще и от матери, каждой клеткой своей юной чуткой плоти вслушивалась в эту симфонию звуков и, улавливая эту, вторую ее тему, хотя и едва звучащую, переживала за отца, за финал происходящего. Она знала, что у отца есть немало противников и что вот-вот может прозвучать еще чей-то голос, и парящая в небе
60
симфония прекрасных патриотических звуков упадет на земную твердь и, рассыпавшись, умолкнет.,
Вдруг все вокруг замерло, и в уже опустившейся тьме ночи воцарилась такая тишина, что можно было слышать взмахи крыльев пролетавшей над площадью совы: к трибуне в луче света, весь в белом медленно шел апостол ненасилия Махатма Ганди. Что скажет вождь, одобрит ли он выступление председателя?
— Предлагаю принять резолюцию о «сварадже». Отныне это будет означать «полную независимость»,— просто, обыденно сказал вождь и выразил надежду, что все конгрессисты приложат энергичные усилия для достижения Индией этой цели.
И тогда наступил апофеоз патриотической симфонии.
Масса людей, слившись в монолит, разом вздохнула и устремила лес рук к небу. Отдавая свои голоса за простые слова Махатмы Ганди, люди, казалось, хотели оторваться от земли и понести весть о принятой резолюции дальше, в деревни и города, по всей Индии. Громовой аккорд восторженных голосов: «Сварадж, сварадж!» — катился по всему не спавшему в эту ночь Лахору. Тысячи людей, которые еще недавно не знали, что им делать, где искать правду, вдруг увидели благодатный свет спасительной истины. И обыденное индийское слово «сварадж» в одно мгновение наполнилось новым смыслом и стало означать — свобода для родины, достойная жизнь для индийца.
Это произошло 31 декабря, когда часы пробили полночь, известив о новом, 1930 годе.
Резолюция, проект которой еще совсем недавно Индира по настоянию отца с выражением читала в «Обители радости», стремясь понять смысл заложенных в ней слов, теперь стала воплощением воли целой нации, десятков миллионов людей, превратилась в материальную силу, грозно противостоящую могучей Британской империи, ее королю и армии.
61
Оказывается, правильно найденные слова, оставаясь сами по себе творческим результатом малой энергии человеческого разума, могут приводить в движение целые народы и государства, играть в судьбах человечества гораздо большую роль, чем пушки, чем огромная энергия рек и ветра.
Эта мысль, может быть, еще пе имевшая стройного словесного выражения, яркой вспышкой осенила сознание Индиры: «Вот что могут означать для людей слова, если за ними следует действие!»
Глава третья
ГПреЕюНшое отрочество
Мир — суровый наставник,
Он испытует сердца. ..>*
Все мы учимся в школе Мира-отца.
Рабиндранат Тагор
В начале 1930 года по счастливо сложившимся обстоя» тельствам вся семья Неру собралась в родиой обители. Как раз в это время в Аллахабаде проходил большой индусский праздник «Кумбх-мела», что в переводе с санскрита означает «Кувтпитт г, нектаром». '
Пожалуй, и во всем мире не увидишь ничего подобного тому, что происходит один раз в двенадцать лет в месте слияния трех рек — Джамны, Ганга и мифической Сарас- вати, будто бы текущей под землей.
В древние времена Аллахабад носил название Праяг. Под этим именем он уже был известен греческому историку Геродоту (V в. до н. э.). Даже Великие моголы, насаждая ислам и назвав Праяг именем своего бога Аллаха, не в состоянии были изменить обычая древних индусов. Словно стаи перелетных птиц, движимые неистребимым могучим инстинктом, выработанным веками, миллионы паломников со всех концов Индостанского субконтинента соби¬
63
раются здесь, в индуистском центре поклонения главному символу жизни — воде.
Из книг и по рассказам отца Индира хорошо знала историю своего города. Но какой рассказ может заменить романтику личного приобщения к носителям древних тайн — спуститься, например, по длинному ходу в погребенный временем храм Патал Пури; самой полить вышедшие на поверхность крученые корни смоковницы, известной как бессмертное дерево индусов, под сенью которого, быть может, обдумывал свои заповеди сам Будда; вглядеться в письмена императора Акбара, оставшиеся на стенах крепости; прикоснуться к камням, искрившим под копытами могольской конницы; почувствовать живую теплоту могучих ветвей тысячелетнего баньяна, похожих на мускулистые руки великана, далеко протянутые над мутными водами Ганга. Сколько отчаявшихся индусов прыгало, говорят, с этих богоспасаемых «рук» в святую пучину реки, дабы обрести «мокшу» — полное освобождение от страданий земной жизни. Ведь Ганг, по их представлению, уходит в небеса, а с ним туда попадут и их измученные души.
Тысячи и тысячи богомольцев шли сюда пешком через всю Индию долгие месяцы и даже годы, теряя по дороге родных и близких, а достигнув цели, изнуренные, голодные, больные, но счастливые от сознания исполненного перед богом долга, часто погибали здесь и сами.
Праздник индусов в Аллахабаде превратился во все- индийские торжества: одна родина — одни традиции. Среди колышущейся толпы людей — и буддисты с бритыми головами в оранжевых тогах, и сикхи, никогда не стригущие своих волос, но всегда с ухоженными прическами и аккуратно убранными бородами, и мусульмане в широких шароварах со всегда покрытыми головами, и откровенно нагие джайны, которым их божество предписывает «одеваться пространством».
G4
И всюду множество всякого рода «садху» — «божьих людей», святых, жрецов, факиров, заклинателей змей, мо- йахов, мудрецов, юродивых, предсказателей судеб, провидцев, астрологов, новых пророков, а больше всего торговцев и нищих. Праздник «мела» — это еще и большая, цветистая, шумная ярмарка.
Вдоль нескончаемых торговых рядов идут гордые, отменно сложенные длинногривые йоги. В их ясных глазах, какие бывают у абсолютно здоровых людей,— нравственная чистота и отсутствие страха, они знают тайны бытия, они — сама природа. А рядом — люди, специально изуродовавшие себя, чтобы вызвать сострадание, юродивые и прокаженные протягивают обезображенные руки за подаянием. Тут же какой-то самоистязатель, осыпав себя с головы до ног золой, весь день стоит на одной ноге, каким- то чудом вывихнув другую вверх, к небу.
Здесь же в сопровождении слуг пройдет богатая индианка, облаченная в шелковое расшитое золотыми нитями сари; гусем прошагает сухопарый англичанин с надменной гримасой на лице; где-то поодаль, сторонкой проскользнет как тень неприкасаемый, предупреждая о себе звоном колокольчика, чтобы ненароком не «осквернить» случайным прикосновением индусов из высших каст.
Шумит, ликует, кичится своим многоцветьем восточный базар, дурманит, кружит голову смешанными запахами специй, жасмина, нечистот, йота и курящихся благовоний — «хуш-бу».
В лавках и лавчонках, под тентами и просто под открытым небом на арбах, на циновках, разостланных прямо на земле,— всякая снедь, орехи, плоды, сладости, связки и россыпи красного перца, синие баклажаны, желтые и оранжевые манго, румяные апельсины, восковые бананы, янтарные ананасы, головки фиолетового лука и седого чеснока, кровоточащие соком гранаты, мясистая папайя, кучи резко пахнущих кари, тмина, гвоздики, имбиря, наваленные горами и сплетенные в гирлянды цветы. Ко всей
3 А. В. Горев
65
этой мозаике красок добавляются слепящий блеск медной и латунной посуды, огромных чеканных блюд, тонкогорлых кувшинов, длинные ряды со знаменитыми бенаресскими шелками и парчой, кашмирскими коврами и шалями, товарами кожевенников, обувщиков, жестянщиков, боголепов, привезших на ярмарку весь многочисленный пантеон образов индусских богов, амулеты, храмовые реликвии.
Среди этого колоритного хаоса товаров, пестрых красок прыгают вездесущие обезьяны-воровки, с ленивым достоинством разгуливают «святые» бесхозные коровы, наделенные религией, в отличие от голодных людей, правом безнаказанно пожирать на базаре лакомые плоды крестьянского труда.
Кругом дымятся кизячные очаги трапезных. Горох, бобы, рис, маис — все это в растительном масле и так сдобрено перцом, кари и другими специями, что пылающий во рту пожар невозможно погасить и водой,— запивают кислым молоком.
Расположившись прямо под деревьями, уличные цирюльники деловито обслуживают пилигримов: индусы и вдовы индусов, прежде чем ступить в священные "водь? для омовения, обязаны обрить головы.
Течет через сереброносные пласты земли Ганг, пылают на его берегах погребальные костры, вершатся таинства омовения живущих. И все без разбору принимая и поглощая в своих водах, Ганг и впрямь совершает святую работу: обезвреживает болезнетворные и гнилостные микробы, очищает и оберегает жизнь, не дает угаснуть ей на своих людных берегах.
Для Ганга не существует религиозных и кастовых различий, богатых и бедных, больных и здоровых, даже живых и мертвых — он верно служит одинаково всем. Ганг — святой.
После того как огнедышащий диск солнца скатился с небосклона за горизонт и ослепительно яркий свет дня
66
слился с нежными сумерками, а воздух наполнилсяЬвеже- стью ароматов весеннего цветения трав и деревьев, Неру вышли из дома и наблюдали, как бесчисленные массы паломников плотно заселяли берега рек и прилегающие к ним обширные равнины, образуя многомиллионный на-* латочный город.
Индира подошла к берегу и, как другие благочестивые индианки, задумчиво-легким движением пальцев осыпала с букета в оегушие воды "лепестки поз. Нола в пекеТштга не такой изнеженно-хрустальнои, как в Женевском озере, это была вода-труженица, ее родная вода.
— Если хотя бы часть этой громадной энергии, этой безотчетной веры людей удалось направить на борьбу за свою свободу,— как бы размышляя вслух, произнес Джавахарлал Неру и обнял дочь за плечи, грустно глядя в сторону палаточного города, где бескрайняя равнина уже роилась миллионами мерцающих светильников.
— А ты, па, разве забыл Лахор? — поворачиваясь к отцу и глядя ему прямо в глаза, спросила Индира.
Удивленный таким «взрослым» вопросом дочери, Неру поревел на нее внимательный взгляд и неожиданно тепло улыбнулся. Нет, он не забыл того замечательного приема, который оказали ему жители Лахора и делегаты сессии Конгресса. Он прекрасно понимал, что этот необычайный энтузиазм относился не к нему лично, а к самой идее независимости страны, и он был озабочен сейчас другим: одной резолюции, какой бы она хорошей ни была, мало, нужны конкретные действия в масштабе всей страны, всего народа. По призыву Лахорской сессии подавляющее большинство конгрессистов ушли со своих постов в государственном аппарате, бойкотировали судебные и законодательные органы — что дальше? Чтобы выяснить готовность народа выступить против колонизаторов, для начала решено было 26 января 1930 года провести День независимости. Этот день приолижался, и озаооченность Неру возрастала: какие слои населения страны, какие классы
67
примут участие в борьбе и как они проявят себя в надвигающихся событиях?
— Да ты просто умница, Инду,— похвалил Неру дочь.— Правильно, новые идеи уже проникли в сознание индийцев. Но посмотри, сколько в этой никем и ничем, кроме объединяющей ее веры, не организованной массе безвозвратно потерянных для нашего дела людей: профессиональных нищих, всяких шарлатанов, «святых», паразитирующих на суеверии народа. Из всего этого люда крестьяне, ремесленники да еще мелкие лавочники могу г подняться на борьбу за индийскую свободу.
Искренность отца усиливала у Индиры радостное ощущение наступавшей взрослости, и она была благодарна ему за это, еще больше тянулась к нему, искала общения с ним.
Индира замечала волнение отца — его беспокоило, как откликнутся люди на призыв к гражданскому неповиновению властям, знает ли народ лозунги, выдвинутые в Лахоре? Он часто говорил об этом дома с приходившими к нему конгрессистами, с дедом, с матерью. Но Индира сама была свидетельницей невероятной популярности отца в народе. Целые толпы пилигримов, прибывших в Аллахабад на праздник, приходили к «Обители радости» и выкрикивали те самые лозунги, которые она слышала в Лахоре. Значит, знают о решениях Конгресса и принимают их.
Все это время почти каждый свой день отец начинал с того, что принимал большие группы и депутации паломников, выступал перед ними, отвечал на их вопросы.
Эти бедные люди с глазами, полными любви и восхищения, ничего не требовали, ничего не просили, они просто приходили посмотреть на ставшего легендарным главу Конгресса. Сомнительно, чтобы они до конца понимали, что он им говорил, но они слушали его с сияющими, полными благодарности лицами. Они знали только одно: этот человек проявил о них заботу и желает облегчить их участь, и этого было достаточно. Они шли и шли к «Оби¬
68
тели радости», чтобы преклониться перед благородпым брахманом, пекущимся о бедных, каким виделся многим из них Неру; они называют его Пандитджи — Уважаемый ученый.
Даже в трудные дни «Обитель радости» не покидал юмор. Камала, сестры Джавахарлала и другие члены семьи, кроме бабушки Сваруп Рани, не допускавшей никаких «выпадов» против сына, подхватывали громкие пышные слова и титулы, которыми почтительно величали Неру люди из толпы, и уже сами обращались к нему не иначе как наш «Бхарат бхутпаи» — «Жемчужина Индии» или «Тиагамурти» — «О, воплощение жертвенности». Все это премного заоавляло Беру. Он ценил юмор и всегда находил остроумный ответ шутникам. Все были довольны, радовалась и Индира.
Однако вся семья в сборе была недолго. Уже й конце января Мотилал и Джавахарлал Неру разъехались по делам Конгресса в другие города, Камала и Кришна, сестра Джавахарлала, став активными членами Конгресса, целыми днями проводили агитационную работу среди аллахабадских женщин, молодежи, студенчества, интеллигенции, разъясняли еще неопытным конгрессистским добровольцам суть мирных гандистских методов ненасильственного сопротивления колонизаторам, условливались с добровольцами о средствах их оповещения, местах сбора и шествий.
Индира тоже зря времени не теряла. Она создала и возглавила в Аллахабаде свой отряд из детей в возрасте 14—17 лет. Народ окрестил этот отряд «обезьяньей дружиной». Такое название было большой честью и означало высокую оценку работы отряда: оно связывалось с легендой из индийского эпоса «Рамаяна», когда обезьяньи стаи оказали помощь царю Раме, являвшемуся воплощением на земле бога Вишну, в его борьбе со злыми демонами — ряктттяг,ями_
Бойцы «обезьяньей дружины» сами шили и развешивали в городе национальные флаги, готовили пищу и раз¬
69
носили питьевую воду демонстрантам и участникам антиправительственных митингов, по просьбе неграмотных индийцев писали письма их арестованным родственникам, оказывали медицинскую помощь конгрессистским добровольцам, пострадавшим от полицейских дубинок. Случалось «обезьяньим бойцам» выполнять и более ответственные задания, сопряженные с немалым для себя риском.
После расправ властей с мирными демонстрантами многие из них, пострадавшие от огнестрельных ранений и жестоких избиений, оставались лежать под знойными лучами солнца на площадях и улицах, истекая кровью. Индийским врачам было строго-настрого запрещено оказывать помощь раненым мятежникам. Вот тогда-то на помощь им приходила Индира с группой своих юрких и отважных дружинников. Она организовывала эвакуацию пострадавших в старый дом деда, который он безвозмездно передал Конгрессу и назвал его «Сварадж бхаван» —- «Дом независимости». В те горячие дни этот дом был превращен в кон- грессистский госпиталь. Камала, Кришна и Индира были в нем главными сестрами милосердия.
В отряде Индиры действовало немало беспризорников и детей очень бедных родителей. Они были настоящими «принцами» улицы, знали каждый дом в городе, каждую щель и дырку в заборе, все подвалы и потайные ходы и выходы.
Они проникали всюду, даже в полицейские участки, в арестантские бараки, в дома английских чиновников, на телеграф и почту; подслушивая разговоры и узнавая о готовящихся обысках, арестах, полицейских облавах и засадах, они заблаговременно сообщали эти важные сведения конгрессистским активистам.
Индийские Гавроши выполняли роль подлинных конг- рессистских разведчиков, неуловимых связных, уличных глашатаев и распространителей среди населения призывов Конгресса.
70
Когда волна неповиновения английским властям уже катилась по индийским равнинам, захватывая в свой водоворот все больше городов и деревень страны, Махатма Ганди неожиданно для всех призвал народ пачать кампанию ненасильственного сопротивления с нарушения монополии англичан на производство и продажу соли.
Джавахарлал Неру и другие лидеры Конгресса были сбиты с толку и глубоко разочарованы действиями вождя. В самом деле, как можно было связывать высокие идеалы борьбы за независимость с такой обыденной вещыо, как соль?..
Но Ганди знал, что делал. С посохом в руке, с мирным, но неустрашимым видом он двинулся из своего ашрама во главе длинной колонны последователей по направлению к соленому морю. Там, на берегу Данди, 6 апреля 1930 года, в день памяти расстрелянных в 1919 году в Амритсаре индийцев, Ганди выпарил из морской воды горсть горькой соли. Это был сигнал к началу всеиндий- ской сатьяграхи.
Слово «соль» внезапно приобрело сверхъестественную магическую силу: казалось, вся страна только тем и занималась, что различными хитроумными способами добывала свою домашнюю соль, напрочь отказавшись покупать ее в магазинах.
Во всеиндийскую кампанию одержимо включились все женщины «Обители радости» — Камала, обе сестры Джа- вахарлала, конечно же неутомимая Индира во главе своей дружины и даже бабушка Сваруп Рани.
Индира просто не узнавала своей матери, в ней открылся новый, никому не знакомый до этого человек — еще недавно слабая, часто прикованная тяжелой болезнью к постели, она была теперь само воплощение энергии. И что больше всего поражало и радовало Индиру, так это то, что ее мать всегда оказывалась в центре всех событий; она руководила всеми женщинами города, и они единодушно соглашались с ее смелыми решениями, бес¬
71
прекословно выполняли ее указания, прислушивались к ее умным советам.
Женское обаяние, бесстрашие, честное горячее сердце, воля, прямая ясная логика суждений, искренность и доброжелательность — все эти черты незаурядной личности выделяли Камалу из массы других женщин, делали ее их естественным лидером.
14 апреля за нарушение закона о соляной монополии, рассчитывая обезглавить Конгресс, власти арестовали Джавахарлала Неру, и в этот же день суд приговорил его к шести месяцам тюремного заключения.
В «Обители радости» об этом узнали из вечерних газет. Хотя арест Неру не был чем-то неожиданным или непривычным — это было неминуемо,— Камала сразу погрустнела, стала задумчивой, движения ее как-то затормозились. Разливая чай, уронила и разбила блюдце. Чай пили молча, но все думали об одном — о Джавахарлале.
Индире больше всего было жалко мать. Она украдкой всматривалась в ее печальное лицо и с ужасом для себя обнаружила, что глаза матери вновь лихорадочно блестели и огонь, видимо, сжигал ее изнутри.
«Родная, самая умная и добрая на свете, милая моя мама»,— рождались сами по себе в душе Индиры слова, но никто не услышал их: слова не слетели с ее дрожащих губ, а глубоко остались в любящем сердце дочери, и от этого их никем не тронутая истинность и чистота были абсолютными.
В начале мая арестовали Бапу и сотни руководителей Конгресса. Но чем больше лютовали колонизаторы, тем тверже становилась вселюдская непреклонность перед их грубой силой. Тюрьмы, расстрелы, избиения лишь умножали число неистовых сатьяграхов. Народ перестал повиноваться вековой власти, становился неуправляемым.
Арестованного Джавахарлала на посту председателя Конгресса заменил отец — такова была воля вождя и
72
конгрессистских руководителей, которые почти все уже находились в тюрьмах.
Страдая от гипертонии и приступов астмы, Мотилал Неру принял на себя всю ответственность по дальнейшему руководству кампанией гражданского неповиновения. И разве он мог отказаться от высокого доверия Конгресса, оказанного его сыну, а теперь ему самому? Разве он был способен изменить находящемуся в тюрьме Джава- харлалу и не подхватить из его рук знамя свободы.
Это был настоящий подвиг патриота и любящего отца. Волевая, властная натура Мотилала, как никогда, отвечала требованиям политического момента. Он сумел собрать в один мощный нервный клубок весь остаток своих жизненных ресурсов, как природа собирает с уже отгремевших грозовых туч остатки энергии в шаровую молнию, и довести кампанию гражданского неповиновения до ее высшего подъема.
Неоценимую помощь в организационной работе оказала свекру Камала, став его исполнительным секретарем. Вместе со Сваруп Рани они делали все, чтобы хоть как-то облегчить тяжелую ношу, которую он взвалил на свои старческие плечи, и ухаживали за ним, как только могли.
Масса забот выпала и на долю самой младшей и самой дорогой его сподвижницы — Индиры, всегда готовой предупредить любое желание деда.
Вскоре, однако, пришла очередь и самого патриарха семьи. Он в сопровождении Сваруп Рани и Камалы только что вернулся из поездки в Бомбей, а на следующий день, 30 июня, чуть свет, когда город еще спал и власти могли не опасаться возмущенной толпы, его подняли с постели и отвезли в тюрьму Наини, где в изолированном бараке, получившем название «Куттагхар» — «Собачья конура».юн встретился с сыном.
Хотя все руководство Конгресса было практически оторвано от народа и находилось в тюрьмах, кампания гражданского неповиновения в стране продолжалась.
73
Правда, энтузиазм средних классов городского населения уже Начинал иссякать, но зато в борьбу стала все активнее вступать куда более грозная сила —- рабочие промышленных центров, железнодорожники, руководимые молодой Компартией Индии, поднимались сельские пролетарии.
Движение за национальную независимость, соединенное с борьбой за социальные свободы, принимало для колонизаторов и индийской феодально-буржуазной элиты опасный характер.
В Лондоне уже всерьез обсуждались планы возможного компромисса с Конгрессом и другими буржуазно-националистическими партиями, особенно с индийскими либералами и аристократической верхушкой страны. Вице- король Индии лорд Ирвин выступил в роли миротворца и заговорил о необходимости «конференции круглого стола», на которой можно-де выслушать и мнение самих ип- дийцев. Кое-кого из индийцев такая перспектива прельщала: ведь англичане, по сути дела, впервые в истории изъявили готовность сесть с индийцами за стол переговоров! Кое-кого — только никого из семьи Неру. Кроме, пожалуй, сестры Мотилала, которая все время ворчала, что оии-де зазря губят свои жизни и что виной всех бед семьи — упрямство Джавахарлала и потакание ему со стороны Камалы. Индира, слушая брюзжание старой женщины, не скрывала к ней своей неприязни.
Совсем больного Мотилала Неру власти продержали в «Собачьей конуре» десять недель, после чего, понимая, что кончина столь популярного конгрессистского лидера в тюрьме может разрушить все планы правительства, вице-король решил проявить «акт милосердия» и выпустить авторитетного арестанта на свободу.
Мотилал оскорбился и даже послал вице-королю дерзкую телеграмму, что он не желает пользоваться его милостями. Но болезнь безжалостно разрушала когда-то богатырский организм Мотилала. По настоянию врачей его
74
перевезли в Муссури: здешний климат был благоприятен для его здоровья. В Муссури он сразу же попал в заботливые руки своих женщин — жены, сестры и внучки. Мотилал воспрянул. Хотелось дождаться того времени, когда Индия станет свободной, посмотреть, как сложится дальнейшая судьба Джавахарлала и Индиры — самых дорогих ему людей, которых он оставлял на Земле после и вместо себя. Мысль, что его жизнь будет продолжаться в них, успокаивала его, и тьма небытия представлялась не такой уж страшной. Мучительно было приближение к черте вечного покоя: какая-то беспощадная, злобная сила проникала ему в грудь, сжимала сердце, горло, не давала дышать, мешала вдоволь насмотреться на то, что составляет самое простое, но и самое великое счастье каждого человека — небо, землю, детей.
Вскоре, отбыв срок наказания, из тюрьмы вышел Джавахарлал. Они встретились с Камалой в «Обители радости» и прямо на следующий же день поехали в Муссури.
Семья снова оказалась в полном сборе. Индира, испытавшая на себе душевную боль одиночества, теперь вся искрилась. Счастье казалось полным. Но оно длилось недолго. Уже через три дня отец и мать уехали в Аллахабад для участия в собиравшейся там 19 октября крестьянской конференции округа. Полицейский офицер вручил отцу предписание: на основании параграфа 144 уголовнопроцессуального кодекса ему запрещались публичные выступления. Отец порвал предписание на глазах у представителя закона, дав ясно понять, что он не собирается ему подчиняться. Значит, опять тюрьма. Забрюзжала, заохала тетка. Дед понимающе молчал, потом встал и обнял сына. Один он знал, что прощается с сыном навсегда; слеза стекла по глубокой морщине его и в старости красивого лица.
— Па, пиши, как договорились,— дрожащим голосом попросила Индира и спрятала свою минутную слабость за горькой улыбкой.
75
Чуда ие произошло. Джавахарлал успел выступить только на двух-трех митингах, и через несколько дней суд приговорил его за подрывную антиправительственную деятельность к двум годам строгого режима и большому штрафу. В счет погашения штрафа судебные исполнители вновь «ограбили» «Обитель радости».
Личная жертва переносится человеком легче, чем неблагополучие близких людей. Не зря поэтому деспотическая власть всегда распространяла свой террор и на семыо караемого ею.
В мучительно долгие дни раздумий в тюремной камере Джавахарлал все чаще укорял себя, что как-то пустил на самотек образование дочери. А девочка проявляет незаурядные способности, не по годам развита, тянется к знаниям, много читает, живо интересуется историей, обществоведением. Но кто ее направит, кто может дать ей эти знания? Школа?.. Пустое.
В Муссури в разговоре с ним она опять сетовала на гнетущую обстановку в школе: учителя из числа англоманов обижали ее и относились к ней с нескрываемым подозрением — ведь она была дочерью государственного преступника.
Джавахарлал пообещал Индире взять на себя руководство ее образованием, по крайней мере в области мировой истории.
В тюрьме свободного времени было предостаточно, и Неру сразу же взялся за разработку и осуществление для дочери своего рода корреспондентского курса по всемирной истории.
Неру — человек высокой духовной культуры, критического, глубокого философского ума, поэт и мыслитель, превратил свои письма к дочери в уникальное научно-литературное произведение, в котором прошлое человечества филигранно и естественно переплеталось с современностью, а развитие философской мысли — с политикой. Его письма завораживали душевной лирикой и одновременно
76
будили разум раскатистым эхом истории в сочетании с сегодняшним видением мира, вызывали сильный эмоциональный отклик в душе дочери.
26 октября 1 1930 года — день рождения Индиры. Ей исполнилось уже (или еще) тринадцать лет.
После поздравлений и вкусного завтрака, приготовленного матерью и бабушкой, Индира совсем не в праздничном настроении ушла к себе в комнату. Открыла книгу, но читать с утра не хотелось. Вышла на веранду.
Прошли дожди. Спекшиеся поры земли открылись, и земля дышала глубоко, благодарно и радостно. Крестьяне-зеленщики из окрестных деревень, приехавшие в город на волах, запряженных в двуколки, уже продали свой товар и собирались в обратный путь. Тощие, высушенные солнцем, чуть прикрытые набедренными повязками, они проверяли упряжь волов, таких же тощих и понурых, как сами хозяева. Их жизнь одинакова: они вместе под горячим небом, обливаясь потом, пашут землю; вместе, спасаясь от нестерпимого зноя, изнемогшие от усталости, забираются в деревенский пруд с протухшей водой; рядом живут, снят, едят; у них одна радость — обработанное поле и снятый урожай.
«Крестьяне — наши кормильцы, Инду,— говорил как- то отец, вернувшись из очередной поезцки по деревням,— и мы должны будем сделать их жизнь более привлекательной и не такой скотской. Они — основа нашего народа. Именно ради них, а не себя лично (нам и при англичанах жилось хорошо) мы ведем нашу борьбу и приносим жертвы».
Индира обернулась на легкие, всегда узнаваемые ею шаги матери.
— Вот тебе, дорогая, еще подарок,— вся сияя, сказала мать.
1 День рождения Индиры Ганди по григорианскому календарю —19 ноября, но он отмечается 26 октября согласно индусскому календарю Самват.
77
— Ой, ма! — запрыгала Индира и, прижимая к груди почтовый конверт с размазанным штемпелем Центральной тюрьмы Наини, быстро шмыгнула в дверь и уединилась в комнате.
«В день рождения ты привыкла получать подарки и добрые пожелания. Пожеланий ты получишь и на этот раз полную меру, но какой же подарок могу я прислать тебе из тюрьмы Наини? — начиналось письмо отца.— Мои подарки не могут быть сделаны из прочной материи. Они могут быть лишь воздушными, сотканными из мыслей и духа...»
Отец писал, что он не любит поучать людей, как тот тщеславный индиец, вообразивший себя мудрецом и поэтому носивший факел на своей голове, чтобы давать свет окружавшим его невежественным людям, пребывающим во тьме. Эту ироническую историю, указывал отец, поведал в своей книге великий китайский путешественник Сюань Цзан, посетивший Индию еще тринадцать веков назад.
«...Я всегда полагал,—читала письмо Индира,—что лучший способ выяснить, что верно, а что неверно,— это не поучать других, а беседовать, обсуждать и спорить... Мне нравились наши с тобой беседы, мы обсуждали много вещей, но мир велик... так что никому из нас никогда не следует скучать или воображать, подобно тому очень глупому и тщеславному человеку, о котором рассказал Сюань Цзан, будто мы изучили все достойное из учения и стали очень мудрыми. И, пожалуй, даже хорошо, что мы не становимся слишком мудрыми, так как очень мудрые люди, если только таковые вообще существуют, должны порой грустить оттого, что больше нечему учиться. Им должно недоставать радости открытия и изучения нового — этих великих приключений, которые может испытать каждый, кто к ним стремится...
Помнишь, как тебя захватила история Жанны д’Арк, когда ты впервые прочла ее, и как твоей заветной целью
78
стало походить на нее? Обыкновенные мужчины и женщины обычно не бывают героическими. Они думают о хлебе насущном, о своих детях, о хозяйственных заботах и других подобных вещах. Но наступает время, когда целый народ преисполняется веры в великое дело, и тогда даже самые обыкновенные мужчины и женщины становятся героями и история наполняется значительными событиями. В великих вождях есть нечто такое, что воодушевляет целый народ и побуждает его совершать великие подвиги...
Какое счастье, что мы живем в эти бурные времена, когда каждый из нас может принять участие в великих событиях и видеть, как не только в Индии, но и во всем мире происходит процесс изменений! Ты счастливая девочка. Ты родилась в тот самый год и месяц, когда великая революция в России открывала новую эру, а теперь ты являешься свидетельницей революции в твоей собственной стране и вскоре сможешь стать ее участницей.
В Индии сегодня мы творим историю, и тебе и мне выпало счастье видеть, как она свершается на наших глазах, и самим принимать некоторое участие в этой великой драме...
Раз мы являемся солдатами Индии, значит, нам вверена ее честь, а это доверие священно...
Нам нечего скрывать. Мы не боимся того, что делаем и говорим. Мы трудимся при свете солнца... Тайны мы, разумеется, можем и должны иметь, но это совсем не то же самое, что секретничание. И если ты будешь поступать так, моя дорогая, ты вырастешь, как дитя света, не ведающее страха, безмятежное и невозмутимое, что бы ни случилось...
Тебе посчастливилось, сказал я, что ты стала свидетельницей великой борьбы за свободу, которая идет в нашей стране. Тебе также очень посчастливилось, что твоей мамой является исключительно храбрая, чудесная
79
женщина, и если тебя когда-нибудь одолеют сомнения и заботы, то лучшего друга нельзя тебе пожелать.
До свидания, маленькая, расти храбрым солдатом на службе Индии...»
Вечером в кабинете Мотилала собралось много людей. Присутствовали и Камала с дочерью. Индира, серьезная и сосредоточенная, держалась с достоинством полноправного члена совещания.
Страдая от высокого кровяного давления, Мотилал полулежал в кресле. Лицо его отекло, и он говорил, тяжело переводя дыхание.
— Джавахарлал не напрасно пожертвовал своей свободой,— сказал он.— Начатая им кампания неуплаты налогов среди крестьянства быстро распространяется из одного округа в другой, словно пожар в прериях. Центр борьбы заметно сместился в сельскую местность. Это хорошо,— переводя дыхание заключил он,— но и в городе кампания гражданского неповиновения не должна спадать. К старым нашим лозунгам надо добавить еще другие лозунги: «Свободу Махатме Ганди!», «Свободу Джа- вахарлалу Неру!»
Участники совещания одобрительно зашумели:
— Правильно! Народ подхватит их! Это оживит кампанию!
— 14 ноября у Джавахарлала день рождения,— тепло, по-отечески добавил Мотилал,— это может стать хорошим поводом для массовых выступлений протеста. Это и будет нашим подарком председателю Конгресса.
К делу приступили без промедления. Камала целыми днями разъезжала по городу, организовывая митинги и демонстрации. Те самые индийские женщины, которые в течение веков вели затворнический образ жизни и с абсолютным безразличием относились к политике, смело открыв целомудренные лица, лавиной стекались на улицы и площади городов. Перед их отчаянным бесстрашием, упорством, героизмом пасовали даже озверевшие кордо¬
80
ны полицейских. Там, где терпели неудачу мужчины, побеждали женщины и действовавшие вместе с ними ловкие, проворные, неуловимые подростки из «обезьяньей дружины» Индиры.
Выступления с требованием освобождения Джавахар- лала Неру и Махатмы Ганди охватили всю страну. Они были настолько сильными и массовыми, что даже обсуждались в английском парламенте. Но лидеры Конгресса, не соглашавшиеся идти на компромисс с правительством, продолжали содержаться в застенках.
В первый день нового, 1931 года была арестована и заключена в тюрьму Камала. При аресте она бросила в лицо колонизаторам: «Я безмерно счастлива и горда тем, что следую по стопам своего мужа...»
Индира провела беспокойную ночь. Она восхищалась матерью и тревожилась за ее здоровье. Ей хотелось быть около нее, вместе с ней переносить все испытания, если нужно, отдать жизнь.
Этой ночью после срочного возвращения деда из Калькутты в «Обители радости» вообще никто не спал. Бабушка Сваруп Рани провела ночь у постели деда: у него участились приступы астмы, он задыхался, но, жадно хватая пересохшими губами воздух, все время хвалил свою невестку: «Молодец женщина... именно такая жена и нужна была Джавахарлалу... Нет, не ошибся я тогда в ней... не ошибся. Молодец...» — повторял он, и эти слова облегчали его страдания. А Индира, слышавшая эти слова и благодарная деду, всей сутью своего духовного бытия сливалась с ним. Он тоже интуитивно воспринимал это блаженное чувство. Ему казалось, что его усталые, все замедлявшиеся токи жизненных сил вновь возрождались и уже били свежим чистым ключом в молодом сердце внучки. И в эти мгновения идея бессмертия была реальностью. Он не отсылал Индиру спать, а все смотрел и смотрел на нее, узнавал в ней свое новое воплощение, снова готовое к большой жизни, к борьбе.
81
— Родная,— произнес Мотилал это простое слово так глубоко и проникновенно, как могло бы его произнести разве что само сердце, если бы оно было наделено даром речи.
Под утро, когда неугомонный стрекот цикад сменился пением птиц и луч солнца скользнул по стене комнаты, Индира, не раздеваясь, уснула крепким тяжелым сном. А когда, проснувшись, открыла глаза, увидела у своего изголовья почтовый конверт. «От отца»,— обрадовалась она, и сна как не бывало.
Писем от него не было более двух месяцев. Но под давлением общественности и очень влиятельных людей, в том числе и в самой Англии, тюремная администрация ослабила режим содержания и разрешила ему переписку с дочерью. Возможно, теперь Индире разрешат и свидания с родителями.
Письмо отца было полно оптимизма, он сообщал Индире, что теперь появилась возможность начать обещанный им курс по всемирной истории.
«Читать историю хорошо, но еще интереснее и увлекательнее помогать делать ее,— говорилось в письме.— И ты знаешь, что сегодня именно в нашей стране делается история. Прошлое Индии очень-очень давнее, оно теряется в тумане седой древности... Но сегодня у нас мало досуга, чтобы размышлять над прошлым. Наш ум занят будущим — будущим, которое мы строим, и настоящим, которое поглощает все наше время и наши силы.
...Мысли мои витают в другом месте, я думаю о великой борьбе, идущей за стенами тюрьмы, о том, что делают другие и что бы делал я, если бы был с ними. Я слишком полон настоящим и будущим, чтобы думать о прошлом. И все же я почувствовал, что не прав в этом...
Сказать тебе на ушко? Я начинаю сомневаться, достаточно ли знаю, чтобы учить тебя! Ты так быстро растешь и становишься маленьким мудрецом, что все то, что я изучил в школе, в колледже и после того, может ока-
82
затьоя недостаточным для тебя или, во всяком случае, порядком устаревшим...»
Отец сетовал на отсутствие у него в тюрьме нужных книг и справочной литературы, без чего писать историю трудно; говорил, что история представляет собой единое целое и нельзя понять прошлое одной страны, не зная, что происходило в других частях мира.
«...В Муссури ты была за сотни миль от меня. Но я мог писать тебе так часто, как хотел, и мчаться к тебе, когда испытывал сильное желание повидать тебя,— писал отец.—А здесь, находясь недалеко друг от друга, только на разных берегах реки Джамны, мы не можем быть вместе, разделенные высокими стенами тюрьмы Наишх. Раз в две недели мне дозволено писать тебе, я могу также получать одно письмо в две недели, и один раз в две недели мне разрешается двадцатиминутное свидание с тобой...
Трудно сказать, понравятся ли тебе эти письма, когда ты их увидишь. Но я решил писать их ради собственного удовольствия. Они приближают тебя ко мне, и у меня остается такое ощущение, будто я побеседовал с тобой. Я довольно часто думаю о тебе, но сегодня мысль о тебе не покидала меня ни на минуту. Сегодпя день Нового года. Ранним утром, лежа в постели, я смотрел на звезды и думал о минувшем великом годе, со всеми его надеждами, муками и радостями и обо всех великих и доблестных подвигах, которые были совершены. Я думал о Бапуджи который, сидя в тюремной камере в Иеравде 2, своим магическим прикосновением вернул нашей стране молодость и энергию. Я думал о Даду3 и многих других. И особенно думал я о маме и о тебе. Позже утром пришло известие, что маму арестовали и посадили в тюрьму... Я не сомневаюсь, что мама совершенно счастлива и довольна.
1 Джи — приставка, означающая «уважаемый».
2 Название местечка, где расположена тюрьма.
8 Даду — дед Индиры Мотилал Неру.
83
Но ты, наверное, чувствуешь себя одиноко. Раз в две недели ты можешь видеться с мамой и раз в две недели со мной и передавать каждому из нас весточки от другого. Но я буду сидеть с пером и бумагой и думать о тебе. И тогда ты безмолвно приблизишься ко мне и мы побеседуем о многих вещах. Мы будем мечтать о прошлом и искать способы сделать будущее более великим, чем прошлое. Так давай в этот день Нового года решим, что к тому времени, когда этот год состарится и угаснет, мы добьемся того, что наша яркая мечта о будущем станет ближе к настоящему и мы впишем светлую страницу в историю Индии».
Вот, наверное, так в душу Индиры заронилось семя одной, всепоглощающей, большой мечты. Это семя пустило глубокие корни, дало сильные побеги, рождая в ее сознании притягательные образы грядущей жизни своего народа — жизни красивой, достойной человека, в которой бы каждый ее соотечественник стал личностью, а страна — единой, свободной, демократической и мирной державой, способной внести лепту в развитие мирового сообщества, в его социальный прогресс.
Неру, видимо, нашел скрытый от тюремной администрации канал, по которому он мог переправлять в «Обитель радости» свои весточки, и, пользуясь им, за первые десять дней января он переправил дочери семь писем.
Индира не раз в числе возмущенных аллахабадцев и крестьян окрестных деревень, требовавших свободы политзаключенным, вплотную подходила к мрачным стенам тюрьмы Наини. Пылкий энтузиазм выделял ее из общей массы людей, и она чудом не стала жертвой «палочных» расправ полицейских.
Поздно вечером, когда Индира вернулась домой, Сва- руп Рани, не подозревавшая, что ее внучка подвергает себя такому страшному риску, передала ей очередное письмо от отца. Письмо было датировано 7 января.
«Приадаршини — дорогая взору и еще более дорогая
84
оттого, что видеть тебя отказано! — писал отец.— Сегодня, когда я сел писать тебе, до меня донеслись слабые выкрики, похожие на отдаленный гром. Сперва я не мог различить слов, но они звучали очень знакомо и находили отклик в моем сердце».
Дойдя до этих строк, Индира затрепетала: неужели отец мог различить ее голос?! Нет, конечно, поняла она, читая дальше.
«Постепенно крики как будто приближались и росли, и скоро не оставалось сомнений: то кричали «Инкилаб зиндабад!», «Инкилаб зиндабад!» — стены тюрьмы сотрясал этот энергичный клич, и наши сердца наполнились радостью, слыша его. Я не знаю, кто они были, те, кто выкрикивал наш боевой лозунг так близко от стен нашей тюрьмы,— были ли то мужчины и женщины из города или крестьяне из деревень. Не знаю я также, что сегодня явилось для этого поводом. Но кто бы они ни были, они ободрили нас, и мы безмолвно посылали им в ответ наши самые лучшие пожелания».
Индира приостановила чтение. Ее лицо выражало торжество и гордое удовлетворение: все же в слитом в один тысячеголосом кличе «Да здравствует революция!» был и ее голос, и среди тех, кого слышал отец, была и она.
«...Время от времени происходят большие взрывы, большие революции, как Великая французская революция сто сорок лет назад или Русская революция тринадцать лет назад,— читала дальше Индира,— И мы в нашей стране переживаем сейчас революцию. Разумеется, мы хотим независимости. Но мы хотим также чего-то большего. Мы хотим очистить все стоячие воды, напустить всюду чистой, свежей воды. Мы должны вымести всю грязь, всю бедность и нищету из нашей страны...
Мы на пороге нашей революции. Что принесет будущее, мы сказать не можем. Но уже в настоящем наш труд приносит богатые плоды. Взгляни на женщин Индии, как гордо идут они на борьбу впереди всех! Нежные — и та¬
85
кие смелые и неустрашимые, смотри, как они подают пример другим. А парда — занавеска, которая скрывала лик наших смелых к прекрасных женщин,—■ была проклятием для них и для их страны, где она теперь?».
Говоря о сегодняшнем, Неру логично переходил к далекому прошлому, связывал будничное с великим и наоборот. И все это очень просто и образно. Из этого письма Индира узнала, что означает слово «инкилаб» — «револю- ция», которое так часто произносилось тогда в Индии и которое она сама выкрикивала среди демонстрантов, не очень-то задумываясь над его смыслом. Она узнала о законе вечного торжества нового над старым, о смене одной общественной формации другой, о постоянном процессе революционного обновления мира.
Стояла прекрасная нежаркая пора года. В неухоженном саду полыхали красные розы. Хорошо бы отнести их маме. Как она там, бедная?
Очень переживал за Камалу дед Мотилал. Человек редкой стамины *, как говорили о нем все, поднялся с постели, презрев протесты жены и врачей, поехал в тюрьму Малакка, где находилась Камала, и добился свидания с ней. А когда вернулся в «Обитель радости», довольный встречей и беседой с невесткой, расслабившись после сделанного дела, рухнул в постель, опять, как недавно, повторяя только одно слово: «Молодец! Она у нас молодец!»
Индира стояла у изголовья деда, положив свою ладонь на его выпуклый большой лоб, и чувствовала по вздувшимся на нем венам неровное биение разрушенного сердца.
А на другой день Индира снова получила письмо от отца: он предчувствовал беду и писал чуть ли не каждый день.
1 Стамина — запас жизненных сил (англ.).
«Вчера я прочитал в «Бхарат», газете, выходящей на языке хинди, которая дважды в неделю приносит нам кое- какие вести из внешнего мира, что с мамой плохо обращаются в тюрьме Малакка. А также, что ее собираются отправить в тюрьму в Лакхнау.-— Начинал он письмо с семейных дел...— Самому довольно легко мириться с неудобствами и страданиями. Но нелегко и очень неутешительно думать о страданиях других дорогих нам людей, особенно когда ничего не можешь сделать для них. Поэтому сомнение, которое «Бхарат» вселила в меня, вызывает у меня тревогу за маму. Она храбрая, и у нее сердце львицы, но она слаба физически, и я не хотел бы, чтобы она еще более ослабла...
Я был так рад, когда узнал сегодня, что Даду вернулся в Аллахабад и что ему лучше. Я был также очень доволен, узнав, что он посетил маму в тюрьме Малакка. Может быть, если повезет, я всех вас завтра увижу. Ведь завтра мой день свиданий, а в тюрьме мулакат-ка-дин — это великий день. Я не видел Даду почти два месяца. Я надеюсь его увидеть и убедиться в том, что ему действительно стало лучше...»
Далее отец, выполняя свое обещание, продолжал увлекательный рассказ о древних цивилизациях в Египте, Ираке, Персии, о правящих династиях в Китае и Индии.
«Мы, возможно, происходим по прямой линии от тех людей, которые в древности спустились через горные проходы с северо-запада в улыбающиеся долины страны, которую позднее называли и Брахмаварта, и Арьяварта,, и Бхаратаварша, и ИндостанЛТе видишь ли ты,— пробуж- дает отец воображение дочери,— как они со своими повозками спускаются с горных перевалов в неведомые земли внизу? Храбрые, преисполненные духа приключений, они дерзко шли вперед, не страшась того, что их ждало... Подумай о них, о наших отдаленных предках, которые шли все вперед и вперед и внезапно достигли берегов благородного Ганга, величественно текущего к морю. Какой ра¬
87
достью должны были они преисполниться при виде реки! И разве удивительно, что они склонились перед ней и стали восхвалять ее на своем богатом и мелодичном языке?
Замечательно думать, что мы являемся наследниками всех этих веков! Но мы должны избегать самодовольства: раз мы наследники всех этих веков, то мы унаследовали равно и хорошее и плохое. И в нашем нынешнем наследии в Индии много плохого, много такого, что мешало нам развиваться, обрекло нашу благородную страну на великую нищету, превратило ее в игрушку в руках других. Но разве мы не приняли решение положить этому конец?»
И на следующий день человек принес письмо из Наи- ни: «Никто из вас не пришел повидаться с нами, и мула- тт-ка-дин оказался довольно пустым днем,—'писал отец.— Это было разочарование. Но что еще хуже — причина, на которую сослались, откладывая свидание. Нам сказали, что Даду нездоров. Большего мы не смогли узнать».
Обычно Индира рассказывала деду о содержании получаемых от отца писем. И в этот раз, не подумав, что может встревожить его покой и что неуемный «вулкан» начнет снова действовать, сказала ему, что отец очень ждал его и теперь волнуется за его здоровье.
Этого было достаточно: удержать в постели деда уже никто не мог. На следующий день он собрал всю семью и повелительно объявил:
— Едем все к Джавахарлалу. Разрешение на свидание у меня уже получено.
Свидание с отцом прошло трогательно, но в общем-то принесло одни волнения. Оно было ужасно коротким. Хотелось сказать так много, а, казалось, вся встреча ограничилась обменом приветствиями и общими фразами. Говорили больше глазами: в такие минуты в глазах можно прочитать, увидеть, понять то, что трудно выразить словами.
88
Отец писал после этого свидания Индире: «Хорошо было повидать всех вас вчера. Но, увидев Даду, я был потрясен. Он выглядел таким больным и слабым. Ухаживайте за ним получше, чтобы он выздоровел и снова окреп. Я едва успел поговорить с вами вчера. Но что можно успеть за короткое свидание? Я стараюсь возместить себе все несостоявшиеся встречи и беседы этими письмами. Это плохая замена, и самообман быстро развеивается...
Вернемся к древним».
Много захватывающе интересного узнавала Индира из писем отца о своей родной стране, о древней цивилизации Мохенджодаро, существовавшей на северо-западе Индии пять тысяч лет назад, о религиях, литературе, языках. Отец был ярым защитником родного языка и писал дочери, что «единственный путь для развития народа, для обучения его детей открывает родной язык».
Кампания гражданского неповиновения не ослабевала, напротив, под влиянием народных масс, вовлеченных в ряды Конгресса, борьба за независимость страны стала соединяться с требованием рабочих и крестьян социальных и экономических преобразований. Такое развитие политической обстановки пугало и колонизаторов, и имущие классы Индии, которые, рядясь в популярные одежды индийского национализма, совсем не были намерены отказываться от своих прибылей и привилегий.
В то же время руководство Конгресса явно сдвигалось влево. По примеру сына резко отрицательную позицию в отношении каких-либо сделок с колонизаторами занял один из отцов основателей Конгресса — Мотилал Неру.
В Лондоне, естественно, понимали, что любая договоренность с элитными группировками индийских либералов без участия главной политической партии в стране — Конгресса, по сути, ничего не даст. Вице-король Индии Ирвин достиг договоренности с вождем Конгресса Махатмой Ган¬
89
ди о перемирии, что означало приостановку в стране кампании гражданского неповиновения.
Не теряя надежды расколоть Конгресс и договориться с конгрессистским руководством за «круглым столом» прямых переговоров, правительство распорядилось освободить из тюрем всех конгрессистских лидеров.
Это распоряжение пришло в тюрьму Наини в тот самый момент, когда Джавахарлал получил известие, что отец находится при смерти.
В Аллахабад спешили освобожденные из тюрем Джавахарлал, Камала, Махатма Ганди и другие близкие Мо- тилалу люди и видные деятели Конгресса.
Мотилал еще десять дней и ночей мужественно боролся со смертью. Это было его последнее сражение.
Вспоминая те полные трагизма дни, Джавахарлал как-то сказал дочери, что за свою жизнь ее дед «дал много сражений и одержал много побед. Он не умел сдаваться и даже лицом к лицу со смертью не хотел уступать».
Придя в последний раз в сознание, Мотилал понял — это конец, и тогда он сказал Ганди и всем остальным, стоявшим около его ложа:
— Мне уже не придется увидеть родину независимой. Но я знаю, что вы на пороге победы и скоро Индия станет свободной.
Хоронила Мотилала Неру вся Индия с национальными почестями. Кремация тела состоялась вечером на берегу Ганга.
Высокое пламя погребального костра освещало скорбные лица тысяч индийцев, стоявших по обоим берегам реки.
Через несколько часов тело неутомимого борца за свободу Индии, завернутое в трехцветный флаг Конгресса, превратилось в невесомый прах, и Ганг, легко подхватив его, понес к мировому океану — колыбели всей жизни на Земле.
90
Не стало хозяина большого светлого дома, того, кто построил его и назвал «Обителью радости». Дом осиротел, и все его обитатели еще долго ходили неслышными шагами по его опустевшим широким верандам, воздерживались от лишних разговоров и говорили вполголоса, будто что-то такое невидимое присутствовало и заполняло собой весь дом, и люди боялись ненароком потревожить святой покой этого «что-то».
Молодые не верят в смерть, если даже она — факт. Оттого скорбь и горе ранят их души еще сильнее, и их здоровое естество отказывается понимать закон конечности жизни всякого на Земле. Для Индиры Даду был образом доброй, все создающей и направляющей в доме силы — силы, которой добровольно и уважительно подчинялись все члены семьи, подчинялась и пользовалась ее покровительством и Индира.
Пройдет три месяца, и отец напишет Индире: «Мы скорбим о нем, нам недостает его на каждому шагу. Проходят дни, а горе наше не утихает, и отсутствие Даду все так же трудно переносить. Но он, я думаю, не захотел бы видеть нас такими. Он хотел бы видеть нас не сломленными горем, а, напротив, встретившими горе так, как он сам встречал свои трудности, преодолевая их. Он желал бы, чтобы мы продолжали дело, которое он не успел завершить. Как можем мы отдыхать или предаваться бесполезному горю, когда нас призывает работа и дело свободы Индии требует нашего служения? Он погиб в борьбе за это дело. Для этого дела мы будем жить и бороться и, если понадобится, умрем. В конце концов мы его дети и в нас есть что-то от его огня, силы и решимости».
Глава четвертая
Боепитание чуБстБ
#
Скорби не делают нас бедней.
Будь благодатью души моей!
От звездного неба до темных недр —
Мир бесконечно богат и щедр.
Рабиндранат Тагор
Перемирие с властями — не означает мира. Колонизаторы уже нарушили его, говорил в своих выступлениях в организациях конгрессистской партии Неру. Надо использовать временную передышку в борьбе для подготовки народа к новым боям за свободу, к возобновлению кампании гражданского неповиновения — всеиидийской, самой массовой сатьяграхи.
Немаловажно было для Неру рассчитать и свои собственные силы, подорванные тюрьмой и неутешным горем — утратой отца. Об этом ему в один голос твердили врачи, мать, на этом настаивала Камала. Да и сам он испытывал острую потребность в отдыхе и смене обстановки. Но главное, что, видимо, и стало последним, но решающим доводом за отдых,— желание наконец-то выполнить свое обещание побыть наедине с женой и дочерью.
Решено было поехать на Цейлон: это совсем близко от Индии; в то же время «туристская» поездка обещала быть
92
интересной и увлекательной. Неру серьезно изучал буддизм и давно хотел посетить места, связанные с распространением этой религии в соседних с Индией странах. Остров Ланка (древнее название Цейлона), сохранившаяся до нашего времени цитадель буддизма, для этой цели был идеальным местом.
Собственно его привлекали не религиозные догмы буддизма, приспособленные духовенством и господствующими классами для своей выгоды, как он разъяснял Индире. Его интересовала сама личность принца Сиддхартхи Гаута- мы *, принявшего имя Будды.
Цейлон завораживал яркими, пестрыми красками тропических цветов, шелковым морем и множеством древних каменных памятников буддийского пантеона.
В Полоннаруве2 Неру долго стояли перед огромной статуей лежащего Будды. И чем дольше Индира смотрела на одухотворенное гениальным ваятелем каменное изваяние, тем явственнее ощущала, что ей, как, видимо, и другим людям, передается чувство благостной умиротворенности. Круглое лицо Будды, расслабленное в мудрой улыбке, отвергало земную суету и призывало к тишине, внушало покой.
Нет, это не для нее! Разве может она быть счастлива, отрешившись от земных страстей, от происходящих в ней душевных переживаний, отказаться от всяких эмоций. А отец, мами?.. Индира убеждена, что этот покой и не для них.
1 Согласно индийским преданиям, Сиддхартха Гаутама жил с 623 по 544 г. до н. э., происходил из царской семьи народа, селившегося в Северной Индии на южных границах современного Непала. В возрасте 29 лет оставил семью и дом отца и после семилетних скитаний, аскетических подвигов и размышлений стал проповедником нового учения, приняв имя Будды.
2 Населенный пункт в северо-восточной части о. Шри-Ланка. На территории буддийского монастырского комплекса (XII в.) сохранились три колоссальные статуи Будды.
93
Блаженные в своем пресном и безразличном отношении к жизни лица буддийских монахов, которых на острове великое множество, контрастировали с буйной, кричащей, жаждущей жизни природой, с шумными людскими потоками, с веселым ланкийским небом.
Советы Будды, о которых Индира слышала от отца, без сомнения, отражают человеческую мудрость и могут служить иногда руководством к действию. В самом деле, что можно возразить против понравившегося отцу изречения Будды: «Даже бог не может превратить в поражение победу человека, который победил самого себя». Однако можно спросить, кому нужна эта победа и какова ее цель? Если она нужна только тебе самому, а цель узка и сомнительна, то... Вот если, как Жанна д’Арк, другое дело.
Много противоречивых мыслей будили в ищущем сознании Индиры памятники ушедших веков. Иногда ей казалось, что встречи с вдохновенным искусством заколдовывали ее, она замирала в оцепенении перед силой и мудростью красоты. Но девочка все явственнее догадывалась о том, что ее не удовлетворяло одно поэтическое созерцание мира, она хотела в нем действовать.
Куда бы ни приезжали Неру, их встречали как дорогих и почетных гостей. Индиру не переставало удивлять то, что имя ее отца было известно даже в самых отдаленных уголках острова, и когда люди восторженно скандировали имя «Неру», оно звучало как призывный клич к борьбе.
Желая устроить себе двухнедельный уединенный отдых, Неру выбрали сказочно живописное и тихое местечко Нувара Элия, где сняли небольшой уютный домик.
Ежедневно к домику издалека приходили группы батраков, делегации от рабочих чайных плантаций, молодежь. Они приходили без всякого конкретного дела — просто для того, чтобы увидеть и поприветствовать изве¬
94
стного индийского лидера, его жену и дочь. Они от всей души приносили гостям из Индии что-нибудь в подарок — букет полевых цветов, редкостный ароматный чай, масло домашнего приготовления, фрукты, овощи, кустарные изделия. Очень скоро домик гостей был буквально завален этими подарками — и отказаться было немыслимо: подарки приносили бедняки, и поэтому они были бесценны как проявление искренней душевности людей. Хорошо, однако, что Индира нашла прекрасное применение этим подаркам, передавая их в местную больницу и приюты.
Казалось, что на большом, густонаселенном острове все знали о семье Неру. Индиру, например, поразил такой эпизод. Как-то во время путешествия по острову им повстречалась группа школьников с учителями. Один из учеников подбежал к Джавахарлалу и, сияя глазами, протянул ему руку. «Я не дрогну»,— сказал мальчик по- взрослому, как мужчина мужчине. Индира не сомневалась в том, что этот мальчик и в самом деле не дрогнет ни перед какой опасностью и непременно станет одним из героев освободительного движения на Цейлоне.
Вернувшись с Цейлона, Неру совершили длительную поездку по всему югу Индии. Путешествие началось с мыса Канниякумари, самой южной точки страны, через Траванкур, Кочин, Малабар, Майсур, Хайдарабад и далее через большинство «самостоятельных» индийских княжеств, где правили местные деспоты, ставленники колонизаторов.
Это не было продолжением отдыха, хотя поездка оказалась по-настоящему захватывающей и познавательной. Для отца и матери это была напряженная работа: выступления, доклады, встречи, заседания. Для Индиры — познавание своей обширной, разноязыкой, разнобожьей, многообразной страны, объединенной общей культурой, болью и радостью, единым стремлением к свободе и социальному обновлению.
95
Джавахарлал Неру и его покойный отец оказались правы — «конференция круглого стола» в Лондоне не могла не быть фарсом; она ни к чему не привела. Красноречиво характеризовал итоги «конференции» и такой факт: по возвращении на родину единственного делегата от Конгресса Махатму Ганди сразу же вернули в тюрьму. Как иронизировал по этому поводу сам узник, в Индии его поместили в «гостиницу Его величества короля Великобритании», с которым он еще совсем недавно распивал чаи в Букингемском дворце.
Повальные аресты, строжайшие указы, проскрипции, ужесточение цензуры начались еще за несколько дней до нового, 1932 года. В Индии фактически было введено военное положение. Конгресс был объявлен вне закона.
В сочельник утром поезд, которым Неру ехал в Бомбей для встречи с Махатмой Ганди, был остановлен, загнан на переезд, и в вагой вошел полицейский наряд, чтобы арестовать Неру и его товарищей. У железнодорожного полотна их уже ждала «черная Мэри» !, доставившая арестантов в тюрьму. Вскоре были арестованы обе тетки Индиры, сестры отца — Виджайялакшми 2 и Кришна.
От отца долго не было никаких вестей, в свидании с ним было отказано, передачи и письма тюремная администрация отправляла обратно. Мать и дочь не знали, что и подумать, скрывая друг от друга мрачные мысли. Но вот наконец спустя несколько месяцев от отца пришло первое письмо, которым он возобновлял свой «корреспондентский курс» по всемирной истории.
«Наши месячные каникулы на Цейлоне закончились слишком быстро, мы пересекли пролив и достигли южной оконечности Индии,— вспоминал он.— Помнишь ли ты, как мы посетили Канниякумари, где, по преданию, оби¬
1 Английское название автомашины, перевозившей арестованных. С начала XX в. стало употребляться в Индии.
2 Сестра Неру — Сваруп после замужества приняла имя Виджайялакшми.
тает охраняющая его богиня-девственница; люди Запада с их способностью искажать и коверкать наши названия перекрестили его в мыс Коморин. Мы тогда в буквальном смысле слова сидели у ног матери-Индии, видели, как Аравийское море встречается с водами Бенгальского залива, и нам нравилось воображать, будто оба они поклоняются Индии! Там царил удивительный покой, и мысли мои унеслись за несколько тысяч миль на север, к другому краю Индии, где высятся Гималаи, покрытые вечными снегами, и также царит покой. Но на всем пространстве между ними развертывается борьба, повсюду бедность и страдания!..
Но свобода — богиня, которую трудно завоевать; она, как и в стародавние времена, требует человеческих жертв от своих почитателей...»
Это письмо нашло Индиру в Пуне. Родители своевременно позаботились о продолжении образования дочери, определив ее здесь в частную школу-пансион друзей Неру супругов Вакилов.
Такое решение было принято очень вовремя: отец и его сестры находились в тюрьмах, мать перевозили из одной больницы в другую, и Индира осталась бы предоставленной самой себе. Теперь только бабушка Сваруп Рани одиноко жила в пустой, совсем нерадостной обители Неру в Аллахабаде. Но и она, уже старая, немощная женщина, хотела разделить судьбу своей семьи и, насколько позволяли ее слабые силы, участвовала в антиколониальных демонстрациях и митингах протеста, даже как-то была жестоко избита полицейскими.
Индире очень недоставало общения с родителями, но что поделаешь: она понимала, что в жизни есть вещи выше теплоты и уюта семейного очага. Зато она стала часто получать письма от отца, настоящие литературно-исторические очерки, и использовала малейшую возможность для встреч с матерью. Это скрашивало одиночество Индиры. Впрочем, вряд ли она была одинока в новой
4 А. В. Горев
97
школе; свободного времени у нее не оставалось: учеба, занятия в кружках, опека младших групп поглощали весь день и даже значительную часть времени, отведенного на сон.
Школа в Пуне многими нитями была связана с народным Университетом Тагора в Шантиникетане под Калькуттой. Собственно, она готовила абитуриентов для этого университета. Супруги Вакил одновременно преподавали в Шантиникетане. Ясно, что в их школе действовали те же порядки, какие были заведены в Университете Тагора.
Школа Вакилов размещалась в одном небольшом доме. Его комнаты днем оборудовались для классных замятий, а вечером служили спальными помещениями.
Никаких слуг. Школьники все делали сами: убирали помещения, готовили пищу, мыли за собой посуду, шили, штопали.
Воспитанникам школы равно прививались способность к простой, черной работе и любовь к возвышенному искусству. Они изучали народные ремесла, девочки, например, осваивали производство батика — нанесение рисунка на ткань. В школе существовало свое «литературное общество», секретарем которого была Индира, действовали кружки народного танца и песни, уделялось внимание и спорту.
Довольно суровые условия жизни в Пуне не угнетали Индиру, ей нравился царивший в школе дух народности. Ученики школы жили одной жизнью с народом: пели его песни, исполняли любимые в народе танцы, участвовали в самодеятельных спектаклях по тагоровским пьесам, вместе с простыми людьми переживали происходившие в стране события.
Директор школы Вакил любил проводить свои занятия на природе, под открытым небом рано утром или вечером, когда остуженный от зноя воздух пьянит свежестью трав, от чего кровь убыстряет свой ток и жизнь кажется до предела насыщенной чувствами и смыслом.
9S
Ты слышишь? Век взывает новый:
«Открой мне дверь, сорви оковы!
Пусть, озарив твой лик суровый,
Взметнется пламя вольности святой!»
О, пробудись, Восток седой!
Декламировал он стихи Тагора, и все ученики вторили учителю слова призывной песни Поэта.
Махатма Ганди и в тюрьме не давал спокойной жизни английским колонизаторам. В сентябре 1932 года он объявил голодовку в знак протеста против намерения правительства увековечить существующую дискриминацию неприкасаемых.
Этот маленький человек, упрятанный за высокие стены тюрьмы, своим личным протестом вызвал такую бурную реакцию в стране, что, казалось, будто люди, веками пребывавшие в летаргии и до сего дня не замечавшие страданий своих собратьев неприкасаемых, вдруг очнулись от постыдного неведения и с распростертыми руками бросились навстречу униженным и оскорбленным.
Что и говорить, Бану, как никто иной, умел определить «болевые точки» нации, задеть самые чувствительные струны сердца.
«Я совершенно потрясен и не знаю как быть. До меня дошли вести, ужасные вести, что Бану решил уморить себя голодом. Мой маленький мир, в котором он занимает такое большое место,— писал отец Индире,— колеблется, дрожит и рушится; кажется, повсюду воцарились мрак и пустота... Неужели я его больше не увижу? И к кому же я пойду, когда меня будут одолевать сомнения и я буду нуждаться в мудром совете или если я буду огорчен, опечален и мне понадобится утешение чуткого, любящего друга? Что мы все будем делать, когда не станет нашего любимого вождя, который вдохновлял и вел нас?..
Печаль и слезы — плохие спутники в этом мире,— заключал Неру.— «Слез пролито больше, чем в Великом
99
океане воды»,—сказал Будда, и слез будет пролито еще больше, прежде чем в этом несчастном мире установится справедливость. Наша задача все еще стоит перед нами, великое дело призывает нас, и для нас и для тех, кто последует за нами, не может быть передышки, пока мы не завершим этого дела...»
Индиру расстроило печальное письмо отца. Как дочери Неру — друга и соратника Ганди ей удалось получить разрешение на свидание с голодающим узником.
Она увидела Бапу лежащим на плетеном топчане Его лицо было спокойно и не выражало никаких мук. Заметив Индиру, которая пришла к нему со своими младшими племянниками, Ганди широко, по-детски заулыбался:
— Ты прекрасно выглядишь, Инду, и даже поправилась немножко. Я так рад видеть вас, дорогие мои дети. Это хороший подарок старику,— заговорил он первым.
Свидание было коротким. Бапу, ловко уклонившись от разговора о себе, засыпал Индиру вопросами о ее жизни и учебе, о здоровье матери, о переписке с отцом. Прощаясь с Индирой, Бапу обещал обязательно сообщить ее отцу об их счастливой встрече.
В этот же день Ганди послал телеграмму Неру, в которой писал:
«В течение всех этих дней страданий Вы стоите перед моим мысленным взором. Очень хочу знать Ваше мнение. Вы знаете, как я ценю Ваше мнение. Видел Инду и детей Сварупы. У Инды счастливый и более здоровый вид. Чувствую себя очень хорошо. Телеграфируйте ответ. Шлю свою любовь».
Вождь страдал от сомнения, добьется ли он какого- либо результата своей голодовкой, и хотел знать по этому вопросу мнение Неру, который всегда считал, что всякое отвлечение национальных сил (особенно на религиозные проблемы) от основной цели борьбы — получение Индией
100
независимости — крайне нежелательно. В то же время Неру было приятно узнать о свидании Индиры с Ба пу, и он высоко ценил, что друг никогда не забывал о так называемых мелочах жизни, которые в действительности значат так много,— качество, присущее подлинно великим людям.
Правительство, заинтересованное в том, чтобы притушить накал страстей, вызванный в народе голодовкой Ганди, «любезно» позволило двум лидерам обменяться телеграммами. Неру ответил:
«Ваша телеграмма и краткие известия о том, что достигнуто какое-то урегулирование, доставили мне облегчение и радость. Первые известия о принятом Вами решении объявить голодовку вызвали душевные страдания и смятение, но в конечном счете оптимизм восторжествовал, и я вновь обрел душевный мир. Никакая жертва не является слишком большой, если она принесена ради угнетенных, обездоленных каст. О свободе нужно судить по степени свободы самых низших, но я опасаюсь, как бы другие проблемы не отодвинули на задний план единственную цель. Не могу судить об этом с религиозной точки зрения. Опасаюсь, что Ваши методы могут быть использованы другими; но как я могу брать на себя смелость давать советы волшебнику. Шлю свою любовь».
Индира, ободренная свиданием с Бапу, вернулась к школьным будням. Она втайне гордилась покровительством вождя и, стараясь не очень-то хвастаться этим обстоятельством, все же не без удовольствия поведала своим друзьям о встрече с человеком, имя которого было дорого каждому патриоту.
Учеба в школе Вакилов наполняла Индиру радостным чувством кровной связи с индийской культурой и искусством. Почти каждую субботу она вместе с другими школьниками и учителями готовила самодеятельные концерты — праздники искусств, длившиеся с вечера до восхода солнца следующего дня.
101
Вырывающаяся из донных глубин сердца индийская мелодия парит, как встревоженная птица, над бескрайней равниной, неся на своих крыльях всю силу любви и печали, на какую только способен человек, и вдруг внезапно осыпает вас ритмичными звуками неудержимой веселости и радости жизни. И в смятенной душе Индиры сладостно оживают тысячелетия индийского прамира, она чувствует, что жила вечно и будет жить всегда, как живет эта волшебная гармония звуков и грациозная красота этого огненного танца.
Под аккомпанемент господина Вакила, человека исключительно музыкального, обладавшего красивым сильным голосом, Индира самозабвенно и темпераментно исполняла народные танцы. Восхищениям ее талантом танцовщицы не было предела, и даже кое-кто советовал ей посвятить себя этому искусству.
Но если искусство — литература, музыка, танцы — щедро питало и одухотворяло ее внутренний мир, то патриотизм и борьба все больше становились смыслом этого мира, а человек — сферой приложения его духовности, его счастье — звездной целью жизни Индиры.
Когда по той или иной причине выпадали свободные от учебы дни, Индира уединялась в укромном месте и перечитывала собранные в отдельные томики добрые и умные письма отца, для которого тюрьма стала привычным домом.
«Четыре года назад — или только три? — я начал писать эту серию писем тебе... Как много случилось за эти три-четыре года и как ты выросла!..
Я хотел, чтобы ты прошла по следам человека, начав с самых первых его шагов, когда он едва стал человеком, до сегодняшнего дня...
О пути, пройденном человеком с тех пор, как он, тяжело ступая и сутулясь, вышел из джунглей, я и писал выше. Это был долгий путь, тянувшийся много тысячелетий. И все же какой это был короткий промежуток
*02
времени, если сравнить его с историей Земли, с эпохами и эрами, прошедшими до появления человека!..
Чего ищет человек и куда он держит путь? Тысячелетиями люди пытаются дать ответ на эти вопросы...»
А вот еще более раннее письмо отца, перелистывая истертые странички, читает Индира: «...люди хвастают нашим просвещенным и прогрессивным веком и чудесами нашей современной великой цивилизации, нашей великой культуры и науки; и тем не менее бедные по-прежнему остаются бедными и несчастными, великие нации сражаются друг с другом и убивают миллионы людей, а большие страны находятся, подобно нашей, под управлением чужеземцев. Какие же блага несет нам цивилизация, если мы не обладаем свободой даже в нашем собственном доме? Но теперь мы поднялись и взялись за дело... Во всем мире происходят волнения и перемены. На Дальнем Востоке Япония подбирается к горлу Китая; на Западе да и во всем мире старая система колеблется и готова рухнуть. Страны говорят о разоружении, но подозрительно косятся друг на друга и остаются вооруженными до зубов. Это сумерки капитализма, который так долго господствовал в мире. А когда капитализм уйдет, а это неизбежно случится, вместе с ним исчезнет много зла».
Во многих письмах к дочери Неру рассказывал о далекой и загадочной для нее стране — о Советской России, о Великой Октябрьской социалистической революции. «Хотя эта революция была первой революцией такого типа,— пророчески пишет он Индире,— она вряд ли долго будет оставаться единственной, ибо является вызовом другим странам и образцом для многих революционеров во всем мире. Она заслуживает поэтому тщательного изучения».
Нелегко было индийской девушке до конца понять письма отца, в которых он говорит о тактике и стратегии большевиков, об историческом значении советского опыта для политического и освободительного движения в
103
Индии, о советских пятилетках, о внутренней и внешней политике Советского государства, о путях решения в СССР национального вопроса, о классовом характере социализма и империализма.
Природная одаренность, упорство характера, желание осветить светом знаний темные уголки своего сознания помогали Индире не только перенимать мироощущение отца, по и увлеченно прослеживать иногда непростую связь его мыслей, получать от этого интеллектуальное удовлетворение, приходить к своим выводам, строить на познанном свою мечту.
Она, следуя советам отца, старалась воспитать в себе качества бойца, и ее воображение увлекала личность пролетарского вождя Ленина, имя которого часто упоминалось индийскими революционерами и портрет которого ярко и восхищенно рисовал в своих письмах отец.
«Ленину были чужды колебания или неопределенность,— читала Индира в письме отца.— Он обладал проницательным умом, зорко следившим за настроением масс, ясной головой, способностью применять хорошо продуманные принципы к меняющейся ситуации и несгибаемой волей, благодаря которой твердо придерживался намеченного курса, невзирая на непосредственно достигнутые результаты... «Мы не шарлатаны,— цитировал при этом отец Ленина.— Мы должны базироваться только на сознательности масс. Если даже придется остаться в меньшинстве,— пусть. Стоит отказаться на время от руководящего положения, не надо бояться остаться в меньшинстве».
Пройдут десятилетия, и сама диалектика политической жизни убедит Индиру в правильности этих и других выводов В. И. Ленина. Но всему этому еще только предстояло быть, а сейчас она жила в Пуне и готовилась к сдаче экзаменов для поступления в университет.
В город пришла беда: отдельные случаи чумы локализовать не удалось, вспыхнула эпидемия. По утрам отря¬
104
ды неприкасаемых собирали на улицах города трупы бездомных бродяг, нищих, паломников и других обездоленных и несчастных людей, о которых некому было позаботиться, и сносили их тела в отведенные мэрией места для сожжения. Целыми днями дымили черным чадом погребальные костры, и над всей округой неподвижно висело смрадное марево.
Часть учеников из школы Вакила была эвакуирована из опасной зоны в Бомбей. Уехала с ними и Индира, продолжив там свои занятия.
Приближался конец срока тюремного заключения отца. В Бомбее Индира получила от него последнее письмо, а всего их было около двухсот. В нем, как и в других его письмах, была грусть, однако вера в будущее, как всегда, превалировала: тюрьма не смогла сломить ни его воли, ни стремления к достижению избранной однажды цели в жизни.
«...Иногда несправедливость, несчастье, грубость мира удручают нас и ослепляют наш разум и мы не видим выхода,— писал он.
...И все же если мы усвоим такой печальный взгляд на мир, то, значит, мы неправильно поняли уроки, данные жизнью и историей. Ибо история учит, что есть развитие и прогресс и возможность движения вперед человечества бесконечна. Что жизнь богата и разнообразна, и хотя в ней много болот, топей и грязных мест, но есть в ней и великое море, и горы, и снег, и ледники, и чудесные звездные ночи (особенно в тюрьме!), и любовь семьи и друзей, и товарищество тех, кто трудится во имя общего дела, и музыка, и книги, и царство идей. Так что каждый из нас может с полным правом сказать:
О боже, на земле я жил, дитя земли,
Но звездным небом был усыновлен.
Легко восхищаться красотами Вселенной и жить в мире мысли и воображения. Но пытаться таким способом
105
уйти от несчастья других, не заботясь о том, что с ними случится,— это не свидетельствует о мужестве и человеколюбии. Мысль, чтобы оправдать свое существование, должна вести к действию. «Действие является венцом мысли,— говорит наш друг Ромен Роллан.— Всякая мысль, которая не ведет к действию, является неудачей и предательством. Если мы служим мысли, то мы должны служить и действию...»
Жизнь покажет, что семена, брошенные тогда Неру в сознание дочери, упали на благодатную почву: люди будут говорить об Индире как о женщине, которая предпочитает действие бесплодным словопрениям. Но она знала и цену слова: правильное, точное слово — пролог любого действия. Сначала мысль в слове, а потом уже и поступок в действии.
«Всем нам предоставлена свобода выбирать либо жизнь внизу, в долинах, где нездоровые туманы, но жизнь в известной мере в безопасности, либо подняться в горы, где нам сопутствуют риск и опасности, чтобы дышать чистым воздухохМ вершин, радоваться шири, открывающейся нашим взорам, и приветствовать восходящее солнце» — так Неру образно рисовал Индире перспективу выбора ею жизненного пути и заканчивал это письмо отрывком из поэмы Тагора:
Где мысль бесстрашна п чело гордо поднято;
Где знание свободно;
Где мир не разбит на клетки перегородками;
Где слова исходят из глубин истины;
Где неустанное стремление простирает руки к совершенству;
Где светлый поток разума не блуждает в бесплодной и мертвой пустыне песков;
Где разум направлен к высоким помыслам и деяниям,—
В этих небесах свободы, отец мой, да пробудится страна моя.
Индира запомнит эти строки, и они станут поэтическим руководством в ее жизни и мечте,
106
В 1933 году на исходе сентября отец Индиры отбыл очередной срок тюремного заключения. В Аллахабаде его ждали вконец расстроенные после смерти Мотилала Неру домашние дела: расходы семьи, урезанные уже до крайнего предела, все же не покрывались ее скромными доходами. Все, что можно было продать, было продано. Положение осложнялось болезнью Сваруп Рани, она уже несколько месяцев была прикована к постели, а здоровье Камалы вызывало в семье еще более серьезную тревогу, хотя она всячески пыталась не привлекать к себе ничьего внимания и держалась молодцом. Ко всему прочему надо было определять на учебу в университет Индиру.
Индира, видя трудности семьи, довольствовалась самым малым, проявляла полную самостоятельность и старалась не создавать для родителей новых проблем пз-за себя. Скромность в быту, женский вкус и опрятность она переняла от матери.
С возрастом в Индире все больше обнаруживались черты врожденного благородства, проявлявшегося в простоте поведения. Ее достоинство было в скромности, ум — в интеллигентности, а личное обаяние — в умении уважать других.
В апреле 1934 года Индира сдавала экзамены, дававшие ей право учебы в университете. В тот день, когда все экзамены остались позади, она получила от отца телеграмму: «Направляюсь в другой дом». Это означало, что отца снова вернули в тюрьму.
Бедный отец. Ему так надоели эти железные замки, громыхающие засовы, скрипучие ворота, решетки, тюремная вонь, чечевичная каша! Не слишком ли много для одного человека? Он, человек с большим и совестливым сердцем поэта, годами содержится в облезлой сырой камере вместе с добровольно поселившимися в ней тварями — крысами, ядовитыми скорпионами и змеями. Поэ¬
107
зия — и тюремная мерзость! И все-таки отец и там остается романтиком и поэтом, революционером и бойцом.
Тяжелее всего матери. Выдержит ли она на этот раз?
Перед началом занятий в университете Индира по приглашению родственников впервые побывала в Кашмире — на родине своих праотцов.
Это была любовь с первого взгляда и на всю жизнь. Кумачовые долины из диких маков, синее небо, обрамленное серебряной цепью гор, воздух, который можно пить и ощущать вкус и аромат волшебного напитка,— все заколдовывало, успокаивало, делало простое физическое бытие высшим наслаждением. Однажды побывав здесь, воз- хможно ли забыть этот край! Желание вернуться к истокам индийских рек, к подножию, откуда широким ковром стелются индийские равнины, где, скрывая в синих горах свои тайны, загадочно улыбается Индия, становится мечтой, питающей силу духа и плоти человека.
А пока — в Шантиникетан, «обитель спокойствия», в народный Университет Рабиндраната Тагора, которого в Индии зовут просто Поэт и пишут с большой буквы. Скажите «Поэт», и каждый индиец поймет, что речь идет не о каком-то поэте, а именно о Тагоре. Уже первая встреча с ним произвела на Индиру необычайно сильное впечатление. С большой головой, обрамленной пышными седыми локонами, с крупными правильными чертами лица, с удивительными глазами, одетый в свободно ниспадающий шелковый белый хитон, Поэт был прекрасен. Общение с ним вызывало у Индиры благоговейный трепет. Всем своим видом, всей красотой и силой своего внутреннего бытия Поэт выделялся из тысяч других людей. Он явно был отмечен природой и воспринимался как пророк. Иногда Индире казалось, что Поэт и есть бог — покровитель искусств. Тагор был добр, величествен и прост, как может быть просто высшее проявление человеческой красоты. Отец отзывался о нем с большой теплотой и, как показа¬
108
лось Индире, гордился личной дружбой с ним. Он высоко ценил его взгляды на вопросы культуры и духовного наследия Индии. Антиэстетическая стихия машинизированного века не смогла убить в Тагоре ни веры в нравственные принципы грядущего, ни почитания моральных ценностей древней Индии. Он как бы подвел «концы и итоги» одного века и устремился к новым далеким горизонтам искусства революционного XX века.
Тагор был «великим часовым», оборонявшим духовные сокровища Индии, все ее неизреченные красоты, неисчерпаемость родной земли во всех ее просторах и вершинах, но он был еще и пророком, предвидевшим возрождение своего древнего народа, идущего к заветной свободе, к еще неведомым духовным высотам мировой цивилизации.
Жизненные установки Поэта и учителя не могли не импонировать Индире, все мысли и душевные порывы которой были нетерпеливо устремлены в близкое свободное завтра.
Однако Индия не открывает своей тайны тому, кто не совершит странствования во времени и пространстве. «Чтобы узнать мою страну,— писал Тагор,— нужно обратиться к той эпохе, когда она поняла свою душу и вышла за свои географические границы, когда она проявила свою сущность в лучезарном великодушии, которое озарило восточный горизонт, и люди, населяющие другие берега, проснувшиеся в восхищении перед жизнью, признали ее равной себе; но не к современной эпохе, когда она укрылась за узким барьером неизвестности, замкнувшись в жалкой гордости своей исключительности, в нищете разума, который тупо вращается вокруг самого себя в бессмысленном повторении прошлого, утратившего свой свет и ничего не завещающего паломникам будущего».
Индира, ведомая рукой отца, мысленно совершила путешествие в далекие времена, посетила десятки стран и увидела, что повсюду Индия оставила бессмертные свидетельства своего былого величия не только в искусстве и
109
науках, но и в действии. История мировой цивилизации не может быть полной без Индии. Индирой все более овладевала мысль о том, что ее страна, освободившись, должна будет восстановить и во многом расширить свое участие в духовной и материальной жизни мирового сообщества.
Мать Индиры переехала на временное жительство в Калькутту. Здесь она проходила курс лечения и могла чаще встречаться с дочерью, поскольку Шантиникетан находится сравнительно недалеко от города. К тому же Джавахарлал Неру содержался теперь в калькуттской тюрьме, и они с разрешения властей раз в две недели навещали его. Свидания длились всего двадцать минут. Индира удивлялась душевной силе родителей, умевших наполнить быстротечные минуты свиданий таким глубоким взаимопониманием и проявлением таких нежных чувств, что иным людям не хватило бы для их выражения и годов совместной жизни. Вот и пойми после этого, в чем истоки супружеского счастья?! Во всяком случае, как убеждалась Индира, его не определяют благоустроенный семейный очаг и тихая беспроблемная жизнь. Никакие тревоги и страдания не способны разрушить счастья супругов, объединенных в любви одним смыслом жизни. Индира никогда не замечала у родителей и малейших признаков отчаяния или разочарования в избранном ими жизненном пути. У нее не было оснований сомневаться в искренности чувств родителей — она твердо знала, что они любят друг друга, что они счастливы.
Шантиникетан. Отдав свою Нобелевскую премию и получая от некоторых богатых индийских меценатов щедрые пожертвования на создание народного Университета, Тагор превратил Шантиникетан в зеленый сад свободы, в храм науки и искусства, в радостное убежище для сотен юношей и девушек, искавших свежего воздуха в душной атмосфере колониальной Индии.
110
На когда-то пустынной равнине выросли манговые рощи, протянулись аллеи, укрытые от знойного солнца густыми кронами смоковниц; расстелились зеленые ковры лужаек, уперлись в синее небо пальмы, заиграла мозаика тропических цветов, звонко запели поселившиеся в парке птицы. Живописные, крытые соломой «хижины», в которых разместились общежития, лаборатории, музеи, библиотеки и классы, студенты и учителя украсили барельефами и фресками на мифологические сюжеты, а территорию парка — скульптурами и скульптурными группами; интерьеры помещений декорировали своими картинами, вышивками, резьбой по кости и дереву, чеканкой.
В Шантиникетане не было ни роскоши, ни дорогих вещей — только предметы студенческого творчества, только самое необходимое для учебного процесса и трудового быта. Зато повсюду господствовали уют, чистота, вкус.
Товарищество, строгая нравственность, существовавшие в тагоровском Университете, и главный принцип — «ближе к жизни» были по сердцу Индире: эти установки она восприняла от родителей и в школе Вакила в Пуне.
Студентам надлежало подниматься с восходом солнца и еще до начала занятий успеть многое сделать: постирать, если нужно, что-то заштопать, отутюжить свою одежду и белье, прибрать спальни и классные помещения. Скучать было некогда. Долгий день у Индиры был расписан по минутам. Помимо основных занятий она посещала действовавшие при Университете школу живописй и класс национального танца, совершенствовала английский и французский языки, изучала немецкий.
Учебный процесс в Шантиникетане строился на личном интересе студентов, на свободном поиске знаний, на самодисциплине и сознательности. Здесь не было места существовавшему в колониальной Индии скучному и формальному обучению, казенщине, администрированию и принуждению — все делалось по доброй воле. Тагор был
111
прирожденным поклонником Сарасвати — богини науки и искусства и не желал, чтобы к ее алтарю студентов вели насильно.
Дом Тагора и университетские помещения были единым целым. Отношения между учащимися и учителями были такими, какие существуют в хорошей семье между детьми и родителями: сердечными и взыскательными.
Индира любила бывать в доме Поэта, где и стены дышали целомудрием возвышенного искусства, где дорогое для каждого патриота прошлое Индии сливалось с мечтой о ее будущем, где красота и мудрый покой самосозерцания неразрывны с горячим восприятием тревожных будней страны, со страстным обращением к совести, с призывом к борьбе за справедливую и счастливую долю индийца.
Студенты — частые гости в доме Тагора. Они неизменно заставали его за работой: то с кистью у холста новой картины, то за письменным столом, то в библиотеке за чтением книг, а иногда они находили его в глубоком раздумье.
И в тот вечер Индира увидела Тагора сидящим в кресле, целиком погруженным в свои думы. Мускулы его лица были напряжены, взгляд устремлен в никуда. Поэт пребывал в состоянии пытливого созерцания того, чего не могут увидеть обыкновенные люди.
Очнувшись от робкого обращения Индиры, спросившей разрешения войти, Тагор вернулся из воображаемого им мира в реальный. Увидев Индиру с группой подруг, он ласково заулыбался:
— А, это ты, Инду... Входите дети. Очень хорошо, что вы пришли ко мне. Располагайтесь поудобней,— гостеприимно сказал Тагор.
Девушки сняли у порога обувь и, сложив в приветствии ладони перед грудью, словно стая птиц, опустились прямо на пол, образовав кружок у ног Поэта.
112
Так бывало часто. Тагор, не дожидаясь особых вопросов, прервал смущенную тишину и начал беседу сам.
— Довольны ли вы, дети, жизнью и учебой в Шанти- никетане? — заботливо спрашивает он.
— О! Да, да, уважаемый учитель, довольны. Нам здесь очень нравится, — нестройным хором тонких голосов отвечают девушки.
Тагор поправляет пышное серебро своей бороды, окидывает теплым взглядом юных гостей и начинает доверительную беседу, скорее похожую на размышления вслух:
— Шантикикетан совсем не походит на другие храмы наук и искусств. Беда в том, дети, что, как только речь заходит об университете, мы вспоминаем о Кембридже, Оксфорде и многих других университетах. Мы воображаем, что наше спасение — в подборе лучших черт каждого, чтобы потом составить их в эклектическое целое. Мы забываем, что европейские университеты — это живые, органические части европейской жизни.
Студентки сосредоточенно ловят смысл каждого слова любимого учителя, и он тихим бархатным голосом делится с ними своими раздумьями:
— Знание едино и всеобще, но все народы должны получать его и осваивать своим собственным путем. На каждой нации лежит долг хранить огонь своего светильника, одного из многих, освещающих этот мир. Разбить светильник всякого народа — значит лишить его законного моста на всемирном празднике просвещения.
Студенты просят учителя рассказать им о путешествиях по разным странам мира, и он охотно вспоминает о своих поездках в Японию, Китай, США, страны Латинской Америки и в Европу.
— Уважаемый учитель, мы читали ваши письма о России. Расскажите нам еще что-нибудь об этой стране,— смущенно просит Индира.
Поэт, задумываясь, прикрывает рукой свои не по возрасту молодые, ясные глаза:
113
— Скажу тебе, дорогая Инду, если бы я не приехал в Советскую Россию, паломничество моей жизни было бы неполным. Первая мысль, которая поразила меня еще до того, как я мог оценить хорошее и плохое, что делается в России, была: какая невероятная смелость! То, что называется традицией, остается с человеком тысячами различных способов, ее многочисленные убежища, бессчетные двери охраняются легионом часовых, ее сокровища образуют горы, складываемые веками. Там, в России, все вывернули с корнем, в их умах нет ни страха, ни колебаний... Зов русской революции — зто также зов всего мира. По крайней мере, эта нация единственная из всех наций сегодняшнего мира думает об интересах всего человечества, считает их выше своих национальных интересов. И еще скажу вам, дети, я считал бы непростительным для себя не взглянуть на величайший жертвенный костер в истории человечества.
В самом центре западной цивилизации, столь гордой мощыо богатства, Россия провозгласила власть неимущих, полностью игнорируя угрозы и проклятия всего западного мира. Они берутся разрушить власть сильных и богатство богатых. Почему мы должны этого бояться? — спрашивал Тагор, и девочки понимают, что этот вопрос относится к каждой из них.
Быстро катился к горизонту огромный солнечный круг, бросая огненные отсветы на седую голову Поэта и играя бликами на зачарованных и прекрасных лицах студенток.
Слушая воспоминания Тагора о Советской России, Индира не могла не обнаружить сходства его ярких впечатлений об этой легендарной стране с запомнившимися ей рассказами отца и матери. Индирой все больше овладевала мечта во что бы то ни стало увидеть своими глазами страну, о которой восторженным шепотом говорили в народе и одно название которой вызывало гнев колонизаторов.
114
Сухие теории многочисленных «измов» совсем не привлекали девушку, и тем не менее ей очень хотелось иметь хотя бы какое-то представление о запретных идеях социализма. Она, как всегда, много читала и теперь целенаправленно искала полезную для себя информацию о мировом социалистическом движении. К сожалению, в университетской библиотеке выбор по этой теме оказался крайне скудным: Бернард Шоу как представитель фабианского социализма, две-три книги других проповедников утопического социализма, несколько книг о европейской социал-демократии и еще кое-что разное и случайное. Но даже эти книги, с точки зрения колониальных властей, представляли собой крамолу. Однажды государственный чиновник, инспектировавший университет, увидел в комнате Индиры социалистическую литературу и выразил по этому поводу свое крайнее неудовольствие.
Пребывание Индиры в Шантиникетане могло бы стать еще более благотворным для нее, если бы не тревоги и заботы, связанные с болезнью матери. Родственники перевезли ее в Бховали, небольшой тихий поселок у подножия Гималаев. Но одного чистого воздуха гор оказалось недостаточно, чтобы приостановить разрушительный процесс в легких: требовалось активное лечение. Положение с каждым днем становилось все отчаяннее. Решено было срочно отправить Камалу на лечение в Европу. А поскольку отец все еще находился в тюрьме, Индире пришлось весной 1935 года прервать учебу и сопровождать мать в Германию, где она была помещена в клинику для легочных больных в Шварцвальде.
Расстроенный Тагор направил Джавахарлалу Неру в тюрьму письмо: «С тяжелым сердцем мы проводили Индиру и пожелали ей доброго пути,— писал Поэт.— Она была для нас поистине драгоценностью. Я очень внимательно наблюдал за ней и восхищался тем, как вы ее воспитали. Ее преподаватели очень высоко о ней отзывались, и я знаю, что она пользовалась большим авторитетом и уважением у студентов».
В Шварцвальде летом состояние Камалы улучшилось до такой степени, что Индира иногда могла выходить с ней на прогулки в город.
Здесь, в Германии, Индире довелось самой увидеть отвратительное лицо нацизма. Террор фашистских молодчиков в отношении демократических организаций, еврейские погромы, подавление элементарных прав и свобод личности, безудержная пропаганда расовой исключительности немецкой нации, военный психоз — все это вызывало острое чувство протеста и стыда за людей. Западная цивилизация, кичившаяся уровнем развития техники, науки й культуры, теперь отбрасывала прочь даже обветшалые принципы христианского гуманизма и несла к алтарю идеи человеконенавистничества и войны.
...За окном падал мокрый снег, налипая на зловещие свастики. Промозглый туман плыл вдоль близкой границы Франции. Там, за туманом, словно не видели приготовлений фашистской Германии к мировой войне. На Эфиопию уже сбрасывались фашистские бомбы. В Берлине, Лондоне, Париже, Риме, Токио и Вашингтоне бешено скупались военные акции, финансовые воротилы и промышленные магнаты в тиши своих кабинетов по-новому кроили карту мира. Правительства империалистических держав, болтая о мире, обманывая и закладывая в нечестной политической игре целые страны и народы, сколачивали противостоящие друг другу военные союзы. Судьба миллионов ничего еще не подозревавших людей уже была предопределена: их жизнями будут оплачены кровавые векселя надвигавшейся второй мировой войны.
Тревожный голос Советского Союза, призывавший народы мира к бдительности, старались заглушить в мягких коврах дипломатических салонов, утопить в бездне буржуазной газетной лжи.
Осенью 1935 года состояние Камалы снова резко ухудшилось. Правительство под давлением общественности ре¬
116
шило «приостановить» для Джавахарлала Неру действие приговора и разрешило ему выехать из Индии к жене в Европу.
Камала медленно угасала, жизнь в ней едва теплилась. Но она все еще старалась держаться и с приездом мужа заметно воспрянула духом. Муж и дочь целыми днями не отходили от ее постели. Они втроем читали рукопись его будущей книги «Автобиография», которую Неру написал в тюрьме.
Индира видела, как мать бросала то на отца, то на нее благодарные взгляды. В ее глубоких измученных глазах было столько любви и нежности, что Индира едва могла читать, с трудом удерживая слезы: счастье — тоже трагедия, если знаешь, что оно уходит, если тебе наперед известно, что его конец неотвратимо близок.
«Со дня нашего брака прошло восемнадцать лет, и я возвращался мысленно к этому дню и ко всему, что принесли нам последующие годы,— читала Индира рукопись отца.— Мне было в то время двадцать шесть лет, а ей — около семнадцати, это была девочка, совершенно не искушенная в житейских делах. Разница в нашем возрасте была значительной, но еще большей была разница в нашем духовном развитии, ибо я был много взрослее ее. Однако при всей моей видимой житейской мудрости во мне было много мальчишеского, и я вряд ли сознавал, что ее тонкий, чувствительный девичий ум развертывался медленно, подобно цветку, и нуждался в любовном и заботливом уходе...
Через двадцать один месяц после свадьбы родилась наша единственная дочь Индира.
Наш брак почти совпал с новыми политическими событиями, и я стал уделять политике все больше времени... Я настолько увлекся ею, что, сам не сознавая того, почти совсем забросил Камалу, предоставив ее самой себе как раз в то время, когда ей особенно требовалась моя поддержка. Моя привязанность к ней сохранилась и даже
117
возросла, и для меня было большим утешением знать, что она находится поблизости и может помочь мне своим умиротворяющим влиянием. Она придавала мне силы, но сама, должно быть, страдала и чувствовала себя немного заброшенной. Пожалуй, ей было бы легче сносить отсутствие доброты, чем это невнимание и небрежность»,
— Ах, Джавахар, дорогой, напрасно ты упрекаешь себя: разве мое счастье могло быть большим? — прерывая чтение Индиры, сказала Камала.— Нет, Инду, это неправда. Твой отец наговаривает на себя. Я никогда не чувствовала себя одинокой... Как и сейчас, я всегда была счастлива и пуще всего боюсь оказаться эгоистичной и лишить вас прелести жизни, удерживая у своей постели и злоупотребляя вашей любовью.
Давая попять, что не желает выслушивать никаких возражений, Камала прикрыла рукой глаза, о чем-то задумалась и тут же ласково улыбнулась:
— Обещайте мне теперь же поехать в Лондон и безотлагательно заняться делами насчет дальнейшей учебы Индиры,— попросила она голосом, не допускавшим отказа.
Критическое состояние Камалы требовало принятия экстренных мер. Решено было перевезти ее в Швейцарию, под Лозанну. Мыслилось, что более сухой климат этих мест и светлые ассоциации, связанные с ее пребыванием здесь почти десять лет назад, помогут ей бороться с роковым недугом.
В Швейцарии ка какое-то время Камала и в самом деле почувствовала некоторое облегчение. Поэтому Индира получила счастливую возможность после долгой разлуки встретиться со своими швейцарскими школьными друзьями и учителями.
Радостные дни, однако, были сочтены. Камала уходила из жизни, оставляя в ней свою плоть и кровь — Индиру. 28 февраля 1936 года Камалы не стало.
Она была счастливым человеком, другом и помощни¬
118
цей своего мужа, стала для него символом индийских женщин или даже символом женщины вообще. «Как мы счастливы...— говорил Джавахарлал Неру жене,— и она соглашалась. Хотя порой мы ссорились и сердились друг на друга, однако сумели сохранить в себе жизненный огонь, и для каждого из нас жизнь всегда открывала перспективы новых заманчивых приключений и позволяла по-новому заглянуть в душу друг другу».
Созидающая человечность Камалы, ее внутреннее обаяние и чуткая совесть нашли воплощение в сердце дочери. Пример стоической жизни матери духовно подготовил Индиру к тому, чтобы смело принять вызов своей высокой судьбы.
Глава пятая
Война, полшпиКа, Hapogbi
jtflh
Солнце горит в облаках кровавых.
Праздник сегодня злых и лукавых.
Оружье о смерти поет, звеня...
Рабиндранат Тагор
Дж. Неру возвратился в Индию и привез с собой маленькую урну с прахом — все, что осталось от Камалы. Он увез ее останки в родной АллахабаД и там рассеял их над водами Ганга. Но прахом становится только плоть человека — в душе Индиры останется нетленным все то доброе, чистое, совестливое, что дала ей семья, что было личным бытием Камалы в этом огромном мире, и то, что навечно будет связано в ее сознании с образом матери.
Тагор объявил в Шантиникетане день памяти Камалы, назвав ее верным соратником Джавахарлала Неру и бойцом за новую Индию.
После отъезда отца Индира еще в течение года оставалась в Швейцарии. Теплое внимание и помощь девушке оказали друзья Индии — семья Ромена Роллана. Нежную заботу о ней проявила и директор школы мадемуазель Хеммерлин. Вместе с ней и учениками школы Индира совершила увлекательную туристическую поездку по Италии, которая входила в учебную программу по истории искусств.
120
Все остальное время Индира посвятила подготовке к вступительным экзаменам в университет, где она решила изучать историю и политику.
Перед Индирой стоял выбор — Сорбонна или Оксфорд. После некоторых колебаний она предпочла Оксфорд: во- первых, в Англии была большая индийская община, там жили многие друзья отца, и через них можно было всегда узнать о том, что происходит на родине, во-вторых, и это, пожалуй, сыграло решающую роль, в Лондонской школе экономических наук учился ее давний друг Фероз Ганди (однофамилец Махатмы Ганди). Он вошел в семью Неру в тот день, когда бабушка Индиры была избита английским офицером во время одной из демонстраций на улицах Аллахабада: Фероз оказал ей первую помощь и позаботился о том, чтобы она была доставлена в «Обитель радости».
Юный патриот обратил на себя внимание Камалы. Да и Фероз узнал в Камале смелую предводительницу кон- грессистских волонтеров. Оказалось, что он встречал ранее и Индиру, командира «обезьяньих дружин».
У молодежи Камала неизменно пользовалась доверием и любовью. Поэтому неудивительно, что Фероз стал одним из активистов молодежной организации конгрессистов в Аллахабаде. Преклоняясь перед Камалой, он ревностно выполнял все ее поручения. Свои же симпатии к младшей Неру юноша долго скрывал: благородное происхождение Индиры и их религиозно-общинное различие сдерживали его чувства и лишали его серьезные намерения всякой надежды.
Тем не менее он очень привязался к этому доброму дому, к интересным умным людям, которые жили в нем. В тяжелые дни, переживаемые семьей Неру, Фероз приходил в «Обитель радости» и ухаживал за престарелой Сваруп Рани, за больной Камалой, помогал Индире справиться с многочисленными обязанностями и заботами, выпавшими на ее долю.
121
Фероз был привлекателен и внешне — большие темные глаза, прямой нос, ладно сбитая фигура. Его предки были выходцами из домусульманской Персии, основавшими в Индии свою религиозную общину парсов — поклонников огня.
Девушка тоже была небезразлична к своему другу. Индире импонировало его прямодушие, живой ум, радикальные суждения, его бескорыстная преданность семье Неру.
Прошло несколько лет. И вот перед тем как Индире уехать на учебу в Шантиникетан, Фероз все же осмелился сделать ей предложение. Вопреки его опасениям Индира восприняла предложение без всякого драматизма. Она ответила ему просто и естественно: «Нет, Фероз, пока не время». Фероз был счастлив: теперь у него появилась надежда, и он готов был ждать.
Разумеется, Фероз не мог скрыть своих намерений от Камалы, поэтому она узнала все и не возражала против такой партии для дочери. Джавахарлал Неру воспринял это известие без восторга, однако тоже возражений не высказал.
Лето 1937 года. Индира — в беспечном Париже. Париж все еще верил в незыблемость мира для себя. Жизнь в нем пленяла игривыми улыбками кокоток, подкупала своим безотчетным весельем — музыкой, аттракционами, концертами, кинокомедиями. В бесчисленных варьете и ресторанах лилось шампанское, благоухал аромат французской кухни. В домах — семейная идиллия, тихие радости мелкого буржуа и циничного, избалованного чиновника столичного города.
Казалось, что роскошные магазины и маленькие лавчонки, банки и конторы, министерства и учреждения выплескивали на улицы и площади города толпы безразличных к политике людей. Им не было дела ни до Гитлера, ни до Муссолини, их не тревожила война в Эфиопии, они
122
ничего не хотели знать о фашистском путче Франко в Испании; они сами по себе, весь мир для них — личный счет в банке, очередной легкий флирт, конъюнктура на рынке ценных бумаг, вечерняя бутылка любимого вина.
В парижских аристократических салонах никто не хотел всерьез говорить о войне — полагались на мудрость дипломатов и упивались благостным миром, а дипломаты, сладко улыбаясь, лукавили, лгали, скрывали правду о подкрадывавшейся ползучей беде. О мире живописали газеты, его красочно рисовали в своих речах министры, во имя него помпезно заключались пакты, проводились международные встречи и конференции. Франция и Англия в один голос дружно умиротворяли «обиженного» Гитлера, направляя его агрессивную волю на обширные и богатые земли Востока, на Советский Союз. Тем временем Германия, презрев условия Версальского мирного договора, спускала со стапелей одну подводную лодку за другой, варила в Руре сталь для пушек и танков.
Но салоны аристократии — не вся Франция. Внуки парижских коммунаров жили в рабочих предместьях, и революционный дух, воспринятый ими от своих дедов, не переставал владеть сердцами трудовой Франции.
Коммунисты, лучшие и независимые умы нации, писатели-антифашисты Ромен Роллан и Анри Барбюс будили усыпленную бдительность людей, и люди, откликаясь на их набатный призыв, на голос разума, объединялись в ряды антифашистов. «Рот Фронт!». «Но пасаран!», «Фашизм не пройдет!» — звучало на всех языках, и волна массовых протестов против войны катилась по Европе.
Антивоенное и. антифашистское движение, однако, не смогло стать в те годы силой, способной остановить мировую реакцию, стремившуюся взять реванш за утраченные в семнадцатом году позиции, задушить единственную в мире социалистическую страну.
Париж, такой разноликий, беспечный и тревожный, волновал и озадачивал Индиру. В этом городе ключом
123
била жизнь и в то же время поражали политическое безволие и апатия.
Как далеки заботы европейцев от проблем индийского народа! Почему человеческий род так разобщен на Земле? Почему западные правительства, кичащиеся приверженностью принципам гуманизма и демократии, остаются глухи к судьбам других народов? Почему им не приходит в голову мысль об умирающих от голода детях Индии? Почему они проявляют такую беспечность перед лицом смертельной опасности, перед фашизмом? Почему все это так? Вопросы, вопросы, и нет у Индиры пока ясного ответа на них.
...На студенческие каникулы из Лондона в Париж приехал Фероз. Основной причиной проделанного им вояжа конечно же было желание повидаться с Индирой.
Фероз изменился, стал взрослее, серьезнее. В Англии он сблизился с коммунистами и левыми лейбористами и, судя по всему, немало почерпнул для себя полезного от общения с ними.
Его коньком были экономические науки. Индира, уступая Ферозу в этой области, охотно предоставляла ему возможность показать свои знания, тем более что ей и впрямь было интересно его слушать. Фероз цитировал К. Маркса, Ф. Энгельса, часто ссылался на работы В. И. Ленина, говорил об опыте и политике Советского Союза, к которому относился с нескрываемой симпатией.
Индире нравился оригинальный образ мыслей Фероза, четкая логика в суждениях, начитанность, его радикальность и максимализм в целях. Он находил ответы на многие волновавшие Индиру вопросы.
Для него было очевидно, что причиной надвигавшейся новой мировой войны является само капиталистическое общество, в самой основе которого уже заложены дрожжевые споры войны.
Войны и подготовка к ним, рассуждал Фероз, превратились в самое прибыльное дело для мировой промышлен¬
124
ной элиты, в чьем владении находится все концентрированное богатство общества, производимое умом и руками трудящегося, включая орудия войны, не имеющие потребительской стоимости для простого человека, но приносящие элите максимальную прибавочную стоимость. Производство орудий войны оплачивает не капиталист, а сам народ.
И все же для Индиры было непостижимо, как мог народ Гете, Шиллера, Баха пойти за Гитлером, а народ Рафаэля, Леонардо да Винчи, Гарибальди — за Муссолини? Какова душевная сущность тех сотен тысяч здоровых молодых людей, которых она наблюдала в Германии во время фашистских парадов и факельных шествий. Каким ничтожеством должен был чувствовать себя отдельный человек в нескончаемых шеренгах, среди голых неуклюжих зданий, под зловещими полотнищами фашистских знамен! Все это давило на человека и уничтожало его как личность, выделяя из моря очумевших людей небольшую группу высших фюреров, «просветленных» нацистской идеей превосходства арийской расы и готовых вести немецкую нацию к установлению на Земле мирового господства.
— Да,— соглашался Фероз,— это иногда кажется парадоксальным. Но всему есть свое объяснение. Национальная психология — не застывший феномен, она находится в постоянном движении и определяется множеством причин. Все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Добро и зло всегда и везде было, существуя одновременно. Иногда верх берет зло, но и тогда нельзя отождествлять народ с теми преступниками, которые на отдельных этапах истории тем или иным путем захватывают власть. Любая нация — не монолит. Она состоит из классов и социальных групп, и в разные исторические периоды ведущей силой нации становятся то одни из них, то другие.
После тяжелых лет экономического кризиса «средний немец» снова получил вполне сносную работу и, поначалу казалось, безопасную жизнь. И вот в качестве угрозы это¬
125
му «немецкому благополучию» нацисты создали «образ врага»: внутреннего — коммунисты и внешнего — Советский Союз и другие страны, которые будто бы лишили Германию жизненного пространства.
Политически инертный бюргер живет потребностями дня. Его вполне удовлетворяют лозунги гитлеровских демагогов о «чисто немецких добродетелях»; любви к отечеству, долге, послушании, порядке. Гитлер дал ему хлеб и бездумные массовые зрелища. Как примерный гражданин, бюргер восхищается Гитлером — человеком порядка, восстановившим в стране дисциплину и знающим, куда вести нацию. И пусть ведет, рассуждает он, фюреру-де виднее.
Фашизм — последний бастион реакции, и этот бастион — инертность и потеря гражданской бдительности людьми, которые живут мелкими, будничными заботами, вне сложной политики войны и мира. И когда они вдруг становятся субъектами войны и фашистского деспотизма, они уже не способны повлиять на развитие событий и становятся жертвами своего безразличия к политике.
...Индира и Фероз гуляли но Парижу, обращая на себя внимание прохожих: молодость всегда привлекательна. Индира была уже в полной девичьей красе, и грациозно сидящее на ней индийское сари выделяло ее из толпы.
Ходили по музеям, были в Лувре, поднимались на Эйфелеву башню, подолгу разглядывали картины богемных художников на Монмартре. Индира объяснялась с парижанами на отличном французском языке и была переводчицей у Фероза.
Здесь, на ступенях Монмартра, Фероз взволнованно и горячо признался Индире в любви и вновь просил ее руки. «У нас еще все впереди, дорогой»,—ласково ответила она Ферозу и дала слово стать его женой после завершения учебы и возвращения в Индию,
126
В течение шести лет, с 1936 по март 1941 года, Индира жила и училась вдали от родины.
Вскоре после смерти Камалы умерла бабушка Индиры— Сваруп Рани. Джавахарлал Неру осиротел совсем. Дочь хотела как-то скрасить одиночество отца, помочь ему перенести тяжесть заключения в беспросветном мраке индийских колониальных тюрем. Она часто писала ему, не скупясь на теплые слова, строила планы на будущее, старалась ничем не огорчать его. А когда отцу удавалось вырваться из тюрьмы под синее небо свободы, когда серое однообразие будней сменялось бурями политических схваток, требовавших от него большого напряжения духовных сил и воли, Индира делала все для того, чтобы быть рядом с отцом. Она знала, что в минуты редкого отдыха отцу нужен был близкий человек, с которым он мог бы поделиться сокровенно-личным, отвлечься от политических страстей, наконец, почувствовать, что он не один на всем белом свете, что у него есть любящая дочь, всегда готовая позаботиться о нем и правильно понять все скрытые тонкие движения его души.
В конце тридцатых годов Индира вместе с отцом совершила незабываемые поездки по многим странам Азии, Африки и Европы. За эти годы помимо Швейцарии, Франции, Германии ей посчастливилось побывать в Бирме, Малайзии, Сингапуре, Чехословакии, Венгрии, Египте. Кроме того, она совершила самостоятельные поездки в Португалию и Южную Африку.
Часто Индира присутствовала при встречах отца с видными государственными и общественными деятелями различных стран, участвовала в его беседах с интересными людьми, но при этом больше слушала, наблюдала, делала для себя выводы — словом, училась. Ее кругозор быстро расширялся, видение явлений становилось все масштабнее, она все больше начинала мыслить интернационально и познавала Индию как составную часть сложного международного механизма в ее тесной взаимосвязи с общими
127
проблемами, стоящими перед всем человечеством. Каждый раз, сталкиваясь с политическими реалиями тех лет, Индира приходила к одному и тому же выводу, который, кстати, разделяли отец и Фероз, к выводу о том, что и агрессия Японии в Китае, а Италии в Эфиопии, и гражданская война в Испании, германский аншлюс Австрии и отторжение Гитлером от Чехословакии Судетов — все это были звенья одной империалистической цепи, опутывавшей мир, но уже разорванной на огромных пространствах Советского Союза. Эта цепь еще крепко сковывала и тело Индии. Поощрение Англией притязаний гитлеровской Германии на восточноевропейские земли означало для нее и возможность потуже затянуть колониальные цепи на индийском народе, который пытался освободиться от них, и конечно же стремление руками фашизма задушить мировое коммунистическое движение, открыто выступавшее в поддержку борьбы народов за свою свободу и национальную независимость.
В те тревожные годы английский премьер-министр Невилл Чемберлен, позер и лицедей, соревновавшийся в политическом авантюризме с Гитлером, видел свою миссию в достижении соглашения с фашистскими державами. Его приводили в умиление утверждения нацистских лидеров о том, что будущее Германии — не в колониях, а на ее восточных границах и далее — на бескрайних равнинах Советской России, вплоть до Урала.
В июне 1938 года в Лондон приехал отец. Как он дорог ей! Какая радость быть около родного человека, беседовать с ним, готовить ему по утрам завтрак.
Отец делился с дочерью политическими новостями. Обстановка в мире становилась все более тревожной. Надвигался глобальный конфликт, в который непременно будут втянуты все империалистические державы, и многие малые и зависимые страны станут его жертвами. Какую же роль английское правительство уготовило Индии?
128
Неру долго беседовал с находившимся в то время в Лондоне вице-королем Индии лордом Линлитгоу. Английский лорд спрашивал у него, не согласятся ли индийцы на статус доминиона?
Неру разочаровал вице-короля, сказав ему без обиняков, что Индия не сможет стать независимым государством до тех пор, пока она не добьется полной экономической самостоятельности и не получит права определять структуру своей экономики без оглядки на лондонский Сити. А если при определенных обстоятельствах и придется согласиться на статус доминиона для Индии, то конгрессистская партия будет рассматривать это как всего лишь первый шаг на пути к подлинной независимости.
Из рассказа отца о содержании своего разговора с вице- королем Индира узнала суть стратегических установок Конгресса на ближайшие годы, по крайней мере той его части, которая шла за отцом.
— Независимость Индии мы мыслим не в плане изоляции страны от остального мира,— говорил отец,— и не собираемся ограничивать себя рамками узкого национализма. Мы готовы поддерживать тесные связи и с Англией, но лишь в том случае, конечно, если наши отношения будут свободными и равноправными. Если британское правительство не возражает против таких отношений, ему следует признать право индийского народа самому решать свою судьбу.
Отец говорил, что, как патриот Индии, он мог думать только о росте могущества своей страны, но как человек, который искренне заинтересован в прочном мире и международном сотрудничестве, в частности и в установлении дружественных отношений между Индией и Англией именно сейчас, в дни, когда над нами нависла угроза новой мировой войны, он призывал британское правительство сделать в отношении Индии правильный и справедливый шаг — предоставить ей независимость.
5 А. В. Горев
129
Прощаясь с Неру, Линлитгоу сказал ему: «Нас разделяет широкая пропасть...»
Каждый день был насыщен до отказа. Индира совсем забросила занятия в университете и ьсюду сопровождает отца: во время встреч с корреспондентами газеты английских коммунистов «Дейли уоркер», с членами лондонского Книжного клуба левых, распространявших социал-демократическую и лейбористскую литературу; она присутствует на массовом митинге на Трафальгарской площади в Лондоне, организованном демократической общественностью Англии в знак солидарности с республиканской Испанией и сопротивляющимся японской агрессии Китаем, на котором выступил отец и обвинил кабинет Чемберлена в покровительстве фашизму и японскому милитаризму.
Вечерами, усталые и все еще возбужденные от пережитого, они вместе ужинали, делились впечатлениями дня. Потом отец еще долго, далеко за полночь, засиживался за письменным столом.
По утрам, после завтрака, Индира просматривала газеты, выделяя наиболее интересную информацию. На этот раз ее внимание привлекла статья известного английского издателя Виктора Голанца, в которой он сравнивал яркую речь Неру, обличавшую колониализм, империализм и фашизм, с широкоизвестными антифашистскими выступлениями выдающегося болгарского коммуниста Георгия Димитрова на Лейпцигском процессе. А влиятельная английская газета «Манчестер гардиан» опубликовала статью отца: «Мы в Индии не хотим ни фашизма, ни империализма и больше, чем когда-либо, убеждены, что они сродни друг другу и угрожают свободе и миру во всем мире,— писал он.— Индия с возмущением отвергает британскую внешнюю политику и не будет ее соучастником. Мы приложим все силы, чтобы разорвать путы, связывающие нас с этим столпом реакции... Если начнется война, английский народ будет неизбежно втянут в нее. Каким образом тогда
130
нынешнее британское правительство, открыто выражающее свои симпатии фашистскому или нацистскому режиму, будет способствовать делу демократии и свободы? Пока это правительство находится у власти, фашизм всегда будет стоять на пороге Англии».
Фероз, несмотря на занятость Индиры, настоял на свидании. Он был в восторге от публичных выступлений своего будущего тестя и просто не мог не высказать ей этого. Имея друзей среди местных коммунистов, Фероз сообщил Индире о том сильном впечатлении, которое оказало на них приветственное послание ее отца съезду Коммунистической партии Великобритании, проходившему в это время в Бирмингеме.
«Фашистская агрессия в Испании и Китае уже привела к кошмару войны, и существует угроза его распространения по всему континенту,— говорилось в этом послании,— Силы демократии и прогресса должны объединиться и совместными усилиями противостоять этой угрозе. Внешняя политика Советского Союза является одним из самых мощных факторов международного мира, и нет сомнения в том, что, если бы другие страны поддержали ее, мир на Земле был бы сохранен. Но британское правительство проводит другую политику: поощряя и в прошлом и в настоящем фашистскую агрессию, оно тем самым приближает войну. Индийский народ решительно выступает против такой политики. Нас, ведущих борьбу за независимость Индии, волнует битва с фашизмом, и все наши симпатии на стороне сил, противостоящих ему».
Фероз сказал Индире, что, насколько ему известно, руководители Компартии Великобритании видят в Неру и идущих за ним конгрессистах своих верных союзников в антифашистском и антивоенном движении.
Учеба в университете давалась Индире довольно легко. Правда, из-за частых пропусков лекций и семинаров у
131
нее иногда возникали академические задолженности, случалось, что она получала не очень высокие оценки на экзаменах. Однако это ее мало волновало. Индира не стремилась выделяться из общей массы студентов, и диплом с отличием ее не интересовал. Ее больше привлекали практическая деятельность и живое дело, нежели заучивание книжных доктрин и теорий. Но диплом все же надо было получить: на этом настаивал отец, к тому же она дала слово покойной матери, что закончит университет.
Индира очень расстроилась, когда летом 1938 года из- за экзаменов в университете ей пришлось отказаться от исполнения своей мечты — поехать вместе с отцом в борющуюся Испанию. Ей очень хотелось лично побывать на полях сражений, поскольку она была активным членом Лондонского комитета по оказанию помощи республиканцам и сама записывала добровольцев в интернациональные бригады для отправки в Испанию.
Среди первых индийских добровольцев, решивших с оружием в руках дать бой фашизму на испанской земле, был Фероз. Сердце Индиры дрогнуло, когда он объявил ей о своем решении поехать в Испанию, но возразить ему она не могла. После этого Индира прониклась еще большим уважением к своему другу. Ферозу, однако, не довелось добраться до Испании. Правда, не по своей вине: британские секретные службы конфисковали у него заграничный паспорт и пригрозили тюрьмой.
Однажды в Париже на митинге Индире все же посчастливилось услышать выступление легендарной испанки Долорес Ибаррури. Это было незабываемым, потрясающим зрелищем. Ораторский талант, любовь и ненависть, убежденность и ничем не сокрушимая сила духа, женская красота и мужественность, страдание и радость — все органично соединялось в этой удивительной женщине. Недаром люди называли ее Пасионария (Пламенная). В самом деле она не говорила, а обжигала всех пламенем своего большого, по-женски открытого сердца.
132
Индира не знала испанского и не понимала слов, но она видела, что перед ней была народная героиня, такая же, как Жанна д’Арк. Только подвиг ее был еще прекраснее, осознаннее и возвышеннее.
Кто-то сзади Индиры переводил слова Пасионарии на французский: «Никто никогда не мог до конца победить народ, который борется за свободу. Можно превратить Испанию в груду развалин, но нельзя превратить испанцев в рабов...»
Индира, обычно застенчивая и сдержанная, громко рукоплескала оратору и вместе со всеми, подняв сжатую в кулак правую руку, вторила: «Но пасаран!», «Фашизм не пройдет!»
Еще не ушло из жизни поколение ветеранов первой империалистической войны, а Европа уже вновь кровоточила. Но это не тревожило ни официальный Лондон, ни власти в Париже, и, как надо было понимать из проповедей «главного жреца мира» — Чемберлена, малая кровь Европы приносилась на жертвенный алтарь Гитлеру и Муссолини, дабы умилостивить их воинствующий дух и сохранить мир, который-де стоит жертв.
30 сентября 1938 года мир узнал о неслыханной политической сделке в Мюнхене, где Чемберлен и Даладье отдали Чехословакию Гитлеру на растерзание.
Отец Индиры негодовал. Он назвал Чемберлена «мальчиком на побегушках у Гитлера». В тот же день Неру дал интервью корреспонденту газеты «Дейли уоркер». «Мир любой ценой — ценой крови и страдания других, ценой оскорбления демократии, ценой расчленения дружественных государств — это не мир,— заявил он,— а продолжение политики конфликта, шантажа, продолжение господства насилия и в конечном итоге — война».
За мелодрамой братания Чемберлена и французского премьера Даладье с фашистскими диктаторами были политическое вероломство, коварное предательство, авантюризм, начало европейской катастрофы. Чехословакия ста¬
133
ла платой за иллюзорный мир в Европе, щедрым авансом Гитлеру в счет его стратегического плана похода на Советский Союз. Беззащитная и обманутая Чехословакия была отдана на поругание фашистской своре.
Вести, получаемые Индирой с родины, совсем не радовали, были полны тревог и говорили о разномыслии в руководстве конгрессистской партии. Махатма Ганди, отец и те, кто поддерживал их, осознавали, что война, которая затевалась в Европе, может затруднить путь Индии к свободе, еще дальше отодвинуть день, когда угнетенные нации 'будут иметь право голоса в мнящ5гнадюдажгх дджгх.
Индиру радовало, что отец и Ганди одинаково оценивали обстановку, складывающуюся в мире: война разжигается империалистами западных держав, война несет бедствие не только народам Европы, но и всему человечеству.
«Мир в Европе, достигнутый в Мюнхене, где Чемберлен и Даладье предали Чехословакию Гитлеру... является триумфом насилия,— читала Индира статью Махатмы Ганди.— Это также является и поражением... Англия и Франция струсили перед объединенным насилием Германии и Италии. Но что выиграли от этого Германия и Италия? Внесли ли они вклад в моральные ценности человечества?»
Ганди, оставаясь верным своей теории ненасилия, применяет ее к международной политике. В статье «Если бы я был чехом» он писал: «Я хочу говорить с чехами, поскольку их положение ввергло меня в состояние физической и душевной боли». Махатма советовал им умереть безоружными, ио не подчиняться воле Гитлера.
Индира, прочитав статью, ловила себя ыа мысли, что при всем своем отвращении к насилию, тем более к такой его форме, как война, она не могла согласиться с крайней пацифистской формулой вождя: «Лучше быть убитым, чем убить». Отказ от применения силы в международных отношениях, как представляла себе Иидира, должен быть
134
обоюдным. Она знала, что и отец весьма скептически относился к практической ценности этой формулы Ганди, особенно когда речь шла о фашизме и агрессии.
В июле 1939 года Ганди обратился к Гитлеру с открытым письмом, призывая его к благоразумию и отказу от развязывания мировой войны. Ответа, конечно, не последовало.
Разногласие среди индийских лидеров возникало, однако, не из-за принципа ненасилия: всем было ясно, что, начнись война, и этот «святой» принцип может выродиться в обыкновенное пораженчество.
Морально-политическое отношение к вопросу о войне и мире приобретало для индийских патриотов совершенно конкретный, практический смысл: идти с Англией, которая душит Индию своими колониальными путами, или против нее? А если снова с ней, как в первую империалистическую, то ка каких условиях?
В Конгрессе появилась довольно влиятельная группа людей во главе с Субхасом Чандрой Босом, выступившая против общей линии партии и требующая в борьбе против Англии опереться на Японию, Германию и Италию.
Бос был неистовым националистом, человеком огромной воли и обладал незаурядными организаторскими спо- собностяхми. К тому же он в это время занимал пост председателя Конгресса, его идеи были привлекательны для националистов, и за ним люди шли. Он вступил в открытый конфликт с соратниками по партии М. Ганди и Дж. Неру, не скрывая, что намерен расколоть Конгресс и вывести из него своих сторонников.
Все это очень удручало Индиру. Разногласия в Конгрессе распаляли страсти и в многочисленной индийской общине в Англии, подрывали политическую сплоченность индийских эмигрантов в других странах.
Часто в непогоду через весь промозглый Лондон Индира добиралась до уютного дома Кришны Менона, и тот, всегда приветливый и обо всем осведомленный, развеивал
135
ее сомнения, сообщал новости из Индии, разъяснял, что было непонятно.
Беспорядочно бегали по раскаленным углям в камине голубые огоньки, сладко курились палочки индийских благовоний, гулко били викторианские часы, и неторопливо заводил беседу хозяин дома, разливая по чашкам крепкий дарджилинский чай.
Кришна Менон был не только единомышленником отца Индиры, но и одним из самых близких его друзей. Он основал в Лондоне Индийскую лигу, организацию, которая по сути своей деятельности являлась чем-то вроде заграничного филиала Конгресса, скорее его левого крыла. Менон не делал секрета из своих связей с английскими коммунистами, как не скрывал и своих симпатий к социализму.
— Разногласия Махатмы Ганди и твоего отца, Индира, с Босом неоднозначны,— поясняет Менон.— Ганди критикует Боса за его отказ от принципа ненасилия, в том числе в вопросе о войне и мире, за выдвижение им «крутых и преждевременных» предложений для достижения Индией независимости. Он критикует Боса справа. Твой отец, принадлежа, как и сам Бос, к левому крылу Конгресса, расходится с ним в другом — для моего друга Неру, равно как и для меня, неприемлема ставка Боса на сотрудничество Конгресса с агрессивными международными силами, какими являются германский фашизм и японский милитаризм.
Я лично согласен с твоим отцом в том, чтобы использовать сложившуюся международную обстановку для оказания давления на Англию и в случае войны обусловить наше участие в ней против держав оси «Берлин — Гим — Токио» предоставлением Индии независимости.
Ганди, правда, возражает против такой тактики. Он, видишь ли, не считает возможным по морально-нравственным соображениям использовать тяжелое положение ан¬
136
глийского правительства для оказания па него нажима. Это вроде бы похоже на насилие.
Менон допил свой чай, прошелся взад-вперед по комнате, добавил совок угля в камин и, бросив ободряющий взгляд на приунывшую было Индиру, сказал:
— Конечно, действия Боса раздробляют наши силы, но линия Неру начинает преобладать в Конгрессе. Босу, восставшему против Махатмы, непререкаемого вождя движения, пришлось оставить пост председателя Конгресса и образовать свою партию «Форвард блок».
По окну барабанил нудный холодный лондонский дождь, и сердце Индиры сжималось от мысли о том, как далеки от нее солнечные берега родного Ганга. Как хотелось бы оказаться сейчас рядом с отцом.
О войне говорили все, и в то же время все надеялись на сохранение мира. Как человек гонит прочь мысль о своей неминуемой смерти, так сознание людей до последнего дня не может согласиться с реальностью того абсурда и безумия, каким является война. Каждый думал, что если она и начнется, то коснется не его, а кого-нибудь другого, каждый верил в свою счастливую звезду.
Однако холодный расчет тех, кто точно знает, что пролитая кровь солдат брусками нетленного металла ляжет в их банковские сейфы, а истерзанные и ослабленные народы будут еще более послушны их власти и покорно служить максимальному удовлетворению их алчных целей, делал войну все более реальной. Она началась драматическим нападением Германии на Польшу 1 сентября 1939 года.
А 3 сентября вице-король Индии лорд Линлитгоу «с удовлетворением», как говорилось в его заявлении, объявил индийскому народу о том, что Индия объявляется воюющей стороной. Все очень просто. В Лондоне и не подумали советоваться с индийскими лидерами и выслу¬
137
шивать их условия. Одним волевым актом английская правящая верхушка ввергла великий азиатский народ в горнило войны, даже не посчитав нужным ответить на требование конгрессистской партии разъяснить индийскому народу цели войны. А взрыв естественного возмущения в Индии беспощадно подавлялся войсками.
Как хрупкое стекло, крошились под коваными сапогами гитлеровских солдат былые иллюзии. За 1939—1940 годы была поглощена Чехословакия, пали Польша, Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург. Военные действия шли на территориях Югославии и Греции. Скандинавия превратилась в плацдарм для господства немецкого флота в северных морях и на Балтике, а Северная Африка стала стратегическим коридором для германо-итальянских завоеваний в странах Средиземноморья и Ближнего Востока.
Планы английского правительства «умиротворить» Гитлера за счет направления фашистской агрессии на Советский Союз потонули в пучинах Атлантики вместе с британскими и французскими кораблями.
В Лондоне содрогались при виде грозного оскала вермахта, придвинувшего свою военную машину к берегам Ла-Манша.
Над Лондоном, еще недавно залитым электрическим светом, а теперь угрюмым и потухшим городом, точно черные пятна войны, на небе висели аэростаты воздушного заграждения.
Правительство Чемберлена, сделав свое позорное дело, ушло в мае 1940 года в отставку. Новый кабинет, в который наряду с консерваторами вошли либералы и лейбористы, возглавил Уинстон Черчилль, самый «твердолобый» защитник английской власти в Индии. Поэтому надеяться индийцам на получение свободы из его рук было просто наивно.
Индира узнала, что такое война, теперь уже не понаслышке. На ее глазах рушились судьбы друзей, лились слезы сирот. Всеобщая печаль, траур, горе, страх вытес-
138
пили несостоявшееся счастье людей, Цена жизни человека становилась ничтожно малой, да и сама жизнь теряла смысл и былую привлекательность.
Газетные сообщения о потоплении вражескими подводными лодками британских пассажирских судов стали обычным делом. В списках погибших Индира часто находила и имена своих знакомых. Боль утраты сдавливала грудь, и все восставало внутри против бессмысленной жестокости тех, кто отдал приказ топить беззащитные мирные суда.
На опустевших лондонских улицах тупым мертвым звуком раздавались чеканные шаги отрядов молодых британцев и индийских рекрутов — сверстников Индиры. Под бравурные марши солдаты грузились на корабли и, не ведая, куда их везут, прямо отправлялись в прожорливое чрево войны. Безвозвратно уходя из жизни, обманутые, с исковерканными военной пропагандой душами, они должны были гордиться тем, что жертвуют собой за «идеалы свободы».
Война воспринималась Индирой как общеземная трагедия, и виной тому, казалось, вопиющая беспечность людей, непростительная потеря ими бдительности. Люди обязаны были отвергнуть преступные амбиции своих политических лидеров. Этого, однако, не произошло. Напротив, одурманенные военным угаром и великодержавным шовинизмом, радетелей войны поддержали пресса, радио, церковь, парламенты, партии. На войну работали не только военная промышленность, политические институты, идеологические и информационные службы, но и инертность, умолчание, бездействие людей.
Да, бесспорно правы те, кто утверждает, что в мире есть немногочисленная, но могучая группа власть имущих, для которых «быть еще больше» означает «еще больше иметь». Для них война — путь к владению всем: людьми, территориями, недрами земли, водой и воздухом, самим солнцем.
139
Конечно, прав и отец, говоря об агрессивности империализма, но Индира не хотела и не могла согласиться с идеей фатальной неотвратимости войн, их «вечности». Тогда какое же место отводится разуму, общественному сознанию, наконец, здравому смыслу, которыми гордится наша цивилизация? Неужели они ничего не значат и человечество с тупой обреченностью должно идти от одной катастрофы к другой, каждый раз еще большей? Разве эту войну нельзя было предотвратить?..
Если бы не было позорного предательства в Мюнхене, поощрения правящими кругами Англии и Франции фашистского путча в Испании, если бы они, чего настоятельно добивался Советский Союз, единым фронтом выступили против фашизма, мировой войны могло бы не быть.
Мировая трагедия произошла еще и потому, что призывы к разуму и бдительности, к решительным выступлениям против замышлявшейся войны глушились хором других голосов, прославлявших войну, требовавших реванша за несправедливость «злой мачехи истории», будто бы обделившей их страны жизненным пространством и земными богатствами.
Страна Советов — «ошибка истории», раздавался гневный хор реваншистов, а стремление малых и зависимых стран к самостоятельности — дерзкое покушение на интересы «избранных богом» наций.
За военное решение спорных проблем выступали не только политики, генералы и промышленники. Были и ученые мужи, которые видели истоки агрессивности в самой природе человека, в биологической особенности вида.
Чушь! Мракобесие! Неужели нет выхода из привычной темноты подобных представлений о сущности человека?
Войны всегда только тормозили развитие общества. Всеми достижениями цивилизация обязана миру, труду, а не войнам. И все же находились незаурядные умы, например английский писатель Джон Раскин, которые обожествляли войну. «Великие нации обретали правдивые слова
140
и силу ума во время войны,— писал он,— и теряли их во время мира: война их учила, а мир обманывал, война воспитывала, а мир предавал — одним словом, они рождались во время войны и умирали во время мира».
Отец Индиры назвал Джона Раскина откровенным империалистом и говорил, что на его книгах воспиталось целое поколение английского колониального офицерства.
А сколько таких литераторов, таких отравляющих сознание книг в Германии, во Франции, в США!.. Нет, что ни говори, а вопрос о войне и мире — дело каждого, и всякий человек причастен к нему и несет за него личную ответственность.
Где, однако, место отдельной личности и каково ее взаимодействие с миллионами других людей, с правительствами в сфере войны и мира?
Разве достаточно стать пацифистом или непротивленцем, чтобы предотвратить кровопролитные столкновения целых народов? Пацифистов много, но они оторваны от жизни, пассивны, они больше заботятся о чистоте собственной совести, чем о судьбе других людей или о предотвращении всеобщей беды. А их вялые попытки обратить своих противников часто кончаются тем, что они сами оказываются обращенными.
И все-таки отдельный человек, если он сумеет опереться на коллективную волю сознательных масс, может создать силу, успешно противостоящую войне.
Разум, материализованный в активной воле миллионов людей, готовых смело выступить против гитлеров и им подобных и, чтобы не стать жертвами их безумия, применить к «бешеным» превентивное насилие,— вот выход из тупика. Общество, как и всякий живой организм, должно выработать иммунную защиту против милитаристских психозов. В противном случае ему грозит гибель.
Такие мысли приходили в голову, а тем временем па Лондон сыпались вражеские бомбы. Дети и старики задыхались в душных убежищах, а наверху надрывно выли си¬
141
рены пожарных машин и карет скорой помощи. Индира и Фероз под дождем осколков от зенитных снарядов работали в спасательных отрядах.
В то время как на фронте индийцы умирали за короля Великобритании, в самой Индии английские колонизаторы усиливали террор. Черчилль отдал приказ применять авиацию для расстрела индийцев, выступавших за свободу и независимость своей страны.
Домой, на родину, решает Индира, туда, где ее народ вновь поднялся на борьбу. Ее место рядом с отцом, с Махатмой Ганди, со всеми патриотами Индии.
Учеба в Оксфорде наконец-то закопчена. Шесть лет вдали от дома. За это время мир изменился, стал для Индиры другим. Уже не было властного деда Мотилала, ласковой бабушки Сваруп Рани, ушла из жизни бесконечно дорогая ей мать, повыходили замуж сестры отца, а сам отец по-прежнему скитался по тюрьмам. В общем, былая патриархальная семья распалась. Для Индиры наступали новые времена. Щемило сердце от неведомого. Что ее ждет впереди? Однако одно Индире было точно известно: тихая семейная жизнь не для нее, а между тем она дала слово Ферозу стать его женой.
Фероз много лет был преданным другом матери и своим человеком в семье Неру. Он знал, на что шел, и, как он уверял Индиру, готов был принять ее необычный для индианки независимый образ мыслей, нежелание быть простым «приложением» к своему мужу.
Войти в знаменитую семью Неру, национального героя, человека высоких политических и нравственных идеалов, было большой честыо для Фероза, но и требовало от него немалого мужества: сумеет ли он найти свое место в семье, не нарушит ли своим приходом гармонии сложившихся в семье отношений. Все было непросто. Лишь взаимное глубокое и чистое чувство молодых людей и их нетрадиционный взгляд на семейную жизнь делали брак возможным.
142
По укоренившемуся обычаю, Индире надлежало поселиться в аллахабадском доме Фероза — ветхом двухэтажном, нижний этаж которого был отведен под небольшую закусочную. Трапезное заведение содержали родители Фероза и тем зарабатывали себе на жизнь. В сравнении с «Обителью радости» родительский дом Фероза выглядел бедной хижиной.
Чтобы не задевать ничьих чувств, молодые заранее договорились жить отдельно от родителей и снимать квартиру там, где им придется работать.
Отдав свое сердце Ферозу, Индира знала, что будет верпа ему до погребального костра. Опа не допускала и мысли о том, чтобы как-то ущемить его мужское достоинство. Однако ожидала и от него признания всей полпоты ее человеческих прав, какими, по ее убеждению, в равной мере должны пользоваться оба супруга.
Индира помнила, как страдала мать от внушенной ей с детства привычной для индийских женщин затворнической жизни. Сколько ей стоило душевных сил перебороть себя и принять от отца права на равенство в семье, затем самоутвердиться и поверить в себя. Но узнав радость равенства в отношениях с мужем, она уже ничего так не желала, как того, чтобы ее дочь, как и она сама, была свободна от мужского деспотизма, царившего в индийских семьях.
Ферозу хорошо были известны эти взгляды Камалы, и оп вполне разделял их. И поверив Ферозу, она незадолго до своей кончины благословила его на брак с Индирой.
Домой решено было возвращаться морем, окружным путем через Атлантику и Южную Африку. Караван транспортных и пассажирских судов, направлявшихся в Индию, сопровождал конвой военных кораблей.
Индира и Фероз побывали в настоящем аду, оказавшись свидетелями сражения военного конвоя с напавшими
143
па караваи судов вражескими подводными лодками и авиацией.
Грохот рвущихся снарядов, рев пикирующих самолетов, скрежет металла, языки пламени, клубы черного дыма, тонущие суда с задранными кормами, кипящее море, крики людей — все это превращало человека перед стихией смерти, огня, воды в беспомощное, жалкое существо.
Кому потребовались жизни этих несчастных? Не тем ли, кто в эти страшные минуты в тиши банковских кабинетов за зеленым сукном столов подсчитывал прибыли от производства оружия?
Наконец бой утих, воцарился странный после ужаса происшедшего покой, и океан, поглотив суда, а с ними и сотни людей, как ни в чем не бывало снова мирно катил свои волны, облизывал обломки кораблей и играл с плавающими на поверхности спасательными кругами.
Вот так трагично могла бы оборваться жизнь молодой индийской пары — Индиры и Фероза. Но судьба оказалась к ним милостива. Они благополучно добрались до южноафриканского порта Кейптаун.
В Южной Африке наряду с законтрактованными рабочими из Индии, труд которых использовался на плантациях и в шахтах, принадлежащих белым, поселилось и довольно много индийцев, в основном мелких торговцев и ростовщиков.
Получив заранее известие о прибытии Индиры, они с большой помпой встречали дочь прославленного индийского лидера. Организовали для нее и ее спутника короткую ознакомительную поездку по городам Кейптаун и Дурбан. И то, что увидела Индира в Южной Африке, не шло ни в какое сравнение с положением городской бедноты, существовавшим в Индии. Расизм — тот же фашизм, осуществлявшийся здесь англичанами на практике, превзошел все ее прежние представления об угнетении черного населения континента. Обращение со скотом было куда лучше, чем с темнокожими людьми. Глумление над человеческим
144
достоинством, отвратительный садизм белых вызывали пестерпимую душевную боль. И эти потерявшие всякую совесть люди ходят в церковь, говорят, что верят в бога!
Крайнее возмущение Индиры усиливалось еще и тем, что индийцы, подвергаясь тем же расистским унижениям, раболепно прислуживали англичанам, сотрудничали сними в эксплуатации коренпого паселепия страны.
«Отцы» индийской общины попросили Индиру выступить перед соотечественниками, собравшимися в большом специально арендованном зале.
Выступление в Кейптауне было ее первой политической речью перед публикой. Она колебалась, смущалась и хотела было вообще отказаться от выступления.
Что она скажет им?.. Она скажет им только правду, твердо решает Индира, какой бы горькой она пи была. Она не станет искать дешевой популярности у публики, заигрывать и льстить ей. Она не струсит и открыто скажет этим людям то, что она думает о них.
Когда Индира и Фероз вошли в украшенный по случаю их приезда зал, казалось, что восторженным овациям не будет конца. В зале не было чернорабочих с плантаций и шахт, его заполнили люди вполне состоятельные из числа местной индийской буржуазии.
Им льстило присутствие молодой красивой соотечественницы, аристократки из высшей касты брахманов и, как они думали, наверняка англоманки, было приятно смотреть на нее и чувствовать себя либералами, сочувствующими стремлениям родины к независимости. И, как им казалось, у них были все основания считать себя патриотами и быть довольными собой. Они приготовились услышать скорбь по утраченному культурному наследию индийского «золотого века», призывы к английскому парламенту, рассуждения о мощи великой британской империи. Они готовы были услышать от почетной гостьи что угодно, только не то, что им пришлось услышать на самом деле.
145
— Постыдно п неразумно сотрудничать с англичанами в эксплуатации африканцев,— смело бросила она обвинение в притихший зал.— Вы должны найти взаимопонимание с коренными жителями этой страны. Не сегодня, разумеется, но через десять, двадцать лет они станут хозяевами своей страны, и тогда вам будет стыдно перед штми.
Гул удивления, неудовольствия, испуга прокатился по залу. Организаторы встречи, ничего не понимая, растерянно переглядывались.
— Располагая капиталами, вы транжирите их в свое удовольствие,—невозмутимо продолжала Индира,— вместо того чтобы оказывать помощь национально-освободительному движению на родине или угнетенным племенам в Южпой Африке, как пытался в свое время это делать Махатма Ганди, живя в этих краях.
В речи гостьи прозвучала крамола, уголовно наказуемая английскими властями, и поэтому присутствовавшие в зале испуганно, потихоньку разошлись по своим домам, оставив без дальнейшего внимания опасную гостью.
Даже Фероз, привыкший к прямым и открытым суждениям своей подруги, и тот был поражен ее столь резким выступлением.
К счастью, все обошлось без особых осложнений, путешествие по морю было продолжено, и в марте 1941 года их судно бросило якорь в Бомбейской гавани. Бомбей — крупнейший порт Западной Ипдии, один из центров освободительного движения. Именно в Бомбее в 1885 году состоялось первое заседание конгрессистской партии.
Бомбей их встретил угрюмо, неприветливо. Повсюду шли массовые аресты и облавы. Отец и многие друзья уже томились в тюрьмах. Стояла невыносимая жара, и все же дыхапие родной земли будоражило душу, приятно волновало, хотелось радоваться жизни. Люди, дома, деревья, небо были очень роднькмп и в то же время не такими, какими она воспринимала их шесть лет назад, уезжая в Ев-
146
pony. С возрастом и краски, и формы, и даже знакомые дома и улицы видятся иначе, чем в детстве.
И все-таки Индира была счастлива: она снова дома, рядом с ней любимый, она молода, полна энергии и жажды борьбы, ее сердце полно любви к родине, к ее многострадальному народу.
Любимая до боли в сердце Индия измученно смотрела па вернувшуюся дочь и словно говорила: «Вот видишь, какая я стала, как мне тяжело. Поможешь ли ты мне?»
Глава шестая
И fkera, и узница, и Avamb
Для сына все, что задумала,
Сумеет сделать мать,
И никакие преграды
Не могут ей помешать...
Ведь мир — огромная комната,
Что ему для игры дана.
Рабиндранат Тагор
Не успела Индира сойти с корабля на берег, как ей вручили телеграмму от Махатмы Ганди. Он просил ее, пе откладывая на более позднее время, сразу же приехать к нему.
Она нашла Бапу мало изменившимся за прошедшие годы, разве что он еще больше усох и совсем лишился зубов. Ему уже шел 70-й год.
Большую часть времени он проводил в своей скромной обители на реке Сабармати близ Ахмадабада. Отсюда этот маленький, слабый телом, ничем не приметный человек, не имевший пи должностей, ни титулов, ни капиталов, осуществлял идейное руководство конгрессистской партией и определял направления в движении огромных людских масс.
Он, Махатма Ганди, а не английский вице-король в Ипдии со всеми его армиями, полицией, тюрьмами обладал реальной властью над сердцами миллионов индийцев.
148
Но пользовался он этой властью скупо, с превеликой осторожностью, постоянно опасаясь пробудить в народе дух насилия. Для него решающим в борьбе являлась не сама цель, а средство достижения ее — гордый, возвышенный, жертвенный путь к ней. По мысли Ганди, поднять моральный дух индийцев и сделать подвиг самопожертвования обычной нормой поведения простого человека — значит победить. В достижении человеком внутренней свободы он видел гарантию завоевания свободы всей нации. Разрушь рабскую психологию подчинения злу — и ты будешь свободен. Пусть сделает это большинство индийцев — и Индия станет свободной страной.
Бапу встретил Индиру ласково, по-отечески. Она догадывалась, что эта встреча состоялась не без участия ео отца, который находясь в тюрьме, не мог сам ввести ее в курс последних событий в Индии и дать необходимые советы. Сделать это за себя он, очевидно, попросил Бапу. Что в общем-то было вполне естественно, поскольку Бапу всегда принимал самое живое участие в судьбах членов семьи Неру.
Как можно было легко понять из беседы с Махатмой, он не изменил своему идейному кредо. В сложной военной обстановке он не переставал искать гармонии в соединении большой политики с чувствами простого человека, рационального разума — с отсталыми крестьянскими взглядами. В глазах Индиры он оставался олицетворением идеализированной правды. Вопрос в том, выживет ли эта красивая трепетная правда в условиях суровой действительности — жесткого правительственного насилия, полицейского террора, голода и нищеты?
Индира понимает, что авторитет Махатмы Ганди как вождя народных масс непререкаем. Он играет выдающуюся роль в истории страпы, но все же послушный ему народ важнее, чем он сам и его правда.
«Народ был главным действующим лицом, а за его спиной стояли, подталкивая его, великие исторические силы,
т
которые подготавливали его к восприятию призывов своего вождя,— говорил отец Индиры.— Если бы пе эта историческая обстановка и политические и социальные силы, никакие вожди или агитаторы ие могли бы заставить парод действовать. Главным достоинством Гандпджи как вождя было то, что оп пнстипктпвпо ощутцал пульс народа и знал, когда созревали условия для развития движения и действий».
Английское правительство недальновидно считает, что «в беспорядках» в Индии повинны Ганди, отец и другие политические деятели; повинны пе они, а ход истории, главным действующим лицом в которой выступает индийский парод. Эту мысль Индира хорошо усвоила от отца, ее часто в той или иной форме высказывал и Кришна Ме- нон, когда Индира и Фероз подолгу засиживались за чашкой чая в его лондопской квартире.
Как все по-настоящему великие люди, Махатма Ганди всегда находил душевный подход к человеку. Поговорит о его личных делах, скажет ему доброе слово, пронпк- новеппо посочувствует, успокоит, даст нужный совет.
Незаметно в его беседе с Индирой зашел разговор и о Ферозе. Бапу знал его лично. Еще в 1931 году, незадолго до того, как Фероз был приговорен за антиправительственную деятельность к одному году лишения свободы, к нему приходила мать Фероза и просила отговорить ее сыпа, которому надо получить образование, от участия в кампаниях гражданского пеповпповеппя.
Интересно, что при всем понимании материнского чувства Бапу уклонился выполнить ее просьбу и сказал ей тогда лестные, по малоутешительные для матери слова: «Если бы я имел семь таких гоношен, как Фероз, которые работали со мной, то я, пожалуй, завоевал бы независимость за семь дпей. В будущей Индии никто ие будет справляться, какой он имеет диплом об образовании; вашего сына спросят, сколько раз он был приговорен к тюремному заключению за свою патриотическую деятельность».
150
Бапу уже знал о помолвке Индиры с Ферозом. По религиозным канонам индуизма этот брак был совершенно недопустим. Женщина из высшей касты брахманов не могла выйти замуж за человека из более низкой касты и уж тем более за иноверца. Хотя Бану был правоверным индусом, он пи словом не укорил Индиру. Богослов по натуре и политик в жизни, он стал смелым реформатором реакционных сторон своей религии, не признавая деления индийского общества на касты и восстав против разделявшей народ религиозной нетерпимости.
Брак дочери Неру, самого популярного в стране политического лидера, с выходцем из другой религиозной общины являл собой примету нового времени, становился знамением грядущих перемен, когда Индия, приобретя свободу, провозгласит себя единым светским государством.
Но все это в будущем. А пока Индия, лишенная политического голоса, должна была, как того требовали колонизаторы, отказаться от своей мечты о независимости и бескорыстно отдать свои людские и материальные ресурсы на цели чуждой ей войны, для обеспечения победы своих угнетателей — английской империи.
Возмущенная Индия протестовала. Антивоенное движение, соединенное с освободительной борьбой, серьезно угрожало военно-стратегическим планам Великобритании.
Махатма говорил, что его симпатии целиком на стороне государств, борющихся против фашизма. Однако как человек, исповедующий ненасилие, самое большое, что он может предложить антигитлеровским силам,— это свою полную и безусловную моральную поддержку.
Ужасы воины потрясли индийского вождя, и оп признается: «Я не нахожу никакого утешения для себя. В тайниках своего сердца я всегда буду в ссоре с богом за то, что он позволил этому свершиться. Мое ненасилие кажется почти бессильным...»
«Почему миллионы людей позволяют убедить себя убивать других или идут на сознательный риск быть убиты¬
151
ми или искалеченными на войне,— сокрушался апостол ненасилия,— но так мало находится людей даже среди самых неистовых пацифистов, которые были бы готовы отдать свою жизнь за дело мира?»
Индира пытается понять взгляды Махатмы Ганди на волнующую ее проблему войны. В их основе есть много привлекательного, гуманного. Вместе с тем ее не устраивает безысходность, беспомощность позиции вождя, ее непрактичность, христианская жертвенность перед силами зла. Он и сам признается в этом, с грустью говоря: «Моя позиция замыкается на одном мне. Я должен еще посмотреть, есть ли у меня какие-либо попутчики на моем одиноком пути...»
В родном Аллахабаде Индира провела всего несколько дней. В городе было настоящее пекло. Отвыкнув от такой жары, она чувствовала себя совершенно разбитой.
Свадьба, которую молодые намеревались справить сразу же по возвращении на родину, откладывалась: Индира, столь привязанная к отцу, не допускала и мысли, чтобы такое знаменательное событие в ее жизни состоялось в его отсутствие.
Нанеся самые неотложные визиты в городе и завершив наспех кое-какие дела по дому, она направилась на север страны, где в тюрьме Дехрадун по обвинению в нарушении закона об обороне Индии содержался Джавахарлал Неру. Здесь, в поселке, расположенном неподалеку от тюрьмы, Индира сняла жилье и стала добиваться свидания с отцом.
Пожалуй, в Индии не было тюрьмы, в которой бы Джавахарлал Неру не провел два-три года своей жизни. В тюрьме Дехрадун он уже сидел трижды. Здесь ему были знакомы каждый камень, каждая щербина на высокой тюремной стене.
На этот раз ему отвели помещение, бывший хлев, приспособленный под одиночную камеру. Раньше крошечный тюремный дворик ограждала стена высотою три метра, и
152
Неру мог все же наслаждаться видом на вершины гор, а теперь, чтобы лишить его и этой радости, кладку стены подняли еще на полтора метра, так что он мог видеть лишь верхушки нескольких деревьев да клочок неба.
Колониальные власти, учитывая широкую популярность Неру в стране и за рубежом, в том числе и в самой Англии, среди прогрессивно настроенной интеллигенции и политической оппозиции, всячески пробовали добиться смягчения его непримиримого отношения к английскому правительству. Английские власти в Индии лицемерно оказывали ему знаки внимания, делали вид «человеческой заботы» о нем. Сам Черчилль инструктировал генерал-губернатора Индии относительно различия содержания в тюрьмах «обычных преступников» и таких индийских лидеров, какими являлись Неру и Ганди.
С учетом этого указания тюремщики разрешили узнику время от времени иметь свидания с дочерью.
Индира нашла отца бледным и очень исхудавшим. Даже радость встречи не могла скрыть в его печальных ввалившихся глазах следы глубокой душевной травмы. Одиночное заключение, отрыв от всего остального мира заметно сказались на его нервах и физическом состоянии. Поэтому приезд Индиры в Дехрадун был как нельзя кстати. Его большое сердце начало заполняться теплотой жизни, а неутомимый мозг получил новый импульс к работе.
В конце июня 1941 года Индира пришла на свидание к отцу с известием о вероломном нападении Германии на Советский Союз.
Это событие в корне меняло расстановку сил в мире, другим становился и характер войны: начавшись схваткой империалистических держав за очередной передел земель и мировых богатств, она становилась войной антифашистской, освободительной, справедливой, а для Советского Союза Великой Отечественной войной.
Вице-король Индии, рассчитывая заручиться поддержкой руководителей Конгресса в войне с Японией, 3 декаб¬
ря 1941 года объявляет массовую амнистию участникам гаидистской сатьяграхи.
Индира торжествует — отец на свободе. Только надолго ли? Черчилль не согласен с действиями вице-короля и телеграфирует ему: «Я был поражен известием о том, как вы далеко зашли с освобождением из тюрем оставшихся там сатьяграхов. Как вам известно, я всегда считал, что к человеку, подобному Перу, необходимо относиться как к политическому узнику, а не как к уголовнику, и приветствовал любое смягчение его участи. Тем не менее мое мнение но поводу этого массового освобождения сводится к тому, что оно является капитуляцией в момент, когда нам сопутствует успех. Не вызывает сомнения то, что освобождение этих заключепных в качестве акта милосердия будет провозглашено победой партии Ганди».
Черчилль говорил неправду: никакого успеха у англичан на фронтах войны не было. Через несколько месяцев под ударами японских войск падет Сингапур, японцы займут столицу Бирмы — Рангун, оккупируют Гонконг, японский флот безбоязненно появится в Бенгальском заливе. А на европейском театре войны гитлеровская авиация безнаказанно бомбпла Лондон и топила в северных морях и Атлантике английские корабли.
Амнистия вовсе не являлась и актом «милосердия», она была продуманной политической акцией, еще одной попыткой повлиять на неблагоприятное для Англии отношение к войне Конгресса — самой массовой партии в Индии.
Индира вместе с отцом поехала в Бардоли, где созывалось экстренное совещание руководства Конгресса по вопросу об отношении к войне.
Было очевидным, что английское правительство хотело повлиять на сознание честных людей, ненавидевших фашизм, но оно не принимало во внимание того факта, что индийцы больше всего страдали от векового угнетения их
154
страпы апглийскпм империализмом, который, по словам Неру, был в кровпом родстве с фашизмом.
Ипдире, единомышленнице отца, хотелось верить в возможность создания нового, справедливого послевоенпого мира без империализма и фашизма, мира, в котором, как опа мечтала, Индия сможет стать свободным, демократическим и процветающим государством.
Вот почему ее отец так добивался от английского правительства определения целей войны, говоря, что. если Англия обещает после победы предоставить Индпп независимость, опа получит в лице индийского парода верного боевого союзника. Однако тщетно — на такие обещания колонизаторы пе шли.
Со вступлением в войну Советского Союза, который с первого дня заявил о своих освободительных целях в ней, Великобритании и США ничего пе оставалось делать, как последовать его примеру. Тяпуть с этим дальше было нельзя: война теперь шла еще и за души народов, от участия которых в антифашистской борьбе зависели срокп победы и ее итоги.
14 августа на борту военного корабля в гавани Ард- жентия Черчилль и президент США Рузвельт подписали Атлантическую хартию. В ней наконец были провозглашены цели войны, которые должны были вызвать к этим двум державам симпатии мировой общественности. В хартии заявлялось, что «они уважают право всех народов избирать себе форму правления, при которой они хотят жить; опи стремятся к восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем».
Отлично! Именно этого и добивается Индия!
Каково же было разочарование индийских патриотов, когда они узнали, что Черчилль вскоре фактически отрекся от подписанного им документа. Он сказал, что положения Атлантической хартии не могут быть распространены па Индию и что военный кабинет не рассматривает ее в
155
качестве самостоятельного суверенного государства. Английский премьер не постеснялся раскрыть свое истинное отношение к хартии как к документу конъюнктурному: это «временное и частичное заявление о целях войны, предназначенное для того, чтобы убедить все страны в наших справедливых целях, а не завершенная схема, которую мы должны осуществить после войны»,— разъяснил он.
В Бардоли Индира стала свидетельницей того, как фарисейство Черчилля возмутило даже тех немногих кон- грессистов, которые до этого склонялись к тому, чтобы в ходе войны не ослаблять Англию массовыми антиправительственными выступлениями в Индии.
Руководящий орган Конгресса — Рабочий комитет подтвердил решимость партии продолжить борьбу за независимость Индии. По предложению Неру была принята также специальная резолюция, в которой говорилось: «Советский Союз всегда отстаивал ясные гуманные, культурные и социальные ценности, имеющие огромное значение для развития и прогресса человечества. Рабочий комитет считает трагедией, если в итоге разрушительной войны эти усилия и достижения будут уничтожены». Неру выразил восхищение героической борьбой советских людей против фашизма в защиту своей родины и свободы.
Теперь, когда отец Индиры был на свободе, казалось, наступило время, чтобы наконец отпраздновать давно откладывавшуюся свадьбу. Но случилось то, чего больше всего опасался отец: известие о помолвке и предстоящей свадьбе Индиры с Ферозом вызвало волну протестов по всей стране. Правоверные индусы неистовствовали, грозя любой ценой воспрепятствовать «кощунству».
Ежедневно в «Обитель радости» приходили сотни писем, посланий, телеграмм. В них были упреки, уговоры, обвинения в отступничестве от традиций предков и в ереси, а в некоторых из писем содержались прямые угрозы расправой.
156
Было очевидно, что ко всему этому приложили руку политические противники Неру, крайне правые религиозные группировки, которым не по душе пришлись его радикализм и светские демократические идеалы.
«Иногда мне кажется, что все индийцы противятся моему замужеству»,— расстроенно говорила отцу Индира.
Спас положение Махатма Ганди. Неру и Индира еще раз смогли убедиться в его великодушии. Несмотря на разногласия, существовавшие между Неру и Ганди по политическим вопросам, Бапу по-отечески продолжал бережно опекать семью своего ближайшего соратника.
В разгар страстей Бапу публично выступил в защиту Индиры и Фероза.
«Я получил несколько злых и оскорбительных писем, в других меня просят высказаться в связи с обручением Индиры и Фероза Ганди,— заявил Бапу.— Никто не имеет ничего против Фероза как человека. Единственным его преступлением, с их точки зрения, является то, что он происходит из семьи парсов. Фероз Ганди на протяжении многих лет был близким другом семьи Неру. Во время болезни Индиры в Европе он проявил большую заботу о ней. Естественно, между ними возникла симпатия. Было бы жестоко не одобрить их помолвку».
Заявление вождя подхватили и опубликовали многие индийские газеты. Его авторитет в народе сделал свое дело: поток негодующих писем в дом Неру прекратился, ортодоксы утихли. 26 марта 1942 года в «Обители радости» состоялась свадебная церемония.
Избрать подходящий свадебный ритуал оказалось непростым делом: опять же из-за того, что молодые принадлежали к различным религиозным общинам.
Кто-то мудро посоветовал использовать свадебный обряд древних индийцев, существовавший еще до возникновения индуизма. О таком обряде говорится в Ведах — литературном памятнике индийской духовной культуры XV—V веков до нашей эры. К тому же индусы почитают
157
Веды как священные отправные положения своей религии.
На свадьбу помимо родственников с той и другой стороны пришли несколько сот конгрессистов, людей разного положения и звания.
В парке «Обители радости» были разбиты шатры. В главном из них горел священный огонь. Невеста была одета в розовое сари, связанное для нее отцом в тюрьме. Когда все приготовления были закопчены, отец подошел к ней, взял ее за руку и ввел в главный шатер, где их уже ожидал Фероз в кругу своих близких. Затем Неру вложил руку Индиры в руку жениха, словно передавая ему свою дочь, молча взглянул на нее своими умными глазами и отошел в сторону. Молодые обошли семь раз вокруг священного огня и произнесли торжественную клятву верности.
Медовый месяц Индира и Фероз провели в Кашмире. Легкий воздух, яблоневые и персиковые сады, а там выше — альпийские луга, родина голубых сосен, еще выше — снега и синее небо пад горами. Краски Гималаев живут, двигаются, бесконечно меняются. Фиолетовые тени сгущаются в темно-малиновые, бордовые и вдруг превращаются в золото, разлитое по склонам.
Бремя, заполненное красотой, счастьем, радостью, быстро пробегает.
О Кашмир, Кашмир! Если бы можно было остаться здесь навсегда!
И вот снова в зпойпом Аллахабаде. Индиру очень беспокоило состояние отца. Изнуренный тюрьмами физически и духовно, он скверно выглядел и все больше терял силы. Плохое состояние отца усугублялось еще тем, что он остро переживал обстановку политического застоя в стране. Пассивные индивидуальные сатьяграхи, предлагавшиеся Махатмой Ганди, не устраивали его. Чтобы восста-
158
новпть боевой дух народа, побудить его к последпей п решительной борьбе за свободу, нужны были смелые меры, считал Неру.
— Прежде чем приступить к большому делу, надо восстановить силы, полной грудыо вдохнуть чистого воздуха,— уговаривает его Индира.
Уговоры ее возымели действие, и она вместе с отцом отправляется па короткий отдых в долину Кулу на севере Пенджаба, куда давно мечтали съездить.
Узкой дорогой под нависшими скалами добирались до заветных мест. Там, где шумит в горпсй долипе река Бпас, где разливается тонкий аромат роз, пахнет свежестью снегов, трав и хвои, где по преданию родился великий эпос индийского народа «Махабхарата» и мудрый Риши Вьяс записал на пальмовых листьях около ста тысяч двусти- шип о героических деяниях своих внуков, теперь расположилась «духовная держава» Рерихов со своим знаменем культуры и мира, на котором изображена алая окружность на белом фоне. '
На скале, над долиной с цветущими розовыми деревьями стоит увитый плющом двухэтажный каменный дом. В нем живут русские. Они говорят с местными жителями на их языке, вместе с ними радуются и горюют; пишут прекрасные картины, записывают песни и легенды, изучают древние предания и верования; помогают людям понять красоту, мудрость, правду и внести их в свою повседневную жизнь. Здесь создано все для преуспевания и здоровья человеческого духа.
Рериха называют Гуру — учитель. Он пришел сюда из далекой спежной страны России, исколесил полмиоа, проехав тысячи километров караванными путями, верхом, через ветреные степи Монголии и глубокие беззвучные ущелья Тибета, через душные джунгли Индостана. Пришел и остался здесь под звездным горпым небом, чтобы творить мир на Земле, множить среди людей идею добра и возвышенпых чувств, ведущих человеческий род через
159
расы и поколения к конечному торжеству законов справедливости и счастья для всех.
Рядом с домом Николая Константиновича Рериха — другое строение, побольше. Это основанный им в 1928 году Институт гималайских исследований. Этнография, археология, история, искусство, лингвистика, биология, медицина, ботаника — все это предметы широкого интереса 'fcfK) славной семьи и ее индийских друзей.
Рабиндранат Тагор, вспоминает Индира, называл деятельность Николая Рериха «великой гуманитарной работой».
Теперь, после всего увиденного и услышанного, ей понятно: Рерих сродни по мыслям и чувствам Толстому, Ганди, Тагору. У него та же непокорность злу, то же сопротивление насилию. Говорит, что он пе политик, но вторгается в политику со своим знаменем мира, провозглашает знаменитый Пакт Мира. И хотя объявляет в нем мировую культуру и искусство нейтральными объектами войн, по-богатырски выходит на главное поле политических битв за мир на Земле, за спасение человеческой культуры, за сохранение плодов творческого гения человека, иначе говоря, за спасение мировой цивилизации. Разве это не политика?
Еще учась в Лондоне, Индира как-то прочитала тревожные размышления Николая Рериха в канун войны, где, воспевая окрыленных людей, он опасался: «Окрылились люди! Бороздят синеву самолеты. Несут ли добрые вести? Или панацеи? Или знания? Или помощь? А вдруг — бохмбы? А вдруг губительные газы? А вдруг уничтожение? Чего больше?
Допущены ли бомбы, газы, убийства? Разрешено лн поношение рода человеческого? На каком свете решено убийство? Мирный поселянин где-то строит очаг, а может быть, за морями уже готовятся бомбы и яды, чтобы умертвить детей его? Кто знает, где таятся злоумышления? Где готовятся покушения? Не огрубело ли сознание, если оно
160
так легко привыкло к созерцанию убийства? Люди ведь готовы платить за зрелище казни, точно в римском Колизее!
Захотел, повелел, и крылья человечества понесут смерть и гибель. А печатные листы отметят малым набором об уничтожении женщин и детей... Такими ли крыльями охранены врата в будущее?»
И вот полетели крылья с фашистскими свастиками над родиной Рериха, неся смерть и разрушения.
Всей семьей, вместе с гостями сидят вечерами у радиоприемника, вслушиваясь в разноголосье эфира: какие вести из России? Мрачные, неутешительные. Далеко за Гималаями льется кровь советских людей, разрушаются очаги поселян и памятники культуры. Ноет сердце по родине, остро сопереживают беду Индира и Неру. Великая черная беда нависла над Землей, но никто из них не сомневается в победе света, жизни.
Дни и часы драгоценного общения с Рерихами неудержимо бегут. Сын Николая Рериха Святослав уговаривает Неру немного попозировать. И вот уже готов портрет: целеустремленно думающий взгляд, лик, исполненный чистоты мыслей и духа.
Удивительно широко думается и свободно дышится в «державе» Рериха. Прогулки по дороге над Биасом, чаепитие в саду. И нет конца неторопливым беседам в художественных мастерских хозяина, у полотен его волшебных картин. Разговоры за завтраком, обедом и ужином, разговоры в лабораториях Института гималайских исследований. Все интересно, захватывает, волнует Индиру.
Как близки бывают, казалось бы, совсем незнакомые люди, какихми были ее отец и этот очаровательный русский художник. Сколько у них общих интересов, душевных порывов, тяги друг к другу.
Здесь, в Кулу,— сплошные драгоценные россыпи, несметные сокровища, неисчислимые богатства. Нет, не зо-
6 А. В. Горев
161
лота и не денег, по человеческого интеллекта, творческого духа, культуры, гуманистических ценностей.
Индира не может оторвать глаз от картины Рериха «Жанна д’Арк». Так вот какая была Жанна в жизни, любимая героиня ее детства! Загадка, как только может художник передать в рисунке и красках сам смысл подвига, биение ее сердца?
А картина «Держателышца мира»! Какое совершенство линии и цвета, «магии знака»! Мощный цветз-музы- кальпый аккорд глубокой синевы неба и гор, контрастные светотени пространственных планов, и на первом — прекрасная земная женщина ступает по склону горного озера из безмолвного голубого мира, расступившегося за ней широким и открытым простором. Она, посланница Гималаев, несет драгоценный ларец.
— Под многоразличными покровами человеческая мудрость слагает все тот же единый облик Красоты, Самоотверженности и Терпения,— мягко поясняет художник Индире свой замысел.— И опять на новую гору должна идти женщина, толкуя близким своим о вечных путях.
Дрожь пробегает по телу, сжимается в восторге сердце. Индира благодарно кивает Рериху: какое, должно быть, испытывает человек счастье, умея читать язык высокого искусства. Она с трепетом воспринимает очарование красоты, символы глубокого смысла, и это как шестое чувство. О нем не расскажешь, оно только в тебе.
Всего неделю погостили Индира с отцом в замечательной русско-индийской общине Рериха, а сколько узнано, сколько перечувствовано, какими новыми гранями осветился для нее этот нескончаемо познаваемый и никем еще в своей космической полноте не познанный мир.
20 мая 1942 года Николай Константинович записал в своем дневнике: «...неделю у нас Неру с дочкой. Славный, замечательный деятель. К нему тянутся. Каждый день он кому-то говорит ободрительное слово. Наверное, сильно устает. Иногда работает до четырех часов утра... Гово¬
162
рили об Индо-Русской культурной ассоциации. Пора мыслить о кооперации полезной, сознательной... Добро, добро около Пандитджи 1. Все чуют, что он не только большой человек, надежда Индии, но и честнейший, добрый человек. Эти два ощущения очень важны в наши дни.
К доброму сердцу тянется и все доброе естество. Мечтают люди о справедливости — и знают, что она живет около доброго сердца. Трогательно, когда ыарод восклицает: «Да здравствует Неру!» Идет к Пандитджи народ за советом. Добрый водитель каждому найдет одобрительное слово. Скажет о единении, о выносливости, о светлом будущем.
В нынешние лукавые, истерзанные дни народ ос; беп- но чтит честное, доброе сердце, болеющее о благе народном. Все мы, все окрестные жители добром помянут приезд Пандит Неру». Закончил свою запись Рерих полюбившимся ему да^рвпитт-форму.дпм'
«Шивам. Сатьям. Сундарам!» — «Мир. Истина. Прекрасное!»
Черчилль, все еще не теряя надежды расколоть и ослабить антиколониальное движение в Индии, решает направить в Дели для переговоров с лидерами всех индийских партий и общин видного государственного деятеля Великобритании, члена военного кабинета сэра Стаффорда Криппса. Его миссия находилась в Дели с марта по апрель 1942 года.
Криппс привез с собой декларацию британского правительства. В ней витиевато (не английских лордов учить, как скрывать свои истинные намерения) провозглашалось, что Англия-де имеет в виду по окончании войны ос-у-
1 Так обращались к Неру индийцы. Пандит — почетный титул, присваиваемы!! ученым-брахманам, джи — частица, присоединяемая к имени человека в знак уважения.
16?.
ществить меры по созданию Индийского союза, который образует доминион, связанный с Соединенным Королевством и другими доминионами общей преданностью и служением короне.
На деле эти слова означали любой ценой не допустить самоопределения Индии и создания на месте огромной колонии единого и демократического государства.
Колонизаторы замыслили коварный и жестокий план — расчленить, разрезать на куски тело страны, разобщить ее народ. Средство достижения этой демонической цели — разжигание религиозно-общинной розни, использование сепаратизма феодальных княжеств. Опора колонизаторов — реакционная религиозная верхушка, феодальная элита, предрассудки, невежество, политическая неопытность масс.
Если двумя годами раньше идея образования Пакистана, вынашивавшаяся англичанами и выдвинутая лидером Мусульманской лиги, была еще призрачной и, казалось, нереальной, то теперь кабинет Черчилля направил Криппса в Индию, чтобы поставить этот вопрос в повестку Дня.
Английская декларация поощряла отдельные провинции страны не входить в будущий Индийский союз, а создавать свои «независимые» государства. Таким же правом наделялось около ООО «самостоятельных» индийских княжеств.
«...Это предложение предполагало не просто признание Пакистана или какого-либо конкретного плана расчленения, что было бы достаточно скверно само по себе,— негодующе говорил Джавахарлал Неру,— но заключало в себе нечто гораздо худшее: оно открывало возможности для неограниченных разделов».
Махатма Гапди, пикогда не отказывавшийся от переговоров и компромиссов, на этот раз выразился более чем ясно: английские предложения «являются просроченным чеком обанкротившегося банка»,— заявил он и посовето-
164
вал сэру Криппсу «следующим же самолетом вернуться домой».
Миссия Криппса провалилась. И этому можно было только радоваться индийским патриотам. Но Индия, парализованная разногласиями в руководстве Конгресса по вопросу об отношении к войне, бездействовала. Неопределенность, инертность в умонастроениях людей разъедали дорогой для каждого индийского патриота идеал свободы.
Индийский вождь страдает. Он переживает глубокий внутренний кризис: учение о ненасилии — само дыхание для Махатмы Ганди, а жизнь, война лишают его этого дыхания. Кругом торжествует насилие. Если истина проявляется во всеобъемлющей любви, которая присуща по природе всем людям, невзирая на их социальные различия, то почему властвует зло? Почему война — высшая и самая жестокая форма насилия на Земле — управляет поступками миллионов людей, движет целыми народами, становится основным содержанием деятельности правительств многих стран? Разве всеобщий мир и созидание менее привлекательны для людей, чем война, смерть и разрушения?
Насилие — плохо, бездействие и смирение с ним — преступно, а рабство pi того хуже. Лучше смерть, чем бесчестье. Империализм и нацизм — вот носители мирового насилия. Конечно, ненасилие разумно, гуманно, оно должпо быть в основе отношений государств и народов, но оно, как убеждает в этом сама жизнь, порою поощряет и делает безнаказанным насилие.
Вождь, страдая, находит в себе мужество признаться в непригодности применения своего учения о ненасилии к человеконенавистнической морали фашистов и милитаристов. Он сам вносит в Конгресс резолюцию, которая гласит, что первейшей обязанностью временного правительства свободной Индии будет мобилизация всех ее огромных ресурсов для отстаивания своей свободы, борьбы против агрессии, за полное сотрудничество с Объединенными
165
Нациями в обороне Индии с использованием для этого всех имеющихся в ее распоряжении вооруженных и других сил.
«Практический государственный деятель,— одобрительно восклицает Неру,— одержал верх над непреклонным пророком!»
Индира и Фероз торжествуют, они по-настоящему счастливы: разногласия между Неру и Махатмой Ганди преодолены. Уже па ближайшем заседании руководящего органа Конгресса вождь вносит резолюцию с призывом к английскому правительству немедленно предоставить Индии независимость. Причем, впервые успех дела организации обороны Индии от японских агрессоров он ставит, как еще раньше предлагал отец Индиры, в прямую зависимость от получения Индией свободы. По меткому выражению одного из журналистов, за этой резолюцией закрепляется название «Воп из Индии!»
Военный кабинет Черчилля встревожен. «Конгрессп- стская партия во многих отношениях уже отказалась от ненасилия, которое г-н Ганди издавна проповедовал в теории, и перешла к открытым революционным действиям»,— трагично информирует Черчилль английский парламент.
Колониальные власти не мешкают. На второй день после принятия резолюции «Вон из Индии!», 9 августа 1942 года, Махатма Ганди, Джавахарлал Неру и все другие руководители Конгресса оказываются в тюремных казематах. Для подавления народного возмущения пускаются в ход пулеметы, слезоточивый газ, расстрелы с воздуха, штыки п приклады. Августовская революция, не успев пачаться, захлебывается в крови.
Молодая семья — Фероз и Индира — снимала в эти дни небольшую двухкомнатную квартиру, да и ту в основ- пом использовали для нужд партии. Они работали тогда под руководством Лала Бахадура Шастри, скромного про-
1G6
инициального учителя, но на редкость убежденного и стойкого патриота. С виду маленький, неприметный и робкий, он умел организовать люден, наладить и повести дело решительно, не отступая от цели.
Обстановка требовала ухода в подполье. Шастри, Фероз и другие, еще остававшиеся на свободе конгрессисты, так и сделали. Индира же пожелала, насколько это было возможно, действовать открыто: распространяла конгрес- систскую литературу, собирала деньги для нужд партии, занималась агитационной работой, участвовала в стихийных шествиях и в результате однажды испытала на себе действие слезоточивого газа.
Фероз, хотя и находился на нелегальном положении, рисковал не меньше. Разъезжая по стране, он выполнял различные задания партии.
С детства Фероз был горазд на озорные выдумки и импровизации. Теперь, пользуясь своей европейской внешностью и светлым цветом кожи, он иногда переодевался в форму английского офицера и, действуя под носом у колонизаторов, осуществлял связь конгрессистского подполья с внешним миром, снабжал партию нужной информацией.
Оказавшись после месячного отсутствия в Аллахабаде, он первым делом отыскал Индиру и договорился с ней об организации в городе митинга протеста. Подготовка митинга шла втайне. Место и время его проведения передавались из уст в уста. Люди должны были, не привлекая внимания патрулей, подтягиваться к городской площади и до особого сигнала находиться в близлежащих магазинах, лавках, домах, в помещении расположенного здесь кинотеатра.
Опасаясь преждевременного ареста, почь перед митингом Индира провела у знакомых, а не дома. На следующий день она перебралась в кинотеатр. И час наступил. Всем известная в городе предводительница «обезьяньих дружин», теперь молодая очаровательная женщина с легким
167
от волнения румянцем на щеках п большими горящими глазами поднимается на возвышение и обращается к собравшимся: «Мы говорим колонизаторам: «Вон из Индии! Индия должна быть и будет свободной!..»
Английские солдаты, патрулировавшие улицы города, быстро появились на площади. Индира увидела нацеленные на нее дула винтовок, но не дрогнула и продолжала говорить. Одип из солдат прорвался к ней совсем близко, ее грудь ощутила острие штыка винтовки. Другой солдат схватил Индиру за руку. Толпа взревела. Люди пытались отбить Индиру у солдат. До предела возбужденный Фероз, забыв о том, что находится на нелегальном положении, ринулся на помощь жене. И, конечно, как и следовало ожидать, его тут же схватили.
Солдаты усердно поработали прикладами. Митинг был разогнан. Часть его участников попала в тюрьму. И все- таки это был успех. Среди тысячи других подобных митингов, проходивших по стране, состоялся и этот, организованный но инициативе Индиры и Фероза. Сделан еще один трудный шаг на тернистом пути к свободе, и они были довольны: капли стекутся и образуют море.
Индийские полицейские, которым было поручено сопровождать Индиру в тюрьму, не скрывали своего смущения тем, что находятся на службе у англичан. Некоторые из них сняли перед своей пленницей тюрбаны и, бросив их к ее ногам, виновато оправдывались: «Мы только выполняем приказ. Простите нас, госпожа»,— говорили они.
Весьма симптоматично, порадовалась в душе Индира: индийские офицеры, солдаты и полицейские начинают все больше проникаться уважением к борцам за свободу Индии. Придет время, и они открыто выступят против колонизаторов на стороне своего народа.
К слову «тюрьма» Индира привыкла с детских лет. Сотни раз она проходила через скрипучие тюремные ворота, чтобы повидаться с отцом, матерью, дедом, с Бапу. По¬
168
жалуй, у нее не было ни одного родственника, которому бы удалось в эти годы избежать тюремного заключения за националистическую деятельность.
Но одно дело воспринимать тюрьму со стороны, другое — самой находиться в ней.
Тюрьма, особенно ее колониальный вариант в Индии,— это чудовищное изобретение власть имущих, убеждается Индира. Тюрьма приносит узнику не столько физические страдания, сколько нравственные. Со своими облезлыми, мрачными стенами, каменными полами, решетками, общими отхожими местами, воныо, лязгающими засовами и замками, громыханием железных мисок, лающей речью надзирателей, с побудками и отбоями — всем этим дьявольским набором мерзостей, жестокости, хамства тюрьма призвана унизить заключенного, раздавить его морально, внушить мысль, что он уже не человек. Теперь он скотина, ничтожество. И эта мысль внушается ему методичпо, с монотонным упрямством изо дня в день, из месяца в месяц, всю жизнь.
В колониальных тюрьмах в основном содержались не уголовные преступники, а десятки и десятки тысяч честных индийцев, дерзнувших открыто заявить властям о своих человеческих правах. В этом была их единственная вина. Тюрьма в Индии оказывалась не средством защиты общества от преступников, а инструментом правительственного террора против народа.
На службу в колониальные тюрьмы, как правило, шли отъявленные негодяи, люди, обделенные совестью, чувством сострадания; они упивались «правом» повелевать, глумиться над заключенными, стоявшими несравненно выше их по социальному и интеллектуальному уровню.
Для женщины тюрьма была во сто крат ужаснее. Окрики, оскорбления, площадная брань тюремщиков должны были вытравить из них все женское, нежное, материнское, разрушить их хрупкие надежды когда-нибудь занять достойное место в семье и обществе.
169
Бедные индийские женщины! Столь присущие им целомудрие, гордость, женственность становились в тюрьме предметом для циничных насмешек, издевательства, грубого насилия.
Грязные сырые камеры колониальных тюрем были прибежищем скорпионов, змей и других ядовитых тварей, которые ввергали в ужас и самих тюремщиков. Однажды Индира стала свидетельницей того, как одна из надзирательниц, некая Зора, настоящая фурия, чуть не стала жертвой огромной кобры, забравшейся в ее вещи.
Больше всего Индиру угнетало однообразие тюремного быта, вынужденное бездействие, полное отсутствие ярких красок жизни — все кругом было одинаково серо, нечисто, неприглядно. Каждый прожитый день казался годом.
Фероз некоторое время содержался в той же тюрьме, что и Индира. Однако они долго не могли свидеться друг с другом. Только через несколько месяцев им было разрешено короткое свидание, после которого Фероза этапировали в другую тюрьму.
Но все кончается, прошли и заполненные безрадостным существованием месяцы тюремного заключения.
Освобождение показалось Индире неожиданным выходом из жуткой темноты длинной пещеры на свет. Яркое солнце ослепило ее, и она невольно зажмурилась. Поражала стремительность жизни, многоцветье окружающего мира, лавина звуков. Ей хотелось дотронуться до цветов, глубоко и ненасытно дышать, лечь на травяной ковер лужаек, погладить теплые живые стволы деревьев. Какое паслажденпе видеть чисто одетых людей, слышать их человеческую речь! Хорошо бы попять, о чем они думают, чем живут, куда спешат, не забыли ли они о борьбе.
Отец и все остальные руководители Конгресса были заточены в Ахмадыагарскуго крепость. Кому-то из англичан пришла в голову мысль приспособить крепость для содержания там наиболее опасных политических заключенных. ^ Ахмадпагарский форт связан со славной страницей
170
индийской истории. Во второй половине XVI века император Лкбар, третий из Великих моголов, подступил со своим несметпым войском к стенам форта и был поражен оказанным ему сопротивлением, стойкостью и героизмом оборонявшихся. Еще больше удивился император, когда узнал, что обороной крепости руководила женщина — правительница Ахмаднагара прекрасная Чанд Биби. Восхищенный ее мужеством, Акбар даровал городу почетный мир.
Интересно, какая она была, Чанд Биби, индийская Жапиа д’Арк? — часто спрашивала себя Индира. Что ни говори, а сама история убеждает в том, что женщины вовсе уж не такая слабая половина человечества, как принято считать.
В Ахмаднагаре не было только Махатмы Гапдп. Колонизаторы содержали его отдельно, изолировав от остальных руководителей Конгресса. Он находился под арестом во дворце Ага-хана в Пуне, территория которого по этому случаю была обнесена колючей проволокой и строго охранялась полицией. Ходили тревожные слухи, что семидесятичетырехлетний вождь, окончательно подорвав свое здоровье длительными голодовками протеста, видимо, уже не поднимется на ноги.
Через некоторое время из тюрьмы вышел Фероз. Молодоженам надо было подумать и о семейной жизни: ведь они так мало находились вместе. Прежде всего падо было изыскать средства на жизнь, найти работу. Состоятельные родственники Индиры все еще находились в тюрьмах, а родители Фероза сами еле-еле сводили концы с концами и мало чем могли помочь.
Друзья Неру помогли Ферозу устроиться на работу в газету «Нэшнл геральд», издававшуюся в Лакхнау. Работа эта не приносила больших заработков, но перебиться можно было. Сняли недорогое жилье, и Индира сама занялась ведением хозяйства. Навела в комнатах идеальную чистоту, создала уют, в доме всегда стояли свежие цветы.
171
Но испробовав однажды жизнь, наполненную борьбой, ни Индира, ни Фероз и не помышляли замыкаться в своем семейном очаге и, как могли, продолжали участвовать в освободительном движении.
Именно к этому времени относится их знакомство с конгрессистским активистом Морарджи Десаи, человеком целеустремленным, дисциплинированным, но холодным и неприветливым. Замкнутый и недоверчивый, он был прямой противоположностью Ферозу, который, как истый журналист, любил общение, шутку и хорошую остроту. Разные по характеру, они явно испытывали друг к другу неприязнь. Но все же работать приходилось вместе.
Морарджи Десаи казался Индире больше гандистом, чем сам Гаидп. Он постоянно возводил любой принцип в абсолют. Наверное, таких людей имел в виду Тагор, говоря, что он верит Ганди, но не доверяет его последова- телям-гапдистам. А Ромен Роллан в своем биографическом очерке о Ганди точно подметил, что порою «приближенные вождя — суть нередко люди узкого ума; и для себя, и для других они средство делают целью. Правило их прельщает именно своей узостью, ибо они находятся сами на узком пути».
Перспектива иметь детей больше всего радовала Индиру, в этом она видела главный смысл своего замужества. Поэтому ничто так не расстроило ее, как заключение врача, что она вряд ли сможет перенести роды. Но желание иметь детей было так велико, что она махнула рукой на предостережение врачей и с затаенным счастьем гордо носила ребенка иод сердцем.
Проживавший в Аллахабаде семейный врач Неру принимать роды у Индиры отказался: побоялся несчастного исхода. Ей пришлось переехать в Бомбей и временно остановиться у своей тетки.
Там, в Бомбее, 20 августа 1944 года Индира родила
172
сына. Роды оказались на редкость легкими, без каких- либо неблагоприятных последствий ни для нее самой, ни для ребенка.
Гордая, обновленная, она прямо-таки летала на крыльях счастья.
«Для женщины,— говорит Индира,— стать матерыо — высшее свершение. Принести в этот мир новую жизнь, видеть крошечное совершенство и мечтать о его великом будущем — самое что ни на есть трогательное переживание, наполненное изумлением и восторгом».
К наречению сына родители подходят серьезно: важно соблюсти традицию, и, конечно, имя должно быть красивым, звучать благородно и мужественно.
Мальчика назвали довольно редким именем — Раджив Ратна. Раджив, как и имя его бабушки — Камала, означает священный в Индии цветок лотос, а Ратна имеет тот же смысл, что и Джавахар, то есть драгоценный камень. Стало быть в имени Раджив Ратна — память обоим родителям Индиры.
И как не понять стремление деда Джавахарлала хоть одним глазком взглянуть на своего первого внука. Индира узнала, что отца будут переводить из Ахмаднагарской крепости в другую тюрьму, а на несколько дней, как в пересыльном пункте, его задержат в тюрьме Наини под Аллахабадом. Хорошо бы воспользоваться этим случаем и показать деду внука. Решили так и сделать. Вместе с Ферозом дежурили у ворот тюрьмы до поздней ночи и не зря — дождались.
Подъехала арестантская машина, из которой вышел отец Индиры. Открыв лицо ребенка, она высоко подняла его над собой. Отец напряженно впился глазами в сверток над ее головой, усиленно стараясь что-то разглядеть при тусклом свете уличного фонаря, и, точно увидев то, что хотел, широко и счастливо заулыбался.
Теперь у него появится новое, ни с чем не сравнимое чувство — ощущение непрерывности жизни. В Радживе
173
будут жить его гены, и когда его, Джавахарлала, не станет, то его плоть и кровь останутся в этом мире на целые поколения. Он знал — Раджыву суждено было жить в новой, свободной Индии, его глаза увидят то, о чем мечтал, ради чего жил, боролся, страдал и чем был счастлив его дед.
Наступила весна 1945 года. Под сокрушительными ударами Красной Армии пал Берлин, и в голубом майском небе над последним бастионом фашизма — рейхстагом пропитанное кровью миллионов павших заалело Знамя Победы.
Пришла Победа. Мир стал другим, совсем не таким, о каком мечтали зачинщики войны. Итоги войны оказались прямо противоположными их замыслам. Страны Восточной Европы, а также Китай, Вьетнам, Корея вступали на путь народно-демократических преобразований. Индия, Индонезия, Египет восстали против господства метрополий и неудержимо шли к своей независимости, к национальному обновлению.
Черчилль не скрывал разочарования: «Какая это будет победа, если она обернется такой катастрофой, как потеря Индии!» Он больше всего боялся стать главой правительства, при котором начнется развал вековой колониальной империи. Он и не стал: английский народ проголосовал против твердолобого консерватора, проголосовал за добрые перемены во вновь обретенном мире. К власти пришли лейбористы. А Черчилль, верный себе, с надеждой обратил взор за Атлантику, в Вашингтон.
Там президент США Гарри Трумэн и продвинувшие его к власти ожиревшие на военпых поставках крупные монополии замышляли еще невиданное и неслыханное на Земле злодеяние.
6 и 9 августа 1945 года над японскими городами Хиросимой и Нагасаки поднялись в небо гигантские ядовитые грибы атомных взрывов. В мгновение сотни тысяч мирных
174
жителей были погребены под руинами городов и пеплом пожарищ. А потом поползла по земле невидимая, пичем не пахнущая, беззвучная убийца — проникающая радиация, беспощадно приговаривая к неминуемой смерти всех тех, кому удалось уцелеть.
Трумэн, отдавший приказ об атомпой бомбардировке, совершил преступление перед историей и человечеством, и человечество содрогнулось от этого чудовищного, бессмысленного зверства. Но оно не было бессмысленным для тех, кто его совершил. Началась американская политика атомного шантажа Советского Союза и народов, добивавшихся своей национальной и социальной свободы.
Взрывы в Хиросиме и Нагасаки были зловещпм зпаме- нием: эпоха гитлеровского притязания на мировое господство сменялась заявкой США на руководство миром. Империализм, будь то германский, японский, американский, оставался самим собой, но средства, используемые им для подавления свободы народов, становились с началом атомпой эры все более устрашающими, грозили самому существованию человечества.
Руководящий комитет Индийского национального конгресса принимает специальную резолюцию, подготовленную Джавахарлалом Неру, который летом 1945 года вместе с другими конгрессистами после долгого заключения вышел на свободу. «Мировая война,— говорится в пей,— к счастью, окончилась, однако ее зловещие тени все еще омрачают Землю, и уже обсуждаются планы будущих войн. Появление атомной бомбы в качестве оружия войны с ее чудовищной разрушительной силой уже выявило кризисные явления, проявившиеся в аморальных, самоубийст- венпых сторонах современной политической, экономической и духовной структуры мира. Цивилизация, вероятно, уничтожит себя, если она не откажется от империалистических, стяжательских тенденций и не будет основываться на мирном сотрудничестве свободных наций и на поддержании достоинства человека».
175
Принесет ли окончание войны подлинное умиротворение народам?.. Индира, как и ее отец, не питала иллюзий относительно американских демагогических рассуждений о свободе и демократии. Атомная бомба была создана по совместному американо-английскому проекту не для мирного и свободного существования народов на Земле.
Разве непонятно было, что военно-стратегической целью атомных бомбардировок были не Хиросима и Нагасаки н даже не сама Япония, а Советский Союз, победитель в войне с фашизмом — основная преграда империалистической политике западных держав.
Разумеется, японская трагедия должна была еще и устрашить народы Азии и Африки, удержать их от борьбы за свою независимость.
Американо-английский империалистический альянс, о возможности создания которого отец говорил еще задолго до войны, наглядно продемонстрировал, что и новые и старые колонизаторы не остановятся при достижении своих ноработительских целей ни перед международным правом, ни перед правами человека; их не остановят ни масштабы совершаемых ими злодеяний, ни число приносимых жертв, ни даже мрачное будущее человечества.
Будет ли будущее у Раджива? Матери смотрят на мир другими глазами — шире, они видят опасность острее, нежели остальные люди. Они вершат великое таинство природы по продолжению человеческого рода, они творят любовь и милосердие. Сострадание к людям у них идет от понимания бесценности жизни своих детей. У каждого человека есть пли была мать. Матерям ближе идея всеобщности людей, понятнее представление об едином человеческом роде как о большой земной семье.
Став матерью, Индира приобрела новое, ранее неведомое ей чувственное восприятие всего того, что происходило вокруг нее. Если раньше все, что она делала, чего добивалась, чем рисковала и жертвовала — все это инициировалось ее личным «я», то теперь над этим «личным»
176
взял верх он, ее сын. И она уже не себя видела живущей в новой процветающей Индии, а своего сына, поколение его сверстников. Ее любовь к родине слилась воедино с любовью к сыну, будущему гражданину свободной страны, ее мечты стали мечтой о его светлом будущем. И абстрактные представления об этом времени приобретали конкретные зримые очертания.
Что ни говори, а человек живет в большей мере будущим, завтрашним днем. Прошлое — недвижимо, настоящее — мгновенно, а будущее — это движение к цели, к мечте, это сами свершения.
Какими, однако, могут быть мечты у человека, какими — жизненные цели, если на горизонте его будущего маячат атомные смерчи? Как избавиться от этого наваждения на нашу Землю?
Нет, один человек — не сила. Вот если бы весь народ Индии, огромная страна, много стран объединились в единое движение доброй воли — то это была бы сила.
Глава седьмая
Цена cBoGogbi
8
Взлетит наги стяг в простор.
Преграды рухнут. Путь открыт.
Рабиндранат Тагор
Индия пеудержимо шла к свободе. После жестоких испытаний военного времени, с победой над странами фашистского блока терпенпе парода иссякло.
Словно при наводнении, рушились плотины старых колониальных устоев, прорвались и хлынули потоки народного возмущения, чтобы очистить страну от векового ила и застоя, восславить национальный дух, пробудить Индию к новой жизни.
Подул свежий ветер обновления, и люди, отбросив привычные страх, робость, сомнения, выходили на открытую широкую дорогу и дышали полной грудью. Пришедшие в движение толщи огромного населения сметали па своем пути все хитроумные построения колонизаторов, рассчитанные на то, чтобы подменить предоставление Индии подлинной независимости посулами мнимых благ и обещанием иллюзорного «самоуправления».
По призыву Компартии Индии в общенациональное русло антпапглийского движения мощным живительным потоком влился индийский пролетариат, рабочие угольной,
178
текстильной, металлургической промышленности, железнодорожники.
Трудящиеся Бомбея, Калькутты, Мадраса, крестьяне Пенджаба, Бихара, Бенгалии, Соединенных провинций наряду с антиколониальными лозунгами выдвинули требования о социальных и политических преобразованиях в стране.
18 февраля 1946 года в Бомбее под тремя флагами — Конгресса, Мусульманской лиги и компартии — вспыхнуло восстание моряков Королевского индийского флота. К восставшим присоединились матросы кораблей, стоявших на рейдах в портах Карачи, Мадраса, Калькутты, Ви- загапатама, а также военнослужащие береговых служб.
По всей стране громыхали очистительные грозы, и казалось, что ежегодный в Индии сезон дождей на этот раз был необыкновенным, совсем не таким, как всегда: чистые струи дождя умывали лицо Индии, разглаживая на нем морщины от вековой усталости, боли, оскорблений. Помолодевшая Индия поворачивалась к свету.
Но на горизонте уже полыхали кровавые зарницы — тревожное зпамение большой беды: там, на далеких северных островах, в Лондоне, уже готовился жестокий, коварный план расчленения Индии, разобщения ее народа, удушения в смрадном угаре религиозно-общинного фанатизма его грядущей свободы.
Бурлят потоки освободительной революции, страшат непроходимые топи религиозной реакции, а ручьи личной жизни людей по-прежнему журчат о своих заботах. Люди все так же любят, страдают, устают, решают семейные дела.
Ипдира с сыном уже около года живет в Кашмире. Здоровье и благополучие ребенка стоит того, чтобы уплатить за это любую цену.
Тихо, спокойно здесь, вкусное целебное молоко, медовые бальзамы с цветочных полей, фрукты, овощи, прохлада с гор. Но печально шумят верхушки гималайских сосен,
179
будто упрекают, и щемит у Индиры сердце по отцу, по мужу, один — в Дели, другой — в Аллахабаде, рвется душа ее к жизни деятельной, напряженпой.
Там на раскаленных равнинах страны кипела жизнь, шла борьба, люди не щадили себя, рисковали и, если нужно, припосили любые жертвы во имя свершения идеалов свободы. Но были и бессмысленные жертвы, безотчетное насилие, безумство узких и слепых страстей, политическое коварство, религиозная нетерпимость — все, что душило, сковывало размах национально-освободительной революции, все, что омрачало радость приближающейся победы.
Летом 1946 года в стране прошли выборы в Учредительное собрание. Конгрессисты получили почти в три раза больше голосов, чем Мусульманская лига. Верховная власть в Индии все еще сохранялась за вице-королем, который одновременно был и главой временного переходного правительства, а его заместителем стал Джавахарлал Неру.
Лидер Мусульманской лиги Али Джинна отверг пред- ложепйе~конгрессистов сформировать коалиционное пра- мтельсгв(хД1ц^рбъявш[^чтоначинает «прямую борьбу» за создание Пакистана, и призвал единоверцев «держать наготове свои мечи;;. —
~ Произошло самое страшное: полилась кровь. Четыре черных дня длилась братоубийственная индусско-мусульманская резня в Калькутте. Безумие фанатиков перекинулось на другие города и провинции.
Распалив страсти и подливая масло в огонь путем политических интриг и восстановления одной общины против другой, английские власти злорадно наблюдали со стороны, как тонули в лужах крови идеалы Бапу о ненасилии.
В эти полные трагизма дни Индира думала о том, чтобы быть рядом с отцом, с Бапу, со всеми теми, кто, прилагая невероятные усилия, пытались сладить с бедой. Сде¬
180
лать предстояло многое. Индира прочитала в газетах выступление отца перед журналистами: «Смысл, который Конгресс вкладывает в понятие «независимость»,— заявил он,— безусловно, отличается от того, что понимают под этим Мусульманская лига и вице-король. Независимость для нас — это полная свобода от иностранного влияния и даже возможность разрыва отношений с англичанами. Мы хотим создать Индийскую республику». Только республика — единая, демократическая, светская, государство, не признающее никаких религиозных, кастовых и расовых привилегий. Другого отец не мыслил.
Пи с чем не сравнимое волнение испытала Индира 7 сентября 1946 года. В этот памятный день по радио передавалось важное заявление правительства. Она услышала родной голос отца. «Шесть дней назад мои коллеги и я заняли высокие посты в правительстве Индии,— произнес он первую фразу.— В нашей древней стране появилось новое правительство, промежуточное, или временное, правительство...— веха на пути к полной независимости Индии. Мы получили много тысяч приветственных посланий и добрых пожеланий со всех концов мира, из каждого уголка Индии. Однако мы не призывали праздновать это историческое событие и даже сдерживали энтузиазм нашего народа, ибо нам хотелось, чтобы он осознал, что мы пока находимся в пути и нам предстоит еще достичь эту цель...
Мы вошли в это правительство в надежде на скорое достижение полной независимости,— твердо и четко произносил отец каждое слово,— и мы намерены работать так, чтобы постепенно достичь этой независимости действий как в нашей внутренней, так и внешней политике. Мы будем принимать активное участие в международных конференциях, проводя свою собственную политику как свободная страна, а не как сателлит другой страны. Мы надеемся установить тесные и непосредственные контакты с другими странами и сотрудничать с ними в укреплении всеобщего мира и свободы.
181
Мы намерены, пасколько это возможно, держаться в стороне от политики силы, проводимой противостоящими друг другу группировками, которая в прошлом вела к мировым войнам и опять может привести к еще большим бедствиям... Мы особеипо заинтересованы в освобождении колониальных и зависимых стран и народов и в признании в теории и на практике равных возможностей для всех рас...»
С затаенным дыханием слушала Индира речь отца, она испытывала радостное чувство национальной гордости за всех индийцев, за отца, по и за себя: ведь она тоже не стояла в стороне от великих перемен.
Будь же благословенна, Индия! Наконец-то близко то время, когда, освободившись, ты сможешь использовать весь свой духовный потенциал и мудрость тысячелетий, чтобы вступить в международное сообщество людей со своей мирной миссией па Земле, миссией, выстрадаппой в течепие более чем двухсотлетнего колониального порабощения и завещанной мпогими загубленными поколениями индийцев, так и не увидевшими света свободы.
Ей же, Индире, невероятно повезло. Она живет в прекрасное время исторических свершений — ломки, крушения старого, плохо устроенного порядка, во время рождения новой Индии.
Она должна благодарить судьбу, но и не забывать о долге перед теми, кто боролся, жертвовал, умирал за идеалы свободы и не дожил до этих счастливых дней,— перед дедом Мотилалом, бабушкой Сваруп, перед своей незабвенной матерью, перед учителем Рабиндранатом Тагором и еще перед многими тысячами индийцев. Однако все еще только разворачивается. Впереди большая страдная дорога. И она одолеет ее, не сворачивая, не уклоняясь. Пойдет вместе с отцом, с Махатмой Ганди, со всеми, кто не пощадит ни своих сил, ни самой жизни, чтобы дойти до цели.
Вскоре Индира получила письмо от отца. Он не скры¬
182
вал в нем того, что ему очень недоставало ее, особенно в организации его дома и быта, которые отныне становились пе совсем частным делом: нужно было осуществлять большую представительскую работу, связанную с соблюдением протокольных формальностей, встречаться с дипломатами, принимать зарубежных государственных деятелей. Помощь ее в этом была бы как нельзя кстати.
Отцу хотелось и почаще видеть своего внука. Какая радость для деда провести с ним свободные минуты! Насколько привлекательней стала бы его жизнь. В конце концов и у отца, хотя и целиком ушедшего в государственные дела, не должен пересыхать теплый ручеек лич- пой жизни. Любовь к народу, служение ему — совсем другое, она не заменит любви к близким людям — дочери, внуку.
Индира обрадовалась письму. Сознание того, что она нужна отцу, приятно волновало ее. Он стоял во главе Конгресса, ставшего правящей партией, да еще взвалил на свои плечи огромную работу в переходном правительстве, поэтому помочь отцу — значит помочь общему делу индийцев.
К тому же ее радовала мысль, что в Дели она сможет чаще встречаться с Ферозом, который, работая в Аллахабаде, постоянно бывал в столице, а при случае собирался вообще перебраться туда.
Лавина дел, сумасшедший ритм жизни в Дели ничуть не угнетают Индиру. Она чувствует себя в своей стихии: все по минутам, все очень важно, интересно, ответственно. Но ее главной заботой все же остается Раджив. Сначала ребенок, потом уж все остальное.
В декабре 1946 года Индира родила второго сына — Санджая. Ожидали, по правде говоря, девочку и даже заранее выбрали для нее имя. Никто, однако, ле расстроился — мальчик всегда хорошо. Шутили, говоря, что природа возместила нехватку мальчиков в прошлом поколении семьи Неру.
183
С утра до вечера занимается Индира детьми. Хлопоты, хлопоты, а сердце матери поет: растут сыновья, ее женская гордость, ее безмерная любовь. «Ребенок нуждается в любви и ласке матери так же насущно, как растение в солнце и воде,— говорит она.—- Для матери дети всегда должны быть первой заботой. Они полностью зависят только от нее».
Главная трудность для нее, признается Индира, состоит в том, как без ущерба для того и другого совместить выполнение своего патриотического долга с обязанностями по дому, с заботой о семье.
Время работало не па колонизаторов. В Лондоне начинали понимать, что медлить с передачей всей власти Конгрессу больше нельзя, иначе передавать уже будет нечего — власть в руки парод может взять сам. Понимал это и вновь назначенный в Индию вице-король лорд Маунт- беттен.
Ему даже удается убедить Лондон перепести «торжества» передачи власти в Индии почти на год раньше планируемого срока. В противном случае, предупреждает он английского премьер-министра Эттли, бомба, уготованная для индийцев, «может разорваться в его руках».
Талантливый представитель английской колониальной дипломатии, адмирал п аристократ королевской крови, лорд Маунтбеттен вынашивает замысел заговора, цель которого не допустить возникновения на Индостанском полуострове сильного единого государства и тем самым сохранить здесь вековой фундамент английского господства.
«Бомба», о которой он говорит,— это его план расчленения Р1ндии и разжигания в стране гражданской войны на религиозно-общинной основе. Он использует находящуюся в его руках верховную власть с целью изменения карты Индии.
Индия подлежит разделу на две части по религиозному
184
принципу: индусское государство Хиндустан и мусульман- ское —Гптттрг цттажрр.тр торртттпртттт СТег^ттт
решат-де сами, в какое государство им войти или «сохранить прежние отношения» с метрополией.
Черчилль торжествует. «Никто иной не смог бы так искусно выполнить миссию по подрыву национального движения в Индии и по сохранению британского влияния в этой стране, как лорд Маунтбеттен»,— говорит он.
С работы отец возвращался поздно. Непременно заходил в детскую, чтобы взглянуть па давно уже спавших внуков. Вместе с поджидавшей его Индирой пил чай. Тихо разговаривали.
Индира видела, как страдал отец. Пожалуй, впервые он так остро осознавал свою беспомощность в том, чтобы повлиять на развитие столь важных для Индии событий. Все его попытки найти выход из тупика неизменно заканчивались неудачей.
Ни компромиссы, предлагаемые им Али Джинне, ни затяжные беседы с Маунтбеттеном, ни консультации с Махатмой Ганди, ни горячие дебаты на заседаниях переходного правительства — ничто не давало надежды иа спасение страны от раздела.
Руководители Мусульманской лиги почти единодушно одобрили «план Маунтбеттена», заседание Всеиндийского комитета Конгресса большинством голосов проголосовало за раздел. Даже Махатма Ганди, ярый противник раздела страны, и тот в последний момент сокрушенно сказал, что политический реализм требует принятия «плана Маунт- беттена».
— Но разделившись, обе части старой Индии могут сохранить тесные хозяйственные, духовные и культурные связи, стать дружественной и сплоченной конфедерацией,— пытается успокоить отца Индира.
— Это было бы идеально, Инду,— оценив ход мыслей дочери, отвечает Неру.— Но англичане совсем не для этого расчленяют страну. Их цели прямо противоположные:
185
создать для удобства своей политики «разделяй и властвуй» два враждебных и не доверяющих друг другу государства. И уж поверь мне, они большие мастера на это. Тем не менее ты права, Инду, выход из этого положения один: паша мирная добрососедская политика, и мы ее будем проводить искрение и с беспримерным упорством.
4 августа 1947 года Неру сформировал первое национальное правительство Индии в составе четырнадцати человек. Он занял посты премьер-министра, министра иностранных дел и по делам Содружества, а также возглавил министерство по научным исследованиям.
Поздно вечером 14 августа Индира вместе с тысячами других индийцев была у здания, где проходила знаменитая сессия Учредительного собрания. Прилегающие к зданию улицы и площади горели праздничной иллюминацией. Искусно подсвеченные деревья выглядели сказочными. Они стояли в черноте ночи, точно застывшие бирюзовые россыпи фейерверка.
Около полуночи председатель собрания Раджендра Прасад провозгласил образование нового государства — Индийского Союза. Двухминутным молчанием депутаты почтили память соотечественников, отдавших жизнь ради этого дня — освобождения родины.
Перед глазами Индиры встают дорогие ей образы матери и деда. Она слышит голос отца и его слова, обращенные к депутатам Учредительного собрания, ко всей нации: «Много лет пазад мы избрали свою судьбу. Теперь пастал момент, когда мы выполним свою клятву, если не целиком и в полной мере, то во всяком случае, в значительной части. Когда часы пробьют полночь и весь мир будет погружен в сон, Индия проснется к жизни и свободе... В этот торжественный момент мы должны поклясться посвятить себя служению Индии и ее народу...»
Индира слушала отца и повторяла про себя одно слово: «Клянусь!» Оно гулко звучало в ее сердце, сливаясь там с током крови и заполняя собой каждую клетку ее суще¬
136
ства: «Клянусь посвятить себя служению Индии и ее народу! »
На следующий день в 16 часов Индира, взволнованная и счастливая, присутствовала на торжествах, проходивших на широком майдане перед делийской крепостью Лал-Кила — Красным фортом.
Огромное море людей шумело, радостно плескалось у древних стен форта. Золотыми бликами сверкали жемчужные купола и минареты мечети «Джама-Масджит».
На большом помосте расположились трибуны, заполненные членами правительства и почетными гостями. Здесь же, чуть поодаль, занял свое место, сверкая орденами и позументами, лорд Маунтбеттен со свитой.
На Неру был традиционный индийский костюм, подобранный Индирой: длиннополый в талию шервани и облегающие голени брюки. Гандйстская шапочка. Единствеп- пой деталью, оттенявшей белое платье Неру, была пурпурная розочка, которую вдела ему дочь в третью сверху петлицу шервани.
Звучат залпы торжествепного салюта. Взлетают и кружат в синем небе белые голуби. Звучит гимн вновь родившегося государства. Медленно и плавно поднимает Неру полотнище чистых цветов — шафранового, белого, зеленого — флаг свободной Индии.
Отныне каждый год 15 августа будет отмечаться как День независимости великой азиатской державы Индии.
Прошли торжества, но не ушла тревога из дома Неру: неужели страсти ослепленных религиозным фанатизмом людей выйдут из-под контроля властей и вступит в действие чудовищное требование экстремистов о введении системы «репрессалий и заложничества» — за индусскую кровь в Пакистане проливать мусульманскую в Индии? При одной только мысли об этом у Индиры леденело сердце.
187
Газеты приносили страшные сообщения о происходящих в стране религиозно-общинных беспорядках. В Западном Пенджабе мусульмане уничтожали мужчин, женщин, не щадили и детей, принадлежавших к общинам индусов и сикхов; в Восточном Пенджабе разъяренные толпы индусов и сикхов нападали на мусульманские поселения и сжигали дома.
Индира ужасается происходящему в стране массовому безумию. Мирный народ, в котором идея ненасилия передавалась из поколения в поколение с молоком матери, идея, которую вот уже более трех десятков лет пропагандировал в стране, и, казалось, не безуспешно, Махатма Ганди, вдруг превратилась в свою противоположность — в гнев, в безочетную жестокость. Точно какая-то ядовитая порча поражала волю и сознание людей, распространяя повсюду насилие, страх, панику.
Страна изнемогала от пролитой крови, пожаров, уничтожения материальных и духовных ценностей. Крестьяне покидали свои ноля, не собрав урожая. Люди снимались с родных мест, оставляя домашний скот, утварь, постройки; засыпали живительные колодцы, разрушали оросительные каналы. По дорогам в различных направлениях двигались сотни тысяч беженцев. Какая-то страшная сила завладела душами людей, лишила их рассудка и, собирая в огромные толпы, крутила и бросала из одной стороны в другую. Потерявшие все надежды в жизни, голодные и полураздетые, погибая в пути, люди стремились к никому не понятной цели по другую сторону новой границы, где у них не было ни крова, ни нищи, ни занятия — ничего, кроме неизвестности и их бога. Бог — их последняя надежда в этой и другой, как они верили, лучшей жизни. Большинство из этих несчастных людей искренне думают, что страдают и жертвуют собой во славу своего бога,— подлая давняя идея, внушенная им их земными повелителями из господствующих классов для того, чтобы духовно закрепостить людей.
188
Но так уж устроен человек: в отличие от остальной живой природы он в меньшей мере движим инстинктами, им управляют придуманные самими же людьми идеи, ему нужна духовная пища. Тут-то ему и уготовано отравленное блюдо суеверия.
Индира пытается разобраться в сути происходящего и снова убеждается — огромную силу в жизни человека имеют слово, идея. В зависимости от того, какие идеи овладевают душами людей, находится и их общественное бытие, становящееся разрушительной или созидательной силой. Суеверие и невежество — духовное зелье, которым в течение веков опаивали народ свои и иностранные угнетатели. Возмущенное суеверие может лишь породить буит, стихию безумия, рассуждала Индира, но с ним нельзя построить новой Индии, о которой она мечтала.
Рабское прошлое, общинно-кастовая замкнутость, бескультурье, оголтелый консерватизм — вот те еще не павшие крепости, где паразитируют колонизаторы и господствуют внутренние враги политических и социальных перемен в Индии.
Свобода для страны, понимает Индира, это еще и раскрепощение духа, очищение сознания людей от скверны предрассудков. Взамен мракобесия и рабской психологии пужны новые идеи, создание системы народного образования, культуры для всех.
Когда в сентябре 1947 года религиозно-общинные погромы охватили столицу, Индира с детьми находилась в Муссури. По сравнению с Дели здесь было значительно прохладней, и дети прекрасно себя чувствовали.
В один из этих дней Индира позвонила по телефону в резиденцию отца. Ответил Фероз.
— Ни в коем случае не приезжай в Дели,— строго предупредил он.— Обстановка сложная. У нас даже нечего есть.
— Тем более я должна приехать к вам,— настаивала Индира.— К тому же я привезу вам отсюда картошки.
189
Удержать Индиру на месте было невозможно. В тот же день она упаковалась и, взяв с собой пару мешков картошки, отправилась в Дели.
Но дороге на одном из железнодорожных полустанков она увидела безобразную сцепу преследования толпой какого-то пссчастного. Индира не смогла быть безучастной свидетельнице]! готовившейся расправы. Она вышла из вагона и решительным жестом остановила преследователей.
Ехавшие с ней пассажиры испуганно, ни во что пе вмешиваясь, выглядывали из окон вагонов.
И уж неизвестно, что больше: то ли женское величие и красота Индиры, то ли удивившее всех бесстрашие, подействовало на разъяренную толпу, но люди опешили.
— Стыдно убивать беззащитную жертву! Человек этот ни в чем не виноват перед вами. Оставьте его в покое,— властно приказала Индира. И чудо — свирепые взгляды преследователей потухли, смущенные, с опущенными головами люди стали медленно расходиться.
В Дели и его пригородах скопилось до четырехсот тысяч пенджабских беженцев — индусов и сикхов. В городе начались погромы и поджоги. Гибли люди, разрушались исторические памятники и святыни мусульман.
Неру предпринимал экстренные меры, чтобы поставить опасную ситуацию под контроль правительства. Махатма Ганди, приехав в Дели, глубоко страдал: рушились его жизненные идеалы. Все его призывы к примирению общин не паходили отклика, и он снова прибег к своему моральному оружию: 12 января 1948 года вождь объявляет голодовку протеста. Он полон решимости голодать до тех пор, пока в Дели не восстановятся мир и спокойствие.
Это было отчаяние, обращение к совести людей, горький укор тем, кому он без остатка отдал свое большое сердце, ум. жизнь. Это было обвинение индусской и мусульманской реакции, осуждение религиозного экстремизма, суеверия и невежества, страстный призыв к рели-
190
гиозпой терпимости, к братству, единению индусов и мусульман, всех индийцев в одном светском демократическом государстве.
Бапу находился в состоянии морального и физического истощения, жизнь его угасала. Все честные индийцы с болью следили за протестом престарелого вождя. Прозрев, одумавшись, многие люди ужасались содеянным ими самими преступлениям.
В переполненных лагерях беженцев не хватало самого необходимого для жизни — питьевой воды, пищи. Отсутствие жилья, жуткая антисанитария вызвали вспышки холеры, дизентерии, других болезней.
В этих условиях Неру, желая получать объективную информацию из первых рук, попросил Индиру подключиться к работе по устройству быта беженцев.
Вместе со своей подругой Матхаи, отказавшись от охраны, Индира разъезжает в открытой автомашине по местам скопления беженцев, налаживает медицинскую помощь, доставку продовольствия, мобилизует людей на прокладку сточных канав и строительство очистных сооружений, проводит сбор средств в похющь голодающим. Ничего не страшась, она идет к отчаявшимся, озлобленным людям, беседует с ними, разъясняет политику национального правительства.
Не раз попадала Индира в опасные для жизни ситуации. Друзья не переставали удивляться ее совсем не женской отваге, а главное —- ее способности остановить слепую ярость людей, воздействовать на их психику.
Однажды она ехала в автомашине. За рулем был шофер-мусульманин. Впереди они увидели толпу индусов человек в двести, избивавших мусульманина.
Рассвирепевшая толпа ревела, жаждала крови. Шофер, смекнув, в чем дело, задрожал от страха, прибавил газу, решив на большой скорости проскочить мимо толпы. Но Индира сказала ему, чтобы он остановил машину. Шофер хотел было не подчиниться. Тогда Индира предупре¬
191
дила его, что выпрыгнет из машины на ходу. Водителю пришлось подчиниться.
— Стойте! — крикнула она и прошла через коридор расступившихся перед ней людей прямо к истекавшей кровью жертве.— Вы не посмеете его больше тронуть.
— Чего тебе здесь надо? Кого это ты из себя изображаешь? — раздался из толпы злобпый голос.
Никто, разумеется, и не подозревал, что перед ними стояла дочь премьер-министра Индии.
— Я намерена спасти жизнь этому человеку,— невозмутимо ответила Индира, помогая несчастному подняться па ноги.
— Ты что же думаешь, что мы не сможем и тебя заодно с ним прикончить? — услышала Индира. Она распрямилась, медленно обвела удивленные лица стойким открытым взглядом и, дерзко улыбнувшись, ответила:
— Нет, почему же, каждый из вас мог бы убить меня, но вы не собираетесь этого делать и не сделаете.
Такое нельзя было объяснить ничем иным, кроме присутствия в этой женщине необычайной внутренней силы, гипнотически действовавшей на людей.
В эти полные трагизма дни Махатма Ганди отдавал последние резервы своей великой души для примирения индусов и мусульман. Не всеми своими соратниками он был доволен. Некоторые из конгрессистов-индусов поддались религиозно-шовинистическому настроению и бойкотировали работу среди мусульманской общины.
Почти каждый вечер Индира посещала Бапу, но о своей работе среди беженцев, тем более об опасных ситуациях, в которые она попадала, молчала. Слухи об этом все же дошли до Махатмы Ганди.
— Я слышал, Инду, что ты, рискуя собой, спасла жизнь человеку. Правда ли это? — спросил он.
— Да, было такое,— ответила Индира.
— Почему же ты не рассказала мне о случившемся?
1*92
*— Л не о чем особепно рассказывать. Я действовала по порыву чувств, пе задумываясь о последствиях,— сказала она и, солнечно улыбнувшись, добавила: — Чувства сильнее рассудка.
Ганди смотрел на Индиру теплым, ласковым взглядом: он был доволен ею. Его методом борьбы всегда была апелляция к сердцам и совести людей, поэтому он мог понять, что она имела в виду.
Ганди открывает в Индире редкий дар — ее способность влиять на массы. Кто, как не она — отважная, честная, молодая обворожительная женщина, может пробудить добрые, человеческие чувства!
Вождь просит Индиру поехать в штабы мусульманских и индусских общин в Дели и склонить их к примирению. Задача, за которую не всякий бы взялся!
Индира берется. Причем она начала не с религиозной элиты, нет — она идет в народ и там в семьях, в присутствии жен и детей, убеждает индусов встретиться с мусульманами. Сначала она организовывает встречи и беседы отдельных делегатов от общин, затем небольших групп и в конечном счете добивается их массового братания. На большой поляне как добрые соседи собралось до полуты- сячи индусов и мусульман, чтобы вместе выпить по чашке чая, поделиться друг с другом своими горестями и надеждами. Невероятно! Тем не менее это факт.
Голодовка Ганди возьшела действие. Представители индусов и мусульман в его присутствии подписали клятву сохранить мир между общинами.
Спокойствие в стране постепенно восстанавливалось, и Махатма прекратил голодовку. Экстремисты, однако, остались недовольны таким исходохм событий. Они обвиняли Ганди в «предательстве священного дела индусов» и грозили расправой.
29 января 1948 года Махатма Ганди прислал Индире записку. Оп писал, что не видел ее уже несколько дней, и просил прийти.
7 А. В. Горев
103
Индира пришла вместе с Радживом. Они застали Бапу в саду сидящим в тени под деревом. Взрослые беседовали, а Раджив спокойно играл четками Бапу. Разговор был легким, домашним. Говорили о кинематографе, о детях и так обо всем понемножку...
А на следующий день Махатмы Ганди не стало. Его убил Натурам Годсе — террорист из экстремистской индусской организации «Хипду махасабха».
Насильственная смерть Махатмы Ганди была невосполнимой утратой для всей нации.
Страна содрогнулась. Вечное зло слепого насилия, борьбе с которым посвятил всю свою жизнь Ганди, казалось, торжествовало победу, лишив только что родившуюся молодую Индию ее Великой души, ее отца. Но победа зла оказалась лишь мнимой, она обратилась в его поражение. Его жертвенная смерть сама по себе стала подвигом. Своей смертью он ие только погасил пламя разгоравшейся религиозной войны, зажженное колонизаторами и поддержанное мусульманской и индусской реакцией, но и нанес последний удар по противникам создания в Индии единой демократической республики.
Для Индиры и ее отца это было еще и большое личное горе. Он всегда был им опорой и в частной, и в политической жизни.
Ганди не думал категориями классовой борьбы, но вся его деятельность будила сознание народа, и как руководитель широких народных масс, при всей присущей ему парадоксальности, он был подлинным революционером. «Я считаю себя смиренным тружеником, смиренным рабом Индии и человечества»,— говорил он.
Индира знала много интересных и выдающихся людей, но не сомневалась, что Ганди и Тагор были самыми великими личностями, которых Индия подарила своему народу в течение жизни одного (однако какого!) поколения.
Трудно было найти двух столь не похожих друг на
194
друга людей, чем Ганди и Тагор, и в то же время опп были нераздельны, ибо оба олицетворяли собой многообразную сущность одной вечной идеи, имя которой — Индия.
Едины они были и в своей мечте доказать миру, что сила народного духа могущественнее силы подавления и силы оружия.
Теперь, когда Махатма Ганди ушел, он станет легендой, которая будет передаваться индийцами из одного поколения в другое, и Индира расскажет о нем своим детям, а они, придет время, своим детям, ее внукам.
Глава восьмая
Шкщя и дшр
Надежды, страхи, тревоги
в одном обитают чертоге:
Повсюду связь.
И все, веселясь и плача, решают одну задачу:
Где истина, где ложь?
Рабиндранат Тагор
Стихли бури над расколотым Индостаном. Замирились общины. Попряталась в «святых» убежищах духовная знать, уединились в свои дворцы князья и магараджи, помещики и промышленники. Неуютно, тревожно им: куда повернет новое правительство? Беспокоят их просоциали- стические идеалы Неру.
А крестьяне по-прежнему мирно пашут землю, рубят уголь горняки, стоят у станков рабочие, как будто ничего не произошло, ничего не изменилось. Стелется над страной сладкий дым от людских очагов. Облиты лунным светом хижины деревень, звенят серебром браслеты на запястьях индианок, видят беспокойные сны их несытые дети.
Петер доносит волшебное дрожание струи древнего ситара. Благоухает ночь. И долго сидит перед открытым окном, всматриваясь в мириады звезд, Индира. За стеной все еще работает отец. Он мечтает изменить многое: и облегчить труд крестьян, и осветить их хижины, и построить по всей стране новые храмы — храмы науки и культу¬
10(5
ры. On мечтает о том, чтобы дети ложились спать сытыми и видели сладостные сны. И разве его мечты не такие же, как и ее, Индиры.
Где предрассудков мертвая мгла Порывы и чувства пе оплела;
Где правду не делят, где ты один И мыслей и радостей властелин,—
От долгого, тяжкого сна паконец Ты Индию там разбуди, отец! —
вспоминает она стихи Тагора.
Пришли перемены в Индию, стремительпо сменял свою политическую окраску и весь мир. На карте Земли вместо прежнего цветового однообразия трех-четырех колониальных империй появилась промытая освободительными грозами радуга новых независимых государств.
Английская «зелень» быстро смывалась со всех континентов мира, и маленькие северные острова Британской метрополии выглядели теперь не такими уж величественными. Приходилось удивляться тому, как они в течение веков могли удерживать вокруг себя полмира.
Имперский дух Великобритании остался, однако, прежним, а ее возросшим монополистическим капиталам, особенно в сфере производства вооружений, как и в старые времена, нужны были мировые пространства, те же рынки сбыта, сырье, дешевая рабочая сила. Для обеспечения всего этого ей необходимо было установление нового диктата над вышедшими из повиновения народами. Одной Великобритании решить эту задачу уже было не под силу.
Еще в марте 1946 года Черчилль, гостя у президента США Трумэна, при полном его одобрении выступил в Фултоне со своей печально знаменитой речыо. Оп открыто объявил «крестовый поход» против Советского Союза и стран, вставших на путь независимого развития, призвав создать англо-американский военно-политический блок. Пришли времена «холодной войны».
107
...Торопятся в освободившуюся Индию западные дипломаты — послы, посланники, советники и всякие атташе по всяким вопросам, наносят визиты индийским министрам, банкирам и промышленникам, гостят во дворцах магараджей, устраивают коктейли, обеды, ужины, работают с местными влиятельными кругами, с оппозицией, нашептывают о «красной опасности» для Индии. Предлагают военную помощь, обещают кредиты на закупку вооружений и промышленных товаров, отговаривают индийцев от создания своей индустрии, советуют вступить в союз с Западом против мирового коммунизма.
Источает американский посол дипломатический елей главе индийского правительства, заверяет его в своем высочайшем и искреннем уважении, а по вечерам, раздраженный его несговорчивостью, шлет в Вашингтон шифрованные телеграммы: Неру — не иначе как «замаскированный коммунист». Объявил о создании государственного сектора в экономике Индии, национализировал все предприятия, принадлежавшие ранее колониальным властям, а также железнодорожный транспорт, настаивает на необходимости централизованного регулирования развития крупной промышленности на плановой основе не только в государственном, но и в частном секторе. Проведенный зондаж не дает никаких надежд на согласие Индии участвовать в каком-либо воеино-политическом союзе.
Вся видимая сторона деятельности дипломатического корпуса в столице проходит на глазах у Индиры.
Не лежит у нее душа к светской, салонной жизни, надоедают ей благочинные приемы и неинтересные беседы с женами послов, не нравится роль хозяйки резиденции премьер-министра. Но что поделаешь: кто еще, кроме нее, поможет отцу. Он просит, надеется на нее, и она делает всю протокольно-представительскую работу — от составления меню и рассылки приглашений гостям до их рассаживания за столом. Ни дня покоя. Как
198
певыносимо, когда каждый завтрак, обед, ужин превращается в тяжкую работу, в обязательное, предписанное дипломатическим протоколом общение с официальными лицами — ни аппетита, ни вкуса пищи. Хочешь не хочешь — улыбайся, раскланивайся, отвечай на реплики и постоянно будь настороже, думай, кому что сказать, чтобы невзначай не обидеть, не дать повода к неправильному истолкованию твоих слов.
Вкрадчиво ведет беседу посол США. Белеет ровпая стрелка пробора на его голове, с каждым глотком сухого мартини все больше краснеет его дряблое лицо, и снова все тот же вопрос: «Почему бы Индии не присоединиться к блоку дружественных ей стран?»
Отодвигает отец только что поставленное перед ним блюдо. Индира знает, как неприятен ему этот вопрос.
— Нас упрекают в том, что мы как бы сидим на заборе, разделяющем мир на два враждующих лагеря,— отвечает отец, сдерживая волнение.— Нам говорят, что быть нейтральными — аморально. Но Индия проводит не просто нейтралистскую внешнюю политику. Она осуществляет активную позитивную политику борьбы за мир и свободу. Мир необходим нам не только для того, чтобы развиваться, накормить свою страну, он нужен всем, в том числе, господин посол, и американцам. Нельзя идти по тому же пути, который уже дважды приводил человечество к мировым войнам. Индия пе пойдет по этому пути.
И снова летит шифровка в Белый дом. Недовольны в Вашингтоне правительством Неру. Приостановить поставки зерна Индии — принимается там решение.
Индира видит — тяжело отцу, давят на него западные державы. Какое место занять Индии в этом неспокойном мире, расколовшемся па военные блоки?
— Легко поддаться настроениям законной ненависти к империализму,— размышляет он вслух.— Отомстить, скажем, Великобритании за колониальное прошлое Ин-
т
дни, объявить о полном разрыве с бывшей метрополией. Но будет ли это мудрым решением, послужит ли оно па пользу Индии и делу мира? Сможет ли тогда Индия, молодое, еще неокрепшее государство, существенно повлиять на ослабление напряженности в мире, на смягчение «холодной войны»?
— Так или иначе, отец, Индия должна покончить с экономической зависимостью от Великобритании,— убежденно говорит Индира.
— Разве возможно одним ударом разрубить сложившиеся в течение двух веков экономические связи Индии с Англией? — отвечает Неру, вопрошая взглядом, и поясняет: — Какими бы плохими ни были хозяйственные и финансовые структуры двух стран, они должны быть чем-то заменены. Это можно будет сделать постепенно, но мере накопления сил, когда страна встанет на собственные ноги и, используя политическую независимость, установит равноправные и взаимовыгодные отношения со всеми странами, в том числе с Советским Союзом и Соединенными Штатами. А пока Индия, ревниво оберегая приобретенный ею суверенитет, будет сохранять формальные связи с Британским содружеством и одновременно расширять сферу своего международного общения с другими странами, независимо от их социального и политического строя и принадлежности к тем или иным блокам. В любом случае Индия не должна присоединяться пи к одной из военно-политических группировок.
— А каким будет отношение Индии к странам, ведущим вооруженную борьбу за свою независимость? Ведь в таком случае возникает все тот же вопрос о войне и мире,— сказала Индира, хотя хорошо знала, что думает отец по этому вопросу. Ей нравилось прослеживать ход его мыслей, учиться облекать их в отточенные и емкие политические формулировки.
— Отсутствие свободы, Инду, как и существование расовой дискриминации, не просто ненормальное явление.
200
Это семена, из которых вырастает ядовитое древо конфликтов и войн.
Индия будет открыто выступать в поддержку освободительной борьбы народов и стремиться к объединению усилий в движении к политической независимости и социально-экономическому прогрессу. И вместе с тем главной внешнеполитической миссией Индии будет отстаивание всеобщего мира.
Понятны Индире рассуждения отца. Импонирует ей его мудрая мысль о неприсоединении к блокам, наилучшим образом отвечающая национальным и международным интересам страны. Но не все, как она, безоговорочно поддерживают отца. Как поведут себя представители крупного индийского капитала, какую позицию займут оппозиционные партии?
Резиденция премьер-министра — не совсем подходящее место для личпой жизни. Здесь и стены пропитаны политикой, а государственные заботы вовсе оттеснили семейные дела.
Фероз снова работал в Лакхнау. Индира несколько раз приезжала к нему с детьми, но проходило совсем немного времени, и отец слал телеграмму: «Срочно выезжай. У нас будет важный гость. Мне нужна твоя помощь». И так каждый раз. Отца можно было понять: одному ему совсем тяжело. Фероз же другое дело: он моложе, человек общительный, у него, как обычно у журналистов, масса друзей и он умеет с интересом провести время. Однако ему все же надоело жить па два дома, и временами он проявлял недовольство. Сам Фероз не мог в то время переехать на постоянное жительство в Дели, поскольку намеревался баллотироваться в индийский парламент по одному из местных избирательных округов. Все должно определиться после выборов: если изберут в парламент, переберется к семье в столицу.
201
По решению правительства под резиденцию премьер- министра был отведен особняк бывшего английского главнокомандующего в Индии. Конечно же отец попросил Индиру обуютить новую резиденцию с учетом национальных традиций и его личного вкуса. Никто другой, как считал он, сделать это не сможет.
Осмотрев особняк, Индира впала в уныние: мрамор, золото, бархат — все вычурно, все кричало о «величии» его бывшего владельца. Со стен смотрели надменные лица английских монархов. Их холодные взгляды с подозрением следили за каждым ее движением, и было видно, что они осуждали неожиданный приход незнакомки. Галерея портретов суровых генералов в массивных золотых рамах подавляла, отвлекала, мешала думать.
Первым делом Индира распорядилась свезти всю эту портретную «красоту» на склад министерства обороны. Взамен несколько скромных миниатюр, картина с дорогим сердцу пейзажем Гималаев, живые цветы в вазах, гардины пастельных тонов, немного самой необходимой мебели, строгий кабинет и библиотека, столовая, просторный зал для приемов, спальни, детская — и дом сразу же преобразился, наполнился воздухом, ожил. Отец был доволен. Он вообще любил строгий порядок в доме. Его раздражала любая безвкусица в интерьере, любая небрежность в убранстве помещения. В этом отношении ему могла угодить только Индира.
Больше всего, однако, новый дом понравился мальчикам, Раджпву и Санджаю: в нем было куда больше простора для игр. Они и вдохнули душу в недавно еще мертвый колониальный особняк, сделав его живым, теплым домом со здоровым детским смехом, озорством и шум п ы ми р а зв лечениям и.
А когда в детской половине дома поселились многочисленные животные, он превратился в маленький зооуголок. В доме постоянно жили собаки, как очень породистые, так и просто предаппые дворняжки, попугаи,
202
голуби, белки и другие разнообразные зверюшки, обитающие в Индии.
Детям очень повезло: их дед любил животных не меньше, чем они сами. Из своих многочисленных поездок по стране он часто привозил им живые подарки, жизнь которых они должны были бережно сохранять. Однажды, вернувшись из Восточных Гималаев, он привез с собой маленький пушистый клубочек — детеныша бамбукового медведя, или, как еще его называют, красную гималайскую панду.
Дети назвали панду Бхимсом. Клубочек быстро превращался в крупного и сильного зверя, и его пришлось переселить из дома в сад резиденции, в специально приготовленный для него вольер.
Спустя некоторое время друзья отца из сиккимских племен прислали в резиденцию панду-самку, которую после семейного совета назвали Пемой.
Не проходило и дня, чтобы отец не навестил животных. Его любимчиком был Бхимс. Казалось, отец один знал тайный язык общения с Бхимсом, и они без труда понимали друг друга.
Как-то отец заболел, и Бхимс, очевидно, почувствовав это, не находил себе места, ничего не ел, тосковал, его тревожные глаза о чем-то умоляли. Индира догадалась о причине страданий Бхимса. Она привела его в спальню к отцу, и Бхимс, облизав руки хозяина, успокоился.
Уже позднее в саду в отдельном вольере появилась семья тигрят. Пока они жили при резиденции отца, сколько рук известных людей трепало их за пушистые загривки! Один из тигрят, полюбившийся маршалу Тито, принял «югославское подданство» и переехал на постоянное жительство в Белград.
Животные — наши соседи по общему земному дому; они такая же загадка, как и сам человек.
Сколько мыслей должно рождаться у думающего человека, глядящего па эти совершенные творения приро¬
203
ды! Говорят о гуманизме — любви к человеку, а разве человек мыслим вне этого целостного мира? Человек не грозный царь природы, не угнетатель ее, он ее совесть.
Индира была деятельной натурой, и для нее даже маленькое, по конкретное дело значило несравненно больше бесплодных мечтаний о всеобщем благоденствии.
Однако порою, по настроению, в тихие звездные ночи, оставшись наедине со Вселенной, она погружалась в трепетный мир дерзких мыслей Тагора; думала о вечном, глобальном, стараясь постичь идею о сути бытия.
В плоти моей, в невидимых вепах Жизни струятся многих вселенных.
Здесь и к победе властный зов,
II танец ритмичный иных миров.
Л бытия стихия слепая.
Сквозь землю весеннюю проступая,
Цветами становится и травой В неизмеримости мировой,
Мир и сегодня вечен, един В круговороте зачатий, кончин.
Жизнь, пребывая в прошлом, в грядущем,
Каждого делает вездесущим.
Все мирозданье с первых дней —
Сегодня клокочет в крови моей.
Соизмерима ли жизпь одного человека и целого народа? И нужно ли вообще задумываться над этим — несоизмерима же капля с океаном. Но тогда и вся наша Земля — ничто по сравнению со Вселенной. Не все величины можно измерить количественными мерами. Жизнь человека — бесценна.
Любить спой народ — значит обладать чувством искреннего участия к судьбам простых людей, жить их болыо и радостью. Каждый крестьянин, рабочий, каждый ребенок имеет право на счастье.
20*
Народ — пто гте просто сумма миллионов. Сложпейишо взаимосвязи человека и общества не вычислить арифметическим действием. Как еще можно получить правильное представление о жизни народа, о его настроениях и нуждах, если не из прямого общения с простыми людьми.
Лицемерно, по мысли Индиры, говорить о гуманизме, о том, что посвятила себя служению своему народу, и не общаться с ним, закрывать глаза на нищету и страдания людей, на сиротство детей.
Вращаясь в высших кругах общества, она знала, что для иных, избранных, народ — это масса полуголых, голодных людей, нечто само собой разумеющееся, такое же общее попятие, как, скажем, окружающая их внешняя среда, о которой для своего же блага надо иногда проявлять заботу. А отдельный человек из этой, как им кажется, однородной массы — случайная, ничего не значащая искорка в бушующем пламени жизни. Они же, элита, мыслят высокими абстракциями, рассуждают в своих уютных салонах обо всем человечестве, на самом деле ничего толком не зная о нем и ничего не делая для него.
Нет, Индира не отгораживается от простых людей высотою своего социального положепия. Она умеет поговорить и с пеграмотным землепашцем, рабочим, ремесленником, и с калекой, и с падшей женщиной: внимательно выслушает их, вместе с ними подумает, как решить ту или иную проблему, даст совет.
И люди тянутся к доброму сердцу. Каждый день к резиденции приходят ходаки со всей Индии, и, как бы ни была занята Индира, она выходит к ним и часами беседует с ними под раскидистой кроной любимого дерева.
Это традиция дома Неру, установившаяся еще со времени жизпи семьи в Аллахабаде. Необходимость общения с людьми из народа Индира восприняла от отца, и оно стало постоянной потребностью ее сердца. Образ Индии,
205
живший в ее сознании, уже был неотделим от этих людей, прекрасных в своем простодушии и наивности.
Как-то в толпе посетителей Индира заметила молодую, очень красивую девушку, но у нее не было обеих ног. Индира разговорилась с ней: девушку звали Сатия, отец ее работал стрелочником на железной дороге. Его убили на глазах у дочери во время религиозно-общинных погромов. Сатия, не помня себя от охватившего ее ужаса, перебегала пути и попала под поезд.
Сердце Индиры содрогнулось. На нее смотрели полные отчаяния глаза девушки, которой так хотелось жиГь и быть счастливой. Ее милое лицо и прекрасная улыбка никак не вязались со страшным увечьем.
Индира не могла остаться безучастной к горю Сатии и не могла не помочь ей хотя бы в приобретении протезов. Но заказать протезы в Индии в то время было почти невозможно. Их делали только в одном месте — в бывшем английском военном госпитале в Пуне. Несколько раз Индира ездила в этот госпиталь, ходила по всем армейским инстанциям, дошла до министра обороны, и только тогда, после нескольких месяцез хлопот, протезы для Сатии наконец-то были изготовлены.
Увидев Сатию через некоторое время, Индира от изумления всплеснула руками: одетая в белое сари, девушка была бесподобна. Она задорно улыбалась и так светилась внутренним огнем воскрешенной жизни, что никому бы и в голову не пришла мысль о когда-то перенесенной ею ужасной физической и душевной травме.
Сатия гордо объявила Индире о своей помолвке, и обе женщины были по-настоящему счастливы.
Теперь, когда Индире будет трудно в жизни, когда тоска и разочарование будут точить душу и отнимать силы, она вспомнит счастливое лицо Сатии, улыбнется и скажет: нет, жизнь все-таки прекрасна!
Индира отлично понимала, что частной благотворительностью нельзя избавить народ от бедствий и нищеты.
206
Но сколько людей прикрывают этой фразой свое бездушие и черствость. Спасение жизни, пусть даже одного человека, стоит искреннего порыва души. Люди же, не способные на сострадание к другим, просто социально опасны. Из них, видимо, и произрастают фашистские головорезы, религиозные экстремисты, расисты, разного рода фанатики и политические маньяки.
Индия все смелее и решительнее выходила на международную арену. Еще в 1948 году Джавахарлалу Неру пришло приглашение от президента Трумэна посетить с официальным визитом США. С поездкой, однако, отец не торопился: его задевали бесцеремонные заявления американского посла в Дели о том, что в сложившихся условиях чрезвычайно важно удержать Индию на стороне США. Не меньше возмущал его и поток явно инспирированных статей, появившихся в это время в американской прессе, в которых Индии обещалась щедрая помощь при условии, что она откажется от политики нейтралитета и станет союзником США в борьбе против «распространения коммунизма» в Азии.
Будущее индийско-американских отношений стало предметом разногласий в правящих и деловых кругах Индии: часть конгрессистов рассчитывала на спасительную помощь из-за океана, крупная национальная буржуазия мечтала о льготных займах. Другая часть торгово- промышленной буржуазии страны, традиционно связанная с английским капиталом, а также проанглийски настроенная индийская элита выступали против расширения связей с Соединенными Штатами.
Неру было понятно, что независимая Индия не может не стремиться к развитию отношений с такой великой и богатой державой, как США. К тому же Индия действительно остро нуждалась во внешней помощи. Весь первый год независимости ушел на ликвидацию внутренних вол¬
207
нений. Отсталые формы феодального землепользования обусловили недопроизводство зерновых. Стране угрожал голод. Нерешенные экономические проблемы ставили под сомнение выживание молодого государства.
Окажут ли обещанную помощь США? Неру не тешил себя надеждой относительно расширения экономического сотрудничества с Соединенными Штатами. Он обладал достаточной политической мудростью, чтобы заранее предвидеть, что его поездка за океан мало что даст. Однако ехать надо: во-первых, индийское правительство должно было развеять всякие сомнения у американской администрации насчет твердой воли Индии проводить свою самостоятельную миролюбивую политику и постараться па этой основе достичь определенного уровня понимания с США; во-вторых, Неру хотел воочию показать индийским сторонникам «опоры па Америку», что их расчеты на получение от нее широкой помощи являются заблуждением, если они не хотят расплачиваться за эту помощь ценою только что завоеванной независимости страны. Решено было далее не откладывать сроки визита.
Индира поехала с отцом как частное лицо, поскольку в состав официальной индийской делегации была включена госпожа Пандит, сестра отца, находившаяся в то время в США в качестве посла Индии. Она повсюду сопровождала его и участвовала в переговорах.
В Вашингтон делегация прибыла 11 октября 1949 года на личном самолете президента Трумэна, который он прислал за отцом в Дели.
В Америке Индира оказалась впервые. Здесь стояло золотое бабье лето. Пожелтевшие кроны деревьев в парках, пожухлые лужайки, опавшие листья на холодной глади городских водоемов — вся эта осенняя грусть в природе никак не соответствовала бешеному ритму жизни и напыщенной архитектуре зданий на Капитолийском холме.
А Нью-Йорк, пахнувший прелой ветошью и машин¬
208
ным маслом, поражал пелепостью гигаптских пебоскре- бов и теснотой пространства, оставшегося для человека,— улицы.
Гарри Трумэн был сама любезность, и у Индиры никак не укладывалось в голове, что этот очень веселый и с виду добродушный человек мог отдать приказ об атомной бомбардировке мирных японских городов. Неужели такой страшный феномен может скрываться за внешней оболочкой вполне пристойного государственного деятеля, любящего мужа, отца семейства! Непостижимо, до какой степени в одном человеке могут уживаться добродетель и злодейство! Есть же какой-то предел этому! Может быть, в мировой политике такого предела нет? Гитлер, к примеру. Этот сентиментальный вегетарианец, поглаживая свою любимую собаку, отдавал приказы сжигать в специально построенных печах сотни тысяч людей. А Черчилль? Ведь это он распорядился применять штурмовую авиацию против мирных демонстраций в Индии.
Чем же руководствуются эти люди, наделенные высшей властью? Что их толкает идти против большинства своего народа и народов других стран? В этих случаях часто ссылаются на общие интересы государства. А разве государство существует вне народа и не для него? Ясный ответ на эти вопросы, по-видимому, имеют только марксисты: такие государственные лидеры представляют не саму нацию, а лишь сравнительно небольшую, но господствующую ее часть, которая находится в антагонистических отношениях со своим народом.
Подменяя часть целым, эти «демократические» лидеры думают, что выступают в защиту высших интересов своей страны, а па деле удерживают всю нацию в узде подчинения узкому меньшинству. Внутри механизма современной западной демократии действует все та же диктатура антинародного господствующего меньшинства, которое уже привело человечество к двум мировым ката¬
200
строфам и которое с тупостью мапьяков продолжает исповедовать культ насилия и войны.
Та видимая приветливость, с которой Трумэн принимал Неру, не повлияла на политические итоги переговоров: первый представлял па них интересы американских мопополий, второй — коренные интересы индийского народа, недавно освободившегося от колониальной зависимости. Один отстаивал право диктата сильных держав над слабыми, другой — право освободившихся народов на самостоятельный путь развития. Они говорили на разных политических языках, хотя оба пользовались английским.
Участвовавший в переговорах будущий американский посол в Индии Честер Боулс в своих воспоминаниях о первом визите индийского премьер-министра в США писал, что для многих американских политических деятелей «Неру был беспокойной загадкой... Некоторые должностные лица в Вашингтоне действительно сомневались, не сочувствует ли он коммунистам».
В послевоенном мире неудержимо рушились прежние колониальные империи, все громче и авторитетнее звучал голос Советского Союза в поддержку народов, боровшихся за свое освобождение, за национальную и политическую независимость от империалистических держав, за право самостоятельного выбора путей своего социального и экономического развития.
Со вступлением на мировую арену двух гигантов Азии — Народного Китая и Республики Индии, а также с образованием Демократической Республики Вьетнам и Корейской Народно-Демократической Республики, с приобретением государственной самостоятельности Индонезией, Бирмой, Цейлоном, Египтом и другими странами Востока мировая дипломатия из привилегии развитых, в основном западных, держав становилась общим достоянием стран и
210
пародов Земли. Международные отношения припималп действительно глобальный характер.
Дипломатическая активность освободившихся стран в пятидесятые годы всколыхпула жизнь мирового сообщества людей. Страстный призыв Индии к миру без воин, к установлению в нем справедливых равноправных отношений между всеми государствами, независимо от их социально-экономических и политических систем, широкий прорыв индийской дипломатии доброй воли на ледяные поля «холодной войны» поднимали международный престиж Индии, повышали роль и авторитет слова с Востока.
Это были годы формирования «курса Неру» в мировых делах, годы новых подходов, поисков и оценок в сфере главной проблемы, грозпо ставшей перед всем человечеством,— проблемы войны и мира.
Судьба складывалась так, что Индира Ганди оказалась в центре этих исторических событий, стала непосредственной свидетельницей всех начинаний отца. Вместе с пим она посетила Индонезию, Китай, многие другие страны.
С 18 по 24 апреля 1955 года в Бандунге состоялась конференция представителей 29 освободившихся стран Азии и Африки. Эта конференция привела в движение новые международные силы доброй воли. Индия впесла па ней немалый вклад в разработку практической программы мирного сотрудничества государств, в укрепление афро-азиатской солидарности. В принятой там «Декларации о содействии всеобщему миру и сотрудничеству» получили международно-правовое и морально-политическое развитие пять припцнпов мирного сосуществования — знаменитые «паича шила», разработанные Китаем и Индией.
Встреча в Бандунге подтвердила, что большинство азиатских и африканских государств решительно выступают с антиимпериалистических позиций, против старого и нового колониализма, за всеобщее разоружение, за мир.
Чем больше Индира видела мир, тем тверже убеждалась в том, как несхожи по своему политическому настрою
211
лидеры освободившихся стран Востока с руководителями западных держав! Они мыслят иными категориями и смотрят па мир другими глазами. В самом деле, что может быть общего, скажем, между президентом Индонезии Сукарио и президентом США Трумэном?
Сукарио—вождь нации, брат каждому индонезийскому патриоту. Индира наблюдала, как, проезжая на автомашине с индийскими гостями по улицам Джакарты, он вдруг просил остановиться, подходил к любому индонезийцу, спрашивал у пего, знает ли тот слова национального гимна, после чего вместе с незнакомцем полным голосом с неподдельной гордостью пел песню о национальной свободе.
Индира воспринимала такую импульсивную непосредственность в поведении Сукарио как ироявлеппе веры в простого человека, как эмоциональное выражепие преданности национальным идеалам.
Подобные черты она отмечала и у отца, который не мыслил себя без общения с простыми людьми. Бывая в индийской глубинке, он говорил с ними не как глава правительства и не как оратор, пет — он рассказывал соотечественникам, какой будет их родина, делился с ними своими мечтами, советовался. Его публичные выступления скорее походили па задушевный разговор, на беседу с народом, нежели на доклады или заявления премьер-министра. Он никогда не увлекался красивой фразой, ему не был присущ и сложный «ученый» слог, речь его всегда была проста и понятна даже неграмотному землепашцу.
Сразу же после конференции в Бандунге Неру начал готовиться к своему первому официальному визиту в Советский Союз в качестве главы индийского правительства: советовался с членами своего кабинета, часто беседовал с советским послом в Дели, уточнял с ним программу пребывания, высказывал свои пожелания о посещении
212
промышленных и сельскохозяйственных райопов, некоторых республик и городов страны. А дома, встречаясь с Индирой за ужином или поздно вечером после работы, не уставал расспрашивать ее об увиденном в СССР — ведь она еще в 1953 году совершила месячную туристскую поездку но Советскому Союзу.
Тогда она в сопровождении Ануджп, жены индийского посла в СССР К. П. III. Менопа, побывала в Ленинграде, Тбилиси, Ялте и Ташкенте. Посол так описал эффект, который производили две индианки своим появлением на улицах городов: «Индира и Ануджи своими сари привлекали внимание. Ануджи можно было легко принять за индианку, но не Индиру. Узбеки спрашивали, откуда родом Индира, ибо, несмотря па носимое сари, она была светлокожей, с отточенными чертами лица и короткой стрижкой. Она могла сойти за уроженку из любой части света. Индира — это женщина, красота которой одновременно и индивидуальна, и универсальна. Сама она как-то мило пе осознает своих данных».
Несмотря па то, что Индира совсем недавпо была в СССР, она без колебаний решает снова ехать с отцом, а он не только не возражает, но и приветствует ее решение.
— Теперь, Инду, ты увидишь эту страну по-новому, не глазами частного лица, а как официальный член индийской делегации,— шутил Неру, бросая лукавый взгляд на дочь.— Туристы приезжают в другую страну отдохнуть, развлечься. Теперь тебе придется и поработать. Обещаю, что на отдых времени не останется.
— Да уж в чем, в чем, а в этом я пе сомневаюсь,— заулыбалась Индира.— Однако замечу, отец, что в туристском видении вещей есть свои правда и привлекательность. Советую тебе не лишать себя за работой этого удовольствия,— уже серьезно добавила она.
Индира и не думала о своей предстоящей поездке в Советский Союз как о развлечении. Открытый ею для себя новый мир привлекал ее своим искренним дружелюбием,
213
грандиозными свершениями и еще более грандиозными планами, а главное — опытом решения многих социальных и экономических проблем, которые Индии еще только предстояло решать. За месяц, проведенный в СССР, она получила большую информацию обо всем этом. Но что такое один месяц для знакомства с такой огромной, интересной страной?..
Самолет, на котором индийская делегация направлялась в Советский Союз, совершал полет по далекому окружному маршруту: Дели — Бомбей — Каир — Рим — Прага — Москва. В то время между двумя соседними странами — Индией и СССР, разделенными горными хребтами, еще не существовало прямого воздушного сообщения. Перелет занял несколько дней. Индира знала, что отец связывал с предстоящим визитом в Москву большие надежды и готовился к очень важным откровенным переговорам с советскими руководителями. Перед Индией стояла сложнейшая историческая задача — создать в государственном секторе индийской экономики главные отрасли национальной тяжелой промышленности и таким образом ликвидировать зависимость страны от империалистических монополий, превратить бедную, преимущественно крестьянскую Индию в развитое промышленное государство. Ни в США, ни в Англии эти идеи не получили поддержки, напротив, они вызвали раздражение и резкую критику.
Москва, 7 июня 1955 года, 18 часов. Мягкий солнечный день. Аромат разнотравья подмосковных полей и освежающая прохлада близких лесов снимают усталость от длительного перелета. Дышится легко, свободно. Слабый ветер играет шелковыми полотнищами государственных флагов СССР и Республики Индии.
Начальник почетного караула отдает рапорт высокому гостю. Вот они, мелькает мысль, представители прославленной Советской Армии, вспоровшей брюхо фашистскому вермахту.
Все замирают в торжественном молчании: звучат гим¬
214
ны двух страп. И какой индиец, слушая мелодию завоеванной свободы, вновь и вновь не испытает волнительное чувство гордости за свою республику!
Минуты сосредоточенного молчания нарушаются веселой ватагой детей, бегущих к гостям с огромными букетами цветов. Индира глубоко вдыхает свежий запах русской сирени. Как и индийский лотос, сирень благоухает молодостью, радостью мирной жизни.
«Я приехал сюда,— говорит отец,— чтобы знать вас лучше и больше. И я уверен, что мой приезд сюда укрепит наши отношения...»
Через ликующие, красочно убранные улицы Москвы движется длинная вереница автомашин. В первой из них — Джавахарлал Неру, во второй — Индира Ганди. Обе машины с открытым верхом. Дорогие посланцы из Ирдии проезжают на виду у десятков тысяч москвичей. Со всех сторон сыплются на них цветы. Цветы под ногами, на капотах автомашин, прямо на дороге.
«.Хинди — руси бхайт бхаи!» — «Индийцы и русские — братья!» Хором и вразнобой вторятся слова «Дружба!», «Мир!» Вся Москва живет, дышит духом единения и дружбы двух великих народов.
Еще нигде и никогда до этого дня Индире пе приходилось наблюдать такого массового излияния чувств интернациональной солидарности со своей страной, такого широкого и искреннего выражения симпатий к Индии, такой поистине всенародной тяги советских людей к дружбе с индийцами.
Отец был прав, убеждается Индира: в самом деле, существует большое различие между восприятием страны и ее народа глазами туриста и официального лица, приехавшего в нее с миссией дружбы.
Переговоры проходили в необычайно откровенной и деловой обстановке. Казалось, кремлевские стены пе пропускали ничего, что могло бы отрицательно повлиять на атмосферу проходивших там бесед.
В просторных кабинетах Кремля с портретами В. И. Ленина, всегда смотревшего на присутствующих проницательным умным взглядом, царила среда доброжелательства, правды, желания помочь. Дело, разумеется, было пе в толще кремлевских стен, а в общем миропонимании, в самом образе мышления.
Индире часто приходилось наблюдать деятелей западной дипломатии с их высокомерием, подозрительностью п недоверием к собеседнику. Ничего подобного — в Москве. Она видела, с каким участием советские руководители любого ранга выслушивали разъяснения отца, касавшиеся как внутренних индийских проблем, так и его оценок международной обстановки.
Их ответную реакцию неизменно характеризовали уважение мнения собеседника, вера ему, учет его интересов; при неодинаковом подходе к тому или иному вопросу — стремление найти взаимоприемлемое решение, прямота суждений.
Индийский посол в Москве К. П. Ш. Менон по этому поводу говорил: «Советские руководители никогда не пытались оказывать даже слабое воздействие или давление на Индию, с тем чтобы привлечь ее на свою сторону. Они прояснили ситуацию с самого начала, когда оставили за нами, гостями, право подготовить проект совместного заявления».
Еще до поездки в Советский Союз, 2 февраля 1955 года, между двумя странами было подписано соглашение о строительстве с помощью СССР металлургического завода-гиганта в Бхилаи. Индии передавалась технология, поставлялось комплектное оборудование, предоставлялся большой кредит по ставкам вдвое ниже ставок западных держав. При этом советская сторона не оговаривала для себя никаких политических условий и не выдвигала никаких требований, затрагивающих экономическую самостоятельность Индии.
Мечта отца о создании независимой от иностранных п
216
внутренних монополий тяжелой промышленности начинала воплощаться в жизнь.
Он был доволен, его надежды оправдывались: страна Ленина протянула Индии руку помощи.
Индира знала, что это вовсе никакая не победа огца как дипломата н что это не конъюнктурные соображения Советского правительства.
В последние годы она познакомилась с некоторыми работами Ленина и поняла — политика солидарности Советского Союза с угнетенными народами Востока проистекает из самой сущности социалистического государства. Торжество дружбы в индийско-советских отношениях, свидетелем которого ей довелось стать, не было чудом. Советская внешняя политика имеет в своей основе незыблемые миролюбивые принципы, разработанные еще Лениным, и поэтому в главном она всегда предсказуема, особенно когда речь идет о войне и мире, о поддержке антиимпериалистической борьбы пародов. Но одно дело знать об этом в теории, слышать от отца, другое — увидеть все это своими глазами па практике.
Поездка по Советскому Союзу длилась две недели: Неру очень заинтересовал рассказ дочери о посещении советских республик Средней Азии, Кавказа и Крыма. Он хотел во что бы то ни стало повторить этот маршрут и во всем, что рассказывала Индира, убедиться самому.
Индира тоже была не против проехать еще раз но уже знакомым местам и освежить в памяти увиденное ранее. К тому же главе индийского правительства и сопровождающим его лицам показывалось гораздо больше, чем туристам, практически все, что было им интересно и полезно увидеть: металлургические и станкостроительные комбинаты, авиационные и автомобильные заводы, всевозможные предприятия и гигантские новостройки. Индийских гостей всюду встречали и давали компетентные пояснения руководители республик, представители Советской власти на местах, директора предприятий и председатели колхозов.
217
Отец и дочь поражали всех своей неутомимостью и «жадностью» все увидеть, па все получить исчерпывающее пояснение. Они беседовали с сотнями советских людей — металлургами, энергетиками, строителями оросительных каналов в Средней Азии, с активистками женских организаций, с директорами школ и детских учреждений, с учеными и деятелями культуры. Их интересовало все, что можно было бы позаимствовать из опыта Советского Союза для внедрения у себя в стране. Разумеется, не всякий советский опыт был приемлем для Индии, остававшейся в системе мирового капиталистического хозяйства. Однако в государственном секторе индийской экономики до известных пределов мог быть применен механизм централизованного планирования, а при решении национального вопроса использовап советский опыт ликвидации бывшей отсталости национальных окраин царской России. Да и многое другое.
Кроме того, Неру и Индира смотрели еще и в будущее своей страны: они мечтали о построении со временем в Индии общества социалистического образца, и поэтому советский пример приобретал для них особый смысл. Но прежде надо было решить массу внутренних проблем, а главное — сообща с другими народами уберечь на Земле мир, без которого утрачивалась всякая перспектива.
В Сталинграде Индира, склонив голову, долго стояла па Мамаевом кургане. Да, здесь, в Советском Союзе, люди знают, что такое война, и знают цену миру не абстрактно и не понаслышке. У советских людей нет сомнений в выборе пути. Они хорошо знают, за что борются.
Мир — это радость жизни, торжество разума, любовь, будущее. Война — смерть, деградация человеческой личности, крушение надежд, культ ненависти. Мир — это небо, солнце, дыхание цветов, смех детей, это светлый образ человека, храмы культуры и знаний, это полет высоких мыслен. Война — смрадные пожарища, разрушенные оча¬
218
ги, могилы, калеки, слезы, бездушье и невежество. Мир — это «Артек» в Крыму. Но это еще и социализм!
Набережная «Артека» папоминает огромную цветочную клумбу. Пионеры машут гостям, прибывшим сюда на яхте «Ангара», белыми панамами. Дети надевают на голову Индиры венок из алых роз и передают ей для Рад- жива и Санджая, оставшихся в далекой Индии, две пионерские формы.
Индира тронута вниманием. Она непременно расскажет своим сыповьям об «Артеке». Придет время, и индийские дети будут отдыхать в специально построенных для них здравницах.
Отец в повязанном ему детьми пионерском галстуке взволнованно говорит: «Я всегда буду помнить об этой встрече и передам ваше приветствие детям Индии. Я надеюсь, что, когда вы вырастете, а дети Индии станут взрослыми, вы будете сотрудничать друг с другом».
Каким будет мир лет через тридцать, когда вырастут ее сыновья? Одно ясно — индийско-советской дружбе жить и крепнуть. Она передаст этот наказ Радживу и Санджаю, всем детям Индии.
Гости посетили Ленинград, Сталинград, Тбилиси, Крым, Ашхабад, Ташкент, Самарканд, промышленные города Урала, целинные земли Казахстана — и везде пеза- бываемые встречи, знакомства, беседы; всюду огромпая, всенародная жажда мира. И Индира убеждалась, как нелепо выглядят обвинения этого народа на Западе в агрессивных намерениях.
В ходе визита индийские дипломаты информировали отца о новой волне военного психоза в США. Индира невольно сравнивала — ничего похожего в Советском Союзе. В тот самый мирный день, 15 июня, когда она увлеченно фотографировала на цветную кинопленку изумительные но своей форме бирюзовые купола самаркандских мечетей Шах-и-Зинда, тончайшую мозаичную работу древних мастеров Узбекистана на зданиях Регистана, в Вашингтоне
219
раздался пропзительиый вой сирен. По этому сигналу прекратили работу 227 тысяч правительственных чиновников. Аппарат Белого дома во главе с президентом США эвакуировался из столицы и разместился на три дня в тридцати засекреченных убежищах. Так начались в США «учения», официально именуемые «Операция тревога-1955».
Штат военного ведомства —- Пентагона, видимо, для большего эффекта взмыл в небо на геликоптерах.
В масштабах всей страны инсценировалось условное нападение «неведомого» врага, в результате которого на 59 американских городов, а также на Гавайские острова, Пуэрто-Рико и зону Панамского канала будто бы сброшены атомные и водородные бомбы.
В тот же день в конгрессе США был поднят вопрос о повых ассигнованиях на атомную бомбу...
Две державы — две политики. Одна устраивает воен- по-ядерные игрища, другая кропотливо вяжет ткань мира. Кто же ведет «холодную воину»? СССР, во всяком случае, не желает в пей участвовать. Он не субт>ект этой войны, а ее объект, и Индия никогда пе присоединится к этой войне против него.
21 шоня, после возвращения из поездки по страпе в Москву, па стадионе «Динамо» состоялся восьмидесятитысяч- пый митинг советско-индийской дружбы.
И вновь (какой уже день подряд!) дипломатические переговоры с индийской правительственной делегацией берет в своп руки сам советский парод.
Ни в одной страпе ничего подобного пе происходило: главным гарантом прочности советско-индийских договоренностей и соглашений выступал народ. У парода в отличие от дипломатов — свой язык, краткий, но предельно выразительный и емкий. Гремит над Москвой могучим эхом многомиллионное: «Дружба!», «Мир!», «Хинди — руси
охай, бхай!»
Это были не сладкие улыбки и пе вежливые поклоны, характерные для дипломатических салонов. Индира зна¬
220
ла цену дипломатической учтивости и иным льстивым заверениям в высочайшем уважении и поэтому не придавала им большого значения. Здесь, в Москве, на стадионе «Динамо» происходило открытое излияние суверенной воли самого парода. Вот где воочию обнаруживается народная сущность Советского государства.
Высокие индийские гости прощались с Москвой. «Я думаю, что уезжаю отсюда одновременно и богаче и беднее, чем приехал,— говорит Неру.— Я считаю, что уезжаю отсюда богаче потому, что у меня будет очень много прекрасных воспоминаний о нашей дружбе и о приеме, который вы нам оказали. Я уезжаю отсюда беднее потому, что оставляю тут свое сердце...»
Индира поудобней устроилась в самолетном кресле, откинув его спинку, и устало закрыла глаза. Опа все еще видела сотни белых голубей, взмывших в голубое небо Москвы, радостные детские глаза, искрящийся поток плавки па Магнитогорском металлургическом заводе и мирные рубиновые звезды над Кремлем.
Теперь Индии будет легче: у нее есть могучий и честный друг, на поддержку которого опа всегда может положиться.
Глава девятая
Завещание души
Мир — это дебрей замкнутый круг. Сколько печалей, жертв и разлук... Смерть пребывает в жизни безмерной. Но, умирая, мы смерть победим.
Рабиндранат Тагор
Жизнь Индиры Ганди все больше наполнялась делами политическими, которые, незаметно вытесняя все остальные заботы, становились смыслом ее бытия. Она чувствовала потребность в более широком поле деятельности и желала утвердиться в своем окружении как самостоятельная личность, поэтому искала пути самовыражения в политической и общественной жизни страны. Добиться этого было нелегко. «Моим преимуществом было образование, которое дал мне отец, а также опыт встреч с рядом великих людей, не только политиков, но и писателей, художников и т. д.,— говорила она.— Но в сфере политики приходится прилагать вдвое больше усилий, чтобы доказать, что ты пе только дочь, по еще и личность сама по себе».
В конце пятидесятых годов Индира Ганди создала и возглавила молодежную организацию п женский отдел конгрессистскоп партии.
Сколько интересных идей воплотила она в новом для Индии женском движении, какой боевой дух вдохнула в деятельность конгрессистской молодежи! Но все же по-настоящему живым политическим делом она считала работу с самыми широкими массами индийцев в ходе избирательных кампаний в парламент республики.
Ее влечет страсть политической борьбы, одпако не закулисной, не кулуарной — этого она не терпит,— а демократически открытой, гласной, состязательной, на виду у тех, за сердца и умы которых она велась.
Надо прямо сказать, что работа эта по индийским условиям совсем не женская — бездорожье, непогода, то невыносимое пекло, то проливные дожди и наводнения, бытовая неустроенность.
Путешествия по индийской глубинке, где бывает Индира, требуют крайнего нервного напряжения, личной отваги и сопряжены с немалой опасностью для жизни. Сохраняющиеся у людей различного рода предрассудки, религиозная вражда, возможность политической мести пострадавших от реформ местных князьков, да и просто действия уголовных банд никак не гарантировали безопасность. Но пичто и никто не может надолго удержать Индиру в уютных покоях резиденции отца: она живет и счастлива только тогда, когда ездит по стране, преодолевает трудности, борется, когда ощущает связь с массой простых людей, от живого общения с которыми у нее прибавляется сил и крепнет вера в то, что придет время и ее мечта о процветающей и гордой Индии сбудется.
А для этого национальные и политические идеалы свободной Индии должны проникнуть в самые ее отдаленные уголки, каждый неграмотный крестьянин, каждый мужчина и каждая женщина должны осознать себя гражданами своей республики.
Вот почему она с большой охотой ездит по избирательным округам и помогает сначала отцу, а потом Ферозу в работе с избирателями.
223
Нельзя сказать, чтобы Джавахарлал Неру поощрял политическую деятельность Индиры, но оп и не считал возможным для себя препятствовать дочери идти по избранному ею пути. Однако Неру весьма негативно относился ко всему тому, что касалось партийной карьеры дочери, в частности занятию ею официальных постов в партии и государстве.
«Существует мнение, будто Джавахарлал Неру постепенно и целенаправленно подготавливал свою дочь к тому, чтобы она сменила его на посту премьер-министра,— писал по этому поводу К. П. Ш. Менон.— Я не верю в это. В то время сестра Неру, Виджаялакшми Пандит, поднялась до головокружительных высот в международной политике, и Неру не хотел, чтобы появилось чувство нездорового соперничества между его сестрой и дочерью. Неру также стремился избежать обвинений в насаждении семейственности. Более того, обязанности официального лица, сопровождающего Неру, требовали полной отдачи сил, а Неру выше всего ценил работу, доведенную до совершенства. Помятый чехол, не на месте стоящий стул, небрежно задернутая штора, переперченное кари всегда раздражали его. Индира следила за тем, чтобы все было в полном порядке и находилось на своих местах...»
Тем не менее судьбу Индиры Ганди определял далеко не одни отец: она становилась самой видной личностью в политической жизни страны. Джавахарлал Неру, естественно, не хотел быть помехой в жизни горячо любимой дочери.
Копгрессистский актшз на местах и в центре не мог не оценить огромной самоотверженной работы Индиры Ганди в партии и избрал ее, независимо от мнения Неру, председателем Аллахабадского комитета Конгресса и членом центрального Рабочего комитета конгрессистскон партии.
В этом качестве в 1957 году она и участвовала в проведении всеобщих выборов в индийский парламент. Ответ¬
224
ственным за избирательную кампанию от Конгресса был тогда Лал Бахадур Шастри, а Индира практически была его правой рукой.
Трудно приходилось Индире: помимо тяжелого груза партийной работы она продолжала пежио заботиться об отце, о подрастающих сыновьях. Требовал к себе внимания жены и Фероз. Везде надо было успевать и делать одно не в ущерб другому.
В самый разгар избирательной кампании серьезно заболел Раджив. Необходимо было срочное хирургическое вмешательство. Дни и ночи Индира проводит у постели сына.
Врач успокаивает мальчика: «Тебе совсем не будет
больно».
Мать, однако, считает такой подход врача к мальчику непедагогичным и, напротив, объясняет Радживу, что ему предстоит перенести тяжелую операцию, она будет очень болезненной, но он должен найти в себе силы терпеть.
И Раджив удивляет всех врачей: в ходе операции он ни разу не застонал и даже пытался изображать на лице нечто вроде улыбки, а боль была адской.
На этом примере видно, как воспитывает своих сыновей Индира: она никогда не обманывает их, говорит с ними как со взрослыми людьми и ждет от них проявления такой же воли и упорства в характере, какими обладает сама. Никакой сентиментальности, слезливости, душевной слабости или мелочной опеки, сковывающей развитие у детей, как она считает, необходимой в жизни самостоятельности. В то же время сыновья постоянно ощущают чуткое внимание со стороны матери, ее сердечное участие в их ребяческих делах, заботах и радостях. Мать для них — хранительница истины и справедливый судья их поступков, мать для них то, без чего было бы бессмысленно все остальное.
8 А. В. Горев
225
В феврале 1959 года в Нагпуре состоялась очередная сессия Индийского национального конгресса, ставшая важным событием в жизни и политической карьере Индиры Ганди: ее избирают на высший пост в правящей партии.
Став председателем Конгресса, она развертывает кипучую деятельность: никакого примирения с косностью и застоем в конгрессистских организациях на местах и с пар-* тинным бюрократизмом в центре, с отрывом партийных «боссов» от «низов», с их мелким политиканством и внутрипартийными интригами. Рабочий комитет Конгресса становится действительно боевым руководящим штабом партии. Уже никто не может рассчитывать на спокойную жизнь — для всех она находит живое дело.
Председатель Конгресса прежде всего добивается того, чтобы приблизить конгрессистскую верхушку к народу. Она критикует тех конгрессистских парламентариев, которые ограничивают свою связь с избирателями предвыборными выступлениями один раз в пять лет. По ее инициативе и личному примеру по всей стране проводится так называемая кампания «пешеходов», когда парламентарий, для того чтобы лучше узнать нужды избирателей, должен был регулярно пешком обходить свой избирательный округ, особенно сельские районы, беседовать с простыми людьми, выступать перед населением деревень и рабочих поселков.
Далеко не всем нравились эти новые веяния, и Индире Ганди приходилось тратить много сил на преодоление рутины и сопротивления консервативных лидеров правого крыла Конгресса.
В своем послании Конгрессу по случаю Дня независимости 15 августа 1959 года Индира Ганди с присущей ей прямотой и нескрываемой горечью признает, что многие конгрессисты, предпочитая легкую дорогу, отказываются идти с ней по горным тропам к вершинам: «Чем выше восхождение в горах, тем больше возникает опасностей для путника, теснее и круче становится тропа»,— говорит она.
226
Конгресс, который Индира Ганди называла «партией со множеством мнений», не поддавался единому руководству. Хорошие резолюции, принятые на его сессиях, как говорила она, из-за саботажа правых группировок, ориентировавшихся на «западную идеологию», оставались только на бумаге. Поэтому все ее усилия, направленные па осуществление в стране обещанпой Конгрессом радикальной земельпой реформы, оказались тщетными. Не под силу оказалось сделать это и отцу, авторитет которого в Конгрессе и государстве, казалось, был непререкаем.
На семейные дела у Индиры Ганди оставалось совсем мало времени. При всей своей собранности она буквально разрывалась на части. На пей по-прежнему лежали хлопотные обязанности хозяйки резиденции премьер-министра. Поэтому ей приходилось делать нелегкий выбор между устройством быта отца и мужа. Отказать в помощи одинокому отцу, несшему на своих плечах бремя огромной ответственности вождя нации и главы правительства, она не могла. Тогда страдал Фероз. Индира горько винила себя за недостаточное внимание к мужу, тем более что в последнее время он все чаще стал жаловаться на боли в сердце. Но что она могла поделать в создавшейся обстановке?
Фероз Ганди был человеком высоких принципов, непримиримым ко всякому злу. Став членом парламента, он, невзирая на лица, провел несколько крупных кампаний по обвинепию в коррупции некоторых видных копгрес- систских деятелей. Все это отнимало немало сил и здоровья.
Сильнее всего супругов объединяла общая забота о своих детях. Оба они испытывали одинаковую радость, видя, как подрастают сыновья. Отец привил им любовь к технике, и они все свободное от учебы время тратили на сборку и разборку мотоциклов, постоянно что-нибудь мастери¬
227
ли из груды всякого рода железок. Здоровые, послушные, всегда приветливые и уважительные, дети были подлинной радостью родителей.
Но жизнь так устроена, что человеку сопутствуют не одни только радости, и снова для Индиры Ганди наступили тревожные дни. Случилось то, чего она так опасалась: Фероз перенес тяжелый сердечный приступ. Проболел он, правда, недолго, а когда его выписали из больницы, Индира решила отложить все дела и провести с мужем полный месяц в любимом Кашмире. К тому же и сама она чувствовала крайнюю потребность в отдыхе.
Гималаи щедро дарили Индире свою красоту. Их величавое спокойствие на время отвлекло ее от жизненных волнений. Посвежел, окреп и Фероз. Сколько лет супруги не имели возможности провести время вот так, вдвоем, вдали от каждодневной суеты, в тиши горной долины! А часто мечтали об этом и всякий раз откладывали до лучших времен. Надо было случиться беде, чтобы очнуться от какого-то сумасшедшего бега и вдруг, как никогда раньше, попять, что их личное счастье не может быть полным друг без друга.
По возвращении из Кашмира и на Индиру, и на Фероза обрушилась лавина ожидавших их дел. Предостережения врачей не оказали на Фероза никакого воздействия: он не был бы самим собою, если хотя бы день усидел дома без дела. То же можно было сказать и об Индире.
В сентябре 1960 года она находилась в поездке по южному штату Керала, а Фероз оставался в Дели и выступал посредником в переговорах между бастовавшими государственными служащими и администрацией.
Поездка Индиры была на редкость успешной, и она возвращалась домой в приподнятом настроении, испытывая приятное предвкушение встречи с детьми, Ферозом, отцом. Но где-то в глубине души жило чувство необъяснимой тревоги: Индира уже давно приметила, что нет ничего ко-
228
варпее и изменчивее удачи. За удачей жди беды. Она не была суеверной — ее учила жизнь, которая преподносила ей как добрые, так и злые сюрпризы.
Фероз не встречал ее, как обещал, на аэродроме. Вместо него к пей подошел помощник отца и сообщил, что Фероз Ганди в тяжелом состоянии находится в больнице. Не заезжая домой, прямо с аэродрома Индира поехала к мужу и просидела у его кровати всю ночь, вглядываясь в родные черты его удивительно спокойного лица. Фероз умирал. Он прожил честную, отданную людям и ей, Индире, жизнь. И снова в сознании звучала печальная музыка та- горовских строк, которые так подходили к милому, дорогому Ферозу:
Я суму свою опустошил до дна,
Роздал все, собираясь в путь.
Если сегодпя в ответный дар Мне достанется что-нибудь —
Немного прощанья, немного любви,
Все возьму, отправляясь в последний путь,
На последнее празднество, на последнем плоту,
Отплывая в беззвучную темноту.
Утром Фероза Ганди не стало. Он ушел из жизни, когда ему было всего сорок восемь лет. Он и Индира еще недавно, отдыхая в Кашмире, строили свои семейные планы. Тогда им казалось, что настоящая жизнь у них еще впе реди.
Со смертью мужа что-то оборвалось, обрушилось в душе Индиры. «Это было не просто душевное потрясение,— печально признавалась она,— это было похоже на то, как если бы кто-то разрубил меня пополам».
Индира Ганди досрочно покинула пост председателя Конгресса. А когда один из журналистов поинтересовался ее планами на будущее, она ответила одним словом: «Госпитализация». Ей потребовалось несколько месяцев, чтобы справиться со своим недугом — полным физическим и нервным истощением.
229
В начале 1961 года Индира Ганди возвращается к активной политической деятельности. Ее избирают членом Рабочего комитета Конгресса, одновременно она возглавляет несколько комиссий Конгресса, ведет большую работу среди конгрессистских парламентариев. Особое внимание она уделяет деятельности Совета по укреплению национального единства страны. Урегулирование религиозно-общинных распрей, рецидивы которых вызывали серьезную озабоченность правительства, и защита в этой связи прав национальных меньшинств на всех уровнях — в центре и на местах — становятся ее главной заботой, доминантой в ее служении республике.
Где бы ни возникали общинные волнения, Индира Ганди немедленно выезжала на место и, вступая в прямой контакт с населением, гасила опасные очаги конфликтов, наносивших ущерб национальному единству. С ее стороны это был настоящий героизм: без всякой охраны, полагаясь единственно на силу своих аргументов, на разумное и доброе начало в людях, она вторгалась в гущу возбужденной уличной толпы и уже не отступала, пока не добивалась мира между враждующими общинами. Мало кто из конгрес- систского руководства мог отважиться на подобный риск.
В составе Рабочего комитета Конгресса, пожалуй, не было более компетентного человека в вопросах внешней политики и международных отношений, чем Индира Ганди. Она досконально осведомлена о деятельности ООН, и в качестве члена Исполнительного совета принимает непосредственное участие в работе ЮНЕСКО.
Много труда и сил в эти годы отдает Индира Ганди делу укрепления афро-азиатской солидарности. Она устанавливает личные доверительные отношения со многими лидерами африканского освободительного движения, с руководителями стран Арабского Востока.
Индира Ганди совершает поездки в Мексику, Египет, Югославию, Францию, США, Японию, в ряд других стран. И всюду, где бы она ни была, решительно выступает с по¬
230
зиций антиимпериалистической борьбы пародов за мир, свободу п равноправное международное сотрудничество. Нигде пи на коту не поступилась она принципом защиты прав угнетенных наций на самостоятельное развитие. Гневно и страстно звучит ее голос, осуждающий расистский режим в Южной Африке и его покровителей на Западе.
В 1962 году в Индии прошли всеобщие выборы в парламент республики.
Почтенный возраст и пошатнувшееся здоровье все чаще давали себя знать, не позволяли Джавахарлалу Неру нести, как это было прежде, тяжелый груз неотложных государственных дел, большие физические и эмоциональные перегрузки, связанные с проведением избирательной кампании н разъездами по стране. В значительной части эту работу взяла на себя Индира Ганди. Она выступала на многолюдных митингах, провела сотни встреч с избирателями, вдоль и поперек исколесила округ, где избирался отец. Вся Индия заговорила о пламенной патриотке, дочери Джавахарлала Неру. Популярность ее в народе быстро росла. Она становилась политическим деятелем национального масштаба, с авторитетом которого не могли не считаться правящие круги страны. Хотя Индира Ганди пока не выставляла свою кандидатуру в парламент, пи у кого не было сомнения в том, что если бы она решила баллотироваться, то, несомненно, получила бы от народа парламентский мандат.
Вскоре после успешных для Конгресса выборов, осенью 1962 года, случилось непредвиденное: вооруженный конфликт на индийско-китайской границе. Отец всегда был убежденным сторонником индийско-китайской дружбы, никогда пе сомневался в доброй воле великого соседа и всегда исходил из того, что Индию и Китай объединяют их исторические судьбы, антиимпериалистическая борьба за укрепление национальной независимости своих стран, за мир н социальный прогресс.
Индийско-китайским конфликтом воспользовались как крайне правая реакция в Индии, так и внешние империалистические силы.
Неблагоприятное для Индии развитие военной обстановки на индийско-китайской границе резко подорвало политические позиции Неру внутри страны. Впервые со времени завоевания Индией независимости перед резиденцией Неру прошли демонстрации с требованием его отставки.
Под сильным давлением правых элементов в правящих кругах Индии отец вынужден был пойти на перестановки в своем правительстве. Пришлось уйти в отставку министру обороны Индии Кришне Менону, давнему близкому другу и единомышленнику отца.
События 1962 года подорвали силы Джавахарлала Неру. Он заметно сдал, здоровье его стало вызывать опасение. В январе 1964 года на ежегодной сессии Конгресса в Бхубапешваре с ним случился сердечный приступ. И несмотря па строжайшие меры, принятые для сохранения в тайне состояния здоровья премьер-министра, вездесущие газетчики подняли в прессе шумную и не совсем этичную кампанию под аншлаговым заголовком «Кто после Неру?». Институт общественного мнения провел опрос населения. По его результатам Индира Ганди оказалась третьей в списке возможных кандидатов на пост главы правительства. Впереди стояли Шастри и Камарадж, за Индирой Ганди шел Морарджи Десаи.
Некоторые из членов кабинета говорили с Индирой Ганди о том, что ей следовало бы уже сейчас войти в состав правительства и занять пост министра иностранных дел, но она наотрез отказывалась обсуждать такую возможность. Да и отец не советовал ей входить в правительство: «Не сейчас, Инду, быть может, позднее»,— говорил он дочери.
В правящих кругах Индии понимали, что Неру хватит ненадолго, и от того, кто станет его преемником, зависело
232
многое: продолжит ли Индия независимый курс Неру или сойдет с антиимпериалистического пути политики неприсоединения и откажется от прогрессивных преобразований внутри страны.
В это время ряд влиятельных деятелей Конгресса и несколько главных министров штатов — К. Камарадж Надар, Санджива Редди, С. Патил, Атилья Гхош и другие — сформировали скрытую группу, получившую название «Синдикат». Ни один из входивших в эту группу конгрессист- ских руководителей не мог претендовать на пост премьер-министра, но все вместе они договорились по своему усмотрению избирать угодного им главу правительства и определять политику Конгресса. Ранее скрытая в руководстве Конгресса борьба за власть начала принимать организованные формы.
Джавахарлал Неру всеми мерами пытался оградить Конгресс от внутрипартийных распрей и остановить процесс бюрократизации и дальнейшего обуржуазивания его, появление влиятельной группы «боссов», занятых чуждыми народу политическими интригами и удовлетворением своих корыстных интересов.
Он одобрил так называемый «план Камараджа», состоящий в отставке шести министров центрального правительства и направлении их на укрепление руководства Конгрессом. Предполагалось, что признанные лидеры должны оживить работу конгрессистских организаций на местах и приблизить их к народным массам.
Среди этой шестерки был министр торговли и финансов Морарджи Десаи, человек больших амбиций, обладавший сильным, властным характером. Он причислял себя к числу преданных учеников Махатмы Ганди, однако, заимствуя У учителя консервативную форму религиозно-этических канонов, зачастую игнорировал гуманистическую сущность гандизма, его душу.
Десаи не одобрял симпатий Неру к социализму, не поддерживал его усилии по созданию государственного секто¬
233
ра в национальной экономике, по расширению в ней сферы планирования; не в полной мере разделял он и его курс во внешней политике. Одним словом, Десаи объективно представлял в Конгрессе потенциальную правую оппозицию программе построения в Индии «общества социалистического образца». Неудивительно поэтому, что он пользовался доверием крупного индийского капитала и получал от него поддержку. С надеждами следили за карьерой Десаи правительства западных держав. В США явно делали на него ставку.
Взгляды Десаи не были секретом для Неру, но он вынужден был учитывать, что того поддерживала определенная часть Конгресса. Кроме того, до поры до времени Десаи не давал формального повода для недовольства. Он проявлял дисциплинированность и не решался выступать против иремьер-мипистра с открытой критикой его политики. В общем, вел себя вполне прилично и даже стремился поддерживать хорошие отношения с Индирой Ганди, заведомо зная, что они полностью расходятся по своим идейным взглядам.
Выход из состава правительства Десаи использовал для расширения своего личного влияния в конгрессистских организациях штатов, особенно в крупнейшем из них — Гуджарате. В конгрессистской верхушке все больше стали поговаривать, что он метит на'пост премьер-министра.
К маю 1964 года Джавахарлал Неру оправился от своего первого сердечного приступа настолько, что решил принять участие в заседапии Всеипдийского комитета Конгресса, своего рода пленума партии, проходившего в это время в Бомбее.
Морарджи Десаи с трудом удавалось скрывать от проницательного взгляда Индиры Ганди свое недовольство тем, что Перу вернулся к активной деятельности.
Дочь беспокоилась за отца: даже робкие попытки сторонников Десаи подвергнуть сомнению программные установки Конгресса вызывали в нем острую реакцию. Неуже¬
234
ли долгие годы борьбы за новую Индию, вся жизнь, отданная идеалам свободы, станут напрасно!! жертвой?
Отрицательные эмоции, усугубленные невыносимой майской жарой, могли оказаться пагубными для него. Поэтому после бомбейского заседания Индира уговорила отца поехать на несколько дней в Дехрадун, где сама природа источает здоровье, а воздух пронизан счастьем бытия.
Они часами сидели на открытой веранде и, обласканные прохладными струями чистого воздуха, прислушивались к вечпому покою далеких и близких вершин.
В сущности, что значит для этих безмолвных гор быстротечная жизнь людей. Гималаи — молодые, еще растущие горы, и им суждено стать свидетелями жизни бесчисленных грядущих поколений индийцев. Они-то уж наверняка увидят гордых и мудрых людей будущей Индии, которые, изучая историю своей страны, исследуя истоки ее свободы, воздадут должное делам и поступкам своих предков. То будут дети внуков и правнуков теперешних мужчин и женщин, потомки Махатмы Ганди и Рабиндраната Тагора. Быть может, и ее, Индиры, праправнуки приедут в Дехрадун, чтобы насладиться панорамой Гималаев, как наслаждаются сейчас ею она и отец.
Это будут новые люди, не знающие войн и голода, лишенные комплекса социальных и религиозно-кастовых пороков, люди, в жизни которых в полной мере воплотится мечта Индиры Ганди.
И отца, и ее уже не будет. Они и их дела станут частью незримого прошлого, опавшими листьями вечного древа жизни, энергия сгорания которых напитает его корни. Так ушедшие поколения, оставляя грядущим свои духовные ценности и материальную культуру, воздвигают уникальную во Вселенной цивилизацию землян.
26 мая 1964 года отец и дочь самолетом вернулись в Дели. Казалось, ничто не предвещало беды: отец хорошо выглядел, шутил, а вечером, как всегда, допоздна сидел за
235
своим письменпым столом, читая докладные записки министров и срочные донесения индийских послов. Потом он позвал в кабнпет Индиру и умиротворенно, видимо, довольный проделанной работой, сказал ей: «Я думаю, Инду, мы все завершили». С этими словами он поднялся из- за стола и ушел к себе в спальню.
На следующий день утром Неру почувствовал себя плохо. Индира вызвала врачей. Потребовалось сделать сроч- пое переливание крови, и она настояла па том, чтобы самой быть донором отца. Но ничто уже пе помогало. Отец еще оставался в сознании, но силы быстро покидали его, и он тихо сказал суетившимся вокруг него врачам, что их хлопоты бесполезны. Закрыл глаза, и дыхание его, все слабея, остановилось...
Индира подошла к столику рядом с кроватью отца и взяла с него раскрытую книгу любимого им поэта Роберта Фроста. Засыпая прошлой ночыо, он читал и подчеркнул строчки:
II как бы пи был долог путь Сквозь лес густой, непроходимый,
Мне, прежде чем навек уснуть,
Его пройти необходимо.
Джавахарлал Неру не нажил богатств, но оп передал бесконечно дорогой для него дочери, верному своему последователю и товарищу в жизни богаты и мир своих идей, завещал ей долгий путь, по которому он шел сам и который она должна была продолжить.
Глава десятая
Богдане нации
Если даешь нести свое знамя —
Дай же и силы быть впереди.
Смело пойду твоими путями —
Но в сердце моем любовь утверди.
Рабиндранат Тагор
Не стало у Индиры ни матери, ни отца, ни мужа, но росло новое поколение семьи. Род Неру— Каулей— Ганди продолжался. Сыновья Индиры Ганди, находясь на учебе в Оксфорде, быстро мужали. Мать постоянно чувствовала их нежную заботу, поддержку в трудные минуты. Дети часто писали ей, приезжали на каникулы.
У человека образ родины начинается с родителей, с семьи, и поэтому сыновья Индиры Ганди росли подлинными патриотами Индии.
Индира Ганди оставила резиденцию отца, которую правительство решило превратить в музей, и переехала в небольшую виллу, расположенную в Новом Дели среди широких авеню на Савдарджанг-роуд. Белоснежный дом утопал в зелени сада.
Исключительно тонкий эстетический вкус Индиры Ганди, ее увлечение садовой архитектурой, дизайном, художественным конструированием и мастерством аранжи¬
237
ровки цветов позволили ей превратить свой скромный дом и сад в один из самых красивых и уютных уголков столицы.
По сравнению с прежней резиденцией на «Тин Мурти» здесь многое было не так, но одно оставалось неизменным: каждый день с 8 до 9 утра резиденция Индиры Ганди была открыта для всех посетителей, без каких-либо исключений. Сюда приходили политические и общественные деятели, крестьяне и рабочие, студенты и даже туристы. Одни приходили по государственным делам, другие с петициями и жалобами или за добрым советом, третьи просто из любопытства.
Уже по утреннему паломничеству на Савдарджанг-ро- уд было видно, что здесь живет не частное лицо, а политический деятель, которого народ признал своим лидером.
В руководстве правящей партии решался нелегкий вопрос о преемнике Неру. Как и следовало ожидать, на пост премьер-министра заявил с зон претензии Мсрарджи Де- сап. Он развернул лихорадочную деятельность в кулуарах парламента, среди членов Рабочего комитета Конгресса и даже говорил на этот счет с Индирой Ганди, пытаясь заручиться ее авторитетной поддержкой. Она, однако, без обиняков ответила ему, что свой голос отдаст Лалу Бахадуру Шастри.
Когда же пост главы правительства был предложен самой Индире Ганди, то она категорически отвела свою кандидатуру и вовсе не собиралась вступать из-за этого в борьбу со «старой гвардией» Конгресса.
Тогда Шастри настоял на том, чтобы она вошла в его кабинет. После некоторых колебаний Индира Ганди согласилась принять портфель министра информации и радиовещания. В августе 1964 года она была впервые избрана в парламент Индии.
«Нация благодарна Неру не только за ту огромную службу Индии, по также и за то, что он оставил поело себя Индиру Ганди как свой символ»,— писала в те дни
238
газета «Сосиалист конгрессмэн» в редакционной статье «Новая роль Индирыджи».
«Она вселяет уважение и является надеждой нации,— говорилось в этой статье.— Принятие ею поста в кабинете означает, что новое правительство будет проводить линию Неру. Вместе с Шастриджи и Нандаджи она станет гарантом того, что политика Неру будет продолжена и что Индия не сойдет с пути к социалистической цели».
Такие настроения были повсеместными в Индии. Поэтому реакционные правые круги не могли рассчитывать на немедленный успех. Они избрали затяжную тактику, направленную на постепенное «выветривание» прогрессивной сути политического наследия Неру. И Индира Ганди очень скоро убедилась в этом.
Нельзя сказать, что Шастри разделял взгляды представителей правого крыла в Конгрессе, но он не был достаточно сильной личностью, способной решительно отстаивать свои принципы, и постоянно шел на уступки и компромиссы с силами, выражавшими в правительстве и Конгрессе интересы большого бизнеса.
Войдя в состав кабинета, Индира Ганди не намерена была выполнять роль ширмы для скрытой ревизии политического курса Неру и потому доставляла Шастри немало беспокойства.
Без всякой оглядки на правых конгрессистских «боссов», не желая участвовать в их интригах, она апеллирует непосредственно к массе рядовых членов партии, к народу.
В своем обращении к собранию просоциалистически настроенных конгрессистов, состоявшемуся в сентябре 1964 года, она говорит «об опасном сползании Конгресса с социалистического пути» и призывает их «спасти партию от тех, кто не верит в ее политику».
Разумеется, Индира Ганди, как в свое время ее отец и другие радикально настроенные конгрессисты, не могла руководствоваться в политике положениями научного со¬
239
циализма, тем не менее под их влиянием она симпатизировала основным идеям социальной справедливости и все свое внимание уделяла улучшению условий жизни народа.
Индира Ганди открыто критикует свое правительство за его отказ от осуществления программы борьбы с бедностью и голодом в угоду торгово-промышленным интересам индийского капитала. Она не могла не следовать своей самой сильной страсти и самому сильному желанию в жизни — работать для простых индийцев и быть нужной им.
Для нее не было большей радости, чем увидеть белозубые улыбки накормленных детей Индии, увидеть крестьян, довольных плодами своего труда, счастливые лица их жен. И ради этого она готова была принести любую жертву: политическую карьеру, личное благополучие, саму жизнь. Это было смыслом всей ее жизни, и она говорила об этом громко: ведь истина не может быть скромной. Истина — смысл любого нашего стремления, всех наших деяний.
Положение в стране осложнялось начавшейся индо- пакистанской войной из-за Кашмира. Правительство Ша- стри явно было растерянно.
По сложившимся обстоятельствам Индира Ганди в это время находилась в районе военных действий. С присущей ей решительностью она, как член кабинета, энергично берется за организацию отпора агрессору: внимательно изучает план обороны, инспектирует войска и, подвергая свою жизнь большому риску, обследует на военном вертолете район боев.
В это время, воздавая должное энергии и смелости Индиры Ганди, газеты писали о ней как «об единственном мужчине в кабинете старых баб».
На индийско-пакистанской встрече в Ташкенте, орга¬
240
низованной при посредничестве Советского правительства, война в Кашмире закончилась примирением сторон.
Через несколько часов после подписания Ташкентской декларации Шастри скоропостижно скончался от внезапного сердечного приступа.
Снова возник вопрос об избрании главы правительства. На этот раз Морарджи Десаи решил дать открытый бой каждому, кто посмеет претендовать на этот пост.
Конгрессистский «Синдикат», стремясь захватить реальную власть в стране, решил поддержать кандидатуру Индиры Ганди. Члены «Синдиката» самоуверенно полагали, что им будет легче навязать свою политическую волю сравнительно молодой и еще недостаточно опытной представительнице «слабого пола», чем властолюбивому и амбициозному «политическому волку», каким слыл Десаи. К тому же избрание Индиры Ганди — знаменосца популярного в стране политического курса Неру — главой правительства положительно воспринялось бы конгрес- систскими «низами» и народом, что тоже имело не последнее значение для создания в стране авторитетного и устойчивого правительства, за спиной которого стоял бы всемогущий «Синдикат».
Так думали, так планировали коигрессистские «боссы», но они не учитывали политическую позицию самой Индиры Ганди.
Десаи, однако, упорствовал и не спимал своей кандидатуры. В назначенный день для выборов парламентского лидера, а стало быть, и нового главы правительства перед величественным зданием парламента, построенным в форме огромного круга из красного и золотистого песчаника, собрались тысячи людей, ожидавших появления Индиры Ганди.
Она подъехала к парламенту в скромном автомобиле индийского производства (свидетельство поощрения ею национальной промышленности). На ней было белое сари из домотканой пряжи (знак ее верности гандизму), на
241
плечах — бежевая кашмирская шаль (указывающая на ее древний кашмирский род), к которой была приколота живая, едва распустившаяся пурпурная роза (символ Неру).
Индира Ганди в своп сорок восемь лет, стройная, с правильными чертами лица, с очень молодыми умными глазами и обворожительной улыбкой, была олицетворением целомудрия индийской женщины.
Увидев Индиру Ганди, люди, как прежде, в годы борьбы за независимость Индии, хором скандировали: «Инки- лаб зиндабад!» — «Да здравствует революция!» И для любого стороннего наблюдателя этой волнующей встречи было очевидным, что народ связывал с ее именем борьбу за свою свободу, за лучшую жизнь, за социальную справедливость.
Индира Ганди по-индийски сложила ладони перед грудью и поклонилась собравшемуся перед парламентом народу. Затем, приветливо помахав рукой, со спокойным достоинством прошла во внутрь здания под высокие своды центрального зала парламента. Парламентарии стоя приветствовали ее. В ответ она осветила зал солнечной улыбкой и тепло поздоровалась со своим соперником Морарджи Десаи. Тот мрачно кивнул ей и вяло опустился в кресло в седьмом ряду.
Процедура началась. Под большими портретами Махатмы Ганди, Мотилала и Джавахарлала Неру была установлена урна для тайного голосования. На галереях за голосованием конгрессистских парламентариев наблюдали члены оппозиции, разместилась пресса.
Пока люди ожидали результатов голосования, в зале воцарилась напряженная тишина. Наконец в дверях появился министр по парламентским делам Синха. В этот момент кто-то из парламентариев нетерпеливо выкрикнул из зала: «Мальчик или девочка?» Синха, поняв шутку, заулыбался: «Девочка»,— успокоил он зал и уже строгим торжественным голосом зачитал присутствующим офици¬
242
альный протокол подсчета голосов: «Победила госпожа Индира Ганди, собрав 355 голосов против 169, отданных господину Морарджи Десаи».
Только что избранного главу правительства буквально засыпали цветами и связками душистых гирлянд.
«Да здравствует Неру!»—выкрикивают члены парламента. И все понимают, что с избранием Индиры Ганди как бы заново родился, воскрес в этом зале Неру, который вел индийцев к победе освободительной революции и бес- сменпо семнадцать лет возглавлял правительство Индии.
Индира Ганди выходит на ступени здания парламента и приветствует торжествующее море людей.
В открытом автомобиле она направляется в президентский дворец «Раштрапати бхаван», где ее принимает президент Индии доктор Радхакришнан и поручает ей сформировать состав нового правительства.
Принимая на себя ответственность за управление огромной страной с ее сложнейшими внутренними и внешними проблемами, Индира Ганди шла на этот шаг не из-за личного тщеславия, не для того, чтобы наслаждаться почестями п властью или быть почетной фигурой в правительстве— роль, которую ей уготавливал «Синдикат»,— все это се мало интересовало. Она хотела стать подлинным лидером нации и вступила в борьбу за пост главы правительства, руководствуясь патриотической целью и имея конкретную политическую платформу. Раскрывая эту цель, она открыто признала: «...меня беспокоила мысль о том, что господин Морарджи Десаи станет премьер-министром, потому что его политика была диаметрально противоположна тому, за что мы выступали, и я боялась, что Индия сразу же изменит направление своей политики».
Индира Ганди поставила задачу приостановить отступление Индии от ранее завоеванных позиций, обеспечить проведение и развитие политического курса Неру. Уже в первом своем заявлении она сказала о «прискорбном раз¬
243
рыве между намерениями и практическими действиями» конгрессистов и должностных лиц.
Сломить сопротивление копгрессистских «боссов», игнорировать притязания «Синдиката», поставить преграду местничеству и бюрократизму было трудным делом.
Злые языки говорили, что Индира Ганди сначала получила пост, а уже потом завоевала власть.
По примеру покойного отца она работает по 18 часов в сутки. Редкая работоспособность, готовность не щадить себя, природный ум и богатый жизненный опыт, независимое мышление, настойчивость и решимость помогают ей твердо проводить в правительстве свою политическую линию. Властные, всех подчиняющие себе глаза Индиры Ганди выражают напряжение ее духовной жизни, твердую и никем не оборимую волю.
Министры довольно скоро поняли, что они имеют дело с сильным лидером, который не потерпит с их стороны пи политических вольностей, ни разнобоя в своем правительстве. Соблюдая демократию, такт и неизменно проявляя уважение к мнению своих коллег, последнее слово Индира оставляла за собой.
Много самых жгучих проблем предстояло решить Индире Ганди внутри страны, и главная среди них — вывод страны из острого продовольственного кризиса. Но нельзя было оставлять без должного внимания и внешнеполитическую деятельность правительства. От того, как будут решаться вопросы войны и мира, как пойдет процесс деколонизации, налаживания сотрудничества между государствами и ослабления международной напряженности, в конечном итоге зависел и успех в деле строительства новой Индии. Если политика мирного сосуществования государств с различным политическим и социальным строем потерпит неудачу, то, значит, и всем мирным планам Индии не суждено будет осуществиться, ей придется признать свое поражение перед силами внешней и внутренней реакции — так считал Неру, к такому выводу прихо¬
Ш
дила и Индира Ганди. Допустить этого было нельзя. Вот почему уже в первые месяцы после прихода к власти она встречается с президентом Югославии Тито и президентом Египта Насером. В результате их совместных усилий политика неприсоединения получает новое дыхание п приобретает все более четкую антиимпериалистическую, антивоенную направленность.
Индира Ганди совершает поездку по зарубежным странам. Ведет переговоры с президентом Франции де Голлем, премьер-министром Великобритании Вильсоном, с президентом США Джонсоном.
Что касается визита в США, то ей еще раз пришлось убедиться в неискренности политики американской администрации в отношении Индии: США, вопреки достигнутым договоренностям, сорвали поставки американского зерна в Индию и тем самым крайне осложнили и без того тяжелый продовольственный кризис в стране. Если бы США не обещали помочь зерном, то индийское правитель ство могло бы заблаговременно предпринять другие экстренные меры, для того чтобы избежать голода в стране. Теперь же, когда время оказалось упущенным, сделать это было гораздо труднее.
Как только может правительство великой державы столь несолидно относиться к подписанным им же самим международным соглашениям?!
Люди из близкого окружения Индиры Ганди говорили, что она больно переживала эту свою неудачную поездку в США. Обман с зерном послужил ей горьким уроком, научил настороженно относиться к помощи из-за океана, которая, как она вновь убедилась, всегда сопряжена с политическим давлением и экономическим шантажом.
Совсем иначе складывались отношения Индии с Советским Союзом: не было ни одного случая, чтобы Советское правительство попыталось обусловить свое сотрудничество с Индией какими-либо политическими условиями или вме¬
245
шательством в ее внутренние дела. В самые тяжелые времена Советский Союз приходил ей на помощь. Неизменно начинал действовать, как говорят в Москве, принцип пролетарской солидарности с освободившимися пародами. II каждый раз Индира Ганди убеждалась, что это были не слова, а практические дела.
В июне I960 года Индира Ганди готовилась к поездке в СССР, теперь уже в качестве главы индийского правительства. Надо было закрепить прежние и установить новые личные контакты с советскими руководителями, обсудить вопросы дальнейшего развития двусторонних отношений, обменяться мнениями по основным международным проблемам.
С момента первого официального визита Джавахарлала Неру в СССР прошло более десяти лет. После этого Индира Ганди неоднократно приезжала в Москву, это были лишь короткие рабочие визиты. В ходе предстоящей поездки планировались пе только переговоры на высшем уровне, но и встречи с советской общественностью. Что опа может рассказать советским людям о достижениях Индии за годы обретенпой свободы, о плодах индийско- советской дружбы и сотрудничества? Она скажет им, что за девяти с дцать лет со времени завоевания независимости жизнь в Индии заметно изменилась. Сейчас в стране выпускаются самые различные машины, станки, транспортное и энергетическое оборудование, нефтепродукты, химикалии, основные товары широкого потребления. За эти годы общий объем промышленного производства увеличился в два с половиной раза. Выработка электроэнергии увеличилась в семь раз. Производство стали возросло с 1,2 миллиона тонн почти до 9 миллионов тони.
Эти «сухие» цифры звучали в сознании Ипдиры Ганди как величественная поэма о мирных победах ее народа, как начало воплощения в жизнь ее мечты о процветающей Индии, и она была уверена, что ее радость разделят советские люди, она знала: им будут близки и понятны ее чув¬
246
ства. Ведь они в свое время сами прошли весь этот путь, радуясь свершениям своих знаменитых пятилеток.
Советским людям интересно будет узнать, что раззитко ведущих отраслей ипдийской промышленности, энергетики н транспорта происходило в государственном секторе в рамках централизованного планирования.
Индийцы стали жить лучше: за эти годы средняя продолжительность жизни в Индии почти удвоилась (с 27 до 50 лет), полностью побеждена малярия, которая еще давпо уносила в могилу миллион человек в год.
Немало сделано для расширения образования: 70 миллионов мальчиков и девочек посещают школу, а прием в технические учебные заведения увеличился в пять раз.
И это лишь некоторые итоги развития Индии за годы обретенной свободы.
Плодами индийско-советского сотрудничества явились мощный центр металлургической промышленности в Бхи- лаи и ведущий машиностроительный комплекс в Ранчи. Такой же завод, производящий новые машины, которыми Индира Ганди и ее отец восхищались при посещении в 1955 году Уралмаша, теперь работает в Индии.
Второй металлургический комбинат в Бокаро, тоже строящийся при содействии Советского Союза, призван значительно укрепить экономическую самостоятельность Индии, без которой немыслима и полная политическая свобода индийцев.
Но Индия сталкивается и со многими проблемами, и Индира Ганди, ничего не скрывая от советских людей, расскажет им о трудностях, переживаемых ее страной.
Несмотря на то что за годы независимости производство продовольствия было увеличено па 75 процентов, из- за стихийных бедствий, засухи и наводнений, а также из- за все еще низкой агротехники и несовершенной системы распределения целые районы страны нередко оказываются в бедственном положении. Голод и бедность по-прежнему остаются непобежденными, и Индия продолжает вести
одну из самых осмысленных и самых важных битв — битву с бедностью.
И на этот раз визит Индиры Ганди в Москву был очень успешным: к взаимному удовлетворению нашли свое решение практические вопросы двусторонних отношений, состой лея полезный обмен мнениями но жгучим международным проблемам.
Индиру Ганди можно отнести к тем не часто встреча- ющимся государственным деятелям, которые поднимаются к вершинам власти не в результате политических комбинаций и благоприятного стечения обстоятельств, а по воле самой истории, как подлинные лидеры своего народа.
Таким лидерам свойственно апеллирование к народу, и они хорошо понимают, что международные дела и дипломатия сегодня перестали быть исключительно сферой деятельности правительств. Народы все активнее включаются в политическую борьбу, и они хотят знать правду о положении в мире из первых рук.
Вот почему Индира Ганди сочла необходимым выступить перед москвичами с обстоятельной речью в Большом Кремлевском дворце, а затем еще и по Центральному телевидению. Решение подробно рассказать советским людям об успехах и трудностях, переживаемых Индией, не было ошибкой: ее слова находили у них живой отклик. В отличие от обывателей западных стран, советским людям, воспитанным в духе интернационализма, было далеко не безразлично, как и чем живет дружественный индийский народ.
«Наша внешняя политика основывается на принципах неприсоединения и мирного сосуществования,— говорила Индира Ганди, выступая по советскому телевидению.— Эти принципы — лучшая гарантия независимости и целостности развивающихся стран. Наши отношения с Советским Союзом и другими дружественными странами способствуют укреплению политики неприсоединения. Это активная, а пе пассивная политика.
243
Нас глубоко волнует проблема войны и человеческих страданий, и сегодня мы хотели бы присоединить свой голос к настойчивым призывам осуществить мирное урегулирование во Вьетнаме. Мы всем сердцем на стороне мужественного вьетнамского народа...
Хорошо известна наша позиция по вопросам расизма и колониализма, наше желание добиться полного разоружения и наше стремление сократить принимающий угрожающие размеры разрыв между богатыми и бедными странами.
По этим и другим вопросам точки зрения Советского Союза и Индии в значительной степени совпадают. У меня были полезные беседы с Председателем Косыгиным и его коллегами. Я увезу с собой в Индию теплый свет индийско-советской дружбы. Я знаю, что в лице Советского Союза мы имеем хорошего друга, и я хочу сказать вам, советскому народу, что в лице индийского народа вы имеете не менее преданного друга. Эта дружба не просто существующий факт. Это важный фактор в международных отношениях».
В 1967 году в Индии прошли выборы, первые после смерти Неру. Конгресс вновь одержал победу, но победа ему досталась с большим трудом и потерями. Оппозиционные партии укрепили свое положение в парламенте и пришли к власти в пяти штатах, сформировав там пекон- грессистские правительства. Виной тому, как единодушно считали индийские и зарубежные обозреватели, была пе Индира Ганди. Лично она одержала на выборах бесспорную внушительную победу. Неутешительные результаты выборов свидетельствовали о другом — о падении в народе престижа правящей партии, которая за двадцать лет своего пребывания у власти начала утрачивать некоторые из своих народно-демократических ориентиров, провозглашавшихся ею в период освободительной революции против британского колониализма.
249
В последние годы конгрессистское руководство, отражавшее интересы индийской буржуазии, фактически отказалось от программной цели партии — построения «общества социалистического образца». Отказ от хотя и довольно туманного, но все же очень популярного в народе лозунга оттолкнул от Конгресса широкие слои индийцев, веривших чаще не в саму партию, а в ее лидера — Джава- харлала Неру. С его кончиной началось разочарование масс в политике Конгресса. И, надо сказать, не без оснований: Индира Ганди открыто критиковала конгрессист- скую верхушку за ее отрыв от народа и измену прежним идеалам.
Глава правительства воспринимает настроение избирателей как призыв к необходимости решительных действий.
Невзирая па угрозы и крики справа, она провозглашает «Программу из 10 пунктов», воскрешавшую совсем было утраченный идеал «общества социалистического образца».
Индира Ганди ставит задачу в короткие сроки создать стабильную национальную экономику, способную решить проблему бедности в стране. Программой предусматривается национализация системы страхования, установление общественного контроля пад банками, передача в руки государства внешней торговли, введение государственной и кооперативной торговли зерном и другими товарами широкого потребления, для того чтобы покончить со спекуляцией частников хлебом, рисом, керосином — всем тем, что составляет основу быта простых индийцев. В программе премьер-министра — меры по ограничению произвола монополий, установлению ограничений на землевладение и доходы от собственности, оказанию помощи безземельным крестьянам, введению 'гарантированного минимума заработной платы сельскохозяйственным рабочим, упразднению все еще остававшихся феодальных привилегий индийских князей.
250
Стремление Индиры Ганди к проведению крупных социальных преобразований не на словах, а на деле вызвало переполох среди индийской элиты, толстосумов и дельцов черного рынка, а ее смелая независимая политика наталкивается на противодействие конгрессистского аппарата, находящегося под контролем «Синдиката» и других кон- грессистских «боссов». Развертывается острая борьба внутри Конгресса.
Надо было обладать огромной верой в свои физические и душевные силы, в свою правоту, чтобы вступить в эту борьбу.
Нет, Индира Ганди никогда не была лишена чувства политического реализма, она шла на эту борьбу вместе с верными курсу Неру конгрессистами, вместе с народом и ради народа, на него опиралась, в нем черпала свою силу и бесстрашие. В борьбе за глубокие социальные реформы ее активно поддержали индийские коммунисты.
«В основе этой борьбы лежат разногласия партии по целому комплексу экономических, социальных и политических проблем,— говорит она посетившим ее советским журналистам.— Это борьба между теми, кто верит в политику Неру, и теми, кто, признавая ее на словах, делал и делает все, чтобы воспрепятствовать проведению этой политики в жизнь. Противоречия и столкновения между сторонниками и противниками курса Неру начались еще при его жизни. Однако в те времена оппоненты Неру старались держаться в тени, саботировать политику партии скрытно, исподтишка... Таким образом, то, что происходит сегодня,— это не новое явление, а продолжение старой борьбы и старых разногласий».
Конгрессистская верхушка оказывалась не в состоянии выполнить свои угрозы по отношению к «своевольной» Индире Ганди — за ней шла рядовая масса членов партии, к которой она прямо и обращалась, когда нуждалась в поддержке.
251
Досадно было то, что ее непосредственное окружение было настроено враждебно, и она сетовала: «Каждый раз на собраниях Исполкома парламентской фракции чувствовалась напряженность, и некоторые люди сознательно пытались я не хочу сказать оскорбить меня, хотя это было бы довольно близко к истине, по уколоть меня по любому самому незначительному поводу и сделать это как можно более неприятным способом».
«То, чему мы являемся свидетелями,— писала Индира Ганди в опубликованном 8 ноября 1969 года обращении к членам Конгресса,— не личное столкновение и, конечно, не борьба за власть. Дело не сводится к конфликту между парламентской и организационной группой. Это конфликт между двумя мировоззрениями и двумя отношениями к целям Конгресса и к методам, которые должен использовать Конгресс... Конгресс был создан Махатмой Ганди и моим отцом, с тем чтобы стать главным орудием социальных преобразований... В последние годы жизни мой отец был сильно озабочен тем, что в Конгрессе находились люди, которые противились перемепам. Мой собственный опыт, даже еще до четвертых всеобщих выборов, свидетельствовал о том, что силы, заинтересованные в сохранении существующего положения вещей и тесно связанные с мощными экономическими интересами, сплотились, чтобы выступить против меня».
После открытого обращения Индиры Ганди к членам Конгресса произошло невероятное: конгрессистское руководство, взбешенное ее действиями, объявило об исключении премьер-министра из партии.
Со стороны «Синдиката» и примыкавших к нему коп- гресснстов это был крайний и непродуманный шаг. Конгресс оказался расколотым. Причем его основная и патриотически настроенная часть пошла за Ипдирой Ганди.
«Синдикат» и Десаи объединились в единую оппозицию прогрессивной политике, проводимой премьер-министром, но и вместе они не могли повести за собой Кои-
252
гресс, собрав вокруг себя его небольшую и неустойчивую часть. Основная масса коигрессистов оставалась верной своему лидеру.
Индира Ганди ищет поддержки своему курсу у народа. 27 декабря 1970 года она обратилась к стране по все- индийскому радио: «...попытки ускорить темпы проведения социальных и экономических реформ,— откровенно пояснила премьер-министр своим соотечественникам,— естественно, вызвали сопротивление со стороны крупного капитала...»
Декабрь — прекрасный месяц в Дели. Пламенеют в саду розы, сбрасывая по вечерам прозрачную росу со своих лепестков, источает пряно-душистый запах жасмин. Аромат цветов и свежей травы на ровно подстриженной лужайке густо насыщает собой прохладный воздух.
Можно было бы наслаждаться жизнью — она так привлекательна в красоте цветущего сада! Даже обычное дерево, каких вокруг множество,— по сути, какая загадка природы, какое удивительное проявление жизни!
Почему Индира Ганди, так обостренно чувствующая природу, не дает себе покоя, чтобы в радостном восторге созерцать ее красоту?
Каждый день — борьба. Во имя чего — власти, тщеславия или, быть может, ради личного благополучия, каких- то выгод? Нет, не нужна ей власть, чуждо и тщеславие, никогда не было у нее богатства и не стремилась она к нему. Но она не может, просто не умеет жить без любви к Индии. Индия для нее — и этот сад, и Гималаи, и сыновья, и память об отце, матери, о Махатме Ганди и Рабиндранате Тагоре, и конечно же люди с их улыбками и слезами, с их верой в счастье, в свое будущее. И чтобы не обмануть их надежд, не изменить памяти, она должна действовать, преодолевать, искать и доказывать; ее долг — бороться и победить, чего бы ей это ни стоило.
253
Логика интеллекта, упорство в достижении поставленной цели, свойственные Индире Ганди, приводили ее к одному и тому же выводу: облегчить жизнь народа без ущемления доходов монополий и крупного капитала невозможно. Необходима мобилизация всех ресурсов и использование их в общественно-полезном производстве, а не для извлечения частнокапиталистической прибыли. Прежде всего нужно расширить льготный кредит мелким производителям в сельском хозяйстве.
Все взвесив, она принимает смелое решение национализировать четырнадцать крупнейших коммерческих банков. Это была более радикальная мера в сравнении с «Программой из 10 пунктов», принятой ранее и предусматривавшей лишь установление общественного контроля над частными банками.
Банковская система, играющая регулирующую роль в
экономической жизни страны, поясняет свое решение глава правительства, «должна исходить из общих социальных установок и определяться общегосударственными целями и задачами первостепенной важности».
По ее убеждению, суть концепции «общества социалистического образца» заключается в том, что «ключевые отрасли экономики должны находиться в собственности государства и под его контролем».
Как и ожидала Индира Ганди, народ приветствовал ее решение. Но в то время, когда в стране проходили демонстрации в поддержку действий премьер-министра, коп- грессистская верхушка в сговоре с индийскими банкирами, промышленниками и князьями попыталась объявить мероприятия Индиры Ганди неконституционными. Верховный суд Индии, наделенный правом конституционного надзора, стеной встал на защиту припципа частной собственности и феодальных интересов индийских князей, которых глава правительства намерена была лишить всяких привилегий, в том числе и огромных пенсий, выплачиваемых им государством.
254
В этих условиях для Индиры Ганди оставался один выход — вынести свою политику на суд избирателей, чтобы путем всенародного голосования сломить сопротивление противостоящих ей фракции Конгресса и группировок в правящих кругах.
Она решает провести в стране досрочные выборы. «Время не ждет,— говорит она в обращении к народу 27 декабря 1970 года.— Миллионы людей, которые хотят получить пкщу, кров и работу, настоятельно требуют принятия активных мер... Вот почему мы решили обратиться к нашему народу и попросить у него новых полномочий».
Выборы в парламент, по меткой оценке прессы, не были обычной избирательной кампанией — они превратились в настоящее народное движение.
Сотни городов и деревень страны объездила и исходила Индира Ганди, и всюду — море людей, жаждущих увидеть и услышать ее.
Газеты писали о необыкновенной способности премьер- министра покорять массы. Разумеется, прежде всего массы были довольны ее избирательной программой, которая велась под лозунгом «покончить с бедностью». Однако несомненно и то, что Индира Ганди была самой популярной политической личностью в Индии. Она действительно могла очаровывать людей своим внешним обликом, по главное — она обладала огромной внутренней силой, несгибаемым духом, и каждый индиец, видя и слушая ее, чувствовал в ней большое честное сердце патриотки.
Сама Индира Ганди как-7.о призпалась: «Я люблю быть среди людей. Когда я с пшш, я сбрасываю с себя покрывало усталости. Я не воспринимаю людей как какую-то массу, я вижу каждого человека в отдельности и всматриваюсь в их лица так пристально, что узнаю людей, если мне хотя бы раз приходилось видеть их в большой толпе раньше...
В самом деле, каждый из них, наверное, должен ощущать свою связь со мною».
255
Индира Ганди, ее политический курс одержали на вы- борах убедительную победу: сторонники премьер-министра получили в парламенте две трети мест. Она сформировала новое правительство. Народ ожидал перемен к лучшему, а реакционные силы страны готовились к реваншу. Внутренняя реакция возлагала все больше надежд па поддержку из-за океана.
Положение на Индостанском полуострове становилось тревожным: Исламабад, поощряемый США и другими западными державами, начал широкомасштабную карательную операцию против населения Восточной Бенгалии, которое, решив обрести свою государственность, провозгласило образование самостоятельной республики Бангладеш.
Политика геноцида, проводившаяся Пакистаном в отношении бенгальцев, привела к тому, что миллионы беженцев из Бангладеш устремились в Индию. Преследуя их, пакистанские воинские части бесцеремонно нарушали границы Индии. Создалась серьезная угроза для ее безопасности.
В обстановке, когда агрессивные приготовления и прямые провокации Пакистана против Индии дестабилизировали жизнь страны, правительство Индиры Ганди предпринимало энергичные меры к тому, чтобы снискать себе международную поддержку.
Но уже вскоре Индире Ганди пришлось убедиться в том, что Запад явно не желал урегулирования индийско- пакистанского конфликта, и. ротнв, он проявлял заинтересованность в его обострен.' \
В Индии и далеко за ее делами Индиру Ганди знали как государственную дея:. ;.ницу, отличавшуюся разумным практицизмом. Она действительно исходила из того, что «политика — это искусство возможного», но она еще была и смелым национальным лидером, патриоткой, способной пойти на решительный шаг во имя подлинных интересов Индии.
256
9 августа 1971 года в Дели был подписал Договор о мире, дружбе и сотрудничестве между СССР и Индией, ставший политическим итогом в развитии советско-индийских отношений.
Естественно, что в сложившейся па Индостане обстановке договор был повсюду воспринят однозначно: как поддержка Советским Союзом политики правительства Индиры Ганди.
Это с очевидностью вытекало из духа и буквы договора. В его преамбуле подтверждалось намерение Индии и СССР расширять и укреплять существующие между ними отношения дружбы и сотрудничества и подчеркивалось, что это отвечает коренным национальным интересам обоих государств, а также интересам прочного мира в Азин и во всем мире.
«В случае, если любая из Сторон явится объектом нападения или угрозы нападения,— говорилось в статье IX договора,— Высокие Договаривающиеся Стороны немедленно приступят к взаимным консультациям в целях устранения такой угрозы и принятия соответствующих эффективных мер для обеспечения мира и безопасности их стран».
Индийско-советский договор вызвал нескрываемое раздражение на Западе. Еще бы: рушились планы оказания на Индию давления, с тем чтобы столкнуть ее с курса независимой внешней политики и заставить встать в фарватер Вашипгтона и Лондона.
Индиру Ганди ханжески обвиняли в том, чего хотели добиться на Западе: в отходе Индии от принципов движения неприсоединения, одним из основоположников которого был Джавахарлал Неру.
— Раздаются критические голоса, утверждающие, что теперь Индия как иеприсоединившееся государство ненадежна, поскольку она слишком сблизилась с Советским Союзом в силу того, что Россия оказала поддержку Индии во время конфликта, и в силу нового Договора о мире,
10 А. В. Горев
257
дружбе и сотрудничестве между СССР и Индией. Что бы Вы ответили таким критикам? — спросил Индиру Ганди представитель национальной корпорации радиовещания США.
— Если позволительно так выразиться, меня это забавляет,— осветив журналистов улыбкой, ответила глава правительства.— Люди, утверждающие это,— кто они такие?— Лицо Индиры Ганди стало строгим, и глаза потемнели от возмущения.— И разве Соединенные Штаты когда-либо придерживались принципа неприсоединения? Так какое же они имеют право судить, кто следует политике неприсоединения, а кто нет? США никогда не одобряли принцип неприсоединения. Разрешите мне сказать со всей возможной скромностью, что для нас имеет значение не то, что думают о нас Соединенные Штаты, а то, что существует на самом деле. Мы взяли на себя обязательство неприсоединения и впредь твердо намерены выполнять это обязательство. Что это означает? Здесь дело не в том, что вы дружны или не дружны с кем-либо, а в том, что вы оставляете за собой право иметь совершенно независимые суждения. Сравнительно недавно мы еще боролись за нашу независимость, воспоминания об этом еще очень свежи. Я непосредственно участвовала в этой борьбе. Ни за что на свете я бы пе допустила, чтобы малейшая тень пала на нашу свободу принимать решения и действовать. Для меня это самое главное, это, безусловно, значит для меня больше, чем собственная жизнь. Я уверена, что все индийцы думают точно так же. С Советским Союзом у нас уже была дружба, и договор является развитием этой дружбы...
— Пытался ли Советский Союз оказать какое-либо давление на ваше правительство? — задал вопрос журналист.
— Нет,— твердо ответила Индира Ганди.— Иначе мы не былн бы друзьями.
258
В начале декабря 1971 года Пакистан совершил открытую агрессию против Индии: его авиация наносила массированные бомбовые удары по индийским военным объектам.
Правительство Индии было поставлено перед серьезным испытанием: сумеет ли оно организовать отпор агрессии. Однако внешняя реакция просчиталась: Ипдира Гап- ди действовала быстро и твердо, как того требовала военная обстановка. Индия объявила войну Пакистану, а вскоре и признала провозглашение восточнобенгальским населением новой республики Бангладеш.
Обратившись с посланием к нации, призывавшим дать отпор агрессору, Индира Ганди вместе с военными разрабатывает стратегию проведения короткой победоносной военной кампании с опорой на широкую поддержку населения Бангладеш.
Уже па четырнадцатый день войны Пакистан признал свое поражение. Это была блестящая дипломатическая и военная победа Индии и лично главы ее правительства. В те дни с особой яркостью проявились организаторский талант Индиры Ганди, ее государственный ум, умение решительно действовать в экстремальной обстановке.
Но любая война есть война. Она потребовала больших расходов, стала тяжелым бременем для и без того истощенной экономики страны. К тому же Индия приняла 10 миллионов бенгальских беженцев. Их надо было обеспечить жильем, одеждой, питанием, медицинским обслуживанием. Содержание огромной армии беженцев означало на практике ежедневное изъятие из государственного бюджета страны трех миллионов американских долларов. Кроме того, Индия оказала своему новому соседу — Бангладеш бескорыстную помощь. И все это в то время, когда внутреннее положение в самой Индии достигло крайнего напряжения из-за гибельной засухи, длившейся три года подряд. Угроза голода для миллионов индийцев стала реальностью.
259
В этих условиях правительство Индиры Ганди вынуждено было пойти па закупки за границей большого количества зерна, причем по очень высоким ценам, установившимся на него на мировом рынке. Пагубно сказывался на бюджете Индии и разразившийся в мире энергетический кризис.
В стране начался ничем не удержимый процесс инфляции, быстро росли цены на самые необходимые для населения товары. Черный рынок и спекулянты еще больше осложняли проблему снабжения страны продовольствием.
На этом мрачном фоне еще резче проявился разрыв между бедными и богатыми, до предела обострились социальные противоречия.
Объявленная ранее Индирой Ганди программа борьбы с бедностью была сорвана. В народе ширилось разочарование политикой правительства и Конгресса. Их социалистические лозунги тонули в пучине капиталистической экономики Индии, терялись в анархии частного предпринимательства и хаосе политических страстей.
Наступали тяжелые времена и для Индиры Ганди — времена драматических решений, горьких раздумий и прозрений, период мучительного поиска, поражений и душевных травм.
Все чаще приходит ей в голову мысль, что народ нельзя прокормить: он сам кормилец всех и создатель всего. Но те, кто все производят своим трудом, часто не имеют на обед и гороховой лепешки. Виной тому капиталистическая система производства и распределения материальных благ в обществе. Изощренный интеллект еще на раннем этапе развития общества изобрел систему порабощения себе подобных и довел ее до совершенства. В древнеиндийских книгах Индира Ганди прочла изречение: «Разум — источник всяческого рабства, но он и источник освобождения». Люди смогут идти вперед, если вырвутся из оков принуждения.
260
«Мы остро ощущаем растущее нетерпение нашего парода,— говорит Индира Ганди.— Мы понимаем, что если наша система пе сможет удовлетворить справедливые чаяния людей, то они могут предпочесть другие методы».
Консервативные партии всех оттенков, правое крыло Конгресса, религиозно-общинная реакция — все сплачиваются на почве политической ненависти к премьер-министру, ставя перед собой единственную цель — ее ниспровержение.
Ответственность за все социальные и политические проблемы Индии возлагалась исключительно на Индиру Ганди — на ее методы управления страной. Реакционные лидеры и их агенты следили за каждым ее шагом, жестом, выискивая, за что можно было бы зацепиться, чтобы скомпрометировать премьер-министра в глазах общественности. О ней распускались грязные слухи, ходили сплетни. Некий «социалист» Радж Нарайян, основной конкурент Индиры Ганди в избирательном округе Рай-Барейли, где она баллотировалась в парламент, обвинил ее в нарушении избирательной процедуры и обратился в суд с требованием признать результаты выборов в 1971 году недействительными. Судья Высшего суда Аллахабада поддержал выдвинутые против Индиры Ганди обвинения и поставил под сомнение законность ее пребывания на посту премьер-министра.
Громкие призывы правительства к восстановлению порядка и законности в стране наталкивались на обструкцию политической оппозиции. Казалось, что правительство теряло нити управления страной и законность уже не действовала. Со дня на день ожидалась его отставка.
Но Индира Ганди была не из тех лидеров, кто складывает оружие без боя и отказывается от своих идеалов. Если правительство окажется не способным решительно действовать в интересах народа, размышляет она, реакционные группировки возьмут верх и все прежние социально-демократические завоевания народа будут утраче¬
2G1
ны, а курс Джавахарлала Неру будет предан забвению. Необходимы крайние меры.
26 июня 1975 года в Индии вводится чрезвычайное положение. Одновременно глава правительства провозглашает «Программу из 20 пунктов», рассчитанную на улучшение бедственного положения обездоленных слоев населения. Новая программа была продолжением и радикализацией прежней, состоявшей из десяти пунктов, которую ей так и не удалось осуществить до конца из-за сопротивления имущих классов.
Теперь Индира Ганди намеревалась силой чрезвычайных законов и прямых репрессий в отношении оппозиции и паразитирующих элементов — спекулянтов, «чериоры- ночников» и расхитителей — восстановить законность и порядок в стране, принудить правящие конгрессистские круги провести обещанные народу социально-экономические преобразования.
Ее новой программой предусматривалось завершение аграрной реформы, обеспечение развития сельских районов, оказание помощи бедным крестьянам, отмена их долгов и отработок за долги, установление твердых цен на продовольствие и предметы первой необходимости, повышение минимума заработной платы сельскохозяйственным рабочим, поощрение ремесел.
Индира Ганди, отстаивая правильность своего реше- пия, говорит, что в Индии есть религиозно-общинные партии, имеющие свои нелегальные формирования, которые использовали демократию в преступных целях — для насилия и запугивания населения, для дезорганизации общественного порядка. Их «скорбь» по демократии напоминает ей рассказ о том, как подросток, убивший своих родителей, требовал помилования на основании того, что он-де круглый сирота.
Но больше всего Индиру Ганди возмущают упреки из- за океана, шедшие из уст высокопоставленных деятелей западного мира. Со страниц американских и английских
2G2
газет не сходили статьи с обвинением главы индийского правительства в установлении авторитарного режима.
Удивляло то, что многие газеты, которые проливали слезы по индийской демократии, восторженно отзывались об откровенно реакционных диктатурах в других странах.
Би-би-си и западная пресса, заявляет Индира Ганди, всегда выступают против нас.
Правительства западных держав нападают па Индию из-за того, что им не по душе ее независимая политика, поясняет она и вспоминает. Как-то президент США Никсон выразил в беседе с ней свое неудовольствие тем, что Индия без учета интересов США поддерживает освободившиеся страны Африки. Она спросила его тогда, а почему США пе высказывают таких же претензий Пакистану, который тоже проявляет солидарность с арабскими странами в их борьбе против агрессивных акций Израиля?
Никсон откровенно ответил: «Да, это так, но Пакистан слушает нас, а вы нет».
В течение полутора лет действовало в стране чрезвычайное положение, и все это время Индира Ганди твердо проводила свою линию. В стране было покончено с анархией и восстановлена стабильность. В целом народ стал жить лучше, но все же коренных изменений в положении беднейших слоев населения страны пе произошло.
Индира Ганди понимала, что чрезвычайное положение не могло длиться без конца. Она вводила его отнюдь не для того, чтобы уничтожить демократию, за которую всю жизнь боролся ее отец, а, напротив, для того, чтобы спасти ее от покушений реакции.
Теперь же, когда в стране были приостановлены политические свободы и введена строгая цензура на средства информации, Индиру Гапди обвиняли в покушении на конституцию и в установлении личной диктатуры.
В самом деле, мпогие противники ее курса оказались в тюрьмах, среди них был и ее давний политический соперник Морарджи Десаи.
263
Однако, несмотря на суровые меры, осуществлявшиеся правительством Индиры Ганди, оппозиция продолжала сопротивление, используя общую непопулярность чрезвычайного положения в стране.
С детства воспитанная в духе высокой политической морали, Индира Ганди остро переживала кампанию клеветы, наговоров и прямых провокаций, которая велась против нее. Все это больно ранило ее честь, она страдала, но держалась, как всегда, достойно и мужественно, и только очень усталые глаза да появившаяся в пышных волосах седая прядь говорили о пережитом.
Наперед зная, что обстановка в стране была неблагоприятной для проведения парламентских выборов, она тем не менее посчитала невозможным далее откладывать их, и 18 января 1977 года смягчила чрезвычайное положение. Правительство объявило, что в марте того же года состоятся выборы в Народную палату парламента. Из тюрем были освобождены все политические заключенные, личные противники премьер-министра, восстановлена свобода печати и агитации.
Это решение Индиры Ганди было для многих неожиданным, непонятным и смелым, внешне походившим на политическую браваду: слишком очевиден был риск для партии премьер-министра.
Действия главы правительства вызвали удивление и среди ее друзей, и в стане ее противников, которым была предоставлена полная свобода атаковать ее в то время, когда она еще была весьма уязвимой.
Говорили разное — и о давлении па премьер-министра со стороны крупного капитала и внешних сил, и о растущем недовольстве чрезвычайным положением среди ее окружения и буржуазной интеллигенции, и о надеждах Индиры Ганди одержать победу на выборах за счет своей прежней популярности среди рядовой массы избирателей, и многое другое. И все-таки главной причиной такого решения, видимо, была искренняя приверженность Индиры
264
Ганди демократическим идеалам, политическая честность и чувство долга перед своим народом.
Позднее Индира Ганди сама объяснила свое решение: «Причиной введения чрезвычайного положения и откладывания выборов было отсутствие стабильности и порядка в стране,— писала она.— Мы преодолели эту ситуацию, и я поняла, что пришло время для выборов. Я ни в коей мере не была уверена, что мы победим. Я твердо знала, что значительного большинства голосов мы не получим. Но я думала, что возможно выборы все-таки кончатся для нас благополучно, и не размышляла пад тем, победим мы или нет. Я просто думала, что по определенным причинам у нас не было выборов и теперь, когда этих причин больше нет, нужно, чтобы выборы состоялись. Вот так обстояло дело. Это было просто демократическое решение».
«Чрезвычайное положение вернуло демократию на прежние рельсы,— поясняет она испанской журналистке Розе Монтеро.— Я убеждена, что если бы мы не объявили чрезвычайное положение, то с демократией в Индии было бы покопчено навсегда».
Уже с первых минут интервью Роза Монтеро, как и большинство женщин и мужчин, которым довелось общаться с Индирой Ганди, прониклась к ней чувством глубокого уважения, и не потому, что она говорила с лидером великой азиатской державы — перед ней была женщина, добродетельная царственность которой удивительным образом гармонировала с человеческой простотой, а высокий интеллект и мудрость государственной деятельницы — с тонкой женственностью.
По обыкновению Индира Ганди была одета в индийское сари и блузку с короткими, плотно облегающими рукавами. Широкое полотно сари цвета чайной розы с парчовой каймой элегантно охватывало ее талию и своим верхним концом, перекинутым через левое плечо, прикрывало грудь. Никаких драгоценностей: два серебряных колечка на пальцах — и все. Короткая, тщательно убран-
265
пая прическа с седой прядью, идущей от открытого лба, светоносные, как бы слегка увлажненные большие глаза и очень выразительная белоснежная улыбка. Такой видели люди Индиру Ганди и в служебном кабинете, и во время парламентских дебатов, и на дипломатических приемах, и в частых поездках по всей стране и по всему миру.
Редкие, разве что очень мрачные люди, не способные отвечать на живое свечение человеческой души, могли оставаться безразличными к обаянию Индиры Ганди. Ее нельзя было назвать просто красивой женщиной. Этот эпитет не подходил к ней. Он обеднил бы ее облик, не выразил бы всей силы ее покоряющей духовности. Естественное величие, будучи само по себе проявлением красоты, исходило из ее внутренней природы и облагораживало весь ее облик.
— Нам удалось спасти демократию после временной шоковой терапии,— продолжает Индира Ганди беседу с Розой Монтеро.-— Мы это сделали и сказали, что цель чрезвычайного положения состоит лишь в этом. Наши газеты не обычные, нормальные газеты. Большинство принадлежит крупным промышленникам, которые в основе своей выступают против того, что мы хотим сделать. Они не хотят, чтобы рос уровень жизни. Свобода — очень хорошее дело. Хорошо иметь возможность писать все, что пожелаешь. Но нельзя извращать ипформацию, а она извращалась. Это уже не свобода печати, а бесконтрольность. Помимо того, мне знакомы правительства в некоторых так пазываемых «свободных» странах, и я могу сказать Вам, что ни у одного из них нет полностью свободной прессы.
— В одном из интервью Вы говорили,— спрашивает Роза Монтеро,— что весь вред, который Вам пытаются нанести враги, оборачивается против них самих. Вы так уверены в себе?
— Да, я сама ничего не предпринимаю. Когда работаешь в собственных интересах, то переживаешь за успех своих усилий. Для себя я ничего пе хочу,— очень душев¬
2G6
но и искрение улыбнулась Индира Ганди.— Я считаю, что все это мы делаем для Индии. Я знаю, что не смогу достичь цели за время моей жизни. Я знаю, что единственное, что я могу сделать,— стараться работать ради достижения цели. Это напоминает восхождение на гору: ие все поднимутся па вершину, по все действуют совместно. И таким образом когда-то кто-то сможет покорить пик. Бэт рациональное зерно моего поведения, и никто не может остановить меня. Я могу работать в этом направлении как член правительства, так и будучи вне его.
Руководители антиправительственной оппозиции вышли из тюрем с ореолом «мучеников за демократию». Вышел на свободу и Морарджи Десаи. Началось быстрое объединение всех политических сил, стоявших справа от правительства и выступавших против его главы — Индиры Ганди.
Все, что было унаследовано республикой от старой Индии антинародного, рабского, отсталого, несправедливого, с чем все эти годы боролось правительство Джавахарлала Неру и продолжала борьбу Индира Ганди,— все это ожило, забурлило и хлынуло мутным потоком в русло молодой индийской демократии, сбивая с толку простых избирателей и разжигая нездоровые страсти среди ие искушенных в политике людей. Правда об истинном положении в стране тонула в дезинформации и интригах, имевших одну цель — расправиться с непокорным и гордым премьер-министром.
У разномастных буржуазно-помещичьих партий и группировок, объединившихся теперь в единый блок «Джаната», не было за душой ни единой политической платформы, ни социальной программы для народа, у них была только общая ненависть к носительнице прогрессивных идеалов в конгрессистском правительстве — лично к Индире Ганди.
Они и повели всю избирательную кампанию под лозунгами: «Свергнем королеву!», «Долой ее диктатуру!»
267
Зависимая от промышленно-финансовых монополий пресса, словно в отместку за ограничение свобод в период чрезвычайного положения, включилась в кампанию клеветы и прямой травли Индиры Ганди, ее коллег и помощников. Главу правительства обвиняли во всех грехах — в коррупции и нарушении конституции, в непотизме и злоупотреблении властью, в неуважении религии и покушении на традиционные устои индийской семьи. Казалось, что во всех бедах Индии, во всех невзгодах индийцев была виновата одна Индира Ганди, стоит только лишить ее власти — и все изменится к лучшему: восторжествует демократия и наступит всеобщее благоденствие.
Большинство избирателей, обманутых предвыборной демагогией, проголосовало за блок правых партий «Джа- иата». Конгресс, расколотый правыми и ослабивший свою связь с народом, потерпел поражение, в первый раз за тридцать лет с момента прихода к власти. Морарджи Десаи сформировал новое правительство Индии.
Глава одиннадцатая
СодЬя, Индия, mip
Й
Й я, пока еще живу,
Всех, всех зову На борьбу с сатанинским влом. Вооружится пусть каждый дом.
Рабиндранат Тагор
Шестидесятый раз в жизни Индиры Ганди Земля обернулась вокруг Солнца. Как это, по сути, ничтожно мало, а ведь это больше половины жизни, на которую оптимистично может рассчитывать человек. Но груз своих лет Индира Ганди несла легко, не растратив душевных сил и интереса к деятельной жизни. Возраст ей был не помеха. Ее стоический дух не поддался расслабляющему влиянию славы, не возгордился от многочисленных побед, не угас он и от горечи поражений и невосполнимых утрат. Обладание верховной исполнительной властью в огромной многоликой стране не изменило ни ее взглядов на жизнь, ни ее доброго отношения к людям.
Свое политическое поражение на всеобщих выборах в 1977 году она перенесла без драматических переживаний, без затаенной обиды и озлобления на судьбу. Не потеряла она и своих жизненных ориентиров. Будущее ее не страшило. Одно она знала четко и определенно о своем бу¬
269
дущем: будет жить, как и жила, служить тем же целям, каким и служила раньше, а политическая карьера — дело преходящее в жизни.
Индира Ганди не теряла веру в себя и не судила поспешно ошибавшихся. «Они называют тебя безумным,— говорится в одной из ранних песен Тагора.— Жди завтрашнего дня и молчи. Они кидают пыль тебе в лицо. Жди завтрашнего дня. Они принесут тебе цветы».
Клевета, наветы, интриги, шантаж и даже прямые репрессии, чинимые новым правительством против Индиры Ганди, оказались негодными средствами для того, чтобы сломить ее волю. Не возымела клевета и ожидаемого действия на общественное мнение в стране — Индира Ганди оставалась самой популярной политической деятельницей Индии. ^
По прямому распоряжению новых властей она дважды арестовывалась. В тюрьме, в которой содержали Индиру Ганди, было огромное число замков. Она подсчитала — их было около двухсот. Многочисленные двери и дверцы, окошечки и щели — все были на засовах и замках. Одна камера была в другой, затем в третьей и так далее. При входе в камеру двери издавали ужасный скрип и скрежет, гремели засовы, лязгал металл. И повсюду усиленная охрана.
— Вы думаете, что я в состоянии взломать хоть один замок? — спросила узница тюремщиков.
Ответа не последовало. По всему было видно, что власти пытались запугать Индиру Ганди, но на деле больше сами боялись ее.
Они содержали ее рядом с уголовниками. В соседней с пей камере, например, сидела австралийка, проходившая но делу о нескольких убийствах и крупной торговле наркотиками. На саму Индиру Ганди было заведено множество фальшивых судебных дел в различных штатах Индии. Некоторые из пих были просто смехотворны. Так, по одному из дел, возбужденному в штате Манипур, ее обви¬
270
нили в соучастии в краже то ли шести яиц и двух кур, то ли шести кур и двух яиц.
Попытки сфабриковать против нее обвинения в коррупции и злоупотреблении властью позорно провалились. Заключение Индиры Ганди в тюрьму — хотя и на короткий срок, всего на две недели — вызвало бурю протестов по всей стране и лишь способствовало росту сочувствия и симпатий к дочери незабвенного Джавахарлала Неру, к прославленной патриотке Индии.
После падения конгрессистского правительства популярность Индиры Ганди, как ни странно, не только не уменьшилась, но возросла еще больше.
Правительство нервничало и совершало одну глупость за другой.
Тем временем Индира Ганди оставила прежнюю резиденцию и переехала на Виллингдон кресент, 12. Сюда, как и прежде, словно ничего не произошло, тянулись ходоки со всей Индии.
Утро. В кронах деревьев еще сохраняется прохлада ночи, а цветы в саду уже широко раскрыли свои бутоны, приглашая на пектарный завтрак хлопотливый рой насекомых.
На Виллингдон кресент перед домом Индиры Ганди, в саду, на веранде, толпятся люди — газетчики, конгресси- сты, члены парламента и, конечно, крестьяне с очень темной кожей и горящими глазами. По-видимому, они пришли сюда из южной Индии.
Крестьяне, боясь «осквернить» своим присутствием высшие касты, стоят поодаль от всех остальных, робко, бессловесно, словно в ожидании какого-то священнодействия.
Предприимчивые лавочники, быстро сориентировавшись, открыли здесь бойкую торговлю водой, чаем, мороженым, цветами. Особенно благоденствовали на Виллингдон кресент фотографы, снимавшие Индиру Ганди с сотнями ее посетителей. Она даже по этому поводу пгу-
271
тила, говоря, что «стала одной из достопримечательностей Дели».
Среди посетителей и один из многочисленных биографов Индиры Ганди — Дом Мораис, процветающий и очень самоуверенный молодой индийский писатель, работающий по контрактам в крупных американских и английских газетах.
Точно в восемь па веранду выходит Индира Ганди, ^элэмджи (уважаемая мадам), как обращаются к ней посетители.
Озаренная свежестью утренней улыбки, сложив ладони перед грудью, она приветствует своих гостей.
— Намаете, мэдэмджи; салам, леди; гуд морнинг, мэдэм,— нестройно раздаются голоса посетителей.
Молча низко сгибаются в поклоне крестьяне. Их дубленые от горячего солнца, морщинистые, словно изборожденные плугом, лица излучают по-детски наивное благоговение: для этих людей Индира Ганди — мать Индии. Они не знают и не хотят знать, что произошла смена правительства, они верят только в нее, потому и пришли сюда.
От них пахнет землей и трудовым потом, в их добрых, мученических, прекрасно-правдивых глазах отражены боль и надежда, в них — сама Индия, как она есть.
— Согласитесь, мэдэмджи, что у большинства из этих людей довольно глупый вид,— обратился к Индире Ганди Дом Мораис, кивая в сторону группы крестьян.
Индира Ганди вспыхнула и нахмурилась.
— Вовсе нет. Это те самые люди, которые приносят мне новости из наших маленьких поселков и деревень, люди, которых я всегда хочу видеть и слышать. Как иначе я могу знать, что делается в стране?
Сытым, самонадеянным людям, отгородившимся от парода, претит естественный запах земли, дающей им пищу, они предпочитают аромат парфюмерной химии. Они презирают труд крестьян и рабочих, но широко и жадно пользуются его результатами. Унаследовав от родителей иму-
272
щественпый достаток и положение в обществе, эти люди думают о себе как об избранных личностях. Они валом валят в политику, журналистику, видя в них верный способ самоутверждения, по отнюдь не цель служения своему пароду, до которого им нет дела.
В этом, наверное, и заключено отличие подлинного политического деятеля, живущего интересами народа, от политикана, жаждущего собственного благополучия, а истинного интеллигента от пасквилянта и бюрократа.
Сколько вокруг Индиры Ганди вертится ее биографов, «околоправительственных» корреспондентов и журналистов! Многие из них, претендуя в своих писаниях на политическую истину и высокую мораль, па деле совсем не заботятся о них, и всуе охотятся только за частными фактами и фактиками, бессовестпо смакуют слухи и домыслы, бестактно вторгаются в ее личную жизнь. Чаяния народа — не предмет для их информационного бизнеса, где царят ложь, сплетня и дешевая сенсация; их волнует только одно — как угодить своим писанием хозяину, как сорвать хороший гонорар и прославить собственное имя. Индира Ганди не ожидала от них объективности и практически не читала их бесчисленные опусы о себе, тем более свои пухлые биографии.
Разумеется, нельзя это обвинение распространять на всех представителей прессы — есть среди них и исключительно честные люди, большие умницы, умеющие докопаться до правды и без страха сказать о ней народу. Но карьера таких людей часто оказывается короткой. Средства массовой информации, газетное и издательское дело, радио, телевидение находятся в цепких руках транснациональных корпораций, а у них на все своя «правда», и другую они в печать не пропустят. Информационная индустрия США захлестнула весь мир. В Индии, как и в других освободившихся странах, осуществляется открытая идеологическая агрессия западных информационных
273
агентств. А когда Индира Ганди подняла этот вопрос в ООН, то представители Запада пытались обвинить ее в стремлении создать в Индии закрытое общество и установить авторитарный режим. На самом же деле в развивающихся странах господствует информационная диктатура западных держав, и прежде всего США. И это не что иное, как иностранное вмешательство во внутренние дела этих суверенных стран.
Режим и ритм жизни Индиры Ганди остались прежними. На сон она отводила не более 4—5 часов, остальное время — активный труд с небольшими перерывами для того, чтобы побыть в кругу своей теперь уже достаточно большой семьи.
Раджив и Санджай закончили свое образование, первый стал летчиком гражданской авиации, второй посвятил себя общественной работе.
Оба сына женились. Женой Раджива стала Соня, родом из Италии. Молодые познакомились летом 1965 года в кафетерии студенческого городка Кембриджского университета, где Соня изучала английский. Раджив понял уже тогда, что эта девушка его судьба. В январе 1968 года они поженились, и Соня сменила европейское платье на индийское сари, которое, кстати, ей очень шло. В июне 1970 года у них родился сын Рахул, а в январе 1972 года — дочь Приянка.
Санджай женился в 1974 году на Манеке, дочери индийского военнослужащего, выходца из сикхской общины. В то время Мапека была манекенщицей, а позднее увлеклась журналистикой и политикой. Надо сказать, что Индире Ганди вовсе не импонировали увлечения невестки. У Санджая и Манеки родился сын, которого назвали в честь деда Ферозом Варуном.
Все жили одной семьей под общей крышей. Однако вместе за одним столом встречались не так часто, как хоте¬
274
лось бы, в основном по утрам, за завтраком, а потом весь день допоздна каждый был занят своим делом.
Индира Ганди просто боготворила внуков, и с их появлением ее жизнелюбие утроилось, обретя в пих свой постоянный источник. Личная жизнь Индиры Ганди осветилась новым сильным чувством, обогатилась новым смыслом — заботой о внуках.
Несмотря на правительственные гонения на Индиру Ганди и других членов ее семьи, особенно Санджая, который по неопытности и горячности характера не раз давал лишний повод для нападок на мать и на себя, в доме на Виллингдон кресент, 12, прочно поселились любовь и человеческое счастье.
Убранство дома соответствовало вкусу и нраву главы семьи — Индиры Ганди: уютные, очень чистые комнаты с минимальным количеством только необходимой мебели. В гостиной, где хозяйка принимает посетителей для серьезного разговора (с большими группами людей она встречается прямо в саду или на просторной веранде), стоят две софы и четыре кресла, журнальный столик со стеклянным верхом. На столике всегда красуется ваза с живыми цветами, подобранными и собранными в букет самой Индирой. Середину одной из стен в гостиной занимает камин, поскольку зимой в Дели бывает довольно холодно. Над камином большая картина мексиканского художпика Рафаэля Наварро, изображающая мальчика с флейтой, на плече которого сидит голубь. По другим стенам — маленькие портреты Махатмы Ганди, Джавахарлала Неру, Рабиндраната Тагора и еще пара гравюр, запечатлевших памятники древнеиндийской архитектуры. И это все. Столовая еще проще. Самым уединенным и уютным местом для Индиры Ганди является ее спальня, где она ие только отдыхает, по и работает. Поэтому в спальне — библиотека, письменный стол, место для физических упражнений: утром и вечером в течение 15—20 минут она непременно выполняет несколько асан по системе йога. Здесь же ее гар¬
275
дероб. Она ревностно следит за своей внешностью, но, тщательно выбирая туалеты, особенно по сочетанию цветов и деталям отделки, совсем не пользуется косметикой.
Правительство Десал, как п ожидала Индира Ганди, начало свою разрушительную деятельность с подрыва государственного сектора, с отказа от планового регулирования экономики и со всемерного поощрения частного, в том числе иностранного, капитала.
Уже вскоре неудержимый рост цен и спекуляция полностью парализовали систему торговли. Безработица, нехватка самых необходимых товаров и продуктов питания и в то же время баснословные барыши предпринимателей, скопление в руках у торговцев и спекулянтов огромных сумм неконтролируемых, «черных» денег — все это привело к тяжелому расстройству экономики, финансов, внутренней и внешней торговли Индии.
Началось и явное отступление от внешнеполитического курса Дж. Неру, ставшего благодаря усилиям Индиры Ганди уже традиционным для независимой Индии.
Справедливости ради надо признать, что правительство Морарджи Десаи, исходя прежде всего из национальных интересов, учитывая также волю индийского народа и требования широкого спектра политических сил страны, продолжало линию на взаимовыгодное сотрудничество с Советским Союзом. Однако притуплялась антиимпериалистическая направленность политики неприсоединения, наметилась подмена ее формальной схемой «равпоудален- ности» от блоков США и СССР, которая вела к уступкам империалистическим державам Запада за счет ослабления роли и места Индии в движении неприсоединившихся стран, в их борьбе за мир, национальную независимость и социальный прогресс. В результате такой политики, с тревогой говорила Индира Ганди, прежний международный авторитет Индии значительно упал.
276
Естественно, что Индира Ганди пе могла оставаться сторонним наблюдателем крушения того, ради чего жила II ради чего готова была, если потребуется, отдать жизнь.
В начале 1978 года Индира Ганди объявляет о создании новой партии Индийский национальный копгресс (И). В условиях жесточайшей травли со стороны правительства, не обладая пикакой властью и нужными средствами, она сумела сплотить вокруг себя лучшую часть бывших конгрессистов, вовлечь в свою партию новых людей и доказать, что именно они, объединившись в партию, являются подлинными преемниками демократических традиций распавшегося Конгресса. Во главе этой партии она добилась успеха на частичных выборах в одном из сельских районов Южной Индии и в 1978 году вновь вошла в парламент.
Правительство Десаи, поторопившееся заявить о политической смерти Индиры Ганди, впало в полную растерянность, если не сказать — в панику, при появлении Индиры Ганди в парламенте Индии в качестве главы оппозиции. Оно не нашло ничего лучшего, кроме как ужесточить репрессии в отношении сторонников Индиры Ганди. Однако попытки возбудить против них дутые дела с обвинениями в «злоупотреблениях» в прошлом воспринимались как стремление, по образному выражению Индиры Ганди, «стегать дохлую лошадь».
Влияние и авторитет новой партии быстро возрастали, чему в немалой степени способствовали и начавшиеся распри в самом правительстве Десаи, его неспособность приостановить катастрофическое ухудшение внутреннего положения в стране. Коррупция и всеобщий беспорядок принимали угрожающие размеры. В результате всего этого наступил глубокий правительственный кризис. На внеочередных всеобщих выборах 1980 года возродившаяся партия Конгресса одержала впечатляющую победу. Индия, охваченная брожением масс, проголосовала за Индиру Ганди и тех, кто был с нею. Но не только бедные
277
слои населения поддержали Индиру Ганди, за нее выступила и часть националистически настроенных имущих слоев, видевших в ней сильную личность, способную выражать объединяющее сознание нации, которой уготована великая судьба.
Итак, Индира Ганди вновь получила пост главы правительства Индии. Народ ожидал от нее осуществления социально-экономических преобразований в интересах беднейших слоев населения, и она, придя к власти, безотлагательно взялась за проведение в жизнь ранее провозглашенной ею, но так и не выполненной «Программы из 20 пунктов». И теперь она видела в этой программе самые надежные ресурсы для решения проблемы бедности, постоянных рецидивов голода и путь социально-экономического развития страны.
Но если Индира Ганди, можно сказать, уже владела ключами к ресурсам увеличения производства продовольствия в стране, прежде всего зерна, и тяжелая проблема голода казалась уже не такой устрашающей, то возможности уберечься от заговора объединенных сил внешней и внутренней реакции против единства и территориальной целостности Индии она не имела. А угроза превращения Индии в своего рода центр международных интриг и противоречий все больше давала себя знать.
В 1958 году Неру считал, что «самая большая проблема Индии состоит в том, чтобы прокормить ее население»; четверть века спустя Индира Ганди видела самую большую проблему «в том, чтобы побудить население страны жить совместно».
Глава правительства, отличавшаяся, по едпнодушпо- му мнению современников, большим реализмом, осознавала, что столь зловещую опасность нельзя отвратить, действуя в стиле «мягкого туше», не справиться с ней и путем провозглашения одних патриотических лозунгов, которые неплохо срабатывали в годы освободительной революции и которые теперь уже не вызывали прежней эмо-
278
циональпой энергии в массах*: народ ждал превращения идей в копкретные дела. Надо было учитывать, что на смену ветеранам массовых антибританских выступлений того времени пришло повое поколение индийцев, не знавшее рабского унижения перед колонизаторами, моральной боли, которую испытывали борцы за индийскую свободу и которая была для них страшнее голода, бедпости, тюрем. Новое поколение не осознавало подлинной исторической цены, заплаченной предыдущим поколением за единство и свободу Индии. Приемы эмоционального воздействия на народ, к которым часто прибегали Махатма Ганди и Джавахарлал Неру, уже не действовали столь эффективно. Теперь, чтобы управлять огромной многонациональной страной, пужпы былп рациональные политико-экопомпческие и административные методы.
Индира Ганди то и дело слышит упреки в жестокости ее стиля управления страной, в «нетерпимости» к политическим оппонентам, особенно в сравнении с «эмоционально-поэтическим» подходом к своим соратникам по партии и правительству, отличавшим ее отца.
«Я менее романтична, менее эмоциональна, чем оп,— признается Индира Ганди и отшучивается: — Женщипы более реально смотрят на вещи, чем мужчипы».
«Я политик,— говорит она, как бы принижая себя,— а отец — государственный деятель». Он, по ее словам, «был святым, который, заблудившись, попал на политическую арену». И это понятно: дочь воспринимает отца как родную плоть, для нее Неру-отец ближе, понятнее, чем Не- ру-вождь. Мир семьи не совпадает с политическими представлениями о мировом сообществе.
Для Индиры Ганди политика — суть дело чисто практическое, это будничная, кропотливая, порою неблагодарная работа, лишенпая идиллического ореола. Но такой взгляд на свою деятельность ничуть пе означает, что она все видела в скучных, серых и неинтересных тонах. Совсем напротив, свою работу главы правительства, именно
279
работу, она выполняла с редким энтузиазмом и увлеченностью. В политике, однако, не обойтись без рутинной и совсем не возвышенной работы. Ведь политика, нужно сказать, не абстракция ученого фундаменталиста и не муза поэта — это суровая реальность. Но в то же время в народпой политике, какой бы реалистичной опа ни была, всегда присутствует некий идеализм — поэзия, мечта. Проводимая Индирой Ганди политика освящена патриотическими идеалами, которым она служит беззаветно и преданно. И когда на пути к высокой цели ей приходится сталкиваться с вероломством и пизостыо, она действует жестко и расчетливо. Вот почему среди интеллигенции и политических деятелей о ней говорят, как о женщине прагматичной, лишенной сентиментальных чувств,— она предпочитает дело рассуждениям, редко сомневается и всегда принимает решения, а не ставит вопросы.
Индира Ганди твердо проводит политику в защиту принципов индийской федерации с сильной центральной властью, против замены ее непрочным союзом штатов и территорий, который мог бы привести лишь к усилению центробежных сил и раздроблению великого азиатского государства.
Мрачная полоса политических неудач в жизни Индиры Ганди вроде бы осталась позади — все стало иа свои места. Семья возвратилась на жительство в свою прежнюю резиденцию на Савдарджанг-роуд. Жизнь потекла в обычном, привычном для нее русле бесконечного титанического труда и государственных забот. Каких-то особых планов в личной жизни у Индиры Ганди не было: ее мечты и планы были растворены в судьбе Индии, будущее которой зависело не только от главы правительства. Хотя Индира Ганди и делала все для того, чтобы рождаемые в ее сознании образы будущего страны стали реальностью, она сознавала, что сама уже не увидит этого будущего: оно принадлежит ее детям, всем детям Индии.
280
Если и можно было говорить о личпой жизни Ипдпры Ганди, то ее пульс бился в той части дома, где поселились сыновья со своими семьями. Именно там сосредоточилась большая человеческая радость матери.
Раджив успешно продолжал работать в индийской авиакомпании. Конечно, работа пилота — всегда риск. Соня никогда не была спокойна, провожая мужа в очередной рейс. Она оказалась на редкость заботливой женой. Индиру Ганди радовала их глубокая взаимная любовь. Раджив и Соня были так близки по духу, что понимали друг друга с одного взгляда. Иногда казалось, что Соня могла улавливать настроение и мысли мужа даже тогда, когда они были в разлуке.
С младшим сыном Санджаем тоже все образовалось: наконец его имя перестало быть «притчей во языцех», он стал гораздо сдержанней в своих поступках и заявлениях, набирался жизненного опыта и его положение в политических кругах страны постепенно укреплялось. Он был вполне счастлив, энергичен и вынашивал в голове множество всякого рода проектов.
Оба сына питали страсть к авиации. Видимо, любовь к небу привил им дед Джавахарлал Неру, который до преклонного возраста занимался планерным спортом. Поэтому, наверное, Раджив и стал летчиком-профессионалом, а Санджай летал на спортивных самолетах.
Быстро подрастали внуки. Уже одним своим присутствием в доме они вносили в быт большой дружной семьи особую теплоту и сердечность: дети снимают душевную усталость, приходящую к людям с возрастом, и мудрость, обретенная ими с годами жизни, становится не такой грустной и тягостной, какой она бывает в одиночестве.
Казалось, в доме на Савдарджанг-роуд, 1, было все для полного счастья. Затянулись, зажили прежние рапы в сердце Индиры, но судьба уготовила ей новое страшное испытание, ей снова нужно было выдержать сильнейший в жизни удар, перенести пичем и никем не восполнимую ут¬
281
рату: в 1980 году во время полета па спортивном самолете погиб Саиджай...
Поздними вечерами Индира Ганди уединялась в глубину сада и все ходила, ходила по его грустным молчаливым дорожкам, не желая никого видеть, пи с кем разговаривать. Траурный свет луны холодно высвечивал широкую седую прядь на ее голове, и розы учтиво расступались в ночи перед медлеппо ступавшей женщиной, пе замечавшей их красоты и снедаемой своим неутешным горем.
Потом она уходила в свою спальню и почти до утренней зари не гас свет в ее окне: не может смириться мать с противоестественным положением, когда она долж- па пережить своего сына, уснуть с мыслью, что его не стало. В такие минуты сознание, что придет время и тебя тоже не станет, песет облегчение душе. Читала Тагора:
В день, когда поднимусь, па пебеспые выйду пути,
В день тот благословеппый Крепкой питью смерти своей Соединюсь со вселенной...
Жизнь — это смерть, но пе будет и смерти После тебя!
Так подойди же и обними,
За руку смерть возьми.
Настроение натолкнуло Индиру Ганди на мысль написать завещапие. «За недостатком времени я не смогла составить надлежащего завещания и теперь торопливо пишу эти строки, чтобы достаточно ясно выразить свою волю в этом отношении. Надеюсь, что мое завещание будет иметь юридическую силу, рассматриваться и уважаться в качестве моей последней воли,— так начала она свое завещапие...
Характерной особенностью общественной жизни пашей семьи на протяжении тридцати с лишним лет, когда она была близка к правительству или фактически в нем уча¬
282
ствовала, является то, что наш капитал не только не увеличился, но даже уменьшился. Отчасти это связано с предоставлением мною «Ананд бхавана», большого участка и других зданий вместе с ценной мебелью, библиотекой и другими вещами в качестве безвозмездного дара Фонду памяти Джавахарлала Неру. Кроме того, я передала музею и библиотеке Фонда памяти Джавахарлала Неру большое собрание личных бумаг своего отца...
Сейчас мне принадлежит небольшая ферма и недостроенный домик неподалеку от Мехраули. Со времени возвращения из Апглии мой сын Раджив присматривал за ней, тратя свои деньги, а также время и труд. Поэтому я хотела бы отдать всю эту собственность детям Раджива и Сони, то есть своим внукам Рахулу п Приянке. Ее следует поделить поровну, и я поручаю их родителям сделать это наилучшим образом».
Далее Индира Ганди распорядилась о передаче своего авторского права, книг по искусству и некоторых предметов антиквариата всем своим внукам.
Ее радовало, что Раджив и Соня любят Фероза Ва- руна, сына Санджая, не меньше собственных детей, и она была уверена, что они сделают все возможное для защиты его интересов.
«Настоящим назначаю своего сына Раджива Ганди,— писала она в заключение,— исполнителем моего завещания, и его решение относительно смысла завещания, толкования его содержания, а также вопросов, в нем не оговоренных, следует считать окончательным. В том случае, если по обстоятельствам, от него не зависящим, мой сын Раджив Ганди не сможет выполнять обязанности исполнителя завещания, таковые следует передать его супруге Соне Ганди, которая получит права, данные Радживу Ганди...»
Не было у Индиры Ганди сколько-нибудь значительных материальных ценностей; она могла бы и вовсе не оставлять завещания на них, ибо главным достоянием па-
283
трпотпческой семьи Неру — Ганди был не домик в Мех- раули, а духовное богатство, не подведомственное юриспруденции. Но этим бесценным наследием старший сын Раджив уже владел сполна.
Раджив Ганди вскоре оставил службу в гражданской авиации и ступил на куда более сложную и тернистую дорогу жизни — дорогу политической борьбы за новую Индию, по которой шли его прадед, дед, отец, а сейчас, идя по этой дороге, смело несла их патриотическое знамя его мать.
Начало восьмидесятых годов было отмечено серьезным ухудшением международной обстановки. Совершив поворот в политике, вашингтонская администрация взяла линию на срыв положительных результатов периода разрядки, на пересмотр договоренностей с СССР по ряду вопросов ограничения гонки вооружений и предотвращения ядерной войны; обострились кризисные ситуации на Ближнем Востоке, в районе Персидского залива, Карибского бассейна, в Азии. США расширяли идеологические диверсии и «психологическую войну» против сил социализма и национального освобождения. Нагнетая международную напряженность, создавали интервенционистские силы быстрого развертывания. Генералы из Пентагона и рыцари плаща и кинжала из Центрального разведывательного управления оттеснили карьерных дипломатов из госдепартамента на задний план и действовали самостоятельно, используя в целях политики свои авианосцы, морских пехотинцев и мировую сеть американских военных баз.
Усилились коварные пропагандистские козни спецслужб западных держав против Индии. Они добивались дестабилизации обстановки в стране, подрыва ее национального единства и территориальной целостности. Поэтому борьба за создание необходимых внешних и внутренних условий для сохранения завоеванной свободы и единства Индии и ее народа выдвинулась на первый план.
284
Индира Ганди, последовательно проводя политику неприсоединения к военно-политическим блокам, отчетливо понимала, что дружба и широкое сотрудничество с Советским Союзом отвечают высшим национальным интересам Индии и что эта дружба органически связана с общей антиимпериалистической борьбой народов, прежде всего в сфере отстаивания мира и поддержки национально-освободительного движения в странах Азии, Африки и Латинской Америки.
«Мы удовлетворены дружбой с Советским Союзом и гордимся ею,— говорит Индира Ганди.— Она выдержала испытание временем и служит надежной опорой в трудные для нас времена».
В сентябре 1982 года Индира Ганди вместе с сыном Радживом вновь посещает Советский Союз.
Под крылом самолета — лоскутное покрывало земли. Чем выше поднимался самолет, тем однообразней и мертвее выглядела земля — никаких признаков жизни внизу: ни землепашцев, ни шумных городских улиц, ни птиц и зверей, ни звука, ни движения. Люди словно покинули землю. Еще немного и безжизненно вздыбились Гималаи — ни лесов предгорий, ни шумных горных рек, пи людских очагов.
Время, пространство, материя, жизнь — все, что мы так трепетно воспринимаем, вдруг утратило свои земпые признаки, движение остановилось, и самолет, казалось, неподвижно повис над безликой поверхностью, лишенпои вещественности и связи с нашими чувствами, с разумом, с бытием человека.
Какая страшная отчужденность! Иллюзия отрыва от земной жизни, порождаемая современной техникой, психически облегчает человеку решение нажать кнопку и уничтожить всю эту неопределенность, распростертую внизу.
Убить человека, глядя ему в лицо, говорят, трудно даже для палача или мстителя. Истребление же массы людей, разрушение городов и целых стран, сидя глубоко под
285
землей в командной шахте пли паходясь в подводной лодке или высоко в небе, может создавать у человека иллюзию малой вины за величайшее злодеяние, какое только возможпо в современном мире.
Удивительно, как в Вашингтоне могут исходить из интеллектуальной приемлемости ядерной войны. Один этот умысел преступен. Но опасность развязывания ядерной войны по случайности или в силу технической ошибки тоже ужасающе реальна.
Зло — активно, оно творится особенно тщательно и усердно во имя «доброго дела» — защиты своих идеологических установок, веры, религии. Христиане истребляют друг друга в Ольстере, а мусульмане — в Иране и Ираке, из-за воинствующего, нетерпимого отношения людей льется певинная кровь в Ливане, все больше дает себя знать зловещее напряжение в отношениях между религиозными и этническими общинами в Индии и Шри-Ланке. И все эти враждующие группировки фанатично убеждены в том, что бог или по крайней мере справедливость на их стороне. Это — зло, по с ним еще можно справиться. Главное же зло на Земле — это безумная идея о повой мировой войне и приготовление к ней. В паше время невиданного научно- технического прогресса, социализма, рождения новых демократий, освобождения народов, страстного порыва человечества к миру всем злом на Земле верховодит одна демоническая сила, толкающая человечество к апокалипсису,— империализм.
Наделенный огромными мировыми богатствами, подвластными его алчности и ярости, империализм в любых его проявлениях — античеловечен, несмотря па то что он был порожден историей и самим человечеством.
Хотя столетия истории человечества были заполнены войнами, неизбежности апокалипсиса, конца света, не существует. Война в нашу эпоху просто-напросто несовместима с разумной природой человека, с дальнейшим существованием мирового сообщества.
286
«Мир переживает трудный переходный период, грозящий нам опасностями и ставящий перед нами сложные проблемы,— говорит Индира Ганди в Москве, на приеме в Кремле.— Но это также время возможностей, хотя и требуется мужество для того, чтобы признать это. Достаточно вспомнить слова В. И. Ленина, который сказал, что мы делаем шаг из истории в настоящее и частично в будущее».
Индира Ганди любила Индию, как саму жизпь, и даже больше жизни. Но она не могла представить себе образ родины вне ее роли и места в остальном мире, без большого друга Индии — советского народа. Видимо, страны, как и люди, не могут существовать в одиночку, лишить себя международного общения и взаимодействия. И это не только естественная природа человеческого рода, но еще и смысл его существования, его радость.
«С детства я слышала и читала об Октябрьской революции и о новом обществе, которое строят в вашей стране,—говорит она, обращаясь к советским людям по Центральному телевидению.— Книги русских классиков, доступные мне только в переводе, были самыми любимыми, как и ваша музыка...»
Индира Ганди, зная об искренних чувствах советских людей к Индии и ее пароду, не может не поделиться с ними своими сокровенными мыслями, радостями и заботами.
«Революция и независимость — только начало. Их обещания сбываются лишь благодаря упорному труду,— говорит она.— Первый премьер-министр Индии, мой отец Джавахарлал Неру, призывал всех индийцев проникнуться «романтикой строительства новой Индии».
Мы заимствовали у вас опыт общегосударственного планирования, но изменили его в соответствии со своими условиями. Мы настойчиво трудились, возвели большие плотины, построили металлургические заводы, химические комбинаты, машиностроительные предприятия, дали на¬
287
учно-техничсское образование миллионам молодых людей. Сегодня по количеству технических специалистов мы уступаем только вашей стране и США».
Индира Ганди с гордостью говорит, что .производство зерна в Индии намного возросло и теперь она может не ввозить его из-за границы, но глава правительства откровенно признается: «Сделав все это, мы только приступили к решению стоящих перед нами проблем, и нам предстоит еще долгий путь, прежде чем уровень нашего благосостояния повысится настолько, что каждой семье будет доступен необходимый минимум продуктов питания, медицинского обслуживания и образования».
Главным предметом консультаций и обмена мнениями в Москве помимо вопросов двустороннего сотрудничества была забота руководителей двух стран о сохранении и упрочении мира па Земле.
Индира Ганди вновь убеждается в том, что в Москве относятся к миру как к высшей ценности мирового сообщества и что КПСС считает мир основной классовой целью рабочих и всех трудящихся Советского Союза, интересы которых она выражает в своей политике.
«Переговоры с вашими руководителями еще раз показали, сколь искренно все мы хотим всеобщего мира и дружбы между народами,— заявляет она после бесед, состоявшихся в Кремле.— В Советском Союзе и Индии разные политические системы. У вас передовая экономика. У нас — развивающаяся. Как неприсоединившаяся страна, Индия хочет видеть слияние умов в мире, разделенном па Запад и Восток, Север и Юг.
Мы живем в тревожное время. В различных частях земного шара существует угроза миру. Правительства Индии и Советского Союза выдвигают мирные инициативы. В них находят выражение надежды и чаяния народов наших да и всех других стран. Пусть же Советский Союз, как одна из ведущих держав мира, и впредь стремится преградить путь к конфликту п начать решительное дви¬
288
жение к миру. Мы озабочены ростом масштабов милитаризации, и особенно угрозой применения ядерного и других видов варварского оружия. У нас вызывает беспокойство увеличение разрыва в развитии народов. Мы с прискорбием видим, как загрязпяется окружающая среда и уничтожаются флора и фауна. С этими пороками необходимо бороться.
Мы надеемся, что вашим планам строительства светлой жизни для себя и будущих поколепий, для детей и детей ваших детей будет сопутствовать успех за успехом»,— говорит Индира Ганди, заканчивая свое выступление здравицей в честь советско-индийской дружбы.
Высокие индийские гости на этот раз посетили столицы двух советских республик — Киев и Таллии. И всюду — теплые встречи, выступления, задушевные беседы.
Крепла дружба между СССР и Индией — одно из важнейших достижений, призванное обеспечить стабильность на международной арене.
«Как обеспечивается безопасность? — спрашивает Индира Ганди и отвечает: — Гораздо эффективнее — посредством дружбы, а не вражды. Дружба, как гласит наша старая пословица,— это лучшая из кольчуг...
Много веков назад,— продолжает опа,— философ Паскаль сказал: «Человек получает право убить меня лишь потому, что он живет по другую сторону водоема и его хозяин поссорился с моим, хотя я с ним и не думал ссориться. Что может быть смехотворнее?» Все больше людей в мире повторяют сейчас эти слова».
Сменяются на Земле поколения. Их опыт и мудрость передаются по эстафете веков молодым. На долю нынешней молодежи выпала величайшая миссия — уберечь Землю от грозящей ей ядерной и экологической катастрофы. Молодым предстоит оградить человеческий род от бездуховности и идеологической скверны империализма, сохранить и упрочить в человеке главное — его человечность.
Индира Ганди была уверена, что в гармонии и един-
Ц А. В. Горев
289
стве философско-нравственной триады «человек — человечность — человечество» заложен глубочайший смысл будущего земной цивилизации. Человек, являясь высшей ценностью на Земле, реализует предоставленные ему в мире уникальные возможности через свои разум и человечность, через свою социальную природу. Однако империализм, уродуя гуманистическую сущность мирового сообщества людей, стал основным препятствием па пути отказа человечества от войн и других форм международного насилия.
В интернационализме и дружбе советской и индийской молодежи Индира Ганди видит мирное будущее планеты, решение проблем отсталости, нищеты, национальной ограниченности.
Во время встречи со студентами Киевского государственного университета Индира Ганди говорит: «...океан разделяет острова, но он же и объединяет их друг с другом и с материками. И наша сила должна простираться навстречу страждущим. Разве можем мы без волнения видеть нищету? Разве можем мы видеть приближающееся облако войны и не требовать мира? У нас есть долг не только по отношению к себе, но и к другим, не только к своему поколению, но и к идущим следом за ним...
Мудрость — это сплав знаний и опыта, как собственного, так и чужого, она позволяет заглянуть за границу времени, пространства и бытия. Только тогда люди смогут решать свои собственные и общественные проблемы, только тогда у них появится сила духа и гибкость ума, необходимые для встречи с неожиданным, трудным, опасным».
Все тяжелей и беспокойней раздумья Индиры Ганди о судьбах мира: новая администрация США безжалостно рвала в клочья драгоценную ткань международной разрядки, с таким трудом сотканную миролюбивыми усилиями Советского Союза и других страы в семидесятые годы.
290
Ядерный пат уже не гарантировал, как прежде, ничью в мировой политике. Проигрывали все народы, все человечество. Безудержная гонка ракетно-ядерных вооружений, планы переноса их в космос и тотальная милитаризация самого мышления западной дипломатии создали тупиковый кризис в коллективном разуме человечества. Его инстинкт самосохранения казался утраченным.
Осознавая реальность ядерной катастрофы, Индира Ганди тем не менее не теряет исторического оптимизма. Нельзя в страхе ждать «фатального конца света». Но и одного оптимизма недостаточно. Надо утроить усилия в борьбе за разоружение и мир. Пусть колокол тревоги разбудит каждого мыслящего человека, пусть еги набатный звон отрезвит тех, кто в алчной погоне за прибылью на производстве ядерпых вооружений тащит вместе с собой в пропасть небытия все человечество. Тупик в истории мирового сообщества может и должен быть преодолен.
Человечество, пройдя через грозный поворотный XX век — век двух мировых войн, социальных и освободительных революций, передаст благодарным поколениям XXI века свое самое великое достижение — всеобщий мир. И тогда вся Земля станет подлинной родиной землян, а они — ее патриотами, ревностными хранителями мира; наступит невиданный расцвет созидательного гения людей, и человек будет добрым и гордым хозяином Вселенной. И какое же это будет счастливое время на Земле!
«Давайте же не будем отчаиваться или унывать,— призывает Индира Ганди.— Как об этом сказано в крылатой фразе Еврипида:
Жизнь движет нас бессмеппо вверх и вниз,
Л смелый — тот, кто не утратит веры Средь самых страшных бедствий: только трус Теряет бодрость, выхода не видя...»
В марте 1983 года в Дели проходит VII Конференция глав государств и правительств неприсоединившихся стран. Индира Ганди становится председателем движения
291
неприсоединения. «...Я являюсь преемницей некоторых самых выдающихся руководителей нашего времени и непосредственно сменяю на этом посту видного государственного деятеля мирового масштаба, ветерана революционной борьбы Фиделя Кастро»,— говорит она, делая поклон в его сторону.
Ее голос, обращенный к участникам конференции, ко всей мировой общественности, звучит твердо и убедительно. Она не просит ни благотворительности, ни филантропии от западных держав, она требует от них здравого смысла.
«Развитие, независимость, разоружение и мир тесно взаимосвязаны,— делает она вывод.— Может ли мир существовать в условиях сохранения ядерного оружия? Как говорил мой отец, если не будет мира, то все наши мечты о развитии обратятся в прах...
Стремление к миру является всеобщим. Оно характерно даже для стран, которые производят ядерное оружие, и для тех стран, где это оружие размещается. Движение неприсоединения — крупнейшее во всей истории движение в защиту мира...
Парадокс нашего века заключается в том, что в то время, как оружие становится все более сложным по своей конструкции, ум человека не способен освободиться от идей, характерных для более примитивных времен. Формально колониальная эра закончилась. Но стремление господствовать сохраняется. Неоколониализм выступает в самых разных личинах: под видом технологии и информации, торговли и культуры. Для того чтобы оказать ему сопротивление, необходима смелость и честность...
Существование, как таковое, возможно лишь в условиях сосуществования».
Проблема войны и мира становится яркой доминантой международной деятельности Индиры Ганди. На вопрос западногерманской газеты «Франкфуртер альгемай-
292
не», чем сейчас заняты ее мысли, она отвечает: «Я встревожена положением дел в мире».
Уже вскоре Индира Ганди становится инициатором новой энергичной международной акции: шесть глав государств и правительств — Аргентины, Греции, Индии, Мексики, Танзании и Швеции — выступили с совместным обращением к ядерным державам прекратить испытания, заморозить производство, разработку и развертывание ядерного оружия с безусловным отказом от его применения.
Декларация шести государств нашла живой отклик и широкую поддержку среди мировой общественности. «Но, к сожалению, ядерные державы, за исключением Советского Союза, не дали явно положительного ответа»,— с горечыо говорит Индира Ганди.
Тем не менее трудности не страшат ее, она готова бороться до конца: «...нам придется очень и очень нелегко из-за негибких позиций некоторых других правительств. Необходимо убедить эти правительства, что наше обращение должно рассматриваться как требование народов».
Страстный голос неистовой и прекрасной индианки, ее жизнеутверждающая солнечная улыбка вселяли в души людей веру в свои силы, в добро и разум. Имя Индиры Ганди узнали люди всех континентов и, ассоциируя ее имя с желанным миром, называли им своих рождавшихся дочерей.
Мировая слава и популярность Индиры Ганди вызывали к ее личности ненасытный интерес прессы. Журналисты хотели знать о ней все: и о ее вкусах, и привычках, и чувствах. Вопросы к ней были самые разные — обескураживающие, нескромные, наивные, простодушные и, конечно, провокационные.
Во время встречи глав государств и правительств пе- присоединившихся стран корреспондент английской газеты «Дейли экспресс», например, спрашивал Индиру
293
Ганди, когда она встает утром. И премьер-министр терпеливо отвечала:
— Вот сейчас, во время конференции неприсоединив- шихся стран, мы ни разу не добирались домой раньше четырех часов утра. Я ложилась спать в 4. 05 или в 4.10, затем крепко спала до 7.45 или около этого...
— Как Вам удается всегда выглядеть такой привлекательной и безукоризненно подтянутой?
— Очень любезно с Вашей стороны,— засветилась улыбкой Индира Ганди,— хотелось бы мне думать о себе так же.
— Могу я задать странный вопрос? — спросил журналист.— Обычно считают, что прекрасная белая прядь у Вас на лбу искусственная...
— Нет, я никогда не красила волосы. Эта прядь моя.
— А как она появилась?
— Не сразу — волосок за волоском,— продолжала улыбаться Индира Галди.
— На Ваших плечах лежат огромные заботы. Бывало ли, что Вы говорили сами себе: «Хватит. Ты достаточно поработала. Уходи»?
Премьер-министр опустила глаза и задумчиво ответила:
— А куда я могу уйти? Нет такого места, где я могла бы скрыться. Я подумывала куда-нибудь уехать, когда еще был жив отец. Но и тогда я была сильно занята. Куда бы он пи ездил внутри страны, повсюду возникали проблемы, приходили местные жители... А я из тех людей, которые во все вникают...
Некоторые зарубежные газеты обращались к Индире Ганди с целой опросной анкетой, и отказать в удовлетворении их любопытства было ие всегда удобно. Политическим деятелям, хотят они этого или не хотят, приходится считаться с интересами прессы.
— Где Вам нравится жить? — спрашивают Индиру Ганди.
204
— В горах, среди огромпых тенистых деревьев, около журчащего ручья. Конечно же в Индии.
— Как Вы представляете себе полпое земное блаженство?
— Его не существует, но я испытала момепты большого счастья.
— Какие недостатки Вы более всего склонны прощать?
—- Те, причиной которых является застенчивость,— ответила Индира Ганди, поскольку ей самой пришлось приложить много сил к тому, чтобы справиться со своей природной застенчивостью.
— Какие качества Вы более всего цепите в женщине?
— Искренность, а также желание понять других людей и помочь им.
— Какое качество в людях Вам нравится больше всего?
— Ив мужчинах и в женщинах — моральное, духовное и физическое мужество.
— Кем бы Вы хотели быть?
— Самой собою,— улыбнулась Индира Ганди.
— Что Вы больше всего ненавидите?
Улыбка сошла с лица премьер-министра:
— Мелочность и уродство духа. Лицемерие и жадность.
— Кого из исторических личностей Вы больше всего ненавидите?
— Гитлера — единственного из тех, о мании величия, садистских и варварских деяниях которого мы знаем лично.
На вопрос журналиста, что было бы для Индиры Ганди самым большим несчастьем, она ответила: «Все то, что угрожает независимости и целостности Индии».
А угроза эта была вовсе не мнимой. В соседнем с Пакистаном штате Пенджаб среди сикхов возрастало тревожное возбуждение.
295
Многочисленные случаи бессмысленных убийств и кровопролитий, распространение сикхскими экстремистами списков людей, подлежащих уничтожению, куда входили должностные лица, активисты правящей партии, коммунисты, видные общественные деятели, создали в штате обстановку нестабильности и страха. Начали взрываться террористические бомбы и в самом Дели.
Индира Ганди глубоко и во всех деталях изучает обстановку, сложившуюся в самом Пенджабе и вокруг него, встречается и ведет переговоры с видными представителями сикхской общины, с руководителями различных партий, проводит заседания кабинета министров, анализирует донесения индийских послов из Вашингтона, Лондона, Оттавы, Бонна и Исламабада, читает и выслушивает доклады индийской разведки. Сомнений нет: за всеми актами насилия и волнениями в Пенджабе — серьезный заговор против единства Индии, нити которого ведут за рубеж.
Сикхи отнюдь не являются «угнетенной» общиной. Напротив, эта община — одна из наиболее процветающих в стране. Ее представители занимают важные посты в государстве и правящей партии. Президентом Индии является сикх — Заил Сингх. Особенно много сикхов служит в вооруженных силах страны. Составляя всего два процента населения Индии, в армии, причем в основном на командпых должностях, они достигают одиннадцати процентов всего личного состава.
В Индии исповедуют все существующие в мире религии. В стране говорят на многих языках. В каждом штате не только свой язык, но и своя письменность, свои особенности культуры, традиции, одежда, кухня.
Индира Ганди, однако, уверена, что это многообразие ничуть не ослабляет единства страны, уходящее корнями в ранние века. Индия была едина еще до завоевания ее англичанами, хотя на ее территории существовало мно¬
296
жество княжеств. Понятие «Индия» — многовековая исторически сложившаяся реальность.
В течение прошедших веков нередко случалось, что политически она бывала сломлена многочисленными завоевателями и из-за раздоров феодальных княжеств, но дух ее народа всегда стоял на страже общего наследия и в ее разнообразии всегда ощущалось поразительное единство. Индийская культура была настолько широко распространена по всему Индостанскому субконтиненту, что ни одну часть этой страны нельзя было выделить как чужеродную. От мыса Коморин на юге до Гималаев на севере распространялись одни и те же идеи, и, если в каком- либо месте происходила беда, боль ее чувствовала вся страна. «Индия принимает образ Бхарат Маты, Матери Индии,— говорил отец Индире,— образ красавицы, очень старой, но внешне молодой, одинокой и с грустным взором, жестоко терзаемой иностранцами и пришельцами и призывающей своих детей защитить ее».
Теперь же, когда Индия завоевала независимость, стала проводить миролюбивую политику, империалистические круги решают подорвать единство великой азиатской державы, выступающей с позиций сил национального освобождения и социального прогресса, и тем самым ослабить ее роль как фактора мира и друга Советского Союза.
Далеко за пределами Индии родилась антииндийская идея создания на территории Пенджаба «самостоятельного государства» Халистан. Там же, за океаном, нашелся и самозванец — «президент Халистана в эмиграции» некий Чаухан. Его правой рукой становится американец индийского происхождения Дхиллон. Им предоставлены финансовые средства, для их выступлений открылись страницы газет, радио и телевизионный эфир, их принимает госсекретарь США Александр Хейг и председатель сенатской комиссии по иностранным делам конгресса Чарльз Перси; самозванцы наносят визит президенту Па-
297
кистаиа Зия-уль-Хаку. А далее все идет по обычному сценарию подрывных операций против освободившихся стран: подготовка и заброска в Индию боевиков-террори- стов, специалистов по саботажу, пропаганде и идеологическим диверсиям.
Наиболее почитаемая святыня сикхов в Амритсаре — Золотой храм превращается в арсенал современного оружия, доставленного сюда по тайпым контрабандистским каналам из Пакистана. Храм становится штабом и крепостью экстремистов.
«В свое время у входа в Золотой храм висела табличка с запрещением входить в святилище с любыми острыми предметами, включая трость и зонтик,— возмущенно говорит Индира Ганди.— Именно поэтому я никак пе могу попять, как могли люди, считающие себя хранителями религии сикхов, допустить храпение в храме всего этого оружия. На ум приходит п другой вопрос: зачем они накопили все это оружие? Как они собирались им воспользоваться и против кого?»
Вечером 2 июня 1984 года Индира Ганди выступила с обращением к стране. Она сообщила, что все попытки урегулировать создавшуюся обстановку в Пенджабе путем переговоров и разумных уступок со стороны правительства оказались безуспешными. Руководство сепаратистской кампанией в этом штате попало в руки религиозных фанатиков и террористов.
В этих условиях по согласованию с центральным правительством губернатор штата Пенджаб отдал приказ частям индийской армии занять позиции вокруг Золотого храма. Началась операция под кодовым названием «Голубая звезда».
Обширный комплекс Золотого храма включает в себя целый ряд зданий, в том числе две смотровые вышки. Все это было превращено экстремистами в мощные укрепления с хорошо оборудованными огневыми точками. Призывы армейского командования покинуть храм, что¬
298
бы не причинять ему ущерба, раздавались из громкоговорителей. Однако ответом на это стали автоматные очереди. Пролилась кровь с обеих сторон. Однако операция успешно завершилась. Население страны приветствовало решительные меры правительства по очистке Золотого храма и своевременному пресечению попыток подорвать единство Индии.
Ох, как нелегко Индире Ганди, по природе своей ненавидящей насилие, пережить это кровопролитие! Но разве позволительно ей, главе правительства, проявить слабость духа и отдать предпочтение личным чувствам перед национальными идеалами, повиноваться женской сердобольности в ущерб высшим интересам республики и будущего Индии. Нет, ее воля не дрогнет, придет время, и история обо всем скажет свое слово.
Глава двенадцатая
ЩочЪ и Вечность
Твой ёдлос летит сквозь просторг поет в вышине:
«Я вижу бессмертное солнце,— и день нескончаем!»
Рабиндранат Тагор
30 октября 1984 года после утомительной поездки по штату Орисса премьер-министр Индии Индира Ганди возвратилась в Дели.
Она всегда много ездила по стране, а в последнее время и вовсе не давала себе отдыха: дороги, дороги, каждодневные выступления на людных митингах, пресс-конференции, интервью, беседы. Будто торопилась что-то досказать людям, будто боялась забыть о чем-то, что-то не успеть.
Добравшись до своей резиденции на Савдарджанг- роуд, 1, премьер-министр приняла наконец столь желан- гую ванну и, накинув на себя халат, освеженная, впер- ! :лс за целый день расслабленно опустилась в уютное плетеное кресло на веранде.
За день солнце хорошо потрудилось, разливая по полям индийских крестьян свет и тепло. А теперь небо быстро гасло, одевалось в черный, усыпанный звездами
300
бархатный наряд, на котором точно брошь красовалась полная луна.
Отдавать эти благостные часы сну было жалко. Не в прозрачной голубизне дня, а вот в такие делийские ночи, в смоляной черноте неба открываются глубины мироздания, и тогда приходят мысли не о суетном и обыденном, а о самом что ни на есть сущностном и извечном, о высшем смысле бытия.
Благословенна эта земля, смертный удел человеческой души, она окутана небесами, наполненными ветром и светом, она несет моря, горы и недра— какая же великая
цель направила ее
в путь вокруг солнца? —
вопрошал Тагор.
На земных берегах Вселенной играют дети, связанные таинственной нитью со всем мирозданием. Плывет, кружится планета Земля. Бережно несет она на своем теле человечество, щедро утоляет жажду людей чистой водой рек и озер, питает зерном, овощами, вкусными диковинными плодами. Животные, расселившиеся на Земле, преданно служат человеку. Земля украшает среду обитания людей лесами и душистыми лугами, величественными хребтами гор.
Летит, вращается в нежной дымке красавица планета, дрейфуют в ее синих водах зеленые континенты. Расписанная мягкими и чистыми тонами красок, с ослепительно белыми шапками на полюсах, планета наша — божественна и неповторима во всей Вселенной.
Совсем недавно Индира Ганди внимательно слушала увлекательный рассказ индийского космонавта Ракеша Шармы, который первым из индийцев вместе с советскими космонавтами побывал в околоземном пространстве. Она слушала рассказ, и в ее сознании возникал образ нашей Земли как малый уютный остров в безбрежном космическом океане.
301
Неправду говорят, что Индира пошла не в отца и не проявляет склонности к поэтическому восприятию мира и что она будто бы всецело сосредоточена па будничных делах.
Думалось ей в этот поздний час легко и широко. Дневные заботы национального лидера, текущие проблемы, о которых она говорила на людях точными и строгими политическими формулами, украдкой уступили теперь место образному мышлению поклонницы смелых аллегорий и метафор тагоровских стихов, где боги и люди, земля п небо, реки и горы, добро и зло, реальное и абстрактное — все это суть одухотворенные персонажи одной нескончаемой и всеохватывающей драмы человеческого гения.
О всеединство разума, духа и брепной плоти!
Тайна жпзнп, которая в вечпом круговороте.
От века пе прерывается, исполненная огня,
В небе игра волшебная звездных ночей и дня.
Вселенная воплощает тревоги свои в океанах,
В скалах крутых — суровость, нежность — в зорях
багряных.
Сплетенье существований, движущихся повсюду,
Каждый в себе ощущает, как волшебство и чудо.
Сквозь душу порой проносятся неведомых волн
колебания,
Каждый в себе вмещает вечное мироздание.
Человек оторвался от земной пуповины и гордо вознесся в космические высоты. Впервые он смог объять взором свое жизненное пространство и поразился: его земная обитель оказалась не такой уж безграничной. В испуге он обнаружил, что благоприятное сочетание условий, необходимое для жизни на Земле, легко уязвимо. Земля ранима, как горячее пульсирующее сердце, как нежный цветок.
Парадокс, но опасность для существования жизни на Земле, считала Индира Ганди, прежде всего исходит от самих людей. Человек лишил природу монополии на
302
творческое созидание и стал обладателем секрета таки* вселенских энергий, которые бушуют на Солнце и звездах и которые на Земле еще до недавнего времени были далеко упрятаны от него в атомы материи.
Всемогущ в любви и созидании разум человека, трагичен и страшен во зле, в слепом исступлении кровавых войн, которыми постыдно обезображены бесценные достижения духовной и материальной культуры человечества, вся его история. Проявят ли люди в наш драматический век необходимое единство действий, чтобы поставить неслыханные потенциалы открытых энергий на службу всем землянам и не позволить элитным кругам на Западе использовать великие научные открытия для своего еще большего обогащения и утверждения террористической власти над народами мира? Или люди, презрев уроки истории и утратив бдительность, снова дадут этим кругам возможность запугать и обмануть себя, вызвать недоверие одних народов к другим и под знаменем «крестового похода» против коммунизма и народно- освободительных революций развязать новую войну, толкнуть человечество к черте небытия?
На протяжении тысячелетий мать-Земля заботливо пестует человечество — свое непослушное и своенравное дитя. Для человека и его счастья на планете есть все. Люди могли бы жить в согласии и мире, приумножая богатства природы своим трудом, неистовой тягой к знаниям и красоте. Но когда-то, очень давно, в общины мирных и наивных еще людей коварно проник губительный вирус— «мое», и с тех пор понятия «мир», «справедливость», «равенство» уже перестали быть непреложными законами их общежития. Люди разделились на имущих и неимущих, неизмепным условием богатства одних стали бедность, нищета, бесправие других.
В течение долгих веков ни у одного из народов не было иммунитета против страшного вируса, и люди, страдая, но все же убивая друг друга в опустошительных
303
войнах, не знали, как бороться с этим поразившим их социальным недугом.
Только в октябре 1917 года в ходе разорительной и кровавой мировой войны, когда развитые капиталистические страны Европы истощали силы друг друга из-за дележа колоний, весь мир облетела крылатая весть о том, что власть капитала в России свергнута и частное «мое» на средства производства, на землю ликвидировано.
«Год, в который ты родилась, 1917 год,—писал дочери Джавахарлал Неру из английской колониальной тюрьмы в Индии,— был одним из самых замечательных в истории, когда великий вождь с сердцем, преисполненным любви и сочувствия к страдающим беднякам, побудил свой народ вписать в историю благородные страницы, которые никогда не будут забыты. В тот самый месяц, когда ты родилась, Ленин начал великую революцию, изменившую лицо России...»
Это письмо Индира получила от отца, когда ей было всего тринадцать лет. Человечество продвинулось с того времени далеко вперед. Мир стал иным — лучше. Образовалась мировая социалистическая система. Страны Азии, Африки, Латинской Америки, завоевав за эти годы национальную независимость, строят свою жизнь по-новому, многие из них избрали путь некапиталистического развития. В перспективе и Индия ставит целью создание «общества социалистического образца».
Мир стал другим, но он не стал безопасней. Глобальные проблемы, с которыми столкнулось человечество, многократно усложнились. И причиной тому, разумеется, является не прогресс, а, напротив, отчаянное сопротивление ему со стороны объединенных сил международной реакции, которые не желают социального обновления мира. Держа руку на кнопке термоядерной войны, хозяева Пентагона возвели терроризм и шантаж народов на уровень государственной политики.
Индира, не зажигая света, сидела в темноте. Лишь у
304
въезда в резиденцию горели фонари. Часовые размеренным шагом ходили вдоль ограды. Где-то поблизости прозвучал привычный и милый слуху серебряный звон браслетов на запястьях у женщин: это уже с ночи сюда приходят ходоки из различных уголков страны. Каждое утро они собираются на лужайке перед резиденцией, чтобы поклониться премьер-министру и матери Индии, чтобы только увидеть ее и услышать ее голос.
Монотонна полифония звуков ночного сада. Сладок застывший в воздухе аромат роз, смешанный с дымом ки- зячных костров городских окраин. Неподвижны в чуткой дремоте деревья. Безмолвны их густые кроны. Ничто не шелохнется, и лишь молчаливо чертят небо падающие звезды, возникает и гаснет в сознании нестройный черед мыслей и образов. Интимная теплота ночи расслабляет, пленит, вызывает мягкую грусть.
Такие ночи любил отец. Он часами всматривался в таинственное звездное небо, которое только и было видно из-за высоких облезлых стен тюрьмы. И так десять долгих лет жизни. Отец... Сколько же он выстрадал, скольким сумел пожертвовать, сколько разочарований, поражений, и, наконец, огромная, одна на всех индийцев победа — независимость родины!
Коротка жизнь одного человека, но отпущенное ему время, сложенное с миллионами жизней его современников,— астрономично. В самом деле, если лидеру нации удается совместить цель своей жизни с волей всей страны, то время его жизни, видимо, справедливо исчислять не календарными годами, а суммой жизней всего поколения его соотечественников. Сумела ли она, Индира, слить свою жизнь с устремлениями народа и стать такой же выразительницей чаяний Индии, какими были Махатма Ганди и Джавахарлал Неру?
Патриотическое кредо деда Мотилала Неру, отца и матери Индиры — всей семьи стало ее бескомпромиссной совестью. И перед одной этой совестью, как перед верхов¬
305
ным судьей, она держала ответ. Смело встретила Индира Ганди высокое веление судьбы — взять на себя ответственность за руководство великой азиатской державой. Власть ей досталась не по «династическому праву», как пытались изобразить это ее недруги, а как избраннице самой истории освободившейся Индии, по праву всенародного признания выдающейся роли патриотической семьи Неру — Ганди в завоевании национальной независимости страны и строительстве индийской демократии. Но не обладание государственной властью и не громкая слава, к которой она всегда относилась с застенчивой иронией, а беззаветное служение своему народу, делу социального прогресса и мира на Земле поставило ее в ряд исторических личностей, сделало ее жизнь явлением мирового масштаба.
Выстраданная и гордая мечта о единой процветающей Индии, о достойной и счастливой жизни своего древнего народа помогали хрупкой и скромной женщине стоически выдерживать все суровые испытания: вероломное предательство друзей и коварные выпады журналистов, гонения и провокации со стороны политических противников, оскорбительные обвинения и клевету, личные неудачи и трагическую смерть сына Санджая.
Часто разрушительной лавиной обрушивались на Индиру невзгоды. Однако ни одно даже самое невыносимое личное горе не могло истощить жизненных ресурсов ее могучего духа. Она была на редкость счастливой женщиной, несмотря ни на что. Сполна испытала Индира радость глубокой и нежной любви к Ферозу Ганди, ставшему ее мужем. И каковы бы ни были семейные перипетии, она как большинство индианок, всю жизнь оставалась верной своему первому чувству. По праву могла гордиться она сыновьями Радживом и Санджаем.
Говорят, что Санджай по своему характеру походил на Мотилала Неру, своего прадеда, а Раджив — больше на деда Джавахарлала.
306
Быстро пробежали годы, и вот она, еще отчетливо помнящая себя в детстве,— уже бабушка. Верно, что реальное ощущение непрерывности жизни, идея бессмертия появляются у людей лишь с рождением внуков. Завтра она непременно выберет время, чтобы побыть со своими очаровательными внуками, обязательно со всеми троими — Рахулом, Приянкой и Ферозом Варуном.
Что ни говори, а жизнь человека интересна еще и переходом его из одного возраста в другой: разве задорная румяная молодость может знать мир таким, каким познает его мудрая седая зрелость.
Премьер-министр взглянула на часы: далеко за полночь. Пора в постель. Завтра с утра уже столько дел. Надо как следует отдохнуть. Прошла в спальню. Зажгла свет. Над лампой закружились мотыльки. В вазе на туалетном столике стояли свежие розы. Хозяйка приветливо им улыбнулась. Это конечно же позаботилась Соня. До чего же милая женщина! Можно порадоваться за Раджи- ва. С такой женой ему всегда будет хорошо.
Оглянувшись вокруг, прибрала с дивана в шкаф наспех сброшенный ею по приезде домой пуленепробиваемый жилет, который по настоянию начальника охраны опа вынуждена была в последнее время носить под сари.
Розы и этот жилет... Грустно. Нет, завтра она его ни за что не наденет.
Индира поудобней устроилась на дивапе и усталым взглядом бегло просмотрела заголовки газетных страниц. Обстановка в стране и в мире по-прежнему оставалась напряженной: «Военные поставки США Пакистану»,
«Пакистапские войска обстреляли индийские пограиич- пые посты», «В Пенджабе найдены новые склады оружия сикхских экстремистов» и так далее, все в таком духе.
Газеты продолжали комментировать выступление по английскому радио самозваного руководителя сикхских эмигрантов в Лондоне Чаухана, который при очевидном
307
для всех попустительстве британских властей заявил о намерении организовать против главы индийского правительства и членов ее семьи террористические акты. С такими же угрозами теперь выступили главари сепаратистского отребья, окопавшегося в США и Канаде.
Премьер-министр отложила газеты в сторону: ничего нового и утешительного в них не сообщалось. Все это ей было известно из донесений индийских послов в странах НАТО. Там не скрывают недовольства ни внутренней, ни внешней политикой ее правительства. Позиция Индии в движении неприсоединившихся стран, ее безоговорочная поддержка молодых государств, борющихся за свою национальную независимость, дружественные отношения с Советским Союзом — все это вызывает раздражение в Вашингтоне и Лондоне. Разумеется, Индира Ганди прекрасно понимает, что западные державы стремятся создать у мировой общественности впечатление острого внутриполитического кризиса и хаоса в Индии, подорвать авторитет ее правительства и запугать его путем разжигания в стране религиозно-общинной розни, поощрения сепаратистских настроений в Пенджабе и создания напряженной обстановки.
Небывалое оживление деятельности антипатриотических прозападных сил внутри страны и в индийской эмиграции стало возможно лишь в условиях широкой поддержки их правительствами империалистических держав, которые намерены разрушить единство и целостность демократической Индии и тем самым ослабить ее миролюбивые позиции на международной арене. Методы насилия и шантажа, угрозы физической расправой распространились теперь даже на само правительство суверенной Республики Индии.
Индира Ганди смотрела правде в глаза: в нашем мире имеются всякие специалисты и спецслужбы, в том числе по искусной организации политических убийств и государственных переворотов. В числе «подвигов» борцов за
308
«западную демократию» — убийство Муджибура Рахмана, Патриса Лумумбы, Сальвадора Альенде, Мартина Лютера Кинга, неоднократные покушения на Фиделя Кастро и многое другое.
Вчера, выступая на многолюдном митинге в Ориссе, она сказала: «Я буду гордиться, если погибну, служа своей родине. Я верю, что каждая капля моей крови будет служить стране, поможет сделать ее сильной и динамичной».
На днях начальник индийского разведывательного бюро докладывал премьер-министру, что он располагает сведениями о конспиративном заговоре и о готовящемся на нее покушении и что проводится оперативная работа по обнаружению и обезвреживанию террористической группы. А пока он настаивал на принятии необходимых мер по обеспечению ее личной безопасности и, в частности, потребовал незамедлительного удаления из охраны премьер-министра всех сикхов.
Индира Ганди, подарив руководителю разведки безмятежную улыбку, наотрез отказалась выполнить его требование: Индия — светское государство, где все нации и религии равны в своих правах. И как будет выглядеть премьер-министр, если примет такое решение, руководствуясь принадлежностью государственных служащих к той или иной религиозной общине. Нет, она не отступит от своих жизненных установок и не нарушит ради своего личного спокойствия духа конституции страны...
Индира прошла по комнате. Отключила кондиционер воздуха, который излишне выстудил помещение. И в открытое ею настежь окно заструился живой душистый воздух. Запахло Индией.
В задумчивости она присела на край кровати. Ее большие спокойные глаза замерли, остановились на какое-то мгновение, строгие, все еще красивые черты лица окаменели, отливая холодным мрамором. Весь лик ее выражал подсознательное предчувствие чего-то такого, что невоз¬
309
можно облечь ни в мысль, ни выразить словом — только ощутить сразу всем существом.
«Что ж, из каждой капли моей крови возродятся новые Индиры. И они сделают для Индии то, что не успею я»,— подумала она, выйдя из странного состояния, которого прежде никогда не испытывала, и умиротворенная легла в постель, на белоснежное хрустящее белье.
Свет в спальне премьер-министра погас. За ее окпом над Индией искрилось небо и Земля неслась по своей солнечной орбите, отсчитывая годы и века.
Существует поверье, по которому у каждого человека есть своя звезда. Загораются и гаснут звезды, как рождаются и умирают люди. Звезда погаснет, а свет от нее все еще будет лететь в бесконечном пространстве мироздания. Свет этот увидят и грядущие поколения людей.
Мир и сегодня вечен, един В круговороте зачатий, кончин.
Жизнь, пребывая в прошлом, в грядущем,
Каждого делает вездесущим...—
поет Поэт.
Нет уже тех индийцев, которые изваяли из камня скульптурпые ансамбли в пещерах Аджанты и Эллоры, а люди и сейчас восхищаются их вкладом в сокровищницу мировой культуры. Нет создателей «Рамаяны» и «Ма- хабхараты», но бессмертные гимны индийского эпоса и попыне звучат по всей Индии. Нет рожденного на индийской земле принца Гаутамы, принявшего имя Будды, а через две с половиной тысячи лет его высоко почитал Джавахарлал Неру, один из великих индийцев н образованнейших людей XX века. Нет прославленного императора Ашоки, но осталось изображение его знаменитого колеса — чакры, символизирующего вечное стремление народа к прогрессу и счастью.
310
Ушли в пласты времен творцы великолепных индуистских и сикхских храмов, мусульманских мечетей, жемчужной усыпальницы Тадж-Махал, а плоды их труда, достижений человеческого разума и чувства возвышенной красоты озаряют светом сегодняшний день Индии — свободного многонационального государства с единой для всего народа историей и культурой, с единым настоящим и будущим.
Огонь сердца, высеченный любовью к людям, к жизни, не угаснет в веках.
Эпилог
Давайте вместе спасать
человечество. На войне все помыслы обращены
к победе. Допустимо ли сделать меньше для
мира?
Не пустым ожиданием и надеждой, а упорством и усилием достигается
мир,
Индира Ганди
Тридцать два года назад премьер-министр независимой Индии Джавахарлал Неру и его дочь Индира Ганди посетили Советский Союз с официальным визитом, а советские руководители — Индию. Тогда, в 1955 году, было посажено дерево дружбы двух народов, и с тех пор и индийцы и советские люди заботливо, с большой теплотой растили его. Много потрудилась Индира Ганди над тем, чтобы это благословенное дерево, словно баньян с широкой кроной, было крепким и ветвистым, давало жизнь все новым и новым побегам и чтобы от него родилась цветущая роща, приносящая людям плоды и радость.
Не стало Джавахарлала Неру. Нет уже и Индиры Ганди, точно зоркий часовой, охранявшей бесценное достояние двух народов — их дружбу и сотрудничество, их приверженность идеалам свободы и мира.
Но они жили не для того, чтобы унести с собой это достояние,— они завещали его новому поколению сооте¬
312
чественников. Их последняя воля — хранить и укреплять индийско-советскую дружбу, расширять и дальше благотворное сотрудничество между двумя странами, множить деловые, творческие и духовные связи между индийцами и советскими людьми, объединять стремление двух соседних народов к мирному созиданию, к социальной справедливости, к духовным вершинам и прогрессу.
И вот в мае 1985 года в Москве встретились лидеры двух стран М. С. Горбачев и Р. Ганди, полные духовных сил, энергии и политической воли к тому, чтобы созетско- индийская дружба процветала и дальше, стала образцом мирного сосуществования стран с различным общественным строем.
Подумать только, СССР и Индия — более миллиарда землян! А ведь их чаяния разделяют еще и все остальные социалистические и освободившиеся страны, другие миролюбивые народы. Кому, как не им, решать основной вопрос, грозно вставший перед человечеством, вопрос войны и мира, быть Земле обитаемой или стать мертвым космическим телом?
Время тревожное, не для грез о мире — для смелых действий: нужны нестандартные решения, необходимы чрезвычайные меры, человечество должно научиться мыслить по-новому. Индия всецело поддерживает советскую программу полного ядерного разоружения до конца века. Но велика сила сопротивления разуму за океаном. Продолжаются ядерные испытания, и содрогается измученное тело Земли.
Пока крутится вокруг своей оси планета, несется по космической орбите. Земля наматывает нить бесконечного времени на то, что всегда воспринималось под Солнцем трагично конечным, временным, случайным — на хрупкую жизнь человека, протягивая эту неразрывную нить времени через исторические эпохи по эстафете поколений. И разум призывает людей не порвать эту нить.
313
Человек, возможно, единствеппая мыслящая частица в мироздании. Говорят, человек сам по себе — целая галактика. И такой галактикой была Индира Ганди с ее широким миром созидапия и добра. Но есть и «черные дыры», антимиры, песущие катаклизмы и угрозу гибели. Неужели по випе самих людей вдруг остановится время и история земной цивилизации бесследно исчезпет в кромешной тьме Вселенной?!
Нет, говорят народы, нельзя допустить того, чтобы «черные дыры» поглотили свет и жизнь.
О судьбе планеты состоялся в Рейкьявике драматический диалог Михаила Сергеевича Горбачева с президентом США Рональдом Рейганом. Вскрыт и оголен перед всей мировой общественностью момент истины: правящие круги США делают ставку на «звездные войны», однако истина и в другом —■ достижение соглашения по ядерпому разоружению при наличии доброй воли возможно.
После Рейкьявика — Дели, ответный визит советского лидера в Индию — страну Махатмы Ганди, Джавахар- лала Неру, Индиры Ганди, выдающихся проповедников мира между пародами.
Здесь под сводами бирюзового индийского неба — неизменного свидетеля пятитысячелетней истории Индии, где с глубокой древности жила у людей мечта о ненасилии, но тонула в реках крови и снова с упрямой надеждой возрождалась в новых поколениях, в проповедях Будды и в вердиктах Ашоки, в песнях поэтов и в пророчествах мудрецов прошлого, где счастливые мирные мгновения веков застыли в скульптуре и в бесчисленных памятниках старины, где уже совсем недавно, в наш век, английские колонизаторы в упор расстреливали волонтеров ненасильственной армии Махатмы Ганди, а десятки тысяч индийцев томились в колониальных тюрьмах, где индийский парод наконец обрел свою свободу и Индира Ганди стала матерью новой Индии,— здесь 27 ноября 1986 года Михаил Сергеевич Горбачев и Раджив
314
Ганди от имени и по воле своих двух великих народов подписали Делийскую декларацию — их страстный призыв к свободному от ядерного оружия и ненасильственному миру.
Впервые за все существование земной цивилизации принят и обнародован международный документ, в соответствии с которым соблюдение мира и неприменение силы должно стать универсальной нормой международных отношений, а человеческая жизнь призвана быть высшей ценностью на Земле. Насилие и ненависть, страх и подозрительность должны уступить место всеобъемлющей международной безопасности, а планета освободиться от ядерного оружия.
Советско-индийскому документу суждено войти во все языки мира, во все словари и энциклопедии, в саму историю человечества под названием Делийская декларация. И хотя под декларацией нет подписи Индиры Ганди, в ней зримо присутствует ее духовное и политическое наследие, воспринятое индийским народом и выраженное его избранником Радживом Ганди.
...Возлагает венок на мемориальпую плиту Индиры Ганди советский лидер, склоняет голову перед памятью, обращенной к ее светлому образу.
2 июля 1987 года — день открытия в Советском Союзе национального фестиваля Индии. Наполненная радостью жизни и светлыми надеждами, взволнованная добрыми переменами в стране, шумит обновленная Москва, ждет высоких дорогих гостей из Индии.
Овеянные свежими ветрами, омытые летними дождями, распустили* пушистые кроны деревья в скверах и парках столицы. Полыхают революционным кумачом цветы в Александровском саду, цветут липы и каштапы на городских проспектах.
Купаются в солнечном небе над городом рубиновые кремлевские звезды, горят чистым золотом купола Успенского собора, колокольни Ивана Великого, завораживает
315
добротой и мудрой красотой дивный храм Василия Блаженного. Приглашает гостей на свою богатырскую брусчатую грудь Красная площадь, широко открываются двери кремлевских палат для индийских гостей.
...Сердечная встреча руководителей двух стран в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, первые беседы.
На следующий день кортеж автомашин направляется к Московскому университету, к месту пересечения Ломоносовского и Мичуринского проспектов, на площадь имени Индиры Ганди.
Прозрачное солнечное утро. Тысячи москвичей и гостей города рукоплещут Михаилу Сергеевичу Горбачеву и Радживу Ганди. Они приехали сюда, чтобы открыть памятник великой женщине, которую хорошо знают и чтят все советские люди. Разрезается алая лента, плавно спадает покрывало, и взору людей предстает стройная индианка в национальном сари с приветственно поднятой рукой. Такой теперь и всегда будут видеть советские люди Индиру Ганди в бронзовом памятнике.
Отныне и всегда несметное число москвичей и людей из других городов и стран, приезжающих сюда, будут каждый день, из года в год проходить по этой площади и имя великой индианки будет звучать в их сознании и на их устах вечно. Образ выдающейся женщины XX века, смело вставшей в первые ряды тех, кто, не зная страха и предрассудков, руководимый любовью к людям, не жалея ни сил, ни самой жизни, твердо решил очистить мировое сообщество от скверны войн и национального порабощения, кто шел и идет вместе с советским народом к самой великой цели на Земле, к смыслу бытия на ней: миру, равенству, свободе, нетленно сохранится в памяти грядущих поколений.
«Для советских людей образ Индиры Ганди нерасторжим с образом Индии,— говорит в своем выступлении М. С. Горбачев.— Ее жизнь и деятельность — яркая и не¬
316
отторжимая глава в многовековой и богатой истории этой древней страны. На протяжении почти двух десятилетий стояла Индира Ганди у государственного руля. Патриотка в самом высоком смысле слова, она мечтала о великой и сильной Индии и внесла неоценимый вклад в воплощение своей мечты...
Первоосновой взаимопонимания и близости наших внешнеполитических позиций всегда было обоюдное стремление к миру...
Давайте же сегодня перед светлым образом Индиры Ганди торжественно провозгласим — советско-индийской дружбе, для которой она так много сделала, развиваться и крепнуть на вечные времена! И это будет еще одним, нерукотворным памятником Индире Ганди, великой дочери великого народа»,— заключил советский лидер.
«В молодости она сражалась за свободу Индии,— говорит Раджив Ганди о своей матери,— а впоследствии она боролась за укрепление этой свободы. Однако ее вйдение не ограничивалось Индией. Она считала всю Землю своим домом. Она боролась за право всех народов жить в мире и раскрывать свой потенциал в полном объеме. Она солидаризировалась с обездоленными и оскорбленными. Они в свою очередь одаривали ее огромной любовью».
Да, беспримерную битву за мир можно выиграть, когда она станет кровным делом каждого человека на Земле, каким оно было для Индиры Ганди.
Приверженность к широкой интернационализации мышления в едином и взаимозависимом мире, умение видеть за национальными общечеловеческие, планетарные интересы, соединение разума человека с гуманизмом, политических целей с общественной нравственностью, человеческой совести с международными отношениями — вот интеллектуальный и духовный наказ Индиры Ганди своему народу, всем живущим людям и грядущим поколениям.
Ширится в мире гражданское неповиновение милита¬
317
ристской силе, приобретая всеземные масштабы, освобождаются народы от болезненных пут узкого национализма, розни и порочного духа воинствующего шовинизма, все яснее осознают они приоритет планетарных интересов всего людского рода перед своекорыстными расчетами и интересами мировой реакции и агрессивных военно-политических группировок, значение которых в сравнении с судьбой человека и человечества сиюминутно и ничтожно.
«Мы видим,— заявляет М. С. Горбачев,— что что-то уже сдвинулось в мировом общественном сознании. Все сильнее и авторитетнее звучат голоса политического реализма. Все больше людей активно отстаивают позиции разума. Все меньше доверия к тем, кто уходит от равноправного диалога, от серьезного поиска путей прекращения гонки вооружений и ослабления ядерной угрозы».
И люди Земли верят — завтра у них будет утро, сохранится красота пашей планеты и опи будут радоваться солнцу, жизни, чистой росе на лотосе.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Пролог 3
Глава первая. СЕМЬЯ И ВРЕМЯ 8
Глава вторая. СЛОВА И ЛЮДИ 41
Глава третья. ТРЕВОЖНОЕ ОТРОЧЕСТВО 63
Глава четвертая. ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ 92
Глава пятая. ВОЙНА, ПОЛИТИКА, НАРОДЫ 120
Глава шестая. И ЖЕНА, И УЗНИЦА, И МАТЬ 148
Глава седьмая. ЦЕНА СВОБОДЫ 178
Глава восьмая. ИНДИЯ И МИР 196
Глава девятая. ЗАВЕЩАНИЕ ПУТИ 222
Глава десятая. ВО ГЛАВЕ НАЦИИ 237
Глава одиннадцатая. СЕМЬЯ, ИНДИЯ, МИР 269
Глава двенадцатая. НОЧЬ И ВЕЧНОСТЬ 300
Эпилог 312
Александр Васильевич Горев
РОСА НА ЛОТОСЕ
Индира Ганди: мечты и свершения
Заведующий редакцией А. В. Никольский Редактор Е. Б. Бурковская Младший редактор В. А. Зотова Художник А. А. Браптмап Художественный редактор Е. А. Аидрусеико Технический редактор Н. К. Капустина
ИБ № 5631
Сдано в набор 24.06.87. Подписано в печать 17.09.87. А00151. Формат 70Х108’/з2. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Уел. печ. л. 14,70. Уел. кр.-отт. 16,10. Уч.-изд. л. 15,34. Тираж 100 000 экз. Заказ Jsfo 2974. Цена 80 коп.
Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7,
Ордена Ленина типография «Красный пролетарий».
103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.
Индира
с Махатмой Ганди. 1935 г.
Рабиндранат Тагор
шй/Ш
Мотилал и Джавахарлал Неру
Камала Неру с дочерью Индирой. 1918 г.
Индира среди студенток с Р. Тагором
Индира и Фероз Ганди ‘ в Англии. 1941 г.
И. Ганди и Дж. Неру во время работы сессии Всеиндийского комитета Конгресса в Нагпуре. 1959 г.
И. Ганди
с внуком Рахулом
В кругу семьи
49
В период гонений.
И. Ганди входит в суд
Москва. И. Ганди возлагает венок к Мавзолею В. И. Ленина. 1976 г.
Индира и Раджив Ганди в Таллине. 1982 г.
Митинг в Москве, посвященный присвоению одной из площадей имени И. Ганди. 1985 г.
Раджив Ганди с Золотой медалью лауреата международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами», которой удостоена И. Ганди. 1985 г.
М. С. Горбачев и Р. Ганди подписывают Делийскую декларацию. 1986 г.
Во время визита
М. С. Горбачева в Индию.
Дели, 1986 г.