К.В.КЛ1Ч/1ЛОВ
СОВЕТСКОЙ
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ

В книге В. В. Каргалова на основании анализа художественных
произведений о Древней Руси разбирается вопрос о достоверное!и
исторического романа, о соотношении исторической правды и худо-
жественного вымысла. Автор отмечает положительные и отрицатель-
ные стороны художественных произведений о далеком прошлом
нашей Родины, отмечает некоторые ошибки в изображении событий
и исторических деятелей.
Книга поможет читателям более глубоко н осмысленно разо-
браться в сильных и слабых сторонах художественных произведений
исторического жанра, научит их самостоятельно анализировать ис-
торические романы и повести.
Особый интерес книга представляет для студентов и учителей
средней школы. В книгу включены отрывки из художественных про-
изведений, которые можно использовать непосредственно на уроках
и во внеклассной работе.
7-а.а
IHU-0H
ВВЕДЕНИЕ
История и литература, исторические факты и право
писателя на художественный домысел, историческая
правда и обобщенный образ, созданный фантазией ху-
дожника, достоверность исторического романа и его до-
стоинства как произведения художественной литерату-
ры ... Эти проблемы неоднократно были предметом
оживленных дискуссий между специалистами—истори-
ками и литераторами, — дискуссий, в которых точки
зрения их участников далеко не всегда совпадали.
Историки спра<ведливо требовали от писателей вер-
ности исторической правде, придирчиво отмечали иска-
жения или смещения во времени фактов и событий
прошлого, что порой встречается в исторических рома-
нах. Писатели отстаивали свое право на авторский до-
мысел, на художественное отображение исторических
событий, даже если оно не совпадает с действительными
фактами истории, зафиксированными источниками.
Проблема достоверности исторического романа дав-
но уже вышла за рамки чисто теоретического спора.
Познавательная и воспитательная роль художествен-
ной литературы исторического жанра огромна. Если
специальные монографические исследования по исто-
рии и учебники адресованы сравнительно ограниченно-
му кругу читателей, то читательская аудитория истори-
ческого романа поистине необъятна: его читают мил-
лионы людей всех возрастов и профессий. Трудно пере-
оценить и эмоциональное воздействие художественных
произведений исторического жанра. События далекого
прошлого оживают под шером писателя, наполняются
живым содержанием. Образы исторических деятелей,
созданные творческой фантазией художника, вызывают
у читателя любовь или ненависть, уважение или през-
!• Зак 191
3
рение. Ни для кого нс секрет, чго у многих 'шинелей
представление, например, о трагических событиях мон-
голо-татарского нашествия складывается не по школь-
ным и вузовским учебникам, а по известному роману
трилогии В. Яна «Чингиз-хан», «Батый», «К «Последне-
му морю», что об эпохе петровских преобразовании ча-
стенько судят не по книгам специалистов-историков, а
по роману Алексея Толстого «Петр 1». Историческая ху-
дожественная литература давно уже превратилась в
средство познания народом своей многовековой истории,
своего героического прошлого. Поэтому вполне понятны
и обоснованы требования, предъявляемые к художест-
венной литературе исторического жанра: достоверность,
полное соответствие исторической правде, фактическая
точность.
Советские писатели создали много ярких историчес-
ких полотен, отображающих в художественных образах
различные .периоды истории нашей Родины. На при-
лавках книжных магазинов, на полках библиотек мож-
но найти романы и повести о жизни Киевской Руси, о
первых десятилетиях будущей столицы нашей Роди-
ны—Москвы, о героической борьбе русского народа и
других народов нашей страны за независимость против
монголо-татарских завоевателей и немецко-шведских
феодалов, о времени объединителя Руси великого кня-
зя Ивана III и грозного государя Ивана IV, о грандиоз-
ных крестьянских войнах под предводительством Ивана
Болотникова, Степана Разина и Емельяна Пугачева, о
великих русских полководцах Александре Суворове и
Михаиле Кутузове, о декабристах и революционерах-
демократах и др. Эти книги прочно вошли в быт, ими
зачитываются школьники, их используют на уроках и в
кружковой работе преподаватели истории. Велики за-
слуги советских писателей в создании художественной
истории нашей Родины.
Однако нс все художественные произведения этого
жанра равноценны по своей исторической достоверности,
по точности отображения событий далекого прошлого.
Наряду с книгами, где содержится глубокий анализ яв-
лений и процессов, происходящих в обществе, дана пра-
вильная оценка событий, имеются отдельные романы и
повести, авторы которых допускают серьезные отступле-
ния от исторической правды, элементы субъективизма
4
в освещении исторических деятелей, фактические ошиб-
ки. Поэтому анализ богатого фонда художественных
произведений по истории пашей Родины с точки зрения
специалиста-историка, па наш взгляд, представляет ин-
терес как для читателей (не подготовленных для крити-
ческой оценки концепций авторов исторических рома-
нов), так и для самих писателей, посвятивших свою
жизнь этому трудному и интересному жаиру художест-
венной литературы. Первые опыты такого разбора уже
имеются: речь идет об интересной статье доктора исто-
рических наук В. Т. Пашуто «Средневековая Русь в со-
ветской художественной литературе», опубликованной в
1963 г. в журнале «История СССР» (Mb 1). Однако проб-
лема достоверности романа настолько важна, что заслу-
живает более подробного и обстоятельного изучения. В
таком анализе нельзя, конечно, ограничиваться только
критикой допущенных писателями неточностей в осве-
щении тех или иных исторических событий и личностей,
выявлением фактических ошибок в отдельных книгах.
Не менее важной является задача показать то положи-
тельное и ценное, что содержится .в произведениях со-
ветских писателей на исторические темы и представля-
ет собой заметный вклад в мировую литературу.
Марксизм-ленинизм дал в руки советским писате-
лям могучее оружие— возможность нс интуитивно, а па
строго научной основе проникать ib главные закономер-
ности изображаемого периода, правильно и всесторон-
не оценивать те или иные исторические явления. В
этом — коренное, качественное отличие советской ис-
торико-художественной литературы от 'произведений
буржуазных писателей, произведений, проникнутых
субъективизмом и отрицанием объективных законов
развития человечества.
Исследователь советского исторического романа
Ю. Л. Андреев отмечает, что в своем развитии катего-
рия историзма художественного произведения проходит
два основных этапа. Первый этап — это «'воспроизведе-
ние атрибутов эпохи, ее важнейших событий, законов
нравственности, того, что называется духом эпохи». И,
наконец, «второй высшей ступенью категории историзма
является способность отражать не только внешние ат-
рибуты, но важнейшие закономерности эпохи, важней-
шие закономерности социальной жизни». Таким образом,
5
«историзм нового типа, наряду с отраженном внешних
атрибутов, означает показ генеральных линий развития
общества, понимание и отражение важиеГпнпх законо-
мерностей жизни общества на и юбражаемом этане»1.
Это определение «пстори 1ма новою типа-» может служить
критерием при оценке художественных ирон «ведений
на исторические темы.
Книга, предлагаемая вниманию миттелей, посвяще-
на художественным произведениям советских писателей
о Древней Руси, о первых столетиях нашей истории
(VI—XIII века), когда восточнославянские племена объе-
динялись в могучее раннефеодальное государство —Киев
скую Русь, когда на обломках родового строя утверж-
дался феодализм, когда народы нашей страны вели ге-
роическую борьбу за независимость против Византии и
кочевников причерноморских степей, против монголо-
татарских завоевателей и немецко-шведских феодалов.
Это время глубочайших социально-экономических пере-
мен, грандиозных заморских походов и кровопролит-
ных иноземных нашествий, междоусобных распрей и
ожесточенной борьбы за власть над Русью. Неудиви-
тельно, что история Древней Руси привлекала и прив-
лекает внимание многих советских писателей — список
исторических романов и повестей ino этому периоду на-
считывают десятки наименований.
Большинство художественных произведений, посвя-
щенных истории Древней Руси, создано за последние
полтора-два десятилетия. В своей работе по созданию
художественной истории Древней Руси писатели, как
правило, шли следом за историками: только в послево-
енные годы советской исторической наукой были разра-
ботаны многие принципиальные ^вопросы древнерусской
истории1 2, созданы обобщающие коллективные труды, ос-
вещающие политическую, социально-экономическую и
культурную жизнь этой эпохи3.
1 К). А. А н д р е с в. Русский советский исторический роман.
М.—Л., Изд-во АН СССР, 1962, стр. 106-107.
2 Исследования Б. Д. Грекова, Б. А. Рыбакова, М. И. Тихоми-
рова, А. В. Арциховскогс, Н. Н. Воронина, Д. С. Лихачева,
В. В. Мавродина, А. Н. Насонова и других советских историков и
археологов.
3Очерки истории СССР. Ill IX вв. М., 1958; Очерки истории
СССР. IX—XIII вв. М.. 1953; История культуры Древней Руси.
Т. I 2. М. Л.. 1951; История СССР с древнейших времен до на-
ших дней. Т. 1-2. М., 1966.
6
Как сумели писатели использовать богатейший ма-
териал, накопленный советскими историками? Где они
шли в ногу с современным уровнем развития историчес-
кой науки и даже опережали ее, а где отставали? Что в
концепциях авторов художественных произведений по
истории Древней Руси нуждается в критическом перес-
мотре и уточнении, а что может быть взято на вооруже-
ние преподавателем истории, студентом, школьником,
всеми читателями, интересующимися историей нашей
Родины?
Ответы на эти вопросы и составляют содержание
книги.
ГЛАВА 1
«РУСЬ ИЗНАЧАЛЬНАЯ»
Шестое столетие... Время, когда родовой строй у
восточных славян достигает своего наивысшего расцве-
та и уже клонится к упадку, когда в его недрах зарож-
даются процессы, подготавливающие переход к новому,
феодальному обществу. Время возникновения вдоль
северной границы причерноморских степей могучих
союзов славянских племен, время грандиозных военных
походов в пределы Византийской империи, славян-
ской колонизации южных черноземных земель и ожесто
ченных схваток с кочевыми ордами, проникавшими в
Восточную Европу с плоскогорий Азии.
О жизни восточных славян этого времени известно
сравнительно немного. Исследования археологов дают
некоторое представление о материальной культуре
древних славян, об орудиях труда и войны. Письменные
источники — сочинения византийских авторов — содер-
жат кое-какие сведения об общественном строе древ-
них славян, их обычаях, заиятих, религиозных верова-
ниях. В русских летописях сохранились названия сла-
вянских племенных союзов: «Поляне» («Русь»), «Северя-
не», «Вольняне», «Дулебы», «Хорваты». Известны в об-
щем виде и социально-экономические процессы, прохо-
дившие в середине первого тысячелетия новой эры внут-
ри славянского общества: постепенное разложение рода;
рост имущественного неравенства между его членами;
выделение постоянных племенных дружин; усиление ро-
до'племеиной злати, власть которой постепенно становит-
ся наследственной; образование больших союзов пле-
мен, сначала временных, вызванных к жизни общими
военными походами или потребностями обороны от опас-
3
ного врага, а затем более долговечных н устойчивых. Од-
нако как конкретно происходили эти изменения, кото-
рые в конечном итоге привели к утверждению на Руси
феодальной формации, как на смену идеологии перво-
бытнообщинного строя пришла идеология классового
общества, как совершался отрыв от родового коллекти-
ва элементов, образовавших впоследствии правящий
класс раннефеодального государства, — обо всем этом
можно только догадываться. Лишь творческая фанта-
зия писателя, опирающаяся на совокупность известных
исторических фактов и научное знание общих законо-
мерностей развития общества, оказалась в состоянии
воссоздать в художественных образах картину событий,
скрытых под сенью веков. «Русь изначальная» — так
назвал свою книгу о первых шагах зарождения рус-
ской государственности советский писатель В. Д. Ива-
нов.
... Южная окраина славянских земель. Над погра-
ничной со степью рекой Русью поднялись деревянные
стены и башни сторожевой слободы. Здесь воевода
Всеслав с небольшим отрядом воинов («пять десятков
постоянных воинов, обученных ратному делу», и «трид-
цать подростков, от двенадцати лет до почти зрелых
парией», присылаемых на время соседними родовыми
«князь-старшииами») бережет от степняков «кон-гра-
ницу славянского языка». Постоянная опасность, жесто-
кие схватки со степными наездниками, общий труд и
общий дружинный быт сплотили этих людей — у вое-
воды «над воинами-слобожанами власть большая даже,
чем у старших родов над родовичами». В слободе над
Русью постепенно зреет новая сила, которая противопо-
ставляет себя родовому строю, стремится встать над ро-
дами и, в конечном итоге, добивается успеха. Все это
убедительно показано -в романе В. Д. Иванова.
Воевода постоянной дружины и родовая знать —
«князь-старшины»— вот те силы, которые приходят в
столкновение на страницах романа.
Сначала между ними еще сохраняется некоторое рав-
новесие. «Князь-старшины» стараются ограничить число
воино'в, посылаемых из родов в сторожевую слободку.
Воевода, в свою очередь, стремится получить от родов
побольше людей в свою дружину и «так приохотить мо-
лодых к воинскому делу, чтобы тс навек оседали в сло-
9
боде»1. Воевода и родовые «князь-старшнны» относи-
лись друг к другу с недоверием и опаской, но обойтись
друг без друга не могли. Сторожевая слободка охраня-
ла владения ролов со стороны степи, а воевода без под-
держки «князь-старшин» бессилен — воинов поставляли
р.се-таки роды.
Внешняя опасность вызвала к жизни постоянную
межродовую военную дружину в слободе. Обострение
внешней опасности явилось толчком, нарушившим рав-
новесие сил между слободой и родами. «Летучий загон
хазар» появился у славянских границ. Слобода грудью
встретила кочевников, охотники за рабами были пере-
биты. «Победа славой овеяла слободу россичей, моло-
дые сами тянулись к ней, князь-старшнны легче мири-
лись с уходом из рода нужных рук»1 2.
В. Д. Иванов хорошо показывает, как .в противовес
родовой знати усиливается слободской «князь-воевода»
Вссслав, предводитель послушной ему дружины. Имен-
но на эту дружину опирается будущий вождь племенно-
го союза россичей, именно дружина является предметом
его постоянной заботы. «Ныне росский воевода одному
отдался — иметь совершенное орудие своей силы: вои-
нов самых смелых, искусных, послушно ему преданных,
как пальцы руки». А для этого нужно было прежде все-
го оторвать их от рода, противопоставить родовому брат-
ству— братство дружинное, родовым идеалам — идеал
витязя-дружинника, свободного от обязательств перед
своими родичами.
... Ночь. Трепетное пламя костра. Молодой воин
Ратибор перед богом Перуном клянется в верности дру-
жине. Воевода Всеслав торжественно приветствует но-
вого «брата-дружинника»:
«Я обещал тебе бога и братство ... Вот твой бог, а
вот твои братья. Мы дружина Перуна, один за всех, и
все за одного. Мы выше рода, мы сила росского языка,
меч и щит. Не воля князь-старшин правит нами, а наша
воля. Я князь дружины .. .»3.
Дружинное братство быстро «переваривало» моло-
дых парней, присылаемых в слободу соседними рода-
1 В. Д. И d а и о в. Русь изначальная. М., 1961, стр. 20.
2 Та м же, стр. 53.
3 Т а м же, стр. 55.	,
10
ми,— они, «как молодые щенки, послушно шли в руки
Всеслава и его подручных». «Примером и убеждением
гнули илвичей, разжигал воевода Всеслав и у пришлых
ребят молодой задор быть не худшим с луком, с мечом,
в метании копья, на коне» L Некоторые из молодых так
и ие возвращались больше в род, увлеченные жизнью
слободского витязя-дружинника. «Совершилось небыва-
лое. Молодые люди другого племени для слободы отка-
зались от своего рода, по доброй воле стали изгоями,
поменяв плуг на меч»1 2.
Показ процесса формирования постоянной дружины,
отделившейся от рода, — несомненная удача автора ро-
мана «Русь изначальная».
Очень тонко подмечает В. Д. Иванов и новые явле-
ния, появившиеся внутри самого рода — выделение от-
дельных семей, появление «деревень» вдали от больших
родовых поселков-градо1в. «Прискучив теснотой град-
ской жизни под началом град-старшины, иной россич,
плвич, канич уходил на вольную жизнь. Трещину стала
давать крепкая жизнь в крепких родах. Земли хватало.
Забрав своих, выходец устраивался на свободном
угодье». А эти оставшиеся от рода люди («изверги» —
по терминологии автора романа) уже в силу самих ус-
ловий жизни «держались слободы. Теснимый .каким-ни-
будь князем, изверг решался просить заступы у воево-
ды»3. Расширялась социальная база, на которую опи-
рался «князь-воевода» в своих притязаниях на власть.
Возвышение слободы проходило при явном противо-
действии родовой знати. Родовые «князь-страшины» с
тревогой следили за усилением воеводы Всеслава. «От
войска большого не мнишь ли ты встать выше родов, вы-
ше нас, князей?» Родовая знать боится слободы, но не
может обойтись без нее: опасность набегов кочевников
требует именно такой, постоянной и организованной си-
лы. Всеслав отлично понимает, что «единственно общим
страхом перед степью держится нынешний воевода рос-
сичей», и умело пользуется этим. Вот уже «из страха
перед степью двенадцать родов решили послать к рос-
сиян м людей из своих слободских». «Кровные побрати-
мы» Всеслава, по существу говоря, господствуют внут-
1 В. Д. Иванов. Русь изначальная, с гр. 386, 388.
2 Т а м ж с. стр. 390.
3 Т а м ж с, стр. 87.
И
ри рода самих россичей, все больше и больше выходцев
из чужих родов ищут защиту у сильного воеводы. При-
ближенные Всеслава начинают уже всерьез задумывать-
ся над возможностью прямого подчинения соседних пле-
мен.
«А что, воевода, — говорит Колот будто бы от нече-
го делать, — думаю, поначалу мы возьмем да приманим
плвичских парией, а потом раскинем умом, как взять
дань. Поначалу — помалу ...» ’.
Но еще сильны родовые обычаи, привычный, веками
сложившийся уклад жизни. Поэтому потребовался
внешний толчок, чтобы дать дорогу новым отношениям
в славянском «мире». Таким толчком явился новый опу-
стошительный набег кочевников.
Кочевая хазарская орда ворвалась в Поросьс. Запы-
лали родовые «грады». Гибли в неравных сечах «князь-
старшины» родов. В дни тяжкого народного бедствия
даже ревнителям «старины» стала ясной необходимость
объединения для отпора врагу. Родовой кпязь-старшина
Келагаст взывает к воеводе:
«Нет нам спасенья, разрозненным. Еще и еще будет
терзать нас степь, еще и еще будет истреблять детей
наших: пока не соберем мы силу такую, чтобы забыли
они мечтать «брать па Роси полон и добычу»1 2.
Центром объединения могла быть только «слобода»,
уже возглавившая борьбу с общим врагом — хазарами.
Прямо на поле битвы восхищенные подвигами Всеслава
россичи провозглашают его князем:
«Слава князю, слава Всеславу всеславному! ... И —
навсегда среди россичей был наречен князсхМ слобод-
ской воевода».
После победы над хазарами «всеславный» князь
Всеслав, опираясь на послушное ему войско, решитель-
но ломает старинные родовые порядки. «Кпязь-старши-
ны» Могута и Плавик, не пославшие воинов в «слобо-
ду», убиты стрелами дружинников Всеслава на глазах
у своих сородичей. Окруженный дружиной, в блестя-
щем боевом доспехе «вещий князь» Всеслав объявляет
людям этих родов свою волю:
«Князь-старшни я вам даю из слободских. Вот вам
Щерб, вот вам Крук. Они вами управят, где вам быть,
1 В. Д. И в а н о в. Русь -изначальная, стр. 96, 99.
2 Т я м ж е, стр. 65.
12
как вершить»1. Перед нами уже не скромный воевода
пограничной слободы, целиком зависящий от родовой
знати, а грозный повелитель, отлично сознающий свою
силу!
Новые порядки устанавливаются по всей Руси. «В
обновленных градах не стало князь-старшин по выбору
родов, князь Вссслав дал новоселам старшин своим ре-
шением»1 2. Затем наступает очередь соседних славянских
племсн-илвичей, каничей, славичсй. В ореоле победите-
ля хазар, с многочисленной, хороню вооруженной дру-
жиной «вещий князь» отправляется к плвичам и добива-
ется решения народного собрания о присоединении их к
россичам. А к капичам, племени сравнительно немного-
численному, были просто направлены послы с требова-
нием признать власть Всеслава:
«Нет больше отдельно россичей и илвпчей. Россичи
стали как илвичи, илвичи— как россичи. Хотите быть с
нами — будете. Не хотите, уходите с вашей земли. Вам
не будет защиты. Придут степные, мы их от себя к вам
отгоним, чтобы они вас били.. .»3. Все Поросье объеди-
нилось под властью Всеслава. На высоком холме, на
месте древнего святилища росских племен, поднялся
укрепленный княжеский город. Двенадцать сотен вои-
нов постоянной дружины были опорой власти «вещего
князя», послушным орудием в его руках. Росские племе-
на выходят па международную арену: большое войско
во главе с княжеским воеводой Ратибором вторглось
во владения Византийской империи.
В. Д. Иванов, в отличие от многих других писателей,
не идеализирует славянских походов в «землю ромеев».
«Поход на ромеев обогатил княжескую казну, обогатил
Поросье. Для того и посылал Всеслав войско в империю.
Теперь можно ступить с миром к северу, чтобы богатст-
вом и славой взять в россичи хвастичей, илвпчей, ужи-
чей и других славян, в ненужной разноплеменной раз-
розненности обитающих до реки Припяти. За ними не
пора ли придет вятичам, жильцам приречий Супоя, Тру-
бежа, Остра или Десны идти под сильную росскую ру-
ку»4. Таковы далеко идущие планы обогатившегося
1 В. Д. Иванов. Русь изначальная, стр. 82.
2 Т а м же, стр. 86.
3 Т а м ж е, стр. 85.
4 Т а м ж е, стр. 383.
13
в результате заморских походов росского князя Все-
слава.
В интересной книге В. Д. Иванова рассказывается о
международном положении славянских племен в VI
столетии новой эры. Можно согласиться с автором, ког-
да он пишет об опасности набегов кочевников, как о
факте, способствовавшем объединению славян в могу-
чие племенные союзы. Однако в романе это внешняя
опасность, представленная лишь эпизодическими набе-
гами на русское пограничье кочевников-хазар; причем
между набегами проходят годы мирной жизни. «Лету-
чий загон хазар», с которым бились .воины Всеслава, на-
считывает всего «девять десятков» всадников, а втор-
жение большой хазарской орды представлено автором
как совершенно исключительное событие, невиданное
чуть ли не со времен гуннского нашествия. В действи-
тельности же положение в причерноморских степях в
описываемый период было иным. VI столетие — это
время господства в Северном Причерноморье Аварско-
го каганата.
Владения Аварского каганата простирались от При-
азовья до границ Византийской империи. Сама аварс-
кая орда была сравнительно немногочисленной (по сви-
детельству византийского историка Менандра, она на-
считывала 20 тысяч всадников), но авары сумели объ-
единить под своей властью многочисленные кочевые
племена, оставшиеся в степях после распада гуннского
союза, и угрожали соседним оседлым народам. Славян-
ским племенам пришлось вести с аварами тяжелую,
продолжительную войну. Некоторые подробности этих
событий сообщает, например, византийский историк
Менандр: «Владетели антские приведены были в бедст-
венное положение и утратили свои надежды. Авары
грабили и опустошали их земли». Попытки славянских
вождей установить мирные отношения с пришельцами
не удались — их посольство было перебито врагами.
«С тех пор,— продолжает Менандр, — пуще прежнего
стали авары разорять землю антов, не переставая гра-
бить ее и порабощать жителей».
В упорной борьбе большинству славянских племен
удалось отстоять свою независимость. Даже во второй
половине шестого столетия, в период наибольшего могу-
щества Аварского каганата, славянские вожди вели се-
14
бя по отношению к каганам достаточно независимо.
«Родился ли на свете и согревается ли лучами солнца
гот человек, который бы подчинил себе силу нашу?» —
гордо ответили «важнейшие вожди склавинского наро-
да» па требование аварского кагана подчиниться1. Од-
нако те немногие славянские племена, которые все же
были покорены аварами, жестоко угнетались завоевате-
лями. Они должны были платить тяжелую дань, дости-
гавшую половины урожая; отряды грабителей-авар
разоряли хозяйство, грабили и насильничали. По сви-
детельству Фредегара, «авары каждый год шли к сла-
вянам, чтобы зимовать у них; тогда они брали женщин и
детей славян и пользовались ими. В довершении наси-
лия славяне обязаны были платить аварам дань»1 2.
О том же сообщают русские летописцы: «Обри (авары—
В. X.) воеваша на Словены и примучища Дулебы, су-
щая Словены, и насилье творяху женамъ Дулебъс-
кнмъ, аще поехати бяше Обрииу, нс дадяше въпре-
чи коня, ни волу, но веляше въпречи 3 или 4 или 5 женъ
в телегу, и повести Обрина, и тако мучаху Ду-
лебе» 3.
Ответом на грабежи и насилия была ненрекращаю-
щаяся борьба славян с угнетателями, которая то выли-
валась в открытые вооруженные столкновения, то вре-
менно затихала, чтобы вспыхнуть при первом удобном
случае.
Именно постоянная опасность со стороны степей,
близкое соседство Аварского каганата — разбойничьего
государства кочевников-авар— и необходимость объе-
динить военные силы для борьбы с ними вызвали к
жизни в шестом столетии сильные союзы славянских
племен в лесостепной полосе Восточной Европы. Авар-
ский каганат был несравненно более серьезным против-
ником, чем описанные в романе «Русь изначальная»
«летучие загоны» хазар, и В. Д. Иванову для подтверж-
дения своего вполне справедливого наблюдения о боль-
шой роли внешнеполитических факторов в процессе по-
литической консолидации славянских племен следовало
бы использовать именно этот исторический материал.
1 Византийские историки, переведенные с греческою С. Десту-
ннсом. СПб., 1860, стр. 6, 324, 325, 50, 433—434.
2 См.: М. И. Артамонов. История хазар. Л., 1962, стр. 112.
3 ПСРЛ, т. 2, стб. 9.
15
Показывая роль внешней опасности в объединении
славянских племен, В, Д. Иванов, однако, недостаточно
раскрывает социально-экономические причины этого
процесса. У читателя невольно создается впечатление,
что внешнеполитический фактор был чуть ли не единст-
венной причиной объединения славянских племен, что,
конечно, неверно.
В ряде случаев в романе есть преувеличение степени
государственной консолидации славян в шестом столе-
тии. Нельзя, например, согласиться с тем, что вещий
князь Всеслав мог распоряжаться в родах как самодер-
жавный повелитель. «Непослушных ставленные мною
князь-старшнны смертью накажут на месте!» — заявля-
ет он на родовом собрании1. Даже пять столетий спустя,
по «Правде Ярославичей», князь не был наделен пра-
вом так карать непослушных.
1 В. Д. И в а и о в. Русь изначальная, стр. 82.
ГЛАВА 2
loSm.
ТРАГЕДИЯ РОДА СТАРОГО АНТА
Тему разложения .родового строя и утверждения на
его обломках новых, феодальных отношений продолжа-
ет писатель С. Д. Скляренко. Его исторические романы
«Святослав» и «Владимир» переносят читателя в деся-
тое столетие, во времена 'Киевской Руси. Уже образова-
лось могучее Древнерусское государство, власть киевс-
кого князя распространялась на огромную террито-
рию— от далекого северного Новгорода и лесов вяти-
чей до верховьев Днестра. Множилось и стремительно
набирало силы боярство. На высоких берегах рек под-
нимались деревянные стены феодальных замков, боярс-
кие вотчины теснили общинные поселки смердов. Фео-
дальные отношения становились господствующими на
Руси. Под их напором рушились последние институты
родового строя. Свободные смерды-общинники стаиови-
вились феодально зависимыми людьми, попадали в ка-
балу к боярам. Это была трагедия многих тысяч людей,
трагедия потери личной свободы.
В романе «Святослав» дается яркая картина распа-
да древних родовых отношений. Большой и многочис-
ленный род — род старого Анта— рассыпается, тает
буквально на глазах. «Началось это еще при старейши-
нах Волке и Улебе, но тогда род был большой, сильный,
дружный, и когда один воин ушел жить к жене в чужой
род за Днепром, а потом молодые поселились на горе,
между двумя родами, урона от этого не было. Ио когда
умер Улеб, уже множество родичей сразу ушли и по-
строили свои жилища далеко от городища, над Днеп-
ром и у опушки леса, потом члены рода стали выходить
один за другим, и наконец дошло до того, что по всей
—
-  —Т7----
цент- a г .нгч ••ородская
поляне и склонам вырос in, как грибы, \ижиiii.i и зем-
лянки. Со старейшиной Литом ocia.inci» io.ii.ko гри
сына —Бразд, Сварт и еще Минула v1 На смену роду
пришла соседская община, состоявшая hi больших пат-
риархальных семей, члены которой вели самостоятель-
ное хозяйство и редко собирались для решения общих
дел. У старого Лита осталась только iuiii. власти быв-
шего родового старейшины: в общине «каждый живет
сам по себе», и только «когда приезжает кто-нибудь от
князя, он ведет с ним беседу, когда устанавливается
размер дани, ему принадлежит первое слово». Свои же
общинники к Анту «обращались только тогда, когда на-
до было принести жертву богам, да еще в праздники,
которые положено было освящать кому-нибудь из стар-
ших»1 2.
А затем начинают распадаться и большие патриар-
хальные семьи. Старший сын старого Анта — Бразд —
ушел в княжескую дружину, участвовал в походе князя
Игоря в Древлянскую землю и вернулся домой «с не-
малой данью». За отличие в боях «дал ему князь Игорь
поприще земли, поприще леса, где сам Бразд выберет,
и нарек его в Любсче своим княжьим мужем». Так, быв-
ший «родович» Бразд стал княжеским посадником, по-
ставил на высоком берегу Днепра свой терем, окружил
его рвом и валом, и начал собирать в княжескую казну
«уроки и уставы». Следом за старшим братом ушел из от-
цовского дома и Сварг, построил себе на опушке леса
отдельное жилье и кузницу. Оба они быстро приспособи-
лись к новым порядкам. Бразд хозяйствует на княже-
ском «пожалованья»; на его пашнях, огражденных «зна-
менами»— межевыми знаками собственности, — рабо-
тают «закупы» (не один десяток обедневших сородичей
получили от него «купу»). Бразд всерьез подумывает о
принятии христианства — старые бопи его уже не удов-
летворяют. Постенно богатеет и Сварг: на железные из-
делия большой спрос, кузница на опушке леса расширя-
ется, в ней уже работают .несколько подручных.
Только Микула, превратившийся после раздела иму-
щества в простого смерда, так и не смог найти себе мес-
та в изменившемся мире. Ветхий отцовский дом, копь,
воз да рало — вот все, что у него осталось. Последнее
1 С. Д. Скляренко. Святослав. М., I960, стр. 21.
2 Та м же, стр. 24, 102.
18
богатство Макулы — расчищенная от леса многими по-
колениями пахарей взлеле-енная земля—захвачена кня-
зем. «Подъехав к этой пашне, Микула не поверил своим
глазам, на его меже и еще на многих межах стояли на
столбах знамена». Княжеский межевой знак — два ост-
рых перекрещенных копья — крепче любых стен отгоро-
дил пашню смердов, безмолвно свидетельствуя, что «те-
перь земля перестала принадлежать им, она уже не род-
ная, опа принадлежала князю, волостелину, посаднику»1.
«Как мне жить дальше?» — мучительно думает Микула.
Раньше можно было искать помощи у рода, но
теперь родственные отношения перестали связывать лю-
дей. В этом убедился Микула, когда пришел к брату-
иосаднику.
«Я пришел к тебе как к брату ... Мы с тобой одного
рода, одной крови ... Помоги!» — умоляет Микула и
слышит в ответ:
«Что там кровь и твой род? Старого рода уже нет, у
каждого -из пас теперь свой род. Ты говоришь — кровь,
но и кровь у людей разная .. .»1 2.
Микуле пришлось стать «закупом» у родного брата,
зависимым человеком.
Такие же изменения происходят по всей Киевской зем-
ле: князь, бояре, посадники и властители теснят смер-
дов, захватывают поля, леса и угодья, строят укреплен-
ные феодальные замки. Закабаление смердов проходи-
ло в обстановке ожесточенной классовой борьбы, сти-
хийных выступлений против усиления феодального гне-
та и княжеских расправ. «Льется кровь на просторах
Руси», княжеский суд в стольном Киеве разбирает де-
ла о нарушении прав феодальной собственности, о под-
жогах боярских дворов н потраве полей, о «татьбе» и
разбое отчаявшихся смердов. Горько сетует княгиня
Ольга: «Не из-за чести своей и не ради славы идут ныне
на княжий суд люди. Один переехал межу или затесал
в лесу знак, другой взломал житницу и уволок мех
ржи, третий взял чужого коня, -забрал оружие, порты,
четвертый убил огнищанина, княжьего тиуна или по-
садника— всюду татьба и разбой, везде кровь и смерть...
Татьбу и разбой чинят ныне люди — рядовичи, за-
купы, смерды, холопы, всякий черный рабочий люд, это
1 С. Д. С к л я р е п к о. Святослав, стр, 115, 11G.
2 Т а м же, стр, 298.
19
они залезают в житницы воевод и бояр, это они перепа-
хивают межу, жгут и перетесывают знаки на деревьях
в лесах ... На Руси сталось то, чего раньше не бывало.
Была когда-то у воевод и бояр честь — теперь борются
за земли, леса и реки, берегли когда-то славу, а теперь
берегут свою казну и межевые знаки, имели дружи-
ны— теперь хотят иметь как можно больше холопов»’,
В следующем романе С. Д. Скляренко — «Влади-
мир»— перед читателем феодальное общество, почти
вытеснившее остатки родовых отношений (по крайней
мере в Среднем Подпепровье, где действуют герои ро-
мана) .
... Смерд Микула возвращается в родной Любеч
после многолетнего похода в Дунайскую Болгарию. Что
он находит па родине? Еще выше поднялись над Днеп-
ром степы и башни феодального замка: «Бразд пост-
роил на дворище терем со многими постройками и вер-
хом, с двумя башнями по углам, а вокруг всего двора,
охватив, наверно, целое поприще, высилась теперь сте-
на из толстых бревен, наверху которой торчали острые
колья»1 2. Никто не встречает в Любече бывшего воина
князя Святослава Микулу, одиноко ему в отцовском
доме.
«А как живет род наш? — спросил Микула, усев-
шись у очага,
— Все, как было ... Нет рода.
— А братья Бразд и Сварг?
— Бразд теперь нс брат наш ... Посадник княжес-
кий, новый терем выстроил ...
— Видел, ладный терем. А брат Сварг?
— Что Сварг? В старой его корчийнице десятки хо-
лопов работают, да еще одну поставил у дороги на
Остер ...
... Все дальше люди от людей. У кого земля и грив-
ны, у того сила и правда»3.
Эти изменения общественной жизни, страшные и не-
понятные для Микулы, сына родового старейшины, уже
необратимы. Старый, привычный для него родовой
строй погиб безвозвратно. Феодализм победил на Руси.
1 С. Д. С к л я р е и к о. Святослав, стр. 65.
2 С. Д. С к л я р е н к о. Владимир. М., 1963, стр. 20.
3 Т а м ж с, стр. 22.
20
И приверженец «родовой старины» Микула погибает,
не сумев приспособиться к новым порядкам.
Умение показать закономерность гибели родового
строя и утверждения феодализма, сложность и противо-
речивость этого объективного исторического процесса—
большая заслуга С. Д. Скляренко. Перед глазами чита-
теля предстает со страниц его романов древнерусское
общество, раздираемое внутренними противоречиями,
где новое рождается в муках и каждый шаг вперед по
пути исторического .прогресса достигается ценой крови и
страданий народных масс. Но в этом—историческая
противоречивость прогресса в обществе, разделенном на
антагонистические классы.
Примерно о том же времени повествует В. Д. Ива-
нов в романе «Повести древних лет. Хроники IX века в
четырех книгах, одиннадцати частях». Место действия—
Великий Новгород, где в этот период тоже устанавли-
вались феодальные отношения и, казалось бы, тоже
должны были обостриться классовые противоречия. Од-
нако В. Д. Иванов представляет феодальный Новгород
как землю какого-то классового мира и единства «воль-
ных людей». Великим северным городом полновластно
правит вече. «На вече у всех хозяев равное место. Так
навечно по коренной Правде — закону, на том стоит го-
род, как на скале... Один за всех обязан стоять авоей
силой и достоянием, и за пего все так же стоят. Нет и не
будет различия между людьми, будь они рода славяно-
русского, кривичи, дреговичи, радимичи, или мсрянс, или
чудипы, или весяне, или печерины, юргины и другие...
Вольные люди все равны»1. Есть, правда, в Новгороде и
бояре со своими «захребетниками и подсуседниками»
(существование бояр В. Д. Иванов все же признает!),
но не они, по мнению автора романа, вершат дела в го-
роде:
«В Новгороде есть один общий закон для всех лю-
дей, лучших и худших ...
— В Новгороде худые мужики-вечники своими голо-
сами перевешивают волю и голоса лучших людей ...
Новгородские старшины зависят от темного вече»1 2.
1 В. Д. И в а п о в. Повести древних лет. Хроники IX века в че-
тырех книгах, одиннадцати частях. М., 1955, стр. 16.
2 Та м ж с. стр. 66.
21
Законы города — «Новгородская Правда» — будто
бы оберегают права и имущество простых людей. «По
Новгородской Правде за Тсаргом и его родом навечно
закреплены расчищенные трудом огнища с усадьбой.
Никто те может захватить огнище и выгнать хозяина со
двора ... Город всех оберегает, содержит бойцов-ратни-
ков. Не будь того, нашлись бы сильные люди и обидели
бы. Новгородская Правда хороша, по пей жить хорошо.
Поэтому и прибавляется людство на Новгородских зем-
лях»1. Эта «Новгородская Правда» представлена авто-
ром как некий надклассовый юридический акт, как бла-
го для всех —и для «черных» людей, и для бояр, — >как
закон, всех уравнивающий и оберегающий. «Всем были
понятны основы доброй Новгородской Правды, заклю-
чавшиеся в очевидно-человеческом признании равного
права (!) всех (!!) людей на вольность и на блага зем-
ли»!1 2.
В Новгороде в IX в., по мнению В. Д. Иванова, не
было даже условий для возникновения княжеской влас-
ти. Когда боярин Ставр при помощи наемных варяж-
ских отрядов сделал попытку захватить власть и стать
новгородским князем, против него немедленно выступа-
ет «земская сила», объединившая всех новгородцев от
бояр до бедняков. Ставр потерпел сокрушительное по-
ражение и размышляет о причинах своей неудачи:
«И великий князь франков Карл — Шарлемань покорял
народы, разделял их и добивался своего. Король и со-
бирал разные дружины из разных народов, ,п содержал
при себе иноземцев. Но не ими он взял первую власть,
самую нужную, которая лежит внутри, как видно, вся-
кой власти. Это самобытное начало есть живое семя
княжеского дела.
Ставр слышал о великих князьях болгар, арабов. И
там кто-то сделал первый дорогой почин внутри народа.
Такой почин прочен. Плох купец, начавший все дело на
заемное серебро»3.
Такого «живого семени княжеского дела» автор не
увидел в Новгороде девятого столетия, не увидел соци-
альных сил, которые могли бы служить опорой княжес-
кой власти и феодальной государственности. И в этом —
1 В. Д. Иванов. Повести древних лет, стр. 53.
2 Т а м же, стр. 496.
3 Т а м же, стр. 472.
22
его основная ошибка, из которой логически вытекает
представление о древнем Новгороде как о «народном
государстве», в котором все равны — и «черные люди»,
и бояре. После изгнания варягов «народ и старшины
клялись нс забывать черное дело Ста:вра и во всем со-
блюдать Правду . . - Большие клялись перед меньшими
честью соблюдать юрод и Правду, никогда и ни в чем
не делать урона, все дело вершить открыто, не имея
тайн!» ’.
Идеализирована автором и внешняя политика фео-
дального Новгорода, его отношения с северным наро-
дом «Биармии». Ватага новгородских «повольников»
идет в дальние северные земли не для того, чтобы соби-
рать дань с местного населения, а для того, чтобы посе-
литься на «ничьей реке», мирно торговать и жить «по
Новгородской Правде». Автор все время подчеркивает
бескорыстие «повольников». Староста ватаги Доброга
(и имя подобрано соответствующее!) поучает своих то-
варищей:
«... Мы сюда налетели не коршунами и не воронами,
чтобы выбить добычу и — долой. Нужно следить, чтобы
кто из нас не обидел биарминов ...
—... Для чего же с биармипов драть десять шкур?
Хватит и четвертной цепы против новгородского торга,
как сами платили боярину Ставру»1 2.
«Повольники» 1и «биармипы» вместе отбили набег
разбойников-норманнов. «Общая беда, страшные общие
испытания еще теснее сплотили новгородских выходцев
и биармипов. Им нечего было делить, нс о чем спорить»3.
В действительности же проникновение новгородских
ватаг охотников за драгоценными мехами в Подвинье
не было таким мирным. «Ватажников» обычно снаря-
жали в походы новгородские бояре, часто во главе их
стояли боярские приказчики, и они силой оружия соби-
рали дань мехами ,и «рыбьим зубом» с местного населе-
ния. Это не были мирные «'просветители», которые, дума-
ли только о том, чтобы «не обидеть» местных людей,
научить их искусству обработки железа и другим ремес-
лам. Новгородские «ватажники» пепрочь были пограбить
не только «инородцев», но и своих соплеменников-сла-
1 В. Д. И в а н о в. Повести древних лет, стр. 494.
2 Т а м е, стр. 138, 162.
3 Там ж с, стр. 495.
23
вян; о грабежах и насилиях ватажников неоднократно
сообщали летописцы.
Можно отмстить и другие неточности в романе
В. Д. Иванова, дающие читателям неверное представле-
ние о социально-экономической жизни древнего Новго-
рода. В частности, ошибочно представление автора о
торговом характере новгородского боярства. У боярина
Ставра «главное богатство шло от торговли. Он повсю-
ду в городе и в Новгородских землях старался скупать
бобровые, собольи, куньи, выдровые, рысьи и беличьи
меха. Меха давали Ставру иноземные товары, которыми
он торговал в городе»1. Между тем, главным богатством
новгородского боярства, основой его силы были фео-
дальные вотчины. Из них и шли основные товары.
В романе В. Д. Иванова есть интересные, ярко напи-
санные главы (например, о жизни и походах норманнов,
о пути «повольников» в Биармию, о битвах новгородцев
за родную землю и т. д.), однако, общая концепция ав-
тора не может не вызвать возражений. В истории Новго-
родской земли были свои особенности, которые впослед-
ствии привели к образованию в ней своеобразной «фео-
дальной республики» с вечевой формой правления, но
считать Великий Новгород каким-то особым социаль-
ным организмом, в корне отличным от других земель
Руси, пет оснований: природа его была феодальной.
Как и в других областях Киевской Руси, здесь в IX сто-
летии утверждались феодальные отношения со свойст-
венными им классовыми противоречиями.
Есть в художественных произведениях, посвященных
времени образования Древнерусского государства, и
другие исторические ошибки, например, утверждения о
полной «дикости» отдельных славянских племен. В. Па-
нова в исторической повести «Сказание об Ольге» так
пишет о славянском племени древлян середины X сто-
летия: «... Негодные древляне отказались платить Кие-
ву дань.
То было племя дикое и темное, как темны и дики
были их леса. Они обитали под боком у Киева, по не
стремились перенимать доброе у киевлян, жили по
своему лешачьему обычаю. Богаче многих племен, имея
множество скота, они продавали кожи, а сами предпо-
1 В. Д. Иванов, Повести древних лет, стр. 28.
24
читали ходить в лаптях, не в сапогах; нс имели, значит,
понятия о благолепии и чести. Они приносили богам че-
ловеческие жертвы из самых пригожих своих отроков
и отроковиц. И не то что при тяжких бедствиях, когда
кроме этого уж ничем, как известно, не поможешь горю,
а просто так, походя, распевая песни и отплясывая...
И ели падалину, как псы...»1. Утверждение о «дикости»
славянских племен, основанное на некритическом вос-
приятии .известного летописного текста1 2, давно отверг-
нуто исторической наукой.
1 «Звезда», 1966, № 10. стр. 40.
2 См.: ПСР.П, т. 2, сто. 10.
ГЛАВА 3
«СВЯТОСЛАВ»
«Князь Святославу, взрастьшю и възмужавшю, нача
вон совкупляти храбры и легъко ходя, аки пардусъ..,
воз по собе не возяше ни котьла, ин месъваря, но потон-
ку изрезавъ конину ли, зверину ли или говядину на уг-
лех испекъ ядаху, ни шатра имаше, но подъкладъ по-
славъ и седло в головахъ, такоже и прочий воиегобысть
и посылаше к странам, глаголя: хочю на вы ити...»’ —
так повествует русский летописец о «князе-витязе», ле-
гендарном Святославе.
Об этом популярнейшем киевском князе в истори-
ческой литературе высказывались самые противоречи-
вые мнения. Еще современник Святослава — летописец,
прославляя его военные подвиги, упрекал: «Ты, княже,
чужея земли ищеши .и блюдеши, а своея охабив, ти не
жаль очины своея»1 2. Одни историки представляли князя
Святослава авантюристом, искателем приключений,
забывшим в далеких заморских походах о родной зем-
ле. Другие (и это мнение является признанным в совет-
ской исторической пауке), наоборот, считают его муд-
рым государственным деятелем, хороню понимавшим
насущные нужды Руси, выдающимся полководцем, впи-
савшим много ярких страниц в русскую военную исто-
рию. Академик Б. А. Рыбаков, оценивая результаты
внешнеполитической деятельности князя Святослава,
пишет: «Походы Святослава 965—968 гг. представля-
ют собой как бы единый сабельный удар, прочертивший
на карте Европы широкий полукруг от Среднего Повол-
жья до Каспия и далее по Северному Кавказу и При-
1 ПСРЛ, т. 1, стб. 64—65.
2 Там же. сгб. 67.
26
черноморью до балканских земель Византии. Побежде-
на была Волжская Болгария, полностью разгромлена
Хазарин, ослаблена и напугана Византия, бросившая все
свои силы на борьбу с могучим и стремительным полко-
водцем. Замки, запиравшие торговые пути русов, были
сбиты. Русь получила возможность вести широкую тор-
говлю с Востоком. В двух концах Русского моря возник-
ли русские военно-торговые форпосты — Тмутаракань
на востоке у Керченского пролива и Преславец на запа-
де близ устья Дуная.
Святослав стремился приблизить свою столицу к
жизненно важным центрам X в. и придвинул се вплот-
ную к границам одного из крупнейших государств тог-
дашнего мира — Византии.
Во всех этих действиях мы видим руку полководца
и государственного деятеля, заинтересованного в воз-
вышении Руси и упрочении ее международного поло-
жения. Серия походов Святослава была мудро задума-
на и блестяще осуществлена»1.
Неудивительно, что именно военная деятельность
князя Святослава в первую очередь привлекала внима-
ние писателей. Как и летописцы — современники Свято-
слава, писатели более позднего времени восхищались
блеском побед «князя-витязя», грандиозностью его за-
мыслов, своеобразием личности.
Образ Святослава в советской художественной лите-
ратуре— это образ князя-воителя, собиравшего Рус-
скую землю вокруг могучего Киева и оборонявшего ее
от врагов. Именно таким представлен Святослав в рома-
нс С. Д. Скляренко. С юности Святослав уже понимает
свое высокое предназначение — быть стражем, сберега-
телем Руси. Он размышляет о своем будущем и буду-
щем родной земли: «... В великих трудах и потоках
крови родилась и окрепла Русь, это его отцы и деды —
князья Игорь и Олег, а вместе с ними еще множество
людей сложили за нее головы. И тут, в поле, и повсюду
вдоль Днепра, на полдень до Русского моря, к восходу
солнца до Итиль-реки, на север до Ледяного моря и на
запад до Родопов земля полита кровью, усеяна костями
русских людей.
1 История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 1. At,
19G6, стр. 495.
27
А враги не унимаются. Не сумев победить русских
людей в чистом поле, они подползают к ним со всех сто-
рон; над Итиль-рекою стоят начеку хозары, в степи у
моря бродят орды печенегов, в Климатах сидят херсо-
ниты, а всех их науськивает и сама точит оружие Визан-
тия — империя ромеев ...
Так кто же поведет русских людей на Византии)?»1
— спрашивает себя Святослав и понимает, что это ве-
ликое дело волей исторических судеб поручено ему, мо-
лодому киевскому князю.
Но прежде нужно было собрать Русь воедино, спло-
тить ее вокруг Киева, и Святослав блестяще выполняет
эту задачу, мечом и государственной мудростью сплачи-
вая вокруг себя славянские племена. С гордостью гово-
рит он сыну Владимиру о результатах своих трудов:
«Когда-то и я, как сейчас ты, сын мой, не знал, ка-
кая паша земля, да и думал, что она совсем по велика.
Но позднее, когда прошел ее из конца в конец и стал на
ее украине, над Джурджанскпм морем, сердце забилось у
меня в груди, дух захватило, как па брани... Велика
наша земля, необъятна, на одном се конце солнце всхо-
дит, а на другом заходит, на одном конце ледяные горы,
а на другом — Русское море... Такова наша земля, та-
кова Русь...
И еще увидел, когда проходил из конца в конец на-
шу землю, — продолжал князь Святослав,—что были
между нашими племенами и землями усобицы. Однако,
сынок, слушай и запомни: не оттого это, что враги они
суть, нет! Давным-давно, от дедов и прадедов, живут
гут наши люди, многих и многих врагов они одолели,
чтобы спасти свою жизнь. А враждовали они между со-
бою, утверждая Русь, устрояя родную землю. .. Потому
и дед твой Игорь ходил © землю Древлянскую... не
зла хотел древлянам, а единства со столом Киевским.
Потому и я ходил в верхние земли к вятичам: не зла хо-
тел им, а освобождал и освободил от хозаро*в. И сей-
час,— голос у князя Святослава окреп,—(воедино стоят
племена и земли паши, там, на Дунае, против ромеев
стоят под моим знаменем и поляне, и древляне, и вяти-
чи — вся Русь»1 2.
Этим чувством единства Русской земли проникнут
1 С. Д. С к л я р с н к о. Святослав, стр. 288.
2 Т а м же, стр. 500.
28
весь роман С. Д. Скляренко, и поэтому убедительна об-
щая оценка автором деятельности князя Святослава как
неутомимого воителя за Русь.
Однако, восхищаясь (и вполне заслуженно!) подви-
гами «князя-витязя», писатели порой забывают, что
князь Святослав был не только блестящим полководцем,
много сделавшим для Руси, но и главой раннефеодаль-
ной монархии, и его внешняя политика была в конечном
итоге политикой класса феодалов.
В историко-художественной литературе бытует пред-
ставление о Святославе как о каком-то «народном» кня-
зе. Идеализируя внешнюю политику «киязя-витязя», пи-
сатели порой приукрашивают и его внутреннюю полити-
ку, нарушая историческую правду.
Г. П. Шторм, автор повести «У стен Доростола», ка-
залось бы, в общем правильно представляет и внутрен-
нюю обстановку в Киевской Руси времени формирования
феодальных отношений, и характер княжеской власти.
«Киевские князья покоряли соседние племена и обраща-
ли их в своих подданных — в людей, живущих «под
данью». На княжеском языке это называлось «приму-
чить»... Но не только соседние племена «примучивал»
князь и облагал их данью: и свое, кровное племя приби-
рал он к рукам. Как только узнавал он, что люди где-
либо осели на землю и завели хозяйство, приходил он
туда или посылал дружинников и заставлял земледель-
цев платить дань». Смерды у Г. П. Шторма уже отлично
знают, что князь «разорит хуже кочевника»; уже сложена
народом пословица: «не имей ржи близ княжьей межи»1 2.
Но все это будто бы относится к другим князьям, а
сам Святослав в изображении Г. П. Шторма предстает
как защитник простого народа. Святослав не хочет «тес-
нить» смердов, осуждает жадность собственного отца,
князя Игоря, и готов признать правоту убивших его
древлян. Он не согласен с дружинником Свенсльдом:
«...Святослав проронил чуть слышно: жаден отец был,
по заслугам (!) и смерть принял.
— Смердам не верь! — отозвался Ове пел ьд. — Будешь
щадить их — чем жить станешь? Лучше пойдем на них
с дружиной, выбьем всех из лесов да посадим на ровные
места!
1 А. 11. Ладниский. Когда пал Херсонес. М., 1959, стр. 197.
2 Г. П Шторм. У стен Доросгола, cip. 169- 170, 173.
29
— Нет, — сказал Святослав. — Не для корысти меч
носил! Растет наше княжество, и врагов у нас год от го-
ду все больше. Со смердами сейчас биться не стану. Пер-
вое дело — за землю Русскую стоять!»1.
И Святослав стоит вообще «за землю Русскую», при-
зывает к единению всех классов ради защиты страны от
внешних врагов. Княжеская власть оказывается лишен-
ной какого-либо классового содержания, приобретает
«всенародную» окраску.
«Народным княжем» представлен Святослав в книге
А. Г. Загорного «Каменная грудь». Беспощадны и алчны
бояре в Киеве, жестоко угнетают они смердов, стонет
народ под боярским ярмом. Но Святослав не имеет ко
всему этому никакого отношения — он даже сурово осуж-
дает бояр:
«Слушаю вас и мнится мне: не воины сидят передо
мною, а вороны собрались на совет, куда лететь на по-
живу, какой труп когтями терзать»1 2.
Княжеская власть представлена лишенной какой бы
то ни было социальной опоры, она держится будто бы
только авторитетом самого князя Святослава и довери-
ем к нему народа. Достаточно было легендарному князю
уехать на Дунай, как в Киеве фактически наступает без-
властие. Златолист, сын казненного древлянского князя
Мала, с толпой своих сторонников спокойно расхаживает
по княжеской столице, призывает бояр сбросить «нена-
вистное киевское ярмо», вернуться к древним родовым
обычаям. Родовой вождь Златолист без труда захваты-
вает власть в Киеве: он заседает в княжеском дворце,
носит символ княжеской власти - «багряное царствен-
ное корзно», его окружают советники-бояре. Волхвы
перед идолом Перуна провозглашают Златолиста кня-
зем: «Да здравствует новопосвященный великий князь,
ура!»3. И это в Киеве последней четверти X столетия, сто-
лице могучего раннефеодального государства, где уже
было старое боярство, поддерживающее великокняже-
скую власть, где родоплеменные отношения, поборником
которых представлен Златолист, безвозвратно отошли в
прошлое!
1 Г. П. Штор м. У стен Доростола, стр. 174.
2 А. Г. За горный. Каменная грудь, стр. 57.
3 Т а м же, стр. 140, 158, 162.
30
Только простой парод —смерды и ремесленники —
выступает против самозванца, в защиту «законного»
князя, и свергает его. По мнению А. Г. Заторного, на-
стоящими хозяевами Киева в отсутствие князя являются
смерды и ремесленники, «подлый» люд во главе со своим
вождем Доброгастом. Именно бывший смерд Доброгаст
возглавил оборону города, когда к Киеву подступили пе-
ченеги. Тревожно думает боярин Блуд, глядя на вольный
киевский люд, взявший в свои руки власть в столице:
«Худо нам и пагубно для Руси, ежели холоп и впредь
будет верховодить на Самвате. Что тогда скажет народ?
Он скажет, что отныне сам без пас, нарочитой чади, сме-
кай, без княжеской власти, может управлять отныне»1.
Княгиня Ольга, мать киевского князя Святослава, то-
же горько сетует:
«Подлый люд верховодит в Киеве, прибрал княжест-
во к рукам... Все порядки перевернул Доброгаст в столь-
ном городе. Люди перестали кланятся именитым, глумят-
ся над боярами»1 2.
Стремление автора повести представить князя Свято-
слава «народным князем», не связанным с боярами, ло-
гично приводит его к идиллической картине «народо-
властия» в феодальном Киеве последней четверти деся-
того столетия. За бывшим смердом Доброгастом, факти-
ческим правителем Киева, стоит, по словам А. Г. За-
торного, «народ, осознавший свою силу» (это на заре-то
феодализма!); из толпы смердов и горожан, собравшихся
на площади, слышатся возгласы, показывающие удиви-
тельное классовое самосознание простых людей Древней
Руси (чуть ли не по-марксистски!): «Пошел прочь боя-
рин, у тебя своя отчизна, а у нас, бедняков, своя»; сам
Доброгаст всерьез мечтает о каком-то «мужицком кня-
жестве»: «Эх, пройти бы с ними по всей Руси до самого
Новгорода. Вот бы разгулялась душа на воле, пошла бы
новые суды рядить на земле, бояр к ответу звать. Уйти
всем народом в Оковский лес и основать там свое му-
жицкое княжество, вот это и есть счастье!»3. Примени-
тельно к X столетию, ко времени утверждения феодаль-
ной формации — это модернизация: смерды Древней
Руси оказываются гораздо более сознательными, чем
1 Л. Г. 3 а г о р н ы и. Каменная грудь, стр. 183.
2 Т а м ж е.
3 Т а м же, стр. 201, 178, 135.	।
31
крепостные крестьяне из отрядов Емельяна Пугачева,
все-таки верившие в «хорошего» царя!
Смерды и горожане в повести А. Г. Заторного непри-
миримы к боярам, по... восторженно приветствуют князя
Святослава. Для описания торжественной встречи Свя-
тослава автор не пожалел ярких красок:
«Ликуйте, люди1 Конец несчастьям! Конец грабежам
печенегов, самоуправству бояр! Конец лихолетья!
— Идет, идет! Возвращается Герой! Покоритель пе-
ченегов, гроза Царьграда! Ныне будет здесь великий
князь Святослав!
...Веселился стольный град Киев... Когда показался
Святослав, — словно гром потряс киевские горы.
—Слава! Слава! Да здравствует великий воитель!»1.
И еще одно замечание по книге А. Г. Заторного. «Су-
ровым», «бородатым» смердам, готовым в случае нужды
и «степь воевать», и биться за «мужицкую волю», проти-
вопоставлены в книге бояре — все, как на подбор, жад-
ные, трусливые, жалкие. Вот как, например, представлен
автором боярин Блуд, фактически возглавлявший сто-
личное боярство: «Маленький, толстый, с румяным ли-
цом и глазками, спрятавшимися за вздутыми веками, он
удивительно напоминал только что вынутый из печи ко-
лобок... На лице — улыбка, растерянная, заискивающая.
Блуд сплел пальцы калачиком, похрустел ими, пересили-
вая страх:
— Мира вам, дети! Ну, идите, идите каждый на свое
место!... Конюх — к конюшке, гриву чесать, ратай — зем-
лю пахать, а я пойду носом чихать... — коротко засмеял-
ся Блуд, едва не поперхнулся слюной»1 2.
Такое окарикатуренное изображение представителей
класса феодалов противоречит исторической правде. Де-
сятое столетне — это время, когда феодализм был про-
грессивен, обеспечивал условия для дальнейшего разви-
тия производительных сил и культуры, для формирова-
ния русской государственности и национальной консоли-
дации. Князья и бояре выступали как организаторы
обороны страны от иноземных завоевателей, активно со-
действовали победе новых, феодальных отношений, ко-
торые пришли на смену родовому строю. В частности, в
1 А. Г. 3 а го р н ы н. Каменная грудь, с гр. 246, 250.
2 Там ж е, стр. 20.
32
Киевской Руси феодалы стали организаторами всенарод-
ной борьбы с кочевниками причерноморских степей. Ко-
нечно, успехи в развитии феодального хозяйства и в
укреплении древнерусской государственности достига-
лись ценой крови и угнетения народных масс, целой
жестокостей и насилий, чинимых теми же боярами. Но в
этом — историческая противоречивость прогресса в об-
ществе, разделенном на антагонистические классы, и
нельзя упрощать картину социальных отношений в древ-
нем Киеве, приписывая боярам только отрицательные ка-
чества. Не жалкие, растерянные заискивающие перед
толпой «блуды» стояли во главе молодого Древнерусско-
го государства, а феодалы, способные не только жестоко
угнетать своих зависимых смердов, но и храбро биться во
главе дружин с печенегами и греками, с хазарами и бул-
гарами, способные пробиваться в глубь заокских лесов,
строить города, совершать далекие заморские походы.
Это была сила, в то время цементирующая государствен-
ное объединение славянских племен, и рисовать ее толь-
ко черной краской пет никаких оснований.
Не избежал идеализации легендарного князя и автор
наиболее значительного художественного произведения о
Святославе — С. Д. Скляренко. В образе Святослава, со-
зданном этим писателем, тоже много от «народного
князя», но общая картина социальных отношений в
Киевской Руси рисуется в его романе «Святослав» досто-
вернее и ближе к исторической правде, чем в книгах
Г. П. Шторма и Л. Г. Заторного.
Княжеская власть, по представлениям С. Д. Скля-
ренко, опирается в своей политике на боярство, и сам
великий князь киевский является могущественным пред-
ставителем класса феодалов. Князь, бояре, воеводы, во-
лостели и наместники — это звенья единой феодальной
цепи, опутавшей народные массы. «Есть великий князь в
Киеве, князь Оскол в Чернигове, волостелии в Остре Ко-
жема, княжий муж, его посадник Бразд в Любече»1. Ки-
евский князь сам — крупнейший землевладелец, княже-
ские «знамена» — межевые знаки («два острых перекре-
щенных копья») ограждали обширные территории по-
лей, лесов, угодий; ему и членам княжеской семьи при-
надлежали многие вотчины. «Знамена княгини Ольги 1 2
1 С. Д. С к ляренк о. Святослав, стр. 103.
2 Зак. 191	33
стояли на миогих-многих землях над Днепром л Десною,
ее знаменем было помечено много лесов, ее урочища бы-
ли вдоль рек, перевссища — в лесах. А кроме того, были
у нее и дворы, села, веси — множество тиунов княгини
Ольги трудились, чтобы взять се всего этого княжье кня-
зю, а себе свое»1. Не вызывает сомнений и социальная
опора княжеской власти. Это — феодалы — бояре, киев-
ская «Гора», которая поддерживает князя во внутрен-
них и внешнеполитических делах. «Богат и славен киев-
ский князь, но сколько вокруг него появилось богатых и
знатных воевод, бояр! Не сами по себе появились они — в
тяжелые годы князь опирался на них, а потом должен
был их отблагодарить. Пожалованья, пожалованья — о,
много русской земли раздали Олег и Игорь, а позднее и
сама княгиня... Воеводы и бояре Горы, всякие князья,
воеводы и бояре земель, посадники их на погостах, куп-
цы, послы — они подпирали и подпирают князя, боролись
за него и Русь, но каждый из них требует пожалования,
каждому из них все мало и мало»1 2. Еще определеннее
говорит об этой опоре княжеской власти княгиня Ольга,
оставшаяся во время похода Святослава правительницей
в стольном Киеве:
«Над землями Руси киевский князь, ныне я их княги-
ня, но подпирает нас Гора, бояре и воеводы, князья зе-
мель»3.
Однако чувство исторической правды изменяет авто-
ру, когда он говорит о самом «князе-витязе», легендар-
ном Святославе: он представлен в романе как исключе-
ние, как государственный деятель, совершенно непохо-
жий на других киевских князей. Святослав даже упрека-
ет мать:
«На Гору оперлась ты, а всех людей своих стала счи-
тать врагами, ты окружила Гору высокими стенами, ок-
ружила себя боярами, воеводами, тиунами, ты отнимала
у людей и отдавала Горе земли и леса, озера и реки... У
тебя за спиной стоит Гора, а я не боюсь, ибо за мной
стоит дружина и вся Русь»4.
Приукрашивая образ легендарного Святослава,
С. Д. Скляренко вступает в противоречие со своими соб-
1 С. Д. С к л я р е и к о. Святослав, стр. 120.
2 Т а м же, стр. 280.
3 Там ж е, стр. 265.
Там же, стр. 313, 314—315.
34
ственными представлениями о феодальной природе
Древнерусского государства, о классовом характере ве-
ликокняжеской власти. И совершенно прав Г. Ленобль,
который упрекает С. Д. Скляренко за «приблизитель-
ность» в освещении истории Киевской Руси времен Свя-
тослава, за то, что «в освещении образа Святослава у
него явно проскальзывают кое-где модернизаторские нот-
ки,.. Трудно поверить ему, когда он изображает дело так,
как будто бы единственной целью Святослава было обес-
печить своему княжеству мир... Трудно согласиться с
автором и тогда, когда он пытается наделить Святослава
чертами «народного» князя, князя смердов»
И, конечно, плохую услугу оказал писателю рецензент
первого издания романа «Святослав» — Ю. Полетика,
который оправдывает именно этот недостаток романа.
Рецензент апиелирует к «мнению народному» (под ко-
торым почему-то понимает и «немногие летописи», кото-
рые в действительности отражали не «народное мнение»,
а взгляды господствующего класса феодалов) и утверж-
дает, что «если оно (мнение народное) апологетизирова-
ло Святослава, то, по-видимому, заслуженно и, навер-
но, именно за то, что его отличало от наследников на
киевском столе». По мнению Ю. Полетики, Святослав
«предстает перед потомками как киязь-«демократ», про-
должатель традиции «дружинного» княжения, и он «хо-
тел княжить как дружинный князь, как вождь всей зем-
ли, а не как представитель ее богатой прослойки»1 2.
Советские писатели создали яркий, запоминающийся
образ «князя-витязя» Святослава. Однако образ киев-
ского князя не чужд идеализации, нарушающей истори-
ческую правду. Об этом нужно сказать со всей прямотой
и определенностью, чтобы литераторы, которые, несом-
ненно, еще (вернутся к этому интересному историческо-
му деятелю, нс повторили ошибок своих предшественни-
ков.
Мы, конечно, далеки от того, чтобы призывать к ис-
кусственному принижению образа «князя-витязя», леген-
дарного Святослава, как это сделала, например, В. Па-
нова, представившая его бездумным бродягой, этакой
1 Г. Ленобль. Достоверное и приблизительное. «Литературная
газета», 1960, 17 ноября.
2 IO. Полетика. Роман о Святославе. «Дружба народов»,
1959, № 11, стр. 247—248.
2* Зак. 191	35
забубенной головушкой и ерником. «Едет Святослав
перед дружиной, поет песню. Песня проносится над
степью и уходит за ее край, как зыбь на ковыле.
— А-а-а-а-а... — поет Святослав.
Едет печенежский князь Куря перед своими всадни-
ками и поет песню, и уплывает его песня, как зыбь на
ковыле.
— А-а-а-а-а... — поет князь Куря.
...Ходил Святослав ла ясов.
Ходил на косогов.
На древнее Тмутороканское княжество (?).
Всех, сердечный, бил подряд.
Хвалили его за нестяжательность в дележе: ему пср-
вей всего было — походы и сражения, добыча уже после.
Дружина умереть за него была готова.
Возвращаясь для краткого отдыха в Киев, Святослав
спал с женой и с Малушей.
Родила жена сына, Ярополком назвали.
Сама в родах умерла. Второй раз Ольга женила Свя-
тослава на девице из Новгорода.
Святослав с ней поспал, а когда она понесла младен-
ца, он опять к Малуше. Как рассядутся по небу звезды л
стихнет во дворце, — он уже в Малушиной светелке.
Теперь не на рогоже спит Малуша: на пуху и беленом
полотне.
Подарки ей из походов — самые лучшие.
Малушин брат Добрыня носит перстни на всех паль-
цах и с челядью держит себя господином. С Ольгой
уклончив, Святославу смотрит в глаза — ждет чего-то.
А Святослав уже отдохнул и уходит снова, кинув на
Ольгу семью и правление. Едет дружиной, поет:
— А-а-а-а-а...
Солнце жжет, коршун кружит, в зыбком мареве вста-
ют, в садах, неведомые города. Сласть! А женок на свете
всюду предовольно»1.
А вот как в изображении В. Пановой, грозный пове-
литель Киевской Руси, гордость которого поражала ви-
зантийского императора, принимает посла из Констан-
тинополя:
«Святослав в избе сидел с товарищами и играл в кос-
1 В. Панов а. Сказание об Ольге. «Звезда», 1966, № 10.
стр. 58—59.
36
ти. День был жаркий, они поскидали рубахи и сапоги и
сидели в одном исподнем, и так нашел его греческий по-
сол Калокир.	4
— Обожди, — сказал Святослав.
Калокир присел на лавку. Святослав доиграл и по-
вернулся:
— Чего надо-то?»1
Нет, образ Святослава, созданный В. Пановой, не
имеет ничего общего с тем, как представляли грозного
киевского князя его современники! И из русских летопи-
сей, и из сочинений византийских авторов он предстает
как славный воитель, большой государственный деятель,
личность незаурядная. Одни им восхищались, другие его
боялись, но никто не мог отказать ему в уважении, даже
враги. Византийский писатель Лев Диакон писал о встре-
че Святослава с императором Иоанном Цимисхием на
берегу Дуная: «Он среднего росту, ни слишком высок, ни
слишком мал, с густыми бровями, с голубыми глазами,
с плоским носом, с бритой бородой и с густыми длинны-
ми, висящими на верхней губе, волосами. Голова у него
была совсем голая, но только на одной стороне висел
локон волос, означающий знатность рода; шея толстая,
плечи широкие, и весь стан довольно стройный. Он ка-
зался мрачным и суровым. В одном ухе у него висела зо-
лотая серьга, украшенная двумя жемчужинами с руби-
ном посредине их вставленным. Одежда на нем была бе-
лая, ничем, кроме чистоты, от других не отличная... По-
говорив немного с императором о мире, сидя в ладье на
лавке, он переправился назад»1 2. Таков был Святослав в
изображении современника — византийского писателя,
которого трудно заподозрить в излишних симпатиях к
киевскому князю: гордый, суровый, не преклонивший
головы перед пышным великолепием византийского им-
ператора!
1 В. Панова. Сказание об Ольге. «Звезда», 1966, № 10,
стр. 59—60.
2 История Льва Диакона Калойского. СПб., 1820, стр. 97.
37
ГЛАВА 4
ВЛАДИМИР И ЯРОСЛАВ
Киевский князь Владимир Святославович, сын ключ-
ницы Малуши, которого политические противники през-
рительно называли «робичичем» и «холопищем», гроз-
ный повелитель могучего раннефеодального государства,
диктовавший свои условия гордому императору Визан-
тии и женившийся на царевне императорского дома; вос-
петый народными былинами воитель за землю Русскую,
щедрый и приветливый князь Владимир «Красное Сол-
нышко», оградивший степную границу Руси «заставами
богатырскими»; «Владимир Святой», силой крестивший
языческую Русь и причисленный за это православной
церковью к «лику» святых... И все это — один, реально
существовавший человек, о котором мы знаем из скупых
свидетельств летописцев да сохраненных памятью народ-
ной эпических былин.
Сложной и своеобразной была личность князя Влади-
мира, сложным и противоречивым было породившее его
время. С одной стороны, в этот период происходит даль-
нейшее укрепление и распространение феодальных от-
ношений, наступление феодалов на свободных смердов-
общинников, оформление феодальной государственной
машины. С другой стороны, X в. — время большого эко-
номического и культурного подъема Руси, условия для
которого были созданы новыми, феодальными отноше-
ниями, время успешной всенародной борьбы с кочевника-
ми-печенегами, опустошавшими южные окраины страны,
и киевский князь, возглавивший эту борьбу, по праву
стал героем народных эпических сказаний — былин. Эго
была эпоха, когда в своих главных событиях в какой-то
мере сливалось воедино феодальное начало с народным,
38
когда политика князя порой объективно совпадала с об-
щенародными интересами.
। Поэтому нелегко, создавая образ киевского князя
Владимира, найти грань между действительностью и ле-
гендой, между его классовой политикой, проводимой в
интересах феодалов, и внешнеполитическими мероприя-
тиями, объективно отвечавшими интересам народных
масс (например, общегосударственное дело укрепления
южных границ). Этот нелегкий труд взял на себя писа-
тель С. Д. Скляренко, автор исторического романа «Вла-
димир».
С. Д. Скляренко не везде сумел избежать идеализа-
ции Владимира Святославовича. Молодой новгородский
кпязь слишком уж бескорыстен, скромен, слишком мно-
го помышляет о «благе» .всей Руси и слишком мало — о
власти и богатстве. Он готов мириться с тем, что главой
Руси был старший «Святославич» — Ярополк, княжив-
ший после смерти отца в стольном Киеве. «Владимир
отдавал Ярополку, как киевскому князю, честь и славу»1.
Благородному и бескорыстному Владимиру в романе
противопоставляется «заносчивый, гордый, хитрый Яро-
полк», для описания которого автор не жалеет черной
краски: «Душа у него была хищная, ненависть и жажда
мести всегда непреодолимо жгли его сердце, в своих
поступках Ярополк не останавливался ни перед чем, даже
перед лицемерием и ложью..., зависть терзала его сердце,
он нс мог стерпеть, что не один он, а еще два брата —
и один из них сын рабыни — правят землями»1 2. Одно за
другим совершает князь Ярополк черные дела: он уби-
вает в древлянской земле своего родного брата Олега,
сговаривается с печенегами и даже отдает им земли ти-
верцев и уличей, хотя «само небо, казалось, вопило про-
тив мира русских людей с печенегами»; идет на уступки
грекам и тем самым «открывает дорогу в Русь злейшему
врагу», и, наконец, собирает полки, чтобы идти на Нов-
город, против брата Владимира.
«Новгородское вече» и «вся Новгородская земля»
уговаривали молодого князя Владимира покарать веро-
ломного Ярополка. «Смерть Ярополку — братоубийце!
Сзывай, княже, вече! Веди нас на Киев! Русь чует, где
1 С. Д. С к л я р е п к о. Владимир, стр. 88.
2 Т а м же, стр. 69.
39
правда, а где зло!» — кричали в Большой палате кня-
жеского терема новгородские бояре и воеводы, старцы
градские и посадники Великого Новгорода. Даже во
время самого похода, двигаясь на Киев с новгородским
войском и наемными варяжскими отрядами, Владимир
то и дело проявляет миролюбие. По примеру отца своего
Святослава он идет па Ярополка открыто, предупрежу
дая его: «Иду на вы!»; с гневом отвергает предложение
боярина Блуда убить своего брата-соперника, перед боем
еще раз посылает гонцов в лагерь Ярополка: «Хочу ут-
вердить мир и дружбу»1.
Разбитый в бою Ярополк бежал в крепость Родню, и
снова князь Владимир готов уладить дело миром: «Про-
щаю ему то, что он сделал против людей моих и против
меня как князя»1 2. Убийство Ярополка, о котором сооб-
щают летописцы, С. Д. Скляренко целиком приписал
злоумышлению предателей-бояр, которые решили: «Чем
двум кпязям служить, лучше убить одного»3.
Думается, не следовало в такой степени приукраши-
вать образ князя-феодала, активно боровшегося со сво-
ими соперниками за власть.
Преувеличена и поддержка, которой будто бы пользо-
вался князь Владимир во время междоусобной войны с
Ярополком: С. Д. Скляренко пишет, что за Владимиром
стояла «вся Русская земля». С криками «За Владимира-
князя! За старый закон и покои! За родную землю и на-
шу веру!» — приходили на помощь ему «черные люди».
Во время боя с полками Ярополка «множество людей из
Любеча, всей Остерской волости и других волостей бро-
сились с мечами, луками и просто кольями в спину Яро-
полку... Простые люди одолели княжьих людей». То же
самое произошло при осаде Киева: «Смерды объедини-
лись с воинами Владимира и бьют дружину на валах»4.
Между тем хорошо известно, что в усобицах главную
роль играли феодальные дружины, боярские и княже-
ские, при более или менее пассивном отношении основ-
ной массы населения. Если бы за ВладимирохМ стояла
«великая, непобедимая сила» всенародной поддержки,
зачем ему было призывать на помощь наемные варяж-
1 С. Д. Скляренко. Владимир, стр. 138, 147, 149.
2 Там же, стр. 188.
3 Там же, стр. 193.
4 Там же, стр. 144, 152, 170.
40
ские отряды? Видимо, даже в Новгороде Чакой поддерж-
кой князь Владимир нс пользовался. Судя по летописным
данным, он в начале усобицы был вообще изгнан Яро-
полком из Новгорода. В Новгороде сел «посадник» ки-
евского князя. Кстати, об этом важном эпизоде усобицы
С. Д. Скляренко почему-то умалчивает.
Есть в романе и другие неточности. Например, убий-
ство князя Олега отнесено ко времени возвращения дру-
жины Святослава из дунайского похода \ хотя в дейст-
вительности оно произошло пять лет спустя, в 977 г.
Однако не элементы идеализации образа Владимира
и не эти отдельные неточности определяют общее впе-
чатление от книги.
Роман С. Д. Скляренко — большое художественное
полотно, в котором подмечены основные тенденции опи-
сываемой эпохи; образ князя Владимира, несмотря на
элементы идеализации, получился достаточно убедитель-
ным и исторически достоверным. Это не «народный
князь», а феодальный правитель, может быть, в отдель-
ных случаях субъективно сочувствующий угнетенным
смердам (сам по рождению «робичич»!), но поступаю-
щий так, как этого требуют интересы его класса. Очень
показательна в этом отношении история смерда Давилы.
Давила еще при князе Ярополке лишился двора и об-
работанной земли, но он «не сдавался, он верил, что это
минует, шли слухи, будто на Ярополка идет его брат
Владимир, он — сын рабыни, защитит старые законы и
обычаи». И Давила вместе с другими смердами бился на
стороне Владимира, радостно встречал его войско в
стольном Киеве. Но «тщетно надеялся Давила, что ему и
таким, как он, убогим людям станет лучше при князе
Владимире, напрасно смерд боролся, верил й князя» —
жизнь не стала лучше. Долг его купцу Божсдому все рос
и рос, и Давиле уже угрожала тяжкая доля обельного
холопа. В отчаянии смерды искали утешение в новой ре-
лигии— «они стали христианами: на землю надежд не
возлагали, царь земной Владимир, его бояре и воеводы
не только ничего не давали, а, напротив, только брали и
брали, может, хоть царь небесный смилуется над ними...
Однако не помог и Христос...». И Давила, вместе с дру-
1 С. Д. С к л я р с и к о. Владимир, стр. 13,
41
гимн обездоленными и озлобленными людьми, грабит
лавки купцов, становится «головником».
И вот уже Давила, схваченный гриднями, стоит в
Людской палате перед судом князя. Горек рассказ
смерда:
«Был у меня двор когда-то на Перевесите — князь
Ярополк выкопал там ров. Дали мне двор на Оболони, но
земля не приносила хлеба. Чтобы жить, взял купу у Бо-
жедома. Княже Владимир,— повысил голос Давила — я
работал у купца как вол, с утра до ночи, а часто и ночью,
на него гнула спину и моя жена, дети, но купу легко
взять, да куда труднее отдать,— ащс попал я в неволю,
будут рабами дети мои и внуки... У меня, княже, ничего-
ничего на свете не осталось..., я, аки птах, без гнезда.
Божедом не дал мне жить, был я закупом, стал холопом
обельным... Так что же делать, куда податься, к кому?
Я убил Божсдома — убью всякого, кто вырывает у меня
кусок хлеба...»
Владимиру жаль горемыку, который, «потеряв землю
и рало, взялся за секиру», по он побеждает естественную
человеческую жалость. Перед смердом Давилой сидит
уже не «робичич», а грозный князь. Владимир «понял еще
одно: смерд Давило и все стоящие за ним опасны не
только боярам, воеводам, купцам, но и всей державе.
Ныне смерд поднял топор на Божедома, а завтра подни-
мут на него...
— Да убиен будет! — промолвил Владимир»1.
Интересам класса феодалов служит и внешняя поли-
тика князя. Вот великокняжеское войско идет походом
в «Червенскую землю». На привале около князя Влади-
мира собрались его воеводы, предводители дружин.
«Хорошо деешь, князь, что ведешь нас вызволять
Червенскую землю,— запальчиво произнес воевода Вол-
чий Хвост, — мы все тебе в том опора.
— Потом пойдем с тобой и на вятичей, радимичей,
примучим их к Киеву,— поддержал и воевода Слуда.
Все они были возбуждены, воинственный пыл уже,
видать, распалил их сердца, ибо знали они: объединив
Русь, князь Владимир получит от земель дань, а им даст
пожалование — земли, реки, леса»1 2.
1 С. Д. Скляренко. Владимир, стр. 464—465, 472—473.
2 Т а м же, стр. 282.
42
Чутье художника позволило С. Д. Скляренко, несмот-
ря на некоторые ошибки, создать исторически достовер-
ный образ правителя раннефеодальной монархии, леген-
дарного князя Владимира.
Подлинно историческим подходом отмечены страни-
цы романа, посвященные крещению Руси. В противопо-
ложность некоторым писателям, рисующим идиллические
картины всеобщего народного ликования по поводу при-
нятия христианства (например, О. Форш и Г. Бояджиев
в пьесе «Князь Владимир»), С. Д. Скляренко дает чет-
кую классовую оценку этого важного государственного
акта.
Старый Перун и Даждь-бог, верно служившие «кня-
зю-витязю» Святославу, уже не удовлетворяют киевско-
го князя Владимира и его бояр. Дни язычества сочтены.
Умирают старые законы и обычаи, «на требищах перед
древними богами угасают огни, жертв ие приносят, на
Горе, в городе Киеве и повсюду на Руси люди мечутся в
поисках новой веры: богатый — чтобы утвердить свои
права, бедный, чтобы верить во что-нибудь, хотя бы в
рай». Этой новой верой было христианство, на смену язы-
честву «шел Христос, освещавший богатство и бедность,
утверждавший власть сильного и покорность смерда. Он
был столь милосерден, что обещал неимущему бедняку,
трудившемуся на других в этом мире, рай, блаженство,
счастье на небе»1.
Сцена крещения народа в Киеве — одно из самых
удачных мест романа. Вот уже собрались бояре и вое-
воды, все готово к торжественной церемонии, пег только
«черных людей» — ремесленников, закупов, холопов,
смердов. Тревожно сообщают княжеские гонцы: «У По-
чайны людей нет... Люди бегут, княже, прячутся по ле-
сам, по дубравам»... «Василеве» Владимир вынужден
отдать приказ дружине силой собирать народ:
«Повелеваю окрестить город Киев и всю Русь... Аще
кто не обрящется — богатый ли, убогий, нищий или раб,
противен мне да будет, имения своего лишится, а сам да
примет казнь...
Воеводы, бояре, мужи молчали, и только эхо среди
темных сводов палаты глухо откликнулось:
— Да примет казнь!...
1 С. Д. Скляренко. Владимир, стр. 329, 491—492.
43
И тогда уже бояре и воеводы двинули па город Киев
силу — с Горы спустилась к Подолу на сытых, бодрых
конях гридьба; из Белгорода, Вышгорода, с левого бере-
га налетела, как саранча, дружина; по слову княжьему,
они рассыпались по всем концам, заходя во все дома,
хижины, землянки, шатры...
Молчаливые, суровые, почерневшие от горя, тяжелой
поступью шли люди к Днепру, за ними, словно чайки, у
которых разорили гнезда, тянулись их жены, и лишь де-
ти, не понимая, что творится, спешили впереди взрос-
лых»
«Так воцарилась новая вера — жестокая, суровая,
безжалостная: князю-василевсу — княжье, ибо как на не-
бе един бог, так и на Руси — он единый государь земли;
бог благословляет и охраняет добро богатого и жизнь
убогого, если на этом свете убогий ничего не имеет, то
после смерти он обретет, рай, блаженство и жизнь веч-
ную» 1 2.
Заслугой автора является умение показать законо-
мерность характера перехода Руси от язычества к хри-
стианству, вызванного развитием новых, феодальных от-
ношений. «Христос не открыл новый закон (имеются в
виду феодальные отношения.— В. /С), а только освятил
его, стал на его страже».
Подчеркивая значение христианства как идеологиче-
ского оружия в руках господствующего класса для удер-
жания в повиновении народных масс, С. Д. Скляренко
не забывает и его положительного влияния на развитие
просвещения, на укрепление новых, феодальных отноше-
ний, на повышение международного авторитета Древней
Руси: «Новый закон и новая вера, ставшая его мечом,
укрепили Русь... Более того, на новую христианскую
Русь перестали смотреть, как на неведомую землю вар-
варов, оказалось, что богатство, у нее не меньше, а боль-
ше, чем у прочих народов, что худородный, как говорили
греки, князь Руси силой и славой потягается с импера-
торами Византии и Германии»3.
Расцветает и застраивается новыми, грандиозными
храмами Киев, огражденный от врагов железной рукой
«василевса» Владимира. Давно изгнаны из столицы свое-
1 С. Д. С к л я р е п к о. Владимир, стр. 428—429.
2 Т а м же, стр. 492.
3 Там ж е.
11
нравные варяжские ярлы с наемными дружинами, ко-
торых во время усобицы пришлось призвать па помощь
для борьбы с коварным Ярополком. Как равный с рав-
ным, ведет теперь переговоры с правителем Руси визан-
тийский император Василий. В стольный Киев приезжа-
ют послы от германского императора Оттона Ш, «овоип-
ского конунга» Олафа, датского свена Твескегга, поль-
ского короля. Казалось, киевский князь достиг вершины
своего могущества, его слово было законом для всех зе-
мель обширного Древнерусского государства. Но в нед-
рах феодального общества, под пышным покровом ран-
нефеодальной монархии уже шли незримые процессы,
подготавливающие ее распад. Князь Владимир «верил в
исконную, древнюю и вечную Русь, раскинувшуюся от
Русского до Ледового моря, от Карнатских гор до Итиль-
реки п Урала. Он бесконечно любил эту Русь с ее зако-
нами и обычаями, с деревянными богами, с людьми, ох-
ранявшими все это и готовыми умереть за свою землю.
В то же время князь Владимир чувствовал, что на этой
земле, по всей Руси, возникает нечто новое, непонятное,
порой странное, но вместе с тем неизбежное, неумолимое,
нужное»1.
«Было время, когда Киев почитался градом всех го-
родов и земель Руси, когда киевский князь как старей-
шина большого рода, как могучий дуб, стоял на днепров-
ских холмах, а племена Руси, как члены одной семьи,
поддерживали его», но теперь «поросль, которая когда-
то росла и развивалась под защитой могучего дуба--
Киева, уже сама становилась дубами: Новгород, Полоцк,
Смоленск, Туров, Муром, Ростов, Тмутаракань — эти го-
рода, как богатыри, стоят по всей Руси. И в каждом из этих
городов, в землях, им принадлежавших, была своя гора,
свои волостелины, воеводы, бояре, мужи, старцы, сами
вершившие дела своей земли», и «бояре, мужи, и старцы,
когда-то державшие в руках мечи», превращались в фе-
одалов-вотчинников, переставали поддерживать велико-
княжескую власть — собственные вотчинные интересы
были им гораздо ближе, чем общерусские1 2. Это были но-
вые явления, подготавливающие феодальную раздроб-
ленность.
1 С. Д. С к л я р е н к о. Владимир, стр. 265.
2 Т а м же, стрь 265—266.
45
Поистине трагичны последние годы Владимира. Вели-
кий киевский князь, «василевс», посвятивший всю свою
жизнь укреплению и возвеличению Киевской Руси, с го-
речью видит, как завоеванное в упорной борьбе единст-
во государства разрушается. «На Руси словно бы и по-
коряются князю и всюду мир,—говорит он сыновьям,—
однако земли ропчут против Киева. Повсеместно волне-
ния, татьба, разбои, нет в землях покоя, нет мира
и между ними такоже»1.
Князь Владимир рассылает своих сыновей по горо-
дам, чтобы они «управляли людьми и землями». Однако
все усиливаются сепаратистские устремления отдельных
земель и городов, даже тех, в которых княжили дети его,
продолжают волноваться закрепощаемые смерды. Вот
уже тайно договаривается е германским императором и
польским королем, готовясь выступить против Киева, Ту-
ровский князь Святополк, волнуется Ростово-Суздаль-
ская земля, ростовцы и муромцы отказываются принять
князьями младших сыновей Владимира, отказывается от
уплаты дани Киеву Новгородская земля, где укрепился
князь Ярослав Владимирович.
С. Д. Скляренко, видимо, несколько преувеличивает
степень обособленности отдельных феодальных центров
к концу жизни князя Владимира (раннефеодальная мо-
нархия была в то время еще достаточно прочной), одна-
ко основные тенденции развития Древней Руси подмече-
ны им правильно.
Упоминает автор романа и об основной внешнеполи-
тической задаче Древнерусского государства того вре-
мени — борьбе с кочевниками — печенегами, обороне юж-
ных степных рубежей Руси. «Хочу выкопать рвы и насы-
пать валы от западных украин до самой Итиль-реки, а
возле них построить города»,— говорит князь Владимир
боярам1 2 3. Это было грандиозное мероприятие, имевшее
общерусский характер. Именно так оно и оценивается
в романе С. Д. Скляренко.
«Дружина моя! — с болью говорит князь.— Не об
одном городе Киеве думаю, а обо всей Руси... По закону
отцов все земли платят Киеву дань, валы вдоль земли
воздвигать станут все племена»9.
1 С. Д. С к л я р с н к о. Владимир, стр. 455.
2 Та м ж е, стр. 223.
3 Т а м ж е, стр. 224.
46
Меры великокняжеской власти ио укреплению юж-
ных границ встречали одобрение самых различных слоев
древнерусского общества, от феодалов-бояр до смердов.
«Житья не стало от орд, что налетают без конца из сте-
пей. Все встанут рядом с полками, будут копать рвы, га-
тить болота, насыпать валы, не кого-нибудь, а себя охра-
нять станут»!1
Общерусская война с кочевниками, к сожалению,
занимает в романе С. Д. Скляренко неоправданно мало
места. А между тем именно за успешный отпор печене-
гам, за «богатырские заставы» на рубежах Русской зем-
ли киевский князь Владимир стал героем народных бы-
лин, именно в этом политика князя Владимира совпадала
с общенародными интересами, и именно эта борьба в ка-
кой-то степени была историческим оправданием самого
существования «империи Рюриковичей».
Не уделив достаточного внимания многолетней, оже-
сточенной борьбе Руси с печенегами, С. Д. Скляренко
оставил в тени важные последствия этой борьбы для
внутреннего развития страны, для оформления и укреп-
ления Древнерусского раннефеодального государства.
Это обедняет роман, не говоря уже о том, что в летопис-
ных рассказах о войнах с печенегами очень много ярких,
драматических эпизодов, представляющих собой благо-
датнейший материал для писателя исторического жанра.
Тюркские племена печенегов, пришельцев из степей
Средней Азии обосновались в Северном Причерноморье,
поблизости от границ Руси, в конце IX — начале X в.
Местные кочевые племена не оказали печенегам сколь-
ко-нибудь значительного сопротивления и были поко-
рены ими. Печенеги находились в то время на высшей
ступени родоплеменного строя, переживали период воен-
ной демократии. Именно этим объясняется их агрессив-
ность и наличие сильной военной организации.
Многочисленная и воинственная печенежская орда
представляла серьезную опасность для оседлых народов
Восточной Европы: Русь, Болгария и даже Византийская
империя стали объектами постоянных нападений кочев-
ников. Феофилакт Болгарский (X век) так писал о пече-
негах: «Их набег — удар молнии, их отступление тяжело
и легко в одно и то же время: тяжело от множества до-
’ С. Д. Скляре н к о. Владимир, с г р. 226.
47
бычи, легко— от быстроты бегства. Нападая, они преду-
преждают молву, а отступая, не дают преследующим о
них услышать. Л главное — они опустошают чужую стра-
ну, а своей не имеют... Жизнь мирная — для них несча-
стье, верх благополучия —когда они насмехаются над
мирным договором. Самое худшее то, что они своим мно-
жеством превосходят весенних пчел, и никто еще не знал,
сколькими тысячами пли десятками тысяч они считают-
ся: число их бесчисленно»1.
При князе Игоре печенеги то делали отдельные набе-
ги на русское пограничье, то выступали в качестве со-
юзников киевского князя во время походов на Византию
и Болгарию. При князе Святославе печенежская орда
выступает уже в качестве союзника Византийской импе-
рии, и Святославу, занятом}' войной на Дунае, приходи-
лось постоянно «думати съ дружиною своею» о том, что
«печенези с нами ратнп»1 2, и учитывать это обстоятель-
ство в своей политике. Однако систематические опусто-
шительные набеги печенегов на южнорусские земли на-
чались только при князе Владимире, и поэтому с его
именем народные былины связывали появление «застав
богатырских» на степном пограничье. По сообщению рус-
ского летописца, в 988 г. князь Владимир «нача стави-
ти городы по Десне и по Оустрьи, по Трубешеви и по
Суле, и по Стугне, и нача парубати мужи лутши от Сло-
вепь и от Кривпчъ и от Чюдии и от Вятичь, и от сих насе-
ли и грады, бе бо рать от Печенегъ, и бе воюся с ними, и
одоляя пмъ»3.
90-е годы X столетия, т. е. го время, когда князь Вла-
димир после усобицы окончательно утвердился в Киеве,
были периодом усиленного натиска печенегов на русские
рубежи. В войнах с печенегами Владимир принимал са-
мое непосредственное участие. В 993 г. «печенезе придо-
ша по оное стороне от Сулы». Киевский князь с войском
вышел «протнву имъ» и отогнал кочевников. В 996 г.
снова «придоша Печенезе к Василеву, и Володимеръ с
малою дружиною приде противу имъ», по потерпел по-
ражение. По словам летописца, он «подъбег, ста подъ
мостомъ, одва оукрыся противных», преследовавших
разбитую русскую дружину. Опасность, видимо, была
1 В. Г. Васильевский. Труды. Т. I. СПб., 1908, стр. 4—5.
2 ПСРЛ, т. 2, стб. 59.
3 Т а м же. с гб. 66.
48
настолько велика, что в благодарность за свое «чудес-
ное» спасение «обещася Володимеръ поставити церковь
вь Василеве»1. Это ли не благодарный материал для пи-
сателя?
В 997 г. опять была «рать велика бес перссту». Гарни-
зоны пограничных крепостей и киевские дружины уже
не могли сдержать натиск печенегов. Владимиру при-
шлось срочно ехать в Новгород, «по верхьнне вон на Пс-
ченегы». А в это время кочевники осадили Белгород, «ине
бе дадяхуть вылезти из град, бе бо голодъ великъ в гра-
де, и не лзе Володимеру помочи, и не бе лзе поити ему,
и еще бося бяхуть не собрали к нему вон». Войны с пе-
ченегами продолжались до самой смерти князя Владими-
ра. В 1015 г., когда Владимир уже «разболевшюся», пе-
ченежская орда снова напала па Киевскую землю. Князь
«посла противу имъ» войско, но оно возвратилось, «не
обретало печенегъ»1 2.
Русь выстояла в этой тяжелой борьбе. Печенежское
наступление конца X — начала XI в., несмотря па боль-
шое напряжение сил Древнерусского государства, было
отбито. Печенегам не удалось расширить к северу тер-
риторию своего кочевого передвижения. Больше того,
князю Владимиру удалось после десятилетней войны
отогнать печенегов от рубежей Руси на расстояние двух
дней пути. Это было очень важно для предотвращения
внезапных набегов: русские дозоры, выдвинутые дале-
ко в степь, успевали предупредить об опасности. Вдоль
южных границ были сооружены оборонительные линии,
построены десятки городков-крепостей с постоянными
гарнизонами, которые если и не всегда могли сдержать
большие печенежские «рати», то довольно успешно отби-
вали «наезды» отдельных отрядов степняков.
Борьба с печенегами в течение нескольких десятиле-
тий была основной внешнеполитической задачей Древне-
русского государства, хотя, по справедливому замечанию
академика Б. Д. Грекова, «печенеги для Древнерусского
государства не представлялись непобедимыми» и «Русь
их успешно отбивала и осваивала, включая в состав под-
властных Киеву народов»3. Поэтому не уделить доста-
1 ПСРЛ, т. 2, стб. 106-109.
2 Там же, стб. 109, 112.
3 Б. Д. Греков. Киевская Русь. В кн.: «Избранные труды».
Г. 2. М, 1959, стр. 373—374.
49
точного внимания этой борьбе — значит нс заметить од-
ного из основных аспектов деятельности киевского кня-
зя Владимира, оказавшего большое влияние на всю его
внешнюю и внутреннюю политику.
Без учета влияния непрекращающихся войн с кочев-
никами нельзя правильно представить себе причины уси-
ления власти великого киевского князя и превращения
его в самовластного правителя обширнейшего государст-
ва средневековья. На это, в частности, обращает внима-
ние академик Б. А. Рыбаков. По его мнению, именно ор-
ганизация борьбы с печенегами в общегосударственном
масштабе (постройка пограничных крепостей; создание в
них постоянных гарнизонов, состоявших из дружинников
различных областей Руси; возрастание роли Киева как
организатора общенародной борьбы с кочевниками) со-
средоточила в руках киевского князя очень большие во-
енные ресурсы, придававшие реальность и действитель-
ность его власти как власти великого князя всей Руси.
Зависимые от киевского князя военные отряды, живущие
в государственных крепостях в состоянии постоянной бо-
евой готовности, служили ему не только для борьбы с
внешними врагами, но и были опорой во внутренних де-
лах1. Все это способствовало укреплению раннефеодаль-
ной монархии, складывание которой в значительной сте-
пени было вызвано внешними причинами и могущество
которой подкреплялось силами, вызванными к жизни не-
обходимостью обороны от кочевников. Именно этим, а
не только личными достоинствами Владимира объясня-
ются большие успехи великокняжеской власти по укреп-
лению единства страны. Писатель должен был бы это от-
метить.
Серьезную ошибку допустил С. Д. Скляренко в опи-
сании русско-хазарских отношений: хазары представле-
ны а романе старинными друзьями Руси, охранявшими
от кочевых азиатских орд границу на Волге. «Полага-
юсь на Вас,— говорит хазарам князь Владимир,— стой-
те у Итиль-реки, на страже, будте добрыми соседями
Руси.
— Княже Владимир,— низко кланяясь, отвечают ха- * IX
1 См.: Б. А. Рыбаков. Обзор общих явлении русской истории
IX — середины XIII века. «Вопросы истории», 1962. № 4, стр. 40.
50
зары,— во веки веков были друзьями русов, волим тор-
говать с вами»1.
В действительности Хазарский каганат был парази-
тическим, примитивным государством кочевников-хазар,
которое долгое время существовало только благодаря то-
му, что оно «превратилось в огромную таможенную за-
ставу на путях по Северскому Донцу, Керченскому про-
ливу и Волге»1 2. Отношения хазар со славянами, судя по
летописным известиям, нельзя назвать дружественными.
Хазарские конные отряды не раз «налезахомъ», «доис-
кахомся оружьемъ» дань со славянских племен, зани-
мавших пограничные со степью области. Северяне, вя-
тичи и некоторые другие племена вынуждены были пла-
тить дань хазарским каганам, и только победоносные
походы князя Святослава в Хазарию освободили их о г
этой «дружбы». Русские караваны, проходившие тран-
зитом через Хазарский каганат, не раз подвергались
ограблениям, не говоря уже о торговой «десятине», ко-
торую каганы собирали с товаров в свою казну. Хаза-
рия была перевалочным, транзитным пунктом на торго-
вых путях и существовала в основном за счет таможен-
ных сборов. Абуль-Касим в своей «Книге путей и госу-
дарств» (последняя четверть X в.) так писал о хазарах:
«Что вывозится из их страны, то это привозится из стра-
ны Русов и Булгара». Ему вторит другой арабский пи-
сатель Ахмед-ибн-Фадлан: «Преимущественная пища их
(хазар. — В. К.) есть рис и рыба; остальное у них нахо-
дящееся привозится к ним из Руса, Булгара и Куябы»3.
Не мог Хазарский каганат и «стоять на Итиль-реке на
страже» русских границ. Укрепленные хазарские городки
на Дону прикрывали только северокавказские степи,
оставляя кочевникам всю прилегавшую к славянским
землям степную полосу шириной в триста километров.
По этому пути к границам Руси беспрепятственно подхо-
дили хищные кочевые орды из азиатских степей — сна-
чала угры и болгары, затем — печенеги, с которыми сла-
вянам пришлось вести длительную и кровопролитную
войну. Хазарский «щит» не защищал Древнюю Русь от
1 С. Д. С к .ч яре н к о. Владимир, стр. 294.
2 Б. А. Рыбаков. Русь и Хазария. В сб.: «Академику
Б. А. Грекову ко дню 60-летия». М.» 1952, стр. 88.
3 А. Я. Г а р к а в и. Сказания мусульманских писателей о сла-
вянах и русских. СПб., 1870, стр. 219, 92.
51
набегов кочевников, а скорее подпирал кочевников сза-
ди, оберегая хазарские владения на Северном Кавказе и
в Приазовье, и тем самым естественно направляя их на-
тиск на север и северо-запад, на славянскую лесостепь.
Взаимоотношения Древнерусского государства с ко-
чевниками причерноморских степей автор романа «Вла-
димир» представляет слишком упрощенно. Ему кажется,
что если бы политика князя Ярополка не была такой без-
рассудной, он смог бы направить печенежское наступле-
ние на других кочевников — половцев, чем «предупре-
дил бы потоки крови, которая позднее была пролита на
Руси»1. Сомнительно, что киевский князь мог это сделать,
учитывая готовящийся печенежский натиск на русское
пограничье спустя несколько лет, в 90-х годах X столе-
тия. К тому же С. Д. Скляренко допускает здесь факти-
ческую ошибку: печенежские кочевья теснили с востока
не половцы, а торки, да и то лишь с конца столетия, а
половецкие орды появились поблизости от русских гра-
ниц только в середине следующего, XI века.
В другом историческом романе о времени князя Вла-
димира— «Когда пал Херсонес» А. П. Ладинского— ос-
новное направление внешней политики Древней Руси оп-
ределено достаточно четко.
А. П. Ладинский не выдвигает в качестве фактора,
которому подчинена была вся внешнеполитическая дея-
тельность киевских князей, мифическую «греческую уг-
розу», а ставит в центре внимания именно печенежскую
опасность. «С Царьградом, с Римом, с ляхами, морава-
ми и немцами мы договоримся, — говорит князь Влади-
мир.— А пока нам надо оградить наши нивы от кочевни-
ков. Вот задача на многие годы!»1 2. Автор так пишет о по-
ложении в южнорусских степях: «Руссы много воюют с
печенегами. Они строят города по реке Трубежу и реке
Суле, чтобы защититься от неожиданных нападений ко-
чевников... Руссы не только строят города, но и выходят
далеко в степь встречать кочевников. В степях важное
значение имеет быстрота передвижения. Поэтому руссы
создали легкую конницу, вооруженную саблями»3.
Л. П. Ладинский правильно подчеркивает возраста-
ние международного авторитета Древнерусского госу-
1 С. Л. С к л я р е и к о. Владимир, стр. 72.
2 А. П. Ладинский. Когда пал Херсонес, стр. 197.
3 Та м же, стр. 206.
52
Дарства и его влияния на политические дола Восточной
Европы. Византийский сановник, «патрнкий и другарий
ромейских кораблей» Ираклий Метафаст, от имени кото-
рого ведется повествование, говорит: «В эти дни, когда
колеблется мир, на сцепу истории выходят русские пле-
мена». Византийские послы с богатыми дарами прибыва-
ют в Киев, умоляя грозного владыку Руси о помощи.
Русское войско побеждает в Малой Азии мятежников и
спасает трон византийского императора. Л когда визан-
тийский император попробовал отказаться от выполнения
условий договора, войско Владимира осадило и взяло
Херсонес, греческий оплот на побережье Крыма.
Князь Владимир представлен в романе А. П. Ладин-
ского как искусный дипломат, дальновидный политик,
храбрый полководец, всей своей военной и дипломатиче-
ской деятельностью стремившийся к возвышению Руси.
Автор не скрывает социальных противоречий, свойствен-
ных Древнерусскому государству: прославленный витязь
Добрыня, приближенный киевского князя, безжалостен
к смердам, а сам Владимир показан типичным феода-
лом-вотчинником ’, который самовластно хозяйничает в
усадьбе Преславино на берегу реки Лыбедь.
Среди художественных произведений, посвященных
Древней Руси времен князя Владимира, следует упомя-
нуть «историко-героическую пьесу» О. Форш и Г. Бояд-
жиева «Князь Владимир». В этой пьесе дается совершен-
но искаженная картина социальных отношений в Древ-
ней Руси, содержатся многочисленные фактические
ошибки, и обратить на них внимание читателей совер-
шенно необходимо.
Первые годы после смерти «в порогах» князя Свято-
слава Киевом правит Ярополк — «бражник», слабый, за-
вистливый и не способный к княжению человек:
«Князь ты па Киевском столе или бражник? Тебе ли
тут сидеть пристало после столь славного отца? Проспал
ты свою власть, пропил ее»1 2,—упрекает его брат Олег.
Но сам Олег, недалекий и взбалмошный, не лучше. Вла-
димир, младший из братьев, напрасно пытается их при-
мирить:
1 См.: А. П. Л а ди некий. Когда пал Херсонес, стр. 127,
186—187,211.
2 О. Форш и Г. Бояджиев. Князь Владимир. М. — Л.,
1943, стр. 42.
5Я
. «Братья, послушайте меня, хоть я и младший. Не бу-
дем вздорить, помыслим лучше, как нам Русь кре-
пить...»
Но ни Ярополк, ни Олег, ни даже «положительный»
Владимир нс хозяева в Киеве. В столице Руси, по мне-
нию авторов пьесы, фактически правят... варяги! Кня-
жеская печать и даже княжеская казна находятся в ру-
ках варяжского ярла Ерика. «От распрей и войн обни-
щала родная земля, — поет гусляр Евлеп, —... под сви-
стом наемных бичей горек пахарю стал его хлеб»1 2. Гос-
подство варягов в Киеве в последней четверти X столе-
тия— грубейшее нарушение 'исторической правды.
Описание усобицы между «Святославичами» нс соот-
ветствует фактам, хорошо известным по летописям. Князь
Олег будто бы был утоплен в Киеве, хотя по летописным
данным он убит в Древлянской земле, где в то время
княжил. Владимир никак не мог бегать по Киеву за пре-
красной Рогнедой, полоцкой княжной — к началу усоби-
цы он уже «сидел» князем в Новгороде. К тому же Рог-
неда была захвачена Владимиром в столице своего от-
ца — Полоцке, а не в Киеве и т. д.
События в пьесе развиваются так: Владимир «с не-
сметной дружиной» захватывает Киев. Ярополк убит
варягами (о чем Владимир, конечно, очень сожалеет).
Но и при новом князе в столице по-прежнему хозяйни-
чают варяги. Они «надсматривают» за народом, «тупыми
кольями подгоняют каменотесов», «глашатай княже-
ский» всенародно оглашает «варяга Ерика указ» о розы-
ске Добрыми, друга и сподвижника князя, а сам Влади-
мир «в простой одежде» вынужден ходить тайно по Кие-
ву и выслушивать насмешки варяжескпх воинов:
Варяг (с насмешкой). Ваш русский князь без нас,
как без колес телега... Ни под гору, ни в гору!
(Варяги хохочут)
Второй варяг. Без нашей помощи ему бы Киева
не видеть, как своих ушей!
(Смех варягов)
1 О. Форш и Г. Боя дж п ев. Князь Владимир, сгр. 12.
2 Т а м же, стр. 14.
54
Владимир (Алеше). 11е выдержу я, объявлюсь!
Л л сш а. Ведь безоружны мы...»1.
Владимир, оказывается, еще только, мечтает «основу
заложить войску русскому, наемников прогнать», а по-
ка «удальцы» киевские «в лесах сокрылись от варягов»!1 2
Изгнание варягов из Киева представлено в пьесе как ве-
личайшая заслуга князя Владимира.
Признание за варягами решающей роли в делах Ки-
евской Руси на рубеже X и XI столетий противоречит ис-
торической правде. Варяжские отряды участвовали в по-
ходе Владимира вместе с новгородским войском, но толь-
ко в качестве наемников. Когда закончилась усобица,
они получили установленное «злато» и были отправлены
из Киева.
Владимир наделен авторами пьесы всеми чертами
«народного князя». Он в «простой одежде» бродит в тол-
пе, только в нем народ видит защиту от варяжского за-
силья. «Один из купцов узнал Владимира, валится в но-
ги, за ним >весь народ.
Возгласы. Заступник наш! Владимир-князь!
Владимир. Терпеть недолго вам. Народное я знаю
горе. И силу его скрытую, до срока затаенную — все
знаю...
Возгласы. Варягов прогони! Варягов...»3
Крещение Руси в пьесе О. Форш и Г. Бояджиева изо-
бражено как всеобщее ликование. В толпе слышатся ра-
достные крики, когда князь возвещает:
«Отныне бог единый и незримый объединит все наши
племена. Давно скрывалось в Киеве немало христиан.
Пусть боле не таятся. Я вам заступник ныне...»4.
Языческие идолы низвергнуты. Рассеиваются тучи
над Днепром, и снова ярко светит солнце. Владимир под
колокольный звон обращается к народу:
«Я вас, возлюбленные, призываю принять крещение
в Днепре. Окрепла сила русская. Вошли мы, как могу-
чая держава, в семью других народов... Пусть этот свет-
лый день согласия и мира (!) останется примером для
потомков и доблести, и силы, и единства. Всем ведомо
1 О. Форш и Г. Б о я д ж и е в. Князь Владимир, стр. 51.
2 Т а м же, стр. 68.
3 Т а м же, стр. 58—59.
4 Т а м ж е, стр. 128.
55
пусть будет — пошла откуда Русская земля»1 (уж не с
крещения ли?).
Переоценена роль варягов в жизни Древней Руси и
в драматической поэме И. Кочерги «Ярослав». Если ве-
рить автору, могущественный киевский князь Ярослав
беспомощен перед варяжскими наемниками. Варяги бес-
чинствуют в его столице, варяжский ярл Гаральд требует
себе в жены любимую дочь Ярослава, и князь вынужден
уступить, хотя «разлука с ней страшнее смерти»:
«Ярослав. ...в грозную годину
Лишь жертва та святая помогла
Мне удержать Гаральдову дружину
От грабежей, насилия и зЛа»1 2.
Больше того, княгиня Ингигерда и варяжский ярл
Ульф устроили заговор против князя Ярослава, и только
случайность спасла его от смерти, а Русь — от власти ва-
рягов. Каменщик Журсйко подслушивает заговорщиков
и предупреждает князя:
«Журен ко. Князь... Слава богу! Я не опо-
здал!
Ты жив, здоров! Сегодня ведь в ночи
Умыслил Ульф с княгинею лукаво
Тебя схватить и в поруб заточить,
А Киев наш — варягам»3
В послесловии к поэме И. Кочерга пишет об осозна-
нии Ярославом связи с народом и ответственности за его
судьбу. В первой половине XI в. действительно наблюда-
лось некоторое совпадение интересов великокняжеской
власти с интересами широких слоев населения, в первую
очередь — в деле обороны страны от внешних врагов. Од-
нако автор сводит «связь» князя с народом к их без-
оговорочному «единству», к классовому «миру» в фео-
дальном Киеве, нарушаемому порой только варяжески-
ми грабежами. Сам Ярослав, как «народный» князь, да-
же гордится, что в его жилах течет кровь рабыни (баб-
кой его была ключница Малуша):
«Я р о с л а в. Из всех небесных благ
Я эту кровь наивысшим почитаю.
Она меня с народом единит!
Я не ищу в преданиях старины
Вельможных предков из чужой страны»4
1 О. Форш н Г. Бояджиео. Князь Владимир, стр. 131.
2 И. Кочерга. Исторические драмы М., 1954, стр. 88.
3 Т а м же, стр. 75.
4 Там же, стр. 51.
56
Но это уже модернизация прошлого, которая никак
не укладывается в феодальную мораль того времени!
Для князя-феодала, старавшегося утвердить свой авто-
ритет правителя как внутри страны, так и за ее предела-
ми, «рабыннна кровь» никак не могла быть предметом
гордости.
Вся политика князя Ярослава, по мнению автора по-
эмы, была направлена только к миру и покою, к благо-
получию народа. Он заявляет ярлу Гаральду:
«Да, мирный труд! Хвала, Гаральд Отважный!
Ты понял смысл и цель .моих трудов.
Хочу, чтоб жил в труде и правде каждый...
Труда и мира хочет мой народ»1.
«Единение с пародом» — вот что, по мнению автора,
поддерживает князя в борьбе с иноземцами-варягами и
оппозиционным боярством.
«Ярослав. Не раз средн сомнений беспо-
лезных
Я ощупью искал пути вперед,
Не раз я был у края черной бездны...
Но каждый раз спасал меня народ.
Зато и я жил думою единой:
Как благо моему народу принести...»1 2
Но это уже не князь, это народный вождь, думающий
только о «благе» народа! Стремление возвеличить князя
Ярослава оказало автору плохую услугу — историческая
правда оказалась принесенной в жертву надуманной схе-
ме, феодальная Русь превратилась в государство классо-
вого мира во главе с «народолюбцсм»-князем.
Преувеличены автором и результаты цснтралнзатор-
ской деятельности князя Ярослава. «Вся Русь к единст-
ву» в середине XI столетия отнюдь не пришла, в недрах
раннефеодальной монархии созревали и пробивали себе
дорогу децентрализаторские тенденции, усиливались
местные феодальные центры, подготавливались условия
для политической раздробленности. Кстати, оппозицион-
ные настроения были достаточно сильны и в Новгороде,
и совершенно неубедительны утверждения автора поэмы
1 И. К о ч е р г а. Исторические драмы, стр. 54—55.
2 Та м ж е, стр. 79.
57
о якобы безоговорочной поддержке новгородцами объе-
динительной политики киевского князя:
«...Новгородцы, воины суровы,
Мечи и злато князю принесли:
Веди нас в бой! За честь родной земли
Мы все живот свой положить готовы:
Умрем за то, чтоб Русь была едина!»1.
Древней Руси времен Ярослава посвящен также ис-
торический роман А. П. Ладинского «Анна Ярославна —
королева Франции». Кровавые усобицы после смерти
князя Владимира, битвы с печенегами и польским коро-
лем Болеславом, позорные поражения от своих братьев-
соперников и победоносные походы во главе могучего
войска — таков опасный, полный тревог и воинских тру-
дов путь, который привел Ярослава из далекого северно-
го Новгорода на киевский великокняжеский «стол».
В упорной борьбе выковывалось снова единство Руси «от
Тмутаракани до Карпат», расшатанное долгими годами
княжеских междоусобий. Снова крепнет Русь, расширя-
ются ее международные связи, в столицу князя Яросла-
ва приезжают послы из далеких заморских стран. Растет
международный авторитет Древнерусского государства,
самые могучие государи Европы ищут родственных сою-
зов с киевским князем.. «Любимый сын Всеволод женат
на дочери греческого царя Константина Мономаха...
Святослав уже много лет тому назад женился на Оде,
дочери графа Штадского..., Изяслав — на Гертруде, доче-
ри маркграфа Саксонского; сестра Дрброгнева стала
польской королевой, выйдя замуж за Каземира..., дочь
Елизавета была за норвежским королем Гаральдом, дру-
гая дочь, Анастасия,— за венгерским королем»1 2, и, нако-
нец, дочь Анна становится королевой Франции.
Отходила в прошлое легендарная эпоха «князя-витя-
зя» Святослава и героя народных былин Владимира
«Красное Солнышко» с ее далекими заморскими похода-
ми, «богатырскими заставами» на неспокойной степной
границе, многолюдными пирами в княжеском дворце по
случаю побед над печенегами. «Наступили иные времена.
Теперь князья не стремятся на поля сражений, люди не
1 И. К о ч е р г а. Исторические драмы, стр. 8.
2 А. П. Л а дин ск и fi. Анна Ярославна — королева Франции.
М., 1961, стр. 53—54.
58
заботятся о том, чтобы убить возможно большее число
врагов, захватить богатую добычу и продать ее с выго-
дой или разделить между товарищами по оружию, а по-
мышляют о приобретении сел». В этом же видит свое
предназначение и князь Ярослав. В изображении
А. П. Ладинского Яро<слав— не воинственный полково-
дец, а феодальный владыка, вотчинный хозяин земель и
сидящих на них смердов, только в отличие об бояр вот-
чиной своей он считает всю Русь. Так он и говорит кня-
гине Ингигерде:
«Бог поручил мне русскую землю, чтобы я и мои сы-
новья хранили все, что на ней. Ее процветание и нам с
тобой на пользу...
— И смердов тебе поручил бог? — усмехнулась она.
— И смердов, и копей их, крестьянские нивы и гум-
на»1.
А. П. Ладинский очень точно подмечает эволюцию
князя от вождя воинственной дружины к феодальному
владетелю, прочно оседающему в княжении-вотчине, за-
нимающемуся умножением своего феодального хозяйст-
ва, приобретением все новых пашен, угодий, сел. В Киев-
ской Руси времен Ярослава эга тенденция только еще
зарождалась, чтобы утвердиться столетне спустя в лесах
п опольях Ростово-Суздальской земли.
Широкие международные связи и торговля с замор-
скими странами изменили быт княжеской семьи. Дочь
киевского князя — Анна Ярославна видит, как «навеки
уходила простая жизнь... Теперь князя стало так же
трудно увидеть, как солнце в дождливую погоду за обла-
ками. Его окружали теперь разодетые пышно бояре, епи-
скопы, дворские мечники и вирники... На глазах у Анны
все чаще появлялись в родительском доме невиданные
раньше вещи — мыло, издающее приятный запах, золотая
и серебряная посуда, книги, чернила, свечи, пергамент,
лекарственные снадобья, сладкое греческое вино! Мир,
лежащий за пределами Русской земли, уже не казался
таким неведомым, как прежде, и многие из тех людей, ко-
торых ежедневно видела Анна, успели побывать в Кон-
стантинополе или даже в Иерусалиме»1 2. Так в немногих
1 А. П. Ладинский. Апиа Ярославна — королева Франции,
стр. 57—58.
2 Там же, стр. 70—71.
59
словах автор сумел образно показать возросшие между-
народные связи Руси при Ярославе Мудром.
К сожалению, собственно Киевской Руси посвящена
только первая часть книги А. П. Ладинского («королева
Франции Анна Ярославна» совсем молодой уехала в свое
королевство, чтобы больше никогда не возвращаться на
родину), и кроме уже упоминавшейся драматической по-
эмы И. Кочерги «Ярослав», во многом отступающей от
исторической правды, в советской литературе нот худо-
жественных произведений, посвященных времени Ярос-
лава Мудрого.
С. Д. Скляренко намеревался завершить свою эпопею
о Древней Руси романом «Ярослав». Смерть помешала
ему закончить свою большую и интересную работу.
Время Ярослава Мудрого ждет своего художника, спо-
собного воплотить его в ярких, исторически достоверных
образах.
ГЛАВА 5
«ПОЛОВЕЦКОЕ ПОЛЕ»
«В лето 6569 1 придоша лоловци первое на Руськую
землю воевать. Всеволодъ же изыиде противну имъ меся-
ца февраля вь 2 день и бившимъся имъ. Победита Все-
волода и воевавше отпдоша. Се быст первое зло на
Руськую землю от поганыхъ безбожпыхъ врагъ»,— та-
кими словами рассказывает южнорусский летописец о
появлении на рубежах Киевской Руси нового опасного
врага1 2.
Причерноморские степи, широко раскинувшиеся от
Волги до устья Дуная, были для Руси источником по-
стоянной военной опасности. Много веков подряд, сме-
няя друг друга, врывались сюда с востока дикие орды
кочевников: в IV в.— гунны, в VI в. — авары и болгары,
в VII в. — хазары, в IX в. — угры и печенеги, во второй
половине XI в.— торки. Кочевники совершали нападения
на земледельческие славянские поселения. Пылали горо-
да и деревни на южной границе Руси. Забрасывались и
зарастали жесткой степной травой пашни на плодород-
ных черноземных землях. Погибали в кровавых битвах с
незваными пришельцами храбрые славянские дружи-
ны, пытавшиеся заслонить от насильников поселения на
приднепровских равнинах. Вечно волнующаяся кочевая
стихия отрезала Русь от мировых центров торговли. По-
ездки торговых караванов к причерноморским портам
превращались в серьезные военные экспедиции, опасные
и кровопролитные.
1 1061 г.
2 ПСРЛ, т. 2, стб. 137.
61
Столетиями длилась война со степью, война непре-
рывная и изнурительная. Кочевники были страшны сво-
ей родовой сплоченностью, многочисленностью, воинст-
венностью, быстротой и внезапностью нападений, с ними
невозможно было установить сколько-нибудь прочные
мирные отношения. Борьба со степью стала главной
внешнеполитической задачей Руси, сохранявшей свое
значение в течение долгого времени.
Крепнувшее Древнерусское государство не только
оборонялось, но и само наносило кочевникам сильные
удары. В середине десятого столетия киевский князь Свя-
тослав разгромил Хазарский каганат, государство ха-
зар-кочевников на нижней Волге и в ириазо<вских степях.
После ожесточенной десятилетней войны (988—997 гг.)
рати князя Владимира остановили натиск печенегов, а в
1036 г. печенегам было нанесено под Киевом решитель-
ное поражение. По словам летописца, «побегоша Печене-
зе раздно и не ведахуся камо бежаче, и овин бегающе
топяху вы Сптолми, иней же во ипехъ рекахъ, и тако
погибоша, а прокъ их пробегоша, и до сего дни»1. К се-
редине XI столетия печенеги вынуждены были уйти из
южнорусских степей. В 1060 г. объединенные дружи-
ны русских князей нанесли страшный удар торкам, кото-
рые сменили печенегов в причерноморских степях. Тор-
ки «пробегоша и до сего дни и помроша побегающс...,
овии от зимы, друзии же гладом, инпи же мором»1 2.
Но не успели еще зарасти степной травой следы пече-
нежских и торческих «загонов», как на русских рубежах
появились половецкие всадники. Под бешеным натиском
кочевых половецких орд померкли воспоминания о прош-
лых битвах с хазарами, печенегами и торками—новый
враг был сильнее и опаснее.
Половецкие «вежи» быстро заняли все Причерно-
морье. По словам южнорусского летописца, «Половецкая
земля» лежала «межи Волгою и Днепромъ»3. К. В. Куд-
ряшов, автор историко-географического исследования о
половецкой степи, определяет область расселения полов-
цев следующим образом: «Половецкая земля» в конце
XI и в XII вв. занимала причерноморские степи между
Волгой >и Дунаем. В ее состав входили также Крымские
1 ПСРЛ, г. 2, сто. 139.
2 Та м же, стб. 151 -152.
3 Там ж е, стб. 455.
62
степи п берега Азовского моря. Кроме того, половцы ко-
чевали в степях Предкавказья и за Нижней Волгой до
Ямка. Половецкие владения заходили довольно далеко
на север. На киевской стороне Днепра основная оборони-
тельная линия, за которую кочевники прорывались срав-
нительно редко, шла по реке Роси. На левом берегу
Днепра такой линией была река Сула с ее укрепленны-
ми городами. Далее степная граница Руси проходила по
водоразделу между Северским Донцом и «верховьями Су-
лы, Ворсклы и Пела, через Верхнее Посемье к верховь-
ям рек Дона и Воронежа. В Рязанской земле «Половец-
кое иоле» подступало к самой реке Прон и L Таким об-
разом, кочевники на огромном протяжении степной гра-
ницы подступили к жизненно важным центрам Древней
Руси.
В результате половецкого наступления огромные мас-
сивы плодородных черноземных степей были отторгнуты
от Руси, изъяты из земледельческого оборота. Русские
поселения, издавна существовавшие там, были безжа-
лостно уничтожены кочевниками. Плодородные поля на
приднепровских черноземах, которые славились далеко
за пределами Руси обильными урожаями, превращались
в пастбища для половецких табунов. Земледельческое
население частью погибло, частью было захвачено в плен
и продано кочевниками в рабство, а остальные люди,
бросив обжитые места, бежали на север, под защиту ле-
сов.
Утрата плодородных земель на юге имела тяжелые
экономические последствия для Руси. Земледельцы, вы-
нужденные переселиться с черноземных просторов сте-
пей на нещедрый суглинок Северо-Восточной Руси, отво-
евывали у лесов каждый клочок пахотной земли ценой
неимоверных усилий. Сколько сил народных, сколько по-
та, скольких жертв и лишений стоило сельскохозяйст-
венное освоение бескрайних лесов и болот в междуречье
Оки и Волги! Многое пришлось начинать заново, и при
этом в гораздо худших природных условиях.
С приходом половцев все пограничные со степью
княжества Руси — Киевское, Переяславское, Чернигов-
ское, Новгород-Северское, Рязанское — стали жертвой
1 К. В. К у л р я ш о в. Половецкая степь. М., 1948, стр. 124, 128—
129.
63
бесчисленных набегов кочевников. Наезды конных по-
ловецких отрядов было невозможно предугадать и чрез-
вычайно трудно отбить. Половцы нападали внезапно
и обычно исчезали раньше, чем приходили из ближайших
городов вооруженные княжеские дружины. «В один миг
Половец близко, и вот уже нет его,— писал византий-
ский писатель XII в. Евстафий Солунский.— Сделал на-
езд и стремглав, с полными руками, хватается за по-
водья, понукает коня ногами и бичом и вихрем несется
далее, как бы желая перегнать быструю птицу. Его еще
не успели увидеть, а он уже скрылся из глаз»1.
Для защиты от половцев вдоль южной границы Руси
были построены укрепленные линии, которые состояли
из городков-крепостей и земляных валов, протянувшихся
на сотни километров. В порубежных «градах» стояли
постоянные военные гарнизоны. Остатки оборонительных
сооружений Древней Руси сохранились до сих пор, без-
молвно свидетельствуя о титанических усилиях народа,
направленных на защиту родной земли.
Укрепление границ со степью требовало от фео-
дальной Руси огромных затрат сил и средств. Наиболее
работоспособная часть населения была оторвана от про-
изводительного труда и занята сторожевой службой на
степпом пограничье. Все это тяжелым бременем ложи-
лось на экономику страны. Если бы не постоянная изну-
рительная война со степью, сколько бы еще было по-
строено новых городов и белокаменных соборов, отвое-
вано у лесов пахотных земель, создано чудесных памят-
ников литературы и искусства! Трудно даже представить,
во что обошлось Руси беспокойное соседство диких ко-
чевых орд.
Гарнизоны укрепленных городков на границе со сте-
пью успешно отбивали наезды отдельных отрядов граби-
телей, но часто оказывались бессильными против боль-
ших походов половецких ханов. Создать крепкую оборо-
нительную линию вокруг всей Половецкой стели было
невозможно. Конные орды половцев, которые «своим
множеством превосходят весенних пчел», прорывались
на просторы Киевской, Переяславской, Черниговской зем-
ли. Тогда скакали княжеские гонцы от города к городу,
1 П. Голубовский. Печенеги, торки и половцы до нашествия
татар. История южнорусских степей IX—XIII вв. Киев, 1884, стр. 80.
64
спешно собирались рати для отпора врагу. Но на это
требовалось время, а половецкие «наезды» были обычно
молниеносными: захватив добычу и пленных, половцы
поспешно отходили в свои «вежи». Поэтому отбить по-
ловцев удавалось сравнительно редко, и русские князья
старались перехватить их при возвращении с «полоном».
Если иоловцы, например, грабили деревни на Суле, то
русские дружины переходили реку где-нибудь в другом
месте или собирались на Пеле, чтобы перерезать им до-
рогу к отступлению. Часто такие маневры приводили к
поспешному отходу степняков. В 1106 г., например, поло-
вецкое войско Бопяка и Шуруканя «сташа около Луб-
на». Русская рать тем временем перешла Сулу, и полов-
цы, не принимая боя, «побегоша, хватаючн конин»1. Вне-
запные нападения русского войска на отступавших по-
ловцев, обремененных награбленной добычей и тысяч-
ными толпами пленных, обычно были удачными. В 1172 г.
князь Михалка с переяславцами и служилыми берендея-
ми напал на возвращавшихся от Киева половцев и не
только «полонъ свои отима», но и «яша ихъ руками полъ-
торы тысяче»1 2.
Действенным средством борьбы с кочевниками были
походы русских князей в половецкие степи. Обычно они
следовали за нападениями половцев на русские княже-
ства. В 1094 г. половцы подступили .к Чернигову и «пожь-
же около града и монастыри пожьже», а в следующем
году русская рать «идоста на веже и иолониша скоты и
кони и вельблюды и челядь и приведоста в землю свою»3.
В ответ на три набега половцев в 1110 г. последовал
большой поход русских князей «ко град Шуруканю»
(1111 г.)4.
Когда в XII столетии у половцев, в связи с развити-
ем феодальных отношений, образовалось два больших
политических объединения — но Днепру и в бассейне
Северного Донца и Нижнего Дона, походы русских кня-
зей в степь приняли регулярный характер и были на-
правлены, как правило, по этим двум кочевым центрам.
По летописным известиям, такие походы были в 1103,
1106, 1109, 1111, 1120, 1152, 1160, 1170, 1173, 1-183,
1 ПСРЛ, т. 2, сто. 259.
2 Т а м же, стб. 557, 559.
3 Там же, стб. 219.
4 Т а м ж е, стб. 268.
3 Зак. 191
G5
1185, 1187, 1190, 1193, 1199 гг., т. e. около 20 похОДой за
одно столетие! Половцам был нанесен ряд серьезных по-
ражений, их наступление на порубежные русские княже-
ства было ослаблено. Однако окончательно разгромить
половцев не удалось — их набеги, правда, не в таких
масштабах, как раньше, продолжались до самого монго-
ло-татарского нашествия.
Южнорусская летопись буквально пестрит сообщени-
ями о половецких «наездах». Бывали годы, когда поло-
вецкие отряды неоднократно нападали на Русь и «вое-
ваша» на различных участках бесконечной степной гра-
ницы. Так, в 1096 г. «приде Бонякъ с Половьце к Киеву»,
затем «воева Куря с Половце Переяславля», и, наконец,
к Киеву «приде второе Бонякъ»1. В 1106 г. «повоева По-
ловци около Заречъска», «воева Бонякъ и зая коне оу
Переяславле», а Шурукань «и ини князи мнози»— около
Лубна1 2. Три раза нападали половцы на русские земли
и в 1110 г. Всего с 1061 г. по 1210 г., по подсчетам П. Го-
лубовского, половцы совершили 46 больших походов на
Русь, в том числе на Переяславское княжество — 19 по-
ходов, на Поросье—12, на Северскую область — 7, на
Киевскую и Рязанскую земли — по 4 похода3; количе-
ство мелких половецких наездов на пограничные со сте-
пью области вообще не поддается учету: их было мно-
жество. Южнорусские земли находились в состоянии по-
стоянной военной тревоги. У летописца, конечно, были
все основания, сказать что «оже на весну начнеть смердъ
тотъ орати лошадью тою, и приехавъ Половчинъ, оуда-
рить смерда стрелою, и поиметь лошадьку и жоиу его и
дети его и гумно его зажжеть»!4
Кроме прямых военных вторжений и грабительских
«наездов», большие опустошения русским землям при-
чиняло участие половецких отрядов в междоусобных
войнах между князьями Руси. В борьбе со своими со-
перниками князья неоднократно призывали на помощь
«поганых» — половцев. Особенно отличился в этом отно-
шении князь Олег Святославич (конец XI в.). Летописец,
рассказывая о его походе вместе с половцами на Черни-
1 ПСРЛ, т. 2, стб. 221—222.
2 Т а м ж е, стб. 257—258.
3 П. Голубовский. Печенеги, торкп в половцы до нашествия
татар, стр. 83.
4 ПСРЛ, т. 2, стб. 265.
66
гов, отмечал, что «се оуже третьес наведе Олегъ поганыя
на Руськую землю». Во время усобиц «союзные» полов-
цы грабили и насильничали ничуть не меньше, чем их
«дикие» соплеменники во время половецких «ратей».
Грабежи считались своего рода «вознагражденьем» за
помощь в усобицах. Кпязья даже не протестовали, когда
их половецкие союзники разоряли деревни и уводили
в плен «христиан». В 1094 г. половцы, пришедшие на по-
мощь князю Олегу, «начата воевати около Чернигова»,
и Олег этому «не возбраняюще, бебосамъ повелелъ им
воевати»1. Летописцы упоминают о 34 случаях участия
половецких отрядов в княжеских усобицах1 2.
Война Руси с половцами, длившаяся почти два сто-
летия, шла с переменным успехом. Во второй половине
XI в. перевес часто был на стороне кочевников — княже-
ские усобицы не давали возможности собрать достаточ-
ные силы для отпора половцам. Однако в конце XI — на-
чале XII в. усилившаяся половецкая опасность заставила
русских князей объединиться. Вопрос об объединении
сил для отпора половцам обсуждался на нескольких фео-
дальных съездах (1097, 1100, 1103 гг.). При Владимире
Мономахе русские рати предприняли целую серию по-
бедоносных походов вглубь степей. Половцам было нане-
сено серьезное поражение, их самостоятельные походы
на русские княжества прекратились на несколько деся-
тилетий, до 70-х годов XII в., когда половецкий хан Кон-
чай снова начал широкое наступление на Русь (участие
половецких отрядов в княжеских усобицах продолжа-
лось и в этот период временного затишья). После двад-
цатилетней кровопролитной войны и этот натиск полов-
цев был отбит. К началу XIII столетия половецкая опас-
ность была в значительной степени ликвидирована, хо-
тя военные действия на южных рубежах Руси продол-
жались.
Многолетняя и тяжелая борьба с кочевыми половец-
кими ордами составила целую эпоху в жизни Древней
Руси. Эта героическая эпопея нашла отражение в чекан-
ных строках русских летописей, в народных эпических
сказаниях, в поэтических образах «Слова о полку Иго-
1 ПСРЛ, т. 2, стб. 217.
2 П. Г о л у б о в с к и й. Печеие! и, торкн и половцы до нашествия
татар, стр. 169.
3* Зак. 191
67
реве». Но, к сожалению, этот богатейший исторический
материал мало использован писателями исторического
жанра: художественных произведений, сколько-нибудь
полно и всесторонне показывающих грандиозную борь-
бу Руси со степью, еще не создано, а немногие книги,
посвященные отдельным эпизодам этой борьбы, содер-
жат серьезные ошибки,.
В организации общегосударственной обороны южных
границ Древней Руси переплетались противоречивые
мотивы. Борьба с кочевниками проходила в рамках ран-
нефеодальной монархии, организаторами ее были фео-
далы, однако, по своему характеру она была всенарод-
ной, потому что половцы угрожали всем — и боярам, и
омердам, и в данном конкретном случае интересы фео-
далов совпадали с интересами самых широких народ-
ных масс. В художественном отображении борьбы Руси
с кочевниками-половцами важно найти грань, отделяв-
шую классовую политику феодалов от тех общенародных
задач, которые решало раннефеодальное государство;
выявить, где интересы правящего класса и народных
масс объективно совпадали и где они расходились, рож-
дая непримиримые противоречия. Найти эту грань писа-
телям нс всегда удается.
О. М. Гурвич, автор исторической повести «Набег», в
общем правильно представляет социально-экономиче-
скую основу сторожевой службы на южном пограничье
Дровней Руси. Это укрепленные поселения, где живут
дружинники, набранные из различных областей страны,
которых содержит феодальное государство. Герой по-
вести— дружинник Микула Бсрмятич — пришел в кре-
пость Райки на степной границе «из северных лесов».
Княжеский воевода Глеб «дал Микуле землю и пригнал
смердов, чтобы они пахали землю и кормили Микулу
Бермятича. А его дело было смотреть в степь сторожить
от врагов русскую землю»1. Несут сторожевую службу
на степной границе и товарищи Микулы Бермятича —
дружинники. А остальное население крепости — ведь в
ней живут и смерды, и «посадские»? Вот здесь-то автор
повести и допускает ошибку. В его изображении осталь-
ное население пограничной крепости — совершенно бес-
правная, противостоящая дружинной прослойке, масса,
1 О. М. Г у р в н ч. Набег. М.» 1964, стр. 4.
68
которой нельзя дать в руки оружье даже в момент край-
ней опасности, чтобы они не перебили своих господ-дру-
жинников. Когда к крепости приближаются половцы, во-
евода даже и помыслить не может о том, чтобы раздать
оружие многочисленным смердам и «посадский:
«Этого нельзя... Посадским раздадим мечи — как бы
они их против нас не обратили... Посадские у нас в дол-
гу как в шелку, почепь, на пас одних и работают. Как
бы они не обрадовались, что мечами, а не серебром рас-
считаться смогут. Посадским оружие не дам... Нельзя
им, голодным, оружие давать...» ’. Возможно, так и могло
быть (и, конечно, бывало) где-нибудь в заокской вотчи-
не, но в пограничном поселении отношения были более
демократичными, общая опасность сближала всех, каж-
дый был воином. Автор явно преувеличил классовую ог-
раниченность воеводы, не заметил общенародного харак-
тера борьбы с кочевниками. Правда, в романе смерды в
решительный момент все-таки вмешиваются в схватку,
по па общую оценку взаимоотношений между дружинни-
ками и остальным населением русского пограничья, кото-
рую дает автор, эта сцена, хоть и ярко написанная, по-
влиять не может, тем более, что оружия смерды так и не
получили и дрались топорами. «Шли они, немытые и не-
чесаные, в лаптях и в ветхой одежде. У каждого в руках
был топор, которым они в мирное время рубили лес и те-
сали бревна. Поплевав на ладони, взмахнули смерды то-
порами и пошли колоть половцев, будто дро;ва кололи на
долгую зиму... В один конец прошли смерды и повернули
обратно. Тогда половцы взвыли и кинулись вниз с вала»1 2.
Не показаны в .повести и постоянный, длящийся деся-
тилетиями, непрерывный характер половецкого наступ-
ления иа русские рубежи, и та обстановка военной тре-
воги, которая нарушала жизнь южнорусских княжеств.
Дружинник Микула, стороживший появление половцев
на высокой башне детинца, будто бы «пи разу за двад-
цать лет не видел кочевников»3. Половецкий набег, о ко-
тором рассказывается в повести, представляется как со-
вершенно исключительное событие, заставшее врасплох
защитников пограничной крепости. Это, конечно, невер-
1 О. М. Г у р в я ч. Набег, с гр. 48 49.
2 Т а м ж е, стр. 153 -151.
3 Т а м ж е, стр. 6.
69
ио. Бывали, видимо, и кратковременные периоды за-
тишья, но не они характерны. Для жизни «застав бога-
тырских» на пороге степи обычным было состояние во-
енной тревоги.
Если О. М. Гурвич не отмстил общенародный харак-
тер борьбы с кочевниками, то С. К. Розанов, автор дру-
гой повести на эту тему, наоборот, игнорирует роль
феодалов в организации обороны южных границ. Он
фактичеюки представляет дело так, что князья терпят в
войнах с половцами неудачу за неудачей, а русскую зем-
лю обороняет какой-то «вольный окраинный люд», «во-
лость Донецкая вольная», где нет ни князей, ни бояр,
и ратью предводительствует «народный воевода Епифан
Донок»! К этим «вольным людям» попадает «внук Бая-
на», гусляр и .певец Юрко со своим другом рязанским
княжичем Ярославом Глебовичем. «Народный воевода»
Епифан рассказывает им о своем воинстве, единственная
цель которого — бороться с внешними врагами:
«По всей Руси развеян мой люд — что ни бедняк, го
и мой, что ни холоп, то и мой... И они собираются в пашу
окраинную волость, в ней села и деревни здравствуют
без бояр. Но соседние князья уже рвут пашу землю, за-
хватывают, а нам недосуг биться со своими, когда поваж-
ней враг рядом — половцы...»1 Если верить автору, на ря-
занском пограничье будто бы существовала какая-то
самоуправляемая мужицкая республика, нечто вроде
Запорожской Сечи!
Впрочем, князя «вольные люди» все же к себе пригла-
шают, предварительно призвав его служить «делу обще-
му». Беглый смерд, кузнец Савостий поучает княжича
Ярослава:
«Не гордись княжеской, гордись человеческой честью.
Живи с народом... Честь и слава князя — в народном сча-
стье»1 2.
И Ярослав, которого «всем народом» просят княжить
в «волости Донецкой вольной», торжественно обещает:
«Перед лицом русских братьев клянусь жить по добрым
заветам человеческим»3.
Князя «окраинного люда» Ярослава будто бы под-
держивает даже черниговский епископ Порфирий, круп-
1 С. К. Розанов. Внук Ваяна. Саратов, 1959, стр. 28.
2 Т а м же, стр. 32.
3 '1' а м ж е, стр. 33.
70
нейший духовный феодал, иерарх православной церкви,
который видит в нем ни много ни мало как будущего
главу объединенной Руси! Епископ говорит ему: «Верю,
что в тебе заложена богом сила собирателя Руси вели-
кой» >. Все это, конечно, представляется маловероятным,
несвойственным русскому средневековью.
Далее в события вмешиваются половцы, которые
«быстро разведали о новой растущей народной силе» и
двинули на нее орду. Князь Ярослав и певец Юрко по-
пали в плен к хану Беглюку. В описании бегства Юрко из
плена автору повести явно изменяет чувство меры: «внук
Баяна» улетает от изумленных половцев... на кожаных
крыльях»! Планер в XIII столетии!
Князь «окраинного люда» Ярослав гоже бежит из
половецкого плена — его освобождает отряд храбрецов,
присланных в степь снова набравшей силы мужицкой
республикой. На помощь «вольному люду» опешат про-
зревшие князья — братья-глебовичи, князья Рязанские
и Пронские: Игорь и Владимир, Всеволод и Свято-
слав»1 2. Половцы разбиты наголову. Что случилось в
дальнейшем с «волостью Донецкой вольной» — неизвест-
но, так как повесть заканчивается победной песней Юр-
ко, который представлен не только выдающимся певцом
(«внук Баяна»), не только гениальным изобретателем,
па несколько веков опередившим свое время (кстати,
когда он улетает из плена на чудесных крыльях, половцы
кричат в восхищении: «Он сын лучезарных звезд!»), не
только храбрецом, совершавшим легендарные подвиги,
но и законченным демократом. Его единственная мес-
са— «служить народу». Все это нельзя назвать иначе,
чем модернизация истории.
Возвращаясь к описанию С. К. Розановым событий
на русском степном пограпичьи в начале XIII столетия,
следует отметить, что он ошибается в оценке русско-по-
ловецких отношений того времени. По его мнению, «по-
ловцы замышляют собрать все орды и разграбить Русь»3.
Между тем половецкое наступление уже выдыхалось,
борьба шла, как правило, с перевесом русских княжеств.
Кстати, даже в самые тяжелые периоды половецкого на-
1 С. К. Р о з а н о в. Внук Баяна, стр. 38.
2 Т а м же, стр. 98.
3 Та м же.
71
тиска на русские границы, в 90-х годах XI столетия или
в 70-х — 80-х годах XII столетия, во времена Кобяка и
Кончака, речь никогда не нтла о самом существовании
Древней Руси. В отличие от монголо-татар, половцы
были не завоевателями, а беспокойными соседями, ко-
торые ранили Русь бесконечными набегами, но не могли
и думать о том, чтобы установить над ней свою власть.
Среди художественных произведений советских писа-
телей, посвященных борьбе Руси с кочевниками южных
степей, заметно выделяется по исторической достоверно-
сти и широкому взгляду на события того времени «ма-
ленькая повесть по мотивам «Слова о полку Игорево»
В. Камяцского — «Половецкое поле».
В. Камянский немногими словами, очень точно и ис-
торически правдиво обрисовывает обстановку на южных
рубежах Руси, в которой действуют герои повести:
«За Ворсклой начиналось Половецкое поле —
незнаемая, неведомая степь. Померенные просторы меж
Волгою и Дунаем, несчитанные орды кочевников, огром-
ный мир, нависший над Русью темной тучей. С весенни-
ми ветрами шла отсюда половецкая конница в киевские,
черниговские, рязанские пределы, после себя оставляя
пустыню. «Половец, что лук: как снег сойдет, так и ин —
тут!» — жаловались русские люди и, не видя защиты от
степи, подавались к северу, а поля по верховьям Сей-
ма, Роси, Пслу и Суле пустели год от года. Редко теперь
тут пахари покрикивали, но часто вороны граяли, деля
трупы»1.
Автор повести сумел подметить процесс феодализа-
ции половецкого общества, сложное переплетение инте-
ресов русских князей и половецких ханов, наложившее
своеобразный отпечаток на русско-половецкие отношения
конца XII—-начала XIII вв. Половецкое поле уже не
было «землей незнаемой»: многих князей связывали с
половецкой феодальной знатью не только союзнические,
но и родственные отношения. Уже не было в степи еди-
ной, всегда враждебной массы кочевых половецких орд;
половецкие ханы теперь не только враги, но порой и со-
юзники в междоусобных войнах, и родственники черни-
говских или рязанских владетелей. Сам князь Игорь, вы-
ступивший в «Половецкое поле» во главе русских пол-
1 В. К. Камянский. Половецкое поле. Калинин, 1961, стр. И.
72
ков — «Кончаков сват». Его сын Владимир, путивльский
князь, ведет полки на становища хана Кончака, а сам
мечтает о женитьбе на его дочери, красавице «Кончаков-
не». Поэтому-то и происходит сцена, которую трудно сов-
местить с военными действиями: половецкий дозор
«дерзко подскакал к полку путивльцев, и Овлур стал
выкрикивать Владимиру поклоны от Кончаковны и ее
наказ спешить к ней и скорее брать в жены, а то, де, Гза
опять добивается ее, а она ждет князя путивльского, сох-
нет по нему...»1. Князь Игорь возмущается бездействием
путивльских полков, но не может осудить сына. «В конце
концов, 'краса-половчанка — это мой выбор, — рассуж-
дал он, — и я недавно сам радовался, что она так полю-
била Владимира».
В условиях феодальной раздробленности нет единого
фронта обороны от степи: слишком уж переплелись ин-
тересы русских и половецких феодалов. Соперники в
междоусобных войнах порой казались князьям более
опасными, чем внешние враги — половцы. Напрасны
горькие упреки и народные призывы к князьям объеди-
ниться для отпора кочевникам:
«Из-за ваших усобиц настало такое насилие от Поло-
вецкой земли... Загородите полю ворота!»
«Своими руками наводите поганых, пашете Русскую
землю копытами половецких коней, а прорастает она
пеплом над нашими костьми...»1 2.
Субъективно князь Игорь убежден, что «не гордыня
заставила его вступить в стремя, а беда родной земли»,
вспоминает девиз Ольговичей — «Каждый держит свою
вотчину, а печется о всей Руси»3, но стоит ему на деле
столкнуться с возможностью «печься о всей Руси», как
удельная ограниченность побеждает. Боярин Дмитрий
Трубчевский («Митус»), поэт и книжник (в котором без
труда угадывается будущий автор «Слова о полку Игоре-
ве»), напрасно призывает князя Игоря «кинуть клич Ру-
си, сказать князьям, людям, что наше спасение ныне не в
орлах, сиречь в князьях — витязях отдельных, как в лета
Бояновы, ...а в единении, в том, чтобы все князья, а с ни-
ми и пахари, и городские люди — вся великая наша
отчина стеной встала против поля! Только так мы
1 В. К. К а м я н с к и й. Половецкое поле, стр. 18.
2 Т а м же, стр. 12, 14.
s Т а м же, стр. 23—24.
73
осилим половцев!»1. Но новгород-северский князь не спо-
собен мыслить в масштабах всей Руси, ему чужды об-
щерусские интересы, он «печется» только о делах своего
княжества. И он резко обрывает размечтавшегося поэта:
«Ты не хочешь мне чести, какой достоин Ольгович...
Каждый раз ты неразумно твердишь: «Тебя знает Русь...
Зови всех князей в поход!» А как я их позову?! И зачем
я стану их звать, когда многие из них хотят только гибели
мне?! Я сам возьму до конца свою славу и честь, сам
добью Кончака! Я пойду туда, куда не ходили и деды
наши — за великий Дон, и верпу Руси пашу старую чер-
ниговскую Тмутаракань!»1 2...
Благородная цель, которая не может не вызвать на-
родного одобрения — добить разбойников-половцев, и —
сепаратистская политика типичного удельного князя;
смутное осознание того, что новгород-северские и пути-
вльские полки все-таки идут биться за «всю Русь», и —
вполне четкое намерение князя Игоря самому «взять свою
славу и честь», «вернуть старую черниговскую Тмутара-
кань»; гордость «Ольговича», и тревожное предчувст-
вие неудачи, — все эти противоречивые, во многом ис-
ключающие друг друга мотивы переплетаются в образе
князя Игоря, 'созданном В. Камяпским, и этот образ так
же сложен и противоречив, как сложно и противоречиво
время, породившее героя «Слова о полку Игореве».
Сомнения мучают князя перед решительным сражени-
ем с половецкими ордами. «Да, этот внезапный поход на
Кончака с одними северскими полками — наверно, моя
ошибка, — думает он. — И за нее придется платить
обильной кровью, а, может, и своей жизнью. Разумнее
всего — повернуть коней, пока не поздно»3.
Тревогу князя замечают и его соратники. Воевода
Ноздрач предупреждает:
«... В поле никто не дает права князю носить в душе
страх...
— Боюсь! Боюсь, дядька! За Ворсклу шагнуть
боюсь... Теперь меня грызут сомнения...
— Худо! — старик обернулся, предложил холодно: —
Повороти полки!»4.
1 В. К. К а м я н с к и й. Половецкое поле стр. 38.
’Там же.
3 Т а м же, стр. 10.
4 Т а м же, стр. 21.
74
Но гордость помешала князю Игорю принять пра-
вильное решение.
И вот идет в ночь русская рать, качается черный лес
копий, волчьим воем перекликаются в темноте половец-
кие разъезды, впереди ждет смертный бой, кровавая се-
ча на чужих полях. В этой тревожной обстановке у по-
эта и книжника Митуса Трубчевского возникает замы-
сел «Слова о полку Итореве», поэмы о героизме русских
воинов и обманутых надеждах, страстного призыва к
князьям объединиться для защиты родной земли.
«Печаль, г.рсвога за русских людей, за родную землю
и вместе — сыновья гордость ими охватывали поэта. Он
жадно смотрел и слушал, не ведая, не зная, что чувства
эти в его груди — первые, смутные звуки той, не рожден-
ной пока им песни, что века будет жить «Словом ополку
И горове,
Игоря Святославича, который
«исполнившися ратного духа,
навел свои храбрые полки
на землю Половецкую
за землю Русскую».
...Впереди половецкой саблей воткнулся в травы крас-
ный месяц»1.
В повести В. Камянского есть, конечно, и отдельные
неточности. Так, например, автор явно переоценивает си-
лу половецкого натиска на Русь вс времена Игоря Свя-
тославича и утверждает, что «пол е вдесятеро сильнее,
чем сто лет назад, чем при Мономахе, скажем»1 2. Это не-
верно. К исходу XII столетия половцам удавалось опус-
тошать порубежные русские земли только из-за крайней
несогласованности отдельных князей по обороне степной
границы, а то и попросту по приглашению враждующих
феодальных группировок. Походы же в половецкие сте-
пи, предпринимаемые объединенными силами нескольких
княжеств, как правило, имели крупный успех.
Интересную повесть В. Камянского можно рассмат-
ривать как заявку на создание большого эпического по-
лотна о многовековой борьбе русского народа с кочевни-
ками южных степей. Без этой героической темы нельзя
считать полной художественную летопись Русской зем-
ли.
1 В. К. Ка мянск и й. Половецкое поле, стр. 42.
2 Т а м же, стр. 38.
75
ГЛАВА 6
«МОСКОВЛЯНЕ». ЮРИЙ ДОЛГОРУКИЙ
И АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ
В огне половецких набегов, в звоне мечей бесконеч-
ных княжеских усобиц, в стонах и мятежах закрепощае-
мых смердов наступал новый, XII век. Еще сильна была
власть (великого киевского князя, и стольный Киев, «мать
городов русских», оставался признанным центром Руси,
но дни раннефеодальной монархии были сочтены — она
уже выполнила свою историческую миссию. «Для моло-
дого русского феодализма IX—XI вв., — П|ишет академик
Б. А. Рыбаков, — Киевская Русь была как бы нянькой,
воспитавшей и охранившей от всяких бед и напастей
целую семью русских княжеств. Они пережили в ее со-
ставе и двухвековой натиск печенегов, п вторжение ва-
ряжских отрядов, и неурядицу княжеских распрей, и не-
сколько войн с половецкими ханами и к XII в. выросли
настолько, что смогли начать самостоятельную жизнь»1.
В этой «семье русских княжеств» выросла и Влади-
миро-Суздальская земля, которая в XII столетии броси-
ла вызов самому гордому Киеву.
Во Владимиро-Суздальскую землю, в лесистое меж-
дуречье Оки и Волги издавна уходили от набегов кочев-
ников и злого боярского засилья люди из южнорусских
княжеств. По соседству с древними поселениями вяти-
чей — коренных жителей этого края — появлялись новые
села и деревни, расчищенные от леса и кустарника паш-
ни, поднимались рубленые стены городов — Ростова,
Суздаля, Мурома, Рязани.
1 История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. I. М,
1966, стр. 574—575.
76
Земледельческое освоение бескрайних северо-восточ-
ных лесов— это целая героическая эпопея, грандиозный
подвиг народа. А. М. Горький так писал о начальной ис-
тории Суздальской земли, оставшейся в «памяти народ-
ной»: «... Стучат тяжелые топоры в крепких руках, сушат
люди болота, возводят города, монастыри, идут все даль-
ше по течениям холодных рек, во глубины густых лесов,
одолевают дикую землю, становится она благообраз-
на...»1.
Следом за смердами в «залесскую» землю пришли
феодалы: сначала — княжеские дружины за данью, за-
тем — бояре и княжеские тиуны, чтобы захватить расчи-
щенные смердами пашни и навеки осесть в этих местах.
Даже в далеком «залесском» краю не находили смерды
желанную «волю», хотя здесь, за непроходимыми леса-
ми вятичей, княжеские и боярские управители нс могли
хозяйничать так круто и беззастенчиво, как на просторах
Киевской Руси. Феодализм утверждался и па северо-вос-
токе, крепло и множилось местное боярство. Ответом на
наступление феодалов были народные восстания, кото-
рые безжалостно подавлялись силой оружия: в 1024 г.—
в Суздальской земле, в 70-х годах XI столетия — на Вол-
ге, Шексне и Белоозере.
Относительная безопасность от половецких набегов и
варяжских грабежей, постоянный приток населения из
южнорусских княжеств и выгодное географическое поло-
жение на Великом Волжском пути торговли с Востоком
способствовали быстрому усилению Владимиро-Суздаль-
ской земли. В XII столетии она уже играла ведущую
роль в общерусских делах.
С Владимиро-Суздальской землей связана деятель-
ность многих известных русских князей. Сюда, к далеко-
му «залесскому» Ростову, неоднократно ездил «сквозе
Вятиче» великий князь Владимир Мономах, победитель
половцев и грозный владыка всей Руси, прочно держав-
ший в своих железных руках неспокойных удельных кня-
зей и непокорное боярство. Во Владимиро-Суздальской
земле жили и черпали силы для борьбы с князьями-со-
перниками и внешними врагами «князь-градостроитель»,
основатель Москвы, Юрий Долгорукий и владимирский
«самовластен» Андрей Боголюбскпй. Отсюда грозил не-
1 М. Горький. Собр. соч. Т. 9. М. — Л., 1929, стр. 111—112.
77
другам могучий Всеволод Большое гнездо, воспетый в
«Слове о полку Игореве», способный «Волгу веслы рас-
кропити, а Дон шеломы выльяти...».
Две основные темы раскрываются в художественных
произведениях, посвященных истории Владимиро-Суз-
дальской земли XII столетия: возвышение Северо-Вос-
точной Руси (а вместе с ней и Москвы, будущей столицы
нашей Родины) и образы русских князей, деятельность
которых связана с «залесским» краем — Владимира
Мономаха, Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского.
С поездки Владимира Мономаха «сквозе Вятиче» в
Киев начинает свою историческую повесть «Моско,влянс»
советский писатель Г. П. Блок.
Мономаха ждали великокняжеский киевский «стол» и
власть над всей Русью — долгие годы междоусобных
войн с князьями-соперниками, победоносных походов на
половецкие «вежи», заигрывания со своевольным киев-
ским боярством принесли свои плоды. Снова вызванное
к жизни половецким наступлением конца XI — начала
XII столетия и обостроением классовой борьбы возрож-
дается былое единство раннефеодальной монархии.
Князь Владимир Мономах мыслит масштабами всей Ру-
си, видит в себе продолжателя дел своих могучих пред-
шественников— Владимира Святославича и Ярослава
Мудрого. И в личности Мономаха было что-то от былин-
ного «князя-витязя»: всю жизнь он воевал (летописцы
сообщают о 83 больших походах Владимира Мономаха!),
пять раз менял удельные княжения, прославился в наро-
де громкими победами над половцами.
В изображении Г. П. Блока князь Владимир Моно-
мах — сторонник «дедовской старины», в которой он ищет
обоснование своей власти над Русью, обоснование воз-
рожденного единства страны. Думается, с такой трактов-
кой образа Мономаха можно согласиться: многое гово-
рит за то, что в его время могли возродиться не только
внешние проявления «империи Рюриковичей», но и в
какой-то степени идеология «былинного времени», вре-
мени героической борьбы Руси с кочевниками-печенега-
ми (конечно, на другой основе). Так же, как сам князь,
сторонником «дедовской старины» было и его дружинное
окружение. «В кругу Мономаховых дружинников новое
было не в чести... Здесь жили памятью о киевской бога-
тырской старине. И сам князь, и ближние его люди то и
78
Дело вспоминали и приукрашали в своих рассказах бла-
женные, на их взгляд, времена старого Владимира и Свя-
тослава»1.
Казалось, новый киевский владыка достиг своей цели.
«Под тяжестью руки Мономаха присмирели завистливые
князья, притихло ненасытное боярство, примолк строп-
тивый Новгород..., рассыпанная хламида Русской земли
собралась опять, кирпич за кирпичом», но это объедине-
ние было непрочным. В местных феодальных центрах не
было прежней «ревности» о Русской земле. «Оскудела в
князьях эта ревность. И в князьях, и в боярах, — рассуж-
дал Мономах. — Все глядяг врозь. Каждый тянется к
своей вотчине, к своему городу. У каждого одна забота —
как бы приложить дом к дому, село к селу. Разбогатеет,
огородится в дубовых хоромах ih думает: «На что мне
Киев? Я сам силен, обойдусь и без Киева»1 2...
Эта внутренняя противоречивость раннефеодальной
монархии начала XII столетия наложила отпечаток и на
политику, и на личность Владимира Мономаха. Субъек-
тивно Мономах за славную дедовскую «старину», он
старается «не искать опасной новизны», но сама жизнь
заставляет его вводить эту самую «опасную новизну»,
фактически отрицавшую «дедовские обычаи». И ярче
всего это проявляется в отношении Владимира Монома-
ха к Владимиро-Суздальской земле.
Для его отца, князя Всеволода Ярославпча, «Ростово-
Суздальское залесье» было не более, чем «заглазный и
мало ценимый придаток к его главной, Переяславской
волости, расположенной под Киевом. Теперь же, когда
из-за половцев Переяславская волость стала на время
недоступна, Ростовская земля приобрела вдруг новое
значение». Утвердившись па киевском великокняжеском
«столе», Владимир Мономах не забывает о Владимиро-
Суздальской земле, старается закрепить ее за собой и
своими потомками. Поборник «старины» выступает в
данном случае как типичный феодальный владетель пе-
риода раздробленности, общерусская направленность
его политики превосходно уживается с особой «ревно
стыо» к своей собственной «залесской» вотчине.
«И Владимир старый и Святослав, — продолжал он
1 Г. П. Б л ок. Московляне. М., 1965, стр. 13.
2 Там же, стр. 12.
79
рассуждать, — наведывались в эти леса только изредка
мимоходом: соберут с вятичей дань и уйдут. А нам н де-
тям нашим с этими вятичами жить. Чтобы сделать их
подлинно своими, надобно понасажать сюда поболее
своей старой чади, нарезать дружинникам здешней зем-
ли, настроить в лесах монастырей, наделить и их землей,
огородом, лови щами и пожнями...»1.
Такая же метаморфоза происходит и с дружиной /Мо-
номаха. Вот дружинник Кучко, которому было раньше
«по нраву и по плечу» только «бродяжить с дружиной да
помахивать булавой». Волей князя он садится «с че-
лядью» в селе над Москвой-рской и начинает хозяйство-
вать: «манить людей в укромные московские дебри, ни
разу еще нс охваченные войной, ...соблазнять истомлен-
ную бедноту надеждами па льготную жизнь». И прихо-
дили люди на берега Москвы-реки, росла и богатела куч-
кова вотчина, появились в ней ремесленники — гончары,
кузнецы, ювелиры, широко раскинулись вокруг пашни.
Боярскую землю челядь пахала уже не сохой, а желез-
ным лемехом. Село становилось центром ближайшей
округи. «За первым десятком лет миновал второй, и уже
в новые московские слободы потянулась вся ближайшая
вятичская округа, зная, что здесь легче найти и ловкого
рукодельника, и нужный товар»1 2.
Г. П. Блок хорошо показал, как складывается бояр-
ская вотчина, обособленная от всего мира, замкнувшаяся
в узком кругу своих собственных интересов, как из воина-
дружинника вырастает феодал-боярин, который захваты-
вает лучшие пахотные земли, пастбища, бобровые гоны и
рыбные ловли, собирает с купцов торговую пошлину —
мыт, творит суд и расправу. Боярин Кучко стал рачи-
тельным хозяином, множившим богатства вотчины.
«Опасаясь гибельных людских побегов, он научился без
убытка для себя соблюдать такую меру, чтобы за его
хребтом соседям жилось все же хоть немного приволь-
нее, чем около другого боярского или княжеского дво-
ра». Поэтому и росли на лесных вырубках у Москвы-
реки новые слободы, прибывали люди в вотчине.
В политическом отношении вотчина боярина Кучки
обособлена от окружающего мира. Взаимоотношения с
1 Г. П. Б л ок. Московлянр, стр. 18—19.
2 Т а м же, стр. 29, 30.
80
суздальским князем — сюзереном московского владете-
ля — сводились к выплате «дани». Князь Юрий Долгору-
кий ни разу не приезжал сюда, и Кучке приходилось
только «каждогодно посылать ему своих людей с данью».
Чтобы обезопасить свою вотчину от беспокойных сосе-
дей, Кучко поддерживает отношения и с суздальским
князем, и с его соперником Всеволодом Ольговичем Чер-
ниговским, прикидывает, к кому выгоднее податься, кто
окажется сильнее? Л когда Всеволод Ольгович утверж-
дается на киевском великокняжеском «столе», Кучко спе-
шит к нему за грамотой на владение Москвой.
Перед нами образ боярина-феодала, которому чужды
не только общерусские интересы, но и интересы своего
княжества. Кучко относится к тем суздальским феода-
лам, с которыми пришлось вести тяжелую продолжитель-
ную борьбу и Юрию Долгорукому и Андрею Боголюб-
скому.
Кучко погибает. Во время похода к Козельску князь
Юрий «налез на кучковы слободы попутно», и дерзкий
боярин, бежавший в лес при приближении суздальской
рати, был казнен разгневанным князем. Боярская вотчи-
на стала княжеским владением, но на берегах Москвы-
реки мало что изменилось. Вместо боярского тиуна стал
распоряжаться тиун княжеский, и смерды толкуют между
собой:
«В покос ис оставят... Что при боярине, что при кня-
зе — нашему брату все едино свету не видать».
...Шумно пируют в бывшей кучковой усадьбе князья-
союзники — Юрий Долгорукий и Святослав Северский,
чернеют вокруг шатры и коновязи суздальского войска. А
в одной из комор кучкова терема, «под треск неровно
пылавшей лучины Юрьев духовник, положив на колено
тетрадь, вписывал в нее что-то.
Иногда он вскидывал голову и сурово глядел па же-
лезный святеи, куда была воткнута лучина. Потом опять
приникал к тетради и принимался усердно выводить
крупным уставом букву за буквой, слово за словом, стро-
ку за строкой...
События этого дня дали повод внести в позднейшую
летопись первое упоминание о Москве»1.
Этой удачной сценой, перекликающейся с хорошо
1 Г. П. Б л о к . Московляне, стр. 55.
81
известным фактом первого летописного упоминания о
Москве, Г. П. Блок заканчивает историю Москвы —
боярской усадьбы и начинает историю Москвы — «кня-
жого» города.
«Рубят город!
Такой звонкой стукотни топоров, таких длинных,
скрипучих обозов, волочивших по снегу толстые дубовые
бревна, такого рабочего многолюдства и такого движе-
ния Москва еще не видывала и не слыхивала.
На всех лесных поселках и слободах по обоим бере-
гам Москвы-реки и Неглиппой все головы шли кругом
и все разговоры неизбежно возвращались к одно-му:
— Рубят город!»1.
Идут годы, подходит к концу третья четверть XII в.,
«град мал древяп на устье Неглинной зорко сторожит
со своих лесных высот южные рубежи Андреевой обла-
сти и, пользуясь годами тишины, неприметно копит
силы». В Москве сидит княжеский боярин Петр Замят-
нич, правит «москоьлянами», богатеет, обрастает новыми
пашнями, угодьями, деревнями. «Доброй земли у него
понахватано было здесь вдоволь — в разных концах и
всякими способами: где сам выдрал из-под леса, где
купил, где выпросил у князя, где взял за долг, где при-
брал силой»1 2.
Прошло еще четверть века. Московский посад «рас-
кидался теперь чуть ли не впятеро шире, сползая одним
концом к самой реке, другим тянулся к Кучкову полю и
был прорезан не одной, как встарь, а тремя улицами»,
на торгу появились «гости» из далеких стран. Рос и креп
город, «но кто думал-гадал, что Москве царством бы-
ти»?3.
Та же тема — возвышение Владимиро-Суздальской
земли — определяет содержание исторического романа
Дм. Еремина «Кремлевский холм». Автор рассказывает
о том, как из древнего Киева, за который «в тот век без
счета рубились князья с князьями», где властвовали «ки-
евские бояре — спесивее и своевольнее новгородских»,
где бесчинствовали и разоряли деревни разбойничьи по-
ловецкие орды, — центр политической жизни постепенно
1 Г. П. Блок Московляке, стр. 67.
2Т а м же, стр. 84, 86.
3 Т а м же, стр. 303, 307.
82
перемещался па северо-восток, в междуречье Оки и
Волги, как в «залосскую землю» массами уходили люди
со степного порубежья, от боярского засилья и половец-
кого разорения. «...Из южной Руси многие бежали к Оке
и верховьям Волги: на старом Днепре и его притоках
стало тревожно. Бояре делались все сановитее и сильнее;
простой народ голодал, а князья после смерти Владими-
ра Мономаха все яростнее бились друг с другом за киев-
ский «стол», за выгодное княжение. Позабыв о заветах
отцов и о своих межкняжеских договорах, они нанимали
полчища половцев и пускали их, словно собачью свору,
на уделы соседей. В награду за помощь Переяславлю по-
ловцы жгли, как сухую полынь, черниговские посады. За
помощь Чернигову — жгли посады и села Переяславля.
Воя от злобы и степной удали, грабили все подряд: уво-
зили добро, угоняли пленников в степь, к своим очагам и
женам...
Л в глубине Руси, на землях Юрия Долгорукого, млад-
шего сына покойного Мономаха, в «Великом углу», где,
подобная тетиве гигантского лука, протянулась между
Окой и Волгой река Москва, — было тихо. Там строили,
драли землю под пашню, сея на месте бывших лесов ве-
селое жито»1. В немногих строках Дм. Еремин сумел по-
казать и массовый характер перемещения населения на
северо-восток, и социально-политические причины этого
явления. Шли люди па север, «от леса до леса, от поля
до поля, от горя до горя». Народ уходил «оттуда, где
богатеющие бояре все круче сгибали спины бедных лю-
дей над тяжелой пашней, где люто свистели стрелы, где
стукался меч о меч, где голод губил людей на залитых
дождем дорогах»1 2.
Владимиро-Суздальская Русь в XII столетии уже дав-
но не была «вольной землей», хотя боярский гнет там,
видимо, был менее тяжким, чем в старых феодальных
вотчинах Приднепровья. Здесь были свои бояре-вотчин-
ники, здесь властной рукой «крепил» свой «залесский
угол» князь Юрий Долгорукий.
Князь Юрий Долгорукий, сын знаменитого Владими-
ра Мономаха, представлен автором романа как рачитель-
ный хозяин своего удела, как типичный владетель перио-
1 Дм. Еремин. Кремлевский холм. М., 1964, cip. 4*4—45.
2 Т а м ж е, стр. 62.
83
да феодальной раздробленности, заботившийся прежде
всего о приумножении вотчин и сел, об усилении и укреп-
лении собственного княжества. Такой князь мог по тра-
диции стремиться к киевскому великокняжескому «сто-
лу», «примысливать» для сыновей и племянников сосед-
ние «уделы», но все равно главным для него оставалась
«отчина», свое собственное, наследственное княжение.
Дм. Еремин выделяет именно эту сторону государствен-
ной деятельности Юрия Долгорукого:
«Юрий Долгорукий всю жизнь затевал походы на
Киев, Новгород и Рязань. Он силой садился не раз на
киевский «стол». Сажал своих сыновей князьями сосед-
них уделов. Но Примосковская, Суздальская земля —
была для него основной.
Он хорошо усвоил заветы отца своего Владимира
Мономаха — крепить Московское порубежье, и рано по-
нял великую силу владения личной землей и людьми на
этой земле: князь так же, как и бояре, крепок не столько
дружиной, сколько владением больших угодий, людским
трудом на личной княжьей земле. Надобно быть бояри-
ном всех бояр...»1
И Юрий Долгорукий собирает в своих владениях
людей из других княжеств, привлекая их льготами, отво-
дя им пашни и угодья, поощряет развитие ремесла в кня-
жеских селах, ставит свои «посады» в долинах «ничей-
ных рек» и присваивает их себе, строит укрепленные го-
рода — опору княжеской власти и военной силы. «Он
знал: у кого земля, и взятые с этой земли богатства —
тот и хозяин! А у кого лишь дружина да «стол» в удель-
ной столице, да жадность к легкой добыче — тот легок,
как пух голубиный: дунут бояре, с которыми ты в ссоре, —
и пух полетит по ветру без доли, без воли!
...И вот в то время, когда многие из князей, вроде
Ольговичей, крепили не землю, а собирали дружины да
бегали от «стола» к «столу», князь Юрий прежде всего
приник к родимой земле. Он как бы лег на нее от Муро-
ма до Торжка, от Вологды до Москвы-реки и все подгре-
бал, подгребал под себя соседние и ничейные земли,
губя слабейших, дружа и торгуясь с темп, кто был силь-
нее...
1 Дм. Е р е м и и. Кремлевский холм, стр. 122.
84
Год за годом множились и росли в уделе Юрия села,
исады, людные волоки и усолья, рядки и торги, посады и
города с подгородьями и слободами»1. Князь Юрий «си-
дел в уделе не как наемник, а как богатый боярин на
личной своей земле».
Дм. Еремин в общем правильно подметил тенденцию
развития княжеской власти в Древней Руси—(постепен-
ное превращение князей в вотчинников, в феодальных
хозяев своих «отчин» — уделов. Но о самом Юрии Дол-
горуком все же нельзя сказать так категорически:
«прежде всего приник к родимой земле» (имеется в виду
Владимиро-Суздальская Русь). Об этом свидетельствуют
изнурительные, бесполезные для «залссского края» вой-
ны за Киев, которые Юрий Долгорукий вел почти десять
лет. Деятельность князя Юрия была противоречивой.
Забота о своем «залесском угле» сочеталась у него с
традиционным стремлением к великокняжескому «сто-
лу», и в последние годы жизни именно это стремление
стало преобладающим во всей политике северо-восточ-
ного властелина. Первым настоящим хозяином Северо-
Восточной Руси был не он, а князь Андрей Боголюбокий,
не променявший своей северной столицы на беспокойный
Киев,.
Есть в книге Дм. Еремина досадные ошибки. Так,
восстание волхвов, которое, судя по свидетельствам лето-
писцев, было в XI в. произвольно перенесено автором в
следующее, XII столетие. /Между тем во времена Юрия
Долгорукого феодальные отношения и христианство уже
прочно утвердились на северо-востоке Руси, и для такого
рода народных выступлений не было исторических усло-
вий— «восстания волхвов» характерны для времени рас-
пространения феодализма и христианства на территории,
ранее не охваченные ими, и поэтому имели антифеодаль-
ное содержание (под религиозной оболочкой). Дм. Ере-
мин, передвинув восстание волхвов в следующее столе-
тие, исказил его классовое содержание: в романе это —
выступление «темной силы», сопровождавшееся бессмы-
сленными убийствами женщин и детей, направленное (по
наущению боярина Кучко) против прогрессивной по тому
времени централизаторской политики суздальского кня-
зя. Волхв Клыч призывает своих «лесных» людей»:
‘Дм. Г. рем и п. Кремлевский холм, стр. 123.
85
«Пройдем спежыо землю с конца в конец! Наш глад,
наш мор — от князя и крещеных! Пока у князя жире-
ют — мы гибнем в лесах отцовских! На церковь, на князя
ведет нас ярость Ярилы!»1 Ошибка в хронологии, таким
образом, привела к неверной оценке исторического явле-
ния в целом.
В главе «Начало Москвы» Дм. Еремин описывает,
как князь Юрий Долгорукий присутствует при заклад-
ке новых деревянных стен и торжественно возглашает:
«Начнем же творить Москву!»1 2 Между тем, в 1156 г., к
которому летописцы относят постройку московской кре-
пости, Юрий Долгорукий уже находился в Киеве. На
Москве-реке, вероятно, закладывал новый город не он, а
князь Андрей Боголюбский.
Недостаточно убедительным получился в романе Дм.
Еремина образ книжника Данилы Никитича, народолюб-
ца и просветителя. Книжник Данила, один из прибли-
женных князя Юрия Долгорукого, рассуждает о неспра-
ведливости общественного строя, о тяжелой доле народа,
о пользе просвещения»: «...Первое на Руси—это пахари
да умельцы..., — говорит он. —Почто этим людям выпал
такой удел? Почто им судьбой дано отвозить наиболь-
шую долю урожая, мехов и меда на княжеский двор?
Отчего и кем поведено им трудить на бояр усталые руки
и весь свой век терпеть от мора да глада, от ратного ра-
зорения, от беды? Грудами их мир стоит. Ради чего же у
них самих, тех бедных людей, от трудов лишь горбы па
спинах, мозоли да раны, в очах же — всегдашнее горе»3.
Будущее народа книжник Данила видит в «процвета-
нии науки (!) и ремесел»: «Мысли книжника о добре для
милой Руси были еще туманны. Они пока очень смутно
бродили в его сознании. Одно ему чудилось все яснее:
не тьма капищ, пе ссоры между князьями, а процветание
науки и ремесел в единой Руси должно быть основой
трудолюбивого мира»4.
Так мог рассуждать просветитель XVIII столетия, но
никак не книжник Древней Руси, дружинник князя-фео-
дала! Правда, сам автор признает, что мысли Данилы не
были поняты и приняты .современниками: «он просто
1 Дм. Еремин. Кремлевский холм, стр. 253.
2 Т а м ж е, стр. 309.
3 Т а м же, стр. 53.
4 Т а м же, стр. 211.
86
факелом погорел — и погас» не найдя в душе современ-
ников радостного ответа». Но все же книжник-народолю-
бец действует в романе, автор любуется им, противопо-
ставляет его социальному злу феодализма.
Образ книжника Данилы не соответствует ни -време-
ни, в которое его поместил автор романа, ни людям, к
которым он обращался со своими думами и надеждами.
Для XII столетия гораздо типичнее кузнец Страшко, ко-
торый тоже возмущается боярским засильем, но объясня-
ет несправедливости существовавшего общественного
строя «божьей волей» — в полном соответствии с идео-
логией того времени!
Если в центре внимания Дм. Еремина — образ князя
Юрия Долгорукого, то Г. П. Блок, автор исторической
повести «Московляне», посвятил большую часть своей
книги князю Андрею Боголюбскому, преемнику Юрия
па суздальском «столе». Это — первый владимиро-суз-
дальский князь, не променявший своего «Залесского уг-
ла» на великокняжеский Киев, историческая личность,
сложная и противоречивая, сочетавшая в собе общерус-
ские традиции знаменитых предков с политическими
идеями периода феодальной раздробленности. Князь
Андрей Боголюбский, как и его отец Юрий Долгоруйий и
дед Владимир 1Мопомах, стремится восстановить един-
ство Руси, захватить великокняжескую власть. Но пути к
достижению этого у Андрея Боголюбского уже другие,
вызванные новыми условиями. К борьбе за киевский ве-
ликокняжеский «стол» он подходит с позиций типичного
удельного князя. Правда, он видит, что «наперекор
княжью и боярству, разодравшему Русскую землю на
мелкие лоскутья, парод не забыл родства», но всерьез на-
деется только на себя и на силы своей «отчины» — Вла-
димиро-Суздальокой земли. Вот его политическая про-
грамма:
«Великой силе противопоставь хоть малую.
Среди всеобщего безурядья не отчаивайся, а уряди
хоть то, что окрест тебя.
Собери около себя хоть немногих, но крепких и вер-
ных.
Не растекайся вширь: сожмись в кулак»1.
И, действительно, князь Андрей Боголюбский поста-
1 Г. П. Б л о к. Московляне, стр. 81.
87
рался прежде всего «урядить» свое княжество, подавить
оппозиционное боярство, стать «самовластием всей Суз-
дальской земли», чтобы затем, накопив силы, идти на
Киев.
Г. П. Блок в общем правильно подметил эту полити-
ческую линию владимиро-суздальских князей, особенно
ярко проявившуюся в деятельности князя Андрея Бого-
любского.
Однако в определении социальных сил, па которые
опирался владимиро-суздальский князь в своей центра-
лизаторской политике, автор повести «Московляне» до-
пускает серьезную ошибку. Он считает, что Андрей Бого-
любский не только «оттолкнул от себя ростовское бояр-
ство», но «пренебрег он и повой суздальской знатью, вы-
ращенной его отцом». Кто же тогда был опорой «само-
властна»? Оказывается, Андрей Боголюбский «избрал
своей главной опорой тех простых, безродных деятелей,
чьими руками был выстроен и чьими трудами процвел
любимый Андреев город — Владимир на Клязьме.
Эти небогатые еще и невзрачные, но оборотистые куп-
цы и ловкие рукодельники любили называть себя «ми-
зинными» людьми, т. е. самыми младшими, самыми ма-
ленькими людьми.
Им принадлежало будущее. Они это знали. Вперед, в
будущее смотрел и Андрей. С ними, с мизинными людь-
ми, связал он свою судьбу, и в этом был залог той сози-
дательной силы, которая собиралась исподволь в его бес-
покойных руках»1.
В борьбе с оппозиционным боярством Андрей Бого-
любский использовал, конечно, поддержку владимирских
горожан, торгово-ремесленных кругов Ростова и Сузда-
ля, верхушки посада, но нельзя на этом основании пред-
ставлять его князем «мизинных людей». Главной опорой
князя во внутренних делах была феодальная дружина,
большой военно-служилый «двор», включавший в себя
выходцев из различных земель Руси и различных соци-
альных слоев (возможно, в его составе были и бывшие
«мизинные люди», но уже превратившиеся в дружинни-
ков). Поддерживала князя часть местного боярства.
Именно здесь, на северо-востоке Руси, феодалы и горо-
да нуждались в сильной местной княжеской власти, и это
1 Г. П. Б л о к. Московляне, стр. 64.
М
способствовало усилению могущества «суздальского са-
мовластна».
Кстати, в дальнейшем Г. П. Блок опровергает свое
собственное утверждение об опоре Андрея Боголюбского
преимущественно на «мизинных людей». Оказывается,
эти «мизинные люди» милостью князя отрываются от
своего сословия, превращаются в настоящих феодалов.
«Всех этих людей — ремесленников и купцов —
Андрей знал наперечет. Из них он набирал пеших бой-
цов-пешцев в свое могучее городовое ополчение. А тем,
кто оказывался особенно ему по душе, дарил оружие и
коня. Такой милостник вступал тогда в его дружину.
Ему открывался доступ в княжеские покои. Если удалось
ему и тут не оплошать, то вскоре жаловалась ему непо-
далеку от города и землица. А там он, не мешкая, при-
бирал к рукам соседей-крестьян не хуже заправского
боярина»1.
Заслуживает внимания мысль Г. П. Блока о «проти-
воречии» между «разрушительным» и «созидательным»
началом в деятельности князя Андрея Боголюбского, ко-
торое «свело его государственную деятельность к причуд-
ливому чередованию блистательных успехов с постыдны-
ми неудачами». Действительно, политика владимиро-суз-
дальского князя была противоречивой и во многом непо-
следовательной, и отметить это в художественном произ-
ведении о северо-восточной Руси XII в. необходимо. Од-
нако Г. П. Блок увидел «разрушительное начало», ме-
шавшее успешной деятельности князя Андрея Боголюб-
ского в том, что он был ...феодалом и смотрел на мир
глазами своего класса! «Родившись князем, — пишет ав-
тор повести, — воспитавшись насильником, Андрей был
уверен, что жить — значит угнетать, угнетенный обязан
кормить угнетателя: такими заповедями определялось
руководившее Андреем второе, разрушительное начало,
противоречившее первому, созидательному»1 2.
Причиной неудачи цептрализаторской политики и ги-
бели от руки заговорщиков Андрея Боголюбского было,
конечно, не то, что он был «угнетателем» (а разве он мог
думать иначе?) и содействовал дальнейшему развитию
феодальных отношений в северо-восточной Руси. Актив-
1 Г. П. Б л о к. Московляне, стр. 65.
2 Т а м же, стр. 64.
89
ное противодействие местных феодалов встретило стрем-
ление Андрея Боголюбского к захвату Киева, к утверж-
дению своей власти над всей Русью, так как дорогостоя-
щие военные походы не были вызваны ни потребностями
обороны, ни интересами владимиро-суздальского бояр-
ства. Многочисленные, тяжелые походы на Киев и Нов-
город, на Северную Двину и в Волжскую Булгарию на-
рушали экономику северо-восточной Руси, тяжким бре-
менем ложились на плечи народных масс, вызывая рез-
кое недовольство политикой князя. Немаловажную роль
сыграла и слишком жестокая, бескомпромиссная внут-
ренняя политика Андрея Боголюбского, ущемлявшая
права сильного местного боярства. Одновременно решить
(как это пытался сделать Андрей) сразу две задачи —
внешнеполитическую (овладение Киевом) и внутреннюю
(подавление оппозиционных местных феодалов) суздаль-
скому «самовластцу» не удалось, и ои погиб в результа-
те боярского заговора. Если говорить о «противоречивых
началах» деятельности Андрея Боголюбского, то следует
иметь в виду именно это несоответствие внешних и внут-
ренних задач владимиро-суздальского князя.
Одно время существовала в исторической литературе
тенденция преувеличивать степень поддержки централи-
заторской политики великокняжеской власти со стороны
народных масс. В этом отношении, как нам представля-
ется, Г. П. Блок соблюдает чувство меры. «Князь — по-
дале, бояре — поближе, их рука чаще и бьет. Только и
разницы...», — рассуждают «московляне». Но вместе с
тем они считают, что и «без князя сегодня не проживешь.
Дай боярам волю — они всю землю искрошат, оголят,
высосут и напоследок меж собой перегрызутся. А там
понакатят незванные гости — булгары ли, половцы ли —
и остатнее наше добро спалят...»1 Когда Андрей Бого-
любский был убит заговорщиками-«кучковичами», в на-
роде так комментировали события: «Взаместо одного
князя сотню властслей нажили, беда!»
Бушевала междоусобица во Владимиро-Суздальской
земле. «Боролись меньшие Юрьевичи с вороватыми Рос-
тиславичами. Боролись молодшие, быстро мужавшие
пригороды с древними, обомшелыми, отвековавшими свой
век городами... Боролись надутые спесью бряре и опуза-
1 Г. П. Б л о к. Московляне, стр. 168, 169.
9Q
тевшпс купцы с настойчивыми рукодельпиками, с мизин-
ными людьми... Боролось 'старое с молодым, отмираю-
щее — с только нарождавшимся.
Победа всегда остается за молодостью, за жизнью...
Но первая победа была н нелегка, и неполна. Силы
старого боярства еще далеко не иссякли. Оно не согла-
шалось умирать»’.
Боровшиеся за владимирский «стол» князья стали
послушным орудием в руках боярских группировок.
Владимиро-суздальское боярство, согнутое было власт-
ной рукой Андрея Боголюбского, подняло голову, само
стало вершить дела княжества.
По ослабление великокняжеской власти имело неожи-
данные и нежелательные для самих бояр последствия.
«Для всех неожиданно вдруг вздулись пламенем какие-
то невидимо тлевшие искры и по всей обширной Влади-
миро-Суздальской обескняжевшей волости побежали
красные огоньки» — началось «сиротииское ослушество».
Для боярина Петра Кучковича, своими руками убившего
князя, «это была самая страшная сторона дела, это тре-
вожило его всего более»1 2. Неумолимая логика истории
вела к восстановлению во Владимиро-Суздальской зем-
ле сильной великокняжеской власти. Боязнь «сиротин-
ского ослушества», антифеодальных классовых выступ-
лений закрепощаемого крестьянства отодвигала на вто-
рой план противоречия между отдельными группами
феодалов и заставляла их сплотиться для защиты своих
общих классовых интересов. Г. П. Блок здесь правильно
подметил одну из важнейших политических причин, спо-
собствовавших централизации и укреплению великокня-
жеской власти.
Образу князя Андрея Боголюбского много внимания
уделяет и А. И. Кузьмин, автор повести «У Золотых во-
рот». И в этой книге выделяются характерные черты дея-
тельности владимиро-суздальского князя: стремление
прежде всего утвердиться в своем «уделе», в «залесской»
земле. Еще до вокняжения в северо-восточной Руси, на-
ходясь при дворе своего отца, великого киевского князя,
молодой Андрей говорит:
«В Залесье сейчас бегут и землепашцы, и мастера-го-
1 Г. П. Б.п о к. Московляне*, стр. 287.
2 Т а м ж е, стр. 220.
91
рожане. Все, кто хочет мирной жизни. И для меня здесь
добра не будет. Век буду мотаться по удельным княже-
ствам, и живот мой будет зависеть от князей и князь-
ков...»* 1
Молодой княжич Андрей, будущий боголюбовский
«самовластен», тайно покидает отцовский Вышгород и
уходит с дружиной за Оку, в далекий залесский город
Владимир. Здесь он неустанно укреплял свое новое кня-
жество, «теснил бояр, захватывая все большую власть»,
множил вотчины и села. Отсюда ходил он походами на
стольный Киев и на волжских булгар, на непокорный
Новгород и в далекие северные леса. В ожесточенной, не-
прекращающейся борьбе с князьями-соперниками и
боярской оппозицией проходила жизнь Андрея Боголюб-
ского, убийство его на время прервало, но не сумело ос-
тановить процесс постепенной государственной консоли-
дации русских феодальных княжеств. Обо всем этом рас-
сказывается в повести А. И. Кузьмина, рассказывается
интересно и в общем правильно.
Автор несколько преувеличивает поддержку, которую
народные массы оказывали цвнтрализаторской поли-
тике Андрея Боголюбского. По мнению А. И. Кузьмина,
народ приветствовал даже междоусобные войны князя
Андрея за стольный Киев, которые в действительности
были бесполезными для Владимиро-Суздальской земли и
вызывали недовольство большинства населения: как
простых людей, на плечи которых ложилась вся тяжесть
продолжительных походов, так и местных феодалов. А в
повести на призыв князя к походу «площадь ответила
тысячеустым ревом:
— Слава князю нашему! Веди нас! Где ты, князь, по-
велишь, там мы и голову сложим!...»2.
Летописцы свидетельствуют о недовольстве политикой
великого князя Андрея Боголюбского, которое нашло
яркое выражение в восстании горожан и смердов против
княжеской администрации после убийства князя бояра-
ми-заговорщиками. По сообщению Лаврентьевской лето-
писи, тогда «горожане же Боголюбьскыи и дворяне раз-
грабиша домъ княжь, и много зла створися в волости
1 А. И. Кузьмин. У Золотых ворот. М., 1958, с гр. 25.
1Т а м ж е, стр. 142.
92
его» посадникъ его и тиуновъ его домы пограбиша, а
самехъ избита, детьцкыи и мечники избиша, а домы ихъ
пограбиша»1. Южнорусский летописец добавляет, что в
выступлениях против княжеской администрации прини-
мали участие и смерды: «и ись селъ приходяче грабяху,
тако же и (в) Володпмери»1 2. Приведенные летописные
свидетельства достаточно определенно подтверждают,
чго бояре-заговорщики опирались на недовольство на-
родных масс политикой князя Андрея Боголюбского, и
говорить о полной поддержке его «простыми людьми»
было бы неправильным.
Советские писатели создали яркую и в основных чер-
тах исторически достоверную картину возвышения Севе-
ро-Восточной Руси, будущего центра великорусской на-
родности, того ядра, вокруг которого сложилось могучее
Русское государство, нарисовали запоминающиеся обра-
зы Владимира Мономаха, Юрия Долгорукого, Андрея
Боголюбского. И Г. П. Блок, и Дм. Еремин, и А. И. Кузь-
мин сумели подметить характерные особенности общест-
венно-политической жизни северо-восточной Руси в ХП
столетии. Некоторые элементы идеализации владимиро-
суздальских князей (выразившиеся прежде всего в пре-
увеличении поддержки их политики «мизинными людь-
ми», «простым людом») не меняют благоприятного впе-
чатления от этих книг: основные процессы и тенденции
того времени отражены в них <в общем правильно3.
Пробелом в художественной летописи Древней Руси
является отсутствие произведений о времени Всеволода
Большое Гнездо, о жизни Руси накануне монголо-татар-
ского нашествия. Многочисленные романы и повести, по-
священные героической борьбе русского народа с полчи-
щами Чингиз-хана и Батыя, как правило, событий исто-
рии Руси первой половины ХШ в. почти не касаются.
1 ПСРЛ, т. 1, стб. 369—370.
2 ПСРЛ, т. 2, стб. 592.
3Мною намеренно не включена в главу книга А. Чеботарева
«Андрей Боголюбскпй», содержащая искаженную картину общест-
венно-политических отношении во Владимиро-Суздальской земле в
ХП столетии я идеализирующая князя Андрея. Эта книга уже под-
вергалась справедливой критике в печати (см. рецензию Н. Н. Во-
ронина «О книге А. Чеботарева «Андрей Боголюбский», опубликован-
ную во владимирской газете «Призыв» 27 u bi ус га 1954 г.).
93
ГЛАВА 7
ЧИНГИЗ-ХАН и БАТЫЙ.
КОЧЕВНИК НАЗАР-КЯРИЗЕК И СОТНИК БУГА
Немногие ив событий мировой истории могут срав-
ниться по своему трагизму и разрушительным послед,
ствия.м с монголо-татарским ‘нашествием на Русь. Ази-
атские кочевые орды хана Батыя, лавиной прокативши-
еся по равнинам Восточной Европы, подвергли Русь
'Страшному опустошению, нанесли колоссальный урон
производительным силам страны и ее культуре, устано-
ВИЛ1И над русскими княжествами многовековое ииюзем-
ное иго. Кривая татарская сабля провела резкую грань
между цветущей домонгольской Русью, «многими горо-
дами украшенной», грозной для .врагов,— и Русью, по-
крытой бесчисленными теп ел и щами «Батыева погрома»,
стонущей под тяжким ордынским ярмом, погруженной
•в кровавую муть поощряемых ордой княжеских меж-
доусобиц. Это было время страшного народного бедст-
вия, неисчислимых жертв и народного горя, по, одно
временно, и время величайшего героизма, стойкости и
самопожертвования простых русских людей, грудью
вставших на защиту своей Родины.
Советские писатели, связавшие свои литературные
интересы с темой монголо-татарского завоевания, опи-
раются на богатее классическое наследие. Об опусто-
шительном нашествии! на Русь азиатских кочевников в
свое время писали Л. С. Пушкин и В. Г. Белинский,
А. И. Герцен и И. Г. Чернышевский.
А. С. Пушкин говорил о международном значении
героической борьбы русского парода с завоевателями,
о той роли, которую сыграла эта борьба в судьбах Ев-
94
ропы: «Русские Необозримые panini йы поглотили -силу
монголов и остановили нашествие на самом краю Евро-
пы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу по-
рабощенную Русь in возвратились в степи своего Восто-
ка. Образующееся 'просвещение было спасено растер-
занной Россией...»
В. Г. Белинский обращал внимание на отрицатель-
ные последствия монголо-татарского завоевания для
Руси, называя ордынское иго «сковывающим началом»
в жизни русского народа. Великий русский критик пра-
вильно подметил основную причину установления над
Русью иноземного ига — феодальную раздробленность
страны и связанную с ней военную слабость русских
княжеств. «Татарам поддались мы вовсе не от смире-
ния,— писал он 1в статье «Взгляд.на русскую литературу
1846 года», — а по бессилию, вследствие разделения на-
ших сил родовым, кровным началом»1 2.
Интересные мысли о •монголо-татарском завоевании
и вообще о роли монголов в мировой истории высказал
Н. Г. Чернышевский. Для Н. Г. Чернышевского мон-
голы— «завоеватели» и «грабители», не способные при-
нести другим народам ничего, кроме разрушений, жертв,
тяжкого ига. Н. Г. Чернышевский развеял поэтический
«ореол», которым окружали «степных рыцарей» некото-
рые зарубежные писатели и историки; в его представ-
лении «бытие» народов, сделавших войну и насилие це-
лью своей жизни, достойно только жалости и сожаления.
«Жалко или нет быгие подобных народов? Бешаи бы-
ша, яко же не бывше. Прошли, как буря, все разрушили,
сожгли, полонили, разграбили и только... Быть всемогу-
щими в политическом и военном смысле и ничтожными
по другим, высшим элементам жизни народной?». Эти
слова звучат как суровое осуждение монголо-татарских
(да и не только монголо-татарских!) завоевателей.
Опустошительным походам монголо-татар Н. Г. Чер-
нышевский противопоставил историческую im-иссию рус-
ского народа. «Нет, не завоевателями и грабителями
выступают в истории политической русские, как гунны
и монголы, а спасителями, спасителями от ига монголь-
ского, которое они сдержали на мощной вые своей, не
1 Л. С. I! у ш к и н. Поли. собр. соч. Т. 11. М., 1949, стр. 184.
2 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч. В 13-ти т. Т. 1. М.,
Изд-во АН СССР, 1953, стр. 37, т. 10, стр. 24.
95
допустив ого до Европы, быв стопой ей, правда, подверг-
нувшейся «всем выстрелам, стеною, которую вполовину
разбили 'враги»
Яркую картину монголе -та царского «погрома» него
отрицательных последствий для Руси нарисовал
А. И. Герцен. В 'книге «О развитии революционных идей
в России» он писал: «Татары пронеслись над Россией
подобно туче саранчи/ подобно урагану, сокрушающему
все, что встречалось на ело шути. Они разоряли города,
жгли деревни, грабили друг друга и после всех этих
ужасов исчезали за Каспийским -морем, время от вре-
мени посылая оттуда -свои свирепые орды, чтобы -на-
поминать покоренным народам о своем господстве..
Материальный ущерб после неоднократных опустоше-
ний привел к полному истощению народа —он согнулся
под тяжким гнетом нищеты. Люди бежали из деревень
никто из жителей не чувствовал себя ,в безопасности...
Именно в это злосчастное время, длившееся около двух
столетий, Россия и дала обогнать себя Европе»1 2.
Эти мысли, высказанные передовыми представите-
лями русского общества XIX столетия, сохранили -свое
значение до настоящего -времени. Не только в недавнем
прошлом, но и в наши дни находятся за рубежом
некоторые историки и писатели, -которые -пытаются пред-
ставить монголо-татарские завоевания как «прогрессив-
ное» явление, как «благо» для покоренных стран, буд-
то бы выводящее их из «провинциального бытия» на
-широкую дорогу «мировой истории», безудержно вос-
хваляют и идеализируют монгольских ханов, изображая
их носителями какой-то «цивилизаторской миссии»,
«гениальными» полководцами и 'государственными де-
ятелями3.
Советские писатели -плечом -к плечу с советскими
историками выступают против фальсификации монголо-
татарских завоеваний и средствами художественной
литературы воссоздают подлинную картину нашествия
кочевников на оседлые народы в XIII столетии.
1 Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч. В 15-ти т. Т. 14. М.,
1949, стр. 48.
2 А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России.
М., 1958, стр. 23—24.
3 Критика этих антинаучных «теорий» содержится в интересной
статье Н. Я. Мерперта, В. Т. Пашуто и Л. В. Черепнина «Чингиз-
хан и его наследие» ("История СССР», 1962, № 5).
96
Мысль о том» что монголо-татарское завоевание бы-
ло страшным бедствием для покоренных народов, по-
следовательно проводит в своих исторических романах
советский писатель В. Г. Ян. Первый роман его трило-
гии, по священный завоеванию монголо-татарамм наро-
дов Средней Азии, рассказывает о «беспощадном истре-
бителе народов Чингиз-хане и его свирепом войске...
Ужасно было вторжение этих дикарей из северных пус-
тынь, когда во главе войска мчался их рыжебородый
владыка, когда разъяренные воины на неукротимых ко-
нях проносились по мирным долинам Мавераинагра и
Хорезма, оставляя на дорогах тысячи тел, когда каждое
мгновение рождало новые ужасы, и люди спрашивали
друг друга: «Засияет ли опять небосвод, затянутый ды
мом горящих селений, или уже наступил конец света...»1.
Бесчеловечность, ненасытную жадность, вероломство,
презрение к созидательному труду и другим народам,
страсть к разрушению, свойственные монголо-татарским
завоевателям, В. Г. Ян воплотил в образе их «красно-
бородого предводителя», «жестокого губителя мирных
племен» — Чингиз-хана. Даже па смертном одре, с тру-
дом ’выговаривая слова непослушным языком, Чингиз-
хан мечтает о новых завоевательных походах, об убий-
ствах и опустошениях:
«...Настанет... спокойствие... кладбища., в пустынных
степях... вырастет тучная трава..., а между могильны-
ми... курганами... будут пастись... только одни... мон-
гол вскис копи...»1 2
Будто продолжая мысль своего свирепого деда, внук
Чингиза, предводитель нового нашествия на запад — хан
Батый призывает к грабительским походам, к истребле-
нию целых народов:
«Монголы — самые храбрые, сильные и умные люди
на земле... Поэтому монголы должны царствовать над
миром. Только .монголы — избранный народ, отмеченный
небом. Все другие народы должны быть нашими раба-
ми и трудиться для .нас, если мы оставим им жизнь.
Все резкие и непослушные будут сметены с равнины
земли»3.
1 В. Г. Я и. Чннпиз-хан. М., 1948, стр. 4.
2 Т а м же, стр. 447.
3 В. Г. Я н. Батый. М., 1960, стр. 61.
’/4 4 Зак. 191	С17
Но если перед своими приближенными — ханами и
полководцами Батый говорит об «избранности» монго-
лов и их «предназначении» быть господами /мира, то
перед рядовыми воинами-кочевниками он «выступает как
атаман огромной разбойничьей шайки, воодушевляя их
добычей грабительских набегов, взывая к самым низ-
менным человеческим страстям:
«Я обещаю, что шелковыми тканями оберну животы
моих воинов! Я захвачу сотни тысяч быков и баранов и
буду кормить мясом досыта все войско! Я обещаю, что
каждый получит но«вую шубу! Впереди богатые страны,
где народы разленились от спокойной жизни... Ваши «пле-
ти будут гулять по их жирным затылкам»1.
Вот что ожидало народы Европы, если бы Русь сво-
им героическим сопротивлением не сдержала нашест-
вия: «спокойствие кладбища», монгольские кони, пасу-
щиеся между «могильными курганами», рабский труд
под плетями завоевателей! Вот в чем заключалась ко-
нечная цель «цивилизаторской «миссии» монголо-татар-
ских ханов!
Облик завоевателей дополн яется в романах В. Г. Яна
образами простых «кочевников: старого Назар-Кяризека
и сотника Азарга-Тахя. Это рядовые исполнители бес-
человечных планов монголо-татарских феодалов, выно-
сившие на своих плечах всю тяжесть захватнических по-
ходов и оплачивавшие своей кровью победы Чингиз-ха-
на и Батыя, — ничтожные песчинки той темной, неумо-
лимой кочевой стихии, которая захлестнула в XIII
столетии значительную часть Восточной Европы.
Старый кочевник Наза«р-Кяризек всю свою жизнь
прожил в дырявой юрте, обдуваемой злыми степными
ветрами, в нужде и бесправии. Все его имущество —
старая костлявая лошадь, отцовская кривая сабля в по-
царапанных ножнах да расползающийся от ветхости
чапан. А рядом паслись «полудикие тысячные табуны
хана Баяндера», полного хозяина окрестных степей и
кочующих по ним людей. У Наза«р-Кярн:зека нет другой
надежды на лучшую долю, кроме «военной добычи, ко-
торую могут привезти из грабительских набегов его
сыновья. И он идет к своему повелителю, хану Баян-
деру:
1 В. Г. Ян. Батый, стр. 68—69.
«Я 'сорок лет верно служил тебе и днем, и ночью, -и
а снег, и ib бурю, шока не состарился. Теперь на мое
место .встали пять моих сыновей, Bice пятеро молодец к
молодцу! Они берегут и холят твоих июней... Мои пять
сыновей готовы выступить под твоим славным бунчу-
ком. Но на чем? Много коней они тебе «вырастили, а
своего коня у них нет!.. Дай каждому «моему сыну коня
с -седлом. Пойдут они с тобой защитниками ib бою, бу-
дут своими верными стрелами — куда их пошлешь, туда
полетят, что прикажешь — выполнят!»1.
То, что массы монголов-кочевников были вовлечены
в завоевательные походы, объясняется отнюдь не их
какой-то природной «1воинствен1ностью», а беспросвет-
ной нуждой, нищетой, свойственной экстенсивному ко-
чевому скотоводству, самими условиями жизни. Это
хорошо показывает В. Г. Яп. Почему, например, с вос-
торгом встретили весть о новом походе пять сыновей
старого Назар-Кярпзека? —
«Зимой и летом, днем и ночью, в стужу и в пролив-
ной дождь разъезжали они вокруг табунов хана Баян-
дера, охраняя их от воров и хищников. Хан Баяндср не
очень жаловал своих верных сторожей. Он только все
обещал наградить их «по-хански», но пока что на табун-
щиках вместо одежды были лохмотья, выцветшие и бу-
рые, как степь, па ногах — самодельные сапоги, сшитые
из невыделанных шкурок суслика, а шапку заменяла соб-
ственная грива спутанных волос. Обоженпые солнцем,
почерневшие, они сжились со степью, как кони и боль-
шие лохматые собаки, и сами стали частью барханов,
ковыльной равнины, ветра и плывущих мимо облаков»1 2.
Неудивительно, что Мусук, один из пяти сыновей Назар-
Кяризека, считает, что «набег — это праздник для мо-
лодого джигита. Он увадит новые страны, он проел явит-
ся удальством, станет знаменитым батыром»3. Лишения
военных походов были немногим тяжелее, чем мирная
жизнь кочевника-скотовода, но сулили добычу, надежду
на обогащение!
За призрачной надеждой разбогатеть, захватить до-
бычу и рабов шли на запад бесчисленные орды монго-
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 34—35.
2Та м же, стр. 39.
3 Т а м же. стр. 54.
’/4 4 Зак. 191
лот, 'предводительствуемые воинственными ханами. Но
эта -надежда многих обманула— обогащались только
монгольские 'феодалы, ® руки (Которых Попадала льви-
ная доля награбленного: ханы, нойоны, темники, ты-
сячники. Обманула надежда и старого Назар-Кяризека.
Его старший сын Деммр (напоролся на русскую рогати-
ну у рязанского пограничья. Бури-бай казнен Батыем
•в Суздальской -земле. Где-то среди заснеженных рус-
ских лесов сложили свои головы и два младших брата.
Поистине трагична сцена возвращения из похода старо-
го Назар-Кяризека домой, в родные степи — монголь-
ские походы не принесли его семье ничего, кроме горя:
«К юрте подошел величественной ханской походкой
высокий желтый верблюд, за которым следовали четыре
оседланных копя, покрытых коврами...
— Да это тату! А братьев нет!
Кыз-Тугмас и ее невестки подняли отчаянные крики,
от которых сбежались все обитатели (кочевья. Всех .по-
разили пустые седла на четырех конях и (Привязанные
сверху кривые межи сыновей Назар-Кяризека. Невестки
бросились к коням, взяли их (под узцы и с горьким пла-
чем повели к своим юртам. Кыз-Тугмас упала на сырую
землю, скребла ее ногтями и рвала на себе седые воло-
сы:
— Мои сыновья! Где мои сыновья? Кто мне мх
вернет?
...Подошли соседки, подняли Кыз-Тугмас и отнесли в
юрту. Они старались утешить ее как могли, пели жа-
лобные песни, рвали на себе одежды и царапали щеки,
оплакивая четырех кипчакских удальцов-батыров: Де-
мира, Бури-бая, Янтака и Клыч-нияза, погибших в (ве-
ликом походе па запад.
— А где твоя священная добыча?—спрашивали
соседи.
— Моя добыча? Да... где она? Вот хан Баяндер име-
ет теперь много новых рабов, и они ведут большой кар а -
ван верблюдов, нагруженных его священной добычей...
А я!... Ведь я не хан!»1
А вот другой кочевник из «великого •вои.нств.а» хана
Батыя — Азарга-Тахя, который «поседел в походах»,
принесших «народу монголов неизмеримую славу, а его
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 409.
100
князьям и военначальникам —1несметные богатства».
Азарга-Тахя повезло по сравнению с другими монголь-
скими воинами— он стал сотником, поднялся на пер-
вую ступеньку крутой лестницы, ведущей к богатству.
«Некоторая часть захваченных богатств перепадала и
простым монгольским воинам. Но много ли можно увез-
ти с 'Собой на хотя .и крепком, но небольшом коне с
плохим старым седлом и парой истрепавшихся перемет-
ных сум?»1. У сотника Азарга-Тахя уже была арба,
которую он «нашел где-то брошенной возле Ургенча».
Азарга-Тахя счастлив тем, что имеет, и 'полон надежд
на будущее. Но как жалко и мизерно его счастье! Ста-
рая арба, которая «обратилась надолго в подвижное
жилище», пегий бык и пять волов, медленно везущие ее
по дорогам нашествия, две собаки, три курицы, петух
да «вещи, захваченные в набегах», часто со следами не-
смывшейся крови—вот и все, что он приобрел ценой
своей и чужой крови, долгих лет странствований, ежед-
невного смертельного риска. Его «арба катилась все
дальше, к новым заботам и тревогам, а может быть и к
богатству»1 2, и не было конца этому пути, бессмысленно-
му и кровавому...
Удачную попытку проникнуть в душевный мир ко-
чевника-завоевателя, показать его связь с суровой и
скудной природой монгольских степей сделал
С. И. Хмельницкий, автор исторического романа «Ка-
менный щит»3. Бескрайние монгольские степи — вот тот
фон, на котором разворачивается повествование о на-
шествии Батыя на запад. Это даже больше, чем фон,—
это ключ к пониманию своеобразного, непонятного для
земледельца душевного мира кочевника:
«Пустынный простор, на котором ветер волнует низ-
кий ковыль и катит вдаль пески, где нет пи селений,
ни дорог, ни деревьев; где бродят дикие кони, распус-
тив гривы и перекликаясь далеко разносящимся ржа-
нием; где медленно проходят желтые одногорбые верб-
люды, спесиво подняв свои морды, и кочуют стада бе-
лых овец с толстыми курдюками, — это гоби.
Ночью через гоби двигался город на колесах. Быки,
1 В. Г. Я н. К «Последнему морю» М., I960, стр. 160.
2 Т а м же, стр. 161.
а Первое издание — в 1939 г., второе издание — в I960 г.
'/, -1 Зак 191	10|
проваливаясь по колено в лесок, тащили круглые чер-
ные шатры (на широких телегах. Вылетая через верхние
отверстия шатров, кухонный дым взвивался по ветру.
Вороны садились на плечи (верблюдам, клевали их
горбы и поклажу - верблюды кричали и обливали их
вонючей слюной. По темным улицам между телегами
ехали 1Всадни1К1и с факелами, чернели конусы их шапок
и горбы меховых чехлов за их плечами. В темноте белел
идущий с храпом табун, белели (мычащ'ие и блеющие
стада. А позади была зеленая россыпь горящих 'волчьих
глаз...
...В той стране не росло аки хлебных злакон, ни ово-
щей, ни плодовых деревьев. В ней не было ни железа
для копий и сабель, ни хлопка для одежды, ни виногра-
да для вина. Только низкий, сухой ковыль, пески, по-
росшие твердым, как камень, саксаулом, редкие озера
в горах и на их берегах тростники, кедры и лиственни-
цы. Здесь люди одевались в шкуры зверей и питались
мясом, молоком и кровью»1.
В такой кибитке на колесах, 1медлепно передвигав-
шейся '.но бескрайней степи, родился и вырос -монгол
Буга, герой романа С. И. Хмельницкого. Суровые ус-
ловия жизни кочевник а-скотовода, изнурительная борь-
ба за существование, кровавые войны и грабительские
набеги на соседей сформировали его характер, жесто-
кий и вероломный, определили образ мысли,— своеоб-
разный и непонятный людям из оседлых стран. «Как
человек, который юв-ободно iniepex-одит с места на место,
•смотрит на приросшее к земле, неподвижное растение
и не признает его равным себе, так и Бута, кочевник,
привыкший свободно передвигаться по степи вместе со
своею кибиткой, смотрел на оседлых люден, приросших
к неподвижным домам, »к земле, рождающей зерна, и
нс признавал их существами, равными себе... Люди
степи брали то, что им было нужно, войной и грабежом.
Они не знали других способов добывать то, что им нуж-
но. Поэтому -на грабеж и на войну Буга смотрел так,
как труженики смотрят на труд, — с уважением.
Напротив, нравы и занятия оседлых и мирных наро-
дов вызывали в Буге такое же презрение, какое ib тру-
жениках вызывает жизнь дармоедов и белоручек. Эти
1 С. II. Хмельиицкп й. Каменный щит, стр. 33—34, 39.
102
нравы и занятия казались ему смешными и 'прютивпы.ми.
Разве 'пристало мужчине, неделями вздыхая, -высматри-
вать, не шокажется ли на небе дождевое облачко, чтобы
оросить его поле? Разве пристало ему копаться в земле,
как суслику? Нет! Хорошо разбить таранами каменные
заборы, мешающие быкам идти вперед, угнать в плен
много людей и с добычей и невольниками вернуться в
родные великие степи, чтобы вести прежнюю жизнь, -за-
ставляя невольников трудиться на себя»1.
Таков облик завоевателя, считавшего только войну
«и грабительские набеги необходимым и почетным делом,
глубоко презиравшего созидательный труд и людей тру-
да, искренне 'верившего .в превосходство воин1а-1кочевни-
ка над оседлыми -народами.
Хорошо показан С. И, Хмельницким характерный
для монголо-татарских завоевателей культ поенной до-
бычи. Жажда разбогатеть вела монгол неких ханов в
тысячекилометровые походы, через пустыни и лесные
чащобы, та же страсть гнала рядовых воинов на още-
тинившиеся копьями и мечами стены укрепленных горо-
дов, заставляла рисковать жизнью в кровопролитных
битвах. В изображении С. И. Хмельницкого воины Чи,н-
гиз-хана и Батыя—это по «степные рыцари», воюющие
из-за каких-то «оозвышспных» целей, ia соучастники
обыкновенного грабежа, пусть грандиозного по своим
масштабам, охватывающего целые страны, но от этого
•нисколько не менявшего своей сущности. И основой
взаимоотношений .в монгольском войске была в конеч-
ном итоге именно добыча: ее долей определялось место
того или иного воина в иерархии завоевателей:
«Ленивые глаза хана Батыя, скользя по лицам сот-
ников и тысячников, ведут счет доходам, -которые они
приносят -его казне, и от размеров этих доходов зави-
сит возвышение или падение военачальников. От тысяч-
ника и темника зависит, послать ли твою сотню под 'ог-
ненный ливень с гребня каменных стен или постав-ить
се в безопасное место — -обстреливать каменное стано-
вище горящими стрелами. Без щедрых подарков темни-
ку .и тысячнику ничего хорошего не жди.
Людей своего десятка тоже обижать нельзя — в них
вся твоя сила. Если они тобою довольны, твои кони и
1 С. И. Хмельницкий. Каменный щит, стр. 105—107.
’/г 4*	ЮЗ
бараны под хор'оштм 'Присмотром, ни один не пропадет..*
Твой десяток первым ворвется в изрыгающую страты
и камни церковь и захватит золотой сосуд или большой
серебряный подсвечник. Нет, расчетливый хозяин не
обсчитает своих людей —он им отдаст еще и /половину
своей доли, но зато и -не позволит утаить от себя неза-
конную добычу. Пусть люди помнят, что только ог щед-
рости хозяина зависит счастье, — .пусть стараются до-
быть себе нему богатство и чины»1.
Страшен Чингиз-хан, «предводитель и вдохновитель
бесчисленных орд этих грабителей и насильников. Он
жесток и расчетлив, для него военная добыча—тоже
желанная цель, только размеры се неизмеримо больше,
чем у рядовых воинов: великому монгольскому хану
доставались в этом дележе не .какая-нибудь чаша или
серебряный подсвечник, а сокровища целых городов м
стран. Образ Чингиз-хана, созданный С. И. Хмельниц-
ким, убедительно раскрывает разбойничью сущность
хана:
«Он был сед, плотен телом, у него была короткая,
толстая шея, лицо мясистое и плоское, большие руки,—
лицо и сложение мясника, «который деловито рубит и
режет кровавое мясо, стирает с лица пот рукой, запач-
канной жиром и 'кровью, и считает доход»1 2.
Даже после смерти «великий казн монголов» как
бы продолжает .свой опустошительный поход: по дороге
к месту погребения, к реке Керулен сопровождавшие
его тело нукеры уничтожали все живое: «...В знойные
дни и в холодные ветреные ночи они шли через пески,
через низкие сухие травы гоби та север и убивали па
пути всех птиц и зверей, чтобы на небе они служили
великому хану. И природа на пути мертвого хана ста-
новилась обширным кладбищем»3.
Подстать своему деду и хан Батый, предводитель
нового .нашествия на запад. Он мечтает о том, что «ист-
ребит столько людей, чтобы оставшиеся не могли со-
противляться. Однако оставит народу достаточно, что-
бы было с кого брать дань»4.
1 С. И. X м е л ьн и ц к и й. Каменный щит, с гр. 138—139.
2Т а м же, стр. 42.
3 Т а м же, стр. 42—43.
Ча м ж е, стр. 80.
104
С. И. Хмельницкий заканчивает свой роман словами,
которые можно было бы сделать эпиграфом к истории
монголо-татарских завоеваний: «От взмаха сабли не
остается <в мире ’прочного следа...». Завоевательные -по-
ходы монгол о-та тар не принесли человечеству ничего,
кроме неисчислимых жертв, опустошений, гибели мате-
риальных и культурных ценностей. Огромная «империя
Чингиз-хана», сколоченная только силой оружия, в кон-
це КО1ПЦО1В распалась, не оставив заметных следов ни в
экономике, ни <в культуре пюкоренпых пародав (если
не считать, конечно, огромного ущерба, нанесенного
нашествием завоевателей). Не была исключением и Зо-
лотая Орда, государство, созданное ханом Батыем на
берегах Нижцей Волги, под власть которого попала
Русь. Советский историк А. КЗ. Якубовский, большой
знаток и-стор1ии этого монгольского «улуса», так писал о
«культурном наследстве» Золотой Орды:
«Можно ли говорить о культуре Золотой Орды, как
мы это обычно -понимаем? Говоря о культуре, мы пред-
полагаем и носителя культуры, т. е. создавший ее народ.
В Золотой Орде .не было единого /парода. Были по-
коренные народы и были пришельцы-кочевники—тата-
ры, ,их завоеватели и угнетатели. Следовательно, на тер-
ритории Золотой Орды не 1могло быть единой культуры.
В Хорезме, Булгарах, Крымских городах была своя
древняя «и сложная культурная жизнь, стоявшая неиз-
меримо выше того, что имели завоеватели.
...До конца существования 3олотоордынекого госу-
дарства татары не 'выходили -в /подавляющей массе из
кочевого состояния, а следовательно, и не могли поро-
дить того, что кочевому образу жизни несвойственно.
Достижения же городской жизни в городах, созданных
при татарской власти в Поволжье (Сарай и другие го-
рода), были делом 'не -самих татар, а покоренных ими
народов»1.
Очень яркую и образную 'картину золютоор дыне кого
улуса «Монгольской империи», его культуры и государ-
ственной -организации создал советский писатель
А. К. Югов в романе «Ратоборцы». Эти интересные,
единственные в своем роде страницы хотелось бы при-
вести целиком:
1 Б. Д. Греков, Л. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ер
падение. М. — Л., 1950, стр. 160.
105
«Это была поистине сокровищница бездонная, непре-
рывно наполняемая военным грабежом и торговлей,—
сокровищница .не только чужого золота, серебра, хлеба,
труда, чужих достояний, но и обломков чужой, великой
культуры, награбленных на Востоке и Западе и свален-
ных без .разбора в диком, но своеобразном беспорядке,
в бездонную кладовую забайкальского хищника, угнез-
дившегося па Волге...
...Причудливо перемешиваясь друг с другом, гро-
моздились в духовном хаосе здесь и многоразличные
чужие 'веры.
...И самое зодчество было здесь не сво-е, все чужое и
хаотически перемешанное...
Все —чужое, награбленное, вахищенное!.. А что же
было свое? Свое, татарское, было многовековое родо-
вое сцепление кочевых забайкальских орд под властью
князьков и старейшин — табуподержцев и скотоводов.
Свой был кумыс, овечья и (верблюжья шерсть, шама-
ны, заунывная песня, домбра, стрелы и луки и бескрай-
ние пастбища. И если чего и 'недоставало всем бесчис-
ленным князькам и старейшинам, так это чтобы весь
мир превратился в одно беспредельное пастбище. А уж
если где невозможно пасти татарские табуны, стада и
отары—там чтобы обитали одни только данники и ра-
бы. Ню сперва надо было, чтобы в этих бескрайних сте-
пях распыленные, едва слыхавшие о существовании друг
друга, бесчисленные племенные комочки были сбиты
кровавым постом в одно чудовищное государственное
объединение!
Свое, татарское, был гений монгола TeiMynwHa, на-
именованного потом — Чннгиз-хан, — гений военный и
государственный, — Темучина — вожака разбойничьей
шайки па притоках Амура, Темучина, который к возра-
сту мужа уже с полным правом именовался «Потряса-
тель вселенной»...
Своя была у монголов неразрывная круговая по-
рука, пронизывающая всю орду: от великого хана-им-
ператора, через ханов, нойонов, батырей до последнего
рядового добытчика...
Своей была — неслыханная для европейцев — лю-
тая дисциплина, покоившаяся и в самой битве на той
же круговой монгольской поруке.
За одного оказавшегося в десятке труса убивали
106
весь десяток. Если десяток нс выручал своего, попавше-
го в плен, убивали весь десяток.
Если с поля битвы бежала сотня, расстреливали из
нее каждого десятого.
...Потерявшего армию полководца одевали в жен-
ское платье и предавали глумлению. Л затем багатур,
коему еще недавно беспрекословно повиновались десят-
ки туменов, сотни тысяч волчьих сердец, покорно скло-
нял шею для шнурка посланного ханом давителя, хотя
бы это был просто овчар...
Да еще своя была неисчислимая монгольская ло-
шадь— бойкая, крепконогая, злая, с толстым хво-
стом,— лошадь, которую не надо было кормить, — на-
против она сама не только несла, подобно черному ура-
гану полумиллионную орду, но и кормила ее — и моло-
ком своим, и мясом, и живой конской кровью — в пусты-
нях, в крайности» ’.
Это «свое, монгольское» могло только разрушать,
убивать и грабить, подгибать под рабское ярмо заво-
еванные народы, но не было способно ни па какую со-
зидательную деятельность. Бесконечные завоеватель-
ные походы были губительны и для самого монгольско-
го народа. Они истощали силы Монголии и в конечном
итоге послужили главной причиной длительного поли-
тического, экономического и культурного упадка стра-
ны. Сотни тысяч монголо-татар были разбросаны по
бесконечным военным дорогам—в Китае и в Индии,
в Иране и на Волге, в половецких степях и па плоско-
горьях Крыма. Они теряли связь с родиной и друг с
другом, растворялись в массе покоренных пародов, ут-
рачивали даже родной язык. Множество монголо-татар
погибло в трудных походах и кровопролитных сражени-
ях. Огромные богатства, награбленные ценой крови
монгольских воинов, быстро растрачивались парази-
тической феодальной верхушкой, не принося народным
массам страны ни благосостояния, ни возможности раз-
вивать свое хозяйство. В результате Монголия на не-
сколько веков отстала в развитии от стран, ставших
жертвами монголо-татарских погромов. Такова была
судьба завоевателей, причинивших столько горя и стра-
дания другим народам!
1 А. К. Ю г о в. Ратоборцы. М., 1962, стр. 77—84.
12
ГЛАВА 8
БИТВА ПРИ КАЛКЕ И «БАТЫЕВ ПОГРОМ»
Событиям монголо-татарского нашествия на Русь
и героической борьбе народов нашей страны за незави-
симость посвятили свои произведения многие советские
писатели: В. Г. Ян и С. И. Хмельницкий, А. Ф. Хижпяк
и А. К. Югов, В. Д. Ряховский и В. С. Ерохин.1 Эти
книги различны по широте охвата исторических собы-
тий, художественным достоинствам и глубине проник-
новения автора в жизнь описываемой эпохи, но их объ-
единяют общие идеи: идеи непобедимости русского наро-
да, только в силу неблагоприятных исторических усло-
вий временно попавшего под ордынское иго; идея реша-
ющей роли народных масс в борьбе за свободу и незави-
симость родной земли; исторический оптимизм.
Идеей непобедимости народа проникнут роман
В. Г. Яна «Чингиз-хан», большая часть которого посвя-
щена событиям монголо-татарского завоевания Сред-
ней Азии. Старый дервиш Хаджи Рахим, летописец по-
ходов монгольских ханов, заканчивает свое повествова-
ние словами: «Если бы все хорезмийцы подняли меч
гнева и, не щадя себя, яростно бросились на врагов ро-
дины, то высокомерные монголы и их краснобородый
владыка и полгода не удержались бы в Хорезме, а на-
всегда бы скрылись в своих далеких степях... Монголы
1 В. Г. Я н. Чингиз-хан. М., 1948; его же. Батый. М., 1960; его
же К «Последнему морю». М., 1960; С. И. Хмельницкий. Ка-
менный щит. Л., 1960; А. X и ж н я к. Даниил Галицкий. М., 1964;
А. К. Ю г о е. Ратоборцы. М., 1956; В. Д. Р я х о в с к и й. Евпатий Ко-
ловрат. Рязань, 1958, и др.
108
одолевали больше вследствие несогласия, уступчивости
и робости противников, чем силой своих кривых ме-
чей»1. К этому выводу подводит все содержание рома-
на, превосходно показавшего «несогласие, уступчивость
и робость» феодальных правителей Средней Азии, предо-
пределившие, несмотря на храбрость рядовых воинов,
поражение в войне с полчищами Чингиз-хана.
Причиной успехов монголо-татарских завоевателей
была не столько их собственная сила (хотя, конечно,
Чингиз-хан имел многочисленное и по тому времени хо-
рошо вооруженное войско), сколько слабость оседлых
стран, ставших жертвами нашествия. Не какая-то осо-
бая «доблесть» монголо-татарских воинов и «гениаль-
ность» их предводителей позволили Чипгиз-хану, а за-
тем Батыю покорить многие страны, но феодальная раз-
дробленность этих стран, не давшая им объединиться
для отпора врагу.
Именно с этой точки зрения В. Г. Ян рассматривает
события завоевания Средней Азии; эту же мысль он про-
водит при описании монголо-татарского нашествия на
Русь.
...1223 год. Тридцатитысячпое монголо-татарское вой-
ско во главе с полководцем Субедеем и Джебэ прорва-
лось через Кавказские горы в половецкие степи и появи-
лось поблизости от русских границ. Половецкие кочевья
в степях Северного Кавказа и в низовьях Дона были
быстро разгромлены завоевателями. Часть половцев бе-
жала в Крым, куда вслед за ними устремились монголь-
ские всадники, другие перешли Днепр в поисках убежи-
ща от грозного врага. Половецкий хан Котян обратился
за помощью к русским князьям. Таков исторический
фон, на котором разворачивались события, описанные
В. Г. Яном.
Общая опасность собрала в Киеве, на дворе велико-
го князя Мстислава Романовича, «непримиримых кня-
зей, гордых и упрямых, враждовавших между собой
всю жизнь из-за лучшего престола, более доходного го-
рода, лучшей волости». Но и здесь, перед лицом гроз-
ного врага, князья не забывают свои междоусобные
распри. Их беспокоит не организация похода, даже не
поражение, а возможность, в случае успеха, чрезмерно-
1 В. Г. Я и. Чингиз-хан, стр. 471
109
го усиления своих соперников. «А кто будет наболь-
шим?— Кто поведет полки? — Я под рукой Мстислава
Романовича нс пойду!» — слышатся возгласы в толпе
князей. Они так и не смогли договориться между собой
о едином командовании, «сошлись на одном: каждый
князь идет сам по себе своей ратью, никто другому пу-
ти не перебивает. Кто удачливый придет первый к лу-
коморью и захватит татарский лагерь, тот по честному
должен поделиться с другими князьями»1. Горько се-
тует молодой ростовский князь Василько, предчувствуя
неудачу похода:
«Добром мы не кончим ... Не так надо воевать...
А идти вразброд, когда каждый воротит лицо от друго-
го,— это своей волей накликать па себя беду...»1 2.
Междоусобные распри взяли вверх над общими ин-
тересами. Навстречу монголо-татарам двинулось не еди-
ное русское войско, а разрозненные княжеские феодаль-
ные дружины, не способные к согласованным действи-
ям. На это и рассчитывали враги: «У русов много ханов;
называются они по ихнему «коняз». И все эти хапы-
«конязы» между собой грызутся, как собаки из разных
кочевий. Поэтому разгромить их будет нс трудно. Ник-
то не собрал этих «конязей» в один колчан, и нет у них
своего Чингиз-хапа...».
«Русов много! — говорит накануне боя своим тысяч-
никам и темникам опытный полководец Субедей. — Но
у русов нет порядка! Их «копязы» всегда между собой
грызутся. Их войско — это стадо сильных быков, кото-
рые бредут по степи в разные стороны...»3.
Так и случилось. В битве при Калке феодальные
Дружинин русских князей, 'несмотря на личную храб-
рость воинов, потерпели поражение. Князья вступили в
бой поодиночке, отдельными полками, которые быстро
погибали под согласованными ударами монгольских
конных тысяч. Даже бешеный натиск дружины Мсти-
слава Удалого, который едва не прорвал боевые линии
монголов, не был поддержан другими князьями и окон-
чился неудачей. Сильнейший из русских князей Мсти-
слав Романович Киевский так и не вступил в бой со
1 В. Г. Я и. Чингиз-хан, стр. 376.
2 Та м же, стр. 377.
! Т а м ж е, стр 378, 380.
1.10
своим многочисленным и хорошо вооруженным полком
и после поражения других князей был осажден монго-
лами в своем укрепленном лагере. Несколько дней
отбивали киевские дружинники приступы монголов и,
может быть, сумели бы прорваться через кольцо врагов,
но князья предпочли сдаться па милость завоевате-
лей. Сдавшихся ожидала страшная участь — все они
были перебиты.
Русские потери в сражении при Калке были велики.
Погибло 6 князей, а из рядовых воинов, по сообщению
летописца, вернулся один из десятка. «Так по вине не-
дальновидных, завистливых и враждовавших между со-
бой князей, не пожелавших соединить свои силы в еди-
ное, крепкое спаепное русское войско, Залозный шлях
вместо пути победы стал «слезным шляхом»,— отваж-
ные русские ратники усеяли его своими белыми костя-
ми, полили своей алой кровью»1.
О доблести русских воинов и феодальной неразбери-
хе, которая привела к тяжкому поражению, пишет
А. Ф. Хижняк в романе «Даниил Галицкий».
«Слава о храбрости россичей, об их отваге, смелости,
самоотверженности, мужестве разносилась по всем со-
седним странам. Особенно боялись враги, когда росси-
ян шли врукопашную. Их воинской заповедью было —
защищать товарища, грудью закрывать его. Поредеют
ряды в сотне — плотней собирайся вместе: один остался
в десятке — не складывай оружия, стой до последнего
дыхания. Киевляне и новгородцы, рязанцы и суздаль-
цы, галичане и волынцы испокоп веков были мужест-
венными воинами. Суровая природа научила их перено-
сить лишения, их не страшили ни холод, ни зной. Одно
мешало их успехам—княжеская междоусобица да ко-
варство бояр, разъедали они воинское единство»1 2.
И в романе А. Ф. Хижняка князья накануне похода
«не о том думали, чтобы врага побить, а друг другу
подчиниться не хотели». Поэтому, хотя «самому просто-
му воину было понятно, что нужно договориться о вое-
начальнике, который возглавит русские дружины»,—
«князья так и нс пришли к согласию на этот счет. Ре-
1 В. Г. Я н. Чиигпз-хан, стр. 410.
2 А. Хижняк. Даниил Галицкий. М., 1964, стр. 386.
111
шили, что каждый поведет свое войско отдельно»*. В
результате в жестокой битве на реке Калке «таяли
разрозненные силы русских. Каждый князь отдельно
вступал в битву, отрезанный от остальных. А татарам
только этого и нужно было. Храбро бились русские во-
ины, но их губила княжеская междоусобица. Смертью
платили воины за княжеские раздоры»1 2. Страшным бы-
ло поражение. «Стон и плач стоял над Русской зем-
лей... Оставшиеся в живых люди думали: «Чтобы бить
такого врага, мало одной храбрости, нужно объединить-
ся». Но князей и Калка ничему не научила»3.
«...Князей и Калка ничему не научила...» — это было
действительно так. Монголо-татарские полчища хана
Батыя, которые вторглись в пределы Руси полтора де-
сятилетня спустя, в 1237 г., нашли тот же феодальный
разброд и княжеские усобицы, ту же удельную огра-
ниченность князей и их неспособность организовать
оборону страны. Даже накануне нашествия Батыя на
Русь незаметно никаких попыток князей объединить
свои военные силы, хотя о приближающейся опасности
они знали. Сведения о первом (после Калки) появле-
нии монголо-татар на границах Восточной Европы до-
шли до Руси через Волжскую Булгарию и под 1229 г.
были записаны во многих русских летописях («сторо-
жеве Болгарьокыи прибегоша бьени от Татаръ близь
рекы, еиже имя Яикъ»). Знали на Руси и о военных
действиях в Булгарии в 1232 г., когда, по сообщению
летописца, монголо-татары «зимоваша, не дошедше Ве-
ликого града Болгарского». Под 1236 г. русские лето-
писцы сообщали о разгроме Волжской Булгарии пол-
чищами хана Батыя; это было прямым предупрежде-
нием о близком нашествии. «Тое же осени, — пишет, на-
пример, суздальский летописец, проявляя достаточную
осведомленность о событиях,— прндоша от восточные
страны в Болгарьскую землю безбожнии Татари, и
взяша славный Великып город Болгарьскыи и избита
оружьем от старца и до унаго и до сущаго младенца и
взяша товара множество, а город ихъ пожгоша огнем и
всю землю ихъ плепиша»4. На Русь хлынул поток бол-
1 А. Хи ж и як. Даниил Галицкий, стр. 392, 394.
2 Там же, стр. 419.
’Там же, стр. 421.
4 ПСРЛ, т. 1, стб. 460.
112
21
гарских беженцев, которые расселялись в приволж-
ских городах.
Известно было о готовящемся походе на запад и от
монгольских послов, которые проезжали через русские
земли. В частности, венгерский монах Юлиан в своих
записках сообщает, в 1237 г., то есть накануне «Батые-
ва погрома», монгольские послы, «проезжая через зем-
лю Суздальскую», были захвачены великим князем.
Сам Юлиан именно от русских узнал о конкретных
планах монголо-татарского нашествия па северо-во-
сточную Русь, о том, что монголо-татары «ждут того,
чтобы земля, реки и болота с наступлением зимы за-
мерзли, после чего всему множеству татар легко будет
разгромить всю Русь, страну Русских»1. Естественно,
что рязанские и владимирские князья знали об обста-
новке на своих рубежах лучше, чем проезжий инозем-
ный монах. О нашествии знали, но... оно тем не менее
застало князей врасплох!
О грозных и трагических событиях нашествия Ба-
тыя на северо-восточную Русь рассказывает советский
писателыВ. Г. Ян в романе «Батый».
...Предводитель нового нашествия на запад, внук
Чингиз-хана. молодой хан Батый надеется на феодаль-
ную раздробленность Руси, что должно обеспечить ему
победу:
«Я веду войска на запад и знаю, что там встречу.
Мои лазутчики и купцы, посланные мною в землю Уру-
сов, мне все рассказали... Я покорю Урусов и те народы,
которые живут дальше за ними. Покорить урусов, этих
лесных медведей, будет нетрудно. Они разбиты на ма-
ленькие племена, и их ханы-коназы ненавидят друг
друга...»1 2. И действительно, завоеватели нашли на Ру-
си тот же феодальный разброд, который помог ям раз-
бить русские дружины на Калке.
Раздел «Монголы надвигаются на Русь» начинается
у Яна со сцены в маленьком поселке «Перунов бор», за-
терявшемся среди рязанских лесов. Поздней осенью,
когда подмерзли окрестные болота, сюда прискакал
княжеский гонец с вестью о нашествии: «Князь кличет
1 С. А. Аннинский. Известия венгерских миссионеров XIII в.
о татарах и Восточной Европе. «Исторический архив», 1940, т. 3,
стр. 86.
2 В. Г. Я н. Батый, стр. 95.
113
йарод сбираться в поход. Большая вражеская Сила
идет на рязанские земли...»
С недоумением спрашивает его «лесовик» Савелий
Дикорос, «старший» поселка:
«...Что ж это князья так поздно хватились? Татары
уже на Рязанские пашни входят, а вы только раскачи-
вать народ начинаете. Чего же раньше глядели? Поче-
му на сторожевые заставы в Диком поле не пришли
суздальские полки?.. Почему всем не пойти одной сте-
ной?
— Ишь, чего захотел!.. (Князья готовы друг дружке
горло перегрысть. Станут они помогать один другому»!
И в этой обстановке тревоги и растерянности кня-
зей народ поднимается на защиту родной земли. Лесо-
вик Дикорос говорит:
«Скажи волостелю п тиуну, что от нашего поселка
придут завтра к Рязани все мужики»1.
Поднимается «народный сполох» на Рязанской зем-
ле, «мужики с вилами, косами и бердышами» стекают-
ся из сел и деревень под княжеские знамена; рязанские
«крепкие ратники, медвежьи охотники, лихие удальцы,
узорочье и воспитание рязанское» двинулись в Дикое
поле, навстречу неизведанному и грозному врагу, на-
встречу неравной кровопролитной битве. В. Г. Ян пока-
зывает народный характер войска, встретившего завое-
вателей на Рязанских рубежах: это не бояре в позоло-
ченных шлемах и богатых доспехах, не нарядные кня-
жеские дружинники, а простые люди Рязанской земли,
поднявшиеся па защиту своей родины.
«Запорошенные снегом воины слушали сурово непо-
койно, опираясь на шестоперы, копья и секиры. Их по-
темневшие от времени и непогоды полушубки и рыжие
армяки, подпоясанные узким ремнем с ножом в дере-
вянных ножнах, нх лапти и шерстяные онучи, обвитые
до колен и затянутые лыковыми бечевками, — все гово-
рило о скудной жизни, о повседневной тяжелой работе.
Они встали на защиту рязанской земли и готовы отдать
свою жизнь, только бы не допустить ворога к оставшим-
ся позади родным избам»1 2.
1 В. Г. Я и. Батый, стр. 144, 145.
2 Т а м же, стр. 228.
U4
А в это время в столице княжества городе Рязани, у
князя Юрия Ингваревича, «собрались съехавшиеся на
совет князья, бояре и воеводы. Один говорил одно,
другой не соглашался, и решить ничего не могли. Ели
и пили за длинным столом и снова принимались за
споры.
— Надо еще раз послать гонцов во все большие го-
рода,— говорил угрюмый седой князь. — Надо собрать
всех князей, весь народ, надо всем миром, сообща идти
против татарских полчищ.
— Соберешь вас!—возражал Юрий Ипгваревич.—
Посылал я во Владимир-Суздальский к князю Георгию,
а что толку? Даже не ответил!
— Неужто великий князь владимирский не оставит
свою гордыню? Неужто не двинет свои полки на под-
могу?
— Будет медлить! Наше разорение ему на руку: он
давно хочет себе примыслить рязанские земли...»
Так было и в действительности. Великий князь вла-
димирский Юрий (Георгий) Всеволодович нс оказал ни-
какой помощи Рязани, решив, по словам летописца,
«биться отдельно». Но согласия не было не только меж-
ду великими князьями. Даже сами рязанские князья
не объединили онлы для отпора врагу. Напрасны были
призывы наиболее дальновидных из них к единству
действий:
«Старый князь, сдвинув брови, покачал белой го-
ловой:
— Пора бы оставить раздоры и ссоры. Каждого из
нас в отдельности легко татары осилят. Будем вместе
стоять, тогда им с нами не справиться. Надо нам сое-
диниться, одной головой думать!..
Молодой князь вспыхнул и вскочил с места:
—А этой головой не тебя ли назначить?
— Куда мне! Я стар!
— Знаю я тебя! Ты давно ищешь власти, а я к тебе
под начал не пойду!»
Взаимное недоверие, подозрительность, растерян-
ность и, одновременно, высокомерное презрение к про-
стым людям, к народу, — таким было настроение удель-
ных владетелей Рязанской земли накануне нашествия
Батыя. На предложение «поднять народ земли русской,
призвать всех, и землян, и городских» следует ответ од-
115
rtot'o из воевод: «Что толку от простых смердов сиво-
лапых?» Ч
Опустошительный вал нашествия катился все даль-
ше по северо-восточной Руси. Погибли стольный Вла-
димир и другие города, полки монгольского полководца
Бурундая приближались к Сити, где великий князь
Юрий Всеволодович собирал войско для последнего
боя. А князья никак не могли забыть о своих межоусоб-
ных распрях, о местнических спорах, о старых обидах.
Вот князь Василько Ростовский, который в отличие от
других феодальных владык .все же пришел в воинский
стан на Сити со своим войском. В ночь перед боем он
думает не о победе над страшным врагом, а о том, не
усилит ли она чрезмерно великого князя в ущерб дру-
гим князьям, нс принесет ли ущерба его собственной
северной вотчине: «Что здесь готовит дядюшка, князь
Георгий? Не себе ли устраивает новую вотчину? Не
ждет ли он, пока татары сами уйдут? Тогда он — силь-
нейший князь северной Руси — поставит здесь новый
стольный город, такой же пышный, как Владимир...»1 2.
Так встретили нашествие князья. Не лучше вели се-
бя и духовные феодалы, иерархи православной церкви.
В романе В. Г. Яна есть очень интересный эпизод, по-
казывающий отношение русских церковников к завое-
вателям.
...В Воскресенском монастыре, уже захваченном
монголами, накануне битвы па Сити идет обедня в при-
сутствии Батыя и других ханов и военачальников.
«Большой, могучий дьякон в парчовом облачении во
весь свой богатырский голос провозглашал:
— Великодержавному, достопреславнсйшому хану...
Благообразный, степенный отец эконом отделился
от группы монахов, неслыханными шагами подошел к
дьякону и прошептал ему в красное, мяемтое ухо:
— Поднимай выше!
Эконом подсказывал, а дькон ревел:
— Государю нашему...
— Поднимай еще выше! — настаивал отец эконом.
Дьякон повторял с налившимся кровью, натуженным
лицом:
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 200
2 Т а м же, стр. 375.
116
— Государю нашему и владыке народов ближних и
дальних, царю Батыгс Джувнсвичу жить и здравство-
вать!» 1
Как это «величание» перекликается со словами при-
знания божественного происхождения власти Батыя
над Русью, вложенными автором церковного «жития»
князя Михаила Черниговского в уста этого почитае-
мого церковью «мученика»: «Тебе, цару (Батыю.—
В. /(.), кланяются, понеже ги Богъ поручилъ царство све-
та сего!»1 2.
Летописи сохранили факты позорного поведения ие-
рархов русской православной церкви во время нашест-
вия Батыя. Монголо-татары «взаша град Рязань и пож-
гоша весь и князя их Юрья оубиша и княгиню его, а
иных же емше мужей и жены и дети и черпьца и чер-
ниць и ерея, овых раосекаху мечи, а других стрелами
стреляхуть». Однако напрасно было бы искать среди
погибших «духовного пастыря» Рязани. По словам лето-
писца, «епископа ублюде Богъ, отъеха прочь в той год,
когда рать отступила град»3. Монголо-татары, двигав-
шиеся к Сити «на великого князя Юрья», захватили
Ростов. Но и в Ростове в это время епископа не оказа-
лось. «Блаженный Кирилл», епископ Ростовский, спа-
сался на севере, в безопасном Белоозере, и только пос-
ле отхода завоевателей «ида з Бслаозера, тамо избыв
ратных»4.	*
Правда, черниговский епископ Перфирий находился
в породе, когда «взяша Татарове Черниговъ, град по-
жегше и люди избиша, и монастыри пограбиша». Мон-
голо-татары взяли его в плен, увели с собой, по затем
отпустили с миром в Глухове, небольшом городке к
юго-востоку от Чернигова. Летописец не сообщает о
причинах такой «милости» и только отмечает коротко:
«а епископа Перфурия пустиша в Глухове»5. Кстати,
так же благополучно избежали смерти во время на-
шествия глава православной церкви митрополит Ио-
сиф, епископы гали'чокий и перемышльский.
1 В. Г. Я п. Батый, стр. 351.
ПСРЛ, т. 15, стб. 390.
3 ПСРЛ, т. 1, стб. 515.
4 Т а м же, стб. 520.
•Там же, стб. 469.
117
Даже автор «Истории русской церкви» Е. Е. Голу-
бинский, которого трудно заподозрить в недоброжела-
тельном отношении к духовенству, вынужден был при-
знать: «Если полагать, что обязанность высшего духо-
венства — епископов с соборами игуменов, — должен-
ствовала при данных обстоятельствах состоять в том,
чтобы одушевлять князей и всех граждан к мужествен-
ному сопротивлению врагам для защиты своей земли,
то летописи не дают нам права сказать, что епископы
наши оказались на высоте своего призвания. Они не го-
ворят нам, чтобы, при всеобщей панике и растеренности,
раздавался по стране этот одушевляющий святительский
голос»1. У Е. Е. Голубинского, судя по летописным дан-
ным, были все основания для такого печального вы-
вода!
В. Г. Ян правильно охарактеризовал политику мон-
голо-татарских завоевателей по отношению к право-
славной церкви, политику веротерпимости и использо-
вания чужой религии для укрепления своей власти нал
покоренными народами. Хан Батый говорит своим при-
ближенным:
«...И монгольские шаманы, и арабские муллы, и
урусские попы весьма полезные и преданные мне люди!
Они учат народ повиноваться власти, уговаривают их
не бунтовать и вовремя платить налоги. Всем шама-
нам я дам пайцзы на право свободных поездок по моим
землям для сбора денег. Я прикажу, чтобы шаманы,
муллы и попы нс платили никаких налогов»1 2.
Русское духовенство было освобождено завоевателя-
ми от дани, получило различные привилегии. Когда в
1257 г. ордынские «численники» для обложения данью
«изочтоша всю землю Руськую», для церковных владе-
ний было сделано исключение («не чтоша, кто служит
у церкви»). Привилегии церкви были закреплены спе-
циальными ханскими тарханными грамотами — «ярлы-
ками». Как значится в одном из таких «ярлыков», цер-
ковники удостоились ханских милостей за то, что они
«правым сердцем молят за нас бога и за наше племя без
печали и благословляют нас»!3. Ордынские ханы высту-
1 Е. Е. Голубинский. История русской церкви. Т. 2. М.,
1917, стр. 14.
2 В. Г. Я н. Батый, стр. 353.
3 СГГД, т. 2, стр. 5—6.
118
пали как прямые защитники христианской религии, за-
прещая под страхом смерти кому бы то ни было «хулить
веру». «А кто имет веру их хулити,— грозил в своем яр-
лыке хан Менгу-Темир, — тот человек будет признан
виновным и умрет». Неудивительно, что в благодарность
за такие привилегии церковный собор 1274 г. приравнял
неуплату верующими ордынской дани к таким серьез-
ным преступлениям, как «блуд», убийство и ростовщи-
чество.
Православная церковь легко примирилась с ордын-
ским игом, не затрагивавшим ее экономических и поли-
тических интересов. Гораздо больше, чем ордынской
зависимости, она боялась любых переговоров с католи-
ческими государствами Европы, даже если они «могли
привести к совместным действиям против завоевате-
лей. А такие переговоры, видимо, велись отдельными
русскими князьями. Советский историк В. Т. Пашуто
писал, что «русская церковь предпочитала видеть на
Руси татарское иго, от которого ее доходы не страдали,
чем допустить представителей католической церкви за-
бирать свои исконные доходы»1.
На феодальной раздробленности как факторе, об-
легчившим монголо-татарским завоевателям победу
над Русью, остановили свое внимание и другие совет-
ские писатели. А. А. Субботин в романе «За землю
Русскую» писал об отношении к нашествию феодалов
одного из сильнейших городов тогдашней Руси — Ве-
ликого Новгорода.
...Молодой новгородский князь Александр Ярославин
собирается пойти с войском на помощь великокняже-
ской рати, но наталкивается на противодействие мест-
ных феодалов.
«Новгород не соберет войско,—предупреждает кня-
зя его ближний боярин Федор. — И посадник, и бояре в
совете мыслят: далеко, мол, Новгород, не достанет Орда
отсидимся...»
Даже со своей собственной дружиной Александр
Ярославин не может (выступить против монголо-татар —
его уход «развяжет руки вотчинникам», грозит потерей
новгородского «стола».
1 В. Т. Пашут о. Александр Невский. «Ученые записки ЛГУ»,
1939, А? 36, стр. 78.
11?
«Позовет Новгород другого князя... Покуда в
Новгороде дружина твоя — в твоих руках сила, уйдет
дружила — осилят ’верхние».
И Александр Ярославич вынужден 'согласиться:
«Прав боярин Федор. Жестокую, холодную правду мол-
вил он: не даст войска Новгород. Выступлю с дружи-
ной— мала будет помощь /князю Юрию и не найти без
боя обратного пути на Новгород». И действительно, «в
«совете господ», когда обсуждался -вопрос о помощи iee-
ликаму князю, боярин Нигоциевмч выразил общее мне-
ние новгородских феодалов:
«Пронесет. В Новгород далеки пути... До зимы
Орде не одолеть путину, а зимой вьюги заметут следы
О том не грех умом кинуть, слайные мужи: суздальцам
Орда крепко связала руки...»1.
Новгородская феодальная республика .не организо-
вала даже оборону своих собственных границ. Батый
осадил крепость Торжок, форпост Новгорода па южном
рубеже. Один за другим следовали ожесточенные при-
ступы монголо-татар. «Ждал Торжок: даст ему помощь
Великий Новгород.
— Пошлем рать—в Торжке нас побьют ордыняне,
как после обороним себя? — говорили бояре -в совете
господ. — Сохраним войско, отсидимся в городе от ор-
дынян.
Новгород не дал помощи. Торжок пал»1 2.
Это место в романе А. А. Субботина перекликается
с летописными известиями об осаде Торжка: соступит а
град Торжекъ на Зборъ по Федорове неделе, и бишас
пороки |пю две недели, и изнемогоша людие ib городе, а
из Новагорода не бысть им помощи, но уже хтож стал
себе в недоумении, и в стране, и тако погании >взяша
град Торжек и иссекоша вся...»3. Так же, без помощи со
стороны, погибали в сражениях с лтонголю-татарами и
другие русские города.
Своекорыстной, близорукой политике феодальных
владетелей, не сумевших объединиться даже перед ли-
цом грозной опасности, в советской И1сторико-художест-
веиной литературе •проти|вопоста1влены героизм и само-
1 А. Суббот и н. За землю Русскую. М., 1963, стр. 88—90.
2 Т а м ж е.
з ПСРЛ, т. I, стб. 521.
120
отверженность народных масс, «вставших та защиту род-
ной земли.
«Народ — воитель за землю Русскую!» — это основ-
ная мысль романа В. Г. Яна «Батый». Перед глазами
читателя .проходит галерея народных героев, которые
вынесли на своих плечах всю тяжесть неравной борьбы
с завоевателями: юноша Торопка, встретивший врага у
края Дикого ноля; молчаливый и сильный Савелий Ди-
корос, лихой наездник Кудряш, «лесовики» Звяга .и Бау-
ла, старый воевода Ратибор и многие, многие другие
безвестные защитники Руси. На стенах Рязани плечом
к плечу стояли «плотники, каменщики, шорники, кузне-
цы и .прочий рабочий люд» — все население города и
ближайших поселков встало на защиту рязанской сто-
лицы. «Воеводы и бояре не сзывали больше охочих
людей, — теперь все улицы, все концы сами собрали
свои дружины. Каждый являлся в дружину, .приносил
с собой меч, секиру, копье или тупой лук». Пять дней
горожане и крестьяне отбивали ожесточенные штурмы
монголо-татар и почти все погибли в неравной сече.
«Лесовик» Савелий Дикорос, чудом спасшийся во время
посл«едно'го решающего «монгольского приступа, «в по-
следний раз оглянулся на Рязань. В вихре пламени и
дыма выделялись колокольни горевших церквей. Саве-
лий ясно слышал покрывавший .вой и крики победите-
лей равномерный одинокий звон .набатного колокола,
в который продолжал бить слепой звонарь.
Так, до последнего в-здоха, пока его не прикончил
разъяренный татарин, звонил старый 'Слепой звонарь,
призывая русский люд на защиту родины»1.
И русский люд поднимался на защиту родной земли.
Для «.лесовика» Кудряша нет иного пути, кроме смерт-
ного боя с завоевателями. «—Соберу ватагу молод-
цов,— говорит он. — Будем за татарами и монголами
следом ходить, за пятки их хватать. Не дадим им покоя,
пока в землю их не вобьем или сами не свалимся»1 2. Не
было покоя завоевателям на русской земле. Безвестные
герои призывали народ к беспощадной борьбе с врагом:
«Будем жечь скирды и стога, татар выморим.
— Да! Уж им здесь не житье!.. Мы him не пркорим-
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 218, 245.
2 Т а м же, стр. 219—220.
5 Зак. 191	121
ей...»1. По глухим лесным деревенькам, по селам И По-
гостам шли разговоры о том, что «®се, кто в лесах ук-
рылся, все ополчаются в отряды, ловят отсталых татар,
садятся на их копей. Татар, говорят, очень много...
Ho и наши мужики дерутся, как волки, ни за что не
сдаются»2.
Непокорный народ олицетворен В. Г. Яном в образе
рязанца Евпатия Коловрата, «Евпатия неистового».
Вот он с тремя 'сотнями дружинников прискакал из
Чернигова на помощь Рязани, но «на высоком берегу
Оки, где недавно красовался нарядный город, он уви-
дел пустынные, засыпанные снегом развалины..., — все
выжег, все сравнял бушевавший здесь огонь татарского
разгрома! «Казалось, ничего живого не осталось в ра-
зоренной Рязани, некого звать на битву с врагом. Но
вот ударил вечевой колокол, поднятый из пепла дру-
жинниками Евпатия Коловрата, «медный гул пронесся
над опустошенным городом, над спаленными ближними
городскими посадами», и вдруг неожиданно «из черного
погреба, из-под обгорелых обломков, показался человек.
Он поднялся и, закрывая глаза от солнца, смотрел в
ту сторону, где звучал вечевой колокол. За ним появил-
ся другой, третий... Отовсюду, из темных дыр, из-под
избиц, незаметных тайников и подклетей вылезали из-
мученные, выпачканные в саже и пыли ратники, стари-
ки, женщины, дети...
Мертвый город ожил. Люди прыгали с пруды на гру-
ду, спотыкались, падали и снова вставали. Их было
немного, но все же это были рязанцы!
Вдали, на снежных полях вокруг .города, показались
черные точки. Прятавшиеся долго люди торопились
к развалинам старой Рязани, куда звал их знакомый
призывный звон вечника.
— Жива еще Русь! Жив еще корень рязанский!»3.
По призыву Евпатия Коловрата поднимались рус-
ские люди, шли на неравный бой с врагом. И уже «про-
неслась по русской земле молва, будто на безлюдных
развалинах сожженной Рязани упавшие колокола сго-
ревших церквей сами зазвонили... Передавали, что ве-
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 237.
’Там же, стр. 290.
’Там же, стр. 315.
122
чсвой колокол вдруг поднялся из пепелища, повис в
(воздухе и загудел, сзывая |рязаьнский народ на борьбу
с татарами...
Рассказывали, что ibo многих местах всколыхнулась
разгромленная Русь, что укрывшиеся в лесах мужики
•собираются в отряды сторонников, что во главе их встал
удалой (витязь Евпатий Коловрат, лихой медвежатник,
знающий лесные тропы, ходы и выходы, что его отряд
уже не раз нападал на мунгальс.кие разъезды и уничто-
жал целые отряды сильных супостатов.
Слыша такие разговоры, пахари и охотники... стали
поспешно привязывать подтужинами к дреколью ножи и
обломки кос, точить на 'черном камне копья и рогати-
ны и, засунув топор за пояс, направлялись на перекре-
стки дорог разыскивать боевые дружины Евпатия-мед-
вежатаика»1.
Непрерывно пополняясь и множась, рать Евпатия
Коловрата шла за монголо-татарами, нанося им бес-
пощадные удары. Описание последнего боя Евпатия
Коловрата с полчищами Батыя у Плещеева озера — са-
мые яркие и .впечатляющие страницы романа В. Г. Яна1 2 *.
...Страшен был «Батыев погром», неисчислимые
жертвы /принес он русскому народу, непреоборимыми
казались современникам грозные монголо-татарские
полчища, но герои романа В. Г. Яна паяны веры в бу-
дущее, в свою конечную победу нац завоевателями. Ис-
торический оптимизм — вот характерная черта романа о
нашествии Батыя.
Подлинным оптимизмом звучит призыв воевод к ря-
занцам накануне «страдных дней Рязани»:
«Будем драться, братья! Не отдадим родной земли!..
Если «мы и падем, то ib лесах укроются наши дети и вну-
ки. Они подрастут, ответят сыновьям царя Батыги в
урочный час!»8
А разве не оптимистична сцена, когда на призыв .ве-
чевого набатного колокола из развалин Рязани уцелев-
шие жители становятся под знамя Евпатия Коловра-
та? — «Жива еще Русь! Жи/в корень рязанский!»
Монголо-татары после зимнего похода на Северо-
Восточную Русь ушли в половецкие степи. «Позади ос-
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 327.
2 См.: там же, стр. 232—237.
’Там же, стр. 217.
5*	123
тавалась урусская земля, покоренная, разгромленная,
умирающая...
— Страна урусав никогда больше не «залечит своих
ран, никогда не встанет на ноги! 'Гакова моя воля! —
•сказал Бату-хан»1.
«Никогда не встанет на логи!» — так говорил о за-
воеванной Руси монгольский хам. Но «лесовик» Лихарь
Кудряш, вернувшийся мосле нашествия в разоренный
Перунов Бор, верил в другое будущее рюдной земли:
«Вадите, ребята малы. Их еще надо поднять и про-
кормить. А отцы *все в боях полегли. Теперь долго мы
будем с татарами разговоры разговаривать и тяготы
нести, как покоренные... А лютом за все рассчитаемся!»
И как будто подтверждая свои слова о конечной победе
народа, «Лихарь остановился, указал рукой в сторону
Перунова Бора, откуда доносился стук топоров, и -ска-
зал:
— А Русь-то снова строится!»1 2
Этими словами заканчивается роман В. Г. Яна
«Батый», роман глубоко патриотический и оптимисти-
ческий.
Тот же мотив непобедимости народа, связавшего
свое настоящее и будущее с созидательным трудом, а
не с кровавой мутью завоевательных походов,— звучит
в романе С. И. Хмельницкого «Каменная грудь». Имен-
но в созидательном труде красота m смысл жизни героев
этого романа: -потомственного градостроителя Выш-ко
Лукинича (и прадед, и дед, и отец его были старостами
•Городников), его сына Василько и других «городников».
«Самое славное на свете — постройгь город. Столети-
ями стоят и будут стоять Ярославль, Владимир. Люди
поставили их тогда, когда кругом еще шумели леса и
только длинноногая цапля одиноко раздумывала на
островке лесной запруды, опустив длинный клюв, да
кабан, раздвигая осоку, осторожно брел к водопою.
Но вырубят и выжгут леса, и последний кабан опадет,
хрипя, со стрелою в брюхе, -вываливая кровавые кишки.
А Ярославль и Владимир все будут стоять. И люди,
: что будут жить в этих городах через много веков, назы-
вая имя родного города, невольно назовут того, кто
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 399.
2 Та м же, стр. 408.
124
построил его -Ярослава, Владимира. И слава Влади-
мира и Ярослава—строителей городов — никогда не
умрет... Имена .славных строителей не умирают даже
тогда, когда их постройка не названа их именем. Име-
на славных строителен внесены в летописи»1.
Никакие войны и нашествия не в силах уничтожить
созданного трудом народа, исак 1иевозмож|но уничтожить
сам великий народ!
...Горели татарские костры под стенами осажденного
Нижнего Новгорода. «Гюродннки» отложили плотниц-
кие топоры и мастерки и взялись за боевые секиры.
Впереди был кровавый бой с неисчислимым ордынским
•воинством, бой тяжелый, 'почти безнадежный. Но ниже-
городский тысяцкий, староста «городников» Вышко Лу-
кинич полон веры в будущее: «...Не погибнет народ,
что покрыл землю на месяцы пути городами, июлями,
дорогами, что реки населил толпой кораблей и 'веками
ведет счет на летописных страницах. Городники носят
города у себя за плечами, в котомках, где лежат мх
топоры. Письмена летописей начертаны в думах ученых
монахов. Будущие нивы таятся в ралах пахарей. Рух-
нут в дыму города, сгорят летописи, рожь обмолотят
копытами ордынских коней, на копья татар наколются
люди. Но оставшиеся в живых снова выстроят города,
распашут поля, напишут летописи. За изгородью щитов
сплоченного народа будут прочно стоять стены городов
и колосья полей. И никакой недруг с востока уже не
прорвется через эту изгородь в их тишину»1 2.
И действительно, когда в неравной битве пал от саб-
ли монгольского воина старший городник Вышко, его
дело продолжил сын Василько, и из пепла «Батыева
погрома» снова поднимались русские города, поднима-
лись, чтобы гореть в огце новых войн и нашествий, и
снова подниматься из пепла. В самые трудные годы
ордынского ига Васильке чествует по обычаю своих
предков— «строителей старших городов»—в новом го-
роде, и с ним были «его люди — те, что строили вместе
с ним его город, с мукой и любовью, среди пожаров и
воя стрел над головой. Тс, что, как и он, терпеливо несли
кабалу, чтобы восстать в нужный час. Те, кто стискивая
1 И. С. X м е л ь н и ц к и й. Каменный шит, стр. 25—26.
2 Та м же, стр. 151—152.
125
зубы, кланялся желтолицым баскакам, хитрил с ними,
зарывал в землю мечи.
Щиты литовцев р-аюкатоли они этими мечами под
стенами Смоленска и, бросая щиты, литовцы бежали «в
леса. Немецких рацарей в развевающихся белых пла-
щах гнали они этими мечами от стен Пскова, гнали да-
леко на запад... Шведов в крылатых шлемах столкну-
ли они этими 1мечами с (северного русского берега в
/море... И до поры вложили в ножны эти мечи, чтобы не
обломить их без пользы о сабли бесчисленных всадни-
ков из восточных степей»1.
Этой краткой, ню яркой и содержательной харак-
теристикой положения Руси под властью монголо-та-
тарских завоевателей С. И. Хмельницкий подводит чи-
тателя к заключительным строкам книги, ib которых
содержится основная идея автора: «От взмаха сабли не
остается в мире прочного -следа, но душа, окаменевшая
стенами кремлей, бессмертна. Черной рябью в черном
•весеннем небе в семисотый раз пронесутся на север гу-
синые -стаи, а внизу, под ними, все будут чернеть кровли
Москвы и Рязани, кровли Киева, Смоленска, Ярослав-
ля, Владимира и Нижнего Новгорода»1 2.
Оптимистична по -своему содержанию и книга
А. А. Субботина «За землю Русскую», посвященная геро-
ической борьбе русского народа в XIII столетии с внеш-
ними 'врагами — немецкими псами-рыцарями, шведски-
ми крестоносцами и монголо-татарскими завоевателями.
Вот как пишет А. А. Субботин о нашествии Батыя на
Русь: «История не знала более страшной войны, более
жестокого разрушения, чем то, какое совершили орды
хана Батыя, злою, как черная смерть, жадной до кро-
ви вьюгой пронесшиеся по великой русской равнине...
Воют бездомные ветры над заросшими -бурьяном и ко-
лючим осотом нераспаханными нивами Суздальской и
Рязанской земли. Нет счета храбрым витязям, отдав-
шим свои жизни в битвах с Ордой. Казалось, некому
защитить Русь от недругов, не высохнут никогда горь-
кие слезы уведенных в Орду полонянок.
Тяжкая шла пора. И не сказать, в каких тайниках,
•в каких древних и лохматых дебрях сохранилось неис-
1 С. И. Хмельницкий. Каменный щит, стр. 185.
2 T а м же, стр. 188.
126
требимым величие народного духа! Ни огонь войны, ни
смерть, таи полон и рабство не поколебали мужества
людей русских; ничто не сломило их, не растоптало их
силы, не иссушило гордую жажду к воле.
Не зажили еще, кровоточат глубокие раны от острых
ордынских сабель, а в лесах, около старых печин, вста-
ют срубы новых погостов и займищ, отстраиваются на-
ново города. Еще не свалила гроза, а покрытые пеплом,
казавшиеся мертвыми, развалины, — ожили, переклини-
ваются звонкими голосами топоров.
Жива земля Русская»1.
1 Л. А. Субботин. За землю Русскую, стр. П8—119.
ГЛАВА О
МОНГОЛО-ТАТАРСКОЕ НАШЕСТВИЕ НА РУСЬ.
ХУДОЖЕСТВЕННОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ
И ИСТОРИЧЕСКИЕ ФАКТЫ
Правильно подметить и раскрыть основные тенден-
ции описываемой эпохи, проникнуть в (важнейшие зако-
номерности социальной жизни, дать объективную .оцен-
ку исторических деятелей и событий далекого прошло-
го— это главное, но те единственное требование к ху-
дожественны м произведениям ncTOpHnecKoro жанра.
Для исторического романа или повести обязательна
фактическая основа, icooTBeTCUBHe художественного по-
вествования действительным историческим фактам, из-
вестным но свидетельствам заслуживающих доверия
источников. Только при этом условии можно в букваль-
ном смысле слова говорить об исторической достовер-
ности художественного произведения. Искажение исто-
рических фактов, даже при правильном общем взгляде
на события эпохи, недопустимо.
К сожалению, отступления от фактической основы
есть даже в таких превосходных художественных полот-
нах, как романы В. Г. Яна и С. И. Хмельницкого.
И именно потому, что эти романы пользуются большой
популярностью у читателей, об ошибках авторов в
описании событий монголо-татарского нашествия сле-
дует поговорить подробнее.
Роман В. Г. Яна «Батый» (начинается со скитаний
молодого Бату-хана то степям, в одиночестве, без вой-
ска и верных телохранителей. Бату-хана преследуют
убийцы, подосланные хатами-соперниками. Будущий
предводитель нашествия на запад скрывается от погони
128
в хижине нищего дервиша Хаджи Рахима, и только
благодаря поддержке (соратника покойного Чиитиз-ха-
на —знаменитого монгольского (полководца Субедея—
добивается избрания «джихангиром» — предводителем
монгольского (войска. У читателя складывается впечат-
ление, что монголо-татарское наступление на Восточную
Европу начинается только с этих событий, то есть с
1235—1236 гг., и то, что именно Батый возглавил наше-
ствие, является в известной мере случайностью (а что
было бы, если бы Субедей не поддержал его?). В дей-
ствительности, события развивались не так. В. Г. Ян
пропустил большой этап монголо-татарского наступле-
ния ага запад.
Монголо-татарское наступление на земли Восточ-
ной Европы началось не в середине 30-х годов XIII сто-
летия (как следует (из романа), а значительно раньше.
После смерти Чингиз-хана новый великий монгольский
хан Угедей, по свидетельству персидского историка Ра-
шид-ад-дина, «отправил Ку к да я и Субедея с 30 тысяча-
ми всадников в сторону Кыпчак, Саксин и Булгар», т. е.
в прикаспийские степи1. В отличие от своего прежнего
похода в половецкие степн, Субедей занимался не толь-
ко стратегической разведкой, но и подготавливал (плац-
дарм для будущего нашествия. Монгол©-татары потес-
нили половцев и саксин, занимавших (прикаспийские
степи, и разгромили пограничные заслоны булгар на
реке Яик. Русские летописцы сообщали о появлении за-
воевателей на Яике под 1229 г.: «Сторожеве Болгарь-
скыи прибегоша, бьепи от Татаръ близ рскы, еиже имя
Яикъ».
Расширяя район завоевания, монголы-татары при-
ступили к захвату башкирских земель и утвердились в
юго-восточной части Башкирии.
Однако их успехи этим и ограничились: для даль-
нейшего продвижения на запад и покорения «одиннад-
цати оседлых народов» требовались значительно боль-
шие силы.
Поэтому в том же 1229 г . на курултае (съезде мон-
гольских феодалов) было решено направить в прикас-
пийские степи значительное подкрепление. Уже тогда,
1 В. Г. Тизснгаузен. Сборник материалов, относящихся к
истории Золотой Орды. Т. 2. Извлечения из персидских сочинений.
М., 1911, стр. 34.
129
за 5—6 лет до описываемых .в романе событий, то гла-
ве монгольского войска на западных рубежах стоял
хая Батый. Древнекитайская история «Юань-ши» сооб-
щает, что великий хан Угедей объявил на курултае: «Те-
перь я прикажу старшим сыновьям княжеским... пойти
туда (в прикаспийские степи. — В, К.) на подмогу Су-
беэтаю, из них старшим пусть будет Б ату»1. О
том же сообщает персидский историк Рашид-ад-дин:
«Когда на престол вступил Угедей-каан, последний во
исполнении состоявшегося перед тем указа, данного
Чннгиз-ханом, на имя Джучи-хана, поручил завоевание
северных стран членам его (Джучи) рода, и они при
помощи других царевичей занялись этим»1 2. Старшим в
«роде Джучи» был Бату-хан.
Таким образом, задолго до большого похода па за-
пад Батый уже стоял во главе монгольского войска,
воевавшего в прикаспийских степях, считался «стар-
шим» среди ханов-чингизидов, а вовсе не был тем гони-
мым беглецом, каким изображает его В. Г. Ян >в своем
Родмане. Правда, войско, которое возглавлял Батый в
Юго-Восточной Европе, еще не было общемонгольским,
но, судя по масштабам военных действий, силы были
собраны значительные. В первой половине 30-х годов
XIII столетия монголо-татары вытеснили половцев из
степей между Я ином и Волгой, усилили натиск на Вол-
жскую Булгарию, и только мощные оборонительные
линии, построенные булгарами на границе леса и степи,
сдержали их наступление, и «татарове... зим'оваша, не
дошедше Великого града Болгарьского»3. Отдельные
отряды завоевателей проникали на правобережье Ниж-
ней Волги, появляясь неподалеку от земель аланов.
Положение хана Батыя как предводителя монголо-
татарского войска на западных рубежах «Монгольской
империи» было, судя по всему, достаточно прочным и
признанным ставкой великого хана. На курултае 1235 г.
было принято решение послать остальных ханов имен-
но «в помощь и подкрепление Бату». Об этом сообщает
v персидский историк XIII столетия Джувейни: когда ве-
* ликий хан Угедей «во второй раз устроил большой ку-
1 Труды русской духовной миссии в Пекине. 1886, стр. 153.
1 В. Г. Т и з е п г а у з е и. Сборник материалов, относящихся к
истории Золотой Орды. Т. 2, стр. 65.
3 ПСРЛ, т. 1, стб. 459.
130
рултай ;и назначил совещание относительно уничтоже-
ния и истребления остальных 1непюк1орных, то состоялось
решение завладеть странами Булгара, Асов и Руси, ко-
торые находились по соседству становищ Бату (|курюив
здесь и далее мой.— В. А.), не были окончательно 'по-
корены и гордились своей многочисленностью. Поэтому
в помощь и подкрепление Бату он назначил царевичей:
сыновей Тулу я Мангу-хана и брата его Бучека, из сво-
их сыновей Гуюк-хана и Калана и других царевичей —
Кулькапа, Бури, Байдара, братьев Бату — Хорду и Тан-
гута и несколько других царевичей, а из знатных эми-
ров был Субатай-бохадур»1.
Таким образом, эффектная сцена избрания «джихан-
гира» перед походом на запад, включенная В. Г. Яном
в iCTBofi роман, лишена фактического основания: ханы-
чингизиды, представленные в романе как соперники мо-
лодого Батыя, были просто направлены ему «в помощь
а подкрепление». Вопрос же о том, кто должен возгла-
вить поход на запад, был заранее решен на курултае.
При описании подготовки нашествия и похода Ба-
тыя к границам Руси в романе есть и другие неточности.
Известно, например, что монголо-татарские орды со-
бирались для похода не в Средней Азии у города Сыт-
нак (как пишет В. Г. Ян), а в верховьях Иртыша и в
степях Северного Алтая. Волжскую Булгарию в 1236 г.
разгромил не «хан Шейбани», а «Субедсй с войском»
(по свидетельству Рашид-ад-дпна). Далее, В. Г. Ян
считает, что Батый перешел Волгу «осенью 624 года
Баджаи-Или» («года раковины», что соответствует
1237 г.) и остановился «против устья се левого притока,
Еруслана»1 2. Между тем, по свидетельству венгерского
миссионера Юлиана, проезжавшего близ границ Руси
как раз в это время, осенью 1237 г., монголо-татары уже
подступили к рубежам Рязанского княжества, к «замку
Воронеж», и ждали, «чтобы земля, реки и болота с на-
ступлением зимы замерзли, после чего всему множест-
ву татар легко будет разгромить всю Русь, землю Рус-
ских»3. Из поля зрения писателя выпал целый этап
1 В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к
истории Золотой Орды. Т. 2, стр. 22.
3 В. Г. Я н. Батый, стр. 120.
3 С. А. Аннинский. Известия венгерских миссионеров XIII в
о татарах и Восточной Европе, стр. 86.
131
монголо-татарского наступления па Восточную Евро-
пу— войны с половцами, аланами в степях Приазовья
и Северного Кавказа и с народами Среднего Повол-
жья— буртасами, мокшей и мордвой, — которые прохо-
дили весной и летом 1237 г. Об этих событиях сообщают
восточные источники.
После разгрома Волжской Булгарии, весной 1237 г.,
монголо-татары перешли Волгу и обрушились на кып-
чаков (половцев) и аланов. Они двинулись по приазов-
ским степям обычной для них «облавой и страну, кото-
рая попалась в нее, захватили, идя строями». Левый
фланг монгольской «облавы», двигавшийся вдоль бе-
рега Каспийского моря, и далее по степям Северного
Кавказа, составили отряды Куюк-хана и Монкэ-хана;
правый фланг, северный, состоял из войск Менгу-хаиа.
Половцам и алана1М был нанесен серьезный удар. За-
воеватели «убили Бачмана, который был из храбрей-
ших тамошних вождей из общества кыпчанского...*, и
Кагир-Укале, из амиров асов» (Рашид-ад-дин). Пока
монголо-татарское войско, направленное «к морю», во-
евало в приазовских степях, «сыновья Джучи: Багу,
Орда, Берке, внук Чагатая— Бури, и сын Чингиз-ха-
на — Кулькан занялись войной с Мокшей, Буртасами,
Аржанами и в короткий срок завладели ими»1. Эти вой-
ны проходили как раз в то время, когда Батый (по ро-
ману В. Г. Яна), будто бы спокойно стоял с войском у
Волги, беседовал с колдунами, занимался делами своих
жен и т. д.
Много фактических ошибок и неточностей, искажа-
ющих общую картину нашествия Батыя, допустил
В. Г. Ян и при описании зимнего похода татар 1237—
1238 гг. на Северо-Восточную Русь. Отметим некоторые
из них.
Сражение владимирских полков с завоевателями под
Коломной. В. Г. Ян считает, что сын великого князя
Всеволод Юрьевич пришел сюда с небольшим отрядом
дружинников («шесть сотен»), и военные действия
сводились к продолжительной осаде города туменом ха-
на Кюлькана. «Месяц-два «мы выдержим»,—говорил
сидевший в Коломне вместе с Всеволодом Юрьевичем и
1 В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к
истории Золотой Орды. T. 2, стр. 36.
132
воеводой Бремеом Глебовичем 1инязь Роман. И осада
продолжалась —обычная осада, с мелкими стычками
под стенами и голодом осажденных от плотного «обле-
жан ия»
В действительности же сражение под Коломной бы-
ло одним 1из самых значительных событий монголо-та-
TaipcKoro нашествия на Северо-Восточную Русь. Коло-
менская крепость затирала дорогу на Владимир по льду
Москвы-реки. Другого пути от Рязани вглубь владимир-
ской земли зимой не было: леоной массив к северу от
Оки, по обе стороны реки Пры, почти без населения,
был совершенно не приспособлен для прохода боль-
ших масс конницы с тяжелыми осадными орудиями.
Поэтому именно в Коломне, в стратегически важном
•пункте, на перекрещении речных путей, в январе 1238 г.
собрались великокняжеские полки для отражения на-
шествия.
Сообщения летописцев дают основание считать, что
в Коломну прибыл не небольшой отряд из «шести со-
тен» владимирских ратников, а значительное войско.
Великий князь Юрий Всеволодович сюда «посла сына
своего Всеволода со всими людми», т. е. со всеми вла-
димирскими полками, которые удалось собрать. Кроме
владимирской рати, к Коломне пришли остатки рязан-
ских полков с князем Романом Ингоревичем. Суздаль-
ский летописец сообщает даже, что к Коломне подошла
новгородская рать: «Понде Всеволод сынъ Юрьевъ
внуки Вссволожь и князь Романн и Новгорюдии съ
своими вой из Владимеря противу Татаромъ»2. В со-
став русской рати входили также отряды ряда других
городов1 Москвы, Пронска. Это была попытка объеди-
ненного великокняжеского «войска сдержать наступле-
ние врага на рубежах Владимирского княжества.
Летописцы единодушно сообщают о большом и
упорном сражении под Коломной: «бысть сеча велика»
(Лаврентьевская и Суздальская летописи), «бишася
крепко» (Новгородская I и Тверская летописи), «ту у
Коломны бысть им бой крепок» (Львовская летопись). 1 2
1 Кстати, Коломна почему-то названа В. Г. Яном «передовой
крепостью, ограждавшей Рязань от набегов кочевников», хотя этот
город находится значительно севернее Рязани!
2 ПСРЛ, т. 1, стб. 515.
133
О том же свидетельствуют и восточные источники. Ра-
шнд-ад-дин сообщает, что к Коломне двинулось вой-
ско всех ханов, осаждавших Рязань: Батыя, Орды, Гу-
юк-хана, Кулькана, Кадана и Бури, причем «Кулькану
была нанесена там рана и он умер»1. При монгольских
обычаях ведения боя, когда военачальники, не говоря
уже о ханах, руководили войском, находясь далеко по-
зади боевых линий, гибель хана-чингизида (каким был
Кулькан) была возможна лишь в большом сражении,
сопровождавшемся нарушением строя и глубокими про-
рывами противника. Кстати, Кулькан — единственный
хан-чингизид, погибший во время нашествия на Восточ-
ную Европу.
Военные действия под Коломной, судя по летопис-
ным данным, вовсе не похожи на обычную осаду. Это
было сражение в открытом поле, с участием многочис-
ленного войска. Русские рати стояли под стенами горо-
да, за «надолбами». Вперед был выдвинут сторожевой
полк воеводы Еремея Глебовича, первым встретивший
врага («посла Еремея Глебовича во сторожех воево-
дою»). Монгольская конница «оступиша» русский стан.
Русские воины «бишася крепко и бысть сеча велика»,
однако враги после кровопролитной сечи смяли влади-
мирские полки и «погнаша их к надолбомъ, и ту оуби-
ша князя Романа, аоу Всеволожа воеводу Еремея и
иных много мужей побита, а Всеволод в мале дружине
прибежа в Володимерь»1 2.
Победа под Коломной открыла Батыю дорогу вглубь
Владимирского княжества и, по существу говоря, реши-
ла судьбу столицы северо-восточной Руси—города
Владимира: почти Bice великокняжеское войско погиб-
ло под Коломной, и при получении известий об этом
поражении великий князь Юрий Всеволодович поки-
нул свою столицу, отправившись «за Волгу» собирать
новую рать.
Не совсем верно представлен в романе В. Г. Яна ход
военных действий в северо-восточной Руси после падения
Владимира, в феврале 1238 г., когда, по словам лето-
писца, татары «взяша городов 14, опрочь слободъ и по-
1 В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к
истории Золотой Орды. Т. 2, стр. 36.
2 ПСРЛ, т. 1, стб. 515—616.
134
готовь, во единъ месяць февраль». В. Г. Ян пишет, что
от сожженного Владимира «татарское войско двинулось
на 'Северо-запад тремя потоками»: Буруидай— к Бе-
жецку через Скнятин и Кашин, Батый — через Углич,
а остальные — через город Мышкин к верховьям Мо-
логи, причем оттуда завоеватели пошли прямо на Нов-
город, а Торжок, Тверь, Волок, Дмитров и «другие го-
рода» разрушили позднее, по дороге от Игнач-креста
в половецкие степи1. Такая схема монгольских походов
в феврале 1238 г. противоречит свидетельствам лето-
писцев, довольно подробно освещавших этот этап по-
хода Батыя.
Судя по летописным данным, от сожженного Влади-
димира завоеватели двинулись в начале февраля 1238 г.
не только на «северо-запад», но и на север —к Ростову,
и на восток — к Средней Волге (к Городцу Радилову).
Завоеватели несколькими крупными отрядами прошли
по основным речным и торговым путям северо-восточной
Руси, разрушая города, являвшиеся центрами сопро-
тивления.
Монголо-татарское войско, двинувшееся на север, к
Ростову, имело целью разгромить полки великого князя
Юрия Всеволодовича, который собирал рати в воин-
ском стане на речке Сить, притоке Мологи. Это мон-
гольское войско дошло до Ростова и далее, через Углич,
вышло к притокам Мологи. Здесь действовал полково-
дец Бурундай. Одновременно другая часть северного
отряда завоевателей от Ростова направилась к Ярос-
лавлю и Костроме, чтобы отрезать великому князю от-
ступление вниз по Волге.
Монголо-татарское войско, двинувшееся от Влади-
мира на восток, прошло вниз по реке Клязьме до Ста-
родуба и затем напрямик, через леса, пробилось к Го-
родцу Радилову на Волге. Затем оно пошло по великой
русской реке и «по Волзе все грады попленише». От-
дельные отряды монгольской конницы заходили далеко
на север и северо-восток. Летописцы сообщают о нале-
тах завоевателей на Галич-Мерьский и даже на Вологду1 2.
Для монгольских ратей, двигавшихся от Владимира
на северо-запад, первым объектом нападения стал Пе-
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 369, 389, 397.
2 ПСРЛ, т. I, стб. 464; т. 22, ч. 1, стб. 397.
135
реяславль-Залесский, который пал после пятидневной
осады. Затем жертвами завоевателей стали города
Юрьев, Дмитров, Волок-Ламский, Скнятип, Тверь и,
наконец, Торжок. Взятие всех этих городов, судя по лето-
писным данным, предшествовало битве на Сити и про-
движению отряда монгольской конницы к Игнач-кресту1;
В. Г. Ян без всяких оснований относил эти события ко
времени отступления Батыя в степи.
Неточно описывается в романе и битва на реке Сить,
где погибли последние защитники Владимирской земли.
Прежде всего, великий князь уехал собирать войско «за
Волгу» не до битвы под Коломной (как пишет В. Г. Ян),
а только после того, как княжич Всеволод «в мале дру-
жине прибежа в Володимерь» с известием о поражении.
Далее, В. Г. Ян пишет, что монголо-татарское войско
к реке Сить привел Батый, который сам участвовал
в битве с великокняжескими полками1 2. Между тем в
начале марта, когда произошла эта битва, Батый осаж-
дал крепость Торжок, а великокняжеский стан на реке
Сить был окружен ратыо монгольского полководца Бу-
руидая («изъеханъ бысть безаконьнимъ Боуропдаема»3 4).
Сражению на Сити предшествовала схватка передо-
вых отрядов завоевателей с русским сторожевым пол-
ком воеводы Дорофея Федоровича («Дорожа»). По со-
общению летописца, «кияз же Юрьи посла Дорожа
в просики в трех тысячах мужь и прибежа Дорож, и реч:
а оуже обошли суть нас около татары»1. Л вот как пред-
ставлен этот эпизод в романе: в л<?су, в землянках, за
невысокой оградой, спокойно спит небольшая стороже-
вая застава «урусов» под командованием Дорожа, ко-
торую в короткой схватке уничтожают монгольские раз-
ведчики; в схватке погибает и сам Дорож5. Ничего
общего с сохранившимися летописными известиями о
действиях трехтысячного отряда воеводы Дорожа этот
эпизод в романе не имеет.
Наконец, В. Г. Ян считает, что прямо с ситских бе-
регов, покрытых телами павших владимирских ратни-
ков, Батый направился «на богатый Новгород» и дошел
1 ПСРЛ, т. 1, стб. 518; т. 18„ ст. 57.
2 См.: В. Г. Я н. Батый, стр. 386.
3 ПСРЛ, т. 2, стб. 779.
4 ПСРЛ, т. 1, стб. 519.
5 См.: В. Г. Ян. Батый, стр. 371.
136
до Игнач-креста (в 100 верстах от «северной столицы»
Руси1). Это тоже противоречит известиям летописцев.
Монгольский отряд пришел к Игнач-кресту не от Сити,
а от Торжка, взятого Батыем штурмом после двухне-
дельной осады 5 марта 1238 г. (сражение на Сити про-
изошло на день раньше, 4 марта). Как сообщает твер-
ской летописец, ворвавшиеся в Торжок монголы-татары
перебили большую часть его жителей, «а за прочими
людми гиашася безбожнии Татарове Серегерьскымъ пу-
темъ до Игнача-креста и все секучи люди, яко траву,
и толнко не дошедше за 100 версть до Новагорода»1 2
К тому же от Торжка по «Серегерьскому пути» в на-
правлении к Новгороду двигалось, видимо, не основное
войско Батыя, а небольшой отряд монгольской конницы,
который повернул обратно, на соединение с главными
силами, закончив преследование последних защитников
Торжка. Этот отряд, конечно, не мог и думать о штурме
многолюдного и хорошо укрепленного Новгорода, ус-
певшего подготовиться к обороне. Для похода па Нов-
город нужны были объединенные войска монголо-татар,
а они в начале марта 1238 г. были разбросаны по ог-
ромной русской равнине, ослаблены боями и обремене-
ны добычей (вспомним, кстати, что сражение на Сити,
где участвовала немалая часть монгольского войска,
произошло всего за один день до падения Торжка и
продвижения отряда завоевателей к Игнач-кресту). Со-
браться для похода на Новгород монголо-татары в луч-
шем случае могли в конце марта — начале апреля. А ес-
ли учесть, что им предстояло пройти около 300 километ-
ров по труднопроходимым новгородским лесам, то орга-
низация нового большого похода на север представля-
ется совершенно бесполезной: никакой надежды подой-
ти к Новгороду до наступления весенних оттепелей у
завоевателей не было. По-видимому, Батый и не пытался
организовать поход на Новгород. Весной 1238 г. его
полчища широким фронтом, «облавой туменами» (Ра-
шид-ад-дин) двинулись с Верхней Волги на юг и юго-
восток, подвергнув сплошному опустошению все между-
речье Оки и Волги. Центры сопротивления — города
были разрушены еще во время февральских походов, и
1 См.: В. Г. Ян. Батый, стр. 389, 387.
2 ПСРЛ, т. 15, стб. 371.
137
Теперь монюло-татарская «облава» почти беспрепятст-
венно разоряла северо-восточную Русь, где, по словам
летописца, не осталось «места, идеже не повоеваша».
Так развивались события в действительности.
Есть в романе В. Г. Яна и другие неточности. Так,
В. Г. Яи пишет, что рязанское посольство князя Федора
ездило в лагерь Батыя «на реке Воронеж» (стр. 176),
хотя летописцы единодушно свидетельствуют, что в это
время завоеватели уже стояли «на Онузе». В романе
говорится, что «князь Юрий Ингваревич сложил свою
голову на Диком поле» (стр. 217), а летописец сообща-
ет, что «князь же Рязаньскии затворися в городе с люд-
ми», и только после падения Рязани «Юрья оубиша и
княгиню его»1. Далее, В. Г. Ян считает, что во время
осады стольного Владимира завоеватели разбили тара-
нами Золотые ворота и через них ворвались в город
(стр. 304). Анализ летописных текстов о взятии монго-
ло-татарами столицы северо-восточной Руси дает осно-
вание заключить, что тараны разбили не каменную
твердыню Золотых Ворот, а деревянную стену непода-
леку от них, «у святого Спаса» — церкви, находившейся
в «Новом городе», южнее Золотых Ворот. Большой
знаток истории Владимиро-Суздальской земли профес-
сор Н. Н. Воронин придерживается именно такого мне-
ния1 2. Кстати, по сообщению летописцев, враги ворвались
в осажденный Владимир не только со стороны Золотых
Ворот, но и с юга, и с севера: «от золотых Ворот, у сек
Спаса внидоша по примету чересъ город, а сюде от се-
верный страны до Лыбеди ко Орининым воротам, и к
Медяным, а сюде от Клизмы к Волжьскым воротом,
и тако вскоре вз?чша Новый град»3.
В другом романе, посвященном монголо-татарскому
нашествию на Русь — «Каменный щит». С. И. Хмель-
ницкого,— события зимнего похода Батыя на северо-
восток излагаются в самой общей форме, без подроб-
ностей и деталей. Для С. И. Хмельницкого главное в
событиях нашествия — прежде всего столкновение двух
исторических личностей — монгольского предводителя
Батыя и владимирского великого князя Юрия Всеволо-
1 ПСРЛ, т. 1, стб. 515.
2 См.: Материалы и исследования по археологии СССР. Т. 11.
М., 1949, стр. 206.
3 ПРСЛ, т. 1, стб. 463,
133
довича, олицетворявших два противоположных мира —
кочевую воинственную стихию и бытие оседлых народов.
В изображении С. И. Хмельницкого великий влади-
мирский князь — заурядный удельный владетель, рачи-
тельный хозяин своих вотчин, не способный подняться
до общерусских интересов и даже не стремившийся
к власти над Русью. Вот его портрет: «Князь Юрий,
плотный, степенный, похожий на чинного купца или на
деловитого приказчика, сидел за столом, при свече,
с гусиным пером в руке, и считал доходы в своих счет-
ных книгах.
Князь Юрий видел прок только в том, что можно
измерить глазом и ощупать рукой: рожь, репа на гряд-
ках, избы села, золотая пошлина с волжских купцов,
подать с горожан, серебро в сундуке. А власть над
князьями и целость Руси, сидя во Владимире, глазом не
измеришь, рукой не ощупаешь. Какой же от них прок?»1.
И причину военной слабости Руси накануне наше-
ствия Батыя С. И. Хмельницкий видит в первую очередь
в нежелании владимирского князя взять в свои руки
объединение Руси («Державой его была Русь. Но он
пренебрег ею ради Владимира. А без Руси Владимир —
ничто...»), в его «мирном характере», в будто бы свой-
ственной ему склонности не к войне, а к хозяйствованию
«на земле». — «Как берег он рала и битюгов, так берег
и пахарей, а не гнал их на войну, как другие князья.
Воинам — воевать, пахарям — пахать. Он отучил их на-
тягивать лук и браться за топор», и поэтому, когда при-
шли монголо-татары, «его пахари, не обученные натя-
гивать лук, отважно и бесполезно бросались на копья
татар»1 2.
Образу князя-накопителя, князя-вотчинника, создан-
ному С. И. Хмельницким, нельзя отказать в яркости и
точности деталей, в художественной убедительности, од-
нако с точки зрения исторической достоверности с по-
добной трактовкой личности владимирского князя
трудно согласиться. Прежде всего, автор романа «Ка-
менный щит», по сути дела, сводит объективно суще-
ствовавшее историческое явление — феодальную раз-
дробленность страны — к субъективным факторам, к
«мирному» характеру князя Юрия, к его нежеланию
1 С. И. Хмельницкий. Каменный щит, стр. 127—128.
2 Т а м же, стр. 131.
139
выйти за рамки удельной ограниченности и встать во
главе объединенной Руси. У читателя невольно созда-
ется впечатление, что если бы накануне монголо-татар-
ского нашествия на великокняжеском «столе» сидел не
Юрий Всеволодович, а какой-либо другой, более энер-
гичный и дальновидный князь, продолжавший политику
Владимира Мономаха или Всеволода Большое гнездо, —
то исход войны с завоевателями мог бы быть иным. Это,
конечно, неверно.
Кроме того, судя по летописям, великий владимир-
ский князь Юрий Всеволодович вовсе не был таким,
каким его представляет С. И. Хмельницкий. С детства
Юрий принимал участие в военных походах своего отца,
владимирского князя Всеволода Юрьевича, в девятнад-
цать лет уже сам водил полки и одерживал победы над
князьями-соперниками. Летописец сообщает под 1208 го-
дом, что «кюръ Михаилъ со Изяславом пришедша, на-
циста ваевати волость Всеволожю великого князя около
Москвы, и се слышавъ великыи княз, посла сына своего
Гюрга (Юрия), и победи ею Юргп, сама князя оутеко-
ста, а люди овех избнша, и иных повязаша и возвратися
княз Юрги ко отцю»1.
После смерти отца князь Юрий Всеволодович актив-
но боролся за великокняжескую власть со своим стар-
шим братом Константином, дважды, в 121'2 и 1213 гг.,
водил полки на Ростов, «удел» Константина. Нет, Юрий
совсем не был похож на описанного С. И. Хмельницким
«мирного» князя-накопителя, который «берег пахарей,
не гнал их на войну»! В 1216 г., выступая в поход про-
тив Новгорода, Юрий Всеволодович погнал буквально
все население Владимирского княжества. «Князь Юрьи
Всеволодичь вышелъ бяше из Володимеря съ свею
братьею ..., — сообщает летописец, — и вся сила Суз-
дальской земли, бе шеть бо погьнано, и ис поселен и до
пешьца»1 2. Накануне кровопролитной, братоубийствен-
ной сечи на Липице князю Юрию Всеволодовичу пред-
лагали: «твори миръ». Но «не люба бысть реч си князю
Юрьи». Юрий Всеволодович стремился к битве, прика-
зал воинам безжалостно убивать сопротивляющихся,
а захваченных пленников вешать: «человека оже кто
1 ПСРЛ, т. 1, стб. 434.
2 Та м же, стб. 494.
140
иметь живаго, то сам будет оубить, аще и золотомъ шито
облечье будет, оубии, да не оставимъ ни одного же Жи-
ваго, аще кто ис полку оутечеть, не убитъ имемъ, а тех
вешати или распинати!»1. Это летописное известие об
участии князя Юрия в битве на Липице вряд ли нужда-
ется в дополнительных комментариях!
Более пятнадцати лет продолжалась ожесточенная
междоусобная война между князем Юрием Всеволодо-
вичем и его соперниками, пока они, наконец, в 1229 г.
«поклонишася Юрью вси, имуще его отцомъ собе и гос-
подином». Это была война за власть над Русью, за под-
чинение великому князю удельных князей, т. е. именно
за то, что С. И. Хмельницкий считает вообще несвойст-
венным образу князя Юрия. Владимирский князь вовсе
не «пренебрег Русью ради Владимира», а, наоборот,
упорно, последовательно боролся за подчинение своей
власти других княжеств.
Князь Юрий Всеволодович вел активную внешнюю
политику, неоднократно предпринимал опустошительные
походы в Мордовские земли (1226, 1228, 1229, 1232 гг.).
Летописные известия об этих походах дополняют ха-
рактеристику великого владимирского князя: «Всликыи
княз Гюрги (Юрий) ... идоша па Мордву, в землю Мор-
довьскую Пургасову волость, пожгоша жита и потрави-
шь и скот избиша, а Мордва вбегоша в леса своя в
тверди, а кто не вбеглъ, тех избиша наехавше Гюргеви
молодии»1 2. Великий владимирский князь выступал так-
же организатором обороны Новгородской земли от нем-
цев, литвы, чуди. Владимирские полки и «подручные»
князья неоднократно громили врага на западной и се-
верной границе Руси: в 1222 г. владимирские полки вме-
сте с новгородцами ходили в поход па Венкек, в 1223 г.
вторгались в Ливонию, в 1225 г. разгромили литовцев,
совершивших опустошительный набег на Торжок и То-
ропец. К 1234 г. относится большой поход на немцев,
закончившийся их серьезным поражением. Одновремен-
но Юрий Всеволодович вел напряженную борьбу с оп-
позиционным новгородским боярством, стремясь полно-
стью подчинить Новгород своей власти.
Таким образом, князь Юрий Всеволодович предста-
1 ПСРЛ, т. 1, стб. 495.
2 Т а м же, стб. 434.
141
ет по летописным известиям энергичным и жестоким
феодальным владыкой, проводившим большую часть
жизни в междоусобных войнах и походах на внешних
врагов, следовавшим традиционной политике великих
владимирских князей — борьбе за главенство над Русью.
И дело было вовсе не в том, что он по своим личным
качествам не сумел организовать оборону Руси в гроз-
ный час нашествия. Трагедия страны была в другом:
самые храбрые и энергичные князья и воеводы (а их не-
мало было на Руси!) в силу феодальной раздробленно-
сти не могли объединить силы народа для отпора завое-
вателям.
О следующем этапе монголо-татарского нашествия—
походе Батыя на Южную Русь — рассказывается в ро-
мане В. Г. Яна «К Последнему морю». Эта книга про-
никнута патриотическими идеями, пафосом всенародной
борьбы за независимость своей родины; автора восхи-
щает мужество и самопожертвование простых русских
людей. Вот, например, строки романа, посвященные по-
следним часам героической обороны древнего Киева,
«матери городов русских»: «... Все тесней сжималось
вражеское кольцо и податься было некуда, а люди еще
радовались, видя, сколько сил теряет противник, заме-
чая, что из посылаемых па поддержку ворвавшимся
монголам новых отрядов ни один не возвращается об-
ратно. Дорого отдавали осажденные свою жизнь, дерясь
из последних сил, разя врага чем и как могли»1. В. Г. Ян
умело использует в романе находки археологов, связан-
ные с монголо-татарским погромом. Так, найденные со-
ветским археологом М. К. Каргером во время раскопок
в Киеве останки двух детей, спрятавшихся от насильни-
ков в глиняной печи и погибших под развалинами рух-
нувшего жилища, послужили фактической основой для
главы о киевских девушках Софьице и Смиренке (стр.
206—207), а материалы раскопок Десятинной церкви —
для описания последних минут обороны древней столи-
цы (стр. 210 и др.). Однако и здесь В. Г. Ян в ряде слу-
чаев допускает отступления от исторической правды.
Время пребывания монголо-татарских орд в Дешт-и-
Кыпчак (половецких степях) представлено в романе как
некоторое прекращение наступления монгольских войск,
1 В. Г. Я н. К «Последнему морю», стр. 209.
142
когда Батый был занят постройкой своей волжской сто-
лицы, отдыхом и подготовкой нового похода на запад.
Между тем источники, прежде всего восточные, рисуют
совершенно иную картину: весь период пребывания
Батыя в половецких степях, с лета 1238 до осени 1240 г.,
заполнен кровопролитными войнами завоевателей с по-
ловцами, аланами и черкесами, походами на порубеж-
ные русские «грады», подавлениями народных восста-
ний.
Военные действия в Дешт-и-Кыпчак начались осенью
1238 г., вскоре после похода на Северо-Восточную Русь.
Большое монгольское войско двинулось на юг, за Ку-
бань, в землю черкесов. «В год собаки, соответствую-
щий 635 (1238), — сообщает Рашид-ад-дин,— осенью,
Менгу-хан и Кадап пошли походом на черкесов и зимой
убили государя тамошнего по имени Тукара». Почти
одновременно началась война с половцами, которых за-
воеватели ранее оттеснили за Дон. Рашид-ад-дин сооб-
щает, что «Берке направился в поход на кыпчаков и
взял Арджумака, Куранбаса и Каверина, военначальни-
ков Беркута»1. Эта война была длительной и кровопро-
литной. Множество половцев было перебито. Плано
Карпини, проезжавший в 40-х годах XIII столетия по
половецким степям, видел там «многочисленные головы
и кости людей, лежащие на земле подобно навозу».
О том же писал Рубрук, который не нашел в опустев-
шей «Комании» (земле половцев) ничего, «кроме огром-
ного количества могил команов»1 2. Войны в половецких
степях и на Северном Кавказе потребовали от завоева-
телей, ослабленных зимним походом па северо-восточ-
ную Русь, значительных усилий. Только к концу 1239 г.
монголо-татары сумели захватить Крым, куда «к бере-
гу моря» бежали остатки половецких кочевий. Весной
1240 г. большое войско «из туменов» Гуюк-хана и Мен-
гу-хана отправилось еще в один поход на юг; на этот
раз по побережью Каспийского моря, к «Железным во-
ротам» (Дербенту)3. Все эти большие военные события
не нашли отражения в романе В. Г. Яна.
1 В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к
истории Золотой Орды. Т. 2, стр. 37.
2 Плано Карпини. История монголов. Рубрук. Путешест-
вие в восточные страны. СПб., 1911, стр. 50, 82.
3 См.: В. Г. Т и з е и г а у з е н. Сборник материалов, относящихся
к истории Золотой Орды. Т. 2, стр. 37.
143
План нового монголо-татарского нашествия на запад
в романе В. Г. Яна «К «Последнему морю» излагается
следующим образом: «Бросаемся на «вечерние страны»!
Мы сметем с лица земли всех, кого встретим на пути!
Правое крыло нашего непобедимого войска разгромит
город урусов Чернигов, затем Переяславль, и двинется
на поляков и далее на угров или мадьяр. Л левое крыло
переправится через Днепр и обрушится на Кыюв»1.
В действительности все было как раз наоборот. Снача-
ла завоеватели обрушились на Переяславль-Южный,
который был «взят копьем» 3 марта 1239 г., и только
спустя полгода, 18 октября, осадили и взяли Чернигов1 2.
Непонятно также, как «правое крыло», громившее Пе-
реяславль, могло оказаться левее «левого крыла», дви-
нувшегося на Киев? Персяславль-Южный располагался
юго-восточнее Киева.
Большие сомнения вызывают страницы романа, по-
вествующие об участии в этих событиях молодого нов-
городского князя Александра Ярославпча. Батый будто
бы отлично знал об «Искандере Новгородском», сравни-
вал его с Александром Македонским и всерьез беспо-
коился о том, «что замышляет этот коназ». Оказывается,
накануне нашествия монголо-татар на Южную Русь
дружба между Батыем и новгородским князем зашла
уже так далеко, что Александр прислал владыке монго-
лов лес для строительства ордынской столицы. Когда в
становище !3атыя на Волге прибывают плоты из Новго-
рода, хан восклицает «необычно звенящим, радостным
голосом»:
«Этот новгородский коназ Искендер оказался мне
верным: он выполнил то, что обещал. Это он мне посы-
лает бревна для постройки дворцов в моей будущей
столице мира»3.
Посол Александра Ярославича— новогородец Гаври-
ла Олексич — пользовался таким доверием Батыя, что
приглашался на военные советы, где обсуждались пла-
ны похода на «вечерние страны». Батый даже предлагал
ему стать во главе монголо-татарского войска, готового
для похода на южнорусские княжества: «Я оказываю
тебе великую честь — тебе поручается взять Кыюв!».
1 В. Г. Я н. Батый, с гр. 129.
? ПСРЛ, т. 4, стб. 178; т. 16, сто. 51.
3 В. Г. Я и. Батый, стр. 76.
144
Еще раньше монгольский хан «позвал в этот великий
поход Искендера и его соратников» и вообще «рассчи-
тывал на них»!1
Здесь В. Г. Ян явно нарушает историческую правду.
Не такой характер имели в 1239—1240 гг. русско-ордын-
ские отношения, чтобы можно было допустить «дружбу»
между Батыем и новгородским князем. В летописях
нет никаких сведений о поездках русских князей или их
послов в Орду до 1243 г., до возвращения Батыя из
похода на запад. Да и вообще «дружба» с предводите-
лем монголов в то время, когда пылали русские города
на переяславских и черниговских порубежьях, когда
монгольские всадники жгли села и деревни по Оке и
верхней Клязьме, когда кочевые орды нависли над Ки-
евской Русью, чтобы залить ее кровью нашествия, вряд
ли могла найти одобрения у кого-либо из русских лю-
дей! То, что могло быть (и действительно было!) впо-
следствии, когда сложилось золотоордынское государст-
во и Руси волей-неволей пришлось налаживать с ним
какие-то отношения, того пе могло еще быть в годы
самого нашествия.
Никак нельзя согласиться с В. Г. Яном в объяснении
причин возвращения Батыя, не закончившего завоева-
ние «вечерних стран», обратно в половецкие степи.
В. Г. Ян считает, что Батый боялся удара с тыла, ко-
торый будто бы мог нанести ему новгородский князь
Александр Ярославич. Эта мысль последовательно про-
водится в романе. Вот ханский «доглядчик» Лрапша
возвращается из Новгорода и сообщает:
«Теперь князь Искендер имеет испытанное войско,
полное веры в свои силы, готовое к любому походу, и уру-
сы начинают говорить, что Искендер задумал освободить
все урусские земли».
И Батый тут же решает:
«Осторожность так же нужна полководцу, как ему
нужна смелость и дерзость. Да, теперь я полагаю, что наи-
более осторожным будет повернуть мое войско обратно
в кипчакские степи для отдыха коней и, главное, для ох-
раны моей ставки Кечи-Сарая»1 2.
Батый так боялся, что Александр нападет на его
волжскую столицу и перережет «великий путь» от Кара-
1 В. Г. Я н. Батый, стр. 76, 95, 103—104.
2 Тл м же, стр. 285.
145
Корума на запад, что не решился даже штурмовать Три-
ест, осажденный монголо-татарами и уже изнемогавший
в неравной борьбе. Его тревожило, «не захочет ли всегда
беспокойный Искендер теперь, когда у него сохранилось
целым все его войско, а я нахожусь так далеко, — дви-
нуться в мою ставку Кечи-Сарай, чтобы захватить ее п
отрезать мне путь возвращения в нашу далекую родину?»
Даже мудрый советник, полководец Субедей поддержи-
вает опасения хана, говорит, что «у Искендера Нового-
родского сейчас войско непобедимое» и «он может по-
явиться в твоей ставке Кечи-Сарае»!1.
Но ведь у «коиаза Искендера Новгородского» не было
в то время многочисленных и «непобедимых полков»!
В 1241 г., когда «Батыеви татарове победиша Угры»,
Александр Ярославич со своей дружиной вынужден был
уйти в Переяславль-Залесский, поссорившись с новго-
родским боярством. Летописец сообщает, что тогда «раз-
молвшиа Новгородци со Алексаидромъ Ярославичемъ
и бысть крамола велиа въ Новегороде, й отъиде Алек-
сандръ ко отцу своему, къ великому князю Ярославу
Всеволодичю Владимерскому, и мало пребывъ у отца, и
иде въ Переславль на княжение, иже на Клещинс озе-
ре»1 2.
Александр Ярославич, изгнанный из Новгорода в свое
Переяславское княжество, не имел, конечно, сил для вы-
ступления против монголо-татар, и нельзя всерьез прини-
мать утверждение, что Батый прервал поход па запад
из-за опасения, что он нападет па завоевателей с тыла.
К тому же в начале 40-х годов ХШ в. Александр Яросла-
внч был одним из многих удельных князей, а политика
Руси определялась великим князем Ярославом Всеволо-
довичем.
В. Г. Ян считает даже, что Александр Ярославич спас
от монгольского погрома... Болгарию! На одной из стра-
ниц романа Батый говорит своим приближенным:
«Может быть, и ты уже слышал споры: почему бы те-
перь по пути не раздавить еще маленькое Болгарское
царство? Мы сильны, нам ничего не стоит копытами на-
ших коней растоптать этот народ! Пусть так думают все,
но вам двоим я могу доверить тайное: я не могу больше
посылать в «заоблачное воинство» своих багатуров! Мы
1 В. Г. Я я. Батый, стр. 286.
2 ПСРЛ, т. 10. стб. 123.
149
скоро пойдем опять через земли урусов. Л вдруг Искен-
дср 11овгородский подстерегает нас там и ударит на мое
ослабленное войско своими прославленными победой
дружинами и отобьет у нас всю захваченную нами добы-
чу и пленных?... Скорей домой, в Кечи-Сарай1... Это враг
опасный, сильный, умный...»1.
Но и возвратившись на Волгу, Батый не находит по-
коя. Он с тревогой думает о том, что «постоянной тревож-
ной тенью стоит на север молодой коназ новгородский
Искендср. Л вдруг он двинется сюда со своим войском?».
Ошибка В. Г. Яна не только в том, что он чрезмерно
преувеличивает военные силы Александра Ярославича и
его влияние на Батыя. Представляя своего героя «спа-
сителем» Западной Европы от ужасов монголо-татарско-
го нашествия, В. Г. Ян принижает международное значе-
ние борьбы русского народа и других народов нашей
страны против полчищ хана Батыя. Именно героическая
борьба народных масс Руси, обессиливших в кровопро-
литных боях монголо-татарские орды, а не мифическая
угроза со стороны «коназа Искендера Новгородского»,
спасла народы Европы от разгрома кочевниками. Об
этом хорошо написал, например, А. Хижняк, автор исто-
рического романа «Даниил Галицкий»:
«Русские люди умирали с мечом в руках, но не стано-
вились па колени перед завоевателями... Не было ни од-
ного селища, где бы не вспыхнул бой, и с каждым шагом
все слабее становилось Батысво войско...
Хотя грозное татарское нашествие страшным призра-.
ком встало над Западной Европой, хотя и трепетали
короли, но чем дальше продвигался Батый, тем больше
убеждался, что дальше идти на запад нельзя — за спиной
остались непокоренные русские, они всегда могут нанести
смертельный удар...
Русские люди спасли Западную Европу от татарского
ига, своей грудью остановили удар, русским мечом под-
косили силу Батыевой орды»1 2.
В этих словах — большая историческая правда.
1 В. Г. Я и. Батый, стр. 305.
2 А. Хижняк. Даниил Галиикий. М., 1964, стр. 497—498.
147
ГЛАВА tO
АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ И ЕГО ВРЕМЯ
Закончился опустошительный зимний поход хана Ба-
тыя в лесистое междуречье Оки и Волги. ^Монголо татар-
ские полчища отошли иа юг, в половецкие степи. Завое-
вателей ждали новые кровопролитные битвы с половцами
и аланами, тяжелые осады порубежных русских городов,
а затем — нашествие па запад, заставившее содрогнуть-
ся «весь христианский мир». В соборах Германии и Фран-
ции звучали слова новой молитвы: «Боже, спаси нас от
гнева монголов!». А в северо-восточной Руси наступило
временное затишье. Летописец мог записать под 1238 г.:
«И бысть то лето все тихо и мирно отъ Татаръ»1. Во Вла-
димирскую землю—растерзанную, разоренную, покрытую
пеплом бесчисленных пожарищ — возвращалось разо-
гнанное нашествием Батыя население. В свои сожженные
столицы въезжали с дружинами и ближними боярами
«избывшие нашествие» князья. Летописцы сообщают о
восстановлении городов, о новом заселении сел и дере-
вень. Князь Ярослав Всеволодович, брат убитого на реке
Сить великого князя Юрия, «седе на столе в Володиме-
ри», а его младшие братья Святослав и Иван — в Сузда-
ле и Стародубе.
Записей о монголо-татарах в северорусских летописях
в первые два-три года после «Батыева погрома» нет во-
обще. Видимо, нашествие было воспринято современни-
ками как кратковременное опустошительное вторжение
кочевников (какие, хоть в меньших масштабах, неодно-
кратно были в прошлом), после которого завоеватели
удалились обратно в степи и исчезли из поля зрения ле-
1 ПСРЛ, т. 10, стб. 113.
148
тописцев. Русские князья были заняты больше восстанов-
лением своих разрушенных княжеств и распределением
уделов, чем проблемой установления каких-либо отноше-
ний с завоевателями. Межкняжеские отношения не пре-
терпели особых изменений в результате нашествия: на
владимирский великокняжеский «стол» без споров сел
следующий по старшинству «Всеволодович», раздав ос-
тальные города своим братьям и племянникам. Возобно-
вились междоусобные войны. Летописец повествует
(между записями о разгроме монголо-татарскими завое-
вателями Переяславля-Южного и Чернигова!) о том, что
«того ж лета Ярославъ иде к Каменьцю, град взя Каме-
нсць, а кпягыню Михаплову со множьством полона при-
воде в свои сн»1. Жизнь налаживалась со свойственной
тому времени феодальной неразберихой, межкняжескими
счетами, усобицами. И только незалеченные раны да пе-
пелпща сожженных монголо-татарами городов и сел на
поминали о кровавом кошмаре недавнего нашествия.
Князей ничему не научила Калка; мало чему научил их п
«Батыев погром»...
. Положение изменилось, когда монголо-татары после
похода па запад снова появились в южнорусских степях
и в непосредственной близости от границ северо-восточ-
ной Руси возникло государство завоевателей — Золотая
Орда. Наступил период постепенного оформления ино-
земного ига над русскими княжествами, период сложный
и малоизученный. Антнтатарские выступления народных
масс, дипломатическая борьба, попытки отдельных кня-
жеских группировок освободиться от ордынской зависи-
мости и проводить свою собственную политику характе-
ризуют этот период.
Вплоть до самого последнего времени и историки, и
писатели рассматривали события установления монголо-
татарского ига над Русью в основном в связи с деятель-
ностью популярного русского князя Александра Яросла-
вина Невского, причем их внимание в первую очередь
привлекали вопросы, связанные с его успешной борьбой
против крестоносной агрессии с запада. В результате
сложный и противоречивый процесс оформления инозем-
ного ига фактически сводился к политике Александра
Ярославича, который, по словам советского историка
1 ПСРЛ, т. I, стб. 4в9.
149
В. Т. Пашуто, старался «прежде всего поддерживать мир-
ные отношения с ханами Золотой Орды (для борьбы с
ней разоренная Русь еще не имела необходимых сил),
предотвращать новые монгольские нашествия, объединяя
при этом все русские земли, которые можно было объеди-
нить, и оказывать решительный вооруженный отпор кре-
стоносным захватчикам»’.
Заслуги Александра Невского в организации оборо-
ны западных рубежей Руси и в отражениии немецко-
шведской агрессии общеизвестны. Славные победы на ре-
ке Неве и на льду Чудского озера нанесли сокрушитель-
ный удар крестоносцам, остановили их наступление на
русские земли.^Александр Ярославин был выдающимся
полководцем и искусным дипломатом, заслуженно про-
славленным и народными сказаниями и летописцами.
Произведения советских писателей, посвященные
«трудам ратным» Александра Невского1 2, — это яркие,
героические и глубоко патриотические страницы в худо-
жественной летописи Русской земли.
Однако, отмечая заслуги Александра Ярославича,
нельзя забывать, что он был не только победителем
шведских крестоносцев и немецких псов-рыцарей, но и
великим князем, главой феодальной иерархии, и его по-
литика была классово ограниченной (особенно ярко это
проявлялось в отношениях с Ордой). К тому же нельзя
представлять дело таким образом, что только от великого
князя зависело определение внешнеполитического курса
Руси: множество факторов определяли развитие событий,
составляя содержание процесса установления ига — и
борьба за власть между отдельными группировками фео-
далов, и политические требования той части господству-
ющего класса, которая в силу ряда причин склонялась
к признанию ордынского хана, и существование сильной
оппозиции к ордынскому владычеству в западной и севе-
ро-западной Руси, и антитатарские настроения и выступ-
ления народных масс, принимавшие в ряде случаев анти-
феодальный характер (что очень беспокоило русских
феодалов), .и позиция православной церкви, видевшей в
1 В. Т. Пашуто. Очерки истории СССР. ХП—XIII вв. М., 1960,
стр. 178.
2 В. Г. Я н. Юность полководца. М. — Л., 1952; А. К- 10 го в. Ра-
тоборцы. М., 1962; А. А. Субботин. Зз землю Русскую. М., 1963
и др.
160
Любых переговорах о союзе с католическими государст-
вами прежде всего угрозу своему монопольному положе-
нию, и многое другое. Наконец, рассматривая события
установления монголо-татарского ига, необходимо опре-
делить отношение различных классов к ордынскому вла-
дычеству и именно с этой точки зрения оценивать полити-
ку того или иного исторического деятеля. В. И. Ленин пи-
сал, что «марксизм дал руководящую нить, позволяющую
открыть закономерность в этом кажущемся лабиринте
и хаосе, именно: теорию классовой борьбы. Только изу-
чение совокупности стремлений всех членов данного об-
щества или группы обществ способно привести к научному
определению результата этих стремлений. А источником
противоречивых стремлений является различие в поло-
жении и условии жизни тех классов, на которые каждое
общество распадается»1. В вопросе о признании власти
ордынского хана не было какой-то единой, «общерусской»
точки зрения — каждый класс выступал со своими поли-
тическими требованиями. Классовая борьба не прекрати-
лась после монголо-татарского завоевания, а только при-
обрела другие формы. Во второй половине XIII в. в вы-
ступлениях народных масс тесно переплетались аптиор-
дыиские и антифеодальные мотивы, особенно в связи с
политикой владимирских и других северо-восточных рус-
ских князей, выступавших за установление мирных отно-
шений с Ордой. В событиях острой политической борьбы,
когда решался вопрос о признании Русью зависимости от
Золотой Орды, с достаточной определенностью выделя-
ются и приходят в столкновение друг с другом две pai3-
личные социальные силы: феодалы, значительная часть
которых быстро нашла общий язык с завоевателями,— и
народные массы, для которых были характерны последо-
вательно аптиордынские настроения1 2. Здесь уместно на-
помнить слова В. И. Ленина о том, что «войны междуна-
родные всегда кончались сделками между имущими клас-
сами»3.
1 В. И. Л е н и и. Поля. собр. соч., т. 26, стр. 58.
2 Различное отношение к ордынскому владычеству русских фео-
далов и народных масс хорошо показал И. У. Будовниц в своей кни-
ге «Общественно-политическая мысль Древней Руси» (М., I960, стр.
291—364).
3 В. II. Ленин. Поли. собр. соч., т. 38, стр. 366.
Ш
Перед писателями, создававшими образ Александра
Ярославина Невского, стояла сложная задача: показать
его место в столкновении «противоречивых стремлений»
различных классов русского общества, связь его политики
с классовыми интересами русских феодалов, с одной сто-
роны, и с героической борьбой народных масс Руси за не-
зависимость, с другой.
Страшному для Руси времени установления ордын-
ского ига посвящен роман А. К. Югова «Ратоборцы». Че-
рез все произведение проходит тема борьбы двух проти-
воположных политических линий, во многом определяв-
ших жизнь русских княжеств в первые десятилетия после
«Батыева погрома»: политической линии на установление
мирных отношений с Ордой, которой придерживался
князь Александр Ярославич Невский, и политической ли-
нии великого князя Андрея Ярославича, пытавшегося
оказать сопротивление завоевателям.
Александр Ярославич Невский в изображении
А. К. Югова — это князь-патриот, от которого веет
«грозным мужеством», суровый воитель за «землю Рус-
скую», цель жизни которого — создать сильную, незави-
симую Русь, «оборонять» ее границы от внешних врагов.
Этой цели Александр Невский посвятил всю свою жизнь,
с ранней юности до смерти по дороге из Орды. С гордо-
стью говорил Александр своему воспитаннику Гринько
Настасьину: «Немало твой князь утер кровавову поту за
землю Русскую!»1. И это было действительно так. «Юно-
ша Александр — тогда всего лишь двадцати двух годов —
с новгородцами да с владимирцами своими на Чудском,
у Вороньего камня, расхлестал бронированное рыло вра-
жеского чудовища, этого тысячеголового железного каба-
на, и кровь его хлынула черным потоком, разъедая ап-
рельский хрупкий лед»1 2. В страшную годину монголо-та-
тарского нашествия и наступления крестоносцев на
новгородские рубежи князь Александр Невский всеми
средствами старался сохранить единство и силы Руси,
уберечь ее от ордынских погромов, смирять князей, кото-
рые, если дать им волю, «врозь раздерут, растащат
землю»3. Чтобы отвести беду от родной земли, Александр
Ярославич готов на любые унижения в ханской ставке, на
1 А. К. Ю г о в. Ратоборцы, стр. 295.
2 Т а м же, стр. 286.
3 Т а м же, стр. 229.
152
осуждение народа, нс понявшего его политики, па смерт-
ный риск. Когда в русских городах в 1262 г. вспыхнуло
аптитатарское восстание, закончившееся изгнанием от-
купщиков ордынской дани — «бесермен» и Руси угрожал
карательный поход золотоордынских полчищ, князь
Александр Ярославин решил: «Еду!... Еду перехватить
Берке там, в степях, на Дону. Опять хитрить, молить да
задаривать!.. Ну, а если уж суждено мне и вовсе не вер-
нуться оттуда, то... что ж! Авось смертью моей и утолятся,
а парод нс тронут!»1. Последний путь князя Александра
Невского... Отравленный в Орде, он возвращается па Ро-
дину. И последние слова умирающего князя — о родной
земле, о великом деле освобождения Руси, которое он не
сумел довести до конца: «Об одном скорблю: борозда моя
на Русской земле не довершена. Раньше сроку плуг свой
тяжкий покидаю!»1 2.
Образ князя Александра Ярославича Невского — это
образ могучий и трагический, образ полководца и госу-
дарственного деятеля, который самоотверженно служил
родной земле, по-своему понимая се исторические пути и
неуклонно следуя намеченному им политическому курсу.
И не вина, а беда Александра Невского, что его кипучая
деятельность не привела к желаемому результату...
Политика Александра Ярославича Невского по отно-
шению к Орде очень подробно раскрывается в романе.
Князь Александр представлен последовательным продол-
жателем политики отца, великого князя Ярослава Всево-
лодовича, который считал, что «не мечом теперь, а данью,
златом и серебром надо спасать парод. И это было мудро,
ибо иначе вырезали бы всех, и даже детей, которые успе-
ли дорасти до чеки телеги». Великий князь Ярослав Все-
володович «принял старейшинство в земле Русской, и
ублажая и удерживая поодаль черные сатанинские пол-
чища щедрой данью, подкупами и подарками, самоот-
верженно принялся целить и утешать скорбную и погоре-
лую, кровью сочащуюся землю!»3. Александр постоянно
вспоминает отца, вспоминает с уважением и одобрением:
«...Добрый страж был для Земли Русской... Й от та-
тарина, от сатаны, заградил!.. А чем заградил?.. Только
1 А. К. 10 г о в. Ратоборцы, стр. 558.
2 Т а м ж е, стр. 584.
‘Там ж е. стр. 183.
() Зак НИ
153
серебра слитками, да соболями, да чернобурыми, покло-
ном, данью, тамгою!..»’.
Но не только страшной, неисчислимой силы Орды, с
которой ле справиться разоренным русским княжествам,
опасается Александр Ярославич: монголо-татары не един-
ственный, п, как ему кажется, даже не самый опасный
враг. «Год в год... с Батыем, пущена была рукой Ватика-
на, пришла в неукоснительное движение па восток дру-
гая, западная, немецкая половина тех чудовищных, мно-
готысячеверстных черных клещей, которыми враг заду-
мал сокрушить сотрясаемое изнутри распрями государ-
ство русского парода»2. Поэтому, узнав «о намерении
князя Андрея попытать счастья в прямой сшибке с Ба-
тыем», Александр Ярославич горячо убеждает жену вели-
кого князя — «Даниловну» — предостеречь его от этого
опасного шага:
«Не татары, а немцы! Это страшнее!.. Татары — Ба-
тый — нет слов, страшны, и люты, и поганые людоядцы.
Однако они оставили неизрытым корень духовный. Много
и жадностью их, и подкупностью помог нам господь...
И впредь щитом серебряным, а не мечом стальным наде*
юсь удержать их по ту сторону Волги!.. Помысли сама:
князи русские остались, как были... Язык наш татары не
тронули, церковь чтут! А под щитом церкви ужели мы...
и своего княжеского, да и людского добра не укроем?!
Нет не татары страшны нам сейчас! Только не надо их
злобить раньше времени... Немцы страшнее. И... господин
папа! Если не устоим против стран западных, то эти и
духовный корень наш изроют! Не то что пас, а и Руси не
будет. Вовеки! Ни языка, ни веры, ни государей своих
пароду и ничего, ничего не оставят...»1
«Татары — это успеется. Немцы — страшнее. Орда не
вечна» — в этих словах — сущность внешнеполитического
курса князя Александра Ярославича Невского.
Можно не согласиться с тем, что отец Невского — ве-
ликий князь Ярослав Всеволодович — был таким уж по-
следовательным сторонником мирных отношений с Ордой
(имеются сведения о его попытках организовать сопро-
тивление завоевателям, известно, что он вел переговоры 1 2 3
1 Л. К. 10 г о в. Ратоборцы, стр. 211.
2 Т а м ж с, с гр. 293.
3 Т а и ж с, стр. 372.
154
с западом о военной помощи против Орды). Можно усом-
ниться, были ли немцы в то время достаточно сильны,
чтобы всерьез думать о завоевании Руси (советский исто-
рик В. Я. Рамм, автор книги «Папство и Русь», к приме-
ру, считает, что «с середины XIII в. феодально-католиче-
ская экспансия против Руси выдохлась» и наступление
крестоносцев приобрело характер «эпизодических набе-
гов»1). И уж совсем маловероятно, что моиголо-татар-
ское нашествие на Русь направлялось с запада, как ут-
верждает А. К. Югов (... татары — это только таран!..
Чудовищный таран. И он уже было покоился, этот таран.
А кто же сызнова поднимает его на нас? Кто его раска-
чать вновь хочет? Папа! Рим! Да епю рижаны — божьи
дворяны!»* 2). При всем этом характеристика политиче-
ской линии Александра Ярославина Невского на уста-
новление мирных отношений с Ордой выглядит в романе
А. К. Югова довольно убедительно и, видимо, в основном
правильно отражает действительное положение вещей, в
соответствии с установившимися в исторической литера-
туре взглядами.
Однако А. К. Югов, идеализируя своего героя, попы-
тался выявить в деятельности князя Александра Яросла-
вича Невского две противоположные тенденции: вынуж-
денное признание зависимости от ордынских ханов (что в
общем соответствует действительности) и — активную
борьбу за освобождение от власти Золотой Орды. Алек-
сандр Ярославич в романе одновременно и последова-
тельный сторонник мирных отношений с Ордой, и вождь
антиордынского освободительного движения! Эта попыт-
ка «совместить несовместимое», обосновать свою концеп-
цию развития событий середины XIII столетия привела
автора романа «Ратоборцы» к серьезным историческим
ошибкам. В частности, это проявляется при характери-
стике политического противника Александра Невского —
великого князя Андрея.
Симпатии А. К. Югова — целиком на стороне Алек-
сандра Ярославича. Видимо, поэтому его брат и соперник
великий князь Андрей представлен в романе как человек,
которого в общем-то всерьез и принимать нельзя, как го-
сударственный деятель, неспособный продуманно и даль-
новидно руководить своим княжеством. В изображении
Б. Я. Рамм. Панство п Русь М., 1959, rip. 171.
2 А. К. 10 го в Ратоборцы, стр. 395.
6*
155
А. К. Югова великий владимирский князь Андрей — это
«молодой человек», который «небрежет делами», у пего
«бесхитростное, но и беспечно-буйное сердце», он люби-
тель охотничьих собак и «соколиного пути», проводит
целые дни на псарне и за это над ним «надсмеиваются
тишком — якобы державе в ущерб». Андрей «постоянно
под хмельком», у него «дрожащие с перепою руки», он
«побаивался» старшего брата Александра, «внимал ему
беспрекословно» и вообще чувствовал себя перед ним
«словно малый сокол» перед «огромным камским ор-
лом»’. Принижая образ великого владимирского князя
Андрея Ярославича, показывая его слабым человеком и
никуда не годным правителем, А. К. Югов как бы заранее
ставит под сомнение правильность его политической ли-
нии: действительно — что можно было ждать путного от
«бражника» и легкомысленного любителя соколиной
охоты?!
Между тем, сводить борьбу на Руси по вопросу о при-
знании зависимости от Золотой Орды к противоречиям
между «дальновидным» князем Александром Ярослави-
чем и «беспечно-буйным», «бесхитростным» Андреем Яро-
славичем — это значит упрощать события. За каждым из
князей-соперников стояли определенные политические
силы.
Против признания зависимости от ордынских ханов,
т. е. фактически за политическую линию великого князя
Андрея Ярославича — стояли сильные города па северо-
западной и западной окраинах Руси, не подвергавшиеся
«Батыеву погрому» (Новгород, Псков, Полоцк, Минск,
Витебск, Смоленск). По словам летописца XVI в., Нов-
город даже «отделился» тогда от «Руси», не желая при-
знавать власти хана: «въ тоя же горкая Батыева времчи-
на отвергоша они (новогородцы.— В. К.) работного ига,
видевше державныхъ Рускихъ нестроение и мятежь, и от-
ступиша тогда, и отделишаяся от Руси, царства Влади-
мерскаго, оставше бо Новгородцы от Батыя не воеваны
и не пленены»1 2. Союзником Андрея был сильнейший
князь Южной Руси Даниил Романович Галицко-Волын-
ский, который в это время успешно подавил оппозицион-
ные выступления местных феодалов и активно готовился
1 А. К. Ю го п. Ратоборцы, стр. 216—232.
2 ПСРЛ, т. 19, стб. 6.
156
к войне с Ордой: строил новые крепости, набирал полки,
вел переговоры с папой и венгерским королем Белой IV
о совместной борьбе против монголо-татарских завоева-
телей. Косвенные сведения о складывании в начале 50-х
годов XIII столетия союза между Владимиро-Суздаль-
ской и Южной Русью имеются в летописях. Прежде все-
го, очень симптоматична поездка в 1250 г., по северо-
восточным русским княжествам митрополита Кирилла,
который был ставленником Даниила Романовича, долгое
время служил у пего «печатником» и выполнял многочис-
ленные дипломатические поручения. В прямую связь с
этой поездкой можно поставить брак между великим вла-
димирским князем и дочерью Даниила Романовича —
«Даниловною». Этот брачный союз был, видимо, внеш-
ним проявлением складывающегося военного союза меж-
ду Северо-Восточной и Южной Русью.
В своей политике сопротивления Орде великий князь
Андрей Ярославич опирался на сочувствие и поддержку
народных масс, для которых были характерны антитатар-
ские настроения, несгибаемый боевой дух. Как убедитель-
но доказывает на основании памятников общественно-
политической мысли того времени советский историк
II. У. Будовниц, «в самые страшные десятилетия татар-
ского ига, наступившие после батыева погрома, пропове-
ди прислужничества, угодничества и пресмыкательства
перед носителями иноземного ига, исходившей от духо-
венства и господствующего феодального класса, народ
сумел противопоставить свою боевую идеологию, осно-
ванную на непримиримости к захватчикам, на презрении
к смерти, на готовности пожертвовать своей жизнью,
лишь бы освободить страну от иноземного ига»1.
С другой стороны, и политическую линию князя Алек-
сандра Ярославича поддерживали определенные полити-
ческие силы. Прежде всего, за мирные отношения с Ор-
дой была ростовская группировка князей: Владимир
Константинович Углицкий, Борис Василькович Ростов-
ский, Глеб Васильковыч Белозерский, Василий Всеволо-
дович Ярославский. Некоторые города Ростовской земли,
как можно предположить, еще во время нашествия Батыя
наладили какие-то отношения с завоевателями. Есть ос-
1 II. У. Будовниц. Общественно-политическая мысль. Древ-
нем Руси, стр. 17.
157
новация думать, что Ростов и Углич сдались монголо-та-
тарам без боя. А относительно Углича местный историк
Ф. Кисссль, ссылаясь па «Древнюю Угличскую летопись»
(не сохранившуюся до настоящего времени), прямо пи-
сал, что Батый «оставил в нем своих чиновников», и
князь Владимир Константинович, вернувшийся в Углич
в 1240 г., правил совместно с ними \ Трудно сказать, на-
сколько достоверно это сообщение, но о том, что именно
ростовские князья с самого начала склонялись к призна-
нию зависимости от Орды и со временем превратились в
настоящих прислужников ордынских ханов,— имеются
достаточно определенные данные в летописях и житий-
ной литературе1 2. Именно ростовские князья первыми «по-
ехаша в Татары к Батыеви про свою отчину»3.
Политику мирных отношений с Ордой поддержала в
середине XIII в. значительная часть русских феодалов,
духовных и светских. Страшный «Батыев погром» сопро-
вождался массовыми избиениями представителей фео-
дального класса и расхищением накопленных богатств.
«Политическая буря», вызванная нашествием, расшатала
государственный аппарат русских княжеств, разорила
феодальное хозяйство, привела к массовым перемещени-
ям населения и к ослаблению феодальной зависимости
крестьянства. Классовые интересы феодалов требовали
стабилизации отношений с Ордой: только ценой призна-
ния ига можно было предотвратить новые вторжения
монголо-татар. В этих условиях русские феодалы пред-
почли пойти на определенный компромисс с ордынскими
ханами, признав их верховную власть и пожертвовав в
пользу монголо-татарских феодалов часть феодальной
ренты (в форме «ордынского выхода»). Взамен русские
феодалы получили известные гарантии от повторения на-
шествия, сохраняли в своих руках власть над угнетенными
классами. В полной неприкосновенности остались основ-
ные классовые интересы русских феодалов—возможность
эксплуатировать зависимое население. Сохранив господ-
ствующее положение и аппарат власти, феодалы могли
переложить на плечи народных масс основную тяжесть
1 См.: Ф. Кисссль. История города Углича. Ярославль, 1844,
стр. 50, 53—54.
2 См.: Л. Н. Насонов. Монголы и Русь. М. — Л., 1940,
стр. 59—67.
3 ПСРЛ, т, I, стб. 470.
158
иноземного ига (как это и произошло в действительно-
сти). Князьям в условиях феодальной раздробленности и
постоянных междоусобных войн своевременное призна-
ние власти ордынских ханов обеспечивало важные преи-
мущества в борьбе за выгодные «столы»: князья, высту-
пившие против Орды, рисковали лишиться своих княже-
ний, которые с ордынской помощью переходили к более
«дальновидным» соперникам.
В свою очередь, ордынские ханы были заинтересованы
в соглашении с русскими феодалами, так как получали в
лице княжеской администрации дополнительное орудие
для поддержания своего владычества пад Русью. Поли-
тика соглашения с местными феодалами при условии
признания ими верховной власти хана и уплаты дани бы-
ла обычной в политической практике монголо-татарских
завоевателей.
Таким образом, и за великим князем Андреем Яро-
славичем, и за князем Александром Ярославпчем Нев-
ским стояли определенные политические силы, и именно
соотношением этих сил определялся исход борьбы. А в
романе А. К. Югова и Андрей, и Александр в сущности
одиноки: борются два характера, две личности. Невольно
у читателя создается впечатление, что событиями управ-
лял только государственный гений Александра Яросла-
вина Невского, что только от него лично зависело, куда
повести Русь и какой срок назначить для выступления
против Орды. Но имел ли Александр такую власть? Ду-
мается, на этот вопрос следует ответить отрицательно.
Неверно, на мой взгляд, представлены в романе и вза-
имоотношения между великим князем Андреем и его
старшим братом Александром. Андрей будто бы во всем
слушался брата и даже великим князем стал по догово-
ренности с ним. А. К- Югов пишет, что «между самими
братьями это дело было заранее решенное. Александр
знал, что ему лучше быть в Новгороде. И от Орды по-
дальше, да и во время было бы кому грозной рукой
осадить в Прибалтике в немцев, и шведов. Андрей же
над гробом родительским клялся: и на великом княже-
нии будучи, во всем слушаться старшего брата, и цело-
вал в этом крест»1. В действительности же картина во-
кпяжения Андрея Ярославича во Владимире не была
столь идиллической.
1 А. К. IO го в. Р.тннюрцы, стр. 216.
159
После смерти великого князя Ярослава Всеволодови-
ча началась ожесточенная борьба за великое княжение
между его сыновьями и братьями. Сначала владимирский
«стол» перешел по обычаю к следующему по старшинст-
ву «Всеволодовичу» — суздальскому князю Святославу,
который «седе в Володимери на столе отца своего, а сы-
новци свои посади по городам, яко же бе имъ урядилъ
Ярославъ»1. На великокняжеском «столе» Святослав «се-
де лето едино», а затем его «согна» киязь Михаил Яро-
славович н «сами седе на великомъ княжении въ Воло-
димери». Вскоре Михаил был убит во время войны с
Литвой. В борьбу за великое княжение активно включи-
лись другие «Ярославича» — Андрей и Александр. По
свидетельству В. Н. Татищева, который имел в своем
распоряжении некоторые иесохранившисся до нашего
времени источники, между братьями началась «пря велия
о великом княжении», после чего Андрей и Александр
«уложа ити во Орду», где тоже «многу стязапию быв-
шу»1 2. Об этой поездке в Орду сообщают и летописи: «По-
еха Андреи княз Ярославич в Татары к Батыеви, и Олек-
саидръ князь поеха по брате же к Батыеви». Ордынский
хан не стал сам решать спор между братьями и «посла
ю к Камовичем»3, в Монголию. Из Монголии Андрей Яро-
славич вернулся великим князем.
Перед нами, таким образом, не робкий и сговорчивый
«молодой человек», который «робеет» перед старшим
братом и «беспрекословно» внимает его нравоучениям, а
дерзкий феодальный правитель, сумевший в междоусоб-
ной борьбе захватить великокняжеский «стол» через го-
лову старшего брата, вопреки всем обычаям.
Можно спорить о том, «безрассудной» или нет была
политика великого князя Андрея Ярославича, но то, что
он проводил ее самостоятельно, решительно и последова-
тельно, собирая военные силы, добиваясь сближения с
сильнейшим южнорусским князем Даниилом Романови-
чем Галицко-Волыиским, прекратив посылку «даров» ор-
дынскому хану,—не вызывает сомнений. Ясна и направ-
ленность политики Андрея Ярославича: она была анти-
1 ПСРЛ, т. 1, стб. 471.
2 В. Н. Татищев. История Российская, Т. 5. М. — Л., Изд-во
АН СССР, 1965, стр. 39.
2ПСРЛ, т. 1, с 16. 471.
160
ордынской, вела к открытому вооруженному выступлению
против завоевателей. «...Андрей пытался противиться
монголам», — писал К. Маркс в «Хронологических выпи-
сках»1. Летописец вкладывает в уста князя Андрея гор-
дые слова непокорности завоевателям и нежелания при-
мириться с властью ордынского хана: «Лутчи ми естьбе-
жати в чюжюю землю, неже дружитися и служпти Та-
таромъ»!1 2
Политика великого князя была полной противополож-
ностью курсу на установление мирных отношений с Ор-
дой, которого придерживался Александр Ярославич,
однако, Александр в романе А. К. Югова не противобор-
ствует ей активно и ограничивается уговорами («Нельзя,
нельзя нам против татар восставать! — говорил Невский,
как бы вдалбливая это свое глубокое убеждение в голо-
ву брата»). А когда уговорить Андрея нс удалось и
пришли вести о карательном ордынском походе, Алек-
сандр спешит в Орду, чтобы «спасти Владимирщину».
В действительности же Александр совсем не был таким
гассивным наблюдателем. Летописец сообщает, что еще
до «Неврюевой рати», изгнавшей неугодного Орде вели-
кого князя Андрея, «иде Олександръ князь Новгородь-
скыи Ярославич в Татары и отпустиша и с честию вели-
кою, давше ему стареишипьство во всей братьи его»3.
Непосредственно вслед за этой записью в летописи поме-
щен рассказ о «Неврюевой рати» 1252 г. Уж не к этой
ли поездке Александра относился горький упрек великого
князя Андрея Ярославича: «Господи! что есть доколе
намъ межь собою бранитися и наводити другъ на друга
Татаръ?»4. К сожалению, летописи не сообщают никаких
подробностей этой поездки, но у нас есть свидетельство
В. Н. Татищева, от чего было бы неправильным попросту
отмахнуться. Вот что пишет В. Н. Татищев: «Иде князь
великий Александр Ярославич во Орду к хану Сартаку,
Батыеву сыну, и прият его хан с честию, и жаловася
Александр на брата своего великого князя Андрея, яко
сольстив хана, взявеликое княжение над ним, яко старей-
шим, и грады отческие ему поймал, и выходы и тамгы
1 Архив Маркса и Энгельса. Т 8. М., 1946, стр. 145.
2 ПСРЛ, т. 10, стб. 138.
3 ПСРЛ, т. 1, стб. 473.
4 ПСРЛ, т. 10, стб. 138.
161.
хану платит не сполна. Хан же разгневася на Андрея и
повеле Неврюи салтану птти па Андрея»1.
Желая, видимо, подчеркнуть «безрассудство» велико-
го князя Андрея и тяжелые последствия его поведения
для Руси, А. К. Югов явно преувеличивает масштабы
«Неврюевой рати» 1252 г. Он пишет, что с Неврюем шло
«тридцать дссятитысячников-темпиков» (т. е. 300 тысяч
ордынских воинов!) и «нашествие самого Батыя, тринад-
цать лет тому назад, не было столь опустошительным и
кровавым, как иашсстие Неврюя, Алабуги и Укитьи»1 2.
Между тем поход Неврюя не идет ни в какое сравнение
с «Батыевым погромом». Судя по летописям, в 1252 г.
ордынское войско «подъ Владимиромъ бродишася Кляз-
му и поидоша ко граду къ Переяславлю таящеся». Здесь
и произошла битва между ордынцами и полками велико-
го князя. Кроме Переяславского княжества, ставшего
ареной битвы и преследования разбитых великокняже-
ских полков, пострадал, видимо, только Суздаль, «отчи-
на» Андрея.
После бегства великого князя Андрея Ярославича от
«Неврюевой рати» вернулся из Орды Александр Яросла-
вич, получивший от хана ярлык на великое княжение.
При ном великокняжеская власть предприняла ряд ша-
гов к объединению северо-восточной Руси, к подавлению
сепаратистских выступлений отдельных феодальных
центров. Великому князю Александру Ярославичу уда-
лось добиться известных успехов в этом направлении, од-
пако подходить к оценке результатов его объединитель-
ной политики, как нам представляется, следует с большой
осторожностью из-за ее внутренней противоречивости.
Деятельность Александра Невского проходила совсем в
иных исторических условиях, чем объединительная по-
литика Всеволода III Большое гнездо или Юрия Всево-
лодовича. Монголо-татарское нашествие в значительной
степени разрушило объективные предпосылки объедине-
ния. Завоеватели разгромили русские города, являв-
шиеся потенциальными центрами объединения и опорой
великокняжеской власти, нарушили те минимальные эко-
1 В. Н. Татищев. История Российская. Т. 5, сгр. 40. Кстати,
С. М. Соловьев тоже считал, что Александр ездил в 1252 г. «с жало-
бой на братан (С. М. Соловьев. История России. Т. 3. М., I960,
стр. 157).
2 .А. К. Ю то в. Ратоборцы, сгр. 399, 450.
162
комические связи между отдельными феодальными цент-
рами, которые подготавливали политическую консолида-
цию. Процесс постепенного объединения русских земель,
таким образом, был насильственно прерван «Батыевым
погромом», и политика Александра Ярославича, при
большом внешнем сходстве с объединительной политикой
великих владимирских князей домонгольского времени,
имела другое внутреннее содержание.
Разгромив своих соперников и признав зависимость
от ордынских ханов, Александр Ярославич начал распро-
странять свою власть на остальные русские земли (Тверь,
Новгород, Псков). Независимо от его субъективных
стремлений, подчинение этих земель великокняжеской
власти во второй половине XIII столетия объективно оз-
начало распространение на них власти ордынского хана,
и борьба северо-западных русских городов против подчи-
нения владимирской великокняжеской администрации
(проводившей проордынекую политику) была фактиче-
ски борьбой против установления иноземного ига. В этих
условиях происходила перегруппировка классовых сил
на окраинах, куда не дошли завоеватели и куда несла
ордынское иго великокняжеская администрация: уже не
боярство, а народные массы — «черные люди» — высту-
пали против великого князя. В этом отношении особенно
показательны новгородские события 1257—1259 гг.
Зимой 1257 г. началась предпринятая Ордой перепись
русских земель, которая явилась важной вехой в оформ-
лении монголо-татарского владычества над Русью. По
краткому сообщению летописца, в этом году «приехаша
численци, исщетоша всю землю Суждальскую и Рязапь-
скую и Мюромьскую и ставиша десятники и сотники и
тысячники и темники, и идоша в Ворду, толико не чтоша
игуменов, черньцовъ, поповъ, клирошанъ, кто зрить на
св. Богороднцю и на владыку»1. В «Низовских землях»
великокняжеская администрация смогла обеспечить про-
ведение переписи и безопасность переписчиков и сборщи-
ков дани (в летописях нет никаких записей о выступле-
ниях здесь против «численцсв»). По-иному развернулись
события в Новгороде, где власть великого князя была
значительно слабее.
Известия об ордынской переписи вызвали в Новгоро-
1 ПСРЛ, т. 1, стб. 475.
163
де взрыв возмущения. Новгородский летописец сообщает
под 1257 г.: «Приде весть из Руси зла, яко хотять Тата-
рове тамгы и десятины на Новегороде, и сметошася лю-
ди чересъ все лето». Новогородский посадник Михалко,
сторонник великого князя, был убит («на зиму убиша
Михалка посадника новгородцы»). Восставшим, видимо,,
сочувствовал и сын великого князя Василий Александро-
вич Новгородский, который при приближении владимир-
ских полков бежал в Псков.
Великий князь владимирский Александр Ярославич
активно выступил в поддержку ордынских «численцев».
По сообщению Никоновской летописи, вместе с ордынца-
ми в Новгород для «счисления» приехала целая кара-
тельная экспедиция «низовских» князей: «приехаша чис-
ленпци нзъ Татаръ въ Володимерь, и поехаша численици
Ардинскиа и князь велики Александръ Ярославич Вла-
димерский, и Андрей Ярославич Суздалский, и князь
Борисъ Васильковичь Ростовский счести Новгородцкиа
земли»1. О дальнейших событиях известно из Новгород-
ской Первой летописи. В Новгород «приехаша послы
Татарьскыи съ Олександром», который жестоко распра-
вился с недовольными, «выгна сына своего изъ Пльско-
ва», а «дружину его казни, овому носа урезаша, а иному
очи выимаша»1 2. Летописные данные дополняет В. Н. Та-
тищев: «Приехаша численици ис Татар в Володимер и
поехаша численици Ординскии в Новград и князь вели-
кий посла от себя мужи для числения. Князь же Василий
Александрович, послушав злых советник новгородцев, и
бесчсствоваше численики. Они же з гневом великим,
пришед к великому князю Александру», после чего ве-
ликий князь «созва братию» и «поидоша сами с числе-
ники князь великий Александр Ярославич владимерский
и Андрей Ярославич суздальский и князь Борис Василь-
кович ростовский счести Новгородские земли»; по при-
бытии в Новгород великий князь жестокими казнями
новгородцев «численников татарских укроти и умири»3..
Однако, несмотря на жестокие казни новгородцев и;
прямое содействие великокняжеской администрации ор-
дынским «чпеленицам» провести перепись в Новгороде в:
1 ПСРЛ, т. 10, стб. 141.
2 НПЛ, стр. 82.
3 В. И. Т а т и це в. История Российская. Т. 5, стр. 42—43.
164
1257 г. не удалось. Новгородский летописец сообщает,
что «почаша просити послы десятины, тамгы и не яшася
новгородьци по то, даша дары цесареви и отпустиша я с
миром»1. Согласие на ордынское «число» новгородцы да-
ли только через год, да и то после упорной борьбы с ве-
ликокняжеской администрацией. Новгородский летопи-
сец сообщает под 1259 г., что в город «приеха Михайло
Пинещиничь из Низу со лживымъ иосольствомъ, река
тако: «аще не иметеся по число, то уже полкы на Ни-
зовьской земли», и яшася иовгородци ио число». В Нов-
город немедленно выехали татарские послы «Беркаи и
Касачикъ... и инехъ много». Послов опять сопровождал
великий князь.
При проведении переписи ордынцы допускали наси-
лия и незаконные поборы, и снова «бысть мятежь великъ
в Новегороде». Александр Ярославич опять выступил в
поддержку ордынских послов. По сообщению новгород-
ского летописца, «иача оканьныи боятися смерти, рсче
Олександру: «дай намъ сторожи, ать не избьить пас».
И повеле князь стеречи их сыну посадпичю и всем де-
темъ боярьскымъ по иочемъ»1 2.
Как и во время прошлого новгородского «мятежа»,
против великого князя и приехавших с ним ордынцев
выступили «черные люди», новгородские низы. «Чернь
не хотеша дати числа,—сообщает летописец, — но ре-
ша: умрем честно за святую Софью и за домы ангель-
скыя». Наоборот, новгородское боярство — «вятшие лю-
ди»— открыто поддержали притязания ордынских «пос-
лов» («вятшии велятся яти меньшимъ по числу»). Про-
тиворечия между «мепшими» и «вятшими» людьми в
Новгороде, вероятно, сильно обострились, так как новго-
родский летописец неоднократно подчеркивает при опи-
сании событий 1259 г., что «был мятежь великъ», «издво-
ишася люди», «створиша супоръ» и т. д.3. О борьбе на-
родных масс и представителей господствующих классов
в Новгороде во время ордынской переписи, кроме новго-
родского, сообщают и другие летописцы: «болшии веля-
ху меншимъ ятися по числу, а они не хотеху»; «раздвои-
шася людие, хто доброй, тот за святую Софею, а хто не
1 НПЛ, стр. 82.
2 Та м же.
3 Т а м ж е.
165
хощеть. И перемогоша бояре чернь, и яшася под число,
творяху бо себе бояре легко, а меньшим зло»1.
При активной поддержке новгородского боярства ве-
ликому князю удалось сломить сопротивление новгород-
ской «черни». Как сообщает летописец, «заутра съеха
князь с Городища и оканьип татарове с нимь..., и поча-
ша ездити оканьпии по улицамъ, пишюче домы христь-
яньскыя, и отъехаша оканьнии, взямше число»2.
Таким образом, в событиях переписи 1259 г. в Новго-
роде наблюдается картина тесного сотрудничества вели-
кокняжеской администрации с ордынскими «послами» и
«численицами». Княжеские феодальные дружины были
силой, на Которую опирались немногочисленные ордын-
ские чиновники при проведении переписи русских земель.
Не случайно К. Маркс в своих «Хронологических выпис-
ках» после рассказа о покорении монголами Южной Ру-
си отмечает: «Александр Невский сам взялся за дело,
чтобы ввести новое обложение также и в своей земле»3.
Княжескую политику сотрудничества с Ордой поддержа-
ло боярство, стремившееся переложить на плечи народа
все тяготы иноземного ига («творяху бо себе бояре лег-
ко, а меньшим зло»). Только народные массы выступили
против ордынской переписи, усиливавшей иго, но их вы-
ступления были подавлены совместными усилиями мон-
голо-татарских и русских феодалов. Такова была слож-
ная обстановка, в которой действовал герой романа
А. К. Югова — великий владимирский князь Александр
Ярославич Невский.
А. К. Югов правильно понял смысл новгородских
событий 1257—1259 гг. и расстановку классовых сил.
Вот как он пишет о «мятеже» в Новгороде: «...На сей раз
бояре и купцы именитые — пояса золотые, те не против
князя, а те, кто, бывало, валом валили на него, меньшие
люди, простая чадь,— они и слышать не хотят, вопль
поднимают на кпязя, на татар»4. Ярославич призывает
народ «ятися по дань», а когда «меньшие люди» восстали
против ордынских послов — «беспощадно расправился с
мятежом князь Александр». Ордынским же послам
' ПСРЛ, т 7. стб. 162; т. 26, стб. 88.
2 ППЛ, стр. 82—83.
! Архив Маркса и Энгельса. Т. <8, стр. 116.
4 А. К- Ю г о в. Ра гоборцы, стр. 467.
166
Александр Ярославич старается доказать, что он совер-
шенно непричастен к антитатарскому «мятежу» новго-
родских низов:
«—Чернь мятется!.. Я в том нс виновен!..»
«Заводчик» новгородского восстания гончар Рогович,
схваченный княжескими дружинниками, горько упрекает
Александра:
«Ныне, страха ради татарского, всех нас готов пере-
казнить, что не хочем дани платить проклятым. А там,
как надоест самому с поклонной шеей в кибитках ихних
стоять, да вздумаешь клич кликнуть, ан глядь: п нету с
тобой мужиков новгородских!.. Кесарем хочешь быть на-
до всей русской землей через ярлык татарский!»1.
Мысль о том, что политика Александра Ярославича
не была попята и принята народными массами, высту-
павшими против иноземного ига, неоднократно подчер-
кивается в романе. Вот мальчик Гринько, воспитанник
князя, говорит ему:
«...Ругают тебя в народе... — Гринько увел глаза в
сторону и покраснел.
Ярославич поднял его подбородок и глянул в глаза:
— Что ж ты оробел? Князю твоему знать надлежит,
говори! Какой же это народ?
— А всякий народ... И который у пас па селе. И ко-
торые в городе. И кто по мосту проезжал. Так говорят:
«Им, князьям да боярам, что! Они от татар откупятся.
Вот, говорят, один только из князей путный н есть —
князь Невский, Александр Ярославич, он и шведов на
Неве разбил и немцев па озере, а вот с татарами цацка-
ется, кумыспичает с ними, дань в татары возит!..».
И Александр чувствует, что «в словах отрока, в сло-
вах почти ребенка, прозвучало сейчас это страшное и
оскорбительное суждение народа»1 2.
Нет полного одобрения политике Александра Ярос-
лавина даже в его собственной, лично ему преданной
дружине. На ночном привале, у костра, спорят между
собой дружинники. И многие из них не понимают, поче-
му нужно терпеть ордынское ярмо:
«А у нас, у русских, чего нету?! Оружия ли? Хлеба
ли? Скота ли? Необъятная сила!... Когда бы наши
1 Л. К. 10 г о в. Ратоборцы, стр. 198, 507—508.
2 Т а м ж с, стр. 285—‘286.
167
князья за одно сердце все стали, так этот бы Менгуй-
Батый хрппанул бы однова разу, да и лар из него вон!».
В меньшинстве остаются сторонники княжеской по-
литики примирения с Ордой:
«...Князья-государи, да и то перед татарами голову
клонят!..
— Ну, да то ведь князья!
— Им попы велят!.. Попы в церквах за татарского
хана молятся! — послышались голоса, исполненные горе-
стной издевки.
— То правильно! Старшаки наши, князья, все врозь.
Оттого и гибель Земле. Дерутся меж собой. Народ губят.
Л когда бы да за одно сердце все поднялись...
— Дожидайся, как же!.. Станут тебе князья против
татарина за едино сердце! Им бы только в покое да в
холе пожить. Уж все города под татарскую дань подкло-
иили!.. Больше всех наш Александр Ярославич старает-
ся. Год ни год, — все в Орду с данью ходит, ханам по-
дарки возит. Татар богатит, а своего народа не жалко!»
Напрасно возражает Олексич, напрасно убеждает он
своих товарищей-дружинников, что «Александр Яросла-
вич мудро строит... Крови христианской жалеет... Пого-
дите, придет наш черед...», —
«Молодые воины горьким смехом ответили на эти
вразумляющие слова.
— Дождемся, когда наши косточки в могиле истле-
ют! — сказал один.
— Дань в Орду возить — оно куда спокойнее!»1
Во имя чего же Александр Ярославич выступал за
признание власти золотоордыпекого хана, сопровождал
со своей дружиной ордынских послов и «числеников»,
жестоко подавлял антитатарские выступления, нес на
своих плечах тяжкий груз народного осуждения? Логич-
но было бы объяснить это стремлением во что бы то ни
стало проводить свою политическую линию, в правильно-
сти которой он был уверен: пеной унижений, ценой по-
корности ордынским ханам уберечь Русь от новых мон-
голо-татарских вторжений и организовать оборону севе-
ро-западных границ от другого страшного врага —
немецких псов-рыцарей. Такое объяснение было бы исто-
рически оправдано. Однако А. К. Югов пошел по иному
1 А. К. Югов. Рлоборцы, стр. 308—309, 316—318.
168
пути. Он Ищет моральное оправдание своему герою в
другом: в тайной подготовке великим князем Александ-
ром Ярославичем Невским... антптатарского народного
восстания в северо-восточной Руси!
А. К. Югов считает, что такое всенародное восстание
против Орды было подготовлено Александром в начале
60-х годов XIII столетия. В Новгород к великому князю
приехали тогда грузинские послы, чтобы договориться о
совместном выступлении. «Пора было начинать. Пора
было привзмахнуть и северным, и южным крылом испо-
линского восстания против Орды, которое замышлял
Ярославич на своем севере, а оба царя Сакартвело — на
юге»1.
Оказывается, на Руси было уже все подготовлено к
восстанию. Александр Ярославич «с полдюжиной отбор-
ных телохранителей» отправился в Мордовские леса, и
«эта поездка была лишь одной из тех сугубо тайных се-
верных поездок князя, во время которых Невский, не
объявляясь народу, проверял боевую готовность своих
затаенных дружин и отрядов, которые вот уже целых де-
сять лет насаждал по всему северу, как во владимир-
ских, так и в новгородских владениях». А. К. Югов пи-
шет, что эти «тайные дружины» для восстания против
Орды Александр начал создавать еще до того, как стал
великим князем. «Худо пришлось Александру с тайны-
ми его дружинами после несчастного восстания князя
Андрея и после карательного нашествия Неврюя, Укитьи
и Алабуги. Татары вынюхивали все». Но Александр
Ярославич «ухитрился все-таки распрятать, рассовать
по глухим северным острожкам и селам свои дружины
и отряды.
Они обучались там /воинскому делу под видом рыбо-
ловов, звероловных ватаг, под видом медоваров и смо-
логонов. Невский сажал их по озерам и рекам, чтобы,
когда придет час, быстро могли бы двинуться к югу —
во владимирские и поволжские города.
Было двенадцать таких гнездовий: па озерах—
Онежском, Белом, Кубенском и на озере Лача; на ре-
ках— Мологе, Онеге, Чагодоще, на Сити, Сухоне, на
Двине и на реке Юг. В городе Великом Устюге было
главное из потаенных воеводств князя»1 2.
1 Л. К. 10 го в. Ратоборцы, стр. 528—529.
2 Та м ж с, стр. 532, 533.
169
Эти «потаенные дружины» должны были начать вос-
стание и поднять народные массы на борьбу. «Мне бы
только х м ел ь, бродило, сухим до поры до времени до-
держать!.. Л чему бродить — найдется!., говаривал Алек-
сандр, беседуя с теми немногими, кого он держал возле
сердца»1.
Время «ударить на ханов», как считает А. К. Югов,
наступило в 1262 г. «Наконец-то и у них в Орде нача-
лось то же самое, что и нас погубило: брат брату нож
между ребер сажает!.. Скоро, на днях, хан Берке двинет
все полки свои на братца своего, на Хулагу... А тот уже
послов мне засылал: помощи просит от волжского брат-
ца. Что ж, помогу. Нс умедлю. Пускай не сомневают-
ся!— И Александр Ярославич многозначительно засме-
ялся.— Татарина татарином бить!»1 2. А «в конце июля
1262 г. Невский получил, наконец, то самое долгождан-
ное известие...: хан Золотой Орды Берке понес неслыхан-
ное поражение от хана Персидской Орды Хулагу... Берке
едва спасся»3.
В действительности же обстановка накануне антита-
тарского выступления в русских городах была иной.
Прежде всего, нельзя считать, что «в Орде началось то
же самое, что и нас погубило», т. е. феодальная раздроб-
ленность. Отдельные большие «улусы», выделявшиеся в
середине XIII столетия из Монгольской империи (одним
из таких улусов была Золотая Орда), были еще доста-
точно сильными и централизованными государственными
организмами. Не могла в начале 60-х годов сколько-
нибудь серьезно ослабить золотоордыпекпх ханов и рас-
пря с иранскими Хулагидами из-за Азербайджана. Пер-
вое большое военное столкновение произошло не накану-
не антитатарского восстания в русских городах, а спустя
значительное время, в 1263—1264 гг. Больше того, в этом
столкновении побежденным оказался не золотоордын-
ский хан Беркс, а хан «Персидской Орды» Хулагу!
В сражении па реке Куре войска персидского улуса по-
терпели полное поражение4 (у А. К. Юго-ва: «Берке едва
спасся»!). Поэтому Александр Ярославич никак не мог
1 Л. К. Юто в. Ратоборцы, стр. 532, 533.
2 Т а м же, стр. 334.
3 Т а м ж е, стр. 534.
4 См.: Бл. Греков, Л. Ю. $1 к у 6 о век и и. Золотая Орда и
сс падение. М. — Я., 1950, сгр. 76.
170
получить известий о поражении золотоордынского вой-
ска, что будто бы послужило сигналом для восстания.
Однако условия для антимонгольского выступления
в начале 60-х годов ХШ столетия все же были. Это вы-
ступление непосредственно направлялось, судя по лето-
писям, против «бесермен»—откупщиков дани1, которые
были представителями цептральномонгольской админи-
страции. Между тем к этому времени единая Монголь-
ская империя распалась фактически па самостоятельные
«улусы». Еще в 1259 г., после смерти Мупкэ-хапа, нача-
лась борьба за великоханский престол между Хубилаем
и Арибугой. Победил Хубилай, который покинул Монго-
лию и перенес свою столицу из Каракорума в Северный
Китай. Это еще больше усилило самостоятельность да-
лекого волжского «улуса». Хан Берке только номинально
признавал власть великого хана. То, что дань с русских
земель собиралась «бесерменами», поставленными цент-
ральномонгольской администрацией, не могло нс вызы-
вать недовольства золотоордынского хана. Поэтому мож-
но предположить, что изгнание «бесерменов» из русских
городов в 1262 г. произошло при молчаливом согласии,
или, по крайней мере, без активного противодействия
Золотой Орды. Это было фактически выступление не
против Золотой Орды, а против представителей цент-
ральномонгольской администрации, стеснявшей владете-
ля волжского «улуса». Как только «бесермены» были
изгнаны из русских городов, восстание прекратилось.
Никаких репрессий за это выступление не последовало
(и дело было, конечно, не в том, что Александр Яросла-
вич сумел «умиротворить» Орду, «отвратить па сей раз
новое татарское нашествие»!).
В романе же А. К. Югова выступление 1262 г. пред-
ставлено как «исполинское восстание против Орды»,
«северным крылом» которого была Русь, а «южным» —
Грузия. Кроме того, Князь Даниил Романович Галицкий
«стремительно рванулся на Киев, как только от Невско-
го пришла весть, что он начинает...».
«Пора, — сказал Александр.
Восстание поднялось одновременно во множестве го-
родов, от севера до Юга.
Будто одна исполинская рука разом рванула за ты-
1 См.: ПСРЛ, т. I, стб. 476.
171
сячсверстную веревку, привязанную к чугунным, тяжким
и давно уже закостенелым языкам медпогорлых колоко-
лов. В один день ударил вечевой колокол и на Устюге
Великом, и в Угличе, и в Ростове, и в Суздале, и в Ярос-
лавле, и в Переяславле, и во Владимире, и в Рязани, и в
Муроме, и в Нижнем Новгороде.
...Народ дорвался до татар!
Захваченные врасплох, баскаки ползали в ногах у
разъяренных мужиков. Их тут же, на месте, убивали.
Карательные татарские отряды, расставленные по
городам, были уничтожены...
Восстание ширилось...
...В столице Золотой Орды царило смятенье. Распро-
странился слух, будто Александр решил воспользовать-
ся беззащитностью (!) татарской столицы и захватить
ее»1.
Почему же это «исполинское восстание» потерпело
поражение, почему же «Невский не таясь признался,
что окончательно рухнул его великий замысел — под-
нять народ русский на татар»? А. К. Югов объясняет это
тем, что в 1262 г. было подписано перемирие между
Берке и Хулагу, и «теперь, когда орды хана Берке и
Хулагу объединились, война против татар будет не под
силу истерзанной, опустошенной Руси»1 2. В действитель-
ности же, как уже указывалось, крупные военные столк-
новения между волжской и персидской ордой начались
только в следующем, 1263 г. Далее, причиной неудачи
восстания А. К. Югов считает предательство Литвы. Это
тоже неверно. Советский историк В. Т. Пашуто, оцени-
вая в целом концепцию автора романа «Ратоборцы»,
писал, что Александр Ярославич «был против выступле-
ния в 1252 г. Это верно. Он возглавил восстание 1262 г.—
это сомнительно. И уже совсем неверно, что на это же
время должно произойти выступление князя Даниила,
согласованное и с Александром и с Грузией. Оно сорва-
лось якобы по вине... Литвы. Это необоснованный домы-
сел: ведь на деле-то князь Даниил для похода на Киев
«получил литовскую помощь»3. Этот ynpejc В. Т. Пашуто
вполне справедлив.
1 А. К- Югов. Ратоборцы, стр. 545—546, 549—551.
2 Там ж е, стр. 557.
з В. Т. Пашуто. Средневековая Русь в советской художесг*
венной литературе, с гр. 104—105.
172
Таким образом, А. К. Югов допустил серьезные на-
рушения исторической правды и при оценке междуна-
родного положения Руси накануне восстания 1262 г., и
в определении характера этого выступления, и в объяс-
нении причин неудачи. Эти и другие исторические ошиб-
ки романа связаны со стремлением автора приукрасить
образ Александра Ярославича и его роль в событиях се-
редины ХШ века.
А. К. Югов наделяет «Ярославича» чертами «народ-
ного» князя, любимца и радетеля «простых людей».
Князь Александр может вскопать огород мужику, пить
с ним вино в избе и всерьез обсуждать государственные
дела. «Желая помочь своим мужикам, да и купцам то-
же», князь озабочен поисками средства «против льняно-
го червя, блошки и ржавчины», советуется по этому во-
просу со знающими людьми. Александр защищает народ
от произвола «бояр и тиунов», возмущается их жестоко-
стью. Вот на княжеский суд пришли мужики с жалобой
на злоупотребления вотчинных властей, и «Александр в
ужас пришел: «Да уж если у меня под носом, в моем
именье, на вотчине этакое творят бояре да тиуны мои,
то что же в остальной области? — подумал он». Справед-
лив и скор суд князя. Как только крестьяне пожалова-
лись на боярина Генздрилу, сейчас же — «В железо
его! — стиснув брови, гаркнул Александр»1.
Простой народ в романе буквально боготворит «Яро-
славича». Вот старый крестьянин Мирон, у гряды, вско-
панной князем, «сквозь слезы растроганности произнес,
кивая головой:
— Да где же, в каком же раю небесном цветы те
добыть, чтобы теперь на этой гряде посадить?..»1 2.
Вот суровый Гасило, предводитель беглых крестьян,
на коленях молит князя /Хлександра:
«Осударь! Олександр Ярославич!.. Одним нам ничего
не сделать. Без тебя погибнем... Ото всей Земли молю-
ся: взвей над нами стяг свой!»3.
К хору голосов, прославляющих князя Александра,
присоединился даже... хан Батый! Он спрашивает новго-
родского князя: «Почему ты не хочешь сделаться сыном
моим, опорой одряхлевшей руки?» Грозный повелитель
1 А. К. Ю го в. Ратоборцы, стр. 297, 331, 334.
2 Та м же, стр. 323.
3 Та м ж с, стр. 545.
173
оссчпслснпых воинственных орд чуть лп не со слезами
умоляет «Ярославича»:
«...После священного воителя, блаженной памяти де-
да моего, кто способен пронести до оксана франков де-
вятибунчужное знамя, кроме меня одного? Только один,
и это ты, Искандер! Я не знаю государя и владетеля,
равного тебе!.. Согласись, о, только согласись, Искан-
дер!.. Ты сольешь воедино два величайших и храбрей-
ших народа — народ монгол и народ Рус...»1.
Александр Ярославич в романе то и дело «спасает»
Русь от страшных бед. В 1252 г., во время «Неврюевой
рати», он спешит ib Орду, чтобы «спасти Владимирщину»,
и достигает полного успеха. Поднялось в русских горо-
дах восстание 1262 г. — п снова только Александр отво-
дит от Руси угрозу ордынского погрома: «Вся надежда
остается па его собственное государственное разумение,
на его уменье беседовать как должно с татарскими ха-
нами и умиротворять их. Никто другой, кроме него само-
го, не сможет отвратить на сей раз новое татарское на-
шествие»1 2.
Роман А. К. Югова имеет много достоинств. Он напи-
сан сочным, образным языком, хорошо передает дух
описываемой эпохи, правы и быт средневековой Руси,
мировоззрение людей того времени. В романе содержат-
ся запоминающиеся характеристики исторических деяте-
лей, краткие, но точные определения сложных историче-
ских явлений. Вот как, например, немногими словами
раскрывается классовая сущность новгородской фео-
дальной республики: «...Те, что мятутся, вопят и ропщут
пред ними (новгородскими боярами. — В. К.), внизу, па
вечевой площади, меж стеной кремля и храмом Софии—
они как бы опутаны незримою мотнею исполинского не-
вода и мечутся, (влекомые ею, а им кажется, что своей
собственной волей. И крылья этого огромного незримого
невода—они там, на помосте, в боярских да купече-
ских, унизанных перстнями неторопливых и умелых
руках»3.
Роман «Работоборцы» патриотичен, проникнут лю-
бовью к родной земле и гордостью за ее народ, в самые
страшные годы ига не покорившийся завоевателям.
1 К. Ю г о в. Ратоборцы, стр. 401, 403, 404.
? Там же, стр. 462, 537—558.
3 Т а м ж е, стр. 469.
174
А. К. Югов не одобряет попытки великого князя Андрея
Ярославича выступить с оружием .в руках против Орды,
но тем не менее с восхищением пишет о героизме рус-
ских воинов, грудью встретивших страшную силу орды
Неврюя и в упорной битве причинивших ей большой
урон.
«Это был удар, которого тринадцать лет, после Ба-
тыева нашествия, ждала Русская земля»! Перед читате-
лями предстают любовно написанные портреты народ-
ных героев, для которых непримиримая борьба с завое-
вателями стала главной целью жизни: «дворскпй» га-
лицкого князя — Андрен, отрок Гринько Настасьин,
«заводчик» новгородского мятежа гончар Роговпч, пред-
водитель беглых крестьян Гасило и многие другие.
Однако при всех этих положительных сторонах рома-
на с общей концепцией автора нельзя согласиться: идеа-
лизация образа Александра Ярославича и его политики
в ряде случаев привела к нарушению исторической прав-
ды. Особенно уязвима позиция автора, когда он пишете
подготовке Александром народного восстания против
Орды — это не подтверждается свидетельствами источ-
ников и противоречит общему характеру политики вели-
кого владимирского князя по отношению к Орде.
Примерно так же, как в романе А. К. Югова, излага-
ются события середины XIII столетия и в других худо-
жественных произведениях, посвященных времени Алек-
сандра Невского. Борьбы двух политических линий по
отношению к ордынскому владычеству касается, напри-
мер, А. А. Субботин в романс «За землю Русскую» (ос-
новное содержание романа — борьба Руси с крестонос-
ной агрессией с запада). И в этой книге Александр Яро-
славич представлен как последовательный сторонник
установления мирных отношений с Ордой. «Не из страха
перед ханом поступал он так, не себя жалея. «Погибну,
кто будет рад гибели моей? — спрашивал Александр
себя. — Вотчинники да об руку с ними рыцари ливон-
ские. Тем, что ляжем костьми, не отвратим бед. Жесток
и силен хан. Вернется на Русь войско ордынское, разру-
шит оно Новгород»1. И в романе А. А. Субботина поли-
тика Александра объясняется желанием сначала сосре-
доточить все силы на борьбе с крестоносной агрессией:
«Не лучше ли нам не злом отвечать хану, а крепить сн-
1 Л. К. К) г о в. Ратоборцы, стр. 4G9.
175
лу, искать свои выгоды, чтобы одолеть врага, который
стоит у рубежа»1. О будущей борьбе с Ордой Александр
Ярославич думает как о чем-то очень далеком, может
быть даже нереальном в тех условиях. «Отразим Латы-
нян,—думал Александр. — Накопим силы и тогда... До-
живу ли до часа, когда восстанет Русь и поднимет меч
на Орду?»1 2.
Другой политической линии следует великий князь
Андрей Ярославич:
«На то я принял (великое княжение, чтобы вызволить
отчую землю из ордынского плена. Знаю я, что в одиноч-
ку никто из нас не переможет Орду, по когда сильные
князья хитро и умно обопрутся па помощь латинян, Ор-
да отступит... В дружбе и единомыслии со мной брат
Ярослав Ярославич; дружбы и союза ищет Даниил Ро-
манович, князь сильной Галицкой земли... Соберем вой-
ско, выступим против Батыя... На том и будет конец на-
шему покорству Орде и конец данничеству».
«Нет, брате, ни тебе, ни Даниилу Романовичу не
спасти Русь... — возражает ему Александр. — Высту-
пим— не победу возьмем, примем новое, горше прежне-
го, разорение и опустошение. Зальется кровью земля
Русская... Покуда орлыняне будут заливать кровью Суз-
дальскую, Рязанскую и другие близкие к ним земли,
ливонские меченосцы или иные латиняне безнаказанно
войдут в Псков и Новгород, а, может, и в Полоцк и в
Смоленск. Страшное дело совершится. Погибнет Русь
и не поднимется никогда»3.
Однако в романс А. А. Субботина, так же, как и в
«Работоборцах» А. К. Югова, в стороне остаются внут-
ренние противоречия на Руси, борьба различных княже-
ских группировок, позиции различных классов по отно-
шению к иноземному игу. Без учета этого картина поли-
тической жизни Руси в середине XIII столетия представ-
ляется несколько однобокой, не раскрывается вся слож-
ность обстановки в период окончательного оформления
ордынского владычества над Русью.
Время Александра Невского требует еще тщательно-
го изучения историками и, на основе его, воплощения в
художественных образах.
1 А. Л. С у Обо тли. За землю Русскую, стр. 367.
2 'I* а м ж с, стр 622.
3 Т а м ж с, стр. 722—723.
К76.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Временем Александра Ярославича Невского, т. е.
временем установления на Руси иноземного нга, закан-
чивается эта книга. Монголо-татарское нашествие сере-
дины XIII столетия проложило резкую грань в русской
истории. Русь была растерзана, растоптана, задавлена
ордынским ярмом. Крестьянское хозяйство разорялось
бесчисленными ордынскими «ратями» и «наездами», си-
стематически истощалось тяжелыми выплатами в Орду
(14 .видов различных ордынских «даней» и «тягостей»
давили на Русь!). Городское ремесло было подорвано
неоднократными разрушениями городов и массовыми
угонами в ордынский «полон» умельцев-ремесленников.
По словам академика Б. А. Рыбакова, «Русь была от-
брошена назад на несколько столетий, и в те -века, когда
цеховая промышленность запада переходила к эпохе
первоначального накопления, русская ремесленная про-
мышленность должна была вторично проходить часть
того исторического пути, который был проделан до Ба-
тыя»1. Завоевание страны кочевниками создало условия,
которые искусственно задерживали развитие товарно-
денежных отношений, надолго законсервировали нату-
ральный характер хозяйства. Экономика деревни, более
простая, восстанавливалась после ордынских «погро-
мов» быстрее, чем сложная, основанная на опыте многих
поколений ремесленников экономика города. Падала
экономическая и политическая роль городов в жизни
страны, что имело следствием крайнее усиление чисто
феодальных элементов в общественном строе. Русские
города как самостоятельная политическая сила, снособ-
1 Б. А. Рыбаков Ремесло Древней Руси. М., 1948, стр. 780--
781.
177
мая в какой-то степени противостоять феодалам, погибли
в огне нашествия.
Иноземное завоевание привело к усилению феодаль-
ного гнета. Вынужденные отдавать ордынским ханам
часть феодальной ренты (в виде «ордынского выхода» и
других поборов), русские феодалы старались возместить
ее усиленной эксплуатацией крестьян. Этому способство-
вало усложнение в условиях иноземного ига возможно-
стей для антифеодальной классовой борьбы крестьянст-
ва. Князья выступали как проводники ордынской поли-
тики па Руси (по крайней мере, в первые десятилетия
после нашествия Батыя) и могли рассчитывать па под-
держку хана, тем более что в народных выступлениях
тесно переплетались антифеодальные и антиордынские
мотивы. На эту особенность народных движений в усло-
виях иноземного ига обратил внимание советский исто-
рик Л. В. Черепнин: «Особенностью ряда городских вос-
станий XIV—XV вв., так же как и движений второй по-
ловины XIII в., является то, что они были одновременно
проявлением борьбы против ига со стороны Золотой Ор-
ды и феодального гнета со стороны господствующих
классов Северо-Восточной Руси»1. В результате народ-
ные (выступления подавлялись совместными усилиями
ордынских и русских феодалов. Мешала развитию анти-
феодальной борьбы крестьянства и политическая сла-
бость русских городов послемонгольского времени: «го-
родской воздух» па Руси не делал феодально-зависимо-
го человека свободным. Поэтому монголо-татарское за-
воевание привело к усилению феодального гнета и к
распространению крепостничества в самых грубых и не-
прикрытых формах.
В политическом отношении отрицательные последст-
вия завоевания проявились прежде всего в нарушении
процесса постепенной государственной консолидации
русских земель, в усилении феодальной раздробленности
страны. Если для домонгольской Руси, по наблюдениям
советского историка А. И. Насонова, были характерны
признаки борьбы великокняжеской власти с местными
феодалами-боярами, попытки ее опереться в своей цент-
рализаторской политике на горожан и другие слои насе-
ления, тяготение элементов, недовольных феодальным
1 «Вестник .'Московского университета*, серия общественных
паук, 1952, .V? 4, вып. 2, стр. 121.
178
беспорядком, к князю, — то нашествие прервало или по
крайней мере затормозило эти подспудные процессы. Не-
посредственным следствием завоевания было ослабление
власти великого князя, которое привело в последней
четверти XIII столетия к настоящей «агонии великокня-
жеской власти». Другой стороной этого процесса было
усиление децентрализаторскпх тенденций местных фео-
дальных центров и боярства. Больше того, «политика
монголов па Руси заключалась в стремлении всячески
препятствовать консолидации, поддерживать взаимную
рознь отдельных политических групп и княжеств»1. Ино-
земное завоевание на долгое время искусственно закон-
сервировало феодальную раздробленность страны.
По словам К. Маркса, «натравливать русских князей
друг на друга, поддерживать несогласие между ними,
уравновешивать их силы и никому из них не давать уси-
ливаться — все это было традиционной политикой
татар»1 2.
Новые исторические условия, в которых оказалась
Русь в результате монголо-татарского завоевания, опре-
делили новые политические идеи и устремления, породи-
ли новых героев и страдальцев за землю Русскую.
В этом смысле IX — первая половина XIII столетия пред-
ставляют собой законченный исторический период, и все,
что лежит за его гранью, — постепенное (возвышение
Л1осквы, свержение ненавистного ордынского ига, обра-
зование единого могучего Русского государства—долж-
но быть темой особого рассказа.
Не случайно поэтому исторические романы и повести,
посвященные древней, домонгольской Руси, составляют
как бы особый раздел художественной летописи нашей
Родины.
Если рассматривать художественные произведения
советских писателей о древней Руси в целом, то следует
отметить прежде всего высокое чувство патриотизма,
гордости за русскую землю и русский народ, за корот-
кий срок вышедший из безвестности племенного бытия на
широкую дорогу мировой истории. Внимание советских
писателей привлекали основные, наиболее значимые ис-
торические явления и процессы: формирование классово-
1 А. Н. Насонов Монголы и Русь, стр. 5.
2 К. Маркс. Секретная дипломатия XVIII в. Циг. по кн.:
Б. Д. Г р ек о в, А. Ю. Якубовски й. Золотая Орда п со падение.
М. — Л., Изд-во АН СССР, 1950, стр. 237.
179
Го феодального общества, складывание древнерусской
государственности, огромный рост международного авто-
ритета Руси, расцвет материальной и духовной культу-
ры. В этом — великая заслуга советской художественной
литературы, посвященной начальному периоду истории
нашей Родины. Перед читателем проходит целая галерея
ярких исторических личностей, с которыми неразрывно
связана история и расцвет Древней Руси: Святослав,
Владимир, Мономах, Юрий Долгорукий, Андрей Бого-
любский, Александр Невский. Их литературные портре-
ты, созданные советскими писателями, невозможно не
запомнить, в них как бы олицетворяется величие и тра-
гизм нашей древней истории.
Но, вместе с тем, выписывая с гордостью и любовью
образы наших великих предков, писатели в ряде случаев
допускают идеализацию, забывают о том, что древняя
Русь была классовым обществом, раздираемым внут-
ренними противоречиями, и что феодальные правители
Руси, решая общенародные задачи (в силу прогрессив-
ности феодализма в то время), одновременно выступали
как угнетатели народных масс. Этот недостаточно четкий
классовый подход присущ многим художественным про-
изведениям о древней Руси. Видимо, героический пафос
«былинного времени» и крайне незначительное количе-
ство источников, в которых нашли отражения классовые
противоречия древнерусского общества, послужили при-
чиной того, что па первый план в художественных про-
изведениях выступали именно героические мотивы, моти-
вы борьбы за независимость и могущество Древней Руси.
Все это шполне объяснимо, по, тем не менее, нельзя не
отмстить эту особенность художественной литературы о
Древней Руси как серьезный недостаток. Любовь к про-
шлому своей страны неотделима от любви к своему на-
роду, а любовь к своему народу невозможна без уваже-
ния и восхищения его многовековой, героической борь-
бой против социального угнетения, за свободу, за соци-
альный прогресс. Об этом всегда должен помнить
писатель, создающий художественные произведения ис-
торического жанра.
Художественные произведения, продолжающие хро-
нологически повествование о времени Александра Нев-
ского,—это уже повести о «летах», которые привели
Русь на Куликово поле, которые подготовили образова-
ло
ние Русского централизованного государства. Иной бы-
ла Русь, иными были исторические задачи, стоявшие
перед русским народом. И главной, определяющей из
этих задач являлась всенародная борьба с ненавистным
игом. В книгах Б. В. Изюмского, Б. Е. Тумасова,
М.А. Рапова, М. В. Езерского, С. П. Бородина, В. М. Са-
янова и других советских писателей и поэтов показано,
как нарастала эта борьба, как создавались условия для
свержения монголо-татарского ига1.
Следующая тема, которой посвятили свои произведе-
ния многие советские писатели, — это образование и ук-
репление Русского централизованного государства.
Об этом сложнейшем и интереснейшем историческом пе-
риоде писали В. И. Язвицкий, В. И. Костылев, А. Н. Тол-
стой, В. А. Соловьев и другие советские писатели1 2. А (впе-
реди был насыщенный значительными событиями
XVII в. (романы Г. П. Шторма, А. И. Соколова,
Н. С. Рыбака, А. П. Чапыгина, С. Н. Злобина), блиста-
тельные победы петровского времени, грандиозный раз-
мах крестьянской войны под предводительством Пугаче-
ва и смелый протест Радищева против ужасов крепост-
ничества... Необъятна история великого народа, богата
и разнообразна ее художественная летопись!
И если наш обзор художественных произведений ис-
торического жанра, посвященных истории Древней Ру-
си, заканчивается страшным временем монголо-татар-
ского завоевания, то в книге, продолжающей эту тему,
может быть показано, как наша Родина век за веком, в
борьбе и страданиях, в неустанном, неизмеримом ника-
кими величинами созидательном труде народа уверенно
шла вперед и в конце концов встала во главе всего чело-
вечества, прокладывая ему путь к светлому коммунисти-
ческому будущему. Писать об этом—великое счастье
для художника и историка.
1 См.: Б. В. Из юм ск ий. Ханский ярлык. Повесть из времен
Ивана Калиты (XIV в.). Ростов-на-Дону, 1952; Б. Е. Тумасов.
Русь Залесская. Краснодар, 1966; М. А. Р а п о в. Зори над Русью.
Повесть лет, приведших Русь на Куликово поле. Ярославль, 1958;
М. В. Езерский. Дмитрий Донской. М—Л., 1941; С. П. Боро-
дин. Дмитрий Донской. М., 1958; М. В. Саянов. Слово о Мамае-
вом побоище. Л., 1939, и др.
2 В. Язвицкий. Иван III, государь всея Руси. Кп. 1—5. М.,
1955; В. II. Костылев. Иван Грозный. Роман-трилогня. М., 1955;
А. Н. Толстой. Драматическая повесть. М., 1950; В. Соловьев,
Великий государь. Трагедия. В кп.: «Пьесы». М.» 1950, и др.
181
ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Введение .................................................. 3
Глава	/.	«Русь изначальная»............................. 8
Г лава	2.	Трагедия рода старого	Анта.................... 17
Глава	3,	«Святослав»................................... 26
Глава	4.	Владимир и Ярослав............................ 38
Глава	5.	«Половецкое поле»............................. 61
Глава 6. «Московляне». Юрин Долгорукий и Андрей Бого-
любский.................................................... 76
Глава 7. Чингиз-хан и Батый. Кочевник Назар-Кяризек и
сотник Буга................................................ 94
Г лава	8.	Битва при Калке и «Батысв погром»............ 108
Глава 9. Монголо-татарское нашествие на Русь. Художест-
венное повествование и исторические факты . . .	128
Глава 10. Александр Невский и его время.................. 148
Послесловие.............................................. 177
Вадим Викторович Каргалов
ДРЕВНЯЯ РУСЬ В СОВЕТСКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ
Редактор Т. А. Кондратьева
Художник В. К. Васильев
Технический редактор Т. Д. Меркурьева
Корректор Е. К. Штурм
A-0I882 Сдано в набор 21/III—68 г. Подписано к печати 20/VIII—68 г
Формат 84X 108’/з2- Объем 5,75 печ. л. 9.66 усл. и. л. Уч.-изд. л. 9,59
Изд. № РЛ-13/67.	Тираж 15 000 экз.	Цена 34 коп.
Тематический план издательства
«Высшая школа» (вузы и техникумы) на 1968 г.
Позиция № 160
Москва, К-51, Неглинная ул., д. 29/14,
Издательство «Высшая школа»
Подольская типография Главполиграфпрома
комитета по печати
при Совете Министров СССР
г. Подольск, ул. Кирова, д. 25