/
Author: Водовозов Н.В.
Tags: история русской литературы древняя литература учебник для студентов
Year: 1972
Text
л. в. водовозов
ЩфТГФЕРШЛ
ДР6БН61Р
FyCOKOlP
лпте^ат^ы
Допущено Министерством просвещения
СССР в качестве учебника для студентов
педагогических институтов
по специальности ЛЬ 2101
«Русский язык и литература»
МОСКВА «ПРОСВЕЩЕНИЕ» 1972
8Р1
В62
Издание 3-е
Водовозов Н.
В 62 История древней русской литературы. Учебник
для студентов пед. ин-тов по спец. № 2101 «Русский
язык и литература». М., «Просвещение», 1972.
383 с.
7—2
15-72
8Р1
ВВЕДЕНИЕ
История древней русской литературы не может рассматри¬
ваться в отрыве от истории самого русского народа и Русского
государства. Исторический подход к литературе является необ¬
ходимым условием марксистско-ленинского литературоведения.
На необходимость исторического подхода в изучении любого
общественного явления со всей определенностью указано в сле¬
дующем глубоко справедливом положении В. И. Ленина: «Весь
дух марксизма, вся его система требует, чтобы каждое положе¬
ние рассматривать лишь (а) исторически; (Р) лишь в связи с
другими; (у|) лишь в связи с конкретным опытом истории»
Семь столетий (с XI по XVII), в течение которых развивалась
древняя русская литература, насыщены столькими значитель¬
ными событиями в исторической жизни русского народа, что рас¬
сматривать их как единое целое нельзя. Поэтому возникает необ¬
ходимость в более подробной периодизации древнерусского лите¬
ратурного процесса, обусловленного крупнейшими изменениями в
самой истории русского народа за эти семь столетий. Таких пе¬
риодов можно насчитать три: первый период — литература
древнерусского государства (XI—XII вв.); вто¬
рой— литература периода феодальной раз¬
дробленности и объединения Северо-Восточ¬
ной Руси (XIII—XV вв.); третий — литература Рус¬
ского централизованного государства (XVI—
XVII вв.).
ХарaKTeRHOjiчертой литературы первого периода является ру-
K0B0Aaw&OS£^i^&3LJ£aK политического и культурного центра
всей Русской земли. Это обусловливалось тем, что Киев, несмотря
на феодальное дробление древнерусского государства, оставался
важнейшим экономическим звеном на мировом торговом пути.
Второй период начинается с XIII века, с захвата западными
1 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 49, стр. 329.
о
крестоносцами в 1204 году Константинополя и ликвидации
вследствие этого не только экономического значения Киева, по
и ведущей политической роли его в системе других русских
феодальных полугосударств. В этот период, заканчивающийся
в конце XV столетия, утрачиваются тесные связи между се¬
веро-восточными и юго-западными областями древнерусского
государства, захваченными соседними феодальными странами —
Польшей и Литвой. Из единой древнерусской народности начи¬
нают складываться три братских народа: русский, украинский
и белорусский. Если литература древнерусского государства в
первый период была общей для всех трех народов, то во второй
период она становится литературой собственно русского народа,
создавшего к исходу XV века свое могучее централизованное
государство, сложившееся вокруг Москвы как нового политиче¬
ского и культурного центра. Наконец, литература третьего пе¬
риода отражает дальнейший рост Русского централизованного
государства в XV и XVII веках, когда оно превращается в
государство многонациональное, играющее активную роль в
международных отношениях своего времени.
Разумеется, каждый из трех названных периодов в развитии
древней русской литературы не может рассматриваться как нечто
неизменное и целое. Для того чтобы проследить ход литератур¬
ного развития внутри каждого периода и показать его неразрыв¬
ную связь с древнерусским историческим процессом, удобнее
всего изучать историю древнерусской литературы по столетиям.
Дореволюционная русская наука не изучала исторические
предпосылки возникновения русской письменности и русской
литературы. Буржуазная наука объясняла появление письменно¬
сти в древнерусском государстве не внутренними потребностями
развивавшегося феодального общества в древней Руси, а заимст¬
вованием письменности из Болгарии и перенесением византийских
и болгарских литературных памятников на Русь в результате
принятия ею христианства в конце X столетия. Нечего и гово¬
рить, что такой взгляд буржуазных ученых является целиком
идеалистическим и антинаучным.
Появление древнерусской письменности не было и не могло
быть результатом заимствования извне. Древнерусская пись¬
менность появилась задолго до принятия христианства, в соответ¬
ствии с внутренними потребностями раннефеодального общества.
Древнерусское государство на территории восточной Европы
складывалось постепенно. В начале первого тысячелетия нашей
эры восточнославянские племена жили еще первобытным строем.
Восточная Римская империя под натиском славян уже в VI веке
вынуждена была уступить им часть своей территории. В VII и
последующих веках на этой территории возникли такие славян¬
ские государства, как Болгария и Сербия. Понятно, что визан¬
тийские, а также арабские писатели много внимания уделяли
4
жизни славян н их политической организации. Так, арабский пи¬
сатель Масуди, живший в X столетии, говорит о славянах При¬
карпатья следующее: «...само племя называлось Валипаиа. Это¬
му племени в древности подчинялись все прочие славянские пле¬
мена...» Нетрудно увидеть, что здесь речь идет о волынянах,
(известных также и русским летописям)), обитавших но Западно¬
му Бугу и далее — к Карпатам. Масуди рассказывает, что союз
славянских племен во главе с волынянами (Валипаиа) распался
в VII веке вследствие внутренних раздоров. Возможно, причиной
этому было нашествие аваров, которых русская летопись назы¬
вает обрами.
Наряду с указанным объединением славян в Прикарпатье
источники отмечают существование другого славянского союза
(антского), тоже недолговременного. Наличие этих объединений,
или союзов, показывает, что уже начиная с VII столетия у во¬
сточных славян появились необходимые условия (т. е. соответ¬
ствующий уровень производительных сил и производственных
отношений) для создания государства.
Основным занятием восточных славян было земледелие. При
первобытнообщинном строе у них господствовало подсечное хо¬
зяйство. В VII столетии, как свидетельствуют данные археоло¬
гии, у восточных славян появились железные сошники (мараль¬
ники), что обусловило переход к пашенному земледелию, требую¬
щему орудий для взрыхления земли. Распространение пашен¬
ного земледелия привело к делению славянского общества на
классы. Наряду со старыми родовыми поселениями возникают
новые центры ремесла и торговли. По свидетельству иностран¬
цев, на Руси в IX веке уже было много городов, заслуживших ей
даже название «страны городов». «С разделением производства
на две крупные основные отрасли, земледелие и ремесло,— пи¬
шет Ф. Энгельс,— возникает производство непосредственно для
обмена,— товарное производство, а вместе с ним и торговля не
только внутри племени и на его границах, но уже и заморская»1 2.
О заморской торговле древней Руси с Византией сохранилось
немало известий. Например, в Вертинских анналах под 839 годом
рассказывается о посольстве византийского императора Феофила
к императору Людовику I Благочестивому: «Послал он (т. е. ви¬
зантийский император) с ними (византийскими послами) также
несколько (людей), которые говорили, что их зовут рос (Rhos),
и которых, как они говорили, царь их, по имени хакап (Chacanus),
отправил к нему (византийскому императору) ради дружбы»3.
1 А. Я. Гаркави. Сказания мусульманских писателей о славянах и рус¬
ских. СПб., 1870, стр. 135.
2 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государ¬
ства. Госполитиздат, 1951, стр. 169.
3 «Monumenta Germaniae Historica», SS., t. 1, 1877, p. 434.
5
Торговать в Константинополе могли только те народы, кото¬
рые признали над собой власть Византийской империи или же
военной силой добились у нее договора, предусматривающего пра¬
во на эту торговлю. О военных походах древней Руси против
Византии имеется немало свидетельств. Константинопольский пат¬
риарх Фотий в 866 году говорит о нашествии Руси на Византию,
называя Русь то народом рсод, то скифами. По словам Фотия,
рсод, или скифы,— большой, всем известный народ, за последнее
время покоривший своих соседей. Два других византийских писа¬
теля X века, Лев Диакон и Заира, называют восточных славян
также то «русью», то «скифами», то «тавро-скифами».
До нас дошел договор 912 года русского князя Олега с Визан¬
тией, согласно которому Византия принуждена была разрешить
русским купцам торговать в Константинополе, при этом им на¬
значалось место для проживания и определялся размер содер¬
жания. Что этот договор не был первым по времени, видно из
того, что в нем указывается на прежнее соглашение, на «от мно¬
гих лет межи хрестианы (т. е. греками!) и Русью бывьшюю лю¬
бовь» *.
Возросшую мощь сложившегося к IX веку древнерусского го¬
сударства испытывали на себе и другие его соседи. В «Истории
Табаристана» рассказывается о походах русов в 880, 909 и 910 гг.
на Абесгун, Макале, Сари, Далейман и Гилян. По сообщению
арабского писателя Аль-Масуди, в 913—914 гг. русы проникли
в Каспийское море на 500 судах, вмещавших по 100 человек каж¬
дое. Спустившись по морю до Апшеронского полуострова, они
заняли остров, получивший название Русского, и много месяцев
господствовали на море. Один отряд русских высадился близ
Ферахабада. Аль-Масуди, описывая этот поход русских, говорит,
что «никто, кроме них, не плавает по этому морю»1 2.
В 941 году русский князь Игорь из Киева предпринял поход
на Византию. На 10000 ладьях русские вышли в Черное море,
которое называлось тогда Русским. Константинополя им взять не
удалось, но они разорили византийское побережье от Босфора
до Пафлагонии. В морской битве значительная часть русского
флота была сожжена «греческим огнем». Остатки флота верну¬
лись в Керченский пролив, где на Таманском полуострове на¬
ходилась сильная русская крепость Тьмутаракань. Через три года
Игорь возобновил войну против Византии, завершившуюся но¬
вым договором на Дунае в 944 году. По этому договору Игорь
сохранил свои владения в восточном Крыму и на Таманском по¬
луострове, но обязался не нападать на крымские владения
Византии (Корсуньскую землю). За это греки в свою очередь
1 «Повесть временных лет», ч. I. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1950, стр. 26.
2 А. Я Г а р к а в и. Сказания мусульманских писателей о славянах и
русских. СПб., стр. 130 — 131.
Водопровод в Новгороде XI—XII веков.
должны были, по требованию Игоря, давать ему воинов из своих
владений в Крыму, «елико ему будет требе» ].
После заключения указанного договора русские корабли на¬
правились вдоль Кавказского побережья, а затем сушей через
Северный Кавказ к Дербенту, заняв крупный торговый город
Бердаа. По свидетельству арабских источников, русы, взяв город,
«объявили там о пощаде и вели себя хорошо [с жителями]»1 2.
По-видимому, поход этот был предпринят с целью присоединения
новой территории к Тьмутараканской области, но вспыхнувшая
вскоре эпидемия заставила русских уйти из Бердаа.
1 «Повесть временных лет», ч. 1. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1950, стр. 37.
2 В. В. Бартольд. Арабские известия о русах. «Советское востоковеде¬
ние», т. 1. М. — Л., 1940, стр. 32.
Итак, в X столетии древнерусское государство было уже силь¬
нейшим в Европе. Оно победоносно воевало с Византией, оно
окончательно разгромило Хазарский каганат в низовье Волги,
после чего русские князья стали даже именоваться титулом ве¬
ликого кагана.
К концу X столетия территория древнерусского государства
простиралась от устья Дуная до устья Волги и от предгорий
Кавказа до Финского залива. Город Тьмутаракань стал крупным
русским торговым портом на юге, а Новгород — на севере.
Уже в XI веке Новгород был самым благоустроенным городом
Северной Европы. В нем имелись мостовые и водопроводы. Инте¬
ресно отметить, что первая мостовая появилась во Франции
в 1184 году, в Германии — в начале XIV века, а в Англии — в
1417 году.
При Святославе (умер в 972 г.) древнерусское государство
еще не получило определенных границ, которые изменялись в за¬
висимости от удачных военных походов княжеской дружины, и
не имело еще своего постоянного центра. Известно, что, завоевав
дунайские города, Святослав хотел столицей своего государства
сделать город Переяславец, говоря, что туда «вся благая сходят¬
ся: от Грек злато, паволоки, вина и овощеве разноличныя; из Чех
же, из Угорь сребро и комони; из Руси же скора и воск, мед и че¬
лядь» ]. После смерти Святослава древнерусское государство ока¬
залось разделенным между тремя его сыновьями. Старший сын
Ярополк еще при жизни отца княжил в Киеве, второй сын Олег
получил древлянскую землю с городом Вручевым, третий сын
Владимир был князем в Новгороде. В результате междоусобной
борьбы Ярополк и Олег были убиты, и древнерусское государство
досталось Владимиру.
В отличие от своего отца Владимир заботился более об укреп¬
лении своего государства, а не о завоевании новых земель. Он уси¬
лил власть феодального класса землевладельцев, изменил систему
управления государством, заменив местных «светлых и великих
князей» своими мужами и сыновьями. Поскольку на огромной
территории древнерусского государства наряду со славянами
обитали и другие народности, имевшие различную культуру, обы¬
чаи и верования, Владимир сделал попытку теснее объединить
их, создав единую для всего государства религию.
Для этой цели Владимир воспользовался уже известной на
Руси государственной религией Византии. За военную помощь,
оказанную Владимиром византийскому императору Василию II
против Варды Фоки, Василий обещал выдать свою сестру царев¬
ну Анну замуж за русского князя. Когда же русские войска
разгромили армию Варды, Василий отказался выполнить свое
обещание. Тогда Владимир захватил греческий город в Крыму 11 «Повесть временных лет», ч. 1. М.— Л., Изд-во АН СССР, 1950, стр. 48.
8
Корсунь. Василий вынужден был отправить свою сестру к Вла¬
димиру в Корсунь, где и состоялся обряд бракосочетания русско¬
го князя с византийской принцессой по греческому христианскому
обряду. Вернувшись в Киев, Владимир провозгласил христиан¬
ство единственной религией всего древнерусского государства.
Характеризуя положение древнерусского государства в X веке,
К. Маркс писал: «Нам указывают на Олега, бросившего против
Византии 88 000 человек и продиктовавшего, укрепив свой щит
в качестве трофея на воротах этой столицы, позорные для
достоинства Восточной Римской империи условия мира. Нам
указывают также на Игоря, сделавшего Византию своей дапни-
цей, и на Святослава, похвалявшегося: «греки доставляют мне
золото, драгоценные ткани... фрукты и вина. Венгрия снабжает
скотом и конями, из Руси я получаю мед, воск, меха и людей», и,
наконец, па Владимира, завоевавшего Крым и Ливонию и прину¬
дившего греческого императора отдать ему дочь, подобно тому,
как это сделал Наполеон с германским императором. Последним
актом он сочетал теократический деспотизм порфирородных с
военным счастьем северного завоевателя и стал одновременно
государем своих подданных на земле и их покровителем п заступ¬
ником на небе» К
Введение христианства на Руси в конце X века (988 г.) имело
большое прогрессивное значение. Оно укрепило внутреннее
положение древнерусского государства, содействовало дальней¬
шему развитию феодальных производственных отношений в стра¬
не, пестрое население которой находилось на разном уровне об¬
щественного развития. Но христианская церковь стала сильней¬
шим орудием подчинения трудящихся масс господствующему
феодальному классу. Дальнейшее развитие феодального способа
производства неизбежно должно было привести к дроблению
древнерусского государства, которое началось со второй полови¬
ны XI столетия.
С введением христианства на Руси усилились культурные и
политические связи между древнерусским государством и Визан¬
тией. Так как главой христианской церкви в Византии признавал¬
ся только один император «ромеев», т. е. византийский импера¬
тор, то принятие другими народами христианства от Византии
рассматривалось там как признание религиозной и политической
зависимости этих народов от Византии. Поскольку Владимир си¬
лой заставил византийского императора отдать ему свою сестру
и прислать церковнослужителей для крещения русских людей,
постольку при жизни Владимира претендовать на политическую
зависимость древнерусского государства от Византии греки не
могли. Но после смерти Владимира, во время начавшейся затем
междоусобной борьбы многочисленных сыновей русского князя,
1 К. М а р кс. Секретная дипломатия XVIII века, гл. V.
9
Византия стала настойчиво добиваться полного подчинения мо¬
лодой русской церкви константинопольскому патриарху, а следо¬
вательно, и византийскому императору. Таким образом, борьба
за церковную независимость стала после смерти Владимира
борьбой за политическую независимость древнерусского государ¬
ства. В этой борьбе исключительную роль сыграла русская лите¬
ратура первой половины XI века.
Вопрос о русской литературе XI века связан с вопросом о
появлении письменности в древнерусском государстве. Как уже
говорилось, буржуазные ученые, вопреки имеющимся данным,
утверждали, что письменность на Руси появилась вместе с введе¬
нием христианства. На самом деле письменность была распро¬
странена задолго до этого. Надписи на памятниках материальной
культуры и тексты договоров Руси с Византией, относящиеся к
первой половине X века, неопровержимо доказывают это. «Появ¬
ление текстов договоров в переводе с греческого языка,— пишет
академик С. Обнорский,— не могло быть ни относительно позд¬
ним, ни одновременным, а, следовательно, оно приблизительно
должно было совпадать со временем фактического заключения
соответствующих дипломатических актов'»!. Значит, уже в
912 году русские пользовались письменностью для записи того
текста перевода договора, который должен был у них сохранять¬
ся. Мало тоге, в этом же договоре было сказано о привычке рус¬
ских купцов делать письменные завещания на случай своей смер¬
ти: «Аще кто умреть, не урядивь своего именья, ци своих не
имать, да възратить имение к малым ближикам в Русь. Аще ли
сотворить обряжение таковый, возметь уряженое его, кому будеть
писал наследити именье его, да наследит е».
В другом договоре русских с греками (945 г.) с не меньшей
определенностью говорится о распространенности грамотности
на Руси: «Ношаху ели печати злати, а гостье сребрени; ныне же
уведел есть князь вашь посылати грамоты ко царству нашему;
иже посылаеми бывають от них поели и гостье, да приносить гра¬
моту, пишюче сице: яко послах корабль селико, и от тех да уве-
мы и мы, оже с миромь приходять. Аще ли без грамоты придуть,
и преданы будуть нам, да держим и храним, донде же възвестим
князю вашему». Из текста этого договора видно, что русские име¬
ли обычай еще в первой половине X века снабжать свои корабли,
отправляющиеся в Константинополь, письменными документами,
удостоверяющими их мирные намерения. Следовательно, грамот¬
ность на Руси в то время была обычным делом.
Находки советскими археологами берестяных грамот XI века,
надписей на глиняных сосудах, обозначающих их содержание,
подписей имен владельцев на шиферных пряслицах, ремесленных
1 С. П. Обнорский. Язык договоров русских с греками. Сборник
«Язык и мышлением, вып. V—VII. М. — Л., 1936, стр. 403.
10
знаков на различных изделиях — все это свидетельствует о том,
что письменность получила широкое распространение на Руси не
вследствие принятия христианства из Византии, а задолго до
этого, и притом постепенно, в результате развития ремесел, появ¬
ления классов и образования государства, нуждавшегося для
торговли и управления в более или менее упорядоченной
переписке.
Вполне возможно, как предполагают некоторые советские
ученые, что письменность «возникла еще до образования относи¬
тельно единого древнерусского государства. В пору отсутствия
политического единства и самое происхождение письменности на
Руси могло быть отнюдь не единым. Восточнославянские племе¬
на развивались далеко не равномерно. Более развитые племе¬
на могли уже обладать начатками письменности, в то время как
менее развитые ими еще не обладали. Вполне могло быть и так,
что письменность самостоятельно возникла в двух-трех восточ¬
нославянских центрах: допустим, в Киеве, в Новгороде и на се¬
верных берегах Черного моря» ].
Вместе с этим следует признать, что введение христианства в
988 году имело большое значение для Дальнейшего развития и
распространения письменности по всей территории древнерусско¬
го государства. Христианская церковная письменность требовала
установления единой орфографии, единых приемов письма, еди¬
ного письменного языка. Кроме того, переводная христианская
литература, появившаяся на Руси после 988 года, знакомила рус¬
ских людей с новыми нормами морали и нравственности, расши¬
ряла их умственный кругозор и сообщала им многие сведения
исторического и географического характера. Прежде всего древ¬
ней Русью были освоены библейские книги Ветхого и Нового
завета, а также апокрифические и агиографические произве¬
дения.
Библейские книги Ветхого завета имели три раздела: «Закон»,
«Пророки» и «Писания». Первый раздел был составлен из фан¬
тастических сказаний о «сотворении» мира, о первых людях на
земле, о легендарной истории древних народов и о всемирном
потопе. В этом же разделе содержались правила религиозной и
общественной жизни. Во втором разделе находились сочинения,
приписываемые древним пророкам, на самом же деле имевшие
фольклорную основу. Сочинения эти обличали нравственное не¬
совершенство людей, призывали к покаянию, к исправлению не¬
достатков и угрожали страшными карами в случае непослуша¬
ния. К разделу «Писаний» относились наиболее популярные сре¬
ди христианских читателей книги: 1) Псалтирь, представляющая
собой собрание как религиозных, так и светских гимнов и песен,
1 Д. С. Лихачев. Возникновение русской литературы. М. — Л., Изд-во
АН СССР, 1952, стр. 20—21.
2|) Притчи Соломоновы, Премудрости Соломона, Премудрости
Иисуса, сына Сирахова — сборники фольклорных изречений,
афоризмов, рассказов на разные житейские темы, 3) книга Иова,
повествующая о всевозможных страданиях человека, вознаграж¬
денного впоследствии за его долготерпение, 4) Екклезиаст — пес¬
симистическое раздумье о бессмысленности человеческой жизни,
5) «Песнь песней» — одна из величайших мировых поэм о любви
мужчины и женщины, 6) книга Есфирь, рассказывающая о бес¬
страшной женщине, спасшей смелым ходатайством перед царем
Артаксерксом свой народ от истребления, 7) неканоническая кни¬
га о Юдифи, описывающая подвиг девушки-патриотки, отпра¬
вившейся в лагерь врагов и хитростью убившей их начальника
Олоферна, и некоторые другие легенды.
Книги Нового завета состояли из четырех Евангелий (от Мат¬
фея, Марка, Луки и Иоанна), из Деяний и Посланий апостолов
(сокращенно называвшихся Апостол) и из Апокалипсиса, или
Откровения Иоанна Богослова. Первые четыре книги заключали
в себе изложение основ христианского вероучения, Апостол являл¬
ся их истолкованием и дополнением, а в Апокалипсисе изобража¬
лась картина будущего конца мира, второго пришествия Христа
на землю и суда его над грешными и праведными людьми.
Содержание библейских книг настолько основательно было
усвоено всеми христианскими народами, что не только в древ¬
нерусской письменности, но и во всей европейской средневековой
литературе получили отражение образы и легенды, взятые из
этих книг. Самой древней русской рукописью, относящейся к
1056—1057 гг., является апракосное (т. е. состоящее из выдержек,
предназначенных для чтения в церкви) Евангелие, переписанное
дьяконом Григорием для новгородского посадника Остромира.
К XI веку относится также список Псалтири, одной из самых
популярных переводных книг на Руси.
Кроме библейских книг в древней Руси широко были распро¬
странены переводы византийских апокрифов (т. е. «тайных», «со¬
кровенных» книг). В апокрифах получили отражение главным
образом те истолкования христианских легенд, которые были не
согласны с официальным учением церкви. Поэтому церковь за¬
прещала распространение этих книг, составляла их индексы, т. е.
списки, объявлявшие эти книги «ложными» или «отреченными».
Особенно популярным на Руси был апокриф «Хождение богоро¬
дицы по мукам», интерес к которому сохранялся на протяжении
многих веков. Ф. М. Достоевский писал о нем в «Братьях Кара¬
мазовых»: «Есть, например, одна монастырская поэмка (конечно,
с греческого): Хождение богородицы по мукам с картинами и
со смелостью не ниже дантовских».
Для утверждения христианства на Руси уже в древнейшие
времена церковь использовала византийскую агиографическую
литературу («жизнеописания» христианских святых|). Многие из
12
емй'н’въш*»
пшттътг
й nysi
W
vi A% «nr>w***
* *чР жкгмнеу
£4
ЙПШ м&%ш
тгтп
$кгжшшат%
ЫШгжъп YfcffcTT#
м*жн1»ч**ж**'н
ЖН1ГГ1Г*и№ГХ
УА*Г& НШ!ШЙ
Т^МПУМШ
ТМ&'ЯТШ&ШГЬ
ть к дт^Т ншт%
г Aim хт*шш
ГГ ^КА'НМАЯШу
Н<ШП| T'lTIf НДС
s*«*&*&*ti«*
1Т1ГДДГ&№Д^Т1
Первый лист Остромирова Евангелия
(1056—1057 гг.).
таких «жизнеописаний», или «житий», послужили образцом не
только для древнерусских писателей, но и для писателей поздней¬
шего времени. Некоторые рассказы А. Герцена, Л. Толстого,
Н. Лескова и В. Гаршина представляют собой обработку житий¬
ных произведений.
Чтобы сделать обзор богатой переводной литературы, полу¬
ченной древней Русью из Византии после крещения, более
полным, необходимо сказать хотя бы несколько слов о так назы¬
ваемой «исторической» и «естественнонаучной» литературе
средневековья.
Уже в XI веке на Руси стали известны византийские хроники
Иоанна Малалы Антиохийского, жившего в VI веке н. э., и Геор¬
гия Амартола (грешника), писавшего в IX столетии. Особенной
популярностью пользовалась вторая, доведенная до 864 года и
затем дополненная материалом хроники Симеона Лагофета по
948 год. На основе этих двух хроник возникла на Руси в XI—
XII вв. первая редакция, а в XIII веке вторая так называемого
«Еллинского и римского летописца».
К переводным книгам «естественнонаучного» содержания сле¬
дует отнести «Шестодневы» и «Физиологи». В первых рассказы¬
валось более подробно, чем в Библии, как в течение шести дней
был сотворен весь мир. Подробно излагая средневековые взгляды
13
на природу, «Шестоднев» знакомил своих читателей с много¬
образием растительного и животного мира, обильно расцвечивая
описания элементами фантастики. В «Физиологе» содержались
более полные сведения об окружающем человека мире, но и они
истолковывались символически в соответствии с христианским
мировоззрением.
Представление об устройстве вселенной древнерусский чита¬
тель мог получить из «Христианской топографии» Козьмы Инди-
коплова, т. е. плавателя в Индию, жившего в VI веке н. э. в Алек¬
сандрии. Христианская космография Козьмы Индикоплова была
шагом назад по сравнению с учением Птолемея о вращении пла¬
нет вокруг Земли. Ее относительная ценность заключалась в рас¬
сказах о животном и растительном царстве Индии, представляв¬
ших много занимательного и необыкновенного.
Охотно переписывались в древней Руси сборники переводных
нравоучительных изречений и афоризмов, взятых из библейских
книг и сочинений античных писателей. Такие сборники называ¬
лись «Пчелами», потому что они собирали, подобно пчелам, «сло¬
весный мед» с наиболее авторитетных для средневекового чита¬
теля произведений известной ему литературы. Материал в «Пче¬
лах» располагался в строгой последовательности, по степени его
значения с христианской точки зрения. Сначала шли выдержки
из одобренных церковью книг, а потом уже — из сочинений ан¬
тичных писателей-философов: Диогена, Сократа, Пифагора, Ари¬
стотеля, Эпикура и некоторых других.
Были известны на Руси и переводы светской византийской ли¬
тературы: романы, повести и поэмы. Одной из наиболее популяр¬
ных повестей была «Александрия», представлявшая собой басно¬
словное жизнеописание знаменитого полководца древности Алек¬
сандра Македонского (умер в 323 г. до н. э.). Эта повесть, полу¬
чившая широкое распространение во всей средневековой Европе,
привлекала древнерусского читателя занимательностью сюжета,
необычайными приключениями героя и обилием фантастики.
Не менее популярна в древней Руси была византийская поэма
X века о Дигенисе Акрите, получившая в русском переводе назва¬
ние «Девгенево деяние». В этой поэме подвиги воинов-погранич-
ников, охранявших рубежи Византии от набегов мусульман,
были созвучны подвигам русских народных богатырей, стоявших
«на заставе» у Киева и оборонявших Русскую землю от набегов
кочевников. Самсе прозвище Дигениса «Акритос», что значит «не¬
победимый», проникло в русский фольклор в форме «Аника-
воин».
Впрочем, не следует преувеличивать влияние переводной
византийской литературы. Хотя она и способствовала разви¬
тию древнерусской письменности, но основой последней была
жизненная потребность исторически развивавшегося древнерус¬
ского феодального государства.
н
Появлению художественной литературы в древнерусском го¬
сударстве предшествовал длительный период, когда устное на¬
родное творчество вполне удовлетворяло потребность в художе¬
ственном слове. «...Начало искусства слова — в фольклоре» *,—
справедливо утверждал А. М. Горький. Древнерусский фольклор
развивался в течение длительного времени, еще до образова¬
ния древнерусского государства и появления письменности.
У А. М. Горького мы находим также указание на трудовую осно¬
ву фольклора, обусловленного материалистическим мышлением,
точнее — признаками материалистического мышления первобыт¬
ных людей. «Признаки эти,— писал А. М. Горький,— дошли до
нас в форме сказок и мифов, в которых мы слышим отзвуки ра¬
боты над приручением животных, над открытием целебных трав,
изобретением орудий труда. Уже в глубокой древности люди меч¬
тали о возможности летать по воздуху,— об этом говорят нам
легенды о Фаэтоне, Дедале и сыне его — Икаре, а также сказки
о «ковре-самолете». Мечтали об ускорении движения по земле —
сказка о «сапогах-скороходах», освоили лошадь; желание плавать
по реке быстрее ее течения привело к изобретению весла и пару¬
са; стремление убивать врага и зверя издали послужило мотивом
изобретения пращи, лука, стрел. Мыслили о возможности
прясть и ткать в одну ночь огромное количество материи, о воз¬
можности построить в одну ночь хорошее жилище, даже «дво¬
рец», т. е. жилише, укрепленное против врага; создали прялку,
одно из древнейших орудий труда, примитивный ручной станок
для тканья и создали сказку о Василисе Премудрой...»
Анализируя древние сказки, мифы, легенды, А. М. Горький
показал их глубокий смысл в связи с трудовой деятельностью
людей. «Смысл этот,— по справедливому утверждению Горько¬
го,— сводится к стремлению древних рабочих людей облегчить
свой труд, усилить его продуктивность, вооружиться против чет¬
вероногих и двуногих врагов, а также силою слова, приемов
«заговоров», «заклинаний» повлиять на стихийные, враждебные
людям явления природы. Последнее особенно важно, ибо зна¬
менует, как глубоко люди верили в силу своего слова, а вера
эта объясняется явной и вполне реальной пользой речи, орга¬
низующей социальные взаимоотношения и трудовые процессы
людей. «Заклинаниями» пытались действовать даже на богов.
Это вполне естественно, ибо все боги древности жили на зем¬
ле, являлись человекоподобными и вели себя так же, как люди:
доброжелательно в отношении к покорным, враждебно — к не¬
послушным, были — как люди — завистливы, мстительны, често¬
любивы... Бог в представлении первобытных людей не был отвле¬
ченным понятием, фантастическим существом, но вполне
реальной фигурой, вооруженной тем или иным орудием труда.
1 М. Горький. Сочинения, т. 27. М., Гослитиздат, 1953, стр. 342.
15
Бог был мастер того или иного ремесла, учитель и сотрудник
людей»
Поэтическое творчество восточных славян в период до обра¬
зования древнерусского раннефеодального государства было
художественным обобщением их трудовых успехов и выражением
«религиозного» мышления трудовых масс. «Религиозного» в ка¬
вычках, поскольку мифотворчество в своей основе было реали¬
стично и объяснялось стремлением людей облегчить свой труд
хотя бы в фантазии и средствами воображения.
Так, в связи с развитием земледелия у восточных славян преж¬
де всего должна была возникнуть так называемая календарная
обрядовая поэзия, непосредственно связанная с условиями сель¬
скохозяйственных работ в течение года. В этой поэзии получили
широкое отражение поклонение солнцу и земле, обожествление
животных и культ предков. Годовой цикл земледельческой кален¬
дарной поэзии начинался с 25 декабря, когда после зимнего солн¬
цестояния начинал прибавляться день, т. е. происходило как бы
«возрождение» солнца, подателя жизни, «Даждь-бога». Древнее
название следующего за этим месяца — «присинец», т. е. «про-
синевший», «прояснившийся», указывает на усиление деятельно¬
сти солнца, необходимой для будущих земледельческих работ.
Празднование «возрождения» солнца и начала нового хозяй¬
ственного года сопровождалось соответствующими обрядами и
пением песен, получивших название «подблюдных» и «колядок».
Смысл этих песен, сохранившихся в течение многих веков в жи¬
вой памяти русского народа, сводился к пожеланию хозяйствен¬
ного благополучия в наступавшем новом году:
А дай бог, тому, кто в этом дому!
Ему рожь густа, рожь ужимиста.
Ему с колосу осьмина.
Из зерна ему коврига.
Из полузерна пирог!
(П . Шейн. «Великорус... СПб., 1898)
Приближение весны отмечалось масленицей — праздником,
сопровождавшимся играми, песнями, обрядами. Проводы масле¬
ницы были проводами зимы, после чего предстояли полевые ра¬
боты, обеспечивавшие урожай, от которого зависела вся жизнь
трудового населения. Следующий весенний праздник назывался
«красной горкой», так как справлялся он на пригорках, освобо¬
дившихся от снега («красных»). Молодежь водила хороводы
(в движении по кругу, возможно, отразился древний культ солн¬
ца), устраивались свадьбы, готовились к предстоящим полевым
работам.
После окончания посевных работ, когда для полей необходи¬
ма была влага, праздновали «русальную неделю», т. е. обраща-
. г
1 М. Горький. Сочинения, т. 27. М., Гослитиздат, 1953, стр. 299—301.
16
лись с заклинаниями к водной стихии. Летом, в период, когда
созревал урожай, нужна была сухая теплая погода. С просьбой
об этом опять обращались к солнцу. Праздновали день Купалы,
купались в реке и прыгали через горящий костер. Магическое
значение этого обряда не вызывает сомнений. В связи с ожидаю¬
щимся урожаем возникла легенда о кладах, которые будто бы
можно найти в ночь накануне Купалы на том месте, где расцветет
папоротник. Уборка урожая сопровождалась «жнивными» песня¬
ми и обрядами, выражавшими радость от завершения трудного
цикла полевых работ и наступления заслуженного отдыха.
Календарная поэзия играла большую роль в жизни трудового
земледельческого населения еще до появления классов у восточ¬
ных славян. Она выражала стихийно-материалистическое воспри¬
ятие окружающего мира и понимание роли природы в жизни зем¬
ледельцев. Она была своего рода синтезом восточнославянской
мифологии, бытовых песен и драматизированной игры.
С появлением классов и возникновением древнерусского госу¬
дарства создаются новые виды устного поэтического творчества,
связанные с раннефеодальной жизнью народа: песни, предания и
легенды, объясняющие происхождение городов, селений, урочищ,
курганов. Многие из этих устнопоэтических произведений были
зафиксированы русской письменностью уже в XI веке. Таковы,
например, предания об основании Киева тремя братьями: Кием,
Щеком и Хоривом, которые будто бы были известны даже в
Царьграде, где им воздавали великую честь.
Устнопоэтические предания сохранили нам довольно подроб¬
ные известия о первых русских князьях: Олеге, Игоре, Ольге и
Святославе. Высокохудожественные легенды об Олеге вещем ри¬
суют образ выдающегося древнерусского полководца, не только
силой, но и мудрой изобретательностью победившего греков.
Отправившись к Царьграду на двух тысячах кораблей, Олег не
мог проникнуть в Босфор, запертый железными цепями. Тогда
Олег велел вытащить ладьи на берег, поставить на колеса, под¬
нять паруса, и так «поидоша корабли к Царьграду аки по воде».
Видя русские ладьи у стен города, греки предложили Олегу дары.
Олег согласился принять дары и не входить в город. «И повеси
щит свой в вратех, доказуа победу». Народные песни на многие
века запечатлели этот русский щит на вратах Царьграда.
Устная народная поэзия этого периода не только выражала
патриотические чувства русских людей, она сохранила следы
классовой идеологии трудового населения, недовольного усили¬
вающейся феодальной эксплуатацией в древнерусском государ¬
стве. Так, в сказаниях о князе Игоре и его дружине отчетливо
проступает осуждение ненасытной жадности феодального класса,
требующего с населения все большей дани. В сказании об Игоре
говорится: «повадится волк к овцам, то изведет все стадо, если
не убьют его; так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит».
2 Заказ 232
17
Смерть Игоря была жестоко отмщена
его женой княгиней Ольгой. Народное
сказание о четырех местях Ольги рисует
ее хитрой, коварной, властолюбивой жен¬
щиной, не останавливающейся перед пря¬
мым вероломством для достижения своей
цели. И в этом сказании чувствуется от¬
звук народного осуждения системы наси¬
лий, применявшейся феодалами для ус¬
тановления своего господства.
Особенно ярки и выразительны народ¬
нопоэтические сказания о Святославе.
В его характеристике дается художест¬
венно обобщенный образ древнерусского
воина: «Сам храбр и легъко ходя, акы
пардус, воины мъногы творяше: ходя же
воз по себе не вожаше, ни котьла, ни мяс
варя, нъ по тънъку изрезав конину ли,
зверину ли или говядину, на углех испек,
ядяше; ни шатра имяше, нъ подъклад по¬
стлав и седло в головах; такоже и про¬
чий вой его вси бяху». Гордясь бесстра¬
шием и непобедимостью русских воинов,
народнопоэтические сказания сурово
осуждали стремления феодалов к захва¬
ту чужих земель и к покорению других
народов. О том же Святославе рассказы¬
вается, что он, завоевав дунайские горо¬
да, не захотел жить в Киеве, а задумал
сделать своей столицей Переяславец на
Дунае. В это время печенеги осадили
Киев. Жители города стали изнемогать от
голода и жажды. Лишь благодаря героиз¬
му простого русского отрока, сумевшего
обмануть печенегов и уведомить воеводу Претича об отчаянном
положении киевлян, город избавился от взятия и разгрома. И ки¬
евляне послали тогда к Святославу сказать: «...ты, княже, чюжея
земли ищешии блюдеши, а своея ся охабив, малы бо нас не взя¬
та печенези». И Святослав вынужден был удовлетворить тре¬
бование народа: вернулся в Киев «и прогна печенеги в поли».
Некоторое время после образования древнерусского государ¬
ства не только трудовое население, но и господствующий фео¬
дальный класс довольствовались устным народнопоэтическим
творчеством. При дворе бояр и князей жили скоморохи: музыкан¬
ты, певцы, сказочники, знавшие в совершенстве устнопоэтическое
народное творчество и создававшие новые произведения на осно¬
ве старых образцов. Но дальнейшее развитие феодальных отно-
Каменный идол X века,
найденный на реке Збруч.
18
шений в древнерусском государстве неизбежно должно было
привести феодалов к стремлению противопоставить свою классо¬
вую идеологию, оправдывающую и закрепляющую социальное
неравенство, идеологии трудящихся масс, сложившейся в доклас¬
совом периоде и не признававшей права на эксплуатацию одного
человека другим.
Одной из первых попыток замены древней мифологии как «ре¬
лигии» родового общества религией, соответствующей классово¬
му характеру раннефеодального государства, была попытка кня¬
зя Владимира Святославича создать единую религиозную систе¬
му для всего древнерусского государства. С этой целью он
«постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна... и
Хърса, Дажь-бога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь».
Но племенные «боги», созданные художественным творчест¬
вом людей, не знавших еще классового разделения, не могли
стать основой для создания новой классовой религии, оправды¬
вающей подчинение одного человека другому и освящающей ин¬
ститут классового господства как вечный и неизменный. Поэтому
Владимир, отказавшись от первой своей попытки создать единую
государственную религию на основе славянской мифологии,
предпочел заимствовать готовую религию из Византии, уже при¬
способленную для нужд классового феодального государства.
2*
гШптерлтурл
древнерусского
государства
литератуpa
века
ШРИНЯТИЕ христианства в конце X века способствовало
развитию феодальных отношений и подъему культуры
в древнерусском государстве. Христианство не только укрепило
власть киевского князя, но и связи между всеми частями госу¬
дарства. Являясь общепринятой в средневековой Европе рели¬
гией, христианство способствовало установлению более тесных
отношений Руси со всеми государствами, и в первую очередь с
Византией. Однако отношения с Византией оказались весьма
сложными, так как главой церкви там был император, а патриарх
являлся лишь его правой рукой. Поэтому на народы, принявшие
христианство из Византии, в Константинополе смотрели как на
подчиненные.
При жизни Владимира, недоверчиво относившегося к притя¬
заниям Византии, распоряжавшегося вооруженной рукой судьба¬
ми самой империи, никакие попытки со стороны греков устано¬
вить свою идейную и политическую гегемонию над новообращен¬
ными русскими христианами не могли иметь успеха. Но после
смерти Владимира в начале XI века (1015 г.), когда между его
сыновьями началась ожесточенная феодальная война за первен¬
ство, византийская церковь постаралась усилить свое влияние на
Руси и политически подчинить ее Византии.
Поэтому, когда в 1037 году Ярослав Мудрый снова объединил
в своих руках почти всю территорию древнерусского государства,
ему пришлось принять решительные меры для укрепления неза¬
висимости русской церкви от византийской, а следовательно,
я политической независимости самого древнерусского государст¬
23
ва, так как церковь в сред¬
ние века представала, по
определению Ф. Энгельса,
«в качестве наиболее об¬
щего синтеза... сущест¬
вующего феодального
строя» *. Ярослав сумел
добиться учреждения в
Киеве в 1037 году особой
митрополии, хотя и це¬
ной поставления в митро¬
политы обязательно гре¬
ка. Последнее обстоятель¬
ство не очень устраивало
Ярослава, все же созда¬
ние отдельной русской
митрополии он справедли¬
во считал своим успехом.
В связи с этим в Киеве
по инициативе Ярослава
развернулось грандиозное
церковное строительство,
которое должно было
превратить столицу древ¬
нерусского государства в
новую столицу восточного
христианства, счастливую соперницу самого Константинополя.
Как свидетельствуют современники, в 1037 году «заложи Яро¬
слав город великый, у него же града суть Златая врата; заложи
же и церковь святыя Софья, митрополью; и по семь церковь на
Золотых воротех святыя богородицы благовещенье, по семь
святого Георгия монастырь и святыя Ирины».
Кроме того, Ярослав приступил к канонизации новых русских
святых, что должно было свидетельствовать о зрелости русской
церкви и о праве ее на независимость от византийской церковной
митрополии. С этой целью необходимо было написать «жития»
первых русских мучеников за новую веру и, так сказать, историю
молодой русской церкви, доказывающую ее право на самостоя¬
тельное существование. Таким литературным произведением мог¬
ло явиться «Сказание о распространении христианства на Руси»,
состоящее, по предположению Д. С. Лихачева, из шести отдельных
произведений: 1) Повести о крещении княгини Ольги, 2) Повести
о кончине Ольги, 3) Повести о первых русских мучениках (варя-
гах-христианах), 4) Повести о' крещении Руси Владимиром, 1Ярослав Мудрый.
1 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2
т 7.
24
5) Повести об убиении Бориса и Глеба и 6) Похвалы Ярославу
Мудрому под 1037 годом. «Все шесть сказаний о первоначаль¬
ном русском христианстве,— пишет Д. С. Лихачев,— пронизывает
единая терминология, только в этих сказаниях и встречающаяся.
Таков, например, термин «новые люди», применяемый в отноше¬
нии русских христиан. Термин этот употребляется в речи «фило¬
софа», в прославлении крещения Руси, в изображении крещения,
при свершении Десятинной церкви, в похвале Владимиру, в сказа¬
нии о Борисе и Глебе, в похвале Ярославу Мудрому, и нигде
больше. Таким образом, перед нами единое произведение: все
шесть сказаний не только написаны в единой стилистической ма¬
нере, посвящены единой цели прославления деятельности первых
русских христиан, но связаны между собой единой мыслью о по¬
степенном торжестве христианства на Руси. Сказание об Ольге
и сказание о варягах-мучепиках — это приступ к основному рас¬
сказу о крещении Руси. Ольга, как «деньница пред солнцем», как
«заря пред светом», предшествует Владимиру. Ярослав же про¬
должает дело Владимира, и не случайно, что похвала Ярославу
почти буквально повторяет похвалу Владимиру» 1.
Наличие теснейшей связи: композиционной, стилистической и
идейной, между всеми шестью сказаниями дает основание Д. С. Ли¬
хачеву выдвинуть предположение, что они написаны одним чело¬
веком по единому плану и их автором был человек, близкий
к Ярославу1 2.
Так как предполагаемое Д. С. Лихачевым «Сказание о рас¬
пространении христианства на Руси» дошло до нас не в виде
самостоятельного произведения, а в составе древнейшей русской
летописи, то решить с полной определенностью вопрос о суще¬
ствовании такого произведения не представляется возможным.
Русское летописание грандиозно по своему размаху. На протяже¬
нии семи веков, с XI по XVII столетие, многие поколения летопис¬
цев строили это величавое здание. Уже более двухсот лет идет
работа русских ученых по изучению русского летописания. Тем не
менее много спорного и неясного еще остается в истории самого
летописания. Что собой представляла древнейшая русская
летопись? Кто был ее автором? На эти вопросы все еще нет
ответа.
Внимательное чтение летописного текста позволяет утверж¬
дать, что древнейшая русская летопись была составлена до
1044 года. В этой древнейшей летописи указывается, например,
1 Д. С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое зна¬
чение. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1947, стр. 65—66.
2 Впрочем, гипотеза Д. С. Лихачева о едином авторе («одной руке») в от¬
ношении всех шести сказаний подверглась убедительной критике в исследова¬
нии Н. Н. Ильина: «Летописная статья 6523 года и ее источник». «В данном
случае, как и во многих других,—пишет исследователь,—Д. С. Лихачев опе¬
рирует с совершенно бесспорными предпосылками, но его заключение отнюдь
из них не вытекает» (цит. работа. М., Изд-во АН СССР, 1957, стр. 6).
25
что брат Владимира I Олег Святославич был похоронен в
977 году в городе Овруче и могила его «до сего дне у Вручего».
Однако под 1044 годом в летописи говорится, что останки Олега
были перенесены в Киев, где их погребли в церкви богородицы.
Следовательно, автор первой записи сделал ее до 1044 года. Автор
же второй записи не счел возможным исправлять своего пред¬
шественника, но добавил от себя сообщение о перенесении остан¬
ков Олега в Киев. Не обязательно думать, что второй летописец
начал писать именно в 1044 году. Он мог начать свою работу го¬
раздо позднее, Еажно, что он знал о перенесении останков Олега
и с ;ел необходимым отметить этот факт.
Софийский собор в Новгороде, 1052 г.
26
Итак, древнейшая русская летопись возникла до 1044 года.
По гипотезе А. Шахматова, обстоятельно аргументированной, эта
летопись заканчивалась 1037 годом, под которым помещена об¬
ширная похвала Ярославу Мудрому: «При семь нача вера хресть-
яньска плодитися и раширяти, и черноризьци почаша множитисяу
и манастыреве починаху быти. И бе Ярослав, любя церковные
уставы, попы любяше по велику, излиха же черноризьце, и кни¬
гам прилежа, и почитая е часто в нощи и в дне. И собра писце
многы и прекладаше от грек на словеньское письмо. И списаша
книгы многы, ими же поучащеся вернии людье наслажаются
ученья божественаго. Якоже бо се некто землю разореть, другый
же насееть, ини же пожинають и ядять пищю бескудну,— тако
и сь. Отець бо сего Володимер землю взора и умягчи, рекше
крещеньем просветив. Сь же насея книжными словесы сердца вер¬
ных людий; а мы пожинаем, ученье приемлюще книжное. Велика
бо бываеть полза от ученья книжного; книгами бо кажеми и учи-
ми есмы пути покаянью, мудрость бо обретаем и въздержанье
от словес книжных. Се бо суть рекы, напаяюще вселеную, се суть
исходяща мудрости; книгам бо есть неищетная глубина; сими бо
в печали утешаеми есмы; си суть узда въздержанью... Ярослав же
сей, якоже рекохом, любим бе книгам, и многьгнаписав, положи
в святей Софьи церкви, юже созда сам» ].
Эта летописная похвала Ярославу поражает своей закончен¬
ностью и содержательностью, несмотря на столь малый ее объем.
Буквально в нескольких строках ее автор сумел дать меткую,
исчерпывающую характеристику деятельности Ярослава и его по¬
литики. Похвала заканчивается гимном в честь книг, вполне по¬
нятным в устах ее образованного автора, замечательного мастера
и вдохновенного художника слова. Из «похвалы» видно, что Яро¬
слав «собра писце многы», т. е. создал своего рода литературную
академию под своим председательством, которая и задалась
целью просвещения русского народа и составления его началь¬
ной истории. Нельзя не удивляться необыкновенному трудолюбию
и искусству, с какими кружок писателей, группировавшихся,
вокруг Ярослава, сумел подобрать разнообразные источники для
своего коллективного труда, как талантливо их разработал, какие
большие задачи перед собой поставил и умело их разрешил.
В распоряжении авторов древнейшего летописного свода
1037 года имелись многочисленные устнопоэтические предания за
ближайшие 100—150 лет, которые и легли в основание их работы.
Кроме того, они пользовались византийскими хрониками, хорошо
известными им как переводчикам книг с греческого языка на рус¬
ский. Вероятно, были у них и некоторые отдельные записи о том
или ином историческом событии. И вот из всего этого разнород- 11 «Повесть временных лет», ч. 1. М.— Л., Изд-во АН СССР, 1957.
стр. 102—103.
27
ного материала они создали целостное произведение, поражаю¬
щее своей продуманностью и художественным мастерством.
Авторы древнейшего летописного свода явились подлинными
выразителями государственных интересов древнерусского наро¬
да. Они подходили к своим источникам с патриотических пози¬
ций. Там, где источники противоречиво освещали исторические
факты, авторы древнейшего летописного свода предпочитали
следовать за народными преданиями. Достаточно сравнить, на¬
пример, летописный рассказ о крещении княгини Ольги с соответ¬
ственным рассказом ее современника — византийского императо¬
ра Константина Порфирогенита, чтобы убедиться в этом. Из рас¬
сказа Константина Порфирогенита мы узнаем, что прием русской
княгини Ольги византийским императором состоялся 9 сентября,
в среду. Днем во внутренних покоях императрицы Ольга беседо¬
вала с императором, «о чем хотела». А вечером «был парадный
стол в той же зале Юстиниана. Императрица и невестка ее сели
на помянутом троне, а княгиня стала со стороны; когда же цере¬
мониймейстером стола введены были по особому чину княгини
и поклонились, то княгиня (Ольга), немного наклонив голову,
села по чину, где стояла, за усеченный стол с государственными
дамами. Надлежит знать, что певчие церкви апостолов и софий¬
ские присутствовали при этом обеде и пели императорские гим¬
ны... В хрисотриклине 1 же был другой парадный стол, где обеда¬
ли все послы князей русских и люди и родственники княгини
и стряпчие, и получили — племянник ее 30 милиарисиев, люди ее
по 20 милиарисиев, 20 послов по 12 милиарисиев... два перевод¬
чика по 12 милиарисиев, люди Святослава по 5 милиарисиев,
переводчик княгини 15 милиарисиев. После того как император
встал из-за стола, был десерт в зале для завтраков,— был постав¬
лен небольшой золотой стол, который стоит в пентапиргии (пяти-
башеньа), и расставлен был на нем десерт на блюдах, украшен¬
ных эмалью и драгоценными камнями, и сел император и Роман
Порфирогенит (сын Константина) и порфирородные их дети и
невестка и княгиня, и поднесено было княгине на золотом, укра¬
шенном камнями блюде 500 милиарисиев, и 18 служанкам по
8 милиарисиев. Месяца октября 18-го числа, в воскресенье, был
парадный обед в хрисотриклине, и сидел император с русскими.
И опять был другой парадный обед в пентакувуклии св. Павла,
и присутствовала императрица с порфирородными ее детьми и
невесткой и княгиней, и дано было княгине 200 милиарисиев,
племяннику ее 20 милиарисиев, 18 рабыням по 6 милиарисиев,
22 послам по 12 милиарисиев, 44 стряпчим по 6 милиарисиев,
двум переводчикам по 12 милиарисиев»1 2.
1 Хрисотриклиний (греч. shrysos — золотой, treis — три, kline —
постель) — столовая с позолоченными ложами на троих. В древнеримских сто¬
ловых пирующие обычно возлежали.
2 «De ceremoniis aulae Byzantinae». Lib. II, cap. 15, ed. Bonn, p. 594.
28
Совсем по-другому рассказывается в древнейшем летописном
своде о крещении русской княгини в Царьграде. Там сказано:
«Иде Ольга въ греки, и приде Царюгороду. Бе тогда царь Ко-
стянтин, сын Леонов; и приде к нему Ольга, и видев ю добру
сущю зело лицем и смыслену, удививъся царь разуму ее, беседо-
ва к ней и рек ей: «Подобна еси царствовати в граде с нами».
Она же разумевши рече ко царю: «Аз погана есмь, да аще мя
хощеши крестити, то крести мя сам; аще ли, то не крещюся»; и
крести ю царь с патреархом. Просвещена же бывши, радовашеся
душею и телом; и поучи ю патреарх о вере, и рече ей: «Благосло-
вена ты в женах руских, яко возлюби свет, а тьму остави. Бла-
гословити тя хотять сынове рустии и в последий род внук тво¬
их»... Бе же речено имя ей во крещеньи Олена, якоже и древняя
царица, мати Великого Костянтина. И благослови ю патреарх,
и отпусти ю. И по крещеньи возва ю царь, и рече ей: «Хощю
тя пояти собе жене». Она же рече: «Како хочеши мя пояти,
крестив мя сам и нарек мя дщерею? А в хрестеянех того несть
закона, а ты сам веси». И рече царь: «Переклюкала мя еси,
Ольга». И дасть ей дары многи, злато и сребро, паволоки и
съсуды различный, и отпусти ю, нарек ю дъщерью собе».
Если в рассказе византийского писателя о крещении Ольги
главное внимание уделено описанию самой церемонии приема
русской княгини византийским императором и подаркам, роз¬
данным при этой церемонии, то в рассказе древнейшего лето¬
писного свода главный упор делается на том, как византийский
император был одурачен русской княгиней. Несомненно, рус¬
ская версия рассказа о крещении Ольги имеет чисто фольклор¬
ное происхождение. Характеристика Ольги в летописном рас¬
сказе: «добру сущю зело лицем и смыслену» — полностью
соответствует былинному описанию невесты, которая «лицом
красна и умом сверстна». Но под пером образованного писателя
XI века фольклорный рассказ о том, как Ольга «переклюкала»
Константина Порфирогенита, превратился в доказательство
нравственного превосходства «новых» русских христиан над
«ромеями» — греками. Поэтому он делает такой обобщающий
вывод из факта крещения Ольги: «Си бысть предътекущия
крестьяньстей земли аки деньница пред солнцемь и аки зоря пред
светом. Си бо съяще аки луна в нощи, тако и си в неверных
человецех светящеся аки бисер в кале».
Центральное место в древнейшем летописном своде занима¬
ет рассказ о крещении Руси Владимиром. Это обширное повест¬
вование, состоящее из трех частей: 1) выбор Владимиром*
повой веры, 2) речь философа о сущности христианства, 3) по¬
хвала князю Владимиру. В первой части дастся краткое описа¬
ние известных в то время вероисповеданий и критика их, при¬
писываемая Владимиру. Во второй части в форме так называе¬
мого сократического диалога пространно излагаются на основе
2»
библейских сказаний судьбы человечества от «сотворения
мира» до появления Христа. Эта часть свидетельствует о заме¬
чательной начитанности ее автора в церковной христианской
литературе и о его собственном высоком литературном мастер¬
стве. В третьей части, заключающей все повествование, в по¬
хвале князю Владимиру, автор сравнивает русского князя с
римским императором Константином, «иже крестивъся сам и
люди своя». Это сопоставление позволяет автору сделать вывод
о том, что если Константин признан византийской церковью
святым за введение христианства в Римской империи, то и
Владимир должен получить такое же признание за введение
христианства на Руси. Равные деяния требуют и равного при¬
знания.
Дальнейшее содержание древнейшего летописного свода от¬
носится к эпохе Ярослава, сына Владимира. Это уже не прош¬
лое, а настоящее время для составителей свода, для писателей
Ярославова кружка. Наибольшее значение в этом последнем
разделе древнейшего летописного свода имеет повесть о Борисе
и Глебе, в которой идет речь о кровавой междоусобной борьбе,
начатой сыновьями Владимира после смерти своего отца. В этой
повести отчетливо проступает политическая тенденция древней¬
шего летописного свода, авторы которого являлись близкими к
Ярославу людьми. Повесть беспощадно осуждает братоубийцу
Святополка, начавшего распрю, и прославляет Ярослава как
достойного брата «святых князей Бориса и Глеба», отомстивше¬
го за их смерть убийце. Эта повесть, естественно, переходит
далее в похвалу Ярославу, которой замечательно заканчивается
весь древнейший летописный свод.
Древнейший летописный свод 1037 года, гипотетически вос¬
становленный А. Шахматовым, явился первым выдающимся
трудом по начальной истории русского народа. Он до предела
насыщен патриотическим пафосом и смело выдвигает идею
равноправия русского народа с крупнейшим государством сред¬
невекового мира — Византийской империей. Он дал высоко¬
художественную литературную обработку историческим фак¬
там, послужившим Ярославу основанием для требования
канонизации первых русских святых: Ольги, варягов-христиан,
Владимира и Бориса с Глебом, что должно было явиться при¬
знанием зрелости русской церкви и равноправия ее с визан¬
тийской.
Хотя византийская церковь отказала Ярославу в канониза¬
ции Ольги, варягов-христиан и Владимира, она все же была
вынуждена уступить в наиболее существенном для Ярослава
вопросе — канонизации его братьев Бориса и Глеба. Оба они
были признаны святыми. В Константинополе, в Испигасе, была
выстроена церковь в их честь, а в соборе св. Софии поставлена
их икона. Культ русских святых распространился по всей во¬
30
сточной церкви. Краткое житие Бориса и Глеба на древнем
армянском языке сохранилось до наших дней. В Чехии, в Со-
завском монастыре, был построен придел их имени.
Канонизация Бориса и Глеба торжественно была отмечена
в древнерусском государстве, где был установлен националь¬
ный их культ, имевший не столько церковное, сколько полити¬
ческое значение.
Первый летописный свод, созданный, вероятно, в кружке
Ярослава, явился выдающимся памятником древнерусской ху¬
дожественной литературы первой половины XI века. Он отра¬
зил сложную, богатую событиями и сильными характерами
жизнь древнерусского государства. Говоря о заслугах первых
русских князей, древнейший летописный свод нигде не стремит¬
ся их идеализировать. Высоко ставя Владимира как «просвети¬
теля» Русской земли, авторы свода не оправдывают его власто¬
любия, проявившегося в междоусобной борьбе с братьями, его
склонности к крутым мерам при достижении поставленной цели,
когда он, заставляя народ креститься, прибегал к прямым
угрозам, что всякий негювинующийся «противьн мъне да будет».
Язык древнейшего летописного свода живой, разговорный, об¬
разный и выразительный, иногда грубоватый, но всегда меткий,
блещущий юмором. Обилие пословиц, поговорок, крылатых вы¬
ражений делает текст летописного свода легко запоминающим¬
ся. Фольклорные элементы, обильно проникающие в летописный
свод, поднимают его на высоту подлинно народного произведе¬
ния. В своде приемами устной поэзии даются портреты дей¬
ствующих лиц. Вот, например, портрет польского короля Боле¬
слава, который «велик и тяжьк, яко и на кони не могы седети».
Замечательного мастерства достигает автор в психологизме
некоторых сцен, например в изображении угрызений совести
братоубийцы Святополка. Все это позволяет говорить о высокой
литературной культуре, достигнутой писателями древней Руси
уже в первой половине XI века.
Годы единовластия Ярослава Мудрого (1037—1054)—годы
политического могущества и культурного расцвета древнерус¬
ского государства. Вероятно, за это семнадцатилетие возникло
немало выдающихся произведений древнерусской литературы.
Но из них до нашего времени сохранилось лишь одно (кроме
древнейшего летописного свода, дошедшего до нас в составе
более поздних летописных сводов) — это «Слово о законе и
благодати», написанное, как это доказал академик И. Жданов,
Иларионом.
Иларион, по свидетельству летописи, был близким к Яросла¬
ву человеком и, вероятно, участником литературного кружка,
образовавшегося пс инициативе Ярослава. Исследователи древ¬
нерусской литературы неоднократно отмечали близость «Слова
о законе и благодати» Илариона как в идейном, так и в сти¬
31
листическом отношении к древнейшему летописному своду
1037 года.
Но, не решая вопроса о степени участия Илариона в состав¬
лении древнейшего летописного свода, обратимся к бесспорно
ему принадлежащему «Слову о законе и благодати».
Основная идея «Слова» Илариона — равноправность всех
христианских пародов независимо от времени их крещения —
направлена полемически против учения византийской церкви об
ее исключительном праве на всемирное господство. Эта идея
развита в «Слове» с предельной выразительностью и литератур¬
ным мастерством. «Слово» Илариона имеет четкое деление на
три части. Первая часть выясняет отношение закона к благода¬
ти, Ветхого завета к Новому. Закон (Ветхий завет)—нацио¬
нально ограничен, выражает мысль о богоизбранности одного
народа, о превосходстве этого народа над всем другим. Благо¬
дать (Новый завет) имеет универсальный характер, выра¬
жает идею равноправия всех народов. Поэтому Ветхий завет —
рабство, а Новый завет — свобода. Иларион сравнивает законе
темью, лунным светом, а благодать — со светом, солнцем и те¬
плотой.
Помимо этих образных сравнений, Иларион конкретизирует
свою философскую концепцию на знакомых его читателям биб¬
лейских сказаниях. Он приводит для иллюстрации историю Ав¬
раама и его двух сыновей. Старший сын Авраама Измаил был
рожден от рабыни Агари. Это олицетворение закона, поскольку
закон обязывал Агарь во всем подчиняться ее господину — Ав¬
рааму. Младший сын Авраама Исаак был рожден от свободного
союза Авраама с его женой Саррой. Это образ благодати. Как
младший сын Исаак был предпочтен отцом старшему сыну Из¬
маилу, так и народ, позднее принявший христианство (возрож¬
денный в благодати), становится ближе к Христу, своему отцу,
чем народы, крестившиеся ранее. Развивая эту мысль, Иларион
искусно полемизирует против притязаний византийской церкви
на старшинство. Для новой веры нужны новые люди, говорит он.
«Лепо бо бе благодати и истине на новые люди въсияти, не вли¬
вают бо — по словеси господню — вина нового, учения благо¬
датна, в мехы ветхы... но новое учение, новы мехы, новы языки,
новое и съблюдеться, яко же и есть».
Исследователи «Слова» Илариона обращали внимание на
интересное совпадение приведенной в нем библейской легенды
об Аврааме с изображениями на фресках XI века киевского Со¬
фийского собора, построенного Ярославом в 1037—1039 годах.
В соборе на хорах, где во время богослужения присутствовал
сам Ярослав с женой Ириной и детьми, а в другое время устраи¬
вались торжественные приемы послов и, кроме того, хранились
положенные Ярославом книги и княжеская казна, стены были
расписаны фресками, изображавшими историю Авраама, Сар¬
32
ры, Агари, Измаила и Исаака. Совпадение оказывается на¬
столько полным, что даже замечание в «Слове» Илариона: «Яко
человек иде на брак в Каны Галилеи, и яко бог воду в вино
преложи» — находит прямое соответствие в двух фресках Со¬
фийского собора, иллюстрирующих евангельский рассказ о чуде
в Кане Галилейской и вечерню Христа с учениками.
Это позволяет признать вполне обоснованным мнение иссле¬
дователей, полагающих, что фрески Софийского собора и «Сло¬
во» Илариона были посвящены одной теме — теме равноправия
«новых» христианских народов со «старыми», т. е. борьбе с при¬
тязаниями византийской церкви на гегемонию. Вполне возмож¬
но, что «Слово» Илариона было прочитано именно здесь, на
хорах, в присутствии Ярослава и его жены Ирины, к которым
Иларион непосредственно и обращался, как к людям «преизли-
ха насыщемся сладости книжная».
Обосновав в первой части своего «Слова» право «новых» хри¬
стианских народов на равенство со «старыми», Иларион во вто¬
рой части «Слова» сужает эту тему, конкретизируя ее расска¬
зом о принятии христианства русским народом. «Вера бо бла-
годатнаа,— говорит он,— по всей земли распростреся и до на¬
шего языка русьского доиде». Иларион особо подчеркивает, что
Русь по собственному желанию получила христианство и, следо¬
вательно, не нуждается ни в чьей религиозной опеке: «вся стра¬
ны благий бог помилова, и нас не презре, въсхоте и спасе ны и в
разум истиный приведе».
Русскому народу, утверждает Иларион, принадлежит вели¬
кое будущее: «И събысться о нас языцех реченое: открыет мышцу
свою святую предо всеми языки и узрят вси конци земля спасе¬
ние бога нашего». Патриотический пафос «Слова» Илариона
чужд идее национального превосходства русского народа над
другими народами. Иларион, описывая успехи христианства на
Руси, видит в этом пример для всех народов: пусть все они хва¬
лят бога, веселятся и «восплещут» руками ему.
Высокое искусство Илариона как писателя сказывается в
развитии основной идеи его «Слова», построенного по ступенча¬
тому принципу: каждая новая часть сужает и конкретизирует
основную тему. Если первая часть, посвященная теме вселен¬
ского значения христианства, была выдержана в спокойном
ритме философского размышления, то вторая часть, рассказы¬
вающая о введении христианства на Руси, конкретизировала
эту тему на отдельном примере и давалась с большим эмоцио¬
нальным подъемом. Но наивысшим патриотическим пафосом
была проникнута третья часть «Слова»,* представляющая собой
похвалу князю Владимиру, крестившему Русь. Здесь основная
тема «Слова» была доведена до предельного сужения: от все¬
ленского распространения христианства — к христианизации
русского народа и далее к выбору христианства одним челове-
3 Закаа 232
33
ком — Владимиром. Зато образ Владимира в этой третьей части
дается как наиболее полное выражение свободного принятия
благодати, т. е. христианства, «новым» человеком.
Начинается третья часть «Слова» признанием автора в сла¬
бости своих сил для достойного восхваления великих дел Вла¬
димира. «Похвалим же и мы, по силе нашей, малыми похвалами
великаа и дивнаа сътворьшаго, нашего учителя и наставника,
великого кагана нашеа земля, Владимера». Подвиг Владимира,
говорит Иларион, тем более значителен, что совершен в Русской
земле, которая «ведома и слышима есть всеми концы земля».
Да и сам Владимир был «внук старого Игоря, сын же славного
Святослава», князей «в своа лета владычствующа, мужьством
же и храбръством прослуша в странах многах и победами и
крепостью поминаются ныне и словут». И далее Иларион гово¬
рит о Владимире как о «славном от славных», «благородном из
благородных».
Будучи священнослужителем, для которого язычник должен
всегда быть ниже христианина, Иларион как истинный патриот
восхищается славой русских князей-язычников, их победами
над христианами-греками. Сила патриотического чувства под¬
нимает Илариона над ограниченностью взглядов обычного цер¬
ковника и делает его выразителем национальной гордости и
государственных интересов русского народа. И в то же время
Иларион не противоречит основному тезису своего «Слова», он
не отходит от темы прославления христианства, поскольку, опи¬
сывая заслуги русских князей-язычников, и в том числе Влади*
мира, он сильнее убеждает своих слушателей и читателей в
свободном, никем не навязанном принятии христианства древне¬
русским государством.
Это дает право Илариону поставить вопрос о канонизации
Владимира, против которой решительно выступали в Констан¬
тинополе. Довод за доводом приводит Иларион в своем «Сло¬
не» в доказательство «святости» Владимира. Став христиани¬
ном, Владимир неустанно творил милостыню, очистился ог
языческой скверны, а введением христианства на Руси сравнял¬
ся с Константином, основавшим Византию. Мало того, Иларион
утверждает, что подвиг Владимира был выше подвига Констан¬
тина. Последний сделал христианство государственной религией
в стране, где большинство населения уже исповедовало эту
веру, а Владимир крестил страну языческую. Пафос Илариона
достигает высшей степени, когда он, описав заслуги Владимира,
обращается к умершему князю со словами: «Встани, о честнаа
главо, от гроба твоего, встани, отряси сон! неси бо умерл, но
спеши до общего веем встаниа. Встани, неси умерл, несть бо
ти лепо умрети, веровавшу во Христа, живота всему миру.
Отряси сон, взведи очи, да видиши, какоя тя чести господь тамо
сподобив и на земли не беспамятна оставил сыном твоим».
34
Жена и дочери Ярослава. Фреска.
И автор «Слова» патетически указывает на присутствующих
Ярослава с Ириной, сына и невестку Владимира, продолжаю¬
щих начатое их отцом дело.
Заканчивается «Слово» Илариона молитвой за всю Рус¬
скую землю, как бы подводящей итог всему произведению:
«И донелиже стоит мир, не наводи на ны напасти искушения, ни
предай нас в руки чуждих, да не прозовется град твой град пле¬
на, и стадо твое пришельци в земли нь своей». Высокая идейность
«Слова» Илариона выражена в замечательной художественной
форме. Все три части «Слова», каждая по-своему, разрабаты¬
вают единую патриотическую тему независимости русского
народа, и все три части неразрывно связаны в одно целостное
произведение. Ясность, соразмерность частей, благородство вы¬
ражения мыслей — все делает «Слово о законе и благодати»
выдающимся памятником древнерусской литературы XI века.
При каких же обстоятельствах было создано «Слово» Ила¬
риона? В 1043 году Ярослав послал своего сына Владимира в по¬
ход на Царьград. Это был последний поход, предпринятый древ¬
нерусским государством против Византии. Военная победа долж¬
на была завершить политическую борьбу Ярослава. Вероятно,
в связи с этим походом и было прочитано в Киевской Софии
«Слово» Илариона, декларировавшее равноправие всех христи-
анских народов. Ведь Киевская София по замыслу Ярослава
должна была стать таким же политическим и культурным цен¬
тром, каким для Византии была Константинопольская София.
Международное положение древнерусского государства к сере¬
дине XI века было очень прочным. Правители многих западно¬
европейских государств добивались чести породниться с киев¬
ским князем. Так, старшая дочь Ярослава Анна была выдана
замуж за французского короля Генриха I, после смерти кото¬
рого стала регентшей Франции. Вторая дочь — Анастасия —
стала женой венгерского короля Андрея I. Руки третьей дочери
Ярослава — Елизаветы — долго и упорно добивался скандинав¬
ский король Гаральд Смелый, прославивший себя не только
военными победами, но и песнями в честь своей невесты — рус¬
ской девы. Иностранные путешественники, побывавшие в Киеве
в начале XI века, удивлялись его размерам, его обширной
торговле, его искусству и ремеслу. Они называли Киев вторым
Константинополем. По инициативе Ярослава, без одобрения
константинопольского патриарха, в 1052 году Иларион был
избран киевским митрополитом.
Поставление Илариона киевским митрополитом явилось за¬
вершением политики Ярослава, направленной на укрепление
независимости русской церкви, что по понятиям средневековья
равнялось независимости государства. Идеологическим выраже¬
нием этой национальной политики Ярослава и является создан¬
ное несколько ранее «Слово о законе и благодати» Илариона.
Конгениальное позднейшему «Слову о полку Игореве», возник¬
шему в иных исторических условиях, «Слово» Илариона вопло¬
тило с небывалым блеском идеи гуманизма, свободолюбия и
равноправия всех народов, открыв собой тот великий путь, по
которому пошла вся последующая великая русская литература
на протяжении девяти столетий 1.
Древнерусская литература эпохи Ярослава Мудрого явилась
блестящим выражением расцвета всей древнерусской культуры,
экономики, политических и военных успехов русского народа.
Отсюда проистекал оптимистический характер литературы этого
времени, обращенный вперед, к великому будущему народа, в
которое непоколебимо верили русские писатели первой полови¬
ны XI столетия. Вот почему память об этой цветущей поре оста¬
лась на тысячелетие в былинах русского народа, постоянным
действующим лицом которых является отец Ярослава Мудрого
князь Владимир Святославович, прозванный Красным Солныш¬
ком.
1 Подробнее о «Слове» Илариона см.: Н. Водовозов. «Слово о за¬
коне и благодати» — древнейший памятник русской литературы». «Ученые за¬
писки кафедры русской литературы МГПИ им. В. И. Ленина», № 287
(«О взаимосвязях славянских литератур»). М., 1967, стр. 423—442.
36
После смерти Ярослава Мудрого в 1054 году русская лите¬
ратура XI века начинает все сильнее отражать растущие про¬
тиворечия русского раннефеодального государства. Феодальный
способ производства, обеспечивавший рост производительных
сил древней Руси, в то же время приводил к закабалению мел¬
кого трудового люда города и деревни. Кроме того, развитие
феодализма во второй половине XI века сопровождалось разде¬
лением единого древнерусского государства на ряд полусамо-
стоятельных княжеств, что трагически сказалось на дальнейших
судьбах русского народа, ослабив его обороноспособность в
борьбе против вторжений степных кочевников, сначала полов¬
цев, а в XIII веке и татар.
Усиление феодального гнета обостряло классовое противо¬
речие в древнерусском государстве, вызывало активное сопро¬
тивление трудовых масс насилиям со стороны господствующего
класса. В так называемой «Правде Ярославичей», составлен¬
ной сыновьями Ярослава Мудрого, предусматривается целая
система карательных мер за покушение на жизнь княжеских
слуг и за ущерб, нанесенный княжескому феодальному хозяй¬
ству. «От кого же приходилось защищаться феодалу-вотчинни-
ку? — пишет академик Б. Д. Греков.— Сосед, такой же феодал-
вотчинник, еДва ли станет красть голубя, курицу или утку, не
станет запахивать межу княжеского или боярского поля.
Он может явиться с вооруженной дружиной, сжечь имение и
увести отсюда все наиболее ценное. С ним и расправа будет та¬
кая же: вооруженный наезд со всеми вытекающими отсюда след¬
ствиями. «Правда» Ярославичей, вырабатывая меры защиты, не
об этой опасности говорит. Она видит опасность от населения
соседних сел и деревень, враждебно настроенного к прочно осев¬
шему в своем укрепленном гнезде крупному землевладельцу» 1.
Наступление феодалов на обшину приводило к разорению
свободных земледельцев, к превращению их в зависимых лю¬
дей; закабаление городских тружеников сопровождалось от¬
крытыми восстаниями, из которых нам известны: киевское
восстание 1068 года, восстание смердов Суздальского края в
начале 70-х годов XI века и второе киевское восстание 1113 го¬
да, в котором принимали участие наряду с горожанами и сель¬
ские смерды. Все эти факты не могли не найти отражения* в рус¬
ской литературе второй половины XI века, в которой на смену
ясному и бодрому тону памятников предшествующего периода
приходят мрачные и тяжелые раздумья. Именно этими новыми
чертами отличается второй «Изборник» князя Святослава
Ярославича, составленный в 1076 году.
Составитель этого «Изборника», по имени Иоанн, по-видимо¬
му, имел в своем распоряжении богатую княжескую библиотеку,
1 Б. Д. Греков. Киевская Русь. М., Госполитиздат, 1953, стр. 148.
37
созданную еще Ярославом
Мудрым при Киев¬
ском Софийском соборе.
Иоанн в основу «Избор¬
ника» положил известные
ему книги житейской муд¬
рости, объединив их од¬
ной общей идеей, как он
сам указывал в конце сво¬
его труда: «Коньчашася
книгы сия рукою грешь-
нааго Иоанна. Избьрано
из мъног книг княжих...
Коньчах книжькы сия в
6584 лето, при Святославе
князи Русьскы земля».
Впрочем, из книг
Иоанн заимствовал не так
уж много: иногда неболь¬
шие отрывки, иногда от¬
дельные изречения. В це¬
лом «Изборник» 1076 го¬
да представляет собой
вполне оригинальное со¬
чинение древнерусского
писателя XI века. Весьма
интересен стиль этого па¬
мятника, насыщенный народными поговорками («Даждь мокно-
уштюму сухоту, зимному теплоту; омый скверну тела его, яко убог
есть зело; сим бо на стезю подвига въступаеши, душа же от рас¬
слабления свобождаеши»), аллитерациями («Не буди горд да не
поне похвалиться гроб») и даже рифмами, как это обычно для
народных пословиц («Хранися от пития: оскверьняеть бо молит¬
ва твоя», «Кротость же есть никому не досажати ни в словеси, ни
в делеси»).
Некоторые статьи «Изборника», например «Слово некоего
отца к сыну своему словеса душепользная» и «Наказание бога¬
тым», позволяют определить, к какому кругу читателей был он
обращен. Это не только богатые и влиятельные люди, прибли¬
женные к князю и могущие оказать поддержку «добротворящим»
или наказать «злотворящих», но и просто «рабы», «убогие», для
сведения которых хозяевами их должны трижды прочитываться
отдельные главы «Изборника».
Всего в «Изборнике» 48 отдельных статей. Первая статья —
«Слово некоего калугера» — говорит о значении чтения книг:
«добро есть, братие, почитание книжьное... Красота воину ору¬
жие и кораблю ветрила — тако и правьднику почитание книжь-
Святослав с семьей. Миниатюра.
38
ное». Некоторые исследователи сближали эту похвалу книгам с
соответствующей похвалой книгам из. древнейшего летописного
свода и объясняли это сходство участием Илариона в состав¬
лении «Изборника» 1076 года. Однако такое предположение
вряд ли можно признать убедительным. Восторженное отношение
к книгам, так ярко выраженное в древнейшем летописном своде,
вероятно, было свойственно всему кружку писателей, группиро¬
вавшихся вокруг Ярослава. Такое же отношение к книгам могло
быть и у следующего поколения русских писателей XI века, к ко¬
торому принадлежал Иоанн. Если бы в составленном им «Избор¬
нике» Иларион принимал участие, то почему бы его имя не было
\ помянуто наряду с именем Иоанна?
Вслед за похвалой книгам в «Изборнике» идут статьи, содер¬
жащие правила поведения людей в различных житейских обсто¬
ятельствах. В статьях говорится о том, как следует почитать
родителей, как наказывать детей, как относиться к жене и т. д.
«Изборник» рекомендует своим читателям бережно сохранять
тайны, скрывать мысли, «не скоро в смех впадати», «долу очи
нисти», «едение и питие без говора с удьржанием» и т. п.
Но не эти правила представляют собой основное содержание
«Изборника». Его цель другая — обращение к богатым и знат¬
ным с призывом задуматься о растущих социальных противоре¬
чиях, о том, что «большая часть мира сего в ништете есть».
Автор «Изборника» ясно видит рост антагонистических тенден¬
ций в феодальном обществе его времени. Он видит накопление
богатств, с одной стороны, и крайнее разорение — с другой.
Стремясь смягчить остроту этих противоречий, он обличает
эгоизм господствующего класса феодалов, беззастенчиво экс¬
плуатирующих трудящиеся массы, ставящих их на грань пол¬
ной нищеты. «Яко дьва розбоя есть,— говорится в одной статье
«Изборника»,— един, иже съвлачить с убогааго. Другый же,
иже не одежать убогааго, а имение имея, та есть истиньны
разбойник».
Для смягчения классовых противоречий и предотвращения
восстания эксплуатируемых масс против эксплуататоров автор
«Изборника» видит только один путы ограничение алчности бо¬
гатых, раздача ими щедрой милостыни бедным. Он даже ставит
вопрос о том, нужно ли жертвовать на церковь: «Камо есть
польза приносити имение свое: в церковь ли, ли ништиим дая-
ти?» И решает этот вопрос в пользу раздачи милостыни неиму¬
щим. Дарить имущество церкви можно, по его мнению, лишь в
особом случае: «Обаче суть и церкви нь имуштя съсуд некыих
нужьныих, тем же лепо приносити и дати. А иже в богатыя
церкви приносить, то не весть, чьто по семь будет събираемая
ту: многы бо церкви лихо събравъша и добре ею не устроивъша.
Последи же или погыбоша небрегомы, или от татей и ратьник
ютьята быша приношения».
39
Автор «Изборника» предостерегает богатых и знатных от
того, чтобы они не озлобляли «меньших», не доводили их до
«гнева». «Чадо, жита ништааго не лиши и не мини очью прось-
ливу. Душа алчушта не оскорби и не разгневай мужа в нищите
его». В «Изборнике» перечислены действия, которыми власть
имущие могут вызвать нежелательный для них «гнев» низших
классов: закрепощение свободного человека, нанявшегося к бога¬
чу, неуплата людям заработанной ими «мзды», лишение имуще¬
ства насилием и т. д.
«Изборник» не мог пройти мимо вопросов, возникавших в
массах трудового населения по поводу общественной неспра¬
ведливости: «Почто младенеци мьруть, а друзии престареються,
и како друзии правьдьнии суште мало живуть, а друзии зъло
творяште много лета живуть, а друзии добри сушите без детий
суть и убози, а друзии нечьстиви суште дети имуть в богатство
и добру жизнь».
«Изборник» дает единственный ответ на все эти недоумен¬
ные вопросы: в жизни необходимо терпение. «Егда обидим еси,
подъбегай к трьпению и трьпение твое вредить обидящая тя и
устроить». Не только надо терпеть, но и находить удовлетворе¬
ние в самой «скорби»: «ярьм мой благ есть и бремя мое льгъко».
Но автор «Изборника» знает, что не все «скорбящие» готовы
признать легким свое бремя. Восстание в Киеве в 1068 году по¬
казало, к чему приводит озлобление масс, бесконтрольно угне¬
таемых и эксплуатируемых феодалами. Для господствовавшего
класса особенно опасно было единодушие и организованность
народных масс. Поэтому «Изборник» особенно настойчиво
убеждает не вести крамольных разговоров: «Не беседуй с зълы-
ими, они бо поучають тя на зълое, а с приобьштениемь их греха
того приобьштишися». Зато слушать тех, которые душу «подви¬
зают» к добру, «Изборник» особенно рекомендует.
Панацеей от злых дел и злых разговооов, по мнению автора
«Изборника», является трудолюбие и послушание. «Послушь-
ливу быти до съмьрти, труджатися до съмерти».— убеждает он.
Но одних увещеваний трудиться до смерти недостаточно для успо¬
коения недовольных. Автор «Изборника» хорошо понимает это.
Он угрожает непослушным: «Князя бойся въсею силою своею...
имь же казняться съгрешаюштии, князь бо есть божий слуга к
человеком, милостью и казнью зълыим».
Основное содержание «Изборника» 1076 года свидетельствует
о развитии классовой борьбы во второй половине XI зека и о по¬
пытке со стороны феодальных идеологов выработать теорию об¬
щественного примирения, которая могла бы помешать новым вы¬
ступлениям трудовых народных масс.
Таким образом, историческая действительность второй поло¬
вины XI века наложила заметный отпечаток на развитие древне¬
русской литературы, внеся в нее элементы социальной динамики*
40
размышлений над растущими в жизни противоречиями, и вызва¬
ла обличение, хотя и весьма умеренное, господствующего фео¬
дального класса. «Изборник» 1076 года указывал на необходи¬
мость внимания к нуждам трудящихся масс, советовал не дово¬
дить их до полного отчаяния.
Приблизительно те же черты мы находим и в другом выдаю¬
щемся литературном памятнике 70-х годов XI века, в «Киево-Пе¬
черском летописном своде», автором которого многие исследова¬
тели считают крупнейшего русского писателя этого времени Ни¬
кона Великого.
Киево-Печерский монастырь выдвигается на первое место в
качестве борца за независимость русской церкви после смерти
Ярослава Мудрого, когда Константинопольской патриархии уда¬
лось добиться смещения Илариона и назначения на его место
русским митрополитом грека Ефрема. Киево-Печерский мона¬
стырь, основанный не без участия Илариона в «пещерке», вы¬
копанной им самим на берегу Днепра, быстро превращается в
центр древнерусской книжности после того, как Софийский собор
в качестве митрополии попадает снова в руки митрополита-грека.
Среди первых деятелей Киево-Печерского монастыря наи¬
большую известность получили Антоний, Феодосий и Никон Ве¬
ликий. В то время как сыновья Ярослава уступили домогатель¬
ству Византии и согласились на назначение митрополита-грека,
Киево-Печерский монастырь занял непримиримую позицию как
в отношении грека-митрополита, так и сыновей Ярослава. Объек¬
тивно это привело к тому, что Киево-Печерский монастырь во
второй половине XI века стал до известной степени выразителем
интересов демократических слоев населения древнерусского госу¬
дарства. Особенно заметно это сказалось во время событий
1068 года, когда восставшие киевляне потребовали от князя Изя¬
слава Ярославича, потерпевшего поражение от половцев, оружия
для продолжения борьбы. Изяслав бежал в Польшу к своему
тестю королю Болеславу, с помощью которого вернулся в Киев и
жестоко отомстил восставшим.
Киево-Печерский монастырь, сочувственно отнесшийся к вос¬
станию 1068 года, не избежал репрессий со стороны мстительного
Изяслава. Его руководитель Антоний вынужден был уехать из
Киева в Чернигов к князю Святославу, брату Изяслава. Когда
же через четыре года, в 1072 году, Святослав при помощи млад¬
шего брата Всеволода изгнал Изяслава из Киева, нарушив тем
самым знаменитое «трие» Ярославичей, Киево-Печерский мона¬
стырь выступил с резким обличением княжеских междоусобий,
наносивших непоправимый ущерб древнерусскому государству.
К этому времени Антоний уже умер, и его преемник Феодосий
демонстративно отказался явиться на пир к князю Святославу.
Протест Феодосия этим не ограничился, он открыто обвинял
Святослава в нарушении «завещания» своего отца Ярослава —
41
жить всем братьям в мире. Феодосий запретил упоминать имя*
Святослава во время богослужения, а в своих посланиях к нему
сравнивал Святослава с Каином и «иными многими древними
гонителями, убийцами и братоненавистниками».
Никакие угрозы Святослава не могли поколебать твердости
Феодосия, руководствовавшегося народными и государственны¬
ми интересами. Сочувствие широких слоев демократического на¬
селения было целиком на стороне Феодосия. Святослав понял
это и стал искать примирения с монастырем, вддарив ему землю
для построения «великой» церкви — Успенского собора.
Не менее независимую позицию в отношении киевских кня¬
зей занимал и третий выдающийся деятель Киево-Печерского мо¬
настыря Никон Великий. Вследствие разногласий с князем Изя-
славом он уехал из Киева в Тьмутаракань, где оставался до
1067 года. В этом году по просьбе тьмутараканцев он ездил в
Чернигов к Святославу просить его сына Глеба Святославича на
тьмутараканское княжение. Вернувшись после этого в Киево-
Печерский монастырь, Никон Великий не захотел признать за¬
хвата власти в Киеве Святославом и вновь уехал в Тьмутаракань
в 1072 году. Только смерть Феодосия в 1074 году заставила Ни¬
кона Великого возвратиться в Киев, чтобы стать игуменом Кие¬
во-Печерского монастыря. Умер Никон Великий в 1088 году, в
преклонном возрасте.
Биограф Феодосия, знаменитый древнерусский писатель Не¬
стор, так описывает обычные занятия Никона в Киево-Печерском
монастыре: «Многажды же пакы великууму Никону сидящу и
делающу книгы, а блаженному (Феодосию) вскраи того сидящу
и прядущу нити, еже на потребу таковому делу». Со свойствен¬
ной Нестору обстоятельностью он рисует картину обычных заня¬
тий руководителей Киево-Печерского монастыря, причем Никону
отводится роль признанного писателя, в то время как Феодосий
занимается лишь приготовлением материала для переплета книг.
К сожалению, прямых свидетельств о написанных Никоном
Великим книгах мы не имеем. Но косвенные данные позволяют
нам признать его автором также гипотетически восстановленного
А. Шахматовым литературного памятника второй половины
XI века — «Киево-Печерского летописного свода». Вот эти дан¬
ные. В 1061 году Киево-Печерский монастырь получил офици¬
альное признание. Именно с этого года появляется точная дати¬
ровка событий в русском летописании. Указывается, что в февра¬
ле 1061 года князь Всеволод потерпел поражение от половцев.
Затем до 1067 года в летописи точно указывается время всех со¬
бытий, происходивших в Тьмутаракани, а с марта этого года
опять появляются описания в летописи общерусских событий:
3 марта — битва на Немиге, 10 июля — победа над Всеславом
и т. д. Если сопоставить с этим перенесением описаний событий из
Киева в Тьмутаракань и обратно известные нам из биографии
42
Никона Великого его переезды из Киева в Тьмутаракань и обрат¬
но, то получится полное совпадение. Эти хотя и косвенные, но
достаточно убедительные данные позволяют нам признать Никона
' Великого автором «Киево-Печерского свода» 1073 года.
Никон Великий продолжил работу авторов «Древнейшего
летописного свода 1037 года». Что же он внес нового в дело рус¬
ского летописания? Трудами многих исследователей удалось оп¬
ределить вклад Никона Великого в развитие этого дела. Он впер¬
вые осознал значение точной хронологии как основы историче¬
ского повествования. Возможно, Никон пришел к этому под
влиянием пасхальных таблиц, указывающих на ряд лет вперед
даты празднования пасхи. На этих календарных таблицах он мог
делать отдельные записи событий, современником которых был
и которые потом перенес в составленный им «Киево-Печерский
летописный свод».
Никон Великий не ограничился записью современных ему со¬
бытий, он понял свою задачу русского летописца гораздо шире.
Имея, возможно, в руках летописный свод 1037 года, он за¬
думал расширить его путем вставок новых сведений, почерпну¬
тых им во время его пребывания в Тьмутаракани. Этот материал
он брал, по-видимому, из местных народных преданий. Так, он
рассказывает о поединке тьмутараканского князя Мстислава
Владимировича (брата Ярослава Мудрого) с косожским князем
Редедею. Ему же принадлежит рассказ о борьбе тьмутаракан¬
ского князя Ростислава Владимировича (внука Ярослава Муд¬
рого) с Глебом Святославичем черниговским, которого Никон сам
отпросил у его отца на тьмутараканское княжение. Вероятно,
в Тьмутаракани Никон Великий узнал так называемою корсунь-
скую легенду — о крещении Владимира именно в Корсуне, а не
в Киеве. По этому поводу он даже вступает в полемику со своими
предшественниками, утверждавшими, что Владимир крестился в
Киеве. «Се же, не сведуще право, — замечает Никон, — глаго¬
лют, яко крестился есть в Киеве, инии же реша в Василеве».
Не исключена возможность, что Никон сам побывал в Кор-
суне, связь которого с Тьмутараканью была им же засвидетель¬
ствована в рассказе об отравлении греческим котопаном тьму¬
тараканского князя Ростислава Владимировича. Во всяком слу¬
чае, описывая место крещения Владимира «в Корсуне граде...
иде же торг деють корсуняне», Никон указывает весьма точно
место, где стояла палата Владимира: «с края церкви», и замеча¬
ет как человек, видевший сам, что эта палата сохраняется «и до
сего дне».
Таким образом, Никон Великий дал последующим поколе¬
ниям русских летописцев пример критического отношения к тру¬
ду своих предшественников и показал возможность пополнения
их труда новыми, добытыми самим летописцем сведениями. Ог¬
ромная ценность нововведения Никона заключалась в том, что
43
Надпись на Тьмутараканском камне, 1068 г.
его пример позволил последующим летописцам вводить в текст
летописных сводов самостоятельные литературные памятники,
возникавшие в связи с историческими событиями, и тем самым
превратить летопись в подлинную сокровищницу древнерусской
художественной литературы.
В отличие от авторов «Древнейшего летописного свода 1037
года», стоявших близко к самому Ярославу Мудрому, позиция
Пикона Великого может быть признана более демократиче¬
ской. Если авторы «Древнейшего свода» героизировали образы
первых русских князей, то Никон, наоборот, современных ему
князей показал весьма отрицательно, считая их виновниками
многих бедствий, выпавших на долю русских людей в результа¬
те междукняжеских феодальных распрей.
Никон пополнил «Древнейший летописный свод» рассказом
об истории Киево-Печерского монастыря и подчеркнул, что мо¬
настырь этот, в отличие от других, не был основан на средства
княжеской казны, а возник вследствие частной инициативы.
Никон ввел в летопись так называемое завещание Ярослава —
политический документ, осуждавший современных Никону рус¬
ских князей за нарушение заповеди их отца, призывавшего сы¬
новей жить «в любви межю собою», поскольку они «братья еди¬
ного отца и матери» и не должны губить «землю отець и дед сво¬
их, юже налезоша трудомь своимь великым».
В противовес князьям, ослабляющим Русскую землю междо¬
усобной борьбой, Никон Великий положительно говорит о роли
народа, всегда готового героически защищать свою родину. Ни¬
кон сочувствует восстанию киевлян в 1068 году, обратившихся
к князю Изяславу со словами: «Дай, княже, оружие и кони, и
еще бьемся с ними», т. е. половцами. Никон не скрывает и того
обстоятельства, что князь Изяслав побоялся вооружить народ
даже для борьбы с половцами, а предпочел сам бежать в Поль¬
шу к польскому королю Болеславу за помощью против своего
же народа.
Нет сомнения, что именно литературная деятельность Никона
заслужила ему у современников прозвище Великого. Но вряд ли
44
прав М. Д. Приселков, отождествлявший Никона Великого с
Иларионом, будто бы принявшим это имя вместе со схимой пос¬
ле удаления своего от сана митрополита. Во-первых, политиче¬
ские позиции Илариона и Никона расходятся в оценке роли фео¬
дальной верхушки на Руси, во-вторых, в «Киево-Печерском сво¬
де» об Иларионе сказано: «мужь благ, книжен и постник», чего,
конечно, не сказал бы Никон о самом себе, если бы он был Ила¬
рионом.
В конце XI века, по предположению А. Шахматова, по¬
явился новый летописный свод, составленный также в Киево-
Печерском монастыре и условно названный им «Вторым Киево-
Печерским летописным сводом». Составлению этого «Второго Ки¬
ево-Печерского летописного свода» предшествовали следующие
обстоятельства. В 1093 году в связи с занятием киевского стола
сыном Изяслава Святополком Изяславичем Киево-Печерский мо¬
настырь выступил против этого князя «несытства ради, богатст¬
ва и насилия ради» княжеского. На этот раз недовольство ки¬
ево-печерского летописца вызывает не только сам князь, но и те
княжеские дружинники, которых летописец называет «несмы-
слеными» и «юными».
Что же это за дружинники? К концу XI века русские феода¬
лы перешли от сбора даней, так называемого полюдья, к бо¬
лее выгодной для них феодальной системе эксплуатации трудо¬
вого населения. Увеличившиеся при этом доходы от «вир» и «про¬
даж» позволили крупным феодалам значительно увеличить число
своих слуг и дружинников, содержание которых ложилось тя¬
желым бременем на плечи народа. Новые дружинники и совет¬
ники князя, «юные» и «несмыслеиые», по терминологии летописца,
оттеснили на второй план прежних княжеских «мужей». Отсюда
произошло недовольство новыми порядками не только тру¬
жеников города и деревни, но и «старшей дружины» — крупных
феодалов-землевладельцев, терявших свое прежнее влиятель¬
ное положение. Автор «Второго Киево-Печерского свода» приво¬
дит обращение «смысленых», т. е. «старых» дружинников, к
князьям: «Почто вы распря имата межи собою? а погании губять
землю Русьскую. Последи ся уладита, а ноне поидита противу
поганым, любо с миром, любо ратью».
Развитие феодальных отношений неизбежно приводило еди¬
ное древнерусское государство к распаду, к ослаблению его воен¬
ной мощи перед лицом внешних врагов и поэтому не могло поль¬
зоваться сочувствием трудового населения, видевшего в недав¬
нем прошлом более счастливую для себя эпоху. «Второй Киево-
Печерский свод», составленный в 90-х годах XI века, не мог не
отразить эти народные представления. В нем отчетливо проти¬
вопоставляются заслуги «прежних» князей, создавших могучее
древнерусское государство, слабостям и эгоизму «новых» князей,
губящих своими раздорами Русскую землю. Выражая народное
45
настроение, автор «Второго Киево-Печерского свода» обращается
к своим читателям с просьбой внимательно прислушаться к его
рассказу о первых русских князьях, о их доблестных мужах,
достойно оборонявших Русскую землю и не заботившихся о том,
чтобы собрать побольше имения для себя лично. «Братья! —
говорили они,— потягнем по своем князе и по Русской земле». Не
таковы, по мнению летописца, нынешние княжьи мужи, которые
говорят: «Мало мне, княже, 200 гривен», и думают лишь о том,
как бы возложить на своих жен золотые украшения. Прежние
князья со своими мужами «расплодили» Русскую землю, тепереш¬
ние ослабили ее, позволяют «поганым» безнаказанно разорять и
расхищать ее.
Обличая княжеские раздоры, автор «Второго Киево-Печер¬
ского свода» с полным одобрением говорит о тех редких случаях,
когда князьям удавалось достигнуть братского согласия и объ¬
единенными силами выступить на защиту Русской земли. Он теп¬
ло отзывается о поступке князя Изяслава Ярославича, когда тот
пришел на помощь своему брату Всеволоду, пострадавшему от
своеволия своих племянников. «Ныне, брате, не туживе,— уте¬
шает Изяслав брата,— аще будеть нама причастие в Русьской
земли, то обема; аще ли лишена будеве, то оба. Аз сложю гла¬
ву свою за тя». Автора «Второго Киево-Печерского свода» осо¬
бенно привлекает в поступке Изяслава то, что он забыл все не¬
приятности, причиненные ему раньше Всеволодом, и вступился за
брата ради восстановления его законных прав. Соблюдение за¬
конности, хотя бы в рамках феодальных представлений, могло
бы сохранить, по мнению летописца, мир в Русской земле и обес¬
печить ей успех в отражении вражеских нашествий.
В отличие от Никона Великого автор «Второго Киево-Печер¬
ского свода» с симпатией говорит о князе Изяславе Ярославиче,
выполнившем «заповедь отню» и отдавшем жизнь за дело своего
брата. Настоящим гимном в честь подвига Изяслава звучит в ле¬
тописи плач его сына Ярополка Изяславича: «Отьче, отьче мои!
что еси пожил без печали на свете семь, мъногы напасти приим
от людии и братия своея? Сь же погыбе не от брата, но за брата
своего положи главу свою». Назидательный характер рассказа о
смерти Изяслава вынуждал автора «Второго Киево-Печерского
свода» дать поистине панегирическую оценку этому князю, кото¬
рый будто бы был «незлобив нравомь, кривъды ненавиде, любя
правду, клюк же в немь не бе, ни льсти, но прост умомь, не въз-
дая зла за зло».
Если автор «Второго Киево-Печерского свода» амнистиро¬
вал Изяслава за то, что тот «положи главу свою за брата своего,
не желая большая части, ни имения хотя болыпа, но за братню
обиду», то с тем большим негодованием восстает он против Свя-
тополка Изяславича, вероломством, жестокостью и алчностью на¬
влекшего новые беды на Русскую землю. Обличая князей-феода-
46
лов, летописец с патриотической гордостью говорит о русском на¬
роде, о величии своей родной страны. «Да никътоже не дерзнеть
рещи, — восклицает он, — яко ненавидими богомь есмы... Кого
тако почьл есть, яко же ны прослави есть и вознесл есть?., паче
всех почьтены бывъше... паче всех просвещени бывше».
Автор «Второго Киево-Печерского свода» (1093 г.) достойно
продолжает литературную традицию, начатую его предшест¬
венниками. С большим мастерством он передает драматические
диалоги действующих лиц, насыщает свой рассказ большим
количеством реальных подробностей, подчеркивает моральные
характеристики действующих лиц, отмечая их индивидуальные
черты и особенности. Его язык прост, лаконичен, но в пате¬
тических местах достигает большой выразительности и эмоцио¬
нальной силы.
В 1096 году разыгралась кровавая драма между Олегом Свя¬
тославичем (сыном Святослава Ярославича) и юным Изяславом
(сыном Владимира Мономаха и племянником Ол^га Святослави¬
ча). Изяслав захватил у своего дяди город Муром. Тогда Олег
направил Изяславу послов со словами: «Иди в волость отца
своего Ростову, а то есть волость отца моего. Да хочю ту седя
поряд створити со отцемь твоим. Се бо мя выгнал из города от¬
ца моего. А ты ли ми зде хлеба моего же не хощеши датн?» Но
Изяслав не послушал своего дядю и не отдал ему Мурома. Тогда
Олег пошел с дружиной на Изяслава, «надеяся на правду свою,
яко правь бе в семь».
В происшедшей битве 6 сентября того же года Изяслав был
убит. Олег занял Mv. ром, пленив там жену погибшего Изяслава.
Кроме Мурома, Олег овладел также Суздалем и Ростовом. Когда
же он попытался захватить Новгород, то получил отпор от стар¬
шего сына Владимира Мономаха Мстислава, крестника Олега.
В битве на реке Колокше Мстислав с новгородцами разбил Оле¬
га, который после этого убежал в Рязань. Тогда Мстислав послал
сказать Олегу: «Не бегай никаможе, но пошлися к братьи своей
с молбою не лишать тя Русскые земли. И аз пошлю к отцу мо¬
лится о тобе».
Мстислав исполнил свое обещание и написал Владимиру Мо-
номаху, прося его не мстить Олегу за смерть Изяслава, посколь¬
ку тот первый начал междоусобную войну. Мономах сумел сдер¬
жать свои отцовские чувства и написал примирительное письмо
Олегу, в котором изложил свою политическую программу, при¬
ведшую через несколько месяцев к съезду русских князей, на ко¬
тором была сделана попытка установить законный порядок вла¬
дения ими своими «отчинами».
«Письмо Владимира Мономаха Олегу Святославичу» — это
замечательное произведение русской публицистики конца XI ве¬
ка, свидетельствующее о выдающемся литературном даровании
его автора. «Письмо» написано по строгому плану, умело сочетает
47
личные мотивы с общественными взглядами. В «Письме» получи¬
ли отражение и философские размышления автора и лирические
его переживания в связи со смертью сына. «О многострастный
и печальны аз!—так начинается «Письмо», — много борешися
сердцемь и одолевши душе сердцю моему, зане тленье сущи,
помышляю, како стати пред страшным судьею, каянья и смеренья
неприимшим межю собою». Далее Мономах цитирует священное
писание, бывшее высшим авторитетом для людей средневековья:
«Молвить 66 иже: бога люблю, а брата своего не люблю — ложь
есть... Пророк глаголеть: не ревнуй лукавнующим, ни завиди
творящим беззаконье. Что есть добро и красно, но еже жити бра¬
тья вкупе». Обосновав ссылками на священное писание необходи¬
мость жить по-братски, в согласии и дружбе, Мономах объясняет
происходящие междоусобия русских князей кознями дьявола:
«Дьявол бо не хочет добра роду человеческому — сваживает ны».
Обрисовав картину современной ему русской жизни, Мономах
обращается к событию, заставившему его написать это «Письмо»
Олегу: «Да се ти наппсах, зане принуди мя сын мой, его же еси
хрестил иже то седить близь тобе. Прислал ко мне мужь свой и
грамоту, река: «ладимъся и смеримся, а братьцю моему суд при¬
шел. А ве ему не будеве местника, но възложиве на бога: а ста¬
нут си пред богомь; а Русьскы земли не погубим».
Далее Мономах говорит, что он послушал своего сына и на¬
писал Олегу эту грамоту, ожидая, как отнесется к ней Олег —
с добром или поруганием. Напомнив кстати о бренности чело¬
веческого существования, о том, что люди сегодня в славе и
почете, а завтра в гробу и забыты, Мономах упрекает Олега
за то, что тот первый не известил его о смерти Изяслава.
Следовало бы тебе, пишет Мономах, «узревше кровь его и тело
увянувше яко цвету нову процветшю, яко же агньцю заколену, и
рещи бяше, стояще над ним, вникнущи в помыслы души своей:
«Увы мне, что створих?..», а сноху мою (жену убитого Изяслава)
послати ко мне, зане несть в ней ни зла, ни добра, да бых обуим
оплакал мужа ея и оны сватбы ею в песний место: не видех бо
ею первее радости, ни венчанья ею за грехи своя! А бога деля
пусти ю ко мне вборзе с первым сломь да же с нею кончав слезы
посажю на месте, и сядет акы горлица на сусе древе желеючч,
а яз утешюся о бозе».
Придавая своему «Письму» значение политическое и про¬
граммное, Мономах открыто признает вину своего сына, первым
нарушившего мир, в результате чего он и погиб. «Дивно ли, оже
мужь умерл в полку ти? — восклицает Мономах. — Лепше суть
измерли и роди наши. Да не выискывати было чюжего — ни мене
в сором, ни в печаль ввести. Научиша бо паропци, да быша собе
налезли..., но оному налезоша зло».
«Письмо» Мономаха не было частным делом. Оно стало ши¬
роко известным и впоследствии было под 1096 годом переписано
48
в летопись. Летописям же в древней Руси придавалось исклю¬
чительно большое значение. Своим письмом Мономах звал к
примирению не только Олега, но и всех других русских князей,
показывая им пример личной уступчивости во имя общенародных
интересов. «Да еже начнеши каятися богу, — говорит Мономах
в заключение, — и мне добро сердце створиши послав сол свой
или пископа, и грамоту напиши с правдою, той волость възмешь
с добром, и наю сердце обратиши к собе, и лепше будем, яко и
преже: несм ти ворожбит, ни местьник».
«Письмо» Мономаха, безусловно, сыграло ту роль, для кото¬
рой предназначалось. В следующем, 1097 году Олег явился на
любечьский съезд князей, созванный по инициативе Мономаха
для «устроения мира» в Русской земле.
Но любечьский съезд не мог установить порядка в феодаль¬
ном беспорядке. Сразу же после съезда произошло вероломное
ослепление Василька Ростиславича, получившее отражение в за¬
мечательной «Повести об ослеплении князя Василька Ростисла¬
вича».
Это произведение сохранилось в составе летописного свода,
относящегося к началу XII столетия. «Повесть об ослеплении»
является одним из сильнейших в древнерусской художественной
литературе обличений вероломства и «неправды» князей-фео-
далов. Автор «Повести» поп Василий сумел создать волнующее
высокохудожественное произведение, которое должно было по¬
трясти его современников.
Герой «Повести» князь Василько Теребовльский был одним
из наиболее выдающихся русских князей конца XI века. В 1091
году он с 5000 карпатских горцев пришел на помощь Византии.
В том же году он разгромил венгров, а в следующем, 1092 году
совершил удачный поход против Польши. Дальнейшие военные
и политические планы Василька были широко задуманы. Он на¬
меревался нанять дружины берендеев, торков и половцев для но¬
вых походов. Но его замыслы стали известны другим князьям,
которые поспешили избавиться от честолюбивого и энергичного
соперника. «Повесть» Василия эпически просто рассказывает, как
в 1097 году русские князья Святополк Изяславич, Владимир Мо¬
номах, Давид и Олег Святославичи, Давид Игоревич и Василько
Ростиславич собрались на княжеский съезд в Любече для ула¬
живания своих феодальных споров. Это была попытка прекра¬
тить междоусобные войны путем мирного решения спорных во¬
просов. На съезде князья говорили друг другу: «Почто губим
Русьскую землю, сами на ся котору деюще? А половци землю на-
шю несуть розно, и ради суть, оже межю нами рати. Да ноне от¬
селе имемся в едино сердце, и блюдем Рускыя земли; кождо да
держить отчину свою».
После съезда Святополк Изяславич и Давид Игоревич верну¬
лись в Киев. «И ради быша, — говорит Василий, — людье вси».
4 Закал 232
49
Однако немедленно по приезде князей в Киев «влезе сотона в
сердце некоторым мужем и почаша глаголати к Давидови Иго-
ревичю, рекуще сице, яко «Володимер сложился есть с Василь¬
ком на Святополка и на тя». Давид Игоревич сказал об этом
Святополку Изяславичу, и они решили заманить Василька в
Киев, чтобы ослепить его.
Сцена ослепления Василька воспроизводится в «Повести» с
потрясающей силой. Схваченный и закованный по приказанию
Святополка, ничего не подозревавший Василько был отвезен в
Белгород, находившийся в десяти километрах от Киева. Там вве¬
ли его в обыкновенную избу. «И седящю ему, — рассказывает
Василий, — узре Василко торчина остряща ножь, и разуме, яко
хотят и слепити, възпи к богу плачем великим и стенаньем. И се
влезоша послании Святополком и Давыдомь Сновид Изечевичь,
конюх Святополчь, и Дьмитр, конюх Давыдов, и почаста прости-
ратп ковер, и простерша яста Василка и хотяща и поврещи;
и боряшется с нима крепко, и не можаста его поврещи. И се влез-
ше друзии повергоша и, и связаша и, снемше доску с печи, и
възложпша на перси его. И седоста обаполы Сновид Изечевичь и
Дмитр, и не можаста удержати. И приступиста ина два и сняста
другую доску с печи, и седоста, и удавиша и рамяно, яко переем
троскотати. И приступи торчин именем Беренди, овчюх Свято¬
полчь, держа ножь и хотя ударити в око, и грешися ока и пере¬
реза ему лице, и есть рана та на Василке и ныне. И посем удари
и в око, и изя зеницю, и посем в другое око, и изя другую зе-
ницю. И том часе бысть яко и мертв. И вземше и на ковре взло-
жиша на кола яко мертва, повезоша и Володимерю. И бысть
везому ему сташа с ним, перешедше мост Звиженьскый, на тор-
говищи, и сволокоша с него сорочку, кроваву сущю, и вдаша
попадьи опрати. Попадья же оправит взложи на нь, онем обеду-
ющим, и плакатися нача попадья, яко мертву сущю оному.
И очютн плачь, и рече: «Кде се еемь?» Они же рекоша ему:
«В Звиждени городе». И впроси воды, они же дата ему, и испи
воды, и вступи во нь душа, и упомянуся, и пощюпа сорочкы и
рече: «Чему есте сняли с мене? Да бых в той сорочке кроваве
смерть приял и стал пред богомь».
Не забыл Василий упомянуть в своем жутком рассказе и та¬
кую деталь, как то, что все это злодейство произошло в «малой»
избе, чем еще сильнее подчеркивалась обреченность Василька,
завлеченного в ловушку. Нагнетая общее трагическое впечатле¬
ние, поп Василий не пропустил ни одной мелочи. Он рассказыва¬
ет о том, как постилали ковер, как подходили к Васильку, как
пробовали повалить его, как, наконец, «троскотали» его ребра
под тяжестью севших на доску палачей. С внешней беспристра¬
стностью, но с большим внутренним напряжением говорит он, как
в упорной борьбе выкалывали глаза у бьющегося на ковре Ва¬
силька, как промахнувшийся палач порезал ему щеку, как по¬
50
том у затихшей жертвы вынули сначала один глаз, потом
другой.
«Повесть» Василия об ослеплении Василька Ростиславича с
полным основанием может быть отнесена к лучшим произведени¬
ям русской литературы конца XI века. Она публицистична в луч¬
шем значении этого слова. Трудно найти другое произведение,
которое с такой бы силой обличало неправду правящего класса,
жестокость борьбы за власть, подозрительность и эгоизм фео¬
дальной знати. «Повесть» Василия глубоко человечна, она не
могла не волновать древнерусского читателя, не могла не застав¬
лять его задумываться над социальными условиями русской
жизни.
По-видимому, «Повесть» попа Василия была написана под не¬
посредственным впечатлением совершенного князьями преступле¬
ния. Несмотря на сдержанную манеру автора, обличение им ве¬
роломства Святополка Изяславича было настолько сильным, что
«Повесть» не могла не получить большого общественного резо¬
нанса и сохранила свое значение на долгое время, поскольку ее
ввели в XII веке в состав летописи.
Святополк Изяславич не мог не оценить силы воздействия
письменного слова. Известно, что он вскоре попытался прими¬
риться с Киево-Печерским монастырем, монахи-летописцы кото¬
рого играли столь большую роль в развитии древнерусского лето¬
писания. В 1098 году состоялось его примирение с монастырем,
после чего Святополк добился канонизации, хотя и частичной,
умершего игумена Феодосия. Святополк также добился призна¬
ния Киево-Печерского монастыря архимандритией, что давало
этому монастырю независимое положение в отношении Киевской
митрополии, возглавлявшейся греком-митрополитом. Святополк
стал частым гостем в монастыре, оказывающим постоянное ува¬
жение его игумену.
Примирение киевского князя с монастырем обеспечило Свя-
тополку поддержку со стороны одного из знаменитейших писате¬
лей конца XI — начала ХП в.— черноризца Киево-Печерского
монастыря Нестора-летописца, выступившего после этого в
своих получивших широкую известность произведениях с оправ¬
данием Святополка, хотя и сделанным не в открытом, а в искусно
замаскированном виде.
Чтобы смягчить всеобщее негодование против киевского кня¬
зя, необходимо было напомнить о феодальной традиции, требо¬
вавшей от младших князей подчинения старшему в роде, даже в
случае его неправоты. Образцом такого подчинения могла стать
история Бориса и Глеба, не пожелавших поднять руку на старше¬
го, хотя и преступного брата. Напомнить эту историю своим со¬
временникам и поставил своей целью Нестор. Он пишет «Чтение
о Борисе и Глебе», начиная эту историю издалека, с извечной
борьбы добра и зла, бога с дьяволом. По проискам дьявола,
4*
51
говорит Нестор, первые люди на земле — Адам и Ева—были
изгнаны из рая, после чего их потомки стали поклоняться лже-
богам-идолам. Бог послал к ним своих пророков, но люди побили
их. Тогда бог послал к людям своего сына, но люди распяли его.
Апостолы распространили учение сына божия по всему свету.
Одна Русская земля осталась без апостолов и пребывала во тьме
идолопоклонства до тех пор, пока равноапостольный князь
Владимир не просветил ее светом христианства. Тогда дьявол,
потерявший свое последнее прибежище, решил поразить Рус¬
скую землю в самое сердце, воздвигнув брань в семье самого
Владимира. Дьявол внушил старшему сыну Святополку мысль
об убийстве его братьев и заранее радовался торжеству зла в
Русской земле. Но полная покорность Бориса и Глеба распоря¬
жениям старшего брата расстроила козни дьявола и спасла хри¬
стианскую веру на Руси. Устами Бориса и Глеба, принявших
мученическую смерть от Святополка, Нестор провозглашает
незыблемость принципа старшинства среди русских князей и
осуждает всякое неповино ение старшему в роде. «Не отьиду, не
отбежю от места сего, ни паки супротивлюся брату своему, ста¬
рейшему сущю», — говорит Борис, сознательно предпочитая
смерть неповиновению и междоусобной войне.
К концу XI века культ Бориса и Глеба принял на Руси широ¬
кий характер. Вокруг гробниц братьев-мучеников в Вышгороде
возникли легенды о чудесах, творимых братьями над слепыми,
хромыми, убогими, а также над жертвами княжеского произвола
и несправедливости. Все это было известно Нестору, но он по-
своему воспользовался этим материалом. Он избегает историче¬
ской конкретности, заменяя название Киева простым указанием
на «стольный град». Вышгород он кратко называет «градом», пе¬
ченегов— «ратными», убийцу Глеба Торчина — «старейшим по¬
варом», Чехию и Польшу — «странами чужими», Новгород —
«полуночной страной», Ярослава — «иным братом святых»
и т. д.
Это нужно было Нестору для того, чтобы удобнее, не на¬
рушая стиля изложения, перейти от эпохи начала XI века к
своему времени, т. е. к концу XI столетия. Так, рассказывая о
чудесном освобождении Борисом и Глебом узников, заключенных
в темницу по приказанию Святополка, Нестор намеренно опуска¬
ет такую важную деталь, как невиновность узников. Он даже не
называет имени своего современника — киевского князя Свято¬
полка Изяславича, так что читатель мог отнести все это проис¬
шествие ко временам Ярослава Мудрого. Нестор искусно пере¬
носит центр тяжести этого рассказа с обличения несправедливо¬
сти и жестокости Святополка Изяславича на прославление
заступничества святых мучеников, которые «сим же образом мно-
гия сущая в железах и погребах избависта, не токмо в граде том
одном, но и во всех местах».
52
Благодаря такому перенесению центра тяжести рассказа
переосмысляется все значение рассказа о «чуде». Чем сильнее
подчеркивается Нестором «святость» Бориса и Глеба, тем боль¬
ше осуждается непокорность современных Нестору «младших»
князей, не желавших следовать примеру братьев-мучеников.
С большим искусством и художественным мастерством воспроиз¬
водит Нестор в своем «Чтении» образы Бориса и Глеба, ярко дра¬
матизирует рассказ о их гибели. Психологически тонко передано
Нестором предсмертное томление юного Глеба, надеющегося на
то, что убийцы пощадят его ради молодости. С эпической просто¬
той рассказывает Нестор, как повар Глеба, «став на колену, зак-
ла и главу святому и перереза гортань его».
Основная тенденция «Чтения о Борисе и Глебе» не могла
удовлетворить не только современников Нестора, но и следую¬
щие поколения древнерусских читателей, привыкших ценить жи¬
вую связь литературных памятников с исторической действитель¬
ностью. Возможно, и сам Нестор остался недоволен абстракт¬
ностью изложения в «Чтении о Борисе и Глебе». Во всяком
случае, во втором своем произведении — «Житии Феодосия Печер¬
ского»— Нестор стремится к настоящей исторической конкретно¬
сти, даже называет лица, со слов которых записывал отдельные
факты из жизни Феодосия. Так, помимо монахов Киево-Печер¬
ского монастыря, он называет черниговского игумена Павла, вы-
дубицкого игумена Софрония, боярина Гегуевича Здеслава и не¬
которых других. По удачному определению М. Д. Приселкова,
второе произведение Нестора «может вызвать во вниматель¬
ном читателе чувство удивления перед тем искусством автора,
с каким сшивает он этот ковер пестрых и отрывочных эпизо¬
дов жизни Феодосия в связное и живое произведение, в котором
соблюдены, однако, внутренняя хронология и большая точ¬
ность» ].
«Житие Феодосия Печерского», написанное Нестором, — это
не только памятник русской агиографической литературы конца
XI века; это законченное художественное изображение древне¬
русской жизни, со страниц этого памятника встают живые лица
той далекой эпохи, бытовые сцены, когда-то имевшие место в
действительности, в нем раскрываются патриотические раздумья
автора о судьбах его родной земли.
Но как бы ни была значительна литературная деятельность.
Нестора в конце XI века, она явилась только подготовительным
этапом для создания им в начале XII столетия такого литератур¬
ного памятника, который на тысячелетие прославил его имя.
1 М. Д. Приселков. Нестор-летсписец. Пг., 1923, стр. 99.
века
■ !^л ИЮ ГОДУ Нестор закончил работу над новым лето-
J I I писным сводом — «Повестью временных лет». В за-
гла^пп своего великого труда: «Се повести времяньных лет,
откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее кня-
жити и откуду Руская земля стала есть» — Нестор четко сфор¬
мулировал свою задачу летописца, выясняющего прежде всего
вопрос о происхождении русского народа и Русского государ¬
ства.
Но Нестор не ограничился одной этой задачей, он сумел свя¬
зать историю русского народа с историей всего человечества.
Правда, всемирную историю Нестор знал, как и все его совре¬
менники, лишь в библейском изложении. Для своего времени
Нестор создал самую высокую, из возможных тогда, историче¬
скую концепцию. Он начинает свое повествование ot «всемирного
потопа» и расселения на земле сыновей Ноя. Рассказав о том,
как они разделили всю землю, причем Сим взял восточные стра¬
ны, Хам — южные и Иафет — западные, Нестор не забывает под¬
черкнуть, что братья от своего имени и от имени своего потомст¬
ва дали обещание «не преступати никому же в жребий братень,
живяхо кождо в своей части». Легко заметить в последних сло¬
вах злободневный намек на русскую действительность начала
XII века, когда русские князья-братья так часто переступали
«в жребий братень» и не желали жить «кождо в своей части».
Но, отдавая дань своему времени, Нестор остается поистине
замечательным историком-писателем. Говоря об образовании
славян «от племени» Иафета, Нестор далее уточняет, что они
сначала жили по Дунаю, где в XI веке находились земли Венгер¬
-54
ская и Болгарская. Перечисляя наименования славянских пле¬
мен, расселявшихся из Дунайской равнины на восток, за Карпа¬
ты, Нестор говорит, что их наименования произошли от мест, на
которых эти племена жили прежде. Нестор объясняет это пере¬
селение славян нашествием волохов (возможно, в результате
расширения империи Карла Великого). Нестор знает, что запад¬
ные славяне разделились на чехов, моравов и ляхов, распавших¬
ся в свою очередь на полян (поляков), лутичей, мазовшан и по¬
морян. Среди южных славян Нестор называет белых хорватов,
сербов и хорутан. Но наибольший его интерес привлекают вос¬
точные славяне, из которых образовалась древнерусская народ¬
ность.
Часть дунайских славян, как выясняет Нестор, осевшая по
Днепру, называлась полянами, другая часть, осевшая в «лесах»,
получила название древлян, славяне, осевшие между Припятью
и Двиною, прозвались дреговичами, а поселившиеся на реке По-
лоте — полочанами. Часть же славян, занявшая места около
Новгорода и построившая этот город, сохранила свое родовое
имя славян.
Подробно перечислив племена восточных славян, образовав¬
ших позднее единую древнерусскую народность, Нестор дает
точное географическое описание единого древнерусского госу¬
дарства, как оно сложилось к IX веку, принимаемому Нестором
за время образования этого государства. Он говорит о важней¬
ших реках, служивших путями сообщения и связью между насе¬
лением обширной территории складывавшегося государства.
«Днепр бо, — пишет Нестор, — потече из Оковьского леса, и по-
течеть на полъдне, а Двина ис того же леса потечет, а пдеть на
полунощье и внидеть в море Варяжьское. Ис того же леса поте¬
че Волга на въсток, и вътечеть семьюдесят жерел в море Хва-
лисьское. Тем же и из Руси может ити по Волзе в Болгары, и в
Хвалисы, и на въсток доити в жребий Симов, а по Двине в Вя-
тячи, из Варяг до Рима, от Рима же и до племени Хамове.
А Днепр втечеть в Понетьское море жерелом, еже море словеть
Руское».
Давая ^графический очерк территории древнерусского го¬
сударства, Нестор не забывает упомянуть неславянские племена,
входящие в состав древнерусского государства или имеющие с
ним политические связи: чюдь, меря, весь, мурома, черемисы,
мордва, пермь, печера, ямь, угра, литва, зимигола, корсь, нарова,
любь. Нестор вспоминает времена, когда восточные славяне, еще
не объединившиеся в древнерусское государство, платили дань
некоторым из этих племен. Тем самым Нестор наглядно показы¬
вает важность государственного объединения, что позволило во¬
сточным славянам не только избавиться от уплаты дани, но и
уничтожить своих наиболее жестоких угнетателей. В связи с
этим Нестор упоминает обров (аваров) — народ, великий телом,.
гордый умом, беспощадный к слабым. Но и они вынуждены были
уйти из причерноморских степей на запад. Только пословица, го¬
ворит Нестор, «погибоша, аки обри» напоминает о том, что они
некогда существовали.
Переходя ко временам историческим, Нестор расширяет свое
изложение за счет византийских хроник, которыми он пользуется
умело и критически. На основании этих хроник Нестор делает
попытку установить хронологию отдаленных событий, осуще¬
ствив для этого кропотливую и трудную работу. Нестор стре~
милея также объяснить происхождение слова «Русь». Заимство¬
вав из новгородских источников легенду о призвании трех бра-
тьев-варягов из племени Русь — Рюрика, Синеуса и Трувора,
Нестор предполагает, что вместе с ними переселилось все их пле¬
мя и дало свое имя образовавшемуся древнерусскому государ¬
ству. Такая легенда в начале XII века имела определенный
политический смысл. В условиях развивающегося феодализма
важно было подчеркнуть происхождение всех русских князей от
одного предка и осудить междоусобные войны как братоубий¬
ственные.
Начальную историю древнерусского государства Нестор из¬
лагает в значительной степени по византийской хронике Георгия
Амартола и его продолжателя. Русский летописец критически от¬
носится к своему источнику, дополняя его известным Нестору
русским материалом. Особенно ценным добавлением Нестора
были тексты договоров русских князей с греками, составленные
после походов Олега, Игоря и Святослава против Византии. Эти
договоры, хранившиеся в княжеской казне в Киеве, по-видимо¬
му, были выданы Нестору по распоряжению Святополка, заинте¬
ресованного в работе киево-печерского летописца.
Таким образов, пополнив труды своих предшественников, ле¬
тописцев XI века, Нестор продолжает русское летописание даль¬
ше, доведя его примерно до 1110 года. В последней части
«Повести временных лет» Нестор рассказывает о событиях, сви¬
детелем которых он был сам или же слышал от своих современ¬
ников, например от старца Яня, умершего в 1106 году в возра¬
сте девяноста лет.
Из личных воспоминаний Нестора особенно интересны три
его рассказа: 1) об открытии мощей Феодосия в 1096 году, 2) о
половецком набеге того же года и 3) о походе Святополка на по¬
ловцев в 1107 году. Эти рассказы ведутся Нестором от первого
лица, и он является сам их непосредственным участником. Так,
в первом рассказе Нестор подробно говорит о своих пережива¬
ниях, когда он ночью откапывал в пещере гроб Феодосия, как,
усталый, менялся «рогалией» с другим монахом, как, наконец,
докопавшись до гроба, услышал, что в монастыре ударили в
«било». Ужаснувшись от такого совпадения, Нестор начал мо¬
литься и шептать: «Господи, помилуй!»
Второй рассказ Нестора так колоритен, так непосредственно
передает впечатление очевидца страшного набега половцев, что
невозможно не привести его целиком: «И в 20 того же месяца
(июля), в пяток, 1 час дне, приде второе Боняк безбожный, ше¬
лудивый, отай, хыщник, к Кыеву внезапу, и мало в град не
въехаша половци, и зажгоша болонье около града, и възврати-
шася на манастырь, и въжгоша Стефанов манастырь, и деревне,
и Герьманы. И придоша на манастырь Печерский, нам сущим по
кельям, почивающим по заутрени, и кликнуша около манастыря,
и пэставиша стяга два пред враты манастырскыми, нам же бе-
жащим задом манастыря, а другим възбегшим на полати. Без¬
божные же сынове Измаилеви высекоша врата манастырю, и
поидоша по кельям, высекающе двери, и изношаху аще что обре-
таху в кельи; посемь въжегоша дом святыя владычице нашея бо¬
городице, и придоша к церкви, и зажгоша двери, яже к угу устрое¬
нии, и вторыя же к северу, и влезше в притвор у гроба Феодось-
ева, емлюще иконы, зажигаху двери и укаряху бога и закон
нашь. Бог же терпяще, еще бо не скончалися бяху греси их и
безаконья их, темь глаголаху: «Кде есть бог их? да поможет им
и избавить я?» И ина словеса хулная глаголаху на святыя ико¬
ны, насмихающиеся, не ведуще, яко бог кажеть рабы своя на-
пастми ратными, да явятся яко злато искушено в горну: хрестья-
ном бо многыми скорбьми и напастьми внити в царство небес¬
ное, а сим поганым и ругателем на семь свете приимшим ве¬
селье и пространьство, а на ономь свете приимуть муку, дьяво¬
лом уготовани огню вечному. Тогда же зажгоша двор Красный,
его же поставил благоверный князь Всеволод на холму, нари-
цаемем Выдобычи: то все оканнии половци запалиша огнем. Тем
же и мы, последующе пророку Давиду, вопием: «Господи боже
мой! положи я яко коло, яко огнь пред лицемь ветру, иже попа-
ляеть дубровы, тако поженеши я бурею твоей, исполни лица их
досаженья! Се бо оскверниша и пожгоша святый дом твой, и
манастырь матери твоея, и трупье раб твоих. Убиша бо неколико
от братья нашея оружьемь безбожнии сынове измаилеви, пуще-
ни бо на казнь хрестьяном».
Этот рассказ Нестора замечательно воспроизводит литератур¬
ный стиль великого летописца, умевшего сочетать биографиче¬
ские элементы с широкой исторической картиной, согретой жи¬
вым отношением автора, умеющего эмоционально взволновать
читателя простотой, доходчивостью и точностью своей художест¬
венной речи.
Третий рассказ Нестора о походе Святополка на половцев
интересен тем, что, помимо описания победы русских полков, в
нем показано отношение киевского князя к Печерскому мона¬
стырю: «Святбполк же приде в Печерьскый манастырь на заут¬
реню на успенье святыя богородица, яко врази наша побежены
быша молитвами святыя 'богородица и святого отца нашего
57
Феодосия. Так бо обычай имяше Святополк: коли идяше на
войну, или инако, толи поклонивъся у гроба Феодосиева и мо¬
литву взем у игумена, ту сущего, то же идяше на путь свой».
Последние слова Нестора важны в том отношении, что сви¬
детельствуют не только о примирении Святополка с Киево-Пе¬
черским монастырем, но и о взаимной поддержке примирившими¬
ся сторонами друг друга. Недаром Нестор в «Повести временных
лет», показывая набожность, военную доблесть Святополка Изя-
славича, совершенно не упомянул о таком его преступлении, как
вероломное ослепление Василька Ростиславича, о чем, конечно,
он не мог не знать.
Древнерусская литература никогда не ограничивалась одним
описанием происшедших событий, она всегда была острым ору¬
жием политической борьбы своего времени. Вместе с тем преоб¬
ладающими чертами ее являлись патриотизм и защита народных
интересов. Все это в полной мере относится и к «Повести времен¬
ных лет» — одному из самых выдающихся памятников всей
древнерусской письменности. «Высокое литературное образова¬
ние Нестора, его исключительная начитанность в источниках,
умение выбрать из них все существенное, сопоставить разноре¬
чия и т. д. сделали «Повесть временных лет», — по справедливо¬
му определению Д. С. Лихачева, — не просто собранием фактов
русской истории и не просто историко-публицистическим сочи¬
нением, связанным с насущными, но преходящими задачами рус¬
ской действительности, а цельной литературно изложенной ис¬
торией Руси»
Одновременно с «Повестью временных лет» в начале XII века
появилось другое интересное литературное произведение —
«Хождение Даниила», послужившее образцом нового жанра «пу¬
тешествий» в древнерусской письменности.
«Всем известно, — писал еще Н. Г. Чернышевский, — что
хождение Даниила один из замечательнейших памятников древ¬
ней русской литературы»1 2.
После принятия христианства в конце X века на Руси рас¬
пространился обычай ездить на восток, в Палестину, для покло¬
нения христианским святыням. Такие путешественники стали на¬
зываться «паломниками» (от слова «пальма», так^как они при¬
возили с собой на родину пальмовые ветви) 3.
Но уже начиная с XII века церковные власти стали бороться
с массовым паломничеством. Новгородский епископ Нифонт,
правда несколько позднее, указал даже на вред паломничества,
1 «Повесть временных лет», ч. 2. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1950, стр. 123.
2 Н. Г Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. 2. М., Гос¬
литиздат, 1949, стр. 536.
5 Обычай этот сохранялся долго. В стихотворении М. Лермонтова «Вет¬
ка Палестины» упоминается именно о таком обычае, существовавшем еще в
XIX веке.
£8
объясняя его стремлением людей праздно жить, кормясь мило¬
стыней: «порозну ходяче ясти и пити». Одной из причин, заста¬
вивших Даниила написать свое «Хождение», было желание удер¬
жать своих читателей от путешествия в Палестину. Вместо труд¬
ного и опасного путешествия ко «святым местам» Даниил пред¬
лагал читателям ограничиться простым чтением его книги, по-
скольку в ней подробно все эти места описаны. В предисловии к
книге он так и говорит: «Да кто убо, слышав о местех сих свя¬
тых, поскорбе бы ся душею и мыслию к святым сим местом и
равну мзду примут от бога с теми, иже будут доходили святых
сих мест и святой град Иерусалим, и възнесшеся умом своим,
яко нечто доброе сътворивше, ипогубляють мзду труда своего, от
них же первый есьм аз». Как видим, Даниил не только уравни¬
вает благочестие тех, кто прочитает его книгу, с теми, кто сам
странствовал в Палестину, но даже ставит труд первых выше
труда последних, поскольку последние легко могут возгордиться
своим поступком и благодаря этому впасть в грех.
Даниил путешествовал по Палестине 16 месяцев (1106 —
1108 гг.) и написал свое «Хождение» не позже 1113 года, так как
он упоминает в числе живых киевского князя Святополка
Изяславича, умершего в этом году.
Незадолго до прибытия Даниила в Палестину окончился пер¬
вый крестовый поход, и королем вновь созданного Иерусалим¬
ского королевства был выбран в 1099 году Балдуин I. Но так
как значительная часть Палестины находилась в руках мусуль-
ман-сарацин, продолжавших враждовать с крестоносцами, то пу¬
тешествовать по стране было далеко не безопасно. Однако Да¬
ниилу, как русскому игумену, прибывшему из могущественного
государства, обе стороны старались оказывать внимание и по¬
кровительство. Поэтому Даниил часть своего пути совершил под
охраной войск Балдуина, а в других местах его провожал «ста¬
рейшина срациньский с оружием».
В Палестине русский путешественник «поставил себя в гла¬
зах властей в положение выдающееся и почетное; он не раз упо¬
минает, что видел много такого, чего не надеялся увидеть; его
пускали туда, куда других не пускали» ]. Действительно, из рас¬
сказа самого Даниила видно, что отношение к нему короля Бал¬
дуина и сарацинских властей было не такое, как к обычным па¬
ломникам. Так, желая посетить Галилею и Тивериадское озе¬
ро, куда путь был «тяжек вельми» и «страшен зело», Даниил
обратился с просьбой к иерусалимскому королю: «Княже-госпо-
дине, поими мя с собою до Тивериадского моря, да бых видел
тамо вся святыя места». И король Балдуин, отправлявшийся в
военный поход к Дамаску мимо Тивериадского озера, немедлеи-
1 Е. В. Петухов. Русская литература. Древний период, изд. 3. Пг.,
1916, стр. 57.
5»
но согласился. «И приряди мя ко отроком своим, — пишет Дани¬
ил.— Тогда аз с радостию великою наях под ся, и тако проидо-
хом места та страшная с вой царьскими без страха и без па¬
кости».
Еще любопытнее другая встреча Даниила с иерусалимским
королем, когда русский путешественник захотел поставить свое
кандило (лампаду) над гробом господним. «Аз, худый, идох,—
рассказывает Даниил, — к князю Балдвину и поклонихомся ему
до земля: он же, видев мя поклонившася, и призва мя к себе с
любовию и рече ми: «Что хощеши, игумене рускый?» — познах
бо мя добре и любляше мя вельмй, якоже бяше мужь благ и
смирен и не гордить ни мало. Аз же рекох ему: «Господине-кня-
же, молюся тебе бога ради и князей делма рускых, хотел бых и
аз поставити кандило свое над гробом господним за вся князи
наша и за всю Рускую землю, за вся христиане Рускыя земля».
И тогда же князь повеле ми поставити свое кандило, и с ра¬
достью посла со мною мужа своего лучьшего к иконому Святого
Воскресения и к тому, иже держить гроб господень».
Из этого рассказа видно, что король Балдуин оказывал рус¬
скому игумену особое внимание, был для него всегда доступен,
«познал добре и любляще вельмй» его. Все это свидетельствует
о* том, что в глазах иерусалимского короля Даниил не был про¬
стым паломником, а был официальным представителем древне¬
русского государства, в поддержке которого Балдуин был явно
заинтересован. Поэтому в беседах с Даниилом Балдуин вел себя
просто, был «мужь благ и смирен, и не гордить ни мало», в то
время как в отношении других лиц он, по словам историков,
«был великолепным королем, окруженным величественной сви¬
той рыцарей и слуг, въезжавшим в палестинские города, как пи¬
шет хронист Вильгельм Тирский, величественный в походке,
важный по наружности и в разговоре, всегда облеченный в ни¬
спадающую с плеч мантию, так что более казался епископом,
чем мирским лицом» К
Все это позволило одному из советских исследователей поста¬
вить вполне естественный вопрос: «Не использовал ли великий
князь Святополк Изяславич паломничество Даниила в диплома¬
тических целях и не пошел ли иерусалимский король навстречу
этим целям?»1 2. Предположение это основывается на том, что
Даниил, как это убедительно устанавливает В. В. Данилов в
своей статье, был постриженником Киево-Печерского монастыря
«и оттуда вышел на игуменство»3. Хотя в начале XII века отно¬
шения между киевским князем Святополком Изяславичем и Пе¬
1 Гастон Додю. История монархических учреждений в Латинском Иеру¬
салимском королевстве. СПб., 1897, стр. 125.
2 В. Д а н и л и в. К характеристике «Хождения игумена Даниила». ТОДРЛ
М. — Л., Изд-во АН СССР, 1954, т. X, стр. 94.
3 Т а м же, стр. 92.
•60
черским монастырем уже были дружественные, однако не сле¬
дует забывать народного направления этого монастыря, в кото¬
ром «никакие княжеские которы, никакие родовые взгляды не
заглушают идеи единства Русской земли» 1. Поэтому вряд ли
можно рассматривать Даниила как дипломатического посла
Святополка Изяславича к Балдуину I. Ведь последствия перво¬
го крестового похода затрагивали всех верующих людей средне¬
вековья, все они живо интересовались тем, что происходило в
далекой Палестине, где тогда туго завязывался узел противо¬
речий не только между христианским и мусульманским миром,
но и между «латинамк», с одной стороны, и «православными» —
с другой. Поэтому поездка авторитетного лица, в данном случае
русского игумена, связанного с наиболее чтимым Киево-Печер¬
ским монастырем, для личных наблюдений за тем, что делалось
в Палестине, стала необходимым и безотлагательным делом.
Даниил выехал не один, а в сопровождении целой дружины
из новгородцев и киевлян, которые, по его собственным словам,
должны были засвидетельствовать истину его рассказа о всем
виденном в Палестине. Цель путешествия русского игумена была
вполне понятна и Балдуину I и сарацинским старейшинам, ока¬
завшим такое внимание и личное покровительство русским па¬
ломникам. Только этим и можно объяснить, почему крестоносцы
позволили русским осмотреть башню Давида — главную цита¬
дель Иерусалима, опору их владычества над столицей Палести¬
ны. Балдуину I важно было убедить представителей Русской
земли как в прочности завоевания крестоносцев, так и в беспре¬
пятственном допуске русских паломников к «святым местам»,
находившимся в их руках.
Вот почему в описании башни Давида и богослужения в
церкви гроба господня Даниил называет по именам своих спут¬
ников, которые могут засвидетельствовать истинность его слов.
В первом случае это «Издеслав», а во втором — «Изяслав Ива¬
новичу Городислав Михайлович, Кашкича и инии мнози». Хотя
игумен Даниил и не был военным человеком, он сумел неплохо
разобраться в назначении башни Давида. «Дивен есть столп-
от, — пишет Даниил об этой башне, — великим камением сде¬
лан вельми, на 4 углы создан и весь есть черств (тверд, кре¬
пок) и днероден (велик), и камень уродился, посреди его воды
в нем многы. Двери же имать 5-ры железны и степеней (ступе¬
нек) имать 200, по нима же взити горе, и жита в нем бесчисла
лежит. И есть много тверд ко взятию, и то есть глава всему гра¬
ду тому; и блюдуть его вельми и не дадят влести никому
же в онь лапь (свободно). Мне же, худому, недостойному,
1 М. Д. Приселков. Очерки по церковно-политической истории Киев¬
ской Руси X—XII вв. СПб., 1913, стр. 301, *
61
пригоди (привел) бог в столп-от святой, одва могох ввести с
собою единого Издеслава».
Заслуживает внимания упоминание Даниила о «жите», «без
числа лежащем» в башне Давида, и о каменном колодце с
обильной водою. Все это приготовлено было на случай осады
города и свидетельствовало о непрочности военных успехов*
Иерусалимского королевства.
Наибольший интерес для Даниила, как и для всех русских
людей того времени, представлял вопрос о свободном посещении
главной христианской святыни в Иерусалиме — церкви гроба
господня. После разделения церквей в 1054 году восточные и
западные христиане перестали считать друг друга единоверца¬
ми. Даниилу, конечно, было известно послание Феодосия Печер¬
ского, запрещавшего всякое общение с латинянами. Как же по¬
ступят западные крестоносцы теперь, после захвата ими Иеру¬
салима? Вот почему с такими подробностями Даниил описывает
свое участие в качестве представителя Русской земли в торжест¬
венном богослужении у гроба господня накануне величайшего
христианского праздника пасхи. Подробное сообщение Даниила
о свободном допуске русских паломников должно было успо¬
коить и примирить русских людей с фактом захвата этой святы¬
ни «латинами». Последнее обстоятельство было особенно важно
для крестоносцев, поскольку враждебное отношение к ним рус¬
ского народа могло бы еще более осложнить их далеко не бле¬
стящее положение в Палестине.
Рассказ Даниила о пасхальном богослужении и о «чуде» са¬
мовозгорания «святого света» на гробе господнем представляет
собой не только в художественном, но и в идейно-политическом
отношении кульминацию всей книги «Хождение». Помимо уди¬
вительной по колориту прозрачности, которой окружена вся эта
пасхальная ночь в рассказе Даниила, читателя поражает заме¬
чательная точность и достоверность описания, когда не только
указывается место, где стояли все упомянутые в рассказе люди,
но и не забыта ни одна малейшая деталь в их поведении. Осо¬
бенное значение для читателей того времени приобретало сви¬
детельство Даниила о внимании католического короля
Балдуина I к представителям православного восточного
христианства.
Так, Балдуин, отправляясь в церковь гроба господня, посы¬
лает в метухию (подворье или общежитие) православного мо¬
настыря св. Саввы за игуменом и всеми чернецами. В самой
церкви он заботится об удобных местах для всех «правоверных»
(православных) попов и внимателен к Даниилу как представи¬
телю русской церкви.
То обстоятельство, что Даниил писал свою книгу для широ¬
кого круга русских читателей его времени, сказалось на самом
языке и стиле «Хождения». Он сам предупреждает читателя, что
62
«писал не хитро, но просто». В его языке преобладает над книж¬
ными славянизмами просторечие. Глухие полугласные как от¬
дельно, так и при плавных встречаются одновременно с обыкно¬
венными формами, например: врьста и верста; двойственное чис¬
ло строго соблюдается в спряжениях и склонениях. Ко многим
словам он добавляет частицу тъу т. е. постпозитивный член,
обычный именно для просторечия, например: столп-от, дом-от,
камен-ет, князь-ет и т. д. Употребляется у него и народная фор¬
ма Христоса вместо книжной — Христа. Повествовательная ма¬
нера Даниила выражается в стремлении к простым конструкци¬
ям фразы. Чаще всего он соединяет простые предложения
посредством союзов а, да или начинает их с повторяемого есть,
например: «И ту есть близь на горе село... и то село есть святых
пророк... и ту лежахом ночь... и ту опочивше... и доидохом по
здраву... и ту поклонихомся...» или: «есть же святый град Иеру¬
салим... есть церкви Въскресения... есть пещерка та...» и т. д.
Сокращая свой рассказ за счет второстепенных подробностей,
Даниил иногда описывает свой путь перечнем названий пройден¬
ных им мест и указанием расстояний между ними. Например:
«От Паталы острова до Калиполя 100 верст, а от Калиполя до
Афана града 80 верст, а оттуда до Крита 20 верст...» и т. д.
Иногда же к наименованиям пунктов Даниил присоединяет
краткую справку о том, чем они замечательны. Например: «А от
Ефеса до Самы острова верст 40. И в том острове рыбы многы
всякы, и обилен есть всем остров-от». Своеобразную окраску
стилю «Хождения» придает обилие греческих слов в тексте. На¬
пример: метухия — подворье, Пентикостия — пятидесятый день,
ксилаж — кустарник и т. д. О том, что введение греческих слов
было сознательным приемом авторского стиля, можно судить по
тому, что Даниил нередко тут же дает перевод этих слов на
русский язык. Например: «А имя тому Спудий, иже протолкует-
ся тщание богородично... имя месту тому Каламонии, еже про-
толкуется доброе обиталище... да то зовется место агиапимена,
еже протолкуеть святая паства...» и т. п.
В отличие от современных ему западных писателей, например
англосакса Зеевульфа или Фулькерия Шартрского, Даниил не
уделяет в своей книге большого внимания взаимоотношениям
между крестоносцами и сарацинами, не описывает военных дей¬
ствий между ними. Оставаясь в стороне от этой борьбы, он толь¬
ко отмечает в свойственной ему лапидарной манере места,
наиболее опасные для паломников. Например: «Есть путь сквозе
гору ту страшную, неудобь проходно есть, есть бо ту твердь велика
и биют срацины в горе той: иже кто в мале дружине хощеть
проити, то не может проити... да оттуду выходят погании мно-
зи и биють на пути том зле» или: «Есть место страшно и неудобь
проходно: ту бо живут срацини силны и биют на реках тех на
броде». Следует оговорить, что эпигет поганый в тексте «Хожде¬
63
ния» не имеет оценочного характера, а обозначает только
«иноверец», «язычник».
Как типичный человек средневековья, Даниил искренно верит
в те чудеса, которые он описывает в своей книге. Однако он не
увлекается мистикой, как его современник Фулькерий Шартр¬
ский— капеллан иерусалимского короля Балдуина I. Это осо¬
бенно заметно в описании пасхального «чуда» Даниилом. Он
прямо заявляет: «Мнози бо странници неправо глаголють о
схождении света святого; ин бо глаголеть, яко святый дух голу¬
бем сходить к гробу господню; а друзии глаголють: молния схо¬
дить с небесе и тако вжигаются кандила над гробом господнемь.
И то есть лжа и неправда: нечтоже бо есть не видете тогда, ни
голубя, ни молнии». Даниил не верит фантастическим расска¬
зам других «очевидцев», он хочет писать только о том, что «ви-
дех очима своима грешными по истине». Это выгодно отличает
книгу Даниила от писаний современных ему западных авторов,
хотя он и не знал о тех сложных приспособлениях, посредством
которых католическое духовенство в Иерусалиме осуществляло
это «чудо»
Стремление к точности заставляет Даниила не только указы¬
вать местоположение виденных им зданий, но и определять их
размер, число дверей, окон, материал, из которого они построе¬
ны. Его художественный вкус, воспитанный на таких великолеп¬
ных произведениях русского зодчества, как Десятинная церковь
или Софийский собор в Киеве, помог ему оценить и описать про¬
славленное сооружение калифа Омара в Иерусалиме, превра¬
щенное крестоносцами в христианскую церковь Святая святых.
Занимаясь по преимуществу описанием предметов религиоз¬
ного поклонения и передачей связанных с ними легенд, Даниил
почти не останавливается на изображении характерного палес¬
тинского пейзажа. Чаще всего он ограничивается общими опре¬
делениями: «грозно и безводно есть место то», «дебрь каменна
и страшна», «лес велик и част» и т. п. Лишь в некоторых случа¬
ях он позволяет себе подробнее остановиться на непривычном
ландшафте. Тогда у него получается яркая, запоминающаяся
картина. Вот как он говорит, например, о местоположении «ме-
тухии» (подворья) монастыря св. Саввы, где он прожил около
шестнадцати месяцев: «Лавра же святого Саввы есть уставлена
от бога дивно и несказано: поток бо некако страшен и глубок
зело и безводен, стены имать бо высоки, и на тех стенах лпят
(лепятся) келии, прилеплены и утверждены от бога некако див¬
но и страшно; на высоте бо той стоят келии по обема странами
1 См.: И. Крачковский. «Благодатный огонь» по рассказу аль-Биру-
ни и других мусульманских писателей X—XIII вв. «Христианский Восток»,
т. III, вып. 3, i9l5.
04
потока того страшного и лпят на скалах, яко звезды на небеси
утверждены...»
Даниил не только верующий христианин, но и практически
думающий человек, привыкший иметь дело с большим монастыр¬
ским хозяйством. Поэтому его также интересует экономическая
сторона жизни в Палестине. Он деловито описывает местное
«обилие». Недаром уже в наше время историки и археологи Па¬
лестины высоко оценили точность и обстоятельность записей
Даниила и поставили его книгу выше всех западных и восточных
«путников» того времени. Он никогда не упускает случая“отме¬
тить, какими естественными богатствами обладает то или иное
место, в котором он побывал.
Желание все проверить самому, во всем лично убедиться
составляет одну из характерных черт «Хождения» Даниила. Так,
рассказывая о реке Иордан, он не просто укажет ее ширину и
глубину, но обязательно добавит: «яко же измерих и искусих
сам собою, ибо пребродих на ону страну Иордана, много прихо-
дихом по брегу его». А чтобы русские читатели Нагляднее пред¬
ставили себе Иордан, Даниил пояснит: «вшире же есть Иордан
яко же есть Сновь на устии». Сновь, протекавшая по Чернигов¬
скому княжеству, конечно, была знакома многим русским людям
того времени.
Упоминая заросли на берегу Иордана, Даниил отметил нали¬
чие там богатой фауны: «Зверь мног ту и свинии дикии бещисла
много, и пардуси мнози, ту суть Львове же». Это указание на
львов особенно ценно, так как впоследствии львы были истреб¬
лены полностью и свидетельство о наличии львов в Палестине
является едва ли не единственным у Даниила.
Точно, обстоятельно и поэтично он пишет о Фаворской горе,
где ему лично удалось побывать: «Вышии же есть Фаворьскаа
гора всех, сущи окрест ея, и есть уединена кроме всех гор, и
стоит посреди поля красно зело, яко стог будеть гораздо зделан,
кругло и высоко вельми и велик ободом; възвыше есть яко же
может 4-ждь с нея стрилити, а еже горе на ню, то ни осмижды
не может наню встрелити» (т. е. расстояние сверху до подошвы
горы равняется длине четырех выстрелов из лука. Если же стре¬
лять снизу вверх, то и восьми выстрелов будет мало, чтобы до¬
стрелить до ее вершины). Гора настолько крута, что «лести же
на ню трудно и бедно велми по камению, руками на ню лести,
путь тяжек велми; едва бо на ню възлезохом от 3-го часа до
9-го часа борзо идуще, едва взидохом на самый верх горы тоя
святыа».
Так жизненно и правдиво описывает Даниил свое замеча¬
тельное «хожение» по Палестине. Недаром его книга сделалась
излюбленным чтением многих поколений русских средневековых
читателей и открыла собой новый жанр «путешествий» в древне¬
русской письменности. Переведенное на многие языки, «Хожде-
S Заказ 232
65
ние» Даниила прочно вошло в сокровищницу мировой литера¬
туры
Хотя Даниил принадлежал к господствовавшему феодально¬
му классу, в своей книге он выступает прежде всего как русский
патриот, защитник идеи единства Русской земли. Находясь да¬
леко за пределами родины, он никогда не забывает о ней. Вот
почему он с полным правом мог заявить в послесловии к своей
книге: «Ни детей моих духовных, ни всех христиан николи же
не забывал есмь»1 2.
В'И 13 году умер киевский князь Святополк Изяславич. Его
смерть послужила сигналом для народного восстания в городе.
Народ бросился на двор киевского тысяцкого, ближайшего по¬
мощника Святополка, и подверг его разграблению. Затем были
разгромлены дворы сотских и богатых ростовщиков. Феодаль¬
ная верхушка, опасаясь разгрома, поспешила в церковь св. Софии
для обсуждения создавшегося положения. Там было принято
решение послать за Владимиром Мономахом и просить его
на княжение в Киев, хотя это шло вразрез с существовавшим
тогда правилом престолонаследия. Мономах поспешил в Киев,
чтобы как-нибудь утишить народный гнев. Он прежде всего огра¬
ничил злоупотребления ростовщиков, безжалостно кабаливших
бедный люд. По новому «уставу» Мономаха должник, взявший
деньги в долг из 50% годовых, должен был платить их лишь
два года, после чего долг погашался. Благодаря подобным
мерам Владимиру Мономаху удалось успокоить население
Киева и упрочить свое положение великого киевского князя.
Дальновидный и энергичный государственный деятель, Моно¬
мах был в то же время образованнейшим человеком своего века.
В качестве великого князя он успел укрепить единство древне¬
русского государства и свести к минимуму междоусобные войны
князей-феодалов. Известность Мономаха вышла далеко за пре¬
1 Подробнее о «Хождении» Даниила см. в статье Н. В. Водовозова «Хож¬
дение» Даниила и первый крестовый поход» («Ученые записки МГПИ
им. В. И. Ленина», т. 178. М., 1962).
2 Интересную гипотезу об исторической личности игумена Даниила высказал
академик Б. А. Рыбаков. Рассматривая народные былины о киевском
богатыре Даниле Игнатьевиче и летописные известия о походах против полов¬
цев в начале XII столетия, он приходит к следующему заключению: «Количе¬
ство совпадений (тематических и хронологических) между былиной о Даниле
Игнатьевиче и «Хождением» игумена Даниила представляется мне достаточ¬
ным для того, чтобы предполагать здесь одно лицо. «Хождение» Даниила и
еказание о Шаруканском походе 1111 года с многочисленными упоминаниями
пророка Даниила, с одинаковыми диалектологическими признаками разговор¬
ной речи тоже дают нам право считать их произведениями одного автора»
(Б. А. Рыбаков. Древняя Русь. Сказания — былины — летописи. Изд-во
АН СССР, 1963, стр. 124). Гипотеза Б. А. Рыбакова, несмотря на ее спорность,
полезна тем, что связывает, по словам ее автора, «воедино разрозненные бы¬
линные и литературные данные о богатыре, игумене, калике, писателе и епис¬
копе Данииле» (там же).
66
делы Русской земли. С Византией и другими европейскими стра¬
нами его связывали родственные узы. Мать Владимира была
дочерью византийского императора Константина Мономаха, его
сестра Евпраксия-Адельгейда была замужем за германским им¬
ператором Генрихом IV, его дочь Евфимия — за королем вен¬
герским Коломаном, другая дочь — за византийским царевичем
Львом, сам Владимир Мономах был женат на дочери английско¬
го короля Гаральда Гите.
Став киевским князем, Владимир Мономах сохранил и свою
«отчину» — княжество Переяславльское, а также Суздальскую
землю и Ростовскую. Признал власть Владимира и Великий
Новгород, повинуясь его распоряжениям и принимая от него
князей. В 1118 году Владимир потребовал к себе «вся бояры
новгородськыя» для приведения их к присяге. Часть из них он
отпустил обратно в Новгород, а «иныя у себя остави». При Вла¬
димире восстановилась прежняя военная мощь древнерусского
государства, ослабленная предшествовавшими феодальными рас¬
прями. Половцам был нанесен сокрушительный удар, и они не
осмеливались нападать на Русскую землю.
Владимир сознательно укреплял на Руси культ Бориса и
Глеба в целях борьбы с братоубийственными междоусобными
войнами русских князей. В 1115 году он торжественно отметил
столетнюю годовщину смерти Бориса и Глеба. В связи с этим
появилось новое литературное произведение «Сказание о Борисе
и Глебе», затмившее в глазах современников и последующих
поколений русских читателей «Чтение о Борисе и Глебе» Не¬
стора.
В русской науке имеются две точки зрения на время написа¬
ния «Сказания». Так, С. А. Бугославский делит этот памятник на
две части: 1) «Житие Бориса и Глеба», возникшее будто бы еще
при Ярославе Мудром, и 2) «Сказание о чудесах, творимых Бо¬
рисом и Глебом», составленное не одним, а тремя авторами и
механически присоединенное потом к «Житию». Другой точки
зрения придерживаются такие крупные ученые, как Шахматов,
Серебрянский и Абрамович, считавшие, что «Сказание» в до¬
шедшем до нас виде, вероятно, сложилось в начале XII века.
Эта точка зрения в настоящее время убедительно аргументиро¬
вана советским исследователем Н. Н. Ворониным К
Н. Н. Воронин предполагает, что «Сказание о Борисе и Гле¬
бе» было написано в 1115 году в связи с торжествами перенесе¬
ния мощей Бориса и Глеба во вновь построенную великолепную
церковь в Вышгороде. Это вполне вероятно. Н. Н. Ворониным
выдвинута также новая гипотеза относительно автора «Сказа¬
ния». Некоторые исследователи приписывали «Сказание» перу
1 См.- Н. Н. Ворони н. Анонимное «Сказание о Борисе и Глебе», его вре¬
мя, стиль и автор. ТОДРЛ, т. XII!. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1957.
5*
67
Иакова мниха, отождествляя его с тем Иаковом, на которого
Феодосий Печерский указывал перед своей смертью как на воз¬
можного своего преемника по управлению Киево-Печерским мо¬
настырем. С этим решительно не согласились А. А. Шахматов,
Н. К. Никольский и некоторые другие. Однако и новая гипоте¬
за Н. Н. Воронина относительно автора «Сказания» вызывает
законное сомнение.
В «Сказании о Борисе и Глебе» приводится рассказ об исце¬
лении сухорукой женщины после ее молитвы у гроба святых.
В этот рассказ, по мнению Н. Н. Воронина, подчеркнуто введен
поп Лазарь, старейшина Вышгородских клириков, очевидно
причастный к съезду Ярославичей 1072 года. Далее исследова¬
тель высказывает предположение, что само это чудо было ор¬
ганизовано в начале 70-х годов при участии Лазаря, поместив¬
шего затем полный конкретных подробностей рассказ о чуде в
«Сказании», принадлежавшем его руке.
Основываясь на этом довольно шатком утверждении,
Н. Н. Воронин считает вопрос об авторстве попа Лазаря в отно¬
шении «Сказания» вполне решенным. Лазарь, по мнению иссле¬
дователя, — крупнейший писатель времен Мономаха, блестяще
владевший разнообразными приемами литературного искусства
и отчетливо понимавший причины народных восстаний против
феодалов и церкви. Стремясь к установлению гражданского
мира, он поднялся до резкого обличения кровавых преступлений
феодалов, искусно придав культу Бориса и Глеба черты народ¬
ности и сблизив изложение событий их жизни и смерти и чудес
с выразительным и полным непосредственных чувств, плачей и
причетов народным рассказом. Отсюда долговечность «Сказа¬
ния» Лазаря, интерес к нему на протяжении полутысячелетия.
'Можно вполне согласиться с высокой оценкой Н. Н. Ворони¬
ным литературных достоинств «Сказания о Борисе и Глебе», но
нельзя признать вопрос об авторстве попа Лазаря полностью ре¬
шенным. Слишком недостаточны для этого основания, приве¬
денные исследователем. Впрочем, вопрос об имени автора «Ска¬
зания» мало что дает для понимания самого памятника. Несом¬
ненно, автор «Сказания» был человеком замечательно одаренным
в литературном отношении. В основу своей работы он положил
летописную «Повесть о Борисе и Глебе», но умело ее развил,
дополнил лирическими вставками и драматическими диалогами.
В результате он по-новому воссоздал художественно образы
обоих князей: мужественного Бориса, предпочитающего смерть
братоубийственной войне, и юного Глеба, мучительно пережи¬
вающего свои предсмертные минуты, но все же следующего при¬
меру старшего брата. В лирических монологах обоих братьев
автор «Сказания» искусно раскрывает их индивидуальный ха¬
рактер, умело используя при этом устнопоэтические традиции
народного плача по умершим. Вот, например, как выражает свое
ьь
горе Борис, получив известие о смерти отца: «Увы мне, свете
очию моею, сияние и заре лица моего, брьздо уности моее,
наказание недоразумения моего. Увы мне, огчс и господине мой!
К кому прибегну, к кому возьрю? Кде ли иасыщюся таковааго
благааго учения и казания разума твоего? Увы, мне, увы
мне...»
По-другому, значительно мягче, лиричнее, звучит плач юно¬
го Глеба, сразу оплакивающего и отца и старшего брата: «О увы
мне, господине мой! От двою плачю плачюся и стеню, двое сето¬
ванию сетую и тужю. Увы мне, увы мне! Плачю зело по отци,
паче же плачюся и отчаяхся по тебе, браге и господине Бори¬
се...» Отчаянием и робкой надеждой исполнены мольбы Глеба к
подошедшим убийцам: «Не пожьнете меня от жити не созърела,
не пожьнете класа, не уже созъревши, но млеко безъзлобия но-
сяща. Не порежьте лозы, не до конца воздрастша, а плод
имуща».
Исключительной высоты торжественного славословия в честь
погибших князей-мучеников достигает одическая похвала им,
завершающая житийную часть «Сказания». Автор применяет в
ней самые разнообразные стилистические приемы, от риториче¬
ских вопросов до панегирических восклицаний: «Тем же вая
како похвалити — не съвем, или чьто рещи—недоумею и не
възмогу. Ангели ли вы нареку, имьже в скоре обретаетась близ
скърбящих? Но плътъскы на земли пожили еста в человечьстве!
Человека ли вы именую? То паче всего человеческа ума прехо-
дита множьствъмь члодес и посещениемь немощьныих. Цесаря
ли, княза ли вы проглаголю? Нъ паче человека убо проста и
съмерена... По истине вы цесаря цесарем и князя князем, ибо
ваю пособиемь и защищением князи наши противу въстающая
дьржавьно побежають и ваю помощию хвалиться... вы убо не-
бесьная человека еста, земельная ангела, стълпы и утвьржение
земле нашея».
Автор «Сказания» концентрически развивает свою похвалу,
обращаясь сначала к гробницам Бориса и Глеба, затем к церк¬
ви, в которую перенесены гробницы, потом к Вышгороду, где на¬
ходится эта церковь, и завершает похвалу молитвой к обоим
князьям, называя их «забралом Руской земле», обоюдоострым
мечом, низвергающим «дерзость поганьскую».
«Сказание о Борисе и Глебе», в отличие от несторовского
«Чтения», не ограничивается выражением идеи необходимости
послушания младших князей в отошении старших, но утвержда¬
ет культ Бориса и Глеба как защитников Русской земли от всех
ее недругов. Преодолевая узкие феодальные представления, ав¬
тор «Сказания» поднимается до сознания единой «Русской вели¬
кой страны».
Вторая часть «Сказания», представляющая собой, как и у
Нестора, рассказы о чудесах, посмертно творимых Борисом ir
6$
Глебом, органически связана с первой. Единство стиля и идей¬
ного замысла обеих частей «Сказания» действительно не по¬
зволяет разрывать его на отдельные части и тем более относить
к разному времени и разным авторам. Это единое произведение,
написанное одним автором. Если первая часть «Сказания» за¬
вершалась торжественным славословием в честь Бориса и Глеба,
то вторая часть заканчивается панегирическим, по отношению к
Владимиру Мономаху, описанием освящения в мае 1115 года
Вышгородской церкви и перенесения в нее мощей обоих князей.
Но наряду с прославлением Владимира Мономаха как
достойного потомка «рода правых», т. е. Бориса и Глеба, автор
«Сказания» во второй части своего труда обвиняет современный
ему феодальный класс во многих грехах и беззакониях. Автор
«Сказания» пишет по свежим следам только что успокоенного
Мономахом народного восстания в Киеве в 1113 году.
Автор знает, что причиной восстания была алчность Свято-
полка и близкой к нему феодальной верхушки. Как и Мономах,
автор «Сказания» полагал необходимым смягчить феодальный
гнет, чтобы сохранить мир в стране и феодальный порядок в це¬
лом. Вот почему в «Сказании», в отличие от несторовского «Чте¬
ния», названы имена и указаны места, где совершались беззако¬
ния феодалов.
Если Нестор в рассказе об исцелении сухорукой женщины
объясняет причину ее болезни непочтением к церковному празд¬
нику (она работала в праздник и была за это наказана святым
Николаем), то автор «Сказания» дает совсем другое объяснение
ее несчастью. «В граде Дорогобуже, — пишет он, — некая жена,
раба сущи, делаше в вежи, повелениемь госпожа своея, в дьнь
святого Николы». Таким образом, виновной оказалась не сама
пострадавшая, а ее госпожа, принудившая работать свою слу¬
жанку в праздник. Далее автор «Сказания» приводит в своем
рассказе такие подробности, которых нет у Нестора, но которые
превращают весь рассказ о сухорукой женщине в обличение зло¬
употреблений феодального класса. Когда женщина стала су¬
хорукой и не могла больше работать, ее госпожа «отъгна ю от
себе, а отрочища ее, в свободи родивъшася, поработиша я». Ав¬
тор «Сказания» возмущается произволом госпожи и вполне
оправдывает решение суда, который «не послабиша тому такому
быти, нъ господе ее повелеша лихом быти цены тое, а онех сво¬
боде съподобиша, зане же по неволи делавъши казнь прияли
есть».
Автор «Сказания», подчеркивая правосудие властей, сделав¬
ших свободною рабыню, пострадавшую от произвола своей гос¬
пожи, конечно, знал, что так далеко не всегда было в его время.
Он не мог не знать, что в том же Дорогобуже в 70-х годах
XI века произошло убийство конюха князя Изяслава, о котором
упоминается в «Правде Ярославичей». Народное возмущение
70
против феодалов и их пособников объяснялось быстрым ростом
феодального землевладения ео второй половине XI века. Фео¬
дальное хозяйство, разрастаясь, требовало увеличения дворовых
слуг, которые, защищая интересы своего господина, становились
во враждебные отношения к сельскому населению и городскому
ремесленному люду. В результате стали учащаться нападения на
представителей феодальной администрации. По-видимому, убий¬
ство княжеского конюха в Дорогобуже было вызвано какими-
нибудь вымогательствами его, связанными с повинностями, на¬
ложенными на население Дорогобужа в отношении княжеского
конского хозяйства. «Правда Ярославичей» пыталась законода¬
тельным порядком защитить жизнь феодальной администрации.
Если раньше за убийство княжеского слуги полагался обычный
денежный штраф, то теперь размер этого штрафа повышался
вдвое.
Рост классовых противоречий в феодальном обществе не мог
не получить отражения в художественной литературе. Автор
«Сказания», передовой человек своего времени, горячо сочувст¬
вовал Владимиру Мономаху в стремлении последнего несколько
ограничить произвол феодалов и тем сохранить социальный мир
в стране. Автор «Сказания» сам выступает как обличитель со¬
циальной неправды не только в рассказе о сухорукой женщине,
но и в других рассказах «о чудесах», особенно в рассказе о чу¬
десном освобождении невинно заключенных Святополком узни¬
ков. Если Нестор в «Чтении», не указывая времени и места, пи¬
сал: «В некоем граде беша мужи осужени от старейшин града
того и всажени в погреб», то автор «Сказания» говорит об этом,
не скрывая, кто был этот «старейшина» и почему он осудил не¬
винных: «Святоплък князь въсадил бяше в погреб два мужа, не
в которой вине худе окована, и не справив нъ послуша облыгаю-
щих... Въсадив же убо сия, и в забыть я положи».
Таким образом, рассказ сразу же приобретает политическую
окраску. Показана не только несправедливость Святополка, но
и его подозрительность, в силу которой он по ложному обвине¬
нию, не задумываясь, бросает в темницу невинных людей и по¬
том забывает о них. Жестокость и произвол Святополка вызыва¬
ют еще большее возмущение читателей благодаря яркому реали¬
стическому описанию места заключения невинных узников:
«Двьрмь сущем погребеным заклющеном, онемь же утрь съпя-
щема, и инем многом, лествицы же вьне лежащи извлечени...»
Когда же один из этих мужей, чудесно освобожденный, очнулся,
то «в'ьзърев, виде железа, иже беша на немь и на подрузе его,
изломана лежаща окрьст и обруча, яже о ногу его, извита акы
уже». Святополк, устрашенный чудом, захотел воздвигнуть но¬
вую церковь в честь Бориса и Глеба, но «сему же умышлению
не събывъшюся, по божию повелению и по воле святою муче¬
нику».
71
Вина Святополка так велика, что даже добрым делом он уже
не может ее загладить. Зато Владимир Мономах, услышав о
происшедшем чуде, ночью потихоньку пришел в церковь и укра¬
сил гробницы Бориса и Глеба золотом и серебром. «И на утрия
пришедъше, с радостию узьревъше, покланяхуся, хвалу въздаше
богу и святыима мучепикома, яко таку мысль въложивъшю в
сердьце благоверьнему князю».
Как велико было воздействие «Сказания о Борисе и Глебе»
на русских читателей, можно судить по тому, что оно в течение
ряда столетий, вплоть до XVIII века, интенсивно переписыва¬
лось и дошло до нас в огромном количестве списков.
Одной из мер при вокняжении Владимира Мономаха в Киеве
в 1113 году было исправление несторовской «Повести временных
лет» с целью более правильного освещения правления Святопол¬
ка Изяславича, ненавистного киевскому трудовому народу. Это
дело Мономах поручил игумену Выдубецкого монастыря Силь¬
вестру. Выдубецкий монастырь был основан отцом Владимира
Мономаха, князем Всеволодом Ярославичем, и, естественно, дер¬
жал сторону этого князя, а после его смерти — сторону его сына.
Сильвестр добросовестно выполнил порученное ему дело. Он
переписал «Повесть временных лет» и дополнил ее несколькими
вставками об отрицательных поступках Святополка. Так, Силь¬
вестр ввел в «Повесть временных лет» под 1097 годом рассказ
попа Василия об ослеплении Василька Ростиславчча. Затем по-
новому он изложил историю похода русских князей против по¬
ловцев в 1103 году. Хотя этот поход возглавлялся Святополком,
как старшим киевским князем, пером Сильвестра Святополк был
отодвинут на второй план, а на первое место поставлен Влади¬
мир Мономах, действительно участвовавший в этом походе, но
не руководивший им.
То, что эта версия не могла принадлежать Нестору, монаху
Киево-Печерского монастыря, ясно из сопоставления с нею рас¬
сказа о том же самом походе, имеющегося в «Киево-Печерском
патерике», идущем, вероятно, по традиции от самого Нестора.
В рассказе «Патерика» Владимир Мономах даже не упомянут, а
победа над половцами приписывается одному Святополку, кото¬
рый получил благословение перед походом от монахов Киево-
Печерского монастыря.
Редактируя «Повесть временных лет» Нестора, Сильвестр не
продолжил ее ни на один год, но выпустил указание на автор¬
ство киево-печерского монаха. Под тем же 1110 годом Сильвестр
сделал такую приписку: «Игумен Сильвестр святого Михаила
иаписах книгы си, летописець, надеяся от бога милость прияти,
при князи Володимере, княжащю ему Кыеве, а мне в то время
игуменящю у святого Михаила, в лето 6624 (1116) индикта 9.
А иже чтеть книгы сия, то буди ми в молитвах». Поскольку ре¬
дакция Сильвестра получила официальное признание, она лег¬
72
ла в основу всего дальнейшего русского летописания и дошла
до нас во множестве позднейших летописных списков. Несторов-
ский же текст «Повести временных лет», оставшийся достоянием
только киево-печерской традиции, до нас не дошел, хотя некото¬
рые следы отличий этого текста от сильвестровской редакции
сохранились, как уже сказано, в отдельных рассказах более
позднего «Киево-Печерского патерика». В этом «Патерике» со¬
хранилось и указание на Нестора, написавшего русский «летопи¬
сец».
В 1118 году сильвеетровская редакция «Повести временных
лет» была продолжена, по-видимому, в связи с включением в
нее написанного в этом году известного «Поучения Владимира
Мономаха». По убедительному предположению М. Приселкова,
дополнение сделал сын Владимира Мономаха Мстислав, нахо¬
дившийся тогда в Новгороде. Большой интерес среди этих допол¬
нений представляют два рассказа о северных странах, слышан¬
ные автором е 1114 году, когда он присутствовал при закладке
каменной стены в Ладоге. Ладожский посадник Павел рассказал
ему о северных странах, находящихся за Югрою и Самоядью.
Другой же рассказ об этих странах, слышанный автором от нов¬
городца Гюряты Роговича, помещен под 1096 годом, с указа¬
нием, что он был услышан «прежи сих 4 лет». Так как оба рас¬
сказа тесно связаны между собой по содержанию, то слова «пре¬
жи сих 4 лет» следует отнести ко времени написания этой встав¬
ки в 1118 году, когда был услышан автором и первый рассказ.
Поскольку до нас не дошел подлинник рукописи Мстислава, а
только ее позднейшие списки, то единственным объяснением по¬
лучившейся путаницы может быть случайная перестановка
листов оригинала, с которых потом делались эти списки. Такое
предположение тем более допустимо, что в имеющихся списках
под 1096 годом находится и «Поучение Владимира Мономаха»,
написанное не ранее 1117 года. Вероятнее всего, что конец под¬
линника Мстиславовой рукописи со временем оторвался и для
сохранности его вложили между теми листами книги, где уже
находилось «Письмо» Владимира Мономаха его двоюродному
брату Олегу Святославичу, т. е. под 1096 годом. Позднейшие же
переписчики, не проверяя хронологии, переписали все эти листы
подряд, нарушив естественную последовательность текста Мсти¬
славовой рукописи И18 года.
Желание Мстислава включить в «Повесть временных лет»
«Поучение» своего отца и было, по-видимому, причиной появле¬
ния третьей редакции этого летописного свода. В чем же заклю¬
чалось историко-литературное значение «Поучения Владимира
Мономаха»?
Первый издатель «Поучения» А. И. Мусин-Пушкин назвал
его «Духовной», т. е. завещанием, великого князя Владимира
Всеволодовича Мономаха своим детям. Это, действительно, скорее
7S
завещание, чем поучение, и притом не только детям своим. Не¬
даром сам Мономах пишет: «Дети мои или ин кто, слышав сю
грамтицю... примет е в сердце свое и не ленитися начнеть такоже
и тружатися». Нельзя не согласиться с теми исследователями,
которые относят написание «Поучения» к 1117 году, когда Мо-
номаху было уже 64 года и он мог подвести итог всей своей дея¬
тельности.
Мономах действовал в условиях обострившейся классовой
борьбы в результате роста феодальной эксплуатации в стране.
Он сам был современником киевского восстания 1113 года, при¬
ведшего его на княжение в Киев. Подобно автору «Изборника
1076 года», призывавшему феодальный класс к умеренности
ради предотвращения гнева эксплуатируемого населения, Вла¬
димир Мономах в своем «Поучении» говорит о необходимости
учитывать нужды трудового населения и не допускать произвола
феодальной верхушки. Для большей убедительности Мономах в
«Поучении» приводит собственный пример управления народом.
«Еже было творити отроку моему, — пишет он, — то сам есмь
створил дела на войне, и на ловех, ночь и день, на зною и на
зиме, не дая собе упокоя. На посадники не зря, ни на биричи,
сам творил, что было надобе... Тоже и худого смерда и убогые
вдовице не дал есмь сильным обидети...»
Приведя себя в качестве примера, Мономах не хочет, чтобы
его поняли так, будто он пишет ради прославления себя самого.
Нет, говорит он, «да зазрите ми, дети мои, ни ин кто прочет;
не хвалю бо ся ни дерзости своея, но хвалю бога и прославьляю
милость его, иже мя грешного и худого селико лет сблюд от тех
час смертных, и не ленива мя был створил худого на все дела
человечская потребна. Да сю грамотицю прочитаючи, потъснете-
ся на вся дела добрая...» Мономах имел основание думать, что
читатели с полным доверием отнесутся к его словам о самом
себе. Такую же характеристику ему дает киевский митрополит
Никифор. Этот князь, говорит Никифор о Мономахе, «больше на
сырой земле спит, дома избегает, и платье светлое отвергает, по
лесам ходя, сиротинскую носит одежду, и, только входя в го¬
род, одевается, как властелин».
Придавая своему «Поучению» большое общественно-полити¬
ческое значение, Мономах развертывает в нем целую программу
действий для господствовавшего феодального класса. «Всего же
паче, — пишет он, — убогых не забывайте, но елико могуще по
силе кормите и придайте сироте, и вдовицю оправдите сами, а не
вдавайте сильным погубити человека. Ни права, ни крива не
убивайте, ни повелевайте убити его; аще будет повинен смерти, а
душа не погубляйте никакоя же хрестьяны... Аще ли вы будете
крест целовати к братьи или г кому, али управивъше сердце
свое на нем не можете устояти, тоже целуйте и целовавше блю¬
дете, да не преступни погубите душе своея... Паче всего гордости
74
не имейте в сердци и в уме, но рцем: смертни есми, днесь живи,
а заутра в гроб... Старый чти, яко отца, а молодыя яко братью.
В дому своем не ленитеся, но все видите; не зрите на тивуна
ни на отрока, да не посмеются приходящий к вам ни дому ваше¬
му, ни обеду вашему. На войну вышед, не ленитеся, не зрите на
воеводы; ни питью, ни еденью не лагодити, ни спанью; и сторо¬
же сами наряживайте, и ночь отвсюду нарядивше около вон
тоже лязите, а рано встанете, а оружья не снимайте с себе вбор-
зе, не розглядавше ленощами, внезапу бо человек погыбаеть.
Лже блюдися и пьяньства и блуда, в том бо душа* погыбаеть и
тело. Куда же ходяще путем по своим землям, не дайте пакости
деяти отроком — ни своим, ни чюжим, ни в селех, ни в житех;
да не кляти вас начнуть. Куда же пойдите, идеже станете, на¬
пойте, накормите унеина; и более же чтите гость, откуду же к
вам придеть, или прост или добр или сол: аще не можете даром,
брашном и питьемь: ти бо мимоходячи прославять человека по
всем землям любо добрым, любо злым. Болного присетите; над
мертвеця идете, яко вси мертвени есмы. И человека не минете,
не привечавше, добро слово ему дадите... Аще забываете сего, а
часто прочитайте: и мне будет бе-сорома, и вам будеть добро. Его
же умеючи того не забывайте доброго, а его же не умеючи, а
тому ся учите, яко же бо отець мой, дома седя, изумеяше 5 язык,
в том бо честь есть от инех земль».
Личность Владимира Мономаха, без сомнения, была выдаю¬
щейся для своего времени, хотя и типичной для раннего русского,
средневековья. Мономах при всех своих неотъемлемых качествах
все же был сыном своего века. Он не пролагал новых путей, не
задумывался над социальными реформами. Его программа смяг¬
чения классовых противоречий, вызванных ростом феодализма в
древнерусском государстве, была не только умеренной, но и не
новой. Мы уже видели, что в «Изборнике 1076 года» намечались
те же самые пути укрепления внутреннего мира в стране — не¬
которое самоограничение произвола правящего класса при усло¬
вии сохранения всех его основных привилегий.
Своим «Поучением» Мономах нисколько не задержал даль¬
нейшего развития противоречий в феодальном обществе, но спра¬
ведливость требует признать, что во время правления самого
Мономаха были достигнуты замечательные успехи, обеспечившие
на время процветание древнерусского государства. Присоединив
в 1113 году к своим наследственным владениям земли умершего
Святополка, Владимир Мономах сосредоточил в своих руках не
менее трех четвертей тогдашней Руси, причем его владения со¬
ставляли сплошную территорию. Он не удовлетворился положе¬
нием первого среди других, равных ему русских князей. Он вос¬
становил прежнюю формулу великокняжеской власти: «в отца
место». Суровой рукой подавлял он любое нарушение его воли.
Когда в 1116 году Глеб Минский напал на чужую территорию,
75
Мономах вооруженной рукой лишил его Минского княжества
и увел в Киев. Кстати, рассказом об этом походе заканчивается
«Поучение».
Вероятно, одной из задач «Поучения» было предупреждение
некоторых русских князей о последствиях своевольства и нару¬
шения установленной Мономахом феодальной субординации.
С этой целью автор «Поучения» приводит и более ранний случай:
в 1100 году на съезде князей в Внтичеве после ослепления Ва¬
силька было вынесено следующее решение: Давиду не давать
Владимирского княжения за то, что он «ввергл еси ножь в ны,
его же не было в Русскей земли». А Володарю Ростиславичу
было сказано: «Поими брата своего Васплка к собе, и буди вама
едина власть, Перемышль. Да аще вам любо, да седита, еще ли
ни, — да пусти Василка семо, да его кормим еде». Когда же
Ростиславичи не согласились с этим решением, другие князья
хотели принудить их силой и послали сказать Владимиру Моно-
маху, находившемуся тогда на Волге, о своем намерении. «Усре-
тоша бо мя слы от братья моея на Волзе, — пишет Мономах в
«Поучении», — и peina: Потъснися к нам, да выженем Ростисла-
вича и волость их отъимем; иже не поидеши с нами, то мы собе
будем, а ты собе». Мономах отказался участвовать в междоусоб¬
ной войне и ответил с твердостью: «аще вы ся и гневаете, не
могу вы я ити, ни креста переступити».
Феодальные усобицы конца XI — начала XII в. были одним
из тягчайших народных бедствий. Чтобы избежать их, князья за¬
ключали соглашения, закрепляя их «крестоцеловальной» клят¬
вой. Конечно, это мало помогало, но Мономах строго придержи¬
вался соблюдения таких соглашений и не нарушал их, даже рис¬
куя поссориться с другими князьями.
«Поучение» Владимира Мономаха представляет собой лите¬
ратурный памятник выдающегося значения. В нем с необыкно¬
венной яркостью отразились высота культуры древней Руси и та
роль, которую играла литература в общественной и государст¬
венной жизни русского народа того времени.
Владимир Мономах был настоящим писателем-художником.
Через все его «Поучение» проходит лейтмотив: призыв «печало-
ьаться» о своей Русской земле, о ее тружениках, но не ограни¬
чиваться пассивным сожалением, а бороться активно со всеми
отрицательными явлениями феодальной действительности.
С большим художественным мастерством написаны многие
места «Поучения». Показателен в этом отношении рассказ об
осаде Чернигова Олегом Святославичем, приведшим с собой
множество половцев. Не видя возможности победить врагов.
Мономах согласился уйти из Чернигова. С замечательной ярко¬
стью и выразительностью говорит он о том, как приходилось ему
идти с малой дружиной через все неприятельское войско: «При-
дохом на святого Бориса день из Чернигова, и ехахом сквозе
76
полны половьчские не в !00 дружине, и с детьми и с женами, и
облизахутся на нас (половцы) , акы волцы стояще, и от перевоза
и з гор, бог и святый Борис не да им мене в користь». В простой,
лапидарной форме Мономах передает огромное внутреннее на¬
пряжение этой сцены, заставляя читателя переживать те же са¬
мые чувства, которые испытал в свое время автор. В приведен¬
ных словах явно ощущается песенная ритмика, можно уловить
даже приблизительную рифму:
бог и святый Борис
не да им мене в користь.
Поэтическая натура Мономаха сказывается в его отношении
к природе, вызывающем у автора «Поучения» мысли об устрой¬
стве вселенной и о месте человека в ней. «Како небо устроено,—
восклицает Мономах,— како ли солнце, како ли луна, како ли
звезды, и тма и свет... И сему чюду дивуемъся... како образи
разноличнии в человечьскых лицих,— аще и весь мир совокупить
це вси в один образ, но кый же своим лиць образом... И сему
ся подивуемы како птица небесныя из ирья идуть и первее в
наши руце, и не ставятся на одиной земли, но и силныя и худыя
идуть по всем землям...»
Мономах был начитанным человеком, и по его «Поучению»
можно видеть, что он был хорошо знаком с «Изборником 1076 го¬
да». Одна из статей этого сборника («Слово некоего отца к
сыну своему»), возможно, и послужила образцом для «Поуче¬
ния». Но «Поучение» Владимира Мономаха гораздо конкретнее
статьи «Изборника». Бытовые подробности, обильно представ¬
ленные в «Поучении», настолько характерны, что, если бы даже
автор его не назвал себя в предисловии, читатели легко могли бы
угадать его имя по перечню событий его жизни, упомянутых в
этом первом автобиографическом произведении русской литера¬
туры.
Владимир Мономах умер в 1125 году. Через семьсот лет, в
1821 году, близ Чернигова был найден золотой круглый амулет
диаметром 7,2 см с изображениями и надписью, в которой упо¬
минается имя Василий, бывшее христианским именем Владимира
Мономаха. На лицевой стороне амулета изображена фигура ар¬
хангела в рост, с длинными крыльями, с лабаром в правой руке
и с державой — в левой. На оборотной стороне амулета имеется
женская поясная фигура, у которой вместо плеч и рук две зме¬
иные головы, а вместо ног два скрученных вместе змеиных
туловища, каждое с двумя головами. Это — изображение внутрен¬
него злого недуга в человеческом теле, которое по-гречески на¬
зывалось «истера». Вокруг изображения «истеры» идут две кру¬
говые надписи: внутренняя — славянская, внешняя — греческая.
Характер славянских уставных букв позволяет отнести их к кон¬
цу XI — началу XII в. Нельзя сомневаться в том, что амулет
77
принадлежал русскому князю с христианским именем Василий.
Таковым в то время был только Владимир Мономах. Трудно ска¬
зать, когда и при каких обстоятельствах потерял он этот высоко¬
художественный драгоценный амулет из чистого золота. Воз¬
можно, он сбросил его, когда ехал из Чернигова через ряды
половцев, облизывавшихся на него подобно волкам, чтобы не воз¬
буждать в них чрезмерной алчности. Как бы там ни было, этот
золотой амулет, хранящийся ныне в Ленинградском Государст¬
венном Эрмитаже, является еще одним памятником замечатель¬
ного искусства нашей древности.
Во второй половине XII века высокий уровень, достигнутый
русской литературой, не только сохранился, но даже стал еще
выше. В это время действуют такие писатели, как Климент Смо-
лятич, Кирилл Туровский и неизвестный нам по имени автор ге¬
ниального «Слова о полку Игореве».
Климент Смолятич, как указывает его прозвище, был урожен¬
цем города Смоленска. В 1146 году, по предложению киевского
князя Изяслава Мстиславича, собор русских епископов избрал
Климента Смолятича митрополитом. Это был второй митрополит
из русских (первым был известный Иларион), избранный без со¬
гласия константинопольского патриарха. Летописный свод XII ве¬
ка дает лестную характеристику Смолятичу: «бысть книжник
и философ так, яко же в русской земли не бяшеть, бе зело кни¬
жен и учителей и философ велий, и, много писания написав, пре-
даде».
К сожалению, из многочисленных писаний Климента до нас
дошло только одно его послание к пресвитеру (священнику)
Фоме. Судя по содержанию послания, оно было написано по сле¬
дующему поводу. Брат Изяслава, смоленский князь Ростислав
Мстиславич, опираясь на авторитет константинопольского па¬
триарха, не признал законным постановление собора русских
епископов об избрании Климента Смолятича митрополитом. Ве¬
роятно, Ростислав не хотел усиления власти киевского князя
вследствие поддержки ее авторитетом митрополита, выбранного
по указанию Изяслава. Поскольку Смолятич был уроженцем
Смоленского княжества, Ростислав написал ему письмо, ссы¬
лаясь на мнение пресвитера Фомы (вероятно, смоленского свя¬
щенника), упрекавшего Климента в самомнении и тщеславии,
побудивших его занять без согласия патриарха митрополичью
кафедру. Ответом на упреки Фомы и явилось дошедшее до нас
послание Климента Смолятича.
В начале послания Климент пишет, что Фома напрасно уко¬
ряет его в стремлении к личной славе. Он, «окаянный Климь»,
не искал для себя ни митрополичьей власти, ни богатства и ни¬
чего не имеет общего с теми людьми, «иже прилагают дом к
дому, и села к селом, изгои же и сябры, и бортни, и пожни, ляда
же и старины». Отведя упреки Фомы в личной заинтересован¬
78
ности, Климент далее отвергает и мнение о желании его, Кли¬
мента Смолятича, прослыть «философом», писать не от «почи¬
таемых писаний», а от языческих писателей, «от Омира (Гоме¬
ра), и от Аристотеля, и от Платона... иже во елиньскых нырех
славна беша». На самом же деле, утверждает Климент, его пи¬
сания являются опытом «духовного», т. е. символического, тол¬
кования христианских книг. Без такого толкования, замечает
Климент, многое в «божественных писаниях» остается непонят¬
ным. Поэтому необходимо «пытати» их «потонку», «переводне».
И Климент в своем послании дает пример такого толкования.
Символическое толкование библейских текстов еще за сто
лет до Климента Смолятича было блестяще использовано Ила-
рионом в его «Слове о законе и благодати» для доказательства
равноправия всех христианских народов. Но в XII веке истолко-
вагельное искусство русских писателей-проповедников пере¬
стало быть выражением народного патриотизма и государствен¬
ных интересов. Поэтому, несмотря на мастерство изложения и
остроумие Климента Смолятича, его послание ни в какое срав¬
нение не может идти со «Словом» Илариона.
Самым выдающимся мастером «торжественного» красноре¬
чия в XII веке был Кирилл Туровский, о котором современники
писали так: «Златоуст, паче всех воссиявший нам на Руси».
Время жизни Кирилла определяется примерно 30—80 годами
XII века. Из древнего жизнеописания его мы узнаем, что он был
сыном богатых родителей и родился в городе Турове. С ранних
лет он изучал «божественные книги» и рано постригся в монахи.
Его строгий образ жизни и незаурядная начитанность обратили
на него внимание туровского князя и всего местного населения.
Вскоре он становится туровским епископом и видным церков¬
ным писателем. Из подлинных произведений Кирилла Туровско¬
го нам известны следующие: «Притча о душе и теле», «Повесть
о беспечном царе и его мудром советнике», «Сказание о черно-
ризчестемь чину», «Речи», или «Слова», на христианские празд¬
ники. Кроме того, Кириллу принадлежат тексты многочислен¬
ных молитв.
Особую популярность у современников имели «Слова» Ки¬
рилла Туровского. Каждое из этих «Слов» начиналось лириче¬
ским вступлением, имеющим целью объяснить значение того
праздника, которому «Слово» посвящено. Далее идет рассказ о
том событии, в честь которого установлен праздник. Заканчи¬
вается «Слово» похвалой этому празднику.
Подобно Клименту Смолятичу, Кирилл Туровский как цер¬
ковный оратор понимал свою задачу в смысле истолкования со¬
кровенного значения текста христианских книг. При этом он
стремился драматизировать эти тексты, заставляя действующих
в них лиц вести пространные диалоги и выражать свои чувства
при помощи монологов и «плачей». «Слова» Кирилла Туровского
79
пользовались в свое время громкой известностью. Очень рано
они были включены в сборники-антологии «Торжественник» и
«Златоуст», в составе которых вплоть до XVII века и переписы¬
вались наряду с речами крупнейших классиков церковной ора¬
торской прозы бережно и точно, редко подвергаясь редакцион¬
ной переработке.
В научной литературе в настоящее время существует пред¬
положение !, что даже к лику святых Кирилл был причислен
церковью (не позже, видимо, XIII века) «и из соображений
национального престижа», как выдающийся писатель, в искус¬
стве «витийства» равный своим прославленным греческим пред¬
шественникам» 1 2.
Но наибольший интерес для нас, пожалуй, представляет
«Притча о человечестей души и о телеси», являющаяся памят¬
ником публицистической деятельности Кирилла Туровского. Эта
«Притча» в форме замаскированного памфлета направлена была
против князя Андрея Боголюбского и ростовского епископа Фе¬
дора, объявившего себя, при поддержке князя, автокефальным,
т. е. независимым от киевской митрополии. Этот поступок был
естественным следствием продолжавшегося феодального дроб¬
ления древнерусского государства, когда сильное Владимиро-
Суздальское княжество, обособившись от Киева в политическом
отношении, захотело быть независимым и в церковных делах.
«Феодорца же,— пишет древний биограф Кирилла,— за укориз¬
ну тако нарицаема, сего блаженный Кирилл от божественных
писаний ересь обличи и проклят его: Андрею Боголюбскому
князю многа послания написа от евангельских и пророческих
указаний».
К сожалению, послания Кирилла Туровского к князю Анд¬
рею Боголюбскому до нас не дошли. Во всяком случае, борьба
Кирилла за сохранение единства русской церкви в условиях
XII века была прогрессивной. Единая церковная организация
поддерживала идею государственного единства Русской земли,
что было особенно важно в эпоху феодальной раздробленности.
В этом отношении интересна и «Притча о человечестей души и
о телеси». В основе «Притчи» лежит известный рассказ о том,
как некий человек поручил стеречь свой сад двум сторожам:
безногому и слепому. Хозяин сада рассчитывал, что безногий не
сможет войти в сад и нарвать там плодов, а слепой если и пой¬
дет, то собьется с дороги. Зато стеречь сад они смогут: безногий
увидит вора, а слепой услышит его. Однако расчет хозяина ока¬
зался недальновидным. Сторожа перехитрили его. Слепой по¬
садил на себя'безногого, и тот указал ему путь в сад. Символи¬
1 См.: И. Будовниц. Общественно-политическая мысль древней Руси
(XI—XIV вв.). М., Изд-во АН СССР, I960, стр. 268.
2 И. Еремин. Ораторское искусство Кирилла Туровского. ТОДРЛ,
т. XVIII. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1962, стр. 58.
80
ка «Притчи» не вызывает сомнений. Сад — это церк£*вь. Хозяипу
оберегающий сад от грабежа,—это князь. Безногий и слепой —
это те недостойные служители «олтаря», которые хитростью ра¬
зоряют церковь, заботясь лишь о своих интересах. «Притча»
изобилует выпадами против «сановников и буем в иереях», а в
одном месте даже указывает прямо на современного «церков¬
ника», который «недостоин иерейства», потому что «имени деля
высока и славна жития на епископский взыти дерзну сан». Ве¬
роятно, Феодорец без труда понял этот намек.
Несмотря на то что произведения Кирилла Туровского соз¬
дали ему громкую славу при жизни, он сам признавал, что цер¬
ковным писателям есть чему поучиться у писателей светских в
отношении художественности и мастерства. «Если историки и
витии, то есть летописцы и песнотворцы,— говорит Кирилл в
«Слове о памяти отцов Никейского собора»,— преклоняют свой
слух к рассказам о бывших между царями ратях и ополчениях,
чтобы украсить словами услышанное ими и возвеличить, венчая
похвалами, крепко боровшихся за своего царя и не обративших¬
ся в бегство пред врагами, то тем паче нам подобает приложить
хвалу к хвале храбрым и великим воеводам божиим, крепко
подвизавшимся за сына божия, своего царя, господа нашего
Иисуса Христа».
Хотя это высказывание Кирилла Туровского является пере¬
водом греческого текста Георгия Амаргола, все же оно показа¬
тельно как оценка современником русской литературы XII века.
И она не покажется нам чрезмерно высокой, если мы вспомним,
что Кирилл Туровский жил в одно время с величайшим древне¬
русским поэтом — азтором бессмертного «Слова о полку Пго-
реве».
Но прежде чем перейти к рассмотрению «Слова о полку Иго-
реве», остановимся еще на одном памятнике конца XII века,
обычно называемом в рукописях «Словом о князьях», или «Сло¬
вом похвальным на перенесение мощей святых страстотерпец
Бориса и Глеба».
Есть основание полагать, что это «Слово» было произнесено
в Чернигове в 1175 году по поводу раздоров черниговского князя
Святослава Всеволодовича с новгород-северским князем Олегом
Святославичем. «Слово» было приурочено к церковному празд¬
нику перенесения мощей Бориса и Глеба, отмечавшемуся 2 мая.
Автор «Слова о князьях», явно выходя за рамки обычной по¬
хвалы святым, обращался к современным ему русским князьям
с призывом прекратить междоусобия и не призывать себе на по¬
мощь половцев, врагов русского народа. Замечательный пат¬
риот, автор «Слова о князьях» напоминает русским князьям об
их долге защищать Русскую землю, а не свои корыстные интере¬
сы. «Слышите, князи, противящеся старейшей братьи и рать воз-
движуше и поганыя на свою братию возводяще, — гневно вос¬
6
61
клицает он;— не обличил ти есть бог на страшном судище! Како
святые Борис и Глеб претерпеста брату стерпети не можете и
за малу обиду вражду смертоносную возвижете, помощь прием¬
лете от поганых на свою братию!»
Не довольствуясь указанием на далекий пример Бориса и Гле¬
ба, автор «Слова о князьях» приводит более близкий по времени
пример поведения черниговского князя Давида Святославича,
умершего в 1123 году. Этот князь, по утверждению автора «Сло¬
ва», никого не обидел, никому не сделал зла. Поэтому «братья
же его, видяще тако суща, вси слушахуть его, яко отца, и поко¬
ряются ему, яко господину». Заканчивает автор «Слово о кня¬
зьях» патриотической инвективой: «Постыдитеся, враждующи на
братию свою и на единеверники своя, 'вострепещете, восплачете
пред богом — паки славы отпадаете за едино злопомнение».
Своим патриотическим звучанием, своим призывом ко всем
русским князьям объединиться, забыть свои личные счеты во имя
защиты Русской земли от опустошительных половецких набегов,
во имя блага всего народа «Слово о князьях» идейно перекли¬
кается с гениальным «Словом о полку Игореве», написанным де¬
сятилетнем позже.
«Слово о полку Игореве», созданное неизвестным нам по име¬
ни величайшим древнерусским поэтом между 1185 и 1188 годами,
дошло до нас в единственном, позднем списке. Этот список был
получен известным любителем древнерусской письменности
А. И. Мусиным-Пушкиным в конце XVIII века в городе Ярослав¬
ле от заштатного архимандрита Спасо-Преображенского мона¬
стыря Иоиля. Фонетические особенности найденной рукописи
позволяют предположить, что этот список был сделан в Псков¬
ской или Новгородской области. Наличие в рукописи особенно¬
стей, характерных для орфографии XV—XVI веков, позволяет от¬
нести ее именно к этому зремени. Таким образом, найденная
рукопись была не оригиналом, а довольно поздним списком, от¬
деленным от оригинала по крайней мере тремястами лет.
С найденной рукописи в начале 90-х годов XVIII века была
сделана копия для императрицы Екатерины II. Эта копия впер¬
вые фототипически издана в 1954 году К Подготовка к печатному
изданию «Слова о полку Игореве» велась А. И. Мусиным-Пуш¬
киным с помощью двух виднейших ученых того времени: Мали¬
новского и Бантыш-Каменского. В 1800 году это издание было
опубликовано.
В 1812 году, во время вторжения наполеоновской армии в
Москву, погибла богатейшая библиотека древнерусских руко¬
писей, принадлежавшая Мусину-Пушкину, и в том числе един¬
ственная древняя рукопись «Слова о полку Игореве». Таким
1 См. «Слово о полку Игореве». Вступительная статья и- примечи кия профк
И. В. Водовозова. М., Гослитиздат, 1954.
82
образом, в настоящее время имеется лишь список «Слова»,
сделанный в конце XVIII века, и первое издание «Слова», вышед¬
шее в 1800 году. Все попытки найти второй древний список
«Слова», предпринимавшиеся за последние полтораста лет, оста¬
лись безрезультатными.
«Слово о полку Игореве» было создано в конце XII столетия
под впечатлением неудачного похода новгород-северского князя
Игоря Святославича, предпринятого им совместно с братом Все¬
володом, сыном Владимиром и племянником Святославом Ольго-
вичем против половцев в 1185 году. Кроме «Слова о полку Иго¬
реве», об этом походе рассказывается в двух летописях:
Лаврентьевской (конца XIV века) и Ипатьевской (начала XV
века).
В летописях рассказ ведется в строго хронологической после¬
довательности. Во вторник 23 апреля 1185 года Игорь Святосла¬
вич выехал из Новгород-Северского, предварительно договорив¬
шись о походе с тремя вышеназванными князьями. Кроме своей
дружины, у Игоря был отряд ковуев (союзных половцев, поселен¬
ных на русской территории), данный ему князем Ярославом Все¬
володовичем черниговским. Возле Донца русские воины увидели
солнце, стоявшее, «как месяц». У Оскола Игорь подождал брата
Всеволода, который шел «иным путем из Курска».
Соединив свои силы, князья двинулись дальше к речке Саль-
нице. Там разведчики выяснили, что половцы проведали о похо¬
де Игоря и собрали большие силы для встречи русских. Благо¬
разумнее было бы в таких условиях не нападать на половцев.
Но Игорь сказал: «Если нам не бившись возвратиться, то срам
нам будет хуже смерти».
На следующий день, в пятницу, произошла первая битва. По¬
ловцы, пустив стрелы, стали отходить, заманивая русских в глубь
степи. Младшие князья вместе с ковуями бросились преследовать
половцев, захватили их вежи (стан) и пленных. Ночью, утомлен¬
ные, они вернулись к старшим князьям, которые за ними «помалу
идяста, не распуская полку своего», т. е. составляя резерв для
младших князей. Игорь, по опыту знавший боевые приемы полов¬
цев, понимал, что враги собрали все силы для того, чтоб окру¬
жить и полностью уничтожить его отряд, далеко углубившийся в
«поле половецкое». Игорь предложил немедленно возвращаться
домой. Но Святослав Ольгович сказал: «Далече есьмь гонил по
половцех, а кони мои не могуть. Аже мы будеть ныне поехатщ
то толико ми будеть на дорозе остать».
Так прошла ночь. Утром в субботу огромные массы половцев,
как и предвидел Игорь, начали со всех сторон обступать русских.
Полк Игоря попытался пробиться из окружения, но не смог
этого сделать. Тогда, чтобы успешнее противостоять врагу, рус¬
ские воины спешились и с боем, хотя и медленно, продолжали
пробиваться к воде. Битва продолжалась весь лень и всю ночь.
6*
В воскресенье, изнемогшие от жажды и усталости, воины Игоря
«полегоша за землю Рускую». Только немногие из них, вместе с
князьями, были взяты в плен.
Где.же произошла эта трагическая гибель полка Игоря, па¬
мять о которой доныне волнует читателей бессмертного «Слова»?
Многочисленные исследователи занимались выяснением этого во¬
проса и по-разному решали его. Учитывая замысел Игоря «по-
искати града Тьмутороканя, а любо испити шеломомь Дону», на¬
до полагать, что битва произошла где-то в низовьях Дона, неда¬
леко от Азовского моря. О близости моря, кстати сказать,
упоминает и само «Слово». Наиболее убедительным нам пред¬
ставляется решение, данное В. М. Глуховым1. Отождествляя
реку Каялу «Слова» с рекой Кагальником, впадающей восточнее
Дона в Азовское море, исследователь пишет: «Если за центр бит¬
вы принять озеро Лебяжье, то Дон будет находиться в 6 км, река
Кагальник (Каяла)—в 10 км, а море — в 20 км. Конечно, в этом
случае надо допускать, что Игорь двигался от Оскола довольно
быстро, проходя в день по 70 км, в чем ничего нет невероятного,
если иметь в виду указания летописей о скорости движения рус¬
ских войск и указания «Книги Большому чертежу», в которой
говорится: «а от Царева города (в устье Оскола) до Переколи
скорою ездою ехати 5 дней, а с телегами ехати недели две».
От устья Оскола до Перекопа Муравским шляхом 600 км; но
если даже взять путь по прямой, то и тогда, чтобы его достичь за
5 дней, надо делать в день по 90 км» 2.
В то время как Игорь потерпел поражение близ Дона велико¬
го, киевский князь Святослав, ничего не зная об этом, собирал
воинов, чтобы летом выступить в новый поход против половцев.
В Чернигове его нагнал Всеволод Просович, спасшийся из по¬
боища с пятнадцатью воинами, и сообщил о гибели всего Игоре¬
ва войска. Святослав с горечью сказал. «Дал мне бог обессилить
поганых, а невоздержанная молодость отворила двери в Русскую
землю. Как сначала сердит я был на Игоря, так теперь мне жаль
его, брата моего, стало».
Между тем среди половецких ханов возникли разногласия.
Кончак хотел идти в Киев, чтобы отомстить за поражение, нане¬
сенное половцам Святославом два года назад, а Гза пошел в
Посемье, рассчитывая на легкую добычу. Половецкие силы раз¬
делились. Кончак дошел до Переяславля, где был остановлен
.храбрым Владимиром Глебовичем, и отступил к Римову, под¬
вергнув этот город разграблению. Гза тем временем опустошил
Посемье до самого Путивля. После этого половцы с богатой
добычей направились к себе домой.
1 См. статью В. М. Глухова «К вопросу о пути князя Игоря в Половец¬
кую степь». ТОДРЛ, т. XI. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 22—23.
2 Т а м же. стр. 36.
64
Около года Игорь находился в плену. Половцы не очень стес¬
няли его: разрешали ходить на охоту, не отняли его собственных
слуг, даже позволили вызвать попа из Руси для богослужения.
Такое отношение к Игорю отчасти объяснялось тем, что сын
Игоря Владимир был помолвлен с дочерью хана Кончака.
В плену с Игорем были сын тысяцкого и конюший. Они стали
уговаривать князя бежать из плена, так как распространился
слух, что половцы намерены перебить всех пленных. Игорь со¬
гласился. Помогать ему должен был один половчанин, именем
Лавор. Вечером, когда стражи Игоря «напилися бяхуть кумыза»,
князь осторожно приподнял заднюю стенку шатра и вышел из
него. За рекой Игоря ждал Лавор с запасным конем. Загнав ко¬
ней, беглецы потом одиннадцать суток шли пешком до Донца.
Возвращение Игоря в Новгород-Северский было встречено об¬
щей радостью. Оттуда князь сначала отправился в Чернигов к
Ярославу Всеволодичу просить помощи, а затем поехал в Киев
к великому князю Святославу.
Так рассказывает летописец. Совсем по-другому разверты¬
вается история этого «трудного» похода в «Слове о полку Иго-
реве». Поэт стремится не просто последовательно изложить со¬
бытия похода, но прежде всего осмыслить их, понять, почему
в двухвековой борьбе со степью прежде побеждала Русская зем¬
ля, а теперь побеждают «поганые». Поэт понимает, что причина
неудач кроется в феодальной раздробленности Руси. Он видит
спасение родины в сохранении единства, как было во времена
«старого Владимира». Поэт стремится передать свою тревогу за
судьбы родной земли, зажечь слушателей своими стремлениями
и своими надеждами. Он с такой лирической страстью, таким об¬
разным и живым языком, так проникновенно призывает к еди¬
нению страны, что строки его поэмы захватывают своим патри¬
отическим пафосом читателя и сейчас, спустя почти восемь сто¬
летий после ее написания.
Поэт начинает свою песнь с вопроса о том, как ему описать
«трудный», т. е. тяжелый, поход Игоря, рассказывать ли ему «по
былинам сего времени» или же петь подобно Бояну — «по за-
мышлению Бояню». В нескольких словах поэт мастерски вос¬
производит образ неизвестного нам поэта XI века. «Боян бо ве¬
щий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашеся мыслию по
древу, серым волком по земли, шизым орлом под облакы. Помня-
шеть бо, рече, първых времен усобице. Тогда пущашеть десять
соколов на стадо лебедей, который дотечаше, та преди песнь
пояше... Боян же, братие, не десять соколов на стадо лебедей
пущаще, нъ своя вещие пръсты на живая струны въскладаше;
они же сами князем славу рокотаху».
Существование певца Бояна вызывало среди ученых большие
споры. Одни считали, что такого поэта никогда не было в древ¬
ней Руси, другие полагали, что это — нарицательное имя вооб¬
6а
ще всякого древнего певца, и производили имя Боян от глагола
«баять», т. е. сказывать, петь. Наконец, третьи признавали Бояна
реальным лицом, жившим в середине XI века, за сто лет до ав¬
тора «Слова о полку Игореве». В настоящее время можно счи¬
тать третью точку зрения на Бояна общепринятой в науке.
В «Слове» мы находим совершенно точное указание на время
жизни Бояна и на содержание его «песней». Он «пел» про Яро¬
слава Мудрого, умершего в 1054 году, про его брата Мстислава,
княжившего в Тьмутаракани и Чернигове, про Романа Святосла¬
вича Красного, скончавшегося в 1079 году.
Личность Бояна в представлении автора «Слова» окружена
ореолом славы. Он даже назван внуком древнеславянского бога
Велеса, бога изобилия и покровителя искусства. Боян называется
в «Слове» «вещим», «смысленым», т. е. проницательным и муд¬
рым. Его творчество характеризуется широким размахом фанта¬
зии. Мастерство Бояна настолько совершенно, что под его вещи¬
ми перстами струны сами рокочут, становятся как бы живыми.
Раскрывая художественные приемы этого певца, автор «Слова»
тем самым доказывает существование определенной поэтической
школы в древней Руси, школы, создавшей, вероятно, не одно
художественное произведение и подготовившей появление самого
«Слова о полку Игореве».
После этого вступления поэт переходит к описанию сборов
Игоря в поход. Солнечное затмение не охлаждает воинского
пыла князя. «Хощу бо,— говорит он,— копие приломити конець
поля Половецьского с вами, Русици, хощу главу свою приложи¬
те, а любо испити шеломомь Дону!» Скупыми, но выразитель¬
ными, меткими словами рисует поэт образ благородного, муже¬
ственного героя, готового отдать свою жизнь за родную землю.
Не менее ярко показаны и княжеские дружинники, о которых
с такой любовью и гордостью говорит Всеволод, брат Игоря:
«А мои ти куряни сведоми къмети; под трубами повита, под шело¬
мы възлелеяны, конець копия въскормлени, пути им ведоми, яру¬
ги им знаеми, луци у них напряжени, тули отворени, сабли изъ-
острени; сами скачють акы серый влъци в поле, ищучи себе чти,
а князю славе».
Первая битва русских с половцами завершается блестящей
победой над «погаными». Красные девушки, золото, поволоки и
дорогие аксамиты стали добычей победителей. Но не это нужно
отважным бойцам за родину. Они «орьтъмами и япончицами, и
кожухы начата.мосты мостити по болотам и грязивым местом, и
всякыми узорочьи Половецкыми». Впереди их ждет новый,
страшный бой.
На другой день «рано кровавый зори свет поведают; чръныя
тучи с моря идут, хотят прикрыти четыре солнца... Быти грому
великому! Идти дождю стрелами с Дону великого!» Сама при¬
рода полна зловещих предзнаменований: синие молнии сверкают
86
в черных тучах, мутно текут реки, гудит земля... Начался бой...
Героизм русских воинов раскрывается поэтом в образе сме¬
лого Всеволода: «Яр туре, Всеволоде! стоиши на борони, пры-
щеши на вой стрелами, гремлеши о шеломы мечи харалужными.
Камо, тур, поскочяше, своим златым шеломом посвечивая, тамо
лежат поганыя головы половецкыя». Удивляясь отваге Всеволо¬
да, поэт восклицает: «Кая рана дорога, братие», тому, кто забыл
«чти и живота, и града Чрънигова, отня злата стола, и своя ми-
лыя хоти красныя Глебовны свычая и обычая?»
Описывая кровавую сечу, поэт вспоминает минувшие времена,
когда дед Игоря, Олег Святославич, прозванный Гориславичем,
первый начал сеять крамолу среди князей, ослабляя тем Русскую
землю, губя жизнь и достояние Даждь — божья внука, т. е. рус¬
ского народа. Но и тогда не было такого сражения, как это, гово¬
рит поэт: «С зарания до вечера, с вечера до света летят стрелы
каленыя, гримлют сабли о шеломы, трещат копиа харалужныя
в поле незнаеме, среди земли Половецкыи. Чърна земля под ко-
пыты костьми была посеяна, а кровию польяна; тугою взыдоша
по Руской земли».
Жестокая битва приходит к своему трагическому концу.
Поэт снова переживает ее заключительный эпизод. Словно при¬
слушиваясь к затихающему шуму сражения, он говорит: «Что
ми шумить? Что ми звенить далече рано пред зорями? Игорь
плъки заворачает, жаль бо ему мила брата Всеволода. Бишася
день, бишася другый; третьего дня к полудню падоша стязи Иго¬
ревы. Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы; ту крова¬
вого вина не доста; ту пир докончаша храбрии Русичи; сваты по-
поиша, а сами полегоша за землю Рускую».
Поэт объясняет поражение Игоря отсутствием согласия меж¬
ду русскими князьями. Они стали говорить друг другу: «се мое,
а то мое же», про малое «се великое», а «погании со всех стран
прихождаху с победами на землю Рускую».
Великий патриот, автор «Слова» скорбит о несчастий родной
земли. «Въстона бо, братие, — говорит он, — Киев тугою, а
Чернигов напастьми». Жены русские плачут по своим милым,
«тоска разлияся по Руской земле». И по контрасту поэт припоми¬
нает недавнюю победу киевского князя Святослава над полов¬
цами, когда русские самого хана «Кобяка из луку моря от же¬
лезных великих полков Половецких, яко вихрь выторже». Все
осуждают самовольный поход Игоря, который не только потер¬
пел поражение, но и сам превратился в половецкого пленника:
«Выседе из седла злата, а в седло кощеево». Картиной уныния
и печали заканчивается эта первая часть «Слова о полку Игоре-
ве», одушевленная страстной любовью поэта к родной земле, как
бы написанная кровью его сердца.
Вторая часть «Слова» начинается с описания вещего сна ве¬
ликого киевского князя Святослава, который по замыслу автора
87
является центральной фигурой, объединяющей всю землю Рус¬
скую. Бояре объясняют этот сон Святослава как намек на пора¬
жение Игоря. «Тогда великий Святослав изрони злато слово с
слезами смешено». Он укоряет Игоря и Всеволода за их само¬
надеянность и легкомыслие. Несмотря на бесспорную храбрость
этих князей, они своим поражением нанесли непоправимое зло
всей Русской земле и ему, великому князю.
«Се ли створисте моей сребреней седине»,— с горечью воск¬
лицает он. Но не время предаваться унынию, он должен подумать
об исправлении зла. Подобно соколу, меняющему весной опере¬
ние, Святослав сбрасывает с себя печаль, чтобы не дать «гнезда
своего в обиду».
Далее в «Слове» следуют характеристики тех русских князей,
которые должны были в первую очередь откликнуться на «золо¬
тое слово» Святослава и вступиться «за землю Рускую, за раны
Игоревы». Здесь и могучий суздальский князь Всеволод Большое
Гнездо, который может Волгу вычерпать веслами своих воинов,
и галицкий князь Осмомысл Ярослав, высоко сидящий «на своем
златокованном столе», подперев «горы Угорьские», «затворив
Дунаю ворота», и многие другие зависящие от них князья Не¬
сколько особняком упоминаются полоцкие князья, потомки зна¬
менитого Всеслава, о котором пел еще в свое время Боян. Эти
князья выскочили из «дедней славе», они опустили стяги свои,
вложили в ножны мечи поврежденные.
Но нет отзыва от русских князей, нет среди них единомыс¬
лия. «Сего бо ныне сташа стязи Рюриковы, а друзии Давыдо¬
вы»,— заключает скорбными словами поэт вторую часть своей
поэмы.
Третья часть «Слова» начинается с проникновенного плача
Ярославны, жены князя Игоря, замечательной русской женщины.
С городской стены старого Путивля слышится на заре ее голос.
Это голос живой, всепобеждающей любви. Он обращен не к лю¬
дям, которые бессильны помочь ей, а к стихийным силам приро¬
ды: ветру, Днепру, солнцу. Она заклинает их помочь ее «ладе»,
вернуть его ей. Думая об участи мужа. Ярославна думает и о всех
русских воинах, ушедших с ним, ее любовь к Игорю неразрывно
связана с любовью к Русской земле и ее защитникам.
По глубине чувства, по художественной выразительности
плач Ярославны имеет мало равных во воей мировой литера¬
туре. И словно откликаясь на ее страстный призыв, природа при¬
ходит на помощь Игорю во время его бегства из половецкого
плена. «Дятлове тектом путь к реце кажут, соловии веселыми
песньми свет поведают».
Заключительные строки поэмы переходят в торжественный
гимн в честь возвращения Игоря: «Солнце светится на небесе,
Игорь князь в Руской земли. Девицы поют на Дунай, вьются го¬
лоси чрез море до Киева... Страны ради, гради весели». Так ли-
бЬ
кует Русская земля, встречая Игоря. Автор «Слова», осуждая
Игоря за своевольный поступок, приведший к тяжелым послед¬
ствиям для Русской земли, в то же время отдает должное его
мужеству, его беззаветной любви к родине. Здравицей в честь
Игоря, Всеволода, Владимира и их дружины заканчивается бес¬
смертная поэма.
Автор «Слова о полку Игореве» был не только великим по¬
этом, но и замечательным политическим мыслителем своего вре¬
мени. Выступая в эпоху, когда феодальная раздробленность Руси
превратила прежде могучее древнерусское государство во
множество самостоятельных, но слабых в отдельности «иолу-
государств», он видел спасение русского народа в восстановле¬
нии прежнего государственного единства путем добровольного
подчинения всех русских князей одному, старейшему в их роде,
великому киевскому князю. Отсюда происходила его идеализа¬
ция «великого» и «грозного» киевского князя Святослава Все¬
володовича, который на самом деле был далеко не силен и не
грозен.
Знакомясь с гениальной поэмой русского средневековья,
К. Маркс так определил ее смысл. «Суть поэмы,— писал
К. Маркс,— призыв русских князей к единению как раз
перед нашествием собственно монгольских полчищ» К При¬
зывая русских князей к единению для защиты Русской
земли от жестоких захватчиков, автор «Слова» был не оди¬
нок. Как мы уже видели, все истинные русские патриоты, писа¬
тели XI и XII веков, призывали к тому же. Но никто из них не
делал этого с такой страстью, с таким пониманием необходи¬
мости защиты родины прежде всего в интересах трудового насе¬
ления, класса земледельцев-крестьян, а не класса землевладель-
цев-феодалов. Ведь если класс землевладельцев-феодалов нахо¬
дил для себя в непрекращающихся междоусобных войнах
дополнительный источник обогащения за счет ограбления сосе¬
дей, то крестьяне-земледельцы, беспощадно эксплуатировавшие¬
ся в мирных условиях, во время войн не только разорялись
совсем, но и угонялись в плен или же физически уничтожались.
Поэтому, говоря о бедственных последствиях княжеских междо¬
усобиц, автор «Слова» добавляет: «тогда по Руской земли ретко
ратаеве кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупиа себе деляче,
а галици свою речь говоряхуть, хотять полетети на уедие».
На отрицательное отношение русского народа к междоусоб¬
ным распрям князей указывал еще Н. Г. Чернышевский, писав¬
ший: «...сознание национального единства всегда имело реши¬
тельный перевес над провинциальными стремлениями, если толь¬
ко были со времени Ярослава какие-нибудь провинциальные
стремления... распадение Руси на уделы было чисто следствием 11 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е. т. 29. стр. 16.
89
дележа между князьями... но не следствием стремлений самого
русского народа. Удельная разрозненность не оставила никаких
следов в понятиях народа, потому что никогда не имела корней
в его сердце: народ только подчинялся семейным распоряжениям
князей. Как только присоединялся тот или другой удел к Москве,
дело кончено: тверитянин, рязанец — такой же простой поддан¬
ный московского царства, как и самый коренной москвич» 1.
Поэтому мы можем признать истинным героем «Слова о полку
Игореве» не Игоря, не Святослава киевского, никого другого из
князей, но только весь трудовой русский народ в лице простых
пахарей-ратаев. Заботами и думами о нем напоены страницы
поэмы. Отношение же к князьям у автора «Слова» довольно
сложное. Он полностью сочувствует им, когда они выступают «за
землю Рускую». Тогда он радуется их успехам, гордится их си¬
лой и славой. Он полон глубокого сожаления и сочувствия к тем
из них, кто отдал жизнь, защищая родину, но он всегда находит
суровые слова для тех из них, кто своекорыстием, честолюбием
или просто удалью губит Русскую землю, оставляет народ без¬
защитным против кровавых вторжений чужеземных захватчиков.
Благо родины — это единый и высший критерий, по которому
определяет автор «Слова» дела всех князей, упоминаемых в
поэме.
Сочувствие автора «Слова» Игорю и его отважным сорат¬
никам объясняется необычайной смелостью и широтой патриоти¬
ческого замысла Игоря. По случайным обстоятельствам не при¬
няв участия в победоносном походе Святослава киевского на
половцев в 1183 году (за что Святослав имел основание быть
«сердитым» на Игоря), последний задумал, как об этом говорят
бояре князю Святославу в Киеве, молниеносным конным рейдом
в «конец поля половецкого» загнать половцев за Дон к горам
Кавказа (как это сделал некогда Владимир Мономах) и овла¬
деть Тьмутараканью, своей наследственной «дединой», так как
родной дед Игоря Святославича Олег Гориславич и прежние чер¬
ниговские князья одновременно были и князьями тьмутаракакь-
скими. Возвращение Руси Тьмутаракани, захваченной половца¬
ми еще в конце XI века, могло положить конец набегам половцев
на Русскую землю, поскольку создало бы серьезную угрозу их
тылу в случае такого набега.
Автор «Слова», прекрасно осведомленный о намерениях Иго¬
ря, с тем большей скорбью воспринял его поражение, что видел
в нем крушение и своих патриотических надежд.
Близость автора «Слова» к трудовому народу определила
глубокое соответствие между его поэмой и современным ему на¬
родным мироощущением. К. Маркс в письме к Ф. Энгельсу, упо- 11 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. III. М., 1947*
стр. 570.
90
миная о великой русской поэме, отмечал, что «вся песнь
носит героически-христианский характер, хотя языческие
элементы выступают еще весьма заметно» 1. Последнее обстоя¬
тельство многое уясняет в понимании общественно-политических
симпатий автора «Слова». Христианство далеко не без сопротив¬
ления утверждалось в Киевской Руси. Новая религия учила на¬
род терпению и повиновению господствующему классу, а демо¬
кратические слои города и деревни все более страдали от гнета
развивавшихся в феодальном государстве классовых противоре¬
чий. Языческая же религия, возникшая еще в доклассовом обще¬
стве, не освящала подчинения одного человека другому. Вот
почему феодальные верхи так быстро освоили новую религию,
в то время как народные массы продолжали придерживаться
старой. Конечно, религия господствующего класса стала потом
и религией народных масс, хотя они не отказались полностью
от пережитков язычества. Так возникло «двоеверие», сохраняв¬
шееся в русском народе в течение многих столетий. Остатки язы¬
ческой мифологии, которые так заметны в «Слове», таким обра¬
зом, явились для автора поэмы не только простым художествен¬
ным украшением, но и отражали еще реально существовавшие
пережитки в сознании трудового народа, которому автор «Сло¬
ва» так горячо сочувствовал.
Близость «Слова» к народному мировоззрению раскрывается
также в понимании автором поэмы значения «старого» Влади¬
мира киевского. «Не случайна, — пишет академик Б. Греков,—
русский народ навсегда запомнил и с особой яркостью в эпосе
отметил именно этот героический период своей истории»2.
Былины русского народа пронесли через весь период феодаль¬
ной раздробленности непоколебленной идею единства Русской
земли, поэтически выраженную в том, что вокруг «старого» Вла¬
димира киевского, Красного Солнышка, как называет его ласково
народ, собираются русские богатыри для защиты «стольного» го¬
рода и всей Русской земли от свирепых захватчиков. Объясняя
эту особенность русского былевого эпоса, Н. А. Добролюбов пи¬
сал: «...во время бедствий родной земли вспомнил он (русский на¬
род.— Н. В.) минувшую славу и обратился к разработке ста¬
ринных преданий... и целый трехсотлетний период сгруппировал
около лица одного Владимира, бывшего ему памятнее других.
Возбуждалась любовь к этим песням, конечно, горьким чувством
при взгляде на современный порядок вещей. При нашествии на¬
рода неведомого ожидания всех обратились, разумеется, к
князьям; они, которые так часто водили свой народ на битвы со
своими, должны были теперь защитить родную землю от чужих.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 29, стр. 16.
2 Б. Греков. Киевская Русь. М., Госполитиздат, 1953, стр. 322.
91
Но оказалось, что князья истощили свои силы в удельных междо¬
усобицах и вовсе не умели оказать энергического противодей¬
ствия страшным неприятелям... Горько было настоящее поло¬
жение народа, обманутого в своих ожиданиях; он невольно
сравнивал нынешние события с преданиями о временах давно
минувших и грустно запел про славных, могучих богатырей,
окружавших князя Владимира» К
В том же самом смысле, противопоставляя Владимира I со¬
временным ему князьям, восклицает автор «Слова»: «О, стонати
Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвых князей! Того
старого Владимира нельзе бе пригвоздити к горам киевьскым;
сего бы ныне сташа стязи Рюриковы, а друзии — Давидови, нъ
розно им хоботы пашут». Таким образом, автор «Слова», как и
сам русский народ в своих былинах, обращается от средневе¬
ковых феодальных усобиц князей ко временам прошлым, когда
Русское государство было единым и могущественным.
«Слово о полку Игореве» родственно русскому устнопоэти¬
ческому народному эпосу не только идейно, но и творчески,
художественно-изобразительными приемами. Сравнения, образы
гениальной поэмы источником своим имеют ту же поэтическую
традицию, которая сохранилась до наших дней в народных были¬
нах и песнях. Сравним, например, описание битвы в «Слове» с опи¬
санием битвы в русских народных былинах. В «Слове»: «ту кро¬
вавого вина не доста; ту пир докончаша храбрии Русичи: сваты
попоиша, а сами полегоша за землю Рускую». В былине:
Едет Алеша пьян, шатается,
Ко седельной луке приклоняется.
Завидел Алешу Илья Муромец:
«Говорил я тебе, Алеша, наказывал.
Не пей ты зелена вина,
Не ешь сладки кушанья».
Отвечает Алеша Илье Муромцу:
«Рад бы я не пить зелена вина
И не есть сладки кушанья:
Напоил то меня добрый молодец допьяна,
Накормил он меня досыта
Той шелепугой подорожною».
В обоих случаях, как видим, битва сравнивается с пиром.
Точно так же уподобление в «Слове о полку Игореве» битвы
посеву («Чръна земля под копыты костьми была посеяна, а кро-
вию польяна») находит полное соответствие в художественной
образности народной песни:
Не черным то зачернелося.
Зачернелось турецкое чисто поле.
Не плугами поле, не сохами распахано, 11 Н. А. Добролюбов. Сочинения, т. I, 1934, стр. 216.
92
А распахано поле конскими копытами.
Засеяно поле не всхожими семенами,
Засеяно казачьими головами...
Поэтический сон князя Святослава киевского в «Слове о
полку Игореве», рассказывавшего, что он видел, как рассыпались
доски связывающего их кнеса на крыше его терема златоверхого*
построен по тому же художественному принципу, что и сны в
народных причетах:
Мне приснился сон нерадостный,
Как будто у моего кормильца-батюшки
Все столбы да подломилися,
Все тыны да опустилися,
Порассыпались часты лесенки.
Можно также сравнить известные стихи из былины об Илье
Муромце:
Одно солнце на небе, один месяц.
Один донской казак на святой Руси
Илья Муромец, сын Иванович...—
с величавым сопоставлением князя Игоря с солнцем в поэме.
Связь «Слова о полку Игореве» с устной народной поэзией
была отмечена еще Пушкиным, который в плане своей статьи по
истории русской литературы поместил между летописями и
«Словом» «сказки, песни, пословицы». Известно, что Пушкин,
работая над переводом и комментариями к «Слову», привлекал
широко сборники народных песен славянских народов, находя
в них поэтические параллели к поэме XII века.
После Пушкина В. Г Белинский сопоставлял «Слово о полку
Игореве» со «сказочными поэмами Кирши Данилова», т. е. с бы¬
линами этого сборника. По определению великого критика,.
«Слово» — «древнейший памятник русской поэзии в эпическом
роде», в котором «еще заметно влияние поэзии языческого быта».
«Слово»,— писал Белинский,— прекрасный, благоухающий цве¬
ток славянской народной поэзии, достойный внимания, памяти и
уважения» 1.
Любовь к яркости, блеску, свету, красочности, нарядности,
звучности, характерная для русского народного творчества, ти¬
пична также и для великой поэмы. Эпитеты: синее море, стрелы
каленые, красные девы, кровавые раны, острые мечи, серый волк,
черный ворон, чистое поле — встречаются как в «Слове», так и
в устной народной поэзии.
Одним из источников поэтической образности в «Слове» яв¬
ляются также картины земледельческого труда. Вид жестокого
побоища вызывает у автора поэмы художественные ассоциации
1 В. Г. Белинский. Собрание сочинений, т. VI. СПб., 1903, стр. 358,
361, 362.
93.
€ посевом, жатвой, молотьбой. Например, о сражении на реке
Немиге он говорит: «На Немизе снопы стелют головами, моло¬
тят чепи харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от
тела, Немизе кровави брези не бологом бяхуть посеяни, посеяни
костьми Руских сынов».
В других случаях автор «Слова» прибегает к сравнениям из
области соколиной охоты, широко распространенной в то время
в феодальных верхах русского общества. Так, Святослав киев¬
ский говорит о себе: «А чи диво ся, братие, стару помолодити?
Коли сокол в мытех бывает, высоко птиц възбивает, не даст гнез¬
да своего в обиду». То есть Святослав, несмотря на свои седины,
может превзойти отвагой молодых князей подобно тому, как ста¬
рый линявший сокол еще яростнее сбивает птиц, защищая свое
гнездо. О бегстве Игоря сказано, что он полетел «соколом под
мьглами, избивая гуси и лебеди завтроку и обеду и ужине».
Нельзя не отметить замечательную звукопись «Слова». Иног¬
да она строится на гармонии начальных звуков, например: «По¬
роем поля прикрывают», «Се ветры Стрибожи внуци веють»,
«Се ли створисте моей сребреней седине» и т. д. Иногда же зву¬
копись достигается искусным чередованием звуков, например
лир: «с зараниа до вечера, с вечера до света летят стрелы кале-
ныя, гримлют сабли о шеломы, трещат копиа харалужныя в поле
пезнаеме среди земли Половецкыи». Нередко в «Слове» встреча¬
ются ассонансы, например на о: «Ольгово хороброе гнездо... не
было нъ обиде порождено, ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный
ворон, поганый половчине!»
Природа полна в «Слове» голосами и шумами. Даже неоду¬
шевленные предметы в нем говорят и чувствуют: «крычат теле-
гы», «звенит слава», «поют копиа» и т. д.
В связи с тем что автор «Слова» сам называет иногда свое
произведение «песнью», ставился вопрос: стихами или прозой
написана поэма. Попытки многих исследователей разложить
«Слово» на правильные стихи вряд ли можно признать удачны¬
ми. Но музыкальный строй и ритмичность «Слова» ощущаются
бесспорно. Скорее всего можно предположить, что «Слово» ис¬
полнялось особым речитативом, близким к мелодии наших бы¬
лин. Поэтому стих «Слова» не равностопный, не связанный
с правильным чередованием ударных и неударных слогов, а ис¬
пользует самые разнообразные ритмические возможности. Об¬
разцами его могут служить уже отмеченные исследователями
такие ритмические строки:
Уже снесеся хула на хвалу;
Уже тресну нужда на волю;
Уже връжеса Дивь на землю...
Или:
34
Ту ся копием приломати,
Ту ся саблем потручати...
Или:
Игорь спит,
Игорь бдит,
Игорь мыслию поля мерит.
Основой такого «стиха» является риторический параллелизм.
Иногда он усиливается неполной рифмой:
Боян же, братие, не 10 соколов на стадо лебедей пущаше,
Нъ своя вещие пръсты на живая струна въскладаше...
Всеслав князь людем судяше.
Князем грады рядяше,
А сам в ночь влъком рыскаше...
Высокое художественное мастерство «Слова» опирается не
только на устнопоэтическую народную традицию, но и на изве¬
стную автору русскую письменность XI—XII столетий. В «Сло¬
ве» нетрудно найти следы внимательного изучения его автором
древнерусской летописи, этой подлинной энциклопедии жизни
древнерусского государства. «Нельзя не видеть,— справедливо
говорит Д. С. Лихачев,— какие жемчужины отобраны автором
«Слова» в «Повести временных лет»: поединок Мстислава Вла¬
димировича с косожским князем Редедею, трагическая смерть
Бориса Вячеславича, трагическая безвременная смерть «уноши»
Ростислава и оплакивание его матерью. Даже вне зависимости
от умелого использования этих эпизодов в «Слове», от поэтиче¬
ской их доработки самый выбор этих мест, в «Повести времен¬
ных лет» мало заметных и эпизодических, но привлекательных
по своему глубокому человеческому содержанию, говорит, что
в лице автора «Слова» «Повесть временных лет» нашла внима¬
тельного и чуткого к ее жизненной красоте читателя» 1.
Следует отметить, что автор «Слова» очень разборчиво отно¬
сился к различным версиям современных ему исторических пре¬
даний. Так, он охотно воспользовался летописным рассказом
о безвременной смерти Ростислава, но отверг созданную мона¬
хами Киево-Печерского монастыря легенду о том, что Ростислав
погиб в наказание за неуважение, оказанное им этому мона¬
стырю.
Сочетая в себе героические черты русского народного эпоса
и передовые идеи древней русской письменности, «Слово о полку
Игореве», естественно, оказывается в одном ряду с величайшими
памятниками русского искусства XII века. Не случайно автор
«Слова» обнаруживает глубокий интерес к живописи, прибегая
к красочным цветовым эпитетам, например: «пламенный», «ба¬
гряный», «кровавый», «чръленый», т. е. давая целых четыре са¬
мостоятельных оттенка одному определению «красный». Краски
в «Слове» всегда ярки, чисты, контрастны. Словно резкими маз¬
ками рисует автор «Слова» живописный образ. Такова у него
1 «Слово о полку Игореве». Сборник. Изд-во АН СССР, 1950, стр. 14.
95
белая хоругвь на чръленом древке или чръленая челка на среб-
рене стружии. Описание грозового утра в день памятной битвы
на Каяле обнаруживает в авторе «Слова» подлинного знатока
живописи: «кровавые зори свет поведают; чръныя тучя с моря
идут, хоят прикрыти 4 солнца, а в них трепещут синии молнии».
Из этих смелых, энергичных штрихов перед читателем «Слова»
зрительно возникает мрачный пейзаж роковой битвы, подобный
по своим краскам русской фресковой живописи XII века, сохра¬
нившейся до наших дней в реставрированных соборах Новго¬
рода и Киева.
Не менее искушенным является автор «Слова» и в области
прикладного искусства, которым славилась древняя Русь. «Зла-
токованный» княжеский стол, «золоченые» шлемы, «злато стре¬
мя», «драгыя аксамиты» и т. д.— это не только выразительные
эпитеты, но и точное изображение изделий высокоразвитого
древнерусского ремесла.
Автор «Слова» также ценит и любит великие достижения
русского зодчества. Он вспоминает могучий гул колоколов По¬
лоцкого собора, он видит городские стены Путивля, он описы¬
вает златоверхий терем Святослава на горах Киевских. Упоми¬
наемые в «Слове» князья (Святослав киевский, Ярослав Осмо-
мысл галицкий, Всеволод суздальский и Рюрик Ростиславич)
были крупнейшими строителями своего времени. При них были
созданы замечательные памятники русского зодчества, созвуч¬
ные во многом самому «Слову».
Ярослав Осмомысл построил в Галиче белокаменный собор,
богато украшенный резным камнем, известный нам только по
раскопанным остаткам. Святослав киевский создал в Чернигове
в 1186 году Благовещенский собор, удивляющий величием за¬
мысла и грандиозностью его масштабов. Рюрик Ростиславич
построил в Овруче храм Василия, включавший в свою компози¬
цию мощные угловые башни, напоминавшие торжественные
«вежи» Софии Киевской. Но особенно замечателен Димитров-
ский собор во Владимире на Клязьме, построенный в 1194—*
1197 гг. Всеволодом суздальским. По словам Н. Н. Воронина,
«гений зодчего Димитровского собора был равновелик и родст¬
вен гению «песнотворца Святославля» по широте мысли и силе
чисто изобразительного мастерства... Богатейшее резное убран¬
ство, подобное тяжеловесной и драгоценной пелене, затканной
выпуклыми изображениями зверей и чудищ, растений и ангелов,
святых и мчащихся всадников, одевает храм от главы до пояса...
Оно неизмеримо повышает ноту торжественности и царствен¬
ности в образе Димитровского собора: поддерживаемый по
углам лестничными башнями, он уподоблялся могучему власте¬
лину в тяжелых одеяниях из негнущейся пышной ткани. Зодче¬
му собора «великого Всеволода», как и автору «Слова», был в
равной мере присущ гиперболизм выражения образа, эпическая
грандиозность в изображении героя. Оба гениальных творения
русского искусства объединяет и другая черта. Если в «Слове»
отсутствует церковно-религиозный налет, то еще более сущест¬
венно и парадоксально, что резной убор Димитровского собора
лишен руководящей религиозной идеи. Можно сказать больше,
что христианские элементы здесь занимают ничтожное место,
теряясь в сказочной чаще трав и «древес», в толпах зверей и
чудищ» К
Идейная глубина и художественное совершенство «Слова
о полку Игореве» становятся особенно ясными при сопоставле¬
нии с современными ему памятниками древнерусского искусства.
Все это свидетельствует о том, какой высоты достигло культур¬
ное развитие русского народа и его национальное самосознание
в первые два столетия исторической жизни древнерусского госу¬
дарства. «Слово» по своим идейным и художественным качест¬
вам не только не уступает лучшим произведениям литературы
всех времен и народов, но большинство из них, безусловно, пре¬
восходит.
«Слово о полку Игореве» — героическая поэма древней Руси
«вошла,— как справедливо говорит современный исследова¬
тель,— в литературный процесс нового времени и стала важным
средством в борьбе за реализм и народность в литературе. Все
передовые представители русской культуры сделали ее знаме¬
нем в борьбе за демократическое культурное наследство. Эта
борьба проявлялась как в изучениях поэмы, в определении ее
исторического и идейного содержания, так и в переводах ее на
новый язык, доступный для широких читателей* Само по себе
изучение «Слова» давно стало общественным делом, весьма
важным для торжества народной культуры. Желание возможно
полнее объяснить художественную ценность «Слова» объединя¬
ло не только русских ученых и ученых братских народов Совет¬
ского Союза, но и передовых деятелей культуры зарубежных
стран. Большой вклад в изучение «Слова» сделали ученые и пи¬
сатели славянских литератур — чешской, польской, болгарской,
сербской. Их любовное отношение к древней поэме тесно свя¬
зано с глубокой любовью к русскому народу, засвидетельство¬
вавшему в своей литературе преданность великим идеалам
гуманности и свободы» 2.
1 Н. Н. Воронин. «Слово о полку Игореве» и русское искусство
XII—XIII вв. «Слово о полку Игореве». Изд-во АН СССР, 1950, стр. 331—332.
2 См. книгу проф. Ф. М. Головненко «Слово о полку Игореве». Исто¬
рико-литературный и библиографический очерк. М., изд-во МГПИ им,
В. И. Ленина. 1955, стр. 474.
7 Зака.* 232
птттурл
1те?поДл ,
<Ь(-0ДЛЛЬТ10П фАЗД^ООЛ^ППОСТП
и оБМдппеппл
«сбэдо^босточпогР
вуотз
7*
литература
сека
I kN ПЕРВЫЕ годы XIII столетия поязилось «Хождение в
J * ) Царьград» новгородца Добрыни Ядрейковича (Андрсп-
ковича), ставшего позднее новгородским архиепископом. Добры-
ня Ядрейкович в 1200 году поехал в Константинополь и вер¬
нулся оттуда в 1204 году. В отличие от «Хождения Даниила»,
написанного в начале XII столетия, книга Добрыни Ядрейковича
представляет собой скорее простой схематический перечень кон¬
стантинопольских «святынь», чем связный рассказ о путеше¬
ствии. Изложение книги отличается краткостью и сухостью. Тем
не менее «Хождение» Добрыни Ядрейковича имеет большое зна¬
чение для археологии и для истории древнерусской литературы.
Добрыня Ядрейкович побывал в Константинополе как раз нака¬
нуне захвата его крестоносцами в 1204 году, т. е. до того
страшного опустошения, которому подвергли столицу Византии
латинские рыцари. Поэтому сведения, находящиеся в «Хожде¬
нии» Добрыни Ядрейковича, являются важнейшим источником
по топографии Царьграда начала XIII века.
Книга Добрыни Ядрейковича свидетельствует о большом ин¬
тересе русских средневековых читателей к центру восточного
христианства и о постоянных культурных и политических связях
древнерусского государства с Византией. Добрыня рассказывает
о том, как в Софийском соборе он видел бережно сохраняемое
большое золотое блюдо, на котором были преподнесены ценные
подарки княгине Ольге от византийского императора и которое
Ольга пожертвовала храму после своего крещения. Добрыня
отметил также почитание русских святых Бориса и Глеба в Кон¬
101
стантинополе и записал рассказ о посольстве к русскому князю
Роману галицкому, в результате которого этот князь защитил
границы Византии от напавших на них половцев. Добрыня не
забыл также сообщить о смерти в столице Византии сосланного
туда русского князя Бориса Полоцкого и княгини Ксении, жены
Брячислава Борисовича.
Из кратких, но точных описаний Добрыни хорошо видно ис¬
кусство, с которым греческое духовенство умело действовать на
религиозное сознание верующих. Так, в Софийском соборе ему
показали скрижали Моисеева закона и киот с манной, которую
будто бы ели евреи в пустыне после выхода их из Египта. Ему
показывали также пилы и сверла, при помощи которых был сде¬
лан крест, на котором распяли Христа. Там же он видел мрамор¬
ный камень от колодца, возле которого Христос беседовал с са-
марянкой. В золотых палатах дворца ему показали терновый
венец, губку, гвозди, багряницу, копье, трость и другие предметы
страданий Христа. Он даже видел кусок лозы, посаженной Ноем
после потопа. Нет необходимости перечислять все множество
«святынь», виденных Добрынею. Но, несомненно, на него, как
на верующего, это произвело огромное впечатление. С большим
воодушевлением описывает Добрыня торжественное богослуже¬
ние в соборе. «Когда царь входит в церковь, — пишет Добры¬
ня,— то перед ним несут много ксилолоя, темьяна, кладут на
уголья, и вся церковь наполняется благоуханием; в церкви раз¬
дается такое прекрасное пение, точно ангелы поют на небе, и
стоящие перестают различать, где они находятся, в церкви, или
на небе, или в раю».
Своеобразным продолжением книги Добрыни Ядрейковича
явилась «Повесть о взятии Царьграда фрягами (крестоносцами)
в 1204 году». Падение столицы Византийской империи, более
восьмисот лет являвшейся могущественной державой мира, рели¬
гиозным и культурным центром для многих европейских народов,
не могло не произвести тягостного впечатления на современни¬
ков. Создавшимся положением не преминул воспользоваться
римский папа Иннокентий III, обратившийся с посланием к рус¬
ской церкви, предлагая ей признать верховную власть Рима,
поскольку Константинополь, которому она подчинялась, стал до¬
бычей западных крестоносцев.
О четвертом крестовом походе и о завершившем его захвате
Константинополя сохранились свидетельства очевидцев. Среди
них наиболее известны записки маршала Шампани, одного из
руководителей похода, и «История» Никиты Хониата — визан¬
тийца, пережившего осаду и падение великого города. Но оба
эти источника недостаточно объективны. Французский автор за¬
малчивает или явно смягчает зверства крестоносцев, восхваляя
их воинскую доблесть, а Никита Хониат не жалеет красок для
обличения насилий захватчиков над жителями города. Русский
102
автор «Повести о взятии Царьграда фрягами» выгодно отличает¬
ся от обоих названных писателей своей беспристрастностью. Он
не скрывает алчности латинян, но не оправдывает и византий¬
скую знать, своими интригами и эгоизмом способствовавшую
превращению Константинополя в легкую добычу крестоносцев.
Опыт русской жизни научил его понимать, к чему приводит госу¬
дарство междоусобная борьба феодалов, поэтому он главной
причиной падения Царьграда считает «сваду цесаревь», т. е.
борьбу за власть между византийскими правителями. Автор «По¬
вести» рассказывает, что в критическую минуту штурма города
византийские вельможи, спасая собственную жизнь, бегут вме¬
сте с императором и патриархом из осажденного города. Только
простые воины остаются верными своему долгу и гибнут, защи¬
щая Царьград от захватчиков.
Автор «Повести», по-видимому, житель русской колонии, ко¬
торая в то время была весьма многочисленна в Константинополе,
с топографической точностью описывает расположение враже¬
ского войска. «Приступиша к граду, — пишет он,— солнчю въсхо-
дящю, противу святому Спасу, зовемыи Вергетис, противу Испи-
гасу, сташа же и до Лахерны». С такой же точностью, как оче¬
видец, называет он места города, охваченные пожаром при
первом штурме: «и подрумье и до моря, а семо по Цесарев
затвор и до Суда погоре». Возможно, сам автор жил в той части
Константинополя, которая примыкает к Золотому Рогу (Суду),
находясь к северу от Цесарева затвора, т. е. цепи, преграждав¬
шей вражеским судам доступ в залив Золотого Рога.
Автор «Повести» хорошо осведомлен о всех перипетиях борь¬
бы за город. Так, он сообщает о корабле крестоносцев, прибитом
ветром к городской стене во время штурма, он указывает число
крестоносцев, убитых при первом штурме 9 апреля 1204 года:
«фряг избиша близ 100 муж». С дневниковой точностью он от¬
мечает, что 12 апреля, после удачного приступа накануне за¬
хвата города, крестоносцы провели ночь на месте прежней импе¬
раторской ставки и только наутро прорвались к храму св. Софии.
Прекрасная осведомленность автора «Повести» в военной тех¬
нике своего времени, детальное описание боевых средств, приме¬
нявшихся во время осады города, позволяют видеть в авторе
светского человека, быть может, даже русского дружинника.
Еще Карамзин высказал предположение, не является ли ав¬
тором «Повести» сам Добрыня Ядрейкович, который мог задер¬
жаться в Константинополе до захвата его крестоносцами. В язы¬
ке «Повести» есть, действительно, много общего с языком
«Хождения». Но эта общность выражается главным образом в
греческих названиях: «подрумье» (ипподром), «Лахерна» (пло¬
щадь Константина), «Вергетис» (название монастыря), «Испи-
гас» (ворота, ведущие в пригород Пиги) и т. д. Однако признать
Добрыню Ядрейковича автором «Повести» нельзя уже потому,
103
что если бы он оставался в Константинополе до падения города,
то в «Хождении» имелось бы указание на это. Ведь «взятие Кон¬
стантинополя в 1204 году латинянами, — как справедливо отме¬
чает один из исследователей «Повести», — сыграло большую роль
в судьбе памятников его материальной культуры,привлекавших
к себе такое пристальное внимание паломников. Оно сопровож¬
далось неслыханным по размерам уничтожением и порчей мно¬
гих вековых памятников города, следы чего оставались на долгое
время. О размерах грандиозного погрома, произведенного кре¬
стоносцами в 1204 г., можно судить по впечатлению, произведен¬
ному им на современников... Временное господство латинян в
Константинополе имело следствием вывоз на Запад громадного
количества предметов византийской и античной культуры, обо¬
гативших многие центры Западной Европы»1.
Автор «Повести» был талантливым писателем, хорошо вла¬
девшим стилистикой русских воинских повестей своего времени.
Так, по его словам, поводом для захвата крестоносцами Царь-
града было убийство царевича Алексея Исаковича, находивше¬
гося в их лагере, после чего крестоносцы заявили грекам: «Оже
нам нету Исаковиця, с нимь же есме пришли, да луче ны есть
умрети у Царяграда, нежели с срамомь отъити». В «Повести»
встречаются готовые формулы, как например: «поискаша под
Исаковицем царства», напоминающие известные выражения
«Слова о полку Игореве»: «поискати града Тьмутораканя»
и т. д.
Русский автор «Повести», по-видимому, был далек от визан¬
тийской знати, зато внимательно прислушивался к тому, что го¬
ворил народ в городе, как он объяснял нападение крестоносцев
на столицу Византии. Официальную версию этого события рас¬
сказывает Никита Хониат, близкий к придворным кругам. Он
говорит, что после низложения императора Исаака (Ангела) его
братом Алексеем III царевич Алексей Исакович бежал от пре¬
следований своего дяди. «Алексей, — пишет Никита Хониат,—
без сомнения, по мысли своего отца, условился бежать с одним
пизанцем, который командовал большим купеческим кораблем и
только ожидал удобного времени ускользнуть морем и закрыть
свой след водою. Когда удобное к отплытию время наступило,
корабль распустил паруса и с попутным ветром благополучно
прибыл в Лвлонию на Геллеспонте. Отсюда с корабля отправле¬
на была для принятия Алексея шлюпка в Афиру, по прибытии
в которую матросы, чтобы скрыть свое настоящее намерение,
начали нагружать песок, как будто бы нужный кораблю по вы¬
грузке его товаров для балласта. Убежав сюда из Дамокритии,
Алексей сел на шлюпку и переехал на корабль. Бегство его скоро 11 «История русской литературы», т. 1. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1941,
стп. 302.
104
было замечено, и император приказал немедленно обыскать ко-
рабль; но посланные не могли узнать Алексея: он остриг себе
в кружок волосы, нарядился в латинскую одежду, смешался
с толпою и таким образом укрылся от сыщиков»
Прибыв в Италию, Алексей Исакович просил помощи у папы
Иннокентия III и императора Филиппа. Те предложили кресто¬
носцам выступить в защиту его прав против Алексея III. Борьба
закончилась взятием Царьграда крестоносцами и образованием
на месте Византии Латинской империи.
В русской «Повести о взятии Царьграда фрягами» история
бегства Алексея Исаковича от его дяди приводится не в офици¬
альной версии, а в соответствии с народными рассказами, расцве¬
ченными вымышленными подробностями. «Царствующу Олексе в
Цесариграде, — пишет русский автор, — в царстве Исакове, брата
своего, и абие слепивше его, а сам цесарем ста, а сына Олексу
затвори в стенах высоких и стража пристави, а енце заповедав¬
ши, яко никтоже не внидет зде. И временемь минувшим, дързну
Исак молитися о сыну своемь, дабы его испустил ис тверди пред
ся; и умоли брата Исак, и прияста извещение с сыном, яко не по-
мыслити на царство, и спущен бысть ис тверди и хожашель по
своей воли. Цесарь же Олекса не иечаляше о немь, веря брату
своему Исакови и сынови его, зане прияста извещение. И потом
помыслив Исак и въехоте царства и учашеть сына, посылая по¬
таи: «яз добро створих брату моему Олексе, от поганых выкупих
его, а он противу зло мне воздасть, слепив мя, царство мое взя».
И восхоте сын его, якоже учашеть его, и мысляшеть, како ему
изыти из града в дальняя страны и оттоле искати царства. И вве¬
ден бысть в корабль и всажен бысть в бочку, имущи 3 дна при
единем конци, за ним же Исаковиць седяше, а в другом конци
вода, идеже гвоздь: нелзе бо бяшеть инако изыти из града; и
тако изыди из Гречьской земли. И уведав цесарь, и посла искать
его в мнозех местех, и внидоша в той корабль, идеже бяше, и вся
места обыскаша, а из бочек гвозди выняша и видиша воду теку-
щу и идоша прочь, не обретше его».
Фольклорный характер приведенного рассказа не вызывает
сомнений. Но автор «Повести» обнаруживает свою осведомлен¬
ность и в западноевропейской литературе того времени. Так, ощ
несомненно, читал «Песнь о Нибелунгах», в которой название
города Вероны приводится, как и у нашего автора, в немецкой
форме — Берн.
Автор «Повести» не был бесстрастным описателем трагиче¬
ских событий 1204 года. Как русский патриот, он хотел, чтобы
русские читатели увидели из его «Повести» гибельные послед¬
ствия, к которым приводят «свады цесарей» величайшие государ- 11 Никита X о н и а т. История, начинающаяся с царствования Иоанна Ком
нина, т. II, СПб., 1862, стр. 268—269.
105
ства мира, и извлекли, бы полезный урок для себя. А это было
особенно важно для русского народа в начале XIII столетия,
когда феодальная раздробленность древнерусского государства
приняла угрожающие размеры.
В 1206 году великий князь Всеволод, о могуществе которого
с уважением говорил еще автор «Слова о полку Игореве», посы¬
лая своего старшего сына Константина княжить в Новгород, вру¬
чил ему по феодальному обычаю меч и крест, сказав: «Поезди
в свой город на пасение людей своих от противных». Всеволод
надеялся, что в его руках теперь окажется не только самое силь¬
ное на Руси Владимиро-Суздальское княжество, но и самая бо¬
гатая и обширная Новгородская торговая республика. Объеди¬
нив эти земли, Всеволод фактически установил бы на Руси
единовластие и мог бы покончить навсегда с феодальными усо¬
бицами.
Неожиданная смерть Всеволода в 1212 году разрушила все
его планы. Сыновья Всеволода вступили в ожесточенную борьбу
за отцовское наследство, приведшую Северо-Восточную Русь
к дальнейшему ослаблению. Против старшего брата Константи¬
на выступили младшие братья Юрий и Ярослав. В борьбе при¬
няли участие и другие русские князья: Мстислав Удалой, Вла¬
димир псковский, Владимир смоленский, князья муромские,
городчане и бродники. Решающая битва между ними произошла
в 1216 году на реке Липице. Эта роковая битва получила широ¬
кое отражение в русской литературе начала XIII века.
Первым откликом на нее была «Повесть о битве на реке Ли¬
пице», написанная неизвестным нам по имени автором-новгород-
цем. Рассказав о событиях, предшествовавших битве, автор
переходит затем к описанию самого сражения. «Владимир смо¬
ленский, — пишет автор-новгородец, — поставил свой полк с краю,
за ним стал Мстислав и Всеволод с новгородцами и Владимир
псковский с псковичами, а за ним стал Константин с ростовцами.
Ярослав же стал со своими полками, с муромцами и с го-
родчанами, и с бродниками против Владимира и смолян, а Юрий
стал против Мстислава и новгородцев со всей землей Суздаль¬
ской, а меньшая братья его — против Константина.
Мстислав и Владимир начали ободрять новгородцев и смо¬
лян: «Братья! ныне вышли мы в землю сильную и, уповая на
бога, станем крепко, не оглядываясь назад. Бегством не спасем¬
ся, забудем, братья, дома, жен и детей. А кому не придется уми¬
рать? Кто хочет, пусть бьется пеший, а кто хочет — на коне».
Новгородцы ответили: «Мы не хотим умирать конные, но как
отцы наши, которые бились на Калокше пешие!» Князь Мстислав
рад был это слышать.
Новгородцы сошли с коней, сбросили лишнюю одежду и са¬
поги, босые бросились вперед, за ними помчались смоляне пешие,
а за теми послал князь Владимир Ивора Михайловича с полком.
106
Сами же князья и воеводы последовали за ним на конях. Когда
полк Ивора был еще в лесу, споткнулся под Ивором конь. Пешие
воины, не дожидаясь Ивора, ударили на Ярославовых воинов,
и те с криками одни бросали копья, а другие топоры, чтобы легче
убежать им. Когда же они побежали, их начали бить, подхватив
стяг Ярослава. Тут подоспел Ивор со смолянами и пробился до
другого стяга Ярослава. А князья еще не доехали.
Видя это, князь Мстислав воскликнул: «Не .дай бог отстать,
брат князь Владимир, от добрых людей!» И он ударил на врагов
со своим пешим полком. Владимир со своим, Всеволод Мстисла-
вич с дружиною, а Владимир с псковичами подоспел и князь
Константин с ростовцами.
Князь Мстислав проехал трижды через полки князя Юрия и
Ярослава, избивая людей, ибо был у него топор с привязью на
руке, и также князь Владимир. Так, совершая брань великую,
пробились они до товаров.
Князья Юрий и Ярослав, видя своих воинов, словно на ниве
пожинаемые колосья, побежали с младшими братьями и муром¬
скими князьями.
Князь Мстислав молвил: «Братья новгородцы! не трогайте то¬
вары, не оставляйте сражения, чтобы враги не обернулись на нас
и не смяли нас». Новгородцы не ради товаров бились. Но смоля¬
не хватали товары, обдирали мертвых, не заботясь о битве».
Так эпически просто и правдиво рассказывает современник
о последней ожесточенной войне феодалов между собой, траги¬
чески прошумевшей по Русской земле как раз накануне первого
нашествия монголов.
Автор «Повести о битве на рекеЛипице» еще не поднялся до
общерусской народной точки зрения на междоусобия князей, его
новгородские сепаратистские симпатии слишком очевидны. Он
радуется, что в битве мало погибло новгородцев, зато «бесчис¬
ленное множество, так что ум человеческий не может постигнуть,
убитых воинов князей Юрия и Ярослава». Он не прочь осудить
даже новгородских союзников смолян за склонность к грабежу
и равнодушие к исходу битвы. В идейном отношении эта «По¬
весть» представляет собой шаг назад по сравнению с гениальным
«Словом о полку Игореве», созданным на четверть века ранее.
Автор «Слова» думал прежде всего об интересах всей Русской
земли, о труде мирных ратаев и, безусловно, осуждал всякую
междоусобную войну русских князей. Автор «Повести о битве на
реке Липице» думает только об интересах одной • Новгородской
области, его радует ослабление других русских княжеств, фео¬
дальное понятие чести у него узко и сословно.
Разбитые наголову в сражении князья Юрий и Ярослав бе¬
жали с такой поспешностью, что бросили на поле битвы даже
собственное вооружение. Интересно, что в 1808 году на месте
Липецкого побоища был найден княжеский шлем, украшенный
107
высоким чеканным серебря¬
ным челом с изображением
архангела Михаила, четырь¬
мя чеканными лепестками у
еловца и орнаментальной
полосой по тулье. На челе
шлема имелась надпись:
«Вьликъи Архистратиже ги
Михаиле помози рабу своему
Феодору». Так как христиан¬
ское имя Ярослава было
Феодор, то принадлежность
шлема этим легко устанав¬
ливалась. Недалеко от шле¬
ма была найдена также
брошенная кольчуга. От ше¬
стисотлетнего пребывания в
земле кольца кольчуги спая¬
лись, и развернуть ее не
удалось. В настоящее вре¬
мя шлем и кольчуга князя
Ярослава Всеволодовича на¬
ходятся в Оружейной палате
Московского Кремля.
Есть основание пола¬
гать, что в связи с последствиями Липецкой битвы возник
такой интересный литературный памятник, как «Слово Да¬
ниила Заточника». Сохранилось две редакции этого памят¬
ника. В одной Даниил обращается к князю Ярославу Все¬
володовичу, участнику Липецкой битвы, в другой — к князю
Ярославу Владимировичу. Исследователями этого памятника
было высказано предположение, что отчество Владимирович
появилось в этой редакции в связи с ошибкой переписчика, спу¬
тавшего князя Ярослава Всеволодовича с князем Ярославом
Владимировичем Мудрым, жившим в XI веке. Некоторые иссле¬
дователи считали эту редакцию более ранней и относили ее
к XII веку. Более убедительно мнение других исследователей,
которые утверждали, что первая редакция «Слова Даниила За¬
точника» возникла в начале XIII столетия и была адресована
именно князю Ярославу Всеволодовичу. «Из нее, и только из
нее,— справедливо пишет Н. К. Гудзий,— уясняются конкретно
те личные жизненные обстоятельства, которые побудили авто¬
ра обратиться за помощью к княжеской власти, усиление кото¬
рой уже стало историческим фактом» 1.
Шлем Ярослава Всеволодовича.
1 Н. К. Гудзий. История древней русской литературы, изд. 6. М., Учпед¬
гиз, 1956, стр. 172.
«Слово Даниила Заточника» в соответствии с требованием
средневековой поэтики состоит из трех частей: 1) вступления,
2) изложения и 3) заключения. Все эти три части взаимосвя¬
заны, и каждая последующая расширяет основную тему. Даниил
начинает свое «Слово» с торжественного обращения: «Востру¬
бим, братие, аки в златокованную трубу, в разум ума своего,
начнем бити в сребреные аргапы, и во известие мудрости, и уда¬
рим в мысли ума своего, поюще в богодохновенные свирели, да
восплачются в нас душеполезный помыслы». Это вступление
имеет вполне реальные черты. Трубы, органы, свирели были не¬
обходимой принадлежностью княжеских пиров того времени.
Высказывалось даже предположение, что Даниил в качестве
княжеского дворянина, то есть служащего при дворе князя, мог
быть сам музыкантом или скоморохом.
Следующая часть «Слова» представляет собой обращение
автора к князю Ярославу Всеволодовичу. «Ведый, господине,
твое доброразумие,— пишет Даниил,— притекох ко обычней
твоей любви. Глаголет бо святое писание: просите и приимете...
Давид рече: не суть речи ни словеса, ихже не слышатся гласи их.
Мы же не умолчим, но возглаголем к господину своему, всемило¬
стивому Ярославу Всеволодовичу». Даниил напоминает князю,
что он раб его, сын его рабыни. Все люди, говорит Даниил, со¬
греваются милостью князя, как солнцем. Один только Даниил
ходит во тьме, отлученный ог света очей его, как трава, расту¬
щая в тени, на которую и солнце не бросит света и дождь не по¬
падает. Все «напояются от обилия» в доме князя. Один Даниил
напрасно жаждет княжеской милости, как олень источника вод¬
ного. Даниил сравнивает себя с деревом, одиноко стоящим на
дороге: все проходящие мимо задевают его. Даниил беден. Бо¬
гатого человека, говорит он, все знают, даже в чужом городе, а
бедняк даже в своем городе ходит, не знаемый никем. Если за¬
говорит богач, Есе умолкают и слушают, а потом до небес пре¬
возносят сказанное. Когда же заговорит бедняк, все кричат на
него. Чьи одежды богаты, того речи чтимы, саркастически заме¬
чает Даниил. Поэтому он просит князя не обращать внимания на
его внешность, а оценить его внутренние достоинства. Ведь
богатый похож на дорогую наволочку, набитую соломой, а бед¬
няк— на грязный сосуд, в котором золото. Говоря о себе, Да¬
ниил уверяет, что, несмотря на свою юность, он уже имеет «стар
смысл», что он парит своей мыслью, как орел по воздуху. Это
дает ему право обратиться к князю с просьбой взять его снова
к себе на службу. Ведь князь щедр и могуществен, и ему нетруд¬
но будет исполнить просьбу Даниила.
С большой художественной силой и выразительностью Да¬
ниил говорит далее Ярославу, каким должен быть идеальный
князь — правитель земли и справедливый отец своих подданных.
Такой князь любвеобилен, щедр и заботлив к людям. Он должен
109
их согревать, как солнце, и питать от щедрот своих. Как вода —
мать рыбам, так князь — его людям. Как весна украшает землю
цветами, так и князь должен украшать себя милостями. Подобно
тому как птенцы радуются под защитой крыльев матери, так
люди должны веселиться под крепкой державой князя. Князь
должен покровительствовать мудрым и отстранять от себя не¬
разумных. Самым важным условием Даниил считает наличие
ничем не ограниченной власти князя. Как дуб, говорит он, кре¬
пится множеством корней, так и город сильной властью князя.
Как кормчий — глава кораблю, так и князь — глава своим лю¬
дям.^ Полки без хорошего князя то же, что зверь без головы.
Князь должен быть не только добр и милостив, но и грозен и
внушать страх людям. Лев рыкнет, и кто не устрашится! Как
змий страшен свистом своим, так и князь должен быть грозен
множеством воинов.
Даниил, как видим, был сторонником такой сильной княже¬
ской власти, которая могла бы установить порядок в феодальном
хаосе. «Эта точка зрения характерна для момента, когда в про¬
грессивной части феодального общества назревала потребность
в сильной власти. И это признание первенствующей роли для
страны княжеской власти обращает на себя внимание в период,
когда практически, в связи с военными неудачами, княжеский
авторитет был подорван» К
Как сторонник княжеской власти, Даниил не хочет служить
боярам. Такая служба, по его мнению, «зло есть». Лучше видеть
свои ноги обутыми в лапти, но служить князю, пишет он, не¬
жели иметь червленые сапоги и служить боярам. Как золотая
серьга в ушах свиньи была бы нелепостью, так и хорошая одежда
на боярском холопе. Как котел, к которому приделаны золотые
ручкй, останется по-прежнему черным, так и боярский холоп
не избудет «своего укора». Лучше пить воду на дворе князя, чем
пить мед на дворе боярском. Лучше удовольствоваться жареным
воробьем из рук князя, нежели бараньим плечом из рук злых
господ-бояр.
Даниил не ограничивается желчными выпадами против бояр,
он говорит князю, какой вред могут принести его вельможи. Не
море потопляет корабли, заявляет он, а ветры. Так и князь не сам
впадает в беду, а вводят его в нее «думцы». В этих словах Да¬
ниила легко усмотреть намек на воинственные советы некоторых
Ярославовых вельмож накануне Липецкой битвы. И Даниил раз¬
вивает далее этот намек, говоря, что где нет «думы» мудрых, там
и сильное войско терпит поражение. От «безнарядья» войска
«многажды» погибают. 11 «История русской литературы», т. II, ч. I. М. — Л., Изд-во АН СССР,
1945, стр. 41.
110
Умоляя князя сжалиться над его бедственным положением,
Даниил предвидит, что злопамятный князь может назвать его
просьбу безумной. Но тогда Даниил спросит: разве безумный
высказывает мудрые мысли? Учить безумных уму столь же бес¬
полезно, как дуть в дырявую тыкву. «Безумных бо ни орют, ни
сеют, ни ткут, ни прядут, но сами ся ражают». Всякий дворянин
должен быть в чести у своего князя, а Даниил тем более, так
как он много испытал тяжелого в жизни. «Пшеница, много му¬
чима, чист хлеб являет, а человек, беды подъемля, смысленоумен
обретается».
В конце своего «Слова» Даниил возвращается опять к искус¬
ству скоморохов, которые пользуются милостью даже у поганых
султанов, а он опасается надоесть своему князю «многоглагола¬
нием». Заканчивает Даниил свое «Слово» патриотическим обра¬
щением к богу: «...умиожи силу князю нашему; укрепи бо ни и
утверди ленивыы, вложи ярость страшливым в сердце... Подай
же им, господи, победу на вся, востающая на ны. Подай же им,
господи, Самсонову силу, Александрову храбрость, Иосифов ум,
Соломонову мудрость, кротость Давидову».
Один из исследователей «Слова Даниила Заточника» напоми¬
нает, что накануне Липецкой битвы в ставке Юрия и Ярослава
происходило совещание, на котором один из участников, несмот¬
ря на численное превосходство войска обоих князей над их про¬
тивниками, высказался за примирение с ними. «Твори мир, князь
Юрьи и Ярославе,— сказал он,— меньшая братья в вашей воли,
оже бы по моему гаданию луче бы мир сътворити и дати ста¬
рейшинство князю Констянтину. Ци зрим, оже при наших полцех
тех мало Ростиславля племени, да князи мудри суть и рядны
и хоробри, а мужи их новгородцы и смоляне дерзи к боеви,
а Мьстислава Мьстиславича и сами ведаета в том племяни, оже
дана ему от бога хоробрость изо всех. А, господина, гадаета».
Такой совет мог быть воспринят как проявление трусости гово¬
рившего. «И не люба бысть речь си князю Юрью и Ярославу»,—
сообщает летописец. Этим советником, по предположению
В. М. Гуссова1, мог быть Даниил, автор «Слова», наказанный
Ярославом Всеволодовичем за его осторожность и предусмотри¬
тельность.
Но, как справедливо указал В. Г. Белинский, «кто бы ни был
Даниил Заточник, можно заключить не без основания, что это
была одна из тех личностей, которые, на беду себе, слишком
умны, слишком даровиты, слишком много знают и, не умея пря¬
тать от людей своего превосходства, оскорбляют самолюбивую
посредственность, которых сердце болит и снедается ревностию
по делам, чуждым им, которые говорят там, где лучше было бы 11 См. статью В. М. Гуссова «Историческая основа «Моления Даниила
Заточника». ТОДРЛ, т. VII. М.— Л., Изд-во АН СССР, 1949.
111
молчать, и молчат там, где выгодно говорить; словом, одна из
тех личностей, которых люди сперва хвалят, потом сживают со
свету и, наконец, уморивши, снова начинают хвалить...» К
В то время как лучшие, передовые русские писатели настой¬
чиво призывали князей прекратить междоусобные войны, бес¬
плодно истощавшие силы русского народа, и объединиться для
защиты государства от чужеземных захватчиков, в далекой
Монголии происходили события, последствия которых вскоре
ураганом обрушились на народы Европы и Азии. В 1206 году на
берегу степной реки Онопе был провозглашен всемонгольским
каганом нойон (князь) Темучии, получивший с этого дня имя
Чингис-хана.
Перед этим в Монголии шла непрерывная борьба между ро¬
довыми и племенными вождями, носившими названия: богатур
(богатырь), мерген (меткий стрелок), бильге (мудрый) и т. д.
Борьба шла за захват лучших пастбищ, за скот, за добычу плен¬
ных и за усиление власти победителей. В итоге этой борьбы по¬
явилось раннефеодальное монгольское государство, созданное
буквально на костях и крови монгольского трудового народа.
Методы, которыми Чингис-хан достиг своего могущества, были
предельно жестоки. Побеждая отдельные монгольские племена,,
он большую часть людей убивал, а остальных обращал в рабство.
Провозглашенный в 1206 году всемонгольским каганом, Чин¬
гис-хан получил полную возможность завершить организацию
управления монгольским народом и сделать ее гибким, удобным
орудием для предстоящих обширных завоеваний. С этой целью
все население было разделено па тьмы (10 000), тысячи, сотни и
десятки. Себя Чингис-хан окружил отборным войском, которое
стало личной его гвардией и предназначалось не только для
охраны своего повелителя, но главным образом для выполнения
карательной службы внутри государства. В древнем монголь-
ском’эпосе «Сокровенном сказании» так говорится об этом: «Чин-
гис сказал: «Прежде у меня было только восемьдесят человек
ночной стражи и семьдесят охранной стражи, Саньбань. Ныне,
когда небо повелело мне править всеми народами, для моей
охранной стражи, Саньбань, и других пусть наберут десять тысяч
человек из тем, тысяч, сотен. Этих людей, которые будут нахо¬
диться при моей особе, можно избирать из людей чиновных и
свободного состояния лиц, и избирать ловких, стойких и креп¬
ких. Сын тысячника приведет с собой обычно брата да десять
человек товарищей, сын сотника возьмет с собой одного брата и
пять товарищей»1 2.
1 В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений, под ред. и с примеча¬
ниями С. А. Венгерова, т. VI. СПб., 1903, стр. 380.
2 «Сокровенное сказание», пер. С. А. Козина, стр. 168. Цит. по книге
Б. Д. Грекова и А. Ю Якубовского «Золотая Орда и ее падение».
М. —Л., Изд-во АН СССР, 1950.
112
Эта личная гвардия Чингис-хана шла в поход только с самим
Темучином и в боях не участвовала. Любой начальник монголь¬
ского войска по положению стоял ниже любого рядового воина
из личной стражи Чипгис-хана.
Опираясь на превосходно организованное войско, спаянное
железной дисциплиной и устрашаемое личной гвардией, готовой
по одному слову своего повелителя убить любого ослушника его
воли, Чингис-хан мог начать свои беспримерные завоевания,
имея более культурных, но менее организованных противников.
В 1209 году им были завоеваны уйгуры в Восточном Турке¬
стане, в 1211 —карлуки в северной части Семиречья. В 1215 году
монголами был взят Пекин и весь Северный Китай. В 1218 году
началось завоевание Средней Азии. Преследуя бежавшего хо-
резм-шаха Мухамеда, один отряд монголов прошел в 1220 году
южным берегом Каспийского моря, вышел в южнорусские степи,
вторгся в 1222 году в Крым, разграбил там город Сурож (Су¬
дак), а затем направился на север, где на реке Калке встретился
с объединенными русско-половецкими войсками.
Кровопролитная Калкская битва, в которой русские князья
потерпели поражение и спаслась едва десятая часть всего рус¬
ского войска, получила отражение в современном ей литератур¬
ном памятнике — «Повести о битве на реке Калке».
Эта замечательная «Повесть» дошла до пас в составе несколь¬
ких летописных сводоз: 1) в Лаврентьевском (1377 г.), 2) в Си¬
нодальном харатейном списке XIV века Новгородской первой
летописи, 3) в Ипатьевском списке (начало XV в.) и 4) в Твер¬
ском сборнике (1534 г.), составителем которого был, как изве¬
стно, ростовский автор.
Все известные нам списки «Повести» можно разделить по со¬
держанию на две редакции: полную и краткую. Так как полная
редакция имеется лишь в более позднем, Тверском сборнике, то
исследователи считали ее также поздней, возникшей на основе
более ранней краткой редакции, дополненной впоследствии уст¬
ными преданиями. Однако при сличении всех списков «Повести»
оказывается, что полная редакция «Повести о битве на реке Кал¬
ке» включает в себя все сходные и все различные места извест¬
ных списков краткой редакции. Если бы полная редакция воз¬
никла на основе всех списков краткой редакции, она должна бы
была представлять механическое их соединение. Между тем это¬
го нет. Сличение всех текстов позволяет утверждать, что списки
краткой редакции являются простым извлечением из текста пол¬
ной редакции «Повести о битве на реке Калке». Следовательно,
она предшествовала всем спискам краткой редакции, хотя и по¬
пала в летопись позднее их всех.
Полная редакция «Повести» в идейном и художественном
отношении является вполне цельным, единым, органическим ли¬
тературным произведением, хотя и отличается по форме от обыч-
8 Заказ 232
113
ных летописных повестей. По-видимому, она вышла из дружин¬
ной среды, написана участником битвы и очень близка в идейном
отношении к «Слову о полку Игореве». Она продолжает ту же
литературную традицию, далекую от воспевания подвигов и
официального прославления князей-феодалов. В «Повести», как
и в «Слове», доминирующей мыслью является осуждение князей
за их рознь, за неумение блюсти общерусские государственные
и народные интересы. В «Повести», как и в «Слове», единствен¬
ным выходом из этого феодального хаоса представляется объ¬
единение всех сил русского народа вокруг киевского великого
князя, олицетворявшего в представлении передовых русских лю¬
дей того времени прошлое величие Русской земли, времена ее
могущества и надежду на будущее.
Большинство исследователей, писавших об этой «Повести»
(Костомаров, О. Миллер, Халанский, Квашнин-Самарин, Даш¬
кевич, Вс. Миллер и др.), признавали доказанным на основании
ее свидетельства историческое участие в битве на Калке богаты¬
ря Александра Поповича. «Должно признать потому,— писал
Вс. Миллер,— за преданием об Александре историческую основу
и думать, что сказания о нем возникли историческим путем и
личность его историческая» К Совершенно другой точки зрения
придерживается Д. С. Лихачев. По его мнению, полная редак¬
ция «Повести о битве на реке Калке» в Тверской летописи пред¬
ставляет собой позднюю контаминацию местных ростовских
народных преданий о богатыре Алеше Поповиче с текстом древ¬
ней краткой редакции летописной повести о битве на Калке.
«Отголоски этих устных преданий, — пишет Д. С. Лихачев, — не
составляют единого целого: они вошли в письменность в разное
время и затем из различных источников перешли в Тверской
сборник». Но этому противоречат слова самого же Д. Лихачева,
что оба источника, «и письменный и устный — отличаются цель¬
ностью точки зрения и сюжетной связанностью рассказа: уст¬
ный источник как бы продолжает рассказ письменного»1 2.
«Повесть о битве на реке Калке» в ее полной редакции3 на¬
чинается с рассказа о ростовском богатыре Александре Попо¬
виче. Сначала Александр Попович был одним из «храброе» ве¬
ликого суздальского князя Всеволода. После смерти последнего
юн стал служить его старшему сыну Константину и, по словам
«Повести», сыграл решающую роль в междоусобной войне сыно-
1 Вс. Миллер. Исторические очерки народной словесности, т. VII. М.,
1924, стр. 180—181.
2 Д. С. Лихачев. Летописные известия об Александре Поповиче.
ТОДРЛ, т. VII. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1949, стр. 30 и 36.
3 Подробнее об отношении кратких редакций «Повести» к полной редак¬
ции см. статью Н. Водовозова «Повесть о битве на реке Калке» в книге «Рус¬
ская воинская повесть XIII века». «Ученые записки кафедры русской литера¬
туры МГПИ им. В. П. Потемкина», т. XXXVII, вып. 7. М., 1958, стр. 11—28.
Ш
вей Всеволода, обеспечив Константину победу в Липецкой битве.
Когда через два года князь Константин умер, Александр По¬
пович должен был служить брату Константина Юрию. Но, опа¬
саясь мщения последнего за поражение в Липецкой битве, Алек¬
сандр Попович обратился ко всем остальным русским «храбрам»
с призывом не служить отдельным русским князьям, непрерыв¬
но враждующим между собой, а перейти всем на службу к
одному киевскому князю, как старшему, и служить в его лице
всей Русской земле.
Все русские «храбры» согласились с Александром Поповичем
и, оставив своих князей, переехали в Киев к киевскому князю
Мстиславу Романовичу, который так возгордился этим, что стал
хвастаться: «Дондеже есмь на Киеве, то по Яико, и по Понтий-
ское море, и по реку Дунай сабле не махивати!» Как бы в нака¬
зание за его хвастовство и княжеское несогласие в 1223 году по¬
явились на Руси татары, и в битве на Калке были убиты все
русские «храбры» вместе с Александром Поповичем.
Заслугой неизвестного нам автора «Повести о битве на реке
Калке» является то, что он уже в 20-е годы XIII века сумел пра¬
вильно оценить поступок Александра Поповича и вместе со сво¬
им героем осудил феодальные войны князей, указав на необходи¬
мость объединения всех русских сил перед лицом грозного тата¬
ро-монгольского нашествия. В оценке событий, современником
которых он был, автор «Повести» сумел подняться до точки зре¬
ния, на которой стоял сам русский народ. И это высшая похвала,,
которую может заслужить автор и его произведение.
Победа на реке Калке над частью русских войск показала
татаро-монголам, какие трудности ожидают их впереди, если они
попытаются идти дальше в глубь Русской земли. Не дойдя до
Днепра, татары повернули обратно, чтобы лучше подготовиться
к предстоящему завоеванию Запада, к чему их обязывала докт¬
рина Чингис-хана о завоевании всей вселенной от моря и до
моря.
Внезапное исчезновение татар успокоило русских феодалов,
встревоженных грозным нашествием. Князья не извлекли ника¬
ких уроков даже из калкского поражения. Но истинные русские
патриоты понимали, что величие Русского государства несовме¬
стимо с феодальной раздробленностью страны, и обращались
мыслями к прошлому, к временам Владимира I, Ярослава Муд¬
рого и Владимира Мономаха. Литературным выражением этого
усилившегося интереса русских людей к своему прошлому явил¬
ся «Киево-Печерский патерик», составленный в конце первой
четверти XIII века.
Внешним поводом для написания «Киево-Печерского пате¬
рика» явилось неоправданное честолюбие одного из монахов это¬
го монастыря — Поликарпа. Добиваясь получения сана еписко¬
па, Поликарп вошел в доверие к княгине Верхуславе-Анастасии*
8*
115
сестре суздальского князя Юрия Всеволодовича, и с ее помощью
получил назначение на пост епископа суздальского и владимир¬
ского. Но так как это место было уже занято епископом Симо¬
ном, прежде бывшим также монахом Киево-Печерского мона¬
стыря, то Поликарпа решили сделать его сопрестольником. Воз¬
мущенный произволом феодальных властей и карьеризмом
Поликарпа, подрывавшими авторитет Киево-Печерского мона¬
стыря как общерусской религиозной святыни, Симон обратился
к Поликарпу с посланием, в котором обличал честолюбие Поли¬
карпа и приводил ему в пример жизнь прежних киево-печерских
монахов. «Аще ми прислушаешься,— писал Симон Поликарпу,—
каковой либо власти восхощеши, или епископству или игумен¬
ству подвинешися, буди ти клятва, а не благословение, и к тому
не впидеши в святое и честное место, в нем же еси остриглся.
Яко сосуд непотребен будеши, извержен будеши вон и плакатися
имаши послежде много без успеха».
Угрожая Поликарпу церковным проклятием, Симон отводит
от себя подозрение в честолюбии и властолюбии. «Кто не весть
мене,— пишет он,— грешного епископа Симона, сея соборная
церкве, красоты Володимерскыя, и другыя Суждальскыа церкви,
юже сам создах? Колика имеета градов и сел, и десятину соби¬
рают по всей земли той,— и тем всем владеет наша худость».
Однако все это ничто по сравнению с честью быть киево-печер¬
ским монахом. «Истинно глаголю ти, — заключает свое послание
Симон,— яко всю сию слазу и честь вскоре яко кал вмених бых,
и аще бы ми ся сметием пометену быти в Печерском монастыре
и попираему человеки, или единому быти от убогих пред враты
честныя тоя лавры и сотворитися просителю,— то лучше бы ми
временный сея чести. Един день в дому божия матере паче ты-
сяща лет, и в нем изводил бых пребывати паче, нежели жити ми
в селе грешничих».
К посланию Симон прилагает рассказы о «черноризцах пе¬
черских», своею жизнью «просиявших» подобно «лучам солнеч¬
ным». Всего таких рассказов девять: 1) Об Онисифоре пресви¬
тере и недостойном мнихе, 2) Об Евстратии постнике, 3;) О Ни¬
коне многотерпеливом и сухом, 4) О священномученике Кукше
и Пимене Постнике, 5) Об Афанасии затворнике, 6) О препо¬
добном Святоше, князе Черниговском, 7) О черноризце Еразме,
8i) О черноризце Арефе и 9) О Тите священнике и Ефагрии
диаконе.
Основанные в значительной степени на устных преданиях, эти
рассказы Симона изобилуют множеством «чудес», которые в гла¬
зах средневекового читателя должны были свидетельствовать
о сзятости Киево-Печерского монастыря как общерусской нацио¬
нальной святыни. Несмотря на фантастический характер неко¬
торых рассказов, они интересны по бытовым зарисовкам, пока¬
зывающим подлинный монастырский быт XI—XII веков, жизнь
116
монахов и отношение к монастырю различных киевских князей.
Почти реалистически описывает Симон в рассказе о Никоне,
попавшем в плен к половцам, истязания, которым подвергали
пленников кочевники. Желая получить выкуп за Никона, полов¬
цы «начата мучить мниха вельми немилостиво. За три лета по
вься дни озлобляем и вяжем, на огни пометаем, ножи разрезаем,
окованне имый руце и нозе, на солнце пребываа жгом, от глада
и жажды скончеваем; овогда бо чрес день, овогда чрес два дьни
или за три дьни ничто же вкуша... Зиме же на снегу и на сту-
дени пометаем». Но, несмотря на то что половцы подрезали
Никону сухожилия на ногах, чтобы он не сбежал, «смиренный
и мпоготерпеливый» черноризец не только сам спасся, но впо¬
следствии «невидимо» помогал другим людям бежать из плена.
В рассказе о Тиге и Ефагрии Симон осудил взаимную нена¬
висть двух монахов и объяснил ее дьявольскими кознями. 1ит
и Ефагрий настолько поддались чувству ненависти, что «и в лице
не хотяху видети друг друга». В церкви при виде идущего с ка¬
дильницей Тита Ефагрий уходил в сторону, а Тит проходил мимо
Ефагрия, «не покадив». Этот рассказ, направленный против вза¬
имной ненависти и ссор, звучал вполне актуально в феодальной
обстановке начала XIII века.
В рассказе о Еразме интересна такая деталь: истратив на
украшение церкви свое богатство, Еразм усомнился в правиль¬
ности своего поступка и подумал, что лучше было бы раздать
имущество бедным, так как милостыня угоднее богу, чем укра¬
шение храма. Хотя богородица успокоила Еразма, объяснив ему
важность церковного великолепия, но зсе же сомнения Еразма,
о которых рассказывает Симон, отражают социальные противо¬
речия феодального строя и напоминают подобные же рассужде¬
ния в «Изборнике Святослава» 1076 года.
Несомненный интерес по своим литературным достоинствам
представляют собой рассказы Симона о чудесном создании пе¬
черской церкви. Их пять: 1) Рассказ о Шимоне, князе варяж¬
ском, 2) Рассказ о зодчих, 3) Рассказ о живописцах, 4) Рассказ
об Иоанне и Сергии и 5) Рассказ о святой Троице. Все пять рас¬
сказов взаимосвязаны. Общая их идея — прославление Киево-
Печерского монастыря как религиозной святыни русского наро¬
да. В первом рассказе говорится о приезде в Киев к князю Яро¬
славу Мудрому знатного варяга Шимона, который со своей
многочисленной дружиной поступает на службу к русскому кня¬
зю. После смерти Ярослава Шимон служит его сыновьям, уча¬
ствует вместе с ними в войне против половцев. Смертельно ра¬
ненный на поле битвы, Шимон исцеляется благодаря чудесной
помощи киево-печерских монахов Антония и Феодосия, после
чего дарит им золото для построения церкви. Во втором расска¬
зе говорится о помощи богородицы, приславшей зодчих для по¬
строения храма. В третьем повествуется о новых чудесах, со¬
117
провождавших приезд живописцев для росписи церкви, и т. д.
Рассказы Симона о чудесном построении печерской церкви
интересны не только элементами фантастики, сближающими их
с народными волшебными сказками, но и глубоким патриотиче¬
ским чувством. В этих рассказах древний Киев рисуется как об¬
щерусский культурный и политический центр, имеющий большое
международное значение. В Киев съезжаются видные деятели:
воины, зодчие, живописцы из Скандинавии, из Греции, с юга и
севера, чтобы найти в нем применение своим силам, знаниям и
мастерству. Все они приносят дань уважения Русской земле и ее
религиозной святыне — Киево-Печерскому монастырю.
По-видимому, патриотический пафос рассказов Симона ока¬
зал воздействие и на Поликарпа. По крайней мере Поликарп за¬
горелся желанием добавить к рассказам Симона то, что и ему
было известно из истории монастыря периода его расцвета.
С этой целью Поликарп пишет в форме послания к тогдашнему
игумену монастыря Акиндину еще одиннадцать рассказов о кие¬
во-печерских монахах: 1) О Никите затворнике, впоследствии
епископе новгородском, 2) О Лаврентии затворнике, 3) О свя¬
том Агапите, безмездном враче, 4) О Григории чудотворце,
5) Об Иоанне затворнике, 6) О Моисее угрине, 7) О Прохоре
лебеднике, чудотворце, 8) О преподобном Марке печернике,
9) О Федоре и Василии, 10) О Спиридоне просфорнике и Алим-
пии живописце и 11) О многострадальном Пимене.
В «Послании к Акиндину» Поликарп объясняет причины, по¬
будившие его взяться за описание «дивных и блаженных муж
жития, деяния и знамения, бывших в святом сем монастыри пе¬
черском». Оказывается, Акиндин еще раньше предлагал Поли¬
карпу рассказать все, что ему известно о прежней славе мона¬
стыря, но Поликарп не осмелился тогда это сделать, потому что
«от страха» о многом забыл, а другое «исповеда неразумно».
Теперь же, имея пример, он сам захотел «писанием известити»
о бывших в монастыре чудесах, «да и сущи по нас черноризцы
уведят благодать божию, бывшую в святем месте сем и прославя
отца небесного, показавшего таковыя святильникы в Рустей зем¬
ле, в Печерском святем монастыри». Из авторской скромности
Поликарп добавляет, что писать будет только о том, что сам слы¬
шал, и «не может приложить что-нибудь к повести для прикра¬
сы, как это в обычае у хитрословесников».
Рассказы Поликарпа написаны так безыскусственно, наивно,
так много встречается в них просторечных оборотов типа посло¬
виц, так непосредственно смешивается фантастика с реально-бы¬
товыми деталями, что нетрудно увидеть их устнопоэтическую
основу. Рассказы Поликарпа по содержанию могут быть разде¬
лены на три группы: 1) об аскетических подвигах киево-печер¬
ских монахов, 2) о чудесах, ими совершенных, и 3) о драмати¬
ческих происшествиях в монастыре.
118
К первой группе относится рассказ об Иоанне затворнике,
тридцать лет просидевшем в «тесном и скорбном затворе», за¬
рывшем себя по шею в землю, так что не мог «двигнути ни еди¬
ным составом», ноги же его «изо дну» «возгорешася», а кости
стали «троскотати». Также рассказ о многострадальном Пимене,
тяжело проболевшем всю свою жизнь, и рассказ о Феофиле, со¬
биравшем свои слезы во время оплакивания грехов в специаль¬
ный кувшин. Впрочем, после смерти Феофила оказалось, что
угодными богу были не слезы, собранные в кувшине, а пролитые
мимо, так как они остались незаметными.
Вторая группа рассказов Поликарпа наиболее интересна.
В ней сохранилось много ярких бытовых зарисовок. Например,
в рассказе о Спиридоне просфорнике описывается монастырская
пекарня, тушение начавшегося в ней пожара и т. д. В другом
рассказе, об Алимпии живописце, изображается работа худож¬
ника, приготовление им красок, в рассказе о Марке могильщике
говорится о погребальном обряде и о том, как утомившийся
Марк приказывает покойнику самому лить на себя елей, что по¬
следний и выполняет с готовностью.
Историческую ценность представляет третья группа расска¬
зов Поликарпа, в которой показаны отношения киевских князей
к Печерскому монастырю. В рассказе о Прохоре чудотворце
осуждается правление князя Святополка Изяславича, когда
«быша брани многы от половець, к сим же и усобица бысть в те
времена и глад крепок от скудота велиа по всей Руской земли...
И бе видети тогда люди, сущаа в велицей печали и изнемогших
от глада, от рати, не имеху бо ни пшеницы, ниже соли, чем бы
скудость препроводити». Алчный Святополк, пользуясь этим,
стал продавать соль по высокой цене, возбуждая негодование на¬
рода. Тогда киево-печерский монах Прохор стал чудесно превра¬
щать в соль печную золу и раздавать ее даром беднейшему населе¬
нию. Святополк приказал отобрать всю соль у монастыря, но при¬
везенная на княжеский двор эта соль опять обратилась в золу.
В рассказе о Федоре и Василии обличается жестокость дру¬
гого князя, Мстислава, сына Святополка. Мстислав, по науще¬
нию «люта и свирепа советника», приказал допросить печерского
монаха Федора о будто бы скрытом им кладе. Когда Федор ни¬
чего не сказал, «князь повеле его мучити крепко, яко омочиться
и власянице от крови. И по сем повеле его в дыме повесити и
привязати его опакы и огнь возгненити». Пьяный, или, как пи¬
шет Поликарп, «шумне быв от вина», Мстислав «стрелой уязви»
монаха Василия, друга Федора. Тот «изем стрелу от утробы
своеа, верже ю к князю и рече: сею стрелою сам уязвлен буде-
ши». В последовавшей затем битве Мстислав, как пишет Поли¬
карп, был убит именно этой стрелой.
Обличению жестокости и произвола князей посвящен также
рассказ о Григории чудотворце. Монах Григорий мыл на берегу
119
Днепра грязный сосуд, когда мимо проезжали братья-князья
Владимир Мономах и Ростислав со своими дружинами, отправ¬
ляясь на войну с половцами. Ростислав начал смеяться над мона¬
хом, за что тот предрек ему скорую смерть. Разгневанный Рости¬
слав приказал утопить Григория в Днепре. В происшедшей
затем битве братья-князья потерпели поражение. Ростислав, спа¬
саясь бегством, стал переправляться через речку Стугну и уто¬
нул в ней. О безвременной гибели Ростислава вспомнил и автор
«Слова о полку Игореве», но он горячо сочувствовал юноше,
смело сражавшемуся за родину с врагами. Под пером Поликар¬
па гибель Ростислава получила объяснение как небесная кара
князю за смерть монаха.
Рассказы Симона и Поликарпа, позднее объединенные, стали
основой «Киево-Печерского патерика», древнейший список кото¬
рого с присоединением к нему «Жития Феодосия», написанного
Нестором, и некоторых других добавлений дошел до нас в ре¬
дакции 1406 года, получившей название «Арсеньевской», по име¬
ни тверского епископа Арсения, ее инициатора. В 1462 голу
появилась новая редакция «Патерика», составленная в Киево-
Печерском монастыре монахом Кассианом и названная по его
имени «Кассиановской».
Широкая популярность «Киево-Печерского патерика» на про¬
тяжении нескольких столетий обусловливалась тем, что это про¬
изведение в условиях наступившего на Руси татаро-монгольского
ига, которое «не только давило, но и оскорбляло и иссушало са¬
мую душу народа, ставшего его жертвой», напоминало своим
многочисленным читателям о былой славе древнерусского госу¬
дарства, пропагандировало в художественной, а следовательно,
в понятной и доходчивой форме наиболее важную и прогрессив¬
ную идею русской, средневековой литературы — идею единства
всей Русской земли как основу ее независимости, процветания
и могущества. Вот почему «Киево-Печерский патерик» мно¬
гократно переписывался, а в XIX веке получил высокую
оценку величайшего национального поэта России А. С. Пуш¬
кина, определившего «Патерик» как «прелесть простоты и вы¬
мысла».
«Киево-Печерский патерик», написанный Симоном и Поли¬
карпом в конце первой четверти XII столетия (Симон умер
в 1226 г.), был последним произведением русской древней ли¬
тературы, созданным до установления татаро-монгольского ига
на Руси. В 1237 году, после тринадцатилетней тщательной под¬
готовки, татаро-монголы возобновили свое страшное движение
на Запад. Из глубин Средней Азии вновь хлынули орды завоева¬
телей к рубежам Русской земли. Феодальная раздробленность
Руси немало способствовала их успеху. Несмотря на героическое
сопротивление русского народа захватчикам, отдельные княже¬
ства одно за другим становились добычей татаро-монголов.
120
Первой жертвой нашествия явилась Рязань, уничтоженная
татарами в 1237 году. Этому горестному событию посвящена одна
из самых волнующих русских воинских повестей XIII века —
«Повесть о разорении Рязани Батыем». Эта высокохудожествен¬
ная «Повесть» состоит как бы из двух самостоятельных частей,
идейно и художественно органически связанных между собой.
В первой части «Повести» рассказывается о событиях, слу¬
чившихся в крымском городе Корсуне за двенадцать лет до ги¬
бели Рязани. Корсунь, вместе с Сурожем, Керчью и Тьмутара¬
канью, издавна играл большую роль в торговле древнерусского
государства. Через эти портовые города шла вся русская торгов¬
ля с Византией, Балканскими странами и Кавказом. Захвачен¬
ные половцами в XII веке названные города продолжали сохра¬
нять свое торговое значение и по составу своего населения в зна¬
чительной степени оставались городами русскими. Поэтому,
когда в 1222 году татары вторглись в Крым и разграбили Сурож,
остальные приморские города Крыма могли ожидать такой же
участи. Корсуняпин Евстафий, священник той самой церкви в
Корсуне, в которой, по преданию, крестился князь Владимир
Святославич, решил уехать из родного города в Русскую землю,
взяв с собой особо чтимую икону Николы. Привезя эту святыню
на Русь, Евстафий мог рассчитывать на самый радушный прием
со стороны верующих русских людей.
Как типичный человек средневековья, когда «догматы церкви
стали одновременно и политическими аксиомами, а библейские
тексты получили во всяком суде силу закона»1, священник Евста¬
фий свое решение уехатьиз родного города и увезти с собой икону
Николы мог себе представить только как внушение свыше. За¬
брав свою семью, состоявшую из жены и сына, называвшегося
также Евстафием, Евстафий Корсунянин отправился в Русскую
землю кружным путем, так как в причерноморских степях еще
находились татары, от которых он в сущности и бежал. Ехать
ему пришлось морем вокруг всей Европы. Почти через три года
он прибыл через Ригу и Кесь (современный латвийский город
Цесис) в Новгород, а оттуда направился в «рязанские пределы»,
поскольку Рязань была в то время богатым торговым городом,
издавна связанным с Крымом прочными экономическими инте¬
ресами. На этом, собственно, и кончается первая часть «По¬
вести».
Вторая часть «Повести» начинается следующими словами:
«В лето 6745 (1237), во второе на десять лето по принесении чю-
дотворного Николина образа из Корсуня, прииде безбожный
царь Батый на Рускую землю со многими вой татарекыми, и ста
на реце на Воронеже близ Резанскиа земли». Эти слова являют¬
ся не только формальной связью между обеими частями «Повсс- 11 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 7, стр. 360.
121
ти». В них дана внутренняя связь между первым вторжением
татар в Европу в 1222 году и вторым, окончательным нашест¬
вием в 1237 году. В глазах средневековых русских читателей
перенесение чудотворного образа в «рязанские пределы» приоб¬
ретало значение символа предстоящих страданий русского на¬
рода от начавшегося татарского погрома.
Рязанский князь Юрий Ингоревич, узнав о вторжении татар,
обратился за помощью к суздальскому князю Юрию Всеволодо¬
вичу, но тот не захотел помочь ему. Не помогли рязанцам также
князья черниговские и северские под тем предлогом, что рязан¬
цы не участвовали в битве с татарами на реке Калке. Так взаим¬
ные счеты русских князей облегчили татарам их страшное дело.
Только ближайшие родичи Юрия Ингоревича, местные
рязанские князья да пронский князь Всеволод Михайлович с
одним из муромских князей откликнулись на его призыв. Рязан¬
скому княжеству предстояло теперь одному принять всю тяжесть
удара татарского нашествия, рассчитанного на покорение всего
европейского Запада. В этой неравной и безнадежной борьбе
рязанцы проявили такой героизм, такое величие духа, что траги¬
ческая судьба маленького русского княжества стала в веках сим¬
волом русской доблести и беззаветной любви к отечеству.
Вот почему повесть об этой борьбе «удальцов и резвецов»
рязанских смело может быть поставлена в один ряд с величай¬
шими созданиями художественного гения русского народа.
Имя автора «Повести о разорении Рязани Батыем», к сча¬
стью, сохранилось. В конце «Повести» есть приписка: «Сие
написа Еустафей вторый Еустафьев сын Корсунскова на память
последнему роду своему». Таким образом, мы знаем, что автором
«Повести» был современник, переживший все ужасы татарского
нашествия на Рязань. Отсюда понятна его осведомленность во
всех перипетиях этой титанической борьбы горсточки русских
людей с бесчисленными полчищами татаро-монголов 11 Д. С. Лихачев в своей статье «Вопросы атрибуции произведений древне¬
русской литературы» об авторстве Евстафия пишет следующее: «В своде по¬
вестей о Николае Заразском есть прямое авторское указание: «Сие написа
Еустафей вторый Еустафьев сын Корсунскова на память последнему роду свое¬
му» или «Сия бо написа правнук Еустафиев на память роду своему. Аминь».
Даже если мы вполне доверимся правдивости этой записи, — продолжает
Д. С. Лихачев, — то что следует понимать под этим «сие» или «сия»: только ли
статью о роде служителей Николы Заразского, или и Повесть о перенесении об¬
раза Николы Заразского из Корсуня, или еще Повесть о разорении Рязани Ба¬
тыем, а может быть еще и рассказы о чудесах от иконы Николы Заразского?»
(ТОДРЛ, т. XVII. Изд-во АН СССР, 1961, стр. 25—26).
Ошибка Д. С. Лихачева заключается в том, что обе приведенные им запи¬
си он относит к одному лицу. А между тем вторая запись сделана под спис¬
ком «рода служителей», начинающегося словами: «1. Поп Еустафей, что при¬
шел из Корсуни с чудотворным образом Николиным. 2. Поп сын Еустафиев —
Еустафей...» и т. д. Следовательно, запись «Сия бо написа правнук Еустафиев»
сделана не сыном корсунского попа, а его далеким потомком и не может
122
«Повесть» Евстафия второго принадлежит к лучшим образ¬
цам древнерусской воинской повести и по праву может быть
поставлена рядом со «Словом о полку Игореве». Написанная
выразительной, чеканной речью, исполненная взволнованного
лиризма, страстного патриотического пафоса, она скорбно и
драматически повествует о гибели всех «удальцов и резвецов»
рязанских, бестрепетно до конца выпивших единую круговую
чашу смерти в последней их битве с татарами.
Особое место в «Повести» занимает описание подвига Евпа-
тия Коловрата. Исследователи видят в нем передачу древней¬
шей русской былины о борьбе народного богатыря с татарами.
Конечно, в «Повести» былина передается не дословно, но основ¬
ные особенности устнопоэтического произведения в ней сохране¬
ны. Легко, например, восстанавливается ритмически песенная
основа этого эпизода «Повести»:
И погнаша во след безбожного царя,
И едва угнаша его в земли Суздальстей.
И внезапу нападоша на станы Батыевы,
И начаша сечи без милости,
И сметоша яко все полки татарския.
Здесь полностью сохранена типичная для народной поэзии
форма анафоры (единоначатия) строки и прием гиперболизации
подвигов русского богатыря, избивающего всю силу татарскую.
Еще ближе стоит к русским народным былинам следующий от¬
рывок:
Царь Батый начал вопрошати:
«Коеа веры еста вы и коеа земли?
И что мне много зла творите?»
Они же реша: «Веры христианския есве,
Храбры великого князя Юрия Ингоревича Рязанского,
А от полку Евпатиева Коловрата.
Посланы от князя Ингваря Ингоревича Рязанского
Тебя сильна царя почтити
И честно проводити,
И честь тебе воздати.
Да не подиви, царю, не успевати
Наливати чаш на великую силу-рать татарскую!»
Эта близость «Повести» к устному народному творчеству
свидетельствует о демократических симпатиях ее автора. Несмот¬
ря на трагНчеекое содержание, «Повесть» лишена пессимизма и
быть отнесена к Евстафию второму. Д. С. Лихачев просто смешал двух совер¬
шенно различных Евстафиев, один из которых жил в XIII веке, а другой — в
XVI. Первый был автором Повести о перенесении образа Николы Заразского
из Корсуня в Рязань и Повести о разорении Рязани Батыем, являющихся
двумя частями единого, вполне целостного произведения, а другому Евстафию
принадлежат список Еустафиева роду единого, ис Корсуни пришедша, дове¬
денный до 1660 года, и, возможно, рассказы о чудесах, относящиеся также к
XVI веку.
123
безнадежности. Как и народному творчеству, ей свойственна уве¬
ренность в победе над ненавистными захватчиками, вера в неис¬
сякаемые творческие силы народа. Особенно замечательна в
этом отношении сцена восстановления разрушенной Рязани. Го¬
род вновь населяется русскими людьми, спасшимися от истреб¬
ления неумолимыми ордами «зловерного царя Батыя».
Русские воины, князья и дружина, изображены в «Повести»
в ореоле беззаветного мужества и доблести. Так же, как в «Слове
о полку Игореве», в «Повести» показаны рыцарские отношения
между князьями и дружиной. Князья гордятся своей дружиной,
заботятся о ней и оплакивают павших в бою воинов. И как в
«Слове о полку Игореве» дружина ищет «себе чти, а князю сла¬
ве», так в «Повести» воодушевленные верностью своим вождям
«удальцы и резвецы рязанские» сражаются с врагами земли Рус¬
ской «крепко и нещадно, яко и земле постонати», готовые «гшти
смертную чашу с своими государями равно».
Мужественная борьба рязанских князей с беспощадным и
превосходящим силой противником, борьба, закончившаяся их
героической гибелью, вызвала у автора «Повести» восторженную
похвалу им, которой так изумительно заканчивается «Повесть».
«С течки зрения литературной отделки, тонкости литературного
рисунка,— справедливо замечает Д. С. Лихачев,— похвала эта
своего рода образцовое произведение, «шедевр», какой средневе¬
ковые ремесленники обязаны были выполнить перед вступлением
в цех для доказательства своего мастерства. Ее сжатость, отто¬
ченность формулировок, ритм синтаксических оборотов, напоми¬
нающий повторяемость орнаментальных мотивов, позволяет
сравнивать ее с произведениями столь развитого на Рязани юве¬
лирного искусства. Стилистическая выделка этой краткой похва¬
лы доведена до медальонной чеканности. Только при вниматель¬
ном наблюдении можно заметить некоторые швы и спайки,
допущенные в этом поразительном по законченности групповом
портрете рязанских князей: «на пирование тщивы», но и «плоти
угодие не творяще», «взором грозны», но и «сердцем легкы» К
Автор «Повести» знал, по всей вероятности, «Повесть вре¬
менных лет» (по крайней мере рассказ о крещении Владимира
Святославича в Корсуне он излагает в соответствии с летопис¬
ным рассказом), возможно, он читал или слышал «Слово о полку
Игореве», влияние которого сказалось в той части «Повести», где
родословная рязанских князей возводится к Святославу Ольго-
вичу Черниговскому, отцу прославленного «Словом» Игоря Свя¬
тославича.
Высокоодаренный писатель, знакомый как с устной народной
поэзией, так и с древнерусской письменностью, Евстафий второй
] «Воинские повести древней Руси». М. — Л., Изд-во АН СССР, 1949,
стр. 136
124
Корсунянин создал выдающееся, неумирающее художественное
произведение, истинно народную поэму о самом трагическом со¬
бытии всей русской истории — Батыевом нашествии 1237 года,
результаты которого сказались не только на дальнейшей судьбе
русского народа, но и на судьбе других народов Европы.
Хотя к концу 1238 года вся Северо-Восточная Русь лежала
в дымящихся развалинах, непреклонное сопротивление русского
народа нашествию настолько ослабило татар, что они не пошли
далее в Новгородскую, Псковскую и Смоленскую земли. Только
после двухгодичной передышки они могли возобновить движение
на запад, избрав на этот раз южное направление. В конце 1240
года татары овладели Киевом, а затем Галицко-Волынской
землей.
В Галицко-Волынской летописи сохранилась краткая «По¬
весть о разрушении Киева Батыем», восходящая, несомненно, к
устнопоэтической народной песне об этом горестном событии.
Несмотря на то что эта песня XIII века попала в летопись в
книжной переработке, она сохранила поразительную близость
к русским народным былинам, записанным лишь в XVIII—XIX
столетиях, но рассказывающим об осаде Киева татарами. В «По¬
вести» XIII века так описывается появление Батыевых орд
под Киевом: «Приде Батый Киеву в силе тяжьце, многом множь-
ством силы своей, и окружи град, и остолпи сила татарьская, и
бысть град во обьдержании велице. И не бе Батый у города, и
отроци его объседяху град, и не бе слышати от гласа скрипания
телег его, множества ревения вельблуд его и рьжания от гласа
стад конь его. И бе исполнена земля Русская ратных».
В былине о Калине царе, записанной Киршей Даниловым в.
XVIII веке, находится почти такое же описание осады Киева:
Збиралося с ним силы на сто верст,
Во все те четыре стороны.
Зачем мать сыра земля не погнется,
Зачем не расступитца.
А от пару было от конипого
А и месяц, сопцо померкнуло,
Не видать луча света белова,
А от духу татарского
Не мощно крещеным нам живым быть.
Далее в «Повести» рассказывается о том, как Батый прика¬
зал поставить стенобитные орудия и бить беспрестанно день и
ночь в стены города. Разбив стены, татары бросились в город, но
встретили жестокий отпор. Началось сражение, во время которо¬
го от тучи стрел не видно было солнца, а от треска копий и уда¬
ров по щитам — не слышно голоса человеческого. Татарам уда¬
лось сбить киевлян с разбитых стен. Но за ночь горожане постро¬
или другую стену около Десятинной церкви. На другой день
татары возобновили свой натиск, под их напором люди в отчая-
125*
'нии бросились к церкви, заполнили ее всю, поднялись на церков¬
ные своды, захватывая с собой имущество. От тяжести церков¬
ные своды рухнули, Задавив множество людей. Город был захва¬
чен татарами.
В 1939 году во время археологических раскопок Десятинной
церкви в Киеве выяснилась следующая картина: «Около вход¬
ных дверей в Десятинную церковь был начат вертикальный под¬
земный ход квадратного сечения около двух метров в каждой
стороне. На дне подземного хода найдены заступы и ведра с ве¬
ревками для вытаскивания земли. От вертикальной шахты был
начат боковой ход к обрыву берега, но дорыть его не успели. На
.дне колодца оказались скелеты старухи в богатых одеждах и
юноши. Выше колодец был заполнен строительным мусором, пе¬
ремешанным с костями, бытовыми предметами и оружием. На
половине глубины колодца были найдены скелеты трех человек,
упавших сюда сверху...»1. Так через семьсот лет данные летопи¬
си и археологии соединились, чтобы воскресить ужасающие под¬
робности рокового события.
Разорив Киев и западные земли древнерусского государства,
весной 1241 года одна часть татаро-монгольского войска, предво¬
димая Бурундаем, двинулась на Польшу, а другая, под коман¬
дованием самого Батыя, перейдя Карпаты, обрушилась на Вен¬
грию. 9 апреля у Лигинца произошла кровопролитная битва,
кончившаяся поражением польского войска, возглавлявшегося
краковским князем Генрихом Благочестивым. А 12 апреля ше¬
стидесятитысячная армия венгерского короля Белы IV была на¬
голову разбита Батыем на реке Сайо.
К началу 1242 года Венгрия настолько прочно была захваче¬
на татарами, что они начали чеканить там собственную монету,
рассчитывая, по-видимому, надолго остаться на Дунайской рав¬
нине. Действуя по заранее продуманному плану, весной того же
года татары вторглись в Хорватию и Далмацию, разрушили За¬
греб и Котор, выйдя в окрестностях Дубровника на побережье
Адриатического моря. Ошеломляющие победы татар и быстрота
их движения вызвали небывалую панику в Западной Европе. Да¬
же в Англии был запрещен выход судов в море из опасения та¬
тарского вторжения на остров. Только новые героические подви¬
ги русского народа, совершенные в 1240 и 1242 годах, заставили
татар отказаться от немедленного завоевания Западной Европы
н вернуться назад, чтобы спасти свой тыл на востоке от неожи¬
данно обнаружившейся русской военной мощи, которую татары
считали сломленной.
В эти годы, подстрекаемые Ватиканом, стремившимся исполь¬
зовать татарский погром на Руси в интересах усиления своего
1 Б. А. Рыбаков. Ремесло древней Руси. Изд-во АН СССР, 1948,
<тр. 273.
126
влияния, шведские войска короля Эриха Картавого в сопро¬
вождении многочисленных авантюристов из западноевро¬
пейских стран вероломно напали на новгородские владения.
Встретившись на реке Неве с новгородской дружиной молодого
русского полководца Александра Ярославича, получившего
за эту битву прозвище Невского, шведы были наголову разбиты
в 1240 году. На смену шведам с благословения римского
папы выступили крестоносцы Ливонского ордена, но Александр
Невский нанес им еще более страшное поражение весной
1242 года на льду Чудского озера. Эти победы показали
всему миру, и прежде всего татаро-монголам, что русский народ,
несмотря на неслыханное опустошение почти всей его террито¬
рии, обладает еще достаточной военной мощью для борьбы со
своими врагами.
Именно это заставило Батыя внезапно, без всякой видимой
причины прекратить свои завоевания в Западной Европе, повер¬
нуть назад и, удовольствовавшись получением регулярной дани
с Русской земли, основать в заволжских степях свое татарское
государство, получившее название Золотой Орды.
Таким образом, всемирно-историческое значение побед вели¬
кого русского полководца над шведами и ливонскими рыцарями
заключалось в том, что они одновременно нанесли сокрушитель¬
ный удар как по проискам папской курии на востоке, так и по
татарскому завоеванию на западе, что было, впрочем, тесно свя¬
зано одно с другим.
Деятельность великого русского патриота Александра Ярос¬
лавича Невского, имевшая такое исключительное значение в ис¬
тории русского народа, получила достойное отражение в замеча¬
тельном литературном произведении того времни — в «Сказа¬
нии о подвигах и жизни великого князя Александра Ярославича
Невского», возникшем, вероятно, сразу же после смерти Алек¬
сандра в 1263 году.
В истории русской средневековой литературы это произведе¬
ние является одним из наименее исследованных. Неясным каза¬
лось даже то, что говорил в нем автор о самом себе. С одной сто¬
роны, называя себя «худым и грешным, малосмысленным», ссы¬
лаясь на сообщения «святых отец своих», автор следовал устой¬
чивым традициям агиографической («житийной») церковной
литературы и, казалось, не был современником Александра
Невского.
С другой стороны, автор «Сказания» приводил о себе иные
данные, прямо противоположные первым. Он говорил, что был
«самовидец возраста его», т. е. знал Александра с детства, что
«си же вся слышах от господина своего великого князя Олексан-
дра и от инех, иже в то время обретошася в сечи той». Следова¬
тельно, автор лично знал князя, был близок к нему. Еще отчетли¬
вей эта близость выражена в конце «Сказания» в словах: «Горе
127
тобе, бедный человече, како можеши написать кончину господи¬
на своего... отца бо оставити человек может, а добра ради гос¬
подина, аще бы льзе, во гроб бы лезл с ним». В этих искренних
выражениях чувств автора нельзя, конечно, не видеть прямого
свидетельства о принадлежности его к числу ближайших слуг
великого князя.
Дополнительной трудностью в изучении «Сказания» было и
то, что в некоторых списках оно имело особое предисловие, или
вступление, казавшееся самостоятельным литературным произ¬
ведением. X. М. Лопарев, первый открывший и издавший это
предисловие под названием «Слово о погибели Руския земли»,
считал его началом самостоятельной поэмы, представлявшей
собой первую часть литературной трилогии. Вторая часть этой
трилогии вместе с концом «Слова о погибели», по мнению
Лопарева, до нас не дошла. А третьей частью трилогии являет¬
ся, думал он, именно то «Сказание об Александре Невском»,
которому предшествовало в найденной рукописи «Слово о по¬
гибели».
По гипотезе Лопарева, содержание трилогии охватывало хро¬
нологически первые десятилетия русской жизни после установ¬
ления татаро-монгольского ига. Первая часть, возникшая не
позднее 1238 года (судя по упоминанию в ней о великом суздаль¬
ском князе Юрии Всеволодовиче как о еще живущем), оплаки¬
вала гибель Русской земли и прославляла ее былую красоту,
славу и величие. О содержании второй части можно было гово¬
рить лишь предположительно, поскольку в названии найденного
списка указывалось: «Слово о погибели Руския земли и о смерти
великого князя Ярослава». Так как Ярослав умер в 1246 году, то
вторая часть трилогии могла быть написана примерно в конце
сороковых годов XIII века. Датировка третьей, сохранившейся
полностью части ни у кого не вызывала сомнений.
В настоящее время гипотеза Лопарева о существовании такой
трилогии должна быть признана несостоятельной, поскольку в
1946 году был найден второй список «Сказания об Александре
Невском», в котором «Слово о погибели» оказалось неразрывно
слитым с текстом «Сказания» и даже имело общее название с
ним. Впрочем, вопрос об отношении «Слова» к «Сказанию» и по¬
сле этой находки не получил окончательного разрешения. Так,
уже в 1951 году М. Н. Тихомиров в статье «Где и когда было
написано «Слово о погибели Русской земли»?» вновь заговорил
о самостоятельности этого отрывка по отношению к «Сказанию
об Александре Невском».
Приводя известное перечисление в «Слове о погибели» всех
соседящих с Русской землей народов, исследователь следующим
образом устанавливает время написания этого произведения:
«Как мы видим, географические термины автора и его полити¬
ческие намеки ведут нас опять к определенному времени — ко
второму-третьему десятилетиям XIII в., к определенным лицам —
князьям Юрию и Ярославу Всеволодовичам» К
Таким образом, «Слово о погибели Руския земли» отделяет¬
ся по времени написания от «Сказания об Александре Невском»
солидным промежутком, по крайней мере в четверть века. Труд¬
нее согласиться с другим утверждением М. Н. Тихомирова, что
«Слово о погибели» получило «относительно большое распро¬
странение и было использовано одним из редакторов или соста¬
вителей жития Александра Невского как подходящее по своему
содержанию и настроению к этому произведению»1 2.
Если бы «Слово о погибели» было широко распространено
как самостоятельное произведение, то до нас дошли бы отдель¬
ные его списки, а не только такие, в которых оно является лишь
предисловием к «Сказанию об Александре Невском». Кроме того,
явная незаконченность «Слова о погибели» свидетельствует о
том, что оно не могло рассматриваться современниками как са¬
мостоятельное произведение. Вероятнее предположить, что автор
«Слова о погибели», потрясенный событиями 1237 года, начал
свое взволнованное и патриотическое воспоминание о былой сла¬
ве и могуществе Русской земли, но горестная действительность
первых лет татарского ига помешала ему завершить начатое про¬
изведение.
Только через двадцать пять лет, когда смерть Александра
Невского — великого русского патриота, так много сделавшего
в условиях татарского ига для своей родины, потрясла его со¬
временников, автор «Слова о погибели» написал новое замеча¬
тельное произведение — «Сказание о подвигах и жизни великого
князя Александра Ярославича Невского».
Но почему среди многочисленных сохранившихся списков
«Сказания» только два имеют в качестве предисловия «Слово о
погибели»? Очевидно, не сам автор объединил эти свои произве¬
дения. Об этом свидетельствует незавершенность «Слова о поги¬
бели» и отсутствие логического перехода от одного произведения
к другому. Вероятнее предположить, что уже после смерти авто¬
ра какой-то переписчик объединил оставшееся в авторской ру¬
кописи незаконченное произведение с известным всем и принадле¬
жавшим тому же автору «Сказанием об Александре Невском».
Аналогичный пример уже был в литературе XII века, когда пере¬
писчик объединил в летописи «Поучение» князя Владимира Мо-
номаха с его же «Письмом» к Олегу Святославичу,
Если вопрос об отношении «Слова о погибели» к «Сказанию
об Александре Невском» в известной мере разъясняется приве¬
денными соображениями, то второй вопрос, о том, кто был
1 См.: «Труды отдела древнерусской литературы», т. VIII. Изд-во
АН СССР, 1951, стр. 239.
2 Т а м же, стр. 244.
9 Заказ 232
129
автором «Сказания», в настоящее время может быть решен
только предположительно.
Исследователи древнерусской литературы уже давно называ¬
ли одно имя в связи со «Словом о погибели». Еще X. М. Лопарев
обратил внимание на то, что слово «ритори» (рыцари) встречает¬
ся лишь в двух памятниках первой половины XIII века: в «Слове
о погибели» и в «Слове Даниила Заточника». И только в двух
произведениях: «Слове Даниила Заточника» и «Сказании об
Александре Невском» авторы одинаково называют себя р а б а-
м и, один — Ярослава Всеволодовича, а другой — его сына Алек¬
сандра Невского. Лопарев первый высказал мысль, что автор
«Слова Даниила Заточника» и автор «Слова о погибели Руския
земли» одно и то же лицо. К Лопареву позднее присоединился
академик В. М. Истрин, писавший в своей статье «Из области
древнерусской литературы»: «Не будет ничего невозможного в
предположении, что автор того и другого произведения один и
тот же» !.
Нам осталась неизвестна дальнейшая судьба Даниила после
его обращения к князю Ярославу Всеволодовичу. Но вполне ес¬
тественно предположить, что опала Даниила со временем кон¬
чилась и он, как человек выдающегося ума, образования и та¬
ланта, вернулся опять на службу к своему князю. Это тем более
естественно предположить, что Даниил был искренним сторонни¬
ком сильной княжеской власти, что не могло не нравиться вла¬
столюбивому Ярославу. Правда, образ князя, так ярко нарисо¬
ванный Даниилом в его «Слове», не совсем подходил к истори¬
ческому князю Ярославу Всеволодовичу, но зато соответствовал
представлениям самого Даниила. «Князь щедр,— писал он,—
отец есть слугам многым; мнозии бо оставляют отца и матерь,
к нему прибегають».
Замечательно, что буквально те же слова повторяются в «Ска¬
зании об Александре Невском», только уже не в общей форме,
а в конкретном применении к этому князю, как бы воплотившему
в себе политический идеал Даниила: «отца бо оставить человек
может, а добра ради господина, аще бы льзе, во гроб бы лезл с
ним». А ведь Александр Ярославич, выдающийся государствен¬
ный деятель и образованнейший человек своего времени, не мог
не знать «Слова Даниила Заточника», адресованного его отцу,
князю Ярославу. Именно такой князь, о котором писал Даниил,
исторически нужен был Русской земле в тот страшный период
татарского ига, о котором его современник Серапион писал: «Се
уже к 40 лет приближаеть томление и мука и дане тяжкия на ны
не престану, глади, морове живот наших; и в сласть хлеба своего
изьести не можем; и воздыхание и печаль сушит кости наша».
1 «Журнал Министерства народного просвещения». СПб., 1905, № 8,
стр. 267.
130
Мог ли молчать Даниил, когда Русская земля лишилась та¬
кого великого сына, как Александр Невский? Если он был жив
(а это вполне вероятно, так как в год смерти Александра ему
было бы лет 65 или только немногим более), то кто же, как не
он, взялся бы за благодарную задачу рассказать о жизни и под¬
вигах такого человека, который не только соответствовал его
идеалу главы государства, но и превосходил этот идеал.
В «Сказании» автор с восторгом и волнением говорит о вы¬
дающихся личных качествах князя Александра Невского, а в
«Слове» Даниил намечает лишь в качестве желательных такие
качества для князя, которому он служит. В «Сказании» и в «Сло¬
ве» видны не только одинаковые политические идеи автора, но и
одинаковая литературная манера. В обоих произведениях бро¬
сается в глаза обширная начитанность автора в тогдашней лите¬
ратуре, но в «Сказании», как более позднем и зрелом произведе¬
нии, эта начитанность менее подчеркивается самим автором.
В обоих произведениях видны демократические симпатии и
связи автора в его обращении к устному народному творчеству.
По всему тексту «Слова» щедро разбросаны «мирские притчи» —
пословицы: «безумных бо не сеют, не орют, ни прядут, ни ткут,
но сами ся ражают», «не едал бо есми от песка масла, а от коз¬
ла млека, ни безумного мудрости глаголюща» и т. д. Помимо по¬
словиц, автор «Слова» хорошо знает народный эпос и пользуется
его привычными сравнениями. Так, своему князю он желает
иметь «силу Самсонову, храбрость Александрову, Иосифов ра¬
зум, мудрость Соломоню, кротость Давидову».
Аналогичные сравнения находятся в русских народных были¬
нах, сохранивших их неизменными в течение столетий:
Не было на силу Самсона Колыбанова,
Не было на сметку осударя Ильи Муромца,
На вежество Добрынюшки Никитича,
На ярость Олеши Поповича,
На золоту казну Дюка Степанова,
На богатство Садко купца богатого,
На хитрость, на мудрость Соломона,
На красоту Василия царя Окульева
Понятно, что для образа идеального князя автор «Слова» не
просто взял сравнения из устного народного эпоса, относившие¬
ся к народным богатырям, он ограничился лишь теми из них,
которые имели библейский характер, что соответствовало высо¬
кому социальному положению его адресата. В «Сказании» уже
не в качестве пожелания, а как об осуществленном самой
жизнью говорится об Александре Невском: «лице его, яко лице
Иосифа... Сила же бе ему, часть бе от силы Самсоня.
1 Н. Тихонравов и В. Миллер. Русские былины старой и новой
записи, часть И, 1894, стр. 246.
9*
131
И премудрость бе ему Соломоня, дал бог храбрство же ему
царя римского Еуспасиана».
Но кем бы ни был автор «Сказания», он, во всяком случае,
принадлежит к числу лучших, передовых русских писателей вто¬
рой половины XIII века. Ему, бесспорно, удалось создать выдаю¬
щееся художественное произведение, которое известный русский
критик Н. А. Полевой еще свыше ста лет тому назад определил
как «явную поэму, только в прозе» К А позднее, по утвержде¬
нию А. И. Соболевского, академик Тихонравов говорил о «Ска¬
зании» так: «Кроме «Слова о полку Игореве», есть еще очень
ценный поэтический памятник: это некоторые редакции «Жития
Александра Невского»1 2.
К концу XIII века была завершена работа над таким значи¬
тельным литературным памятником этой эпохи, как «Галицко-
Волынская летопись», состоящая из двух частей: 1) Галицкой
летописи, охватывающей события от 1201 до 1267 года, и 2) Во¬
лынской летописи, продолжающей предыдущую до 1290 года.
Несмотря на то что обе летописи по содержанию следуют непо¬
средственно одна за другой, по литературной манере и по художе¬
ственной одаренности их авторов они значительно различаются.
Галицкая летопись имеет заголовок: «Начало княжения велико¬
го князя Романа, самодержца бывша всей Руской земли, князя
Галичкого». Таким образом, Галицкая летопись с самых первых
слов подчеркивает свой общерусский характер, несмотря на то
что собственно галицкие события в ней преобладают. Хотя га-
лицкая летопись начинается с похвалы князю Роману Мстисла-
вичу, умершему в 1205 году, и его предку Владимиру Мономаху,
героем всего дальнейшего содержания этой летописи является
сын Романа, князь, а впоследствии король Даниил Романович.
Поскольку Галицкая летопись первоначально не имела погодного
деления, ее правильнее было бы назвать «Повестью о жизни
и подвигах князя (или короля) Даниила Галицкого». Автор ле¬
тописи намеренно предупреждает читателей, что он не следует
принципу хронологического изложения, а ведет рассказ, подчи¬
няясь внутренней логике событий. «Хронографу же, то есть исто¬
рику,— говорит он,— нужа есть писати все вся бывшая, овогда
же писати в передняя, овогда же вьступати в задняя: чьтый муд¬
рый же разумееть; число же летомь зде не писахом».
Выдающийся литературный талант автора Галицкой летопи¬
си ярко проявляется уже во вступлении. После краткой характе¬
ристики князя Романа, о котором говорится, что он побеждал
врагов мудростью ума своего, устремлялся на них, словно лев,
был сердит, как рысь, летал, как орел, был храбр, как тур, и во
1 «Московский телеграф», 1833, т. 50 (№ 7, апрель), стр. 419—442.
2 «Слово о полку Игореве». Сборник исследований и статей. М.—Л., Изд-
во АН СССР, 1950, стр. 290. Примечание 1.
132
всем подражал деду своему Владимиру Мономаху, автор приво¬
дит поэтическую легенду о Владимире Мономахе, победившем
половецких ханов Отрока и Сырчана. Отрок бежал от Мономаха
за Железные ворота к обезам (абхазцам), а Сырчан скитался за
Доном, питаясь рыбой. Когда же Мономах умер, Сырчан послал
к брату звать его домой. «Если же он не захочет вернуться,—
сказал Сырчан своему послу,— то дай ему понюхать степную
траву емшан». Посол так и сделал. Отрок, понюхав степной тра¬
вы, воскликнул: «Луче есть на своей земле костью лечь, нели-
на чуже славну быти». Отрок вернулся в родные степи, и от него
родился Кончак, о котором говорится в «Слове о полку Иго-
реве».
После смерти князя Романа и во времена малолетства Дани¬
ила, оставшегося после отца четырех лет от роду, галицкие бояре
пригласили к себе княжить черниговских князей, сыновей Игоря
Святославича, героя «Слова о полку Игореве». По-видимому, га¬
лицкие бояре судили о них по «Слову», а потому жестоко просчи¬
тались. Сыновья Игоря, ставшие галицкими князьями, сурово
расправлялись с неугодными им лицами, вели себя самовластно
и вызвали озлобление против себя. Поэтому, когда подросший
Даниил начал борьбу за возвращение себе Галицкого княжества,
галицкие бояре его поддержали, а Игоревичей выгнали, и двух
из них, Святослава и Романа, повесили.
С крутым нравом галицких бояр, с их вероломством и эгоиз¬
мом пришлось столкнуться позднее и Даниилу. Автор летописи,
горячо сочувствовавший Даниилу, неоднократно возвращается к
рассказу о борьбе его с боярами. «Начнемь же сказати,— пишет
автор,— бесчисленные рати и великая труды, и частыя войны, и
многая крамолы, и частыя восстания, и многие мятежи, из мла¬
да бо не бы има (то есть Даниилу и его младшему брату Василь¬
ку) покоя».
Галицкая летопись заметно отличается от других сбоим ис¬
ключительно светским характером. Много места занимают в ней
характеристики русских князей, описания их домашнего быта,
придворного обихода и т. д. Все это обличает в ее авторе челове¬
ка, близко стоявшего к феодальным верхам и принимавшего не¬
посредственное участие в описанных им событиях в качестве
убежденного сторонника князя Даниила. С гордостью говорит
автор о том, что, помимо Даниила, никто из русских князей, кро¬
ме Владимира Святославича, не входил «толь глубоко» в Поло¬
вецкую землю. На войне Даниил всегда был «дерз и храбор, от
главы и до ногу его не бе на немь порока». Все, что касается Да¬
ниила, вызывает восхищение автора. Воинская дружина князя
одним своим видом изумляла видевших: «беша бо кони в личи¬
нах и коярех кожаных, и людие во ярыцех, и бе полков его свет¬
лость велика, от оружия блистающася. Сам же (Даниил) еха
подле короля (венгерского) по обычаю русску: бе бо конь под
133
нимь дивлению подобен, и седло от злата жьжена, и стрелы, и
сабля златом украшена, иными хитростьми, якоже-дивитися, ко-
жюх же оловира грецького, и кружеви златыми плоскими обшит,
и сапози зеленого хъза шиты золотом». Сам автор откровенно
любуется «светлостью» полков своего героя, их сверкающим
оружием, боевыми латами, попонами и броней коней. Но пре¬
краснее всех сам Даниил — рыцарь без страха и упрека! На его
коне седло из жженого золота, стрелы и сабля украшены золо¬
том, платье Даниила из драгоценной византийской ткани, обши¬
тое кружевами и полосками золота. Даже сафьяновые зеленые
сапоги расшиты золотом.
Но как бы ни была красива и богата одежда князя и его во¬
инов, еще лучше боевое вооружение галицких дружин: «Щите же
их яко заря бе, шелом же их яко солнцю восходящю, копиемь
же их дрьжащим в руках яко тръсти мнози, стрельцемь же оба
пол идущим и держащим в руках рожанци свое, и положившим
на не стрелы своя противу ратным». И эта грозная картина за¬
канчивается указанием на верховную роль князя: «Данилови же
на коне седяху и вое редящу».
Автор Галицкой летописи — современник татарского нашест¬
вия, о котором он пишет с глубокой горестью. Русский патриот,
он хорошо понимает, что судьба Галицкого княжества тесно свя¬
зана с судьбой всей Русской земли. Поэтому он включает в свою
летопись «Повесть о битве на реке Калке», созданную участни¬
ком этой битвы. Его особенно радует рыцарское поведение Дани¬
ила в этом страшном побоище. Несмотря на свою юность, восем¬
надцатилетний галицкий князь проявил исключительный геро¬
изм и заслужил всеобщую похвалу. Раненный в грудь, он
продолжал сражаться, не чувствуя раны, «младства ради и
буести»
Включил в свое произведение галицкий автор и драматиче¬
скую «Повесть о разрушении Батыем Киева», представляющую
собой, как уже говорилось, по-видимому, книжную запись эпиче¬
ской народной песни об этом роковом событии русской истории.
Чувство глубочайшего унижения и скорби переживает автор-
летописец, когда рассказывает о том, как его непобедимый герой
вынужден был явиться в ставку Батыя на поклон татарскому
хану. Хотя Батый оказал честь Даниилу, но «злее зла честь та¬
тарская!»— с горечью восклицает он. Русский патриот, автор
летописи не может сдержать своего негодования. «Данилови Ро¬
мановичи),— пишет он с возмущением,— князю бывшему вели¬
ку, обладавшу Рускою землею, Кыевом и Володимером (волын-
ским) и Галичем, со братом си, и инеми странми, ныне седить на
колену и холопом называеться, и дани хотять, живота не чаеть, и
грозы приходять. О злая честь татарьская! Его же отець бе царь
в Руской земли, иже покори Половецкую землю и воева на иные
страны все; сын того не прия чести, то иный кто может прияти?»
134
С ненавистью пишет автор о галицких боярах, своими крамо¬
лами мешавших князю Даниилу укреплять обороноспособность
Русской земли. Одного из них, «льстивого» боярина Жирослава,
язык которого «лжею питашеся», автор проклинает в следующих
жгучих словах: «проклят ти буди, стоня и трясыся на земли... да
не будет ему пристанъка во всех землях, в русских и во угорь-
скых, и ни в ких же странах, да ходит шатаяся во странах же-
лани брашна да будеть ему, вина же и ону поскуду да будет ему,
и да будеть двор его пуст и в селе его не будеть живущего». Ав¬
тор негодующе пишет, как бояре оскорбляли Даниила, как один
из них на пиру выплеснул чашу вина в лицо князю. Гротескно
даются автором портреты галицких бояр. У боярина Семьюнка
лицо красное, как у лисицы. Боярин Доброслав из гордости да¬
же не смотрит на землю. Когда побежденные бояре выходят на¬
встречу Даниилу, у них притворные слезы на глазах и они оскла¬
бляют лица, облизывая сухие губы.
Сторонник сильной княжеской власти, автор никогда не забы¬
вает подчеркнуть государственную деятельность Даниила. Он
строит новые города после татарского погрома, к нему устрем¬
ляются русские люди, «яко дети ко отчю, яко пчелы к матце,
жажющи воды к источнику».
Автор Галицкой летописи — человек большой книжной куль¬
туры. Он любит изысканные сочетания слов, красивую фразу,
яркий образ. Он обнаруживает склонность к афористическим
крылатым выражениям. Обличая льстивость бояр, он скажет:
«О лесть зла есть! Яко же Омир (Гомер) пишет: до обличения
сладка есть, обличена же зла есть; кто в ней ходить, конец зол
приметь, а злее зла зло есть». В другом месте, рассказывая о
победе Даниила над венграми в 1229 году на берегу Днестра, он
скажет: «Днестр злу игру сыгра угром». На всем протяжении
Галицкой летописи автор остается вдохновенным поэтом, стра¬
стным патриотом и изощренным мастером художественного
слова.
Продолжением Галицкой летописи является Волынская лето¬
пись, начинающаяся с 1237 года. Возможно, в ее составлении
участвовало несколько авторов, а не один, как в Галицкой. Изло¬
жение Волынской летописи лишено поэтической образности и
цельности. Главным героем ее является князь Владимир Василь-
кович, племянник Даниила. Хорошая осведомленность летописи
во всем, что касается этого князя, заставляет предполагать в ее
авторе тоже близкого к князю человека. С любовью и уваже¬
нием говорится в Волынской летописи о князе Владимире Ва-
сильковиче, храбром на охоте, приветливом с окружающими,
добром, умном и справедливом. «Бяшеть бо и сам ловець добр,
хоробор, николи же ко вепреве и ни к медведе не ждаше слуги
своих, а быша ему помогли, скоро сам убиваше всякие зверь;
темже и прослыл бяшеть по всей земле, понеже дал бяшеть ему
135
бог вазнь (удачу) не токмо и на одних ловех, но и во всемь, за
его добро и правду».
Мудрость Владимира Васильковича летописец иллюстрирует
следующим эпизодом: Лев Данилович Галицкий, двоюродный
брат Владимира, прислал к нему епископа с просьбой подарить
Льву Даниловичу город Берестье. Когда епископ сказал Влади¬
миру: «Брат твой, господин, говорит: король Даниил, твой дядя*
а мой отец, лежит в Холме у святой богородицы, а также и сы¬
новья его, братья твои и мои, Роман и Сварн — всех кости там
лежат: а ныне, брат, мы слышим про твой великий недуг, и ты,
брат, не погасил бы свечи над гробом дяди твоего и братьев тво¬
их, и дал бы город свой Берестье, и го была бы твоя свеча».
Владимир понял эту притчу и темные слова и, поговорив много
с епископом — «от книг», потому что он был великий книжник и
философ, какого не было на всей земле и не будет после него,
ответил: «Брат князь Лев, скажи ему: или ты меня считаешь
безумным, думая, что я не понимаю этой хитрости? Разве мало
тебе, скажи, своей земли, что ты хочешь Берестья, сам владея
гремя княжествами — Галицким, Перемешльским и Бельзским?
И всего этого тебе недостаточно? И опять же скажи: мой отец,
а твой дядя, лежит в епископии у святой богородицы во Влади¬
мире (волынском), а много ли свечей ты над ним поставил? Дал
ли ты какой-нибудь город, чтобы то была свеча? Просил ты, ска¬
жи, для живых, а теперь для мертвых просишь. Не дам не то что
города, но и села не возьмешь у меня. Понимаю твою хитрость,
не дам».
Волынский летописец интересуется не столько военными по¬
двигами князя Владимира Васильковича, сколько его мирным
устроением своего княжества. В изображении летописца Влади¬
мир прежде всего хороший хозяин, любитель и почитатель книж¬
ного дела. Рассказав о том, как перед своей смертью князь раз¬
дает свои богатства бедным, а золотые и серебряные вещи при¬
казывает перелить в гривны для раздачи милостыни, летописец
говорит затем, что не только жена князя, но все люди в княже¬
стве и даже приезжие купцы новгородские, немецкие и генуэз¬
ские оплакивали его болезнь и смерть. Завершив свое жизнеопи¬
сание князя Владимира Васильковича обширной похвалой умер¬
шему, волынский летописец обрывает на этом свой литературный
труд.
сека
ffi:
j РЕЗУЛЬТАТЕ татаро-монгольского нашествия в XIII веке
'большинство русских городов было разрушено, населе¬
ние их или перебито, или угнано в рабство. Татары щадили
жизнь только ремесленников, способных изготовлять предметы
роскоши или оружие. Лучшие русские мастера попадали в каче¬
стве пленников не только в столицу Золотой Орды, но их можно
было встретить даже в далеком Карокоруме. По свидетельству
итальянского путешественника XIII века Плано Карпини, он
после утомительного странствования по азиатским странам был
обрадован встречей в столице монгольской империи с замеча¬
тельным русским золотых дел мастером, которого звали Кузь¬
мой. «И если бы,— рассказывает Плано Карпини,— господь не
предуготовал нам некоего русского по имени Козьму, бывшего
золотых дел мастером у императора (Гуюк-хана) и очень им лю¬
бимого, который оказал нам кое в чем поддержку, мы, как пола¬
гаем, умерли бы» *.
Плано Карпини видел в столице монголов немало других
русских умельцев, которые охотно оказывали помощь европей¬
цам, попавшим в далекий Карокорум. «Козьма,— пишет Плано
Карпини,— показал нам и трон императора, который сделан был
им раньше, чем тот воссел на престоле, и печать его, изготовлен¬
ную им (Козьмой), а также разъяснил нам надпись на этой
печати»1 2.
1 Иоанн де Плано Карпини. История монголов, перевод А. И. Малеи-
на. СПб., 1911, стр. 57.
2 Т а м же.
137
Восхищение образованного итальянца искусством русского
художника лишний раз подтверждает высоту, достигнутую древ¬
нерусской культурой накануне татаро-монгольского нашествия.
Безусловно прав исследователь древнерусского ремесла, писав¬
ший, что в XIII веке «перед русским ремеслом открылась такая
же широкая дорога дальнейшего развития, как перед ремеслом
североитальянских городов той же эпохи. Монгольские завоева¬
тели растоптали и расхитили эту цветущую культуру в момент
ее наивысшего подъема» ].
Но полностью уничтожить русскую экономику завоеватели не
смогли. Разрушенные города начинают восстанавливаться сразу
же после разорения, как это было, например, с Рязанью. Конеч¬
но, первые десятилетия после разорения жизнь в этих городах
была далеко не та, что прежде. Но к началу XIV века не только
многие старые города восстановили свой экономический потен¬
циал, но выросли новые центры, среди которых на первом месте
оказались Москва и Тверь.
Татарское нашествие не остановило дальнейшего обострения
классовых противоречий в русских средневековых городах. Ряд
летописных известий показывает, что с начала XIV столетия эти
противоречия приводят к открытым выступлениям городской бед¬
ноты против господствующего феодального класса. Так, в 1304
году собравшийся на вече в городе Костроме бедный люд напал
на дома богатых бояр. «Бысть вече на Костроме на бояр на
Давыда Явидовича, да на Жеребца и на иных; тогда же Зерна
убиша и Александра»1 2. В 1305 году «черные люди» восстали
против феодальной верхушки в Нижнем Новгороде. «В Новго¬
роде в Нижнем черные люди побиша бояр», — сообщает лето¬
пись. Феодальный класс в свою очередь объединялся против пле¬
бейской части населения. На помощь нижегородским боярам по
их призыву поспешил тверской князь Михаил Ярославич, возвра¬
щавшийся тогда из Золотой Орды. С помощью своей дружины он
подавил восстание и «изби вечников».
Особенностью городских восстаний начала XIV века было то,
что они одновременно были направлены как против феодального
гнета со стороны господствовавшего класса, так и против татаро-
монгольского ига. Наиболее крупным антитатарским восстанием
было тверское восстание 1327 года. Оно получило яркое отраже¬
ние в народной песне, сохранившейся в устной традиции до
XIX века, и в древнерусской письменности, современной собы¬
тию. Наиболее полный текст «Повести о тверском восстании
1327 года» находится в Тверской летописи3. «Повесть» произво¬
дит впечатление рассказа, записанного со слов очевидца восста¬
1 Б. А. Рыбаков. Ремесло древней Руси. Изд-во АН СССР, 1948>
стр. 522.
2 ПСРЛ, т. VII, СПб., 1856, стр. 184.
3 ПСРЛ, т. XV, стр. 415 и след.
138
ния. Рассказу предпослано небольшое вступление фольклорного
характера, в котором говорится, что злые татары посоветовали
хану Золотой Орды Узбеку погубить русских князей, и в том
числе тверского князя Александра Михайловича, чтобы прочнее
овладеть Русской землей. Хану этот совет понравился, и он по¬
ручил выполнить его своему воеводе Шевкалу (Чол-хану), «ра¬
зорителю христианьскому». Придя в Тверь «со многыми тата¬
ры», Шевкал «со многою гордостию» поселился в княжеском
дворце и стал издеваться над горожанами, творя насилия и гра¬
бежи. «Народы же, гордостию повсегда оскорьбляеми от пога¬
ных, жаловахуся многажды великому князю, дабы их оборонил;
он же, видя озлобление людей своих, не могый оборонити, трьпе-
ти им веляше; и сего не трьпяще тверичи, и искаху .подобна вре¬
мени» (т. е. подходящего времени для восстания).
В этом вступлении, взятом, очевидно, из народной песни,
современной восстанию, роль тверского князя изображается
далеко не привлекательной. Он уговаривает людей терпеть на¬
силия татар и ничего не предпринимать против этого. Тогда,
как рассказывает «Повесть», народ решил сам расправиться с
насильниками. 15 августа тверской дьякон Дюдко вывел рано
поутру на водопой .«кобылицу младу и зело тучну». Татары, уви¬
дав это, стали отнимать у дьякона кобылицу, Дюдко закричал,
призывая тверитян на помощь. На его крик сбежались люди, но
ничего не могли сделать, так как татары схватились за оружие.
Тогда тверичи «удариша в колоколы исташа вечем иповоротися
весь град и весь народ том часе събрашася и бысть в них замет-
ня и кликнута тверичи и начата избивати татар, где кто за-
стронив, дондеже й самого Шевкала убиша и всех поряду. Не
оставиша и вестоноши, разве еже на поли пастуси коневии пасу-
ще и похватиша лучший жеребци и скоре бежаша на Москву и
оттоль в Орду и тамо възвестища кончину Шевкалову».
«Повесть о тверском восстании 1327 года» написана живым
разговорным языком XIV века и отличается большой осведом¬
ленностью автора во всех подробностях этого события. Автор не
только сообщает маловажную деталь, послужившую сигналом к
восстанию, но и то, кто передал в Орду весть о восстании. «Эти
подробности,—пишет один из исследователей «Повести»,— на¬
водят на мысль, что этот рассказ сообщен кем-либо из этих пас¬
тухов (если это не были татары) или, скорее, самим дьяконом
Дюдко, любителем лошадей, имя которого вместе с именами
князя и Шевкала названо в тексте» 1. Действительно, «Повесть»,
хотя и вставлена в летопись, гораздо более напоминает простую
запись со слов рассказчика, чем законченное литературное про¬
изведение.
1 Н. Воронин. Песня о Щелкане и Тверское восстание 1327 г. «Исто¬
рический журнал», изд-во «Правда», 1944, № 9, стр. 78.
139
«Сжатый и деловой текст летописи,— справедливо говорит
Н. Воронин, — под 1327 годом неожиданно прерывается расска¬
зом о Шевкале, резко отличающимся от официального и сухого
языка летописных записей смежных лет. Перед началом расска¬
за помещена краткая запись о получении князем Александром
великого княжения, резко отличная по характеру от фольклор¬
ного начала рассказа о Шевкале: «Того же лета князю Алексан¬
дру Михайловичу дано княжение великое, и прииде из Орды и
седе на великое княжение». После заключения рассказа о восста¬
нии, в котором уже сообщено о гибели Шевкал а,
снова идут типичные летописные записи: «Той же зыми преста-
вися Петр митрополит и убиень бысть Шевкал ь», а
дальше, под 1328 г.,— сообщение о Федорчуковой рати: «И то
слышав (т. е. убийство Шевкала.— Н. В.), беззаконный царь на
зиму посла рать на землю рускую». Дублирование сообщения
о смерти Шевкала и отличие по языку рассказа о тверском вос¬
стании от окружающего летописного текста свидетельствуют о
его интерполяции и ином происхождении. На это же указывает
его начальная словесная связка с предшествующим летописным
текстом о получении князем великокняжеской власти: «потом,
за мало дней за умножение грех ради наших». Она напоми¬
нает те связки, когда летописец, внося в текст чей-либо рассказ,
затрудняется привести его точное хронологическое определение
и ограничивается общим указанием, вроде «в те же времена»,
«в лета те» и пр. Здесь подобная связка выглядит странно, так
как в рассказе указан точно день восстания, и можно удивлять¬
ся, что дата появления Шевкала в Твери выпала...» 1 Таким обра¬
зом, фольклорное происхождение «Повести» можно считать
вполне установленным. Более того, поскольку сообщение о по¬
следовавшем за восстанием разгроме Твери приводится в летопи¬
си отдельно под 1328 годом, следует полагать, что рассказ о вос¬
стании записан был тотчас же, еще до прихода карательной экс¬
педиции татар.
Однако нельзя согласиться с Н. Ворониным, что «Повесть о
тверском восстании 1327 года» была включена в летопись «по
инициативе» князя Александра Михайловича тверского. «Поли¬
тический смысл этого включения,— утверждает исследователь,—
очевиден: согласно этому рассказу Александр не повинен в вос¬
стании, это — стихийное возмущение народа, не внявшего призы¬
вам князя к терпению. Это было очень существенно для тверско¬
го князя, только что облеченного, волею хана, великокняжеским
достоинством. Эта версия оправдывала его перед судом истории
и ограждала от возможных преследований со стороны хана»2.
Но неужели тверской князь мог еще думать о суде истории сра¬
1 Н. Воронин. Песня о Щелкане и Тверское восстание 1327 г. «Истори¬
ческий журнал», изд-во «Правда», 1944, № 9, стр. 78.
2 Там же, стр. 79.
140
зу же после восстания, грозившего лично ему тяжелыми послед¬
ствиями? Не менее трудно предположить, что тверской князь мог
надеяться оправдаться перед ханом, представив ему только что
вписанный в летопись рассказ о восстании. Хан, конечно, больше
поверил бы рассказу бежавших в Орду татар, спасшихся от ги¬
бели, чем писаниям русского летописца. Поэтому нет достаточ¬
ных оснований признать, что «Повесть» была переписана в лето¬
пись по инициативе тверского князя. «Повесть о тверском восста¬
нии 1327 года», представляющая собой запись устного народного
сказания или песни, была включена в летопись по свежим сле¬
дам потому, что летописец, как русский патриот, не мог не сочув¬
ствовать восстанию и не мог не отметить неблаговидную роль, ко¬
торую играл в это время тверской князь Александр Михайлович.
Интересно отметить, что сохранившаяся до нашего времени
в устной традиции народная песня о Щелкане Дудентьевиче
(лучшая запись сделана в конце XVIII века Киршей Данило¬
вым) также умалчивает об участии князя Александра Михайло¬
вича в тверском восстании 1327 года. Зато песня называет двух
братьев Борисовичей — вполне исторических лиц. Это тверской
тысяцкий с его братом, из рода бояр Шетневых. Насколько попу¬
лярна была эта песня в средневековой Руси, можно судить по то¬
му, что впоследствии другой тверской князь, Борис Александро¬
вич, живший в XV веке (1425—1461 гг.), приказал изобразить на
своей охотничьей рогатине сцены из песни о Щелкане Дудентье¬
виче 1
Одновременно с «Повестью о тверском восстании 1327 года»
в Москве было написано «Житие митрополита Петра», сыграв¬
шее значительную роль в развитии русской письменности середи¬
ны XIV столетия. «Житие» было написано по прямому указанию
московского князя Ивана Даниловича Калиты ростовским епи¬
скопом Прохором. Поскольку митрополит Петр умер в 1326 году,
а Прохор — в 1328, то годом написания «Жития» следует считать
1327 год2. Имя автора указано в самом заглавии «Жития»:
«Преставление Петра, митрополита всеа Руси; а се ему чтение,
творение Прохора, епископа Ростовского». В конце же текста
сказано и об участии Ивана Калиты в этом деле: ««князь Иван,
написав те чудеса, и посла в град Володимирь ко святому со¬
бору...»
Какое же значение имело «Житие митрополита Петра» в
русской общественной жизни середины XIV века и в истории рус¬
1 См.: Я- Лурье. Роль Твери в создании национального государства.
«Ученые записки ЛГУ», № 36, стр. 104—107.
2 По мнению В. О. Ключевского, «Житие» было написано не позднее 1 ав¬
густа 1327 года, когда произошло освящение Успенского собора, в Кремле,
о чем упоминается в некоторых списках «Жития»: «и се паки ино значение
его: создана бысть церкви в сборе мнлостию святыя богородицы и божиа
угодника, святого сего святителя Петра митрополита, а створение великого
князя Ивана».
141
ской средневековой лите¬
ратуры? В. О. Ключевский
определил это значение
так: «Цель жития (как
жанра.— Н. В.) —нагляд¬
но на отдельном существо¬
вании показать, что все,
чего требует от нас за¬
поведь, не только испол¬
нимо, но не раз и исполня¬
лось, стало быть, обяза¬
тельно для совести»!.
В сущности, В. О. Ключев¬
ский отмечает лишь одну
сторону, морально-этиче¬
скую, в «Житии». Но там
была всегда и другая —
политическая, обусловлен¬
ная в конечном счете клас¬
совыми интересами дан¬
ной эпохи. Всякая исто¬
рическая борьба, происхо¬
дит ли она в политиче¬
ской, религиозной, фило¬
софской или в какой-либо
другой идеологической об¬
ласти, на самом деле яв¬
ляется только более или
менее ясным выражением
борьбы общественных
классов.
Тенденция прославле¬
ния митрополита Петра,
проводимая в его «Жи¬
тии», написанном Прохо¬
ром, прежде всего слу¬
жила средством возвели¬
чения московского князя
и укрепления политиче¬
ской роли Москвы в це¬
лях воссоединения всех
русских земель.
‘В. О. Ключевский.
Курс истории, т. II. М., 1937,
стр. 276.
Следовательно, литературоведческий анализ любого «жития»
должен вскрыть под церковной фразеологией общественно-поли¬
тическое значение прославления данного «святого» и раскрыть
роль, которую играло данное «житие» в конкретно-исторической
обстановке своего времени. Поэтому недостаточно определить
жанровые особенности «жития» как специфического вида сред¬
невековой литературы, необходимо в каждом отдельном случае
рассматривать конкретное «житие» под социально-политическим
углом зрения. «Житие митрополита Петра» требует именно
такого рассмотрения.
Борясь против «кровавой грязи» татаро-монгольского ига.
московские великие князья неизменно встречали в этом отноше¬
нии полную поддержку всего русского народа. Правда, эта
борьба в силу исторических условий принимала иногда жестокую
форму, заставлявшую московских князей разорять территорию
соседних феодальных русских княжеств, чтобы таким путем об¬
легчить присоединение их к Московскому княжеству. Деятельную
помощь московским князьям в их объединительной политике
оказывала русская церковь во главе с митрополитом, заинтере¬
сованная в уничтожении феодальных барьеров между отдельны¬
ми областями Русской земли. Особенно необходима была эта
помощь московским князьям в первой половине XIV века, когда
развернулось соперничество между Москвой и Тверью за первен¬
ство в Русской земле. После смерти митрополита Максима в
1305 году галицкий князь Юрий Львович (внук знаменитого ко¬
роля Даниила — героя Галицкой летописи) выдвинул кандида¬
туру Петра, уроженца Волынской области. Тверской князь Миха¬
ил Ярославич в свою очередь выдвинул кандидатуру своего
ставленника — Геронтия. Константинопольский патриарх утвер¬
дил митрополитом всея Руси Петра.
Указанные обстоятельства вызвали неприязнь нового митро¬
полита к тверскому князю, вследствие чего в развернувшейся
борьбе между Михаилом тверским и Юрием московским Петр
решительно стал на сторону московского князя. Именно об этой
феодальной междоусобной войне, напомнившей современникам
«крамолы» прежних князей, писал неизвестный нам по имени
книжник на пергаментном «Апостоле» в 1307 году, перефрази¬
руя отрывок из «Слова о полку Игореве»: «При сих князех сея-
шется и ростяше усобицами, гиняше жизнь наша, в князех кото-
ры и веци скоротишася человеком».
По настоянию Михаила Ярославича тверское духовенство во
главе с епископом Андреем подняло дело о низложении Петра.
В Переяславле был созван специальный собор, признавший обви¬
нения, выдвинутые против Петра, клеветой. Понятно, что после
этого Петр еще более сблизился с московским князем. В 1326 го¬
ду, по настоянию Ивана Калиты, Петр перенес митрополичью
кафедру из города Владимира в Москву и дал согласие на свое
143
погребение в московском Успенском соборе. Благодаря этому
Москва «становилась религиозным центром» всей Русской зем¬
ли, а московский князь «присоединил власть церкви к могущест¬
ву своего трона»1.
Петр был первым русским митрополитом, активно проводив¬
шим объединительную политику московского князя. Понятно по¬
этому, что Иван Калита захотел увековечить его память и сде¬
лать его пример обязательным для последующих митрополитов.
С этой целью были приняты меры для канонизации Петра: были
произведены «записи чудес у его гроба» и написано «Житие мит¬
рополита Петра» епископом Прохором. Петр официально при¬
знан святым покровителем Московского княжества.
Успехи московских князей в деле объединения Руси и в под¬
готовке к успешной борьбе против татаро-монгольского ига вы¬
звали новый подъем русской культуры и искусства. Хотя до на¬
шего времени сохранилось не так много памятников письменно¬
сти первой половины XIV века, мы имеем право предполагать,
что их было гораздо больше. Об этом говорит, например, запись
на Сийском евангелии под 1339 годом («Похвала Ивану Кали¬
те»): «многим книгам, написанным его повелением...»2. Кроме
Сийского евангелия, сохранилось еще несколько пергаментных
книг того же времени, свидетельствующих о значительной книж¬
ной культуре Московской Руси. Это и ряд других данных позво¬
лили А. И. Соболевскому справедливо утверждать, что в Москов¬
ском княжестве было довольно велико число не только грамот¬
ных, но и образованных людей3.
Подъем русской культуры и искусства в XIV веке происходил
на основе великого культурного наследия древнерусского госу¬
дарства. Каменное зодчество Москвы так же тесно было связано
с государственными задачами, как и древнерусское строительст¬
во XI—XII веков. В 1326 году, еще при жизни митрополита Пет¬
ра, «заложена бысть первая церковь каменая на Москве на пло¬
щади, Успенья святыя богородица, преосвященным митрополи¬
том и великим князем Иваном Даниловичем (Калитой)».
В 1333 году Иван Калита заложил в Москве новую церковь —
Михаила Архангела, предназначенную быть усыпальницей мос¬
ковских великих князей.
Рост строительства Москвы выражал растущее политическое,
экономическое и военное значение нового центра Русского госу¬
дарства. В 1340 году были построены дубовые стены городских
укреплений Москвы. В 1367 году были заложены каменные стены
Кремля. Современники правильно оценивали значение этого
1 К. Маркс. Секретная дипломатия XVIII века.
2 И. И. Срезневский. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвест¬
ных памятниках, LXXXV — ХС. СПб., 1879, стр. 47.
3 А. И. Соболевский. Образование в Московской Руси XVI—XVII вв.
СПб., 1892.
144
строительства. «Того же лета,— пишет летописец,—князь вели¬
кий Дмитрий Иванович заложил град Москву камен, и начата
делати беспрестани. И всех князей русских привожаше под свою
волю, а которыа не повиновахуся воле его, а на тех нача посяга-
ти». Таким образом, Москва становилась не просто мощной во¬
енной крепостью, но символом мощи всего объединяющегося
Русского государства. «Летопись не называет имен зодчих, по¬
строивших первые укрепления Москвы. Но весьма вероятно, что
спешными работами одновременно заведовали современники
строительства Иван Собакин, Федор Свибло, Федор Беклемиш и
его брат Фрол, от имен и прозвищ которых произошли исконные
названия некоторых кремлевских башен: Беклемишевская,
Свибловская, Собакина и Фроловская, позднее Спасская»1.
В области литературной факт превращения Москвы из сто¬
лицы княжества в общерусский национальный центр нашел от¬
ражение в «Житии митрополита Петра», написанном в новой ли¬
тературной манере: предельно просто, сжато, без каких-либо сло¬
весных украшений. Вначале Прохор говорит, что Петр «родился
от родителю крестьяну», затем кратко рассказывает о детстве,
юности и монастырской жизни Петра. Более подробно Прохор
останавливается на поставлении Петра в митрополиты и на суде
по обвинению Петра в Переяславле. В первом случае Прохор
объясняет поставление Петра тем, что патриарх «провидел» по
«благоуханию» в церкви, что Петр «осенен благодатью божьею»,
а во втором случае Прохор во всем обвиняет тверского епископа
Геронтия, которому «дьявол вложил в сердце» послать «хулу»
на Петра константинопольскому патриарху. Перенесение Петром
митрополии из города Владимира в Москву Прохор приписывает
инициативе самого Петра, нашедшего «град честен кротостью,
зовомый Москва». В «Житии» дается положительная характе¬
ристика Ивана Калиты и похвала ему. Заканчивается «Житие»
перечислением «чудес», совершившихся у гроба митрополита
Петра, и словами, выражающими идею всего произведения: «Та¬
ко бо бог прослави землю Суздальскую и град, зовомый Москва,
и благоверного князя Ивана».
В художественном отношении «Житие митрополита Петра»,
бесспорно, уступает литературным произведениям XI и XII сто¬
летий. Его нельзя поставить в один ряд с такими шедеврами, как
«Слово о полку Игореве» или «Слово о законе и благодати» Ила-
риона. На художественном качестве «Жития» сказалось то от¬
ставание общей культуры на Руси XIV века, которое явилось
следствием страшного татаро-монгольского ига, которое уже сто
лет изнуряло Русскую землю.
Успехи, достигнутые Москвой ко второй половине XIV века
в деле объединения Русской земли, не могли не вызвать тревоги
В. Л. Снегирев. Московское зодчество. М., 1948, стр. 38.
10 Заказ zsz
14 5
в Золотой Орде, ханы которой постоянно стремились «натравить
русских князей друг на друга, поддерживать несогласия между
ними, уравновешивать их силы и никому из них не давать уси¬
ливаться» К Поэтому, когда в 1375 году Дмитрий Донской заклю¬
чил с тверским князем договор, в котором было обусловлено:
«...а пойдут на нас татары или на тобе, бится нам и тобе с од¬
ного всем противу их; или мы пойдем на них, и тобе с нами с од¬
ного пойти на них», то в Золотой Орде было решено двинуть вой¬
ска против Москвы и уничтожить ее союз с Тверью. В 1378 году
татарские войска, встреченные русскими на реке Боже, были
разбиты наголову. К. Маркс писал о значении этой битвы:
«Дмитрий Донской совершенно разбил монголов на реке Воже
(в Рязанской области). Это первое правильное сражение с мон¬
голами, выигранное русскими»1 2.
Эта победа получила отражение в «Повести о битве на реке
Воже», включенной в том же году в летопись. «Повесть» вооду¬
шевляла русский народ на дальнейшую борьбу с татарами и
призывала к дальнейшему объединению вокруг Москвы. Не
лишено интереса сообщение «Повести» о том, что русские
«изнимаши на той войне попа некоторого от орды пришедша,
Иванова Васильевича, и обретоша у него злых и лютых зелей
мешок; и истязаете его много и рассудите, и послаша его на за¬
точение на Лаче озеро, идеже бе Данило Заточеник». Это сооб¬
щение лишний раз показывает, что татаро-монголы не брезгова¬
ли никакими средствами для укрепления своей власти над дру¬
гими народами: интриги, подкупы, убийства, предательство,
шпионаж — все использовалось ими для этой цели.
Мощным толчком к новому подъему русской литературы
в конце XIV века явилась великая победа русского народа над
всеми силами Золотой Орды в 1380 году на Куликовом поле. Хо¬
тя после этой победы татаро-монгольское иго и не было ликви¬
дировано, русский народ получил уверенность в своих силах и
уже не мог сомневаться в окончательном исходе своей полутора-
вековой борьбы с татарами.
Первым литературным произведением, отразившим всемирно-
историческое значение этой победы русского народа, была лето¬
писная «Повесть о побоище великого князя Дмитрия Ивановича
на Дону с Мамаем». «Повесть о побоище» построена по четкому
плану, послужившему образцом для последующих произведений
на ту же тему. Начинается «Повесть» рассказом о том, как Ма¬
май «начат злый совет творити, темныя своя князя поганыя зва-
ти...: пойдем на русского князя и на всю силу Русскую, яко же
при Батые было; христианство потеряем, и церкви божия попа¬
лим, и кровь их прольем, и законы их погубим». Осенью 1379 го¬
1 К. М а р к с. Секретная дипломатия XVIII века.
2 «Архив .Маркса и Энгельса», т. VIII, М., Госполитиздат, 1946, стр. 151.
146
да, говорится далее в «Повести», «прииде ордынский царь Мамай
с единомысленники своими и с всеми протчими князьями ордип-
с.кими и с всею силою татарскою и половецкою, и еще к тому
рати понаимав, бесермены и армены и фрязи, черкесы и ясы и
буртасы. Тако же с Мамаем вкупе в единомыслии, в единой
думе, и литовский князь Ягайло с всею силою литовской и ляд-
скою, с ним же в одиначестве Олег Ивановичи князь рязанский».
Автор «Повести» рассказывает о событиях, предшествовав¬
ших Куликовской битве. Он говорит, что рязанский князь Олег
не только обещал помощь Мамаю, но уже начал платить ему но¬
вую дань, двурушнически предупредив Дмитрия о движении на
Москву войск Мамая и литовского князя Ягайлы. Вместе с тем
Олег «мосты на реках велел переметати, а хто поехал з бою, того
наперед, сквозе отчину его, Рязанскую землю, бояр или слуг, а
тех имати велел и грабити и нагих пущати». Двуличие Олега
вызывает негодование автора «Повести». «О враже измениче
Олже!» — восклицает он и награждает изменника такими эпите¬
тами: «велеречивый», «худый», «льстивый сотонщик», «дьяволь-
советник», «душегубливый изменник» и т. д.
Рассказывает автор и о том, как Мамай хотел оттянуть нача¬
ло битвы, дожидаясь прибытия войск своего союзника Ягайлы.
Но тот «не поспе за мало на срок, за едино днище или меньше».
Автор «Повести» подчеркивает надменность и высокомерие Ма¬
мая, который «нача слати к князю Дмитрию, выхода просити,
како было при Чанибе (Джанибеке) цари, а не по своему докон-
чанию». С другой стороны, автор говорит о скромности и стрем¬
лении к миру Дмитрия. «Христолюбивый же князь, не хотя кро¬
вопролития и хотя ему выход дати по крестьянской силе и по
своему докончанию, как с ним докончил. Он же (Мамай) не вос-
хоте, но высоко мысляаше, ожидавше своего нечестивого совет¬
ника литовьского».
Образу Мамая, «окаянному сему и безбожному и нечестиво¬
му и темному сыроядцу и аспиду», противопоставлен в «Повести»
образ Дмитрия Донского, написанный с большой теплотой и лю¬
бовью. Только непомерность требований Мамая заставляет Дмит¬
рия взяться за оружие. «Не аз начал кровь христианскую,—
говорит Дмитрий,— но он Святополк новый; воздай же ему гос¬
поди, седьмьдесять седмирицею». Под знаменем Дмитрия Ивано¬
вича собралось огромное войско, численность которого современ¬
ники определяли в 150—200 тысяч человек. Почти все русские
князья участвовали в борьбе против Мамая.
На левом берегу Дона огромное русское войско остановилось.
Более осторожные советники говорили Дмитрию, что не следует
переходить Дон и начинать битру, «понеже умножишася врази
наша, не токмо татарове, но и Литва и рязанци». Но Дмитрий
принял смелое решение и «повеле мосты мостити на Дону и бро¬
дов пытати». Перейдя Дон, русские войска вышли на Куликово
10*
147
поле, тянувшееся километров на двадцать и представлявшее
собой часть задонской степи, так называемого татарского поля.
Куликово поле отделялось от остальной степи лесом, росшим по
берегу Дона и по оврагам. У речки Непрядвы, впадающей в Дон,
лежало село Монастыршина и находилась та «Зеленая дубра¬
ва», за которой Дмитрий Донской поставил знаменитый «за¬
садный полк», решивший исход сражения. Татарский лагерь был
расположен на возвышенности, называвшейся Красный холм.
Там впоследствии при полевых работах нередко находили мед¬
ные образки, кресты, цепи, бердыши, наконечники копий и облом¬
ки сабель.
В стратегическом отношении трудно было выбрать позицию
лучше той, которую заняло русское войско. Общий фронт его,
длиной около пяти километров, опирался на плотную стену ле¬
сов и не позволял татарской коннице свободно маневрировать.
Битва началась в 11 часов утра. Перед боем Дмитрий Иванович
заявил о своем желании биться в первых рядах. Но «мнози князи
и воеводы глаголаху ему: «княже господине! не ставиея напере¬
ди битися, но назади, или на крыле, или инде в опришном мес¬
те». Он же отвеща им: «да како аз въвзглаголю: братия моя, по-
тягнем вкупе сьединого, а сам лице свое начну крыти, или хоро-
нитися на заду? но якоже хоту словом, тако и делом, наперед
всех и перед всеми главу свою положити за свою братию и за
вся христианы, да прочие то видевше приимуть с усердием дерз¬
новение». Да якоже рече, тако и сотвори: бияше бо ся с татары,
став напереди всех».
В «Повести» хорошо показано движение татар навстречу рус¬
скому войску. Татары шли замедленно, «ибо несть места, где им
разступитися. И тако сташа, копиа поклаше, стена у стену, каждо
их на плещу передних своих имуще, предние краче, а задние
должае». С большой художественной силой и выразительностью
описывает автор «Повести» ход самой битвы. «И гу сретошася
полци, и великиа силы узревше поидоша. И земля тутьняше, го¬
ры и холмы трясахуся от множества вой безчисленных... И по¬
крыта полки поле, яко на десять верст... И бысть сеча зла и ве¬
лика, и брань крепка, труск велик зело, яко же от началу мира
сеча не была такова... Бьющим же ся им от шестого часа до де¬
вятого (т. е. от И часов до 2-х часов дня, так как в древней Руси
часы считались от восхода солнца) прольяша кровь аки дождева
туча обоих — русских сынов и поганых... Паде труп на трупе, и
паде тело татарьское на телеси крестьянском».
О необыкновенном ожесточении битвы автор говорит так:
«Инде видети беаше русин за татарином гоняшеся, а тотарин сии
настигаше; смятошася, бо ся и размесите, кийждо бо своего су¬
противника искаше победити». Видя эту страшную картину, Ма¬
май закричал от ужаса, «да тем же рыданием исполнишася мо¬
сквичи, мнози небывальци (не бывавшие прежде в сражениях) то
148
видившие устрашишася и жи¬
вота отчаявшеся и на беги об-
ратившеся, побегоша». Глав¬
ный натиск татары направили
на центр русского войска, но
не могли его прорвать. Тогда
они обрушились на левый
фланг и потеснили его. По¬
ложение становилось крити¬
ческим. Но, оттесняя русский
фланг от «Зеленой дубравы»,
татары сами становились спи¬
ной к засадному полку, кото¬
рый не замедлил этим восполь¬
зоваться. Ударив татарам в
тыл, засадный полк решил
участь сражения. Поражаемые
с двух сторон, татары обрати¬
лись в бегство, бросая оружие
и думая лишь о спасении сво¬
ей жизни. Бежит и Мамай,
выкликая в отчаянии: «Братья
Измайлове, беззаконные Ага¬
ряне, побежите неготовыми до¬
рогами!»
Автор «Повести», как чело¬
век средневековья, не мог не
увидеть в решающей победе
русского народа над вековыми Кольчуга, найденная на Куликовом
поле.
врагами помощи сверхъесте¬
ственной силы. «Видяше бо вер-
нии,— пишет он,— яко в девятом часу бьющеся ангели помогаху
христианом и святых мученик полк, в них же бе воевода вышнего
полка, архистратиг Михаил». И не только христиане, по словам
автора, даже татары видели вмешательство небесной силы на
стороне русских. «Видеша погании половци тресолнечный полк
и пламенные их стрелы, якоже идуть на них, безбожнии же
татарове от страха божия и от оружия христианского падаху».
Чудесная помощь христианских святых и ангелов не только не
умаляла в глазах средневековых читателей подвиг русских вои¬
нов, но, наоборот, возвышала его как праведное и угодное богу
дело. Ведь в средние века церковь была высшим обобщением и
санкцией существовавшего общественного строя. Христианская
символика соответствовала представлениям людей о двойствен¬
ности мира. Один мир — реальный, земной, противопоставлял¬
ся другому — фантастическому, небесному. Земной мир призна¬
вался непосредственно зависящим от небесного. Небесный мир
149
считался вечным, неизменным, а земной — временным, преходя¬
щим. « ..своей феодальной организацией церковь,— пишет Ф. Эн¬
гельс,— давала религиозное освящение светскому государствен¬
ному строю, основанному на феодальных началах. Духовенство
было к тему же единственным образованным классом. Отсюда
само собой вытекало, что церковная догма являлась исходным
пунктом и основой всякого мышления» 1.
Средневековый писатель, и это не следует забывать, всегда
стремился выразить в своем произведении связь между явлением
реального мира и христианской мифологией, которая неизбежно
существовала не только в его сознании, но и в сознании его чи¬
тателей. Отсюда частые ссылки в произведениях средневековой
литературы на церковные книги и постоянные цитаты из них.
Однако религиозное мышление не только не уничтожало живого
восприятия действительности средневековым писателем, но еще
более подкрепляло его морально-этическое отношение к изобра¬
жаемым событиям и людям.
Заканчивается «Повесть» сообщением о смерти Мамая и о
появлении в Золотой Орде нового хана Тахтамыша, который
«взя орду Мамаеву, и цариц его и казну его, и улусы все пойма,
и богатьство Мамаево раздели дружине своей, и отпусти посла
своя на Русь к великому князю Дмитрию Ивановичу и ко всем
князем русьским, поведа им свой приход, како сел на царство
и победил соперника своего и их врага Мамая победи, а сам седе
на царстве Волжьском. Князи же русьския посла его отпустиша
с честью и с дары, а сами, на весну ту, за ними послаша на Ор¬
ду, к царю, коиждо своих киличей со многыми дары».
«Повесть о Мамаевом побоище» в художественном отношении
уже мало чем уступает лучшим воинским повестям домонголь¬
ского периода. Она вся пронизана горячим патриотизмом автора.
Ее главный герой Дмитрий Донской окружен постоянным сочув¬
ствием и любовью, повествование развертывается стройно, язык
выразителен, все детали органически связаны между собой. Ав¬
тор— открытый сторонник объединения всех русских княжеств
вокруг Москвы, он понимает, что без этого объединения нельзя
окончательно свергнуть татаро-монгольское иго. Ему ясно, что
Тахтамыш не смеет открыто напасть на объединенные русские
силы и лицемерно заявляет о том, что Мамай был общим врагом
как русских, так и его, Тахтамыша. Этим обстоятельством Тах¬
тамыш пытается оправдать свое притязание на восстановление
политической зависимости Руси от Золотой Орды, будто бы не
нарушенной поражением Мамая. Автор понимает также, что
после Куликовской битвы русскому народу трудно вступать в но¬
вую борьбу с сильным противником, и поэтому русские князья
соглашаются платить дань Тахтамышу, хотя бы временно.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 21, стр. 495.
150
Однако и сам Тахтамыш понимал, что зависимость Руси от
Золотой Орды после Куликовской победы не может быть проч
ной и долгой, если не принудить ее к этому военной силой. Поэто¬
му, не теряя времени, Тахтамыш начал тщательно готовиться к
внезапному набегу на Москву, чтобы разгромить главного свое¬
го противника — Дмитрия Донского. О набеге этом рассказыва¬
ет особая повесть, получившая название «О Московском взятии
от царя Тахтамыша и о пленении земля Русьская».
По мнению А. А. Шахматова, автором этой повести мог быть
автор «Повести о Мамаевом побоище». Но мнение это не под¬
креплено подробным анализом идейных и стилевых особенностей
обеих повестей, а потому не может быть признано убедительным.
«Повесть о Московском взятии» рассказывает, как Тахтамыш,.
скрывая свои приготовления к набегу на Москву, приказал пред¬
варительно захватить всех русских купцов, торговавших в Орде,
чтобы они не дали знать Дмитрию Донскому о намерениях Тах¬
тамыша. Однако некие «доброхоты на пределах ордыньских» и
«поборнице суще земли Руськой» сумели известить Дмитрия, и
он обратился ко всем русским князьям, опять призывая их к со¬
вместной борьбе объединенными силами с татарами. Но князья,
ссылаясь на то, что их земли обезлюдели после Куликовской
битвы, отказались помочь московскому князю.
Убедившись в «неодиначестве» князей, Дмитрий Донской по¬
спешил выехать из Москвы в Переяславль и Кострому для сбора
войск. Тем временем Тахтамыш уже вторгся в Рязанскую землю
и устремился к Москве. Рязанский князь Олег опять поступил
как предатель, беспрепятственно пропустив татар через землю
своего княжества. 23 августа 1382 года началась осада Москвы
татарами. Москвичи деятельно готовились к обороне, надеясь на
крепость каменных стен и на помощь, которую приведет Дмитрий
Донской. Четыре ожесточенных приступа были отбитые огром¬
ными потерями для татар. Тахтамыш, видя, что ему не взять кре¬
пости, решил прибегнуть к хитрости. В его лагере находились
два сына князя Дмитрия Константиновича суздальского. Они
согласились передать москвичам от имени хана, что тот пришел
к Москве, думая застать здесь Дмитрия Донского. Но так как
московского князя нет в городе, то Тахтамыш согласен уйти, если
москвичи откроют ему ворота и дадут осмотреть столицу. «Има-
ти нам веру,— говорили оба княжича,— мы бо ваши есмя князи
христианские, вам то же глаголем и правду даем, яко не блюсти-
тися ничего от царя и от татар его». Москвичи после некоторого*
колебания поверили князьям и открыли ворота Кремля.
Трудно представить неистовство татар, ворвавшихся в город.
Началось повальное избиение жителей. Не щадили ни детей, ни
женщин, ни стариков. Искавших спасение в церквах вытаски¬
вали оттуда и убивали. Ценности: золото, серебро, драгоценные
камни — все было расхищено татарами. Все, что могло гореть,
15*
было предано огню. Непоправимой утратой было сожжение мно¬
жества книг, свезенных в Москву перед нашествием Тахтамыша.
Избу, полную до потолка рукописями, сожгли дотла, «то все без
вести сОтвориша».
По повелению Тахтамыша отряды татар рассыпались по ок¬
рестностям Москвы, производя такое же опустошение. Один
татарский отряд близ Волока натолкнулся на дружину серпу¬
ховского князя Владимира Андреевича — героя Куликовской
битвы — и был разбит наголову. Узнав об этом и опасаясь при¬
бытия Дмитрия Донского с собранными им войсками, Тахтамыш
с такой же скоростью покинул Москву, как и пришел к ней.
Дмитрий Донской, вернувшись в Москву, немедленно начал
работы по восстановлению города. Свыше двадцати тысяч тру¬
пов было похоронено по распоряжению князя. Сколько сгорело
в пожаре или утонуло в реке, осталось неизвестным. Но крем¬
левские укрепления оказались такими прочными, что татары за
время своего пребывания в Москве не смогли их разрушить.
Нашествие Тахтамыша отсрочило казавшееся близким пол¬
ное освобождение русского народа от татаро-монгольского ига.
Но вернуть время прежней зависимости Руси от Золотой Орды
Тахтамыш уже не мог. Удовлетворившись получением дани, он
вынужден был оставить Дмитрию Донскому звание великого
князя и признать все увеличивавшееся значение Москвы.
«Повесть о Московском взятии от царя Тахтамыша» испол¬
нена глубокой скорби о происшедшем. Но в ней нет ни песси¬
мизма, ни безнадежности. Ее автор, замечательный русский
патриот, сумел показать не только несчастье, но и силу простого
русского народа, отбившего все татарские приступы, несмотря
на отсутствие в городе опытных военачальников. По художест¬
венному мастерству эта «Повесть» нисколько не уступает преды¬
дущей. Автор начинает ее с картины зловещего предзнаменова¬
ния, угрожающего бедой русскому народу. Появилась на небе
«звезда некая акы хвостата» и стала «копейным образом». Такое
начало напоминает известную сцену солнечного затмения
в «Слове о полку Игореве» и свидетельствует об умении автора
«Повести» выражать свои идеи яркими художественными обра¬
зами.
Далее автор говорит о новой тактике татар, прибегающих к
внезапному нападению, потому что они уже не имеют силы вы¬
ступать открыто, боясь снова потерпеть поражение, какое потер¬
пел Мамай за два года до этого. Автор этой «Повести», так же
как и автор «Повести о Мамаевом побоище», гневно осуждает
предательство Олега рязанского. Его негодование вызывает по¬
ступок суздальских князей и «неодиначество» остальных, отка¬
завшихся прийти на помощь Дмитрию Донскому.
Феодальной знати, себялюбивой и своекорыстной, противопо¬
ставляются в «Повести» простые русские люди, не задумываю-
152
Мастер Авраам. Автопортрет XIV века.
щиеся отдать свою жизнь для защиты родины. В то время как
бояре бегут из Москвы перед нашествием татар, спасая свое иму¬
щество и себя, демократическая часть населения: ремесленники,
«суконники», «сурожане» — готова мужественно защищать город
и говорит: «не устрашаемся нахождения поганых татар, селик
тверд град имуще иже суть стены камены и врата железна».
Именно они, «сотвориша вече, позвониша во все колоколы», не
только не выпускали из города желающих бежать, но «сташа на
всех воротех градских, сверху камением шибаху, а доли на земли
со оружием стояху со обнаженым, не пущающе вылезти». Автор
«Повести» рассказывает о подвигах некоторых из этих людей.
«Един гражанин, именем Адам, москвитин бе суконник...— го¬
ворит автор,— приметив единого татарина нарочита и славна,
еже бе сын некоторого князя ординского, и напя самострел и
спусти ненапрасно стрелу на него, ею же уязви его в сердце его
153
гневливое и вскоре смерть ему нанесе; се же бе велика язва всем
татарам, яко и самому царю тужити о нем».
С исключительным лиризмом выражает автор свою скорбь о
разорении Москвы татарами. «Кто бо не восплачется,— говорит
юн,— таковыа погибели славного града сего, или кто не возры¬
дает о селице народа людей, или кто не пожалует селика множе¬
ства хрестьянска, напрасно и нужно окончашася, или кто не
потужит и не посетует сицева зря пленения!» Неподдельное горе
автора соединяется у него с гордостью за свой русский народ, за
свою родину и за ее столицу Москву. Удивительно тонко выра¬
жает он все оттенки чувств охваченного горем человека. Исполь¬
зуя синонимические богатства русского языка, автор «Повести»
искусно нагнетает выразительность своей речи: «плач и рыдание,
и вопль мног и слезы, и крик неутешимы, беда нестерпимая, ну-
жа ужасная и горесть смертная, страх и ужас и трепет».
Автор «Повести» убежден, что разорение Москвы не было по¬
бедой Тахтамыша. Татары сами стали просить мира у Дмитрия
Ивановича. «Тое же осени прииде из Орды посол Карачьк вели¬
кому князю Дмитрию Ивановичу, от царя Тахтамыша, еже о
миру». После Куликовской битвы никакие отдельные неудачи не
могли изменить нового соотношения сил, складывавшегося явно
в пользу русского народа. Это ясно понимали все наиболее даль¬
новидные люди, и среди них автор замечательной повести о ра¬
зорении Москвы Тахтамышем.
Разорение Москвы татарами в 1382 году было следствием не
столько внезапности нападения Тахтамыша, сколько «неодиначе-
ства» русских князей, не захотевших на этот раз выступить про¬
тив татар объединенными силами. Слишком контрастны были
события 1380 и 1382 годов, чтобы не понять основную причину
столь резкого перехода от блестящей победы русского народа к
его трагическому поражению. Поэтому новый страстный призыв
к объединению всех русских князей для окончательной победы
над татаро-монголами должен был прозвучать в русской литера¬
туре именно после событий 1382 года. Этот призыв был голосом
всех лучших сынов русского народа, всех истинных патриотов
и поэтов средневековой Руси. Недаром впервые со всей опреде¬
ленностью и неотразимой силой он прозвучал из уст гениального
автора «Слова о полку Игореве» как раз накануне нашествия
монголов. После 1382 года особенно уместно было вспомнить
бессмертную поэму XII века и повторить ее патриотический при¬
зыв к русским князьям. Выполнить эту задачу взялся некий
Софоний-рязанец, русский писатель конца XIV столетия.
Время написания Софонием «Задонщины» убедительно опре¬
делено М. Н. Тихомировым в его работе «Древняя Москва». Осно¬
вываясь на том, что в тексте «Задонщины» перечислены города,
до которых донеслась слава о Куликовской победе, и среди них
названа столица Болгарского царства город Тырнов, завоеванный
.154
турками в 1393 году, М. Н. Тихомиров приходит к заключению,
что первоначальный текст «Задонщины» составлен был не позд¬
нее этого года ]. Но эта приблизительная датировка может быть
еще более уточнена на основании другого указания в тексте «За¬
донщины». Софоний-рязанец, вычисляя время, протекшее со вре¬
мени битвы на Калке до великой победы русского народа над
татарами, называет число з 160 лет. Так как битва на Калке
произошла в 1223 году, то путем прибавления 160 лет мы полу¬
чим 1383 год. Это, конечно, не год Куликовской победы, но год
написания Софонием «Задонщины» — поэмы, прославляющей
Куликовскую победу. Указанная дата свидетельствует о том, что
«Задонщина» была создана по свежим следам событий 1382 года.
«Софоний-рязанец,— справедливо пишет В. П. Адрианова-
Перетц,— не задавался целью дать исторически точное, после¬
довательное и обстоятельное изображение всех событий, связан¬
ных с Куликовской битвой. О многих эпизодах он совсем умолчал
(переговоры Мамая с его союзниками, с Дмитрием Ивановичем
о «выходе», участие в событиях Олега рязанского и Ягайла ли¬
товского, посылка «сторожи», ночная разведка и т. д.); многое
рассказал поэтически обобщенно; передал в лирических плачах
впечатление от страшных потерь, понесенных на Куликовском
поле русскими войсками; изобразил, как далеко проникло «на
похвалу русским князем» «слово» о победе, одержанной над
Мамаем; иронической речью «фрягов» высмеял попытку Мамая
повторить нашествие «Батыя царя»1 2.
В начале «Задонщины» читается предисловие, принадлежа¬
щее другому автору. Но этот автор, по-видимому, хорошо пони¬
мал замысел «Задонщины», потому что сумел развернуть в своем
предисловии широкую историческую перспективу, связав далекое
прошлое с настоящим. Так, автор предисловия вспоминает, что
еще во времена «Слова о полку Игореве» хинови поганые «на
реце на Каяле одолели род Афетов, оттоле русская земля сидит
невесела». Но теперь наступили новые времена, теперь «составим
слово к слову, возвеселим Русскую землю и возверзем печаль на
восточную страну в Симов жребий», т. е. на татар.
Вслед за предисловием идет текст «Задонщины», сразу же
заставляющий читателя вспомнить «Слово о полку Игореве»:
«Лутче бо нам, братия, начати поведати иным словесы о похваль¬
ных о нынешних повестях о полку великого князя Дмитрия Ива¬
новича и брата его, князя Владимира Андреевича, правнуков
святого князя Владимира киевского, начати поведати по делом и.
по былинам». Софоний в «Задонщине» нигде не повторяет цели¬
ком поэтические метафоры и образы «Слова о полку Игореве».
1 См.: М. Н. Тихомиров. Древняя Москва. Изд-во МГУ, 1947, стр. 203.
2 «Воинская повесть древней Руси», М. — Л., Изд-во АН СССР, 1949г
стр. 154.
да
Он умело, с большим тактом и художественным вкусом перефра¬
зирует их в соответствии с собственным замыслом. Если в «Сло¬
ве» призыв автора к объединению князей остается без ответа, то
в «Задонщине» говорится о великой победе, достигнутой благо¬
даря совершившемуся объединению русских князей. Игорь и
Всеволод в «Слове» своей невоздержанностью навлекли беду на
Русскую землю, а Дмитрий Донской и его брат Владимир Сер¬
пуховской в «Задонщине» своей осторожностью и твердостью
спасли от беды Русскую землю. Словом, Софоний-рязанец соз¬
дал вполне оригинальное, самобытное художественное произве¬
дение, использовав для этого величайший образец древней рус¬
ской литературы периода ее высокого развития 1.
В «Задонщине» признанным главой всей Русской земли яв¬
ляется один московский великий князь Дмитрий Иванович. Не
только русские князья, но и литовские, даже братья Ягайла,
князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи, считают своим долгом
сражаться под знаменем московского князя с татарами. Даже не
участвовавшие в Куликовской битве новгородцы в изображении
автора «Задонщины» мысленно стремятся на помощь Дмитрию.
«Звонят колокола вечные в Великом Новгороде, стоят мужи нов¬
городцы у святой Софии, аркучи таковую жалобу: «Уже нам,
братия, не посиети на пособь великому князю». Но Софонию для
картины полного объединения всей Русской земли вокруг Моск¬
вы и московского великого князя кажется недостаточным пока¬
зать только желание новгородцев участвовать в битве, он так
искусно говорит о выезде новгородцев из Новгорода, что у чита¬
телей создается впечатление, будто и новгородцы принимали
участие в битве: «То ти не орли слетошася, выехали посадники
из Великого Новгорода, съехалися все князи русские к великому
князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру, на
пособь к славному граду Москве, аркучи тако: «Господине, князь
великий! Уже поганые татарове на поля на наши наступают,
стоят между Доном и Донцом. И мы, господине, пойдем за быст¬
рую реку Дон, укупим землям диво, старым повесть, а молодым
1 О том, кто такой был Софоний-рязанец, интересную гипотезу высказал
проф. В. Ф. Ржига. Цитируя текст жалованной грамоты рязанского князя, от¬
носящейся примерно к 1372 году: «...яз, князь Олег Ивановичь, сгадав есмь с
своим отцемь с владыкою Василиемь и с своими бояры. А бояре
со мною были...» (и далее первым по порядку называется боя¬
рин Софоний Алтыкулачевич), В. Ф. Ржига делает вывод, что незадолго до
Мамаева нашествия в 1380 году боярин Софоний занимал видное положение
в Рязанском княжестве. Затем в связи с изменой князя Олега общерусскому
делу борьбы с татарами Софоний, вероятно, отъехал из Рязани в Москву к
князю Дмитрию и стал его ревностным сторонником. «Конечно, — заключает
исследователь, — самое отождествление Софония-рязанца с рязанским бояри¬
ном Софонием Алтыкулачевичем является не более как гипотезой, но все же
этой гипотезе нельзя отказать в продуктивности» («Повести о Куликовской
битве». М., Изд-во АН СССР, 1959, стр. 401—405).
156
память, а плеч своих испытаем, а реку Дон кровью прольем за
землю Русскую и за веру христианскую».
Стремление Софония реставрировать художественные формы,
выработанные великими русскими писателями в домонгольский
период, не было случайным или только личным его делом. В кон¬
це XIV века, после Куликовской победы, начинается бурный
подъем всей русской культуры, своего рода возрождение после
стапятидесятилетнего, неслыханного по своей тяжести угнетения.
Процесс этот наблюдается не только в литературе, но и в зод¬
честве и в живописи. Именно в это время появляется гениаль¬
ный русский художник Андрей Рублев, слава которого к началу
XV века получает всеобщее признание. Живописи Рублева свой¬
ственны спокойные, ласкающие глаз, голубые, светло-зеленые и
сизоватые тона красок. Движения фигур у него сдержанны и ис¬
полнены достоинства, композиция простая, ясная, общее впе¬
чатление от работ Рублева глубокое, уравновешенное, ритмичное.
Живопись Андрея Рублева особенно показательна для эпохи воз¬
рождения русского искусства, осознавшего свое национальное
значение, уверенного в силе и светлом будущем своего народа.
Внутренняя сосредоточенность, человечность и вместе с тем не¬
превзойденное изящество, совершенство рисунка Андрея Рублева
делают его по праву одним из величайших художников всех вре¬
мен и народов.
Такой же подъем с конца XIV века наблюдается и в русском
зодчестве. Не только строится много новых зданий, но и интен¬
сивно восстанавливаются старые, разрушенные в XIII веке мон¬
голами. «На старой основе» реставрируется знаменитый Успен¬
ский собор во Владимире и архитектурные памятники домонголь¬
ского периода в Ростове, в Твери, в Звенигороде, в Переяславле
и других старых русских городах. Величавая архитектура древ¬
нерусского государства XI—XII веков, выразившая высоту куль¬
туры и политическое его значение в то время, оказывается теперь
созвучной переживаниям русского народа после великой победы
над татарами.
В этой связи следует рассматривать и московское летописа¬
ние, сознательно следующее традициям «Повести временных
лет», и «Задонщину» Софония-рязанца.
Следует отметить, что Софоний видел историческое значение
Куликовской победы не только в деле освобождения русского
народа от чужеземного ига, но и в освобождении других сла¬
вянских народов, порабощенных в то время. Недаром он говорит,
что громкий гул славной битвы донесся до болгарской столицы
Тырново, этот гул должен был ободрить болгарский народ и
вдохновить его на борьбу с захватчиками. Услышали этот гул
и в далекой Кафе — даннице Золотой Орды, и в Царьграде, тес¬
нимом со всех сторон турками. Так победа русского народа над
татаро-монголами приобретала всемирно-историческое значение
157
в борьбе угнетенных народов против поработителей за свое на¬
циональное освобождение.
Необходимо вспомнить, что именно в это время русские книги
начинают все более и более проникать в южнославянские стра¬
ны, оказывая на них все возрастающее влияние. Так, например,
сербский писатель Доментиан образцом для своих сочинений
берет «Слово о законе и благодати» Илариона. Растут русские
158
колонии на Афоне и в Константинополе. Константин Костенч-
ский называет русский язык «красивейшим и тончайшим» и ста¬
вит его в образец для других славянских наречий. По утвержде¬
нию И. Ягича, русский язык оказал сильное влияние на болгар¬
ский язык XIV века К
Начавшийся с конца XIV века подъем русской литературы
в значительной степени был обусловлен тем, что она опиралась
на народнопоэтическую основу. Эта основа просвечивает в гени¬
альных творениях Рублева и в скромном труде рязанца Софо-
ния. Именно ей обязана «Задонщина» выразительностью и мело¬
дичностью своих описаний. Вот, например, картина сбора новго¬
родцев в «Задонщине»:
Пашутся хоругови берчаты,
светятся кала.чтыри злачены,
звонят колоколы вечные в великом Новгороде,
стоят мужи новгородцы у святой Софии.
Или картина всенародного русского ополчения:
А уже соколы и кречеты и белозерские ястребы
рвахуся от золотых колец из камена града Москвы,
обрываху шелковые опутины,
возвеваючися под синие небеса,
возгремеша злачеными колоколы на быстром Дону,
хотят ударить на многие стада гусиные и лебединые.
В «Задонщине» нередки отрицательные эпитеты, характерные
для устной народной поэзии. Например: «не стук стучит, не гром
гремит», «не гуси возгоготаша, ни лебеди крылы восплескаше»,
«не турове рано взревели» и т. д. Часты в «Задонщине» постоян¬
ные эпитеты народной поэзии: «сырая земля», «белая ковыль»,
«хоробрая дружина», «чистое поле», «белые кречеты» и т. д. Есть
формулы эпического былинного сказа: «старым повесть, а моло¬
дым память», «сужено место» и многие другие.
Вместе с тем «Задонщина» не избежала влияния современной
ей книжной традиции. Отсюда идет прославление героев поэмы в
духе агиографической (житийной) литературы. Русские воины
сражаются «за святые церкви». Борис и Глеб «молитву воздают
за сродники своя». Дмитрий Донской обращается к павшим вои¬
нам со словами: «простите мя, братие, и благословите в сем веце
и в будущем».
В целом «Задонщина» выразила главную идею своего време¬
ни: сознание общерусского единства и непрерывности развития
Русского государства от времен Владимира киевского до дней
Дмитрия московского. «Задонщина» показала значение Москвы
в деле воссоединения всех русских земель и роль московского
великого князя как главы всего Русского государства. «Задон-
1 См.: И. Я г и ч. Исследование по русскому языку, т. 1, Спб., 1895,
стр. 396 и др.
щина» на примере Куликовской битвы доказывала, что только
объединенные усилия всего русского народа могут привести к
окончательному и полному освобождению от татаро-монголь¬
ского ига.
Идеи, выраженные в «Задонщине», были прогрессивны и жиз¬
ненны. Ближайшие годы подтвердили их своевременность и спра¬
ведливость. Уже в 1386 году Дмитрию Донскому удалось восста¬
новить поколебленное нашествием Тахтамыша значение Москвы.
Когда в этом году новгородские ушкуйники совершили налеты
на волжские города Ярославль, Кострому и Нижний Новгород,
Дмитрий Донской «с великою силой» двинулся к Новгороду,
чтобы прекратить такое самоуправство. Даже новгородские при¬
городы поддержали московского великого князя, выступавшего
в качестве признанного главы всего Русского государства. Нов¬
город не осмелился оказать сопротивление, уплатил Дмитрию
Донскому большую контрибуцию и обязался не пускать своих
ушкуйников «на низ».
Не менее властно вел себя Дмитрий Донской и в отношении
Золотой Орды. После 1382 года Тахтамыш держал у себя в каче¬
стве заложника сына Дмитрия Василия. Но Василий вскоре бе¬
жал из Орды к отцу. Дмитрий Донской встретил сына торжест¬
венно, нисколько не считаясь с тем, как будет реагировать на это
Тахтамыш. Более того, когда Тахтамыш, следуя прежней поли¬
тике золотоордынских ханов, выдал суздальскому князю ярлык
на княжение не в Нижнем Новгороде, а в Городце, Дмитрий
Донской, подчеркивая пренебрежение к воле хана, помог суз¬
дальскому князю силой завладеть Нижним Новгородом. И Тах¬
тамыш промолчал, понимая, что 1382 год более не повторится.
Кипучая деятельность Дмитрия Донского преждевременно и
неожиданно оборвалась в 1389 году. Московскому князю было
в то время всего 39 лет. Смерть выдающегося русского полковод¬
ца и государственного деятеля вызвала всенародное горе. Рус¬
ская литература откликнулась на него новым замечательным
произведением. Оно называлось «Слово о житии и о преставле¬
нии великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьского».
По композиции это «Слово» близко к жанру «княжеских
житий», прославляющих не столько воинские подвиги или госу¬
дарственную деятельность князей, сколько их благочестие и хри¬
стианские добродетели. «Слово» начинается с рассказа о мла¬
денчестве Дмитрия, о том, что он был сыном благочестивых ро¬
дителей — «благоплодная отрасль царя Владимира, нового
Константина», родственник Бориса и Глеба. Далее говорится,
что Дмитрий остался после отца девяти лет от роду: «еще млад
сы възрастом, но духовных прилежаше делес. Пустотных бесед
не творяше и срамных глагол не любляше, а злонравных человек
отвращащеся, а с благыми всегда беседоваша, а божественных
писаний всегда с умилением послушаше». Таким образом, нача¬
160
ло «Слова» целиком следует обычному агиографическому кано¬
ну. В том же духе рассказывается о женитьбе и брачной жизни
молодого князя («По браце целомудренно живяста... плотоуго-
диа не творяху»).
Но затем автор «Слова» начинает проявлять самостоятель¬
ность. Он, правда кратко, рассказывает о битве на реке Воже
и на Куликовом поле и говорит, что Дмитрий «ратным же всегда
во бранях страшен являшеся», что он укрепил Москву каменны¬
ми стенами и «во всем мире славен бысть». После этого в торже¬
ственно-приподнятом стиле идет характеристика самого Дмит¬
рия: «Высокопарливый орел, огнь, попаляя нечестие, баня мыю-
щимся от скверние, гумно чистоте, ветер, плевелы развевая, одр
трудившимся по бозе, труба спящим, воевода мирный, венец
победе, стена нерушимая, плавающим пристанище, ' корабль
богатству, оружие на враги, меч ярости, степень непоколебае-
ма, зерцало житиа, с богом се творя и по бозе побораа, высокий
ум, смиренный смысл, пучина разума» и т. д.
Приведя ряд фактов из жизни Дмитрия, автор вновь обраща¬
ется к пышной риторике, когда начинает рассказывать о смерти
и погребении великого князя. «О страшное чюдо, братие, и диво
исполнено! О пречистое видеши и ужас обдержаша! Слыши небо
и внуши земли! Како возмогу или како возглаголю о преставле¬
нии сего великого князя! От горести души язык связывается, уста
заграждаются, гортань пересохла есть, смысл изменяется, зрак
отускневает, крепость изнемогает...» Смерть Дмитрия Донского
оплакивают не только люди, но и сама природа. «Егда же успе
вечным сном великий князь Русскиа земли Дмитрий Иванович,—
пишет автор,— аер (воздух) возмутися, земля трясашеся и че-
ловеци смутишася».
Похвала умершему князю под пером автора «Слова» прини¬
мает поистине гиперболические размеры. Он не знает, кому
уподобить Дмитрия: ангелу или человеку! Подражая «Слову»
Илариона, автор говорит: «земля Римская похваляет Петра и
Павла, Асийская — Иоанна Богослова, Индийская — Фому,
Киевская — Владимира, а тебя, великий князь, вся Русская зем¬
ля». По-видимому, это заключение было написано с целью обос¬
новать право Дмитрия на канонизацию. Разумеется, подобная
инициатива не могла исходить лично от автора «Слова». Он мог
это сделать лишь с согласия или по прямому указанию высшей
духовной власти. Сам же автор ведет себя весьма осторожно.
Он признает, что обо всем следует говорить «на двое»: «аще
разумно, на похвалу, се ли съгрешается от правосудства — на
хулу». Так, по его мнению, и два лучших в мире философа, «две
главы»: Платон и Пифагор, об одном «благословенно» расска¬
зывали, а о другом — благоразумно умалчивали. Подчеркивая,
что им выполняется заказ высокопоставленного духовного лица,
автор «Слова» говорит: «нашему худовьству» «твое преподобь-
11 Заказ 232
161
ство» поручило написать это «Слово». Следовательно, это «пре-
подобьство» и должно хорошенько позаботиться о том, чтобы
автор успешно справился с порученной ему работой.
Кто мог быть автором этого в высшей степени оригинального
«Слова»? «Вглядываясь в приемы автора в первой части «Слова
о житии»,— пишет В. П. Адрианова-Перетц, — не можем не
заметить сходства их с манерой Епифания Премудрого. Жития
Стефана Пермского и Сергия Радонежского и похвальное слово
Сергию родственны некоторыми сторонами своего изложения
«Слову о житии» Дмитрия Донского. Сходство обнаруживается
прежде всего в одинаковом пристрастии обоих авторов к библей¬
скому языку, причем они прибегают иногда к одним и тем же
образам, повторяют одни и те же цитаты... Эпитеты великого
князя в «Слове о житии» и эпитеты героев сочинений Епифания
Премудрого также обнаруживают нередко сходство... «Слово
о житии и преставлении Дмитрия Донского» своим необычным
заглавием напоминает столь же необычное для жития заглавие
биографии Стефана Пермского: «Слово о житии и учении».
Совпадают в языке Епифания Премудрого и автора «Слова о
житии» Дмитрия Донского и отдельные традиционные выраже¬
ния: «Дмитрий от самех пелен бога възлюби» и Сергей «от
самых пелен богу освятися» (житие); «честь» Дмитрия «превоз-
несеся» «от моря и до моря» — «добродетельному житию» Сер¬
гия «почюдишася» «от моря и до моря...» Особенно обращает на
себя внимание то, что житие Дмитрия, как и житие Стефана
Пермского, заканчивается плачем: в первом — вдовы княгини
Евдокии, во втором — церкви пермской, овдовевшей со смертью
Стефана»
Действительно, в конце «Слова о житии и о преставлении ве¬
ликого князя Дмитрия Ивановича, царя русьского» и в конце
«Жития Стефана Пермского» находятся плачи, народная основа
которых несомненна. Слова вдовы Дмитрия: «Солнце мое, рано
заходиши, месяц мой красный, рано погибаеши; звездо восточ¬
ная, почто к западу грядеши» находят полное соответствие в
устнопоэтических народных плачах, записанных в XIX веке:
«Красно солнышко в затвор да выкатается. Как светел месяц за
облаку туляется, часты звездочки теперь да потухают». Княгиня
Евдокия причитает: «Старые вдовы, потешите меня, а молодые
вдовы, поплачите со мною, вдовья бо беда горчее всех людей».
В народном причете говорится: «На тебя смотрю, спорядную
суседушку, на тебя да я вдову благочестивую. Отдаль ходишь,
суседушка, туляешься со мной на речи, победнушка, не ставишь¬
ся». В плаче Евдокии: «Не слышишь ли, господине, бедных моих
слез и словес». В народном плаче: «Не на што моя надежа не
1 В. П. Адрианова-Перетц. Слово о житии и о преставлении вели¬
кого князя Дмитрия' Ивановича, царя русьского. ТОДРЛ, т. V. М —Л
Изд-во АН СССР, 1947, стр. 82—84.
162
откликнется, не на ласковы приветные словечушка, не на эти
мои да горючи слезы» и т. д.
Конечно, плач Евдокии и плач пермской церкви не в точно¬
сти воспроизводят устнопоэтические народные плачи. Но только
большой писатель-художник, знаток народной поэзии, мог так
искусно воспользоваться этим жанром народной поэзии и сво¬
бодно разработать его в нужном для себя направлении. Неда¬
ром такой знаток средневековой русской литературы, как
В. О. Ключевский, отметил особое искусство Епифания Премуд¬
рого в использовании жанра плача для написания торжествен¬
ного славословия. «Такая оригинальная форма похвального сло¬
ва, — писал В. О. Ключевский, — безраздельно принадлежит
одному Епифанию: ни в одном греческом переводном житии не
мог он найти ее, и ни одно русское позднейшее, заимствуя отдель¬
ные места из похвалы Епифания, не отважилось воспроизвести
ее литературную форму» х.
А. А. Шахматов и С. К- Шамбинаго считали автора «Слова о
житии и о преставлении Дмитрия Донского» современником кня¬
зя, присутствовавшим при его погребении. В самом «Слове» об
этом сказано так: «Не токмо слышах мног народ глаголющь:
о горе нам, братие, князь князьмь успе». Таким современником и
автором «Слова» вполне мог быть наиболее выдающийся рус¬
ский писатель конца XIV — начала XV века Епифаний Премуд¬
рый. Хотя биографические сведения о Епифании скудны, но, по
его собственному признанию, он в 1393 году начал писать «Жи¬
тие Сергия Радонежского». Вполне можно допустить, что за три-
четыре года до этого он написал «Слово» о Дмитрии Донском.
Тем не менее некоторые исследователи не находили возможным
признать Епифания автором «Слова о житии». Даже В. П. Ад-
рианова-Перетц считает, что такому предположению «противо¬
речит прежде всего то, что Епифаний обычно надписывал своим
именем все, написанное им... В «Слове о житии» автор лишь глу¬
хо назвал внутри похвалы — «наше худовьство»1 2. Нетрудно уви¬
деть, что возражение исследовательницы не очень убедительно.
«Слово о житии» могло быть первым произведением автора, а
потому и неподписанным. Когда же это произведение принесло
ему громкую известность, он счел возможным подписывать все
последующие свои произведения. Только литературоведческий
анализ может решить вопрос об авторстве Епифания в отноше¬
нии «Слова о житии»3.
1 В. Ключевский. Древнерусские жития святых как исторический ис¬
точник. М., 1871, стр. 94.
2 В. П. А д р и а н о в а-П е о е т ц. Слово о житии и о преставлении вели¬
кого князя Дмитрия Ивановича, царя русьского. ТОДРЛ, т. V. М.— Л.,
Изд-во АН СССР, 1947, стр. 91.
3 В 1961 году появилось исследование А. В. Соловьева «Епифаний Пре¬
мудрый как автор «Слова о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича, царя
И* 163
Почему в данном случае этот вопрос важен? Потому что он
может помочь определить значение и место самого «Слова о жи¬
тии». Историко-литературный процесс имеет свою закономер¬
ность, игнорировать которую не следует. Отрицая без достаточ¬
ных оснований авторство Епифания Премудрого в отношении
«Слова о житии», В. П. Адрианова-Перетц вынуждена следую¬
щим образом определить время написания «Слова»: «Если же
неизвестный этот автор,— пишет исследовательница,— был зна¬
ком с писаниями Епифания Премудрого и даже в своем стиле
отразил это знакомство, то «Слово о житии» придется датировать
уже не 1390-ми годами, а временем не раньше 1417—1418 гг.,
когда было написано житие Сергия Радонежского» *.
Последнее предположение идет вразрез с логикой самого ис¬
торико-литературного развития. Почему «Слово о житии и о пре¬
ставлении Дмитрия Донского» появилось спустя тридцать лет
после смерти князя? Почему в течение тридцати лет не было по¬
требности в появлении такого произведения, а через тридцать
лет после смерти Дмитрия Донского такая потребность появи¬
лась? Ни на один из этих вопросов исследовательница не дает
ответа. А между тем если признать, что «Слово» написано под
непосредственным впечатлением смерти Дмитрия Донского, то
отсутствие подписи автора можно будет объяснить даже вынуж¬
денными обстоятельствами. Из текста «Слова» известно, что оно
было написано по предложению какого-то высокопоставленного
духовного лица («твое преподобство», как называет его автор
«Слова»). Этим лицом не мог быть тогдашний митрополит Кип-
риан, враждовавший с Дмитрием при жизни последнего и вряд
ли желавший посмертного прославления великого князя. Вто¬
рым лицом после митрополита был Сергий Радонежский, неиз¬
менный друг и помощник Дмитрия Донского. Именно он и мог
поручить автору написание «Слова». А так как молодой Епифа-
ний был близок к Сергию в последние годы жизни «преподобно¬
го», то есть в конце 80 — начале 90-х годов, то естественнее все-
русьского», в котором дается литературоведческий анализ, подтверждающий
авторство Епифания Премудрого в отношении этого памятника. В конце свое¬
го исследования А. В. Соловьев пишет: «После того как настоящая статья бы¬
ла написана в Женеве и уже послана в редакцию ТОДРЛ, в октябре 1959 г.
в Кембридже нам удалось ознакомиться с курсом Н. В. Водовозова «История
древней русской литературы» (Учебное пособие для пединститутов. М., 1958).
Нам приятно видеть, что наши мысли встретились: на стр. 153—154 Н. В. Во¬
довозов говорит, что «автором «Слова» вполне мог быть наиболее выдающийся
русский писатель конца XIV—начала XV века Епифаний Премудрый». Впро¬
чем, автор осторожно говорит, что только литературоведческий анализ может
решить вопрос об авторстве Епифания в отношении «Слова о житии». Наде¬
емся, что наш анализ поможет решить этот вопрос» (ТОДРЛ, т. XVII, Изд-во
АН СССР, 1961, стр. 106).
1 В. П. Адрианов а-П е р е т ц. Слово о житии и о преставлении вели¬
кого князя Дмитрия Ивановича, царя русьского. ТОДРЛ, т. V. М.— Л.,
Изд-во АН СССР, 1947, стр. 91.
164
го предположить, что Сергий поручил Епифанию написать «Сло¬
во» о князе, убежденным сторонником которого он был всю
жизнь.
Известно, что митрополит Киприан бежал из Москвы перед
нашествием Тахтамыша в 1382 году. За это Дмитрий Донской не
пускал его в столицу до своей смерти. Киприан возвратился в
Москву только в 1390 году. Конечно, он не был заинтересован в
возвеличивании своего политического противника и мог жестоко
расправиться с автором «Слова о житии» великого князя. Епи¬
фанию прямой расчет был не только скрыть свое имя, но и
спрятаться за такую сильную личность, как Сергий, назвав «его
преподобьство» инициатором своего литературного произве¬
дения.
Какое значение придавал Киприан литературе, видно по то¬
му, как он постарался реабилитировать себя в глазах современ¬
ников после смерти Дмитрия. Конечно, Киприан не мог написать
о себе сам панегирическое «Слово», но он поступил, пожалуй,
еще остроумнее. Он лично переработал «Житие митрополита
Петра», составленное Прохором ростовским в 20-х годах XIV ве¬
ка, таким образом, что «Житие» патронального сеятого Москвы
превратилось в апологию самого Киприана. Для этого он, где
можно, отметил сходство биографии Петра со своей собственной
биографией. Петра долго не хотел признавать тверской князь
Михаил, а Киприана — московский князь Дмитрий. Тверской
князь выдвинул против кандидатуры Петра в митрополиты сво¬
его ставленника Геронтия, московский князь против Киприана
выдвинул кандидатуру Митяя. Используя это внешнее сходство,
Киприан, говоря о праве Петра на митрополию, обосновывает по
существу собственное право и осуждает самый принцип выдви¬
жения светской властью кандидатов в митрополиты. Назначение
русских митрополитов Киприан считает непререкаемой преро¬
гативой константинопольских патриархов и тем умаляет значение
русской церкви, поддерживавшей московских князей в их борьбе
за объединение всей Русской земли.
Киприан писал в конце XIV века, когда русская литература
после Куликовской победы вступила на путь быстрого подъема
и расцвета. Его редакция «Жития митрополита Петра» не толь¬
ко по политической тенденции, но и по литературной манере ре¬
шительно отличается от редакции Прохора ростовского. Вне
всякого сомнения, Киприан, знакомый со «Словом о житии и о
преставлении Дмитрия Донского», испытал на себе влияние этого
талантливого произведения. Стоит только сравнить редакцию
Прохора с редакцией Киприана, чтобы в этом убедиться. Вот
как пишет об обучении Петра грамоте Прохор: «Родился отро-
ча и бысть 7 лет, нача учити грамату сию, вскоре навык всей
мудрости». Для литературного стиля Прохора, писавшего в 20-х
годах XIV века, характерны предельная простота, лаконизм и
165
отсутствие всяких словесных украшений. Иное дело редакция
Киприана. В литературном отношении она представляет собой
искусно сплетенную словесную ткань, при помощи которой прос¬
тая фактическая справка превращается в необычное, исключи¬
тельно важное событие. «Рождыну же ся отрочати,— пишет
Киприан,— и седьмаго лета, возраста достигшу вдан бывает ро-
дителема учитися; но убо учителеви с прилежанием ему приле-
жащу, отроку же не спешно учению творящеся, но косно и всяче¬
ски непрележно. И о сем убо не мала печаль бяше родителям его
и не малу тщету совменяше себе и учитель его. Единою же яко
во сне виде отрок некоего мужа во святительских одеждах при-
шедша и сташа над ним и рекша ему: отверзи, чадо мое, уста
своя. Оному же отверзшу, святитель десною рукою прикоснуся
языку его, и благословишу его, и якоже некою сладостию гор¬
тань его налиявшу, и абие возбудися отроча, и никого же виде.
И от того убо часа елико написоваше ему учитель его, малем
проучением изучеваше, яко по мале времени всех сверстников
своих превзыде и предвари».
Когда писал Прохор, Москва еще имела сильного соперника
в лице Твери. Борьба между этими двумя центрами за первенст¬
вующую роль в деле собирания Русского государства не была
еще закончена. Поэтому вполне понятно, что Прохор в «Житии
митрополита Петра» довольно скромно говорит о Москве: «град
честен кротостью». В конце XIV века, после Куликовской битвы,
определить значение Москвы столь лаконично было уже не¬
возможно. Киприан в своей редакции «Жития» вкладывает в
уста Петра следующее пророчество о Москве. Петр говорит
Ивану Калите: «Аще мине, сыну, послушаеши, и храм пречистыя
богородицы воздвигнеши в своем граде, и сам прославишься па¬
че инех князей, и сынове и внуци твои в роды, и град сей славен
будет во всех градех русских и святители поживут в нем, еще
же и мои кости в нем положены будут».
Если митрополит Петр был только деятельным помощником
московского князя, то в редакции Киприана Петр, вопреки исто¬
рической правде, является руководителем Ивана Калиты. «Кня¬
зю убо во всем послушающу, и честь велию подавающу отцу сво¬
ему по господнему повелению, еже рече к своим учеником: при-
емляй вас, мене приемлет». Подчеркивая влияние митрополита
Петра на московского князя, Киприан раскрывает свое собствен¬
ное стремление к первенствующей роли в государстве. Завершает
Киприан свою редакцию «Жития Петра» рассказом о чуде, про¬
исшедшем с самим Киприаном. Однажды Киприан заболел и
«призвах на помощь святого святителя Петра, глаголюще сице:
«Рабе божий и угодниче спасов... аще убо угодно есть тебе тво¬
его ми престола доити, и гробу твоему поклонитися, дай же ми
помощь и болезни облехчение». Веруйте яко от оного часа бо¬
лезни оны нестерпимые престаша... Тогда убо приять нас радос-
166
тию и честию великий благоверный и великий князь всеа Руси
Дмитрий». Так уже после смерти Дмитрия Донского Киприан
авторитетом Петра хотел убедить читателей в хорошем отноше¬
нии к нему Дмитрия Донского. На примере двух редакций «Жи¬
тия митрополита Петра», прохоровской и киприановской, ясно
видна связь памятников средневековой русской литературы с
политическими задачами своего времени не только в отношении
содержания, но и в отношении самой их литературной формы.
В 1335 году на юго-восточных пределах Руси появился один
из наиболее свирепых монголо-тюркских завоевателей — Тимур,
прозванный Аксаком (хромым). Соединяя в себе безграничную
жестокость с крайним аморализмом, Тимур достиг беспредельной
власти в Центральной Азии. В свое время Тимур оказал поддерж¬
ку Тахтамышу, когда тот боролся за власть в Золотой Орде.
Но, став золотоордынским ханом, Тахтамыш захотел освобо¬
диться от опеки своего покровителя и начал борьбу с Тимуром.
В 1395 году Тимур, разгромив войска Тахтамыша, вторгся в
южнорусские степи, дошел до Ельца и разрушил этот город.
Московский князь Василий (сын Дмитрия Донского) выступил
навстречу страшному завоевателю с большим войском.
Однако Тимур, хорошо осведомленный о недавнем разгроме
всех сил Золотой Орды на Куликовом поле, не захотел всту¬
пать в борьбу с Василием, чтобы не дать возможности Тахтамы¬
шу воспользоваться тяжелым положением, в которое поставила
бы Тимура эта трудная борьба, и повернул обратно в Азию, раз¬
рушив предварительно Сарай — столицу Тахтамыша.
Кратковременное появление Тимура на русской окраине полу¬
чило отклик в «Повести о Темир-Аксаке», созданной под непо¬
средственным впечатлением от миновавшей страшной опасности.
Средневековый автор «Повести», разумеется, неожиданный уход
Тимура без сражения не может объяснить иначе, чем вмешатель¬
ством божественной покровительницы Москвы — самой богоро¬
дицы. В соответствии с таким пониманием события построена и
«Повесть». Она состоит из двух частей. В первой рассказы¬
вается легендарная биография Тимура, свидетельствующая о том,
что на Руси внимательно следили за успехами восточного завое¬
вателя *. Вторая часть посвящена описанию перенесения «чудо¬
творной» иконы богородицы из города Владимира в Москву пос¬
ле того, как получены были известия о появлении Тимура в
русских пределах. Автор «Повести» сообщает, что вслед за пе¬
ренесением иконы в Москву Тимуру привиделся сон, будто на
него грозно идут «святители с золотыми жезлами» и «жена не¬
кая, в багряные ризы одеяна». При виде этой картины Тимур
1 Подробнее об этом см.: Н. Водовозов. Былина К. Данилова о Волхе
и древние русско-индийские отношения. ТОДРЛ, т. XIV, М.—Л., Изд-во
АН СССР, 1958, стр. 212—216.
167
«ужасно вскочи, яко от грома тресновен бысть». Охваченный
ужасом, Тимур спрашивает своих приближенных, что такой сон
может означать. Ему отвечают, что у русских есть небесная
покровительница, перед которой «всуе подвижемся и без успеха
мятемся». Тимур, выслушав это, приказал своим войскам немед¬
ленно уйти из земли Русской.
Уход тимуровых войск не означал полного уничтожения опас¬
ности для Русской земли. На ее восточных рубежах продолжа¬
лась ожесточенная борьба двух азиатских хищников: Тимура и
Тахтамыша. В этих условиях русский народ должен был сохра¬
нить бдительность и готовность в любую минуту выступить на
защиту родной земли от вторжения завоевателей. Необходимо
было вспомнить славный урок недавнего прошлого, когда объ¬
единенные усилия русского народа оказались достаточны, чтобы
полностью разгромить военную мощь Золотой Орды и удержать
от нападения литовского великого князя Ягайлу. Обо всем этом
теперь как нельзя более уместно было вспомнить. Таковы были
причины, вызвавшие на рубеже XIV—XV столетий появление
нового литературного памятника — «Сказания о Мамаевом по¬
боище».
В науке существуют различные точки зрения на время, на¬
писания «Сказания». В работе Л. А. Дмитриева, посвященной
этому вопросу, утверждается: «Сказание» не могло быть напи¬
сано раньше 1406 года, года смерти Киприана, и позже 1434 го¬
да, года смерти Ягайлы» К Но аргументация, приводимая иссле¬
дователем, вызывает сомнение. «Замена имени Ягайлы Ольгер-
дом,— пишет он,— могла быть сделана только тогда, когда еще
свежа была память об Ольгерде, а Ягайло был жив и называть
его врагом Москвы и союзником Мамая было неудобно... В то
же время включение в число участников событий 1380 года мит¬
рополита Киприана едва ли могло иметь место до его смерти:
при жизни Киприана говорить вопреки исторической правде о
том, что он находился в 1380 году в Москве, было неудобно. Для
Киприана это являлось бы напоминанием об одном из самых
неприятных событий в его деятельности на Руси, напоминанием
о том, что во время столь важного для истории Москвы, Русской
земли и русской церкви события, как Куликовская битва, он
находится в Киеве, изгнанный в 1378 году великим князем из
Москвы»1 2.
Трудно понять, почему Л. Дмитриев считает, что искажать ис¬
торические факты при жизни Ягайлы и не называть его союзни¬
ком Мамая в 1380 году было можно, а искажать исторические
факты в отношении Киприана и говорить о том, что он в 1380 го¬
1 Л. А. Дмитриев. О датировке «Сказания о Мамаевом побоище»
ТОДРЛ, т. X. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 195.
2 Та м же, стр. 195.
168
ду находился в Москве, при жизни митрополита было нельзя?
Скорее наоборот, именно при жизни Киприана автор «Сказания»
в угоду митрополиту мог утверждать вопреки фактам, что мит¬
рополит в 1380 году был не в ссоре с Дмитрием Донским, а в
дружбе с князем и находился в Москве. Ведь сам Киприан в
своей редакции «Жития митрополита Петра» не постеснялся ис¬
казить исторические факты, хорошо известные его современни¬
кам, и утверждал, что Дмитрий «принять нас радостью и чес-
тию», хотя Дмитрий до самой смерти не примирился с митропо¬
литом. Автору «Сказания» тем легче было несколько нарушить
историческую точность, что ссора князя с митрополитом с пат¬
риотической точки зрения была вообще нежелательна. Защищая
в «Сказании» идею полного единства Русской земли перед лицом
захватчиков, автор этого произведения в конце XIV века вполне
мог пойти на то, чтобы «забыть» такую ненужную для его кон¬
цепции деталь, как личная ссора московского князя с митропо¬
литом. Другое дело, если бы автор «Сказания» писал после смер¬
ти Киприана, тогда приукрашивать роль митрополита он не имел
бы никаких оснований. Таким образом, искажение частного слу¬
чая, имевшего место в 1380 году, в пользу Киприана можно
объяснить только тем, что «Сказание» было написано до 1406 го¬
да, вероятнее всего в самом конце XIV века К
Даже замена в «Сказании» имени Ягайлы именем его отца
Ольгерда объясняется исторической обстановкой именно второй
половины 90-х годов XIV века. В 1396 году состоялась встреча
московского князя Василия Дмитриевича с двоюродным братом
Ягайлы Витовтом. Во время этой встречи должны были решать¬
ся некоторые порубежные вопросы, в частности в отношении
Смоленска и Новгородской земли. Естественно, в таких условиях
не очень уместно было подчеркивать вражду между братом Ви-
товта и отцом Василия. Ведь литературное произведение не яв¬
ляется простым зеркалом, отражающим происходящие события,
оно служит острым оружием в идейной и политической борьбе
своего времени. Чем прогрессивнее идеи и задачи, за которые
борется то или иное произведение литературы, тем выше его зна¬
чение в истории литературы, тем значительнее его влияние на
читателей. Такие произведения часто сохраняют свою ценность
на протяжении ряда веков. В частности, «Сказание о Мамаевом
побоище» не переставало интересовать русских читателей ни в
XV, ни в XVI, ни в XVII столетиях. Его переписывали во множе¬
стве списков и редакций, его текст послужил основой для попу¬
лярных обработок в XVIII и XIX веках.
«Сказание» по своему содержанию значительно отличается
1 Более подробное обоснование времени написания «Сказания о Мамае¬
вом побоище» см. в статье Н. Водовозова «Сказание о Куликовской битве» (к
вопросу о датировке памятника). «Ученые записки МГПИ им. В. И. Ленина»,
т. 178, «Русская литература и народное творчество». М., 1962.
169
от летописной «Повести о побоище на Дону» и от «Задонщины».
В нем широко используются народные предания о Кули¬
ковской битве. Так, в начале «Сказания» говорится о посылке
Дмитрием юноши Захария Тютчева к Мамаю с дарами и о том,
как Тютчев сумел предупредить Дмитрия о сговоре Мамая с ли¬
товским князем и с Олегом рязанским. Второй вставкой в «Ска¬
зании» является весь эпизод посещения князем Дмитрием Ива¬
новичем обители Сергия и получения от преподобного двух
иноков-богатырей: Осляби и Пересвета. В «Сказание» введена
поэтическая сцена: в ночь перед битвой князь Дмитрий «выехав
на поле Куликово и ста посреди обою полку и обратися на полк
татарскы и слышав стук велик и кличь, яко торг снимается и яко
град зиждится, яко труба гласит; и зади их волци воюще грозно
вельми; и по десной же стране зверие кличюще; и бысть трепеть,
и шум птици велики и вороны вельми грающе, по реце же той
Непрядве гуси, лебеди крилами плещуще, необычно грозу пода-
юще». Все эти приметы предвещают победу русских и поражение
татар. В «Сказание» введен также эпизод с обменом доспехами
между князем Дмитрием и боярином Бренком. Князь хочет сра¬
жаться впереди русских полков. Но воеводы удерживают его и
убеждают обменяться с кем-нибудь своими княжескими доспе¬
хами, так как татары, увидав князя, постараются обязательно
убить его. Боярин Бренк вызывается сам взять княжеские дос¬
пехи и отдать свои князю. Дмитрий согласился. Этим он спас
свою жизнь, потому что боярин Бренк, принятый татарами за
Дмитрия, действительно был убит в сражении. По «Сказанию»,
Куликовская битва начинается поединком русского богатыря
Пересвета с татарским исполином. «Съехавшеся, ударившася
крепко, одва место под ними не проломишася, и спадоша оба с
коней своих на землю, ту скончашася оба».
Нельзя не согласиться с мнением исследователя рассматрива¬
емого памятника, что «автор «Сказания о Мамаевом побоище»
поставил перед собой задачу рассказать о всех событиях Куликов¬
ской битвы, охарактеризовать то главное, что обеспечило победу
русских над татарами. А этим главным, как мы можем судить по
всему содержанию «Сказания» в целом, он считал единение всех
русских князей во главе с великим князем московским, личное
мужество и отвагу князя московского. Автор «Сказания» хотел
на примере событий 1380 года показать силу Москвы, московско¬
го великого князя, подчеркнуть, что на первом месте среди всех
русских князей стоит великий князь московский, что именно он и
Москва должны объединить русских князей и руководить ими» К
«Сказание о Мамаевом побоище» было своего рода итогом
развития русской литературы в XIV веке. Оно проводило, безус-
1 Л. А. Д м и т р и е в. Публицистические идеи «Сказания о Мамаевом по¬
боище», ТОДРЛ, т. XI. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 140.
170
ловно, прогрессивную идею своего времени: утверждение едино¬
властия московского великого князя, что соответствовало корен¬
ным интересам всех слоев русского народа, боровшихся за
освобождение своей родины от ненавистного и позорного татаро-
монгольского ига. Недаром автор «Сказания» приводит большой
список простых русских людей, героизмом которых была завоева¬
на славная победа на Куликовом поле. В этом списке названы и
Юрий Сапожник, и Васюк Сухоборец, и Семен Быков, и Гридня
Хрущ, и многие другие, прозвища которых определяют их при¬
надлежность к трудовым слоям населения Русского государства,
кровно заинтересованного в судьбах своей родной страны.
Этим же объясняется и обращение автора «Сказания» к уст¬
нопоэтической традиции русского народного эпоса. Например,
в описании поединка богатыря Пересвета с татарским исполином
Темир-Мурзою, о котором сказано:
Трою сажен высота его,
А дву сажен ширина его.
Между плеч у него сажень мужа доброго.
А глава его аки пивной котел,
А между ушей у него — стрела мерная,
А между очи у него аки пития чары,
А конь под ним аки гора велия...
Нетрудно узнать в этом описании «общее место» народных
русских былин, рисующих внешность врага-татарина.
Воздействие устного песенного творчества на «Сказание» от¬
четливо видно также в сравнениях и эпитетах, встречающихся
в нем. Русские воины сравниваются с «соколами», воеводы назы¬
ваются «добрыми», дубравы — «зелеными», привязи соколи¬
ные — «златыми» и т. д. Даже плач великой княгини в «Сказа¬
нии», несмотря на его книжную обработку, сохраняет в основе
своей устную народную традицию.
Фольклорный характер многих эпизодов «Сказания», повест¬
вующих о героизме и доблести русских людей, защищающих
свою родину, сделал это художественное произведение конца
XIV века понятным и дорогим для многих поколений читателей.
Оно усердно переписывалось на протяжении ряда столетий и до¬
шло до нас во множестве списков и вариантов.
гп
Ilia рубеже XV века развертывается творчество выдаю-
J 1 1птгллп русского писателя Епифания Премудрого. Све¬
дения о его биографии довольно скудны. Даже относительно
объема его творчества многое остается невыясненным. Бесспор¬
но, ему принадлежит «Житие Стефана Пермского». Второе про¬
изведение Епифания — «Житие Сергия Радонежского» — сохра¬
нилось лишь в позднейшей переработке. Предположительно при¬
надлежит Епифанию «Слово о житии и о преставлении Дмитрия
Донского».
Родился Епифаний, по-видимому, в Ростовской области, но
год его рождения точно не установлен. В молодых годах он ста¬
новится иноком Ростовского монастыря. На этот путь, вероятнее
всего, его толкнула жажда знаний. «В граде Ростове,— указы¬
вает он сам,— у святого Григория Богослова, в монастыри, нари-
цаемом Затворе близ епископии... книги многы бяху ту доволны».
Хотя Епифаний в «Житии Стефана Пермского» говорит о себе:
«худ разум и промысел вредоумен, не бывшю ни в Афинах от
уности, и не научихся у философов их ни плетениа риторьска, ни
витийскых глагол, ни Платоновых, ни Аристотелевых бесед не
стяжах, ни философия, ни хитроречия не навыкох», тем не менее
он был одним из образованнейших людей своего времени. О на¬
читанности Епифания В. О. Ключевский говорит: «По цитатам
в трудах его видно... что он читал хронографы, палею, лествицу,
патерик и другие церковно-исторические источники, также сочи¬
нения черноризца Храбра. В житии Сергия он приводит выдерж¬
ки из житий Алимпия и Симеона Столпников, Федора Сикста,
Ефимия Великого, Антония, Феодора Едеского, Саввы освящен¬
ного, Феодосия и Петра митрополита по редакции Кнприана; на¬
172
конец, характер изложения обличает в Епифании обширную на¬
читанность в литературе церковного красноречия»
Помимо литературы, Епифаний был знатоком и других видов
искусства. В письме к Киприану он говорит о живописи Феофана
Грека, о приемах его работы и о собственных копиях с рисунков
этого прославленного древнерусского художника. В письме Епи¬
фаний даже называет себя изографом (художником), что позво¬
ляет судить о разносторонности его дарования.
Из Ростовского монастыря Епифаний еще в юности перешел
в монастырь Сергия Радонежского, что свидетельствует о бли¬
зости его общественно-политических взглядов взглядам друга
и единомышленника Дмитрия Донского. Умер Епифаний в на¬
чале 20-х годов XV века.
Самым крупным законченным произведением Епифания Пре¬
мудрого является «Житие Стефана Пермского», написанное на
самом рубеже XV столетия. Некоторые исследователи датируют
«Житие» 1397 годом, так как Стефан Пермский умер в 1396 году,
а в тексте «Жития» говорится, что пермские жители остались без
церковного руководства. Поскольку новый епископ был назначен
в Пермскую землю уже в 1398 году, то, по предположению этих
исследователей, «Житие» было написано до 1398 года. Однако с
таким доказательством нельзя согласиться. Если бы даже «Жи¬
тие Стефана» писалось после 1398 года, то все равно пермские
жители в тексте «Жития» должны были говорить, что они оста¬
лись без руководителя. Писатель, воспроизводя обстановку
1396 года, конечно, не мог заставить пермских жителей говорить
о том, что произойдет лишь через два года. Кроме того, нам из¬
вестна писательская манера Епифания, его неторопливость, тща¬
тельная подборка материала для работы. Даже если бы он начал
писать «Житие» сразу после смерти Стефана, завершить работу
он, вероятнее всего, мог бы лишь в начале XV столетия.
С какой целью было написано «Житие Стефана Пермского»
Епифанием Премудрым? Конечно, не по личным мотивам. Как
ь свое время канонизация митрополита Петра нужна была для
укрепления авторитета Москвы и оправдания ее политического
возвышения, так точно и канонизация Стефана Пермского, а за¬
тем и Сергия Радонежского имела большое значение для объеди¬
нения русских земель вокруг Москвы. Стефан и Сергий ревностно
служили московским князьям. Они, по словам В. О. Ключев¬
ского, «подвизаясь каждый на своем поприще, делали одно общее
дело, которое простиралось далеко за пределы церковной жизни
и широко захватило политическое положение всего народа. Это
дело — укрепление Русского государства»1 2.
1 В. О. Ключевский. Древнерусские жития как исторический источник.
М., 1871, стр. 91—92.
2 В. О. Ключевский. Очерки и речи. Второй сборник статей. Пг., 1919,
стр. 195.
173
Стефан выполнял свою миссию в Пермской земле с позволе¬
ния и с помощью великого князя московского. Само поставление
Стефана в епископы произошло «изволением князя великого»,
как пишет Епифаний. Во время болезни Стефана «сам князь ве¬
ликий прихожаши на посещение его». Канонизация Стефана
явилась бы высшим признанием его заслуг, а также поощрением
тех церковников, которые активно проводили объединительную
политику московских властей. Но для канонизации необходимо
было составить «Житие» канонизируемого, свидетельствующее
о его праве на канонизацию. Эту задачу и взял на себя Епифа¬
ний, имевший уже, как можно предположить, известный опыт в
составлении «Слова о житии и о преставлении великого князя
Дмитрия Ивановича, царя русьского».
Начинается «Житие Стефана Пермского» рассказом о детстве
будущего святого. Стефан родился на севере, в городе Устюге.
Отец его был причетником местного собора. Стефан, обладая хо¬
рошими способностями, выучился рано грамоте и прочитал все
книги, которые смог найти в Устюге. Подросши, он отправился в
Ростов и постригся там в монахи, чтобы отдаться чтению книг бо¬
гатой монастырской библиотеки. Помимо чтения, Стефан любил
беседовать с каждым «книжнем» мужем и «разумничнем» стар¬
цем. В монастыре Стефан изучил греческий язык и свободно стал
читать греческие книги. Там же он продолжал совершенствовать
свое знание пермского языка, полученное им еще в детстве.
В связи с этим у него созрел замысел «еже ити в Пермьскую
землю и учити я... Слышал бяше преподобный сый о Пермьской
земли, яко идолослужители в ней суть, яко действо дьявольское
царюет в ней. Бяху бо в Перми человеци всегда жруще глухим
кумирам и бесам моляхуся, влъшвением обдержимы суще, веру¬
юще в бесование и в чарование и в кудесы». Для этого Стефан
«и грамоту нову пермьскую сложи и азбуки незнаеми счини... и
книги русския на пермьский язык преведе и преложи, и преписа».
Стефан решил отправиться в Пермскую землю, чтобы не дать ее
населению погибнуть в язычестве «в последниа дни, во скончанье
лет, во остаточнаа времена, на исходе числа седмая тысяща лет».
(В средние века времяисчисление велось от так называемого «со¬
творения мира». Верили, что мир должен был существовать ров¬
но семь тысяч лет. В 1492 году истекал этот семитысячелетний
срок.)
В начале деятельности Стефана в Пермской земле его пропо¬
ведь почти не имела успеха. Ему пришлось испытать «озлобле¬
ние, роптание, хухнание, укорение, уничижение, досаждение, по¬
ношение, и пакость, овогда же прещение» со стороны язычников,
которые, вооружившись «ослопами» и «уразами» (палками и ду¬
бинками), угрожали проповеднику смертью. Все же Стефану
удалось крестить некоторых пермяков. С их помощью он по¬
строил церковь «высоку и хорошу», «красну и добру».
174
Для того чтобы успешнее проповедовать христианство, Сте¬
фан решил разрушить наиболее почитаемую местную кумирницу
и сжег ее вместе с идолами, в ней находившимися. Видя это,
язычники «с многою яростию и великым гневом и воплем, яко
звери дивии, устремишася нань, единаче с дреколием, друзии же
от них мнози похващаху топоры об одну страну остры в руках
их, обоступиша же его отвсюда, и напрасно острием топоров
своих хотяху ссещи его, кличюще вкупе и нелепая глаголюще
и бесчинныя гласы испущающе нань».
Однако Стефан остался цел и с еще большей энергией продол¬
жал свое дело. Ему удалось обучить пермской грамоте некото¬
рых людей, из которых он выбрал себе в помощь чтецов, псалом¬
щиков и дьяконов. Тогда против Стефана выступил пермский
«лукавый» волхв, по имени Пам. Это был «лютый супротивник»,
«великий злоратоборец» и «неукротимый супостат» московского
миссионера. Пам говорил землякам: «Мене слушайте, а не слу¬
шайте Стефана, иже новопришедшего от Москвы. От Москвы мо¬
жет ли что добро быти нам? Не оттуда ли нам тяжести быша и
дани тяжкие и насильства, и тивуны, и довотщицы и приставни-
цы? Сего ради не слушайте его, но паче мене послушайте, добра
вам хотящего: аз бо есмь род ваш и единоя земля с вами, и един
род и единоплеменен, и едино колено, и един язык». Хотя Епифа-
ний изображает Пама как лжеца и обманщика, однако, вопреки
намерению автора, чувствуется за словами «лукавого» волхва
значительная доля жизненной правды. Москва, действительно,
твердой рукой добивалась присоединения новых территорий к
объединяемому ею Русскому государству. Прогрессивная с исто¬
рической точки зрения роль Москвы встречала противодействие
со стороны местных сил, не желавших терять своих позиций.
Чтобы испытать искренность побуждений Стефана и силу его
веры, Пам предложил ему пройти через испытание огнем и во¬
дой. Узнав о предстоящем испытании, в назначенном месте соб¬
ралось множество народа. Развели костер, Стефан взял за руку
Пама и предложил ему вместе войти в огонь. Пам, испугавшись
«шума огненного», наотрез отказался. Тогда приступили к испы¬
танию водой. В реке на некотором расстоянии вырубили во льду
две проруби. Стефан, взяв Пама за руку, предложил ему опус¬
титься в воду через одну прорубь, пройти по дну реки и выйти че¬
рез другую прорубь. Пам вторично отказался от испытания. Тог¬
да толпа, видя страх волхва, хотела убить его как обманщика.
Но Стефан уговорил людей ограничиться одним изгнанием Пама
из Пермской земли.
После такого успеха Стефана крещение пермяков пошло бес¬
препятственно. Вскоре появилась потребность в местном епис¬
копе, который возглавил бы новую пермскую церковь, «нонеже
до митрополита и до Москвы далече сущи, елико далече отстоит
Царьград от Москвы, тако удалена от Москвы дальняя Пермь».
Стефан поехал в Москву. По решению митрополита и москов¬
ского великого князя, хорошо понимавших значение для Моск-
еы миссионерской деятельности Стефана, он был рукоположен в
пермские епископы. Говоря о поставлении Стефана, Епифаний
особо отмечает его честность и бескорыстие, вместе с тем автор
«Жития» невольно рисует картину обычного подкупа и интриг,
применявшихся в погоне за высшими церковными должностями.
Стефан, пишет Епифаний, «не бо ведал бывающего, яко быти ему
епископомь тем, и не добивался владычества, ни вертелся, ни
тщался, ни наскакивал, ни накупался, ни посуливался посулы; не
дал бо никому же ничтоже и не взял у него от поставления никто-
же ничтоже — ни дара, ни посула, ни мзды; нечего бо бяше было
и дати ему, не стяжанию стажявшу ему, но и самому сдаваша,
елико потребнаа, елико милостиви и христолюбци и страннолюб-
ци, видяще бога ради бывающее творимо. И митрополит бога ра¬
ди поставль его и спасения ради обращающихся новокрещенных
людей».
Однако поставление Стефана в епископы происходило далеко
не гладко. У него в Москве были противники и завистники, рас¬
сматривавшие назначение в Пермскую землю епископом как вы¬
годное дело. Поэтому перед избранием Стефана выдвигались и
другие кандидаты: «Овии же сего поминаху, другие же другого
вдергиваху». Противники Стефана не верили в его бескорыстие
и называли его Храпом. Стремясь опровергнуть обвинение в
личной заинтересованности Стефана быть пермским епископом,
Епифаний приводит примеры его бескорыстия. Так, разрушая
языческие кумирни в Пермской земле, Стефан, по словам Епифа-
ния, «соболи или куници, или горностаи, или лисици, или бобра,
или медведиа, или рыси, или белки — то все, собрав во едину ку¬
щу, съкладе, и огневе предаст я... себе же в приобретение того из¬
бытка не принимаше, но огнем съжегше я, яко ее чясть есть не-
приязнена. И о сем зело дивяхуся пермене, глаголюще и како не
принимаше всего того себе в корысть?» Мало этого, «возбранил
преподобный учеником своим и отроком си, служащим ему не по¬
велел отинуть взяти что от кумирниць или златое, или серебря¬
ное, или медь, или железо, или олово, или что иное, и прочее от
прежереченных».
Впрочем, по мнению Епифания, если бы Стефан даже вос¬
пользовался этим богатством, такой поступок был бы естествен¬
ной наградой за его подвиг. Поэтому «в един же от дний приидо-
ше пермяне к нему, и въпросише его, глаголюще: молим тя, доб¬
рый наш учителю и правовериа наставниче, рци нам, что ради
изгубил еси себе толико богатства, еже предреченаа вся обрета¬
емая в кумирницах наших, и изволил еси огнем ижжещи, паче,
нежели к себе в казну взяти, в свою ризницу на потребу свою и
служащим ти учеником с тобою по реченному: достоин бо есть
делатель мзды своеа».
Поддержка со стороны московских властей была оказана Сте¬
фану потому, что он действовал в их интересах. Присоединение
северных земель, богатых пушным зверем, было важно в поли¬
тическом и экономическом отношении. Тем более, что это присо¬
единение достигалось без кровопролитной войны, а средствами
мирного подчинения обращенного в христианство населения цер¬
ковным властям, присланным из Москвы. «Епископы были подчи¬
нены, с одной стороны, митрополиту, дававшему им посвящение,
с другой стороны, местному князю, который выдвигал кандидата,
лишь утверждавшегося на соборе епископов; право князя осно¬
вывалось на том, что он считал себя обладателем dominium direc¬
tum (право прямого владения) над всеми землями данного кня¬
жества. В силу этого князь также получал с епископа некоторую
условленную ежегодную «дань» и мог согнать с кафедры любого
неугодного ему архиерея» ].
Этот порядок делает вполне понятным одобрение Дмитрием
Донским инициативы Стефана, задумавшего обратить в христи¬
анство население Пермской земли. Рукоположенный в епископы,
Стефан вернулся в Пермскую землю в качестве ее духовного
главы. С этого момента фактическое управление населением
Перми стало осуществляться из Москвы.
Заканчивает Епифаний «Житие Стефана Пермского» расска¬
зом о его смерти и тройным плачем об умершем: плачем перм¬
ских людей, плачем церкви пермской, «егда овдове, и плакася
по епископе си», и плачем «инока списающа», т. е. самого автора
«Жития».
В работе над «Житием Стефана Пермского» Епифаний не мог
не встретить больших трудностей. Обычным условием канониза¬
ции и составления «Жития» были записи чудес у гроба святого.
После смерти Стефана таких чудес организовать было нельзя,
так как личные враги умершего епископа их опротестовали бы.
Нельзя было по той же причине приписать самому Стефану осо¬
бые христианские подвиги, которых он не совершил. Епифаний
как писатель из этого затруднительного положения вышел бле¬
стящим образом. Вместо рассказа о «чудесных» происшествиях
в жизни своего героя он окружил Стефана восторженным «пле¬
тением словес», создавшим ореол исключительности и богоиз¬
бранности пермского вероучителя. Так, характеризуя Стефана,
Епифаний нагромождает горы разнообразнейших положитель¬
ных эпитетов, которыми хочет, но не может до конца исчерпать
достоинства своего героя. «Что тя нареку? — восклицает Епифа¬
ний и тут же поясняет: — Вожа заблужьшим, обретателя погыб-
шим, наставника прельщенным, руководителя умом ослеплен¬
ным, чистителя оскверненным, взыскателя расточенным, стража
ратным, утешителя печальным, кормителя алчущим, подателя
1 Н. М. Никольский. История русской церкви. М., 1931, стр. 79.
т
12 Заказ 232
требующим, наказателя несмысленнем, помощника обидимым,
молитвенника тепла, ходатая верна, поганым спасителя, бесом
проклинателя, кумирам потребителя, идолом попрателя, богу
служителя, мудрости рачителя, философии любителя и целомуд¬
рия делателя, правде творителя, книгам сказателя, грамоте перм-
стей списателя». Епифаний Премудрый виртуозно использовал
неистощимые богатства эпитетики русского языка, он показал
необычайное искусство в использовании словесного материала.
Его манера создавать панегирические характеристики без указа¬
ния на конкретные поступки, одним нагнетением искусно подоб¬
ранных похвал, послужила образцом для всей торжественной
русской литературы на протяжении последующих трех столетий.
Не видя особых духовных подвигов в жизни Стефана и не же¬
лая их выдумывать, Епифаний сделал другое: он постарался о
простых вещах говорить как о необыкновенных. Так, например,
рассказывая об изобретении Стефаном пермской азбуки, что
было довольно простым делом для высокообразованного монаха
того времени, Епифаний описывает заслугу Стефана следующим
образом: «Коль много мнози философи еленстии собирали и со-
ставливали грамоту греческую, и едва уставили мноземи труды,
и многыми времены, едва сложили; пермьскую же грамоту, един
чрьнець сложил, един составил, един счинил, един калогер, един
мних, един инок, Стефан глаголю, приснопомнимый епископ, един,
в едино время, а не по многа времена и лета, яко же и они, но
един инок, един вьединенье и уединяася, един, уединеный, един
у единого бога помощи прося, един единого бога на помощь при-
зваа, един единому богу моляся...» Епифаний, конечно, понимал
разницу в составлении греческой азбуки и пермской, но приемом
гиперболизации заслуг своего героя он достигал поставленной
цели: труд одного Стефана, создавшего новую азбуку в корот¬
кий срок, оказывался большим, чем труд множества греческих
философов, создавших греческий алфавит усилиями ряда поко¬
лений.
Сравнивая деятельность Стефана как изобретателя пермской
азбуки и Кирилла, изобретателя славянской азбуки, Епифаний
говорит: «Тамо Кирилл, зде же Стефан, оба сиа мужа добра и
мудра быста, и равна суща мудрованием, оба единако равны под¬
виг обависты и подъяста...» Более того, «Кириллу философу спо-
добляше многажды брат его, Мефодий, или грамоту складывати,
или азбуку составливати, или книги переводити: Стефану же
никто не обретеся помощник, разве только един господь наш».
Хотя Епифаний не делал сам вывода из такого сопоставления, но
вывод напрашивается сам собой. Если Кирилл и Мефодий —
составители славянской азбуки — признаны святыми, то тем бо¬
лее заслуживает такого признания Стефан, единый составитель
пермской азбуки. За больший труд должна следовать не мень¬
шая награда.
178
В «Житии Стефана» Епифаний сообщает некоторые сведения
и о себе, как о человеке, близко знавшем умершего. Епифаний
вспоминает о своих спорах со Стефаном по поводу отдельного
стиха, строки или даже слова в церковных книгах. Епифаний
особенно ценит Стефана за его образованность, за то, что он был
«чюдный дидаскал», ученый-богослов, умевший писать книги
«хитре и горазде и борзо», за то, что Стефан изучил греческий
язык, знакомый и автору «Жития».
Изощренный писатель, исключительно чуткий к оттенкам
речи, умевший писать пышно и патетически, Епифаний был знато¬
ком и простой разговорной речи. В его писаниях встречаются на¬
родные бытовые выражения: «побивачи», «смехи ткати» идр. Но
эти выражения всегда оправданы контекстом, применяются в
описаниях бытовых эпизодов. Можно сказать, что Епифаний не
только использовал все богатство книжной средневековой рус¬
ской культуры, созданное до него, но и развил далре, создал но¬
вые приемы литературно-художественного изображения, раскрыл
поистине неисчерпаемую сокровищницу русского языка, получив¬
шего под пером Епифания особый блеск и выразительность. По¬
этическая речь его при всем своем неистощимом разнообразии
нигде не обнаруживает произвольной игры словами, но всегда
подчинена идейному замыслу писателя. Это мастерство владения
искусством письменного слова по праву стяжало Епифанию у
современников и потомства почетное прозвище Премудрого.
Второе крупное произведение Епифания — «Житие Сергия
Радонежского», гю-видимому, не было им закончено. Начал пи¬
сать его Епифаний «по лете убо единем или по двою по престав¬
лении старцеве,— как говорит он сам,— начях подробну мало
нечто писати...» Так как Сергий умер в 1392 году, то, следователь¬
но, писать Епифаний начал в 1393 или 1394 году. Свыше четверти
века продолжалась работа Епифания над составлением этого
«Жития». Конечно, дело было не только в медлительности самого
Епифания. Вокруг вопроса о канонизации Сергия развернулась
такая же борьба, как и вокруг канонизации Дмитрия Донского.
Защитники старых феодальных порядков, враждебные объедини¬
тельной политике Москвы, не хотели, чтобы церковь санкциони¬
ровала своим авторитетом главных выразителей этой политики.
Но к 20-м годам XV века значение Москвы как центра всей Рус¬
ской земли было уже настолько общепризнанным, что сопротив¬
ляться канонизации Сергия, так много потрудившегося для до¬
стижения этого, было уже бесполезно. Епифаний смог приступить
к завершению своей работы, «имеях же у себе за 20 летпригото-
ваны такового списания свитки...» Поскольку в середине XV века
«Житие Сергия», написанное Епифанием, было доработано Пахо-
мием Сербом, можно думать, что смерть помешала Епифанию до
конца довести его работу над «Житием». На одном из списков
«Жития Сергия» имеется, по крайней мере, такая пометка:
12*
179
«Списася от священноинока Епифания, ученика бывшего игуме¬
на Сергия и духовника обители его; а преведено бысть от свя¬
щенноинока Пахомия святые горы» 1.
По мнению издателя «Жития Сергия» архимандрита Леони¬
да, текст Епифания получил некоторые добавления, сделанные
Пахомием. «Прибавлениями» к житию, написанному Епифани-
ем,— говорит Леонид,— можно с некоторой вероятностью считать
всего лишь два места: окончание главы об Андронниковом мона¬
стыре, именно: заметку о построении в оном каменной церкви
игуменом Александром и расписание оной им же, игуменом
Александром, вкупе с иноком той же обители, известным живо¬
писцем Андреем Рублевым, и о их отшествии ко господу. Игумен
Александр, по соображениям, управлял монастырем между 1418
и 1427 годами, а Андрей Рублев скончался около 1427 года, и
потому полагают, что эта заметка не принадлежит самому Епи-
фанию, скончавшемуся ранее 1422 года. Профессор Ключевский
считает еще за вставку в житие епифаниевской редакции, в рас¬
сказе о кончине Сергия, заметку об ученике и преемнике его Ни¬
коне... Других «вставок» в житие епифаниевской редакции досе¬
ле не усмотрено...»2
Поскольку канонизация Сергия имела важное значение для
укрепления авторитета Москвы, ревностным сторонником кото¬
рой он был, Епифаний начинает его житие с рассказа о чуде¬
сах, предшествовавших рождению будущего святого. Так, неза¬
долго до рождения Сергия, когда его мать пришла в церковь и
священнослужители «хотяху начати чести святое евангелие...
ьнезапу младенець начят въпити во утробе материе... Паки ж,
егда преже начинаниа еже пети херувимскую песнь... внезапу
младенець гласом начя вельми верещати в утробе вторицею
после прьвого... Внегда же иереи възгласи: «Вонмемь, святаа
святым! тогда пакы младенець третицею вельми възопи: мати же
его мало не паде на землю от многа страха...»
После крещения, когда иерей, «огласив его и много молитво-
вав над нимь», младенец «в среду и в пяток не принимаше ни от
същу, ни от млека кравья... и не ядущу пребываста ему весь
день». По достижении Сергием семилетнего возраста его стали
учить грамоте. Но грамота плохо давалась ему. Родители брани¬
ли за это Сергия, учителя строго наказывали, а сверстники Сер¬
гия смеялись над ним. Сергий стал горячо молиться, чтобы бог
ему помог в учении. Однажды в поле Сергий увидел старца, мо¬
лящегося под дубом. Старец подозвал мальчика и спросил, чего
он хочет. Сергий рассказал о своих неуспехах в учении. Тогда
старец вынул из сумки «нечто, образом аки анафоры, видением
1 «Пахомий Серб, писатель XV века». «Записки Новороссийского универ¬
ситета», т. V. Одесса, 1871, стр. 82.
2 «Памятники древней письменности». СПб., 1885, стр. 111.
180
аки мал кус хлеба пшенична, еже от святыя просфоры» и дал
Сергию. После этого Сергий стал отлично учиться.
Вскоре родители Сергия впали в бедность. Епифаний объяс¬
няет это разорительными татарскими нашествиями, поездками с
князем в Орду и усилением власти московского князя Ивана
Калиты. «Увы, увы тогда граду Ростову, — восклицает Епифа¬
ний,— паче же и князем их, яко отъяся от них власть и княже¬
ние, и имение, и честь, и слава; и вся прочая потягну к Москве».
Епифаний рассказывает о самоуправстве наместника, поставлен¬
ного Иваном Калитой в Ростове. Это был воевода Василий Коч-
нев, жестоко обращавшийся с населением, в результате чего мно¬
гие ростовцы «москвичем имения своя с нуждою отдаваху, а са¬
ми противу того раны на телеси своем со укоризною взимающе и
тщими руками отхождаху, иже последнего беденства образ, яко
не токмо имения обнажени быша, но и раны на плоти своей подъ-
яша и язвы жалости на себя носиша и претерпеша». Заключает
картину издевательств московского воеводы над жителями Рос¬
това Епифаний следующими словами: «И бысть страх велик на
всех слышащих и видящих сия не только во граде Ростове, но и
во всех пределах его».
Объединительная политика Москвы проводилась суровыми
мерами. Правда, страдали от нее в первую очередь феодальные
верхи тех княжеств, которые Москва подчиняла себе, страдали
главным образом за то, что не хотели этого подчинения, боролись
против него за сохранение старых феодальных порядков. Епифа¬
ний нарисовал праздивую картину русской жизни первой поло¬
вины XIV века, когда память о ней еще свежа была у современ¬
ников Епифания. Но не правы те исследователи, которые видят
в вышеприведенных описаниях выражение «антимосковских» на¬
строений Епифания. Все содержание «Жития Сергия» опроки¬
дывает такое утверждение. Епифаний показывает, что Сергий,
несмотря на то, что родители его покинули родной город из-за
притеснений московского наместника, в дальнейшем делается са¬
мым энергичным проводником именно московской объединитель¬
ной политики. Он решительно поддержал Дмитрия Донского
(внука Калиты) в его борьбе с суздальским князем Дмитрием
Константиновичем за великое Владимирское княжение, он пол¬
ностью одобрял Дмитрия в решении начать борьбу с Мамаем, он
примирил Дмитрия Донского с Олегом Рязанским, когда это ста¬
ло нужно для Москвы. Конечно, в «Житии Сергия» Епифаний из¬
бегает открыто говорить о политической деятельности своего учи¬
теля; перед писателем стояла другая задача: доказать «святость»
Сергия. Но, признавая Сергия «угодником божьим», Епифаний
тем самым освящал в глазах средневековых читателей прежде
всего политическую деятельность Сергия. Вот почему враги Сер¬
гия так упорно и долго мешали Епифанию написать «Житие»
его учителя, являвшееся предпосылкой к канонизации Сергия.
181
«Двадцать шесть лет прииде,— говорит сам Епифаний в «Житии
Сергия»,— никтож недръзняше писати о немь, ни дальний, ни
ближнии, ни болшие, ни меншие: болшие убо яко не изволяху, а
меншие яко не смеяху».
«Житие Сергия» написано Епифанием более сжато, более
фактично и последовательно, чем «Житие Стефана Пермского».
Возможно, в манере изложения сказались возраст писателя, его
большая жизненная умудренность, опыт в распоряжении изобра¬
зительными средствами, их экономия. В «Житии Сергия» чувст¬
вуется большая художественная зрелость писателя, выражаю¬
щаяся в сдержанности и выразительности описаний. Вот, напри¬
мер, описание жизни Сергия в дремучем лесу: «Мнози бо зверие
в той пустыни тогда обретахуся: овии стадом выюще, ревуще
прихождаху; а друзии же не по мнозе, но или два, или трие, или
един по единому мимо течаху; овии же отдалена, а друзии близ
блаженного приближахуся и окружаху его, яко и нюхающе его».
Далее Епифаний рассказывает о таком случае: к Сергию пова¬
дился ходить один медведь, но «не злобы ради», а чтобы полу¬
чить «от брашна мало нечто в пищу себе». Сергий стал класть на
пень кусок хлеба; медведь брал хлеб и уходил. Если же Сергий
забывал положить хлеб, медведь не уходил и ждал своего куска.
Так продолжалось около года.
Чудесные происшествия в жизни Сергия как в детстве, так
и в зрелом возрасте составляют основное содержание «Жития».
Но именно это больше всего и действовало на эмоции средневе¬
кового читателя. В этом отношении средневековая литература
разделяла общую судьбу с жанром народных сказок. Их фанта¬
стическое содержание не противостояло реальной действительно¬
сти, но служило этой действительности своими специфическими
средствами. Произведения Епифания Премудрого представляют
собой выдающиеся памятники русской литературы начала
XV века, в которых подводился своего рода итог литературной
традиции прошлого и в то же время «зарождался новый стиль из
сочетания и взаимопроникновения элементов украшенной и про¬
стонародной речи, из материала наблюдений над действительно¬
стью, из преданий, легенд» 1.
Вторая четверть XV столетия имела большое значение в исто¬
рии формирования единого Русского государства. После смерти
московского князя Василия Дмитриевича между потомками
Дмитрия Донского разыгралась последняя феодальная междо¬
усобная война. Конец этой войны означал полную победу объеди¬
нительных тенденций в Русской земле. После этого укрепление
Русского государства начинает идти стремительными темпами.
Совсем по-другому складывалась во второй четверти XV века
1 «История русской литературы», т. II, часть первая. М.— Л., Изд-во
АН СССР, 1945, стр. 238.
№
политическая обстановка в Византии. Теряя под ударами турец¬
ких завоевателей свою территорию и последние остатки незави¬
симости, некогда великая Византийская империя к 30-м годам
XV века вынуждена была искать помощи на Западе. Византий¬
ский император Иоанн Палеолог обратился к римскому папе,
соглашаясь за военную поддержку католических государей пой¬
ти на соединение восточной церкви с западной. В связи с этим
было решено созвать в 1439 году в итальянском городе Ферраре
церковный собор для заключения унии. От Русского государства
представителем на соборе должен был выступить московский
митрополит Исидор, грек по национальности.
В сентябре 1437 года Исидор выехал из Москвы, сопровож¬
даемый многочисленной свитой. В этой свите находился также
суздальский епископ Авраам, вероятный автор «Дневника путе¬
шествия Исидора в Западную Европу». Хотя авторство
Авраама ставилось под сомнение, поскольку русский епископ
должен был более отрицательно отнестись к католическим обря¬
дам, чем это выражено в «Дневнике», но не следует забывать,
что Авраам поставил свою подпись под актом унии: «Смиренай
епископ Аврааме суждальскый подписую», да и митрополит
Исидор, ярый сторонник унии, брал в свою свиту людей по вы¬
бору, которые не стали бы возражать против принятия унии.
Правда, возвратившись в Москву, где уния была решительно
отвергнута, Авраам заявил, что его принудили подписать унию.
Но этот факт лишний раз подтверждает беспринципность «суж-
дальского» епископа в вопросах веры и вполне объясняет отсут¬
ствие в «Дневнике» враждебного осуждения «латинства».
«Путешествие русской делегации на Ферраро-Флорентийский
собор,— пишет современный исследователь,— продолжалось око¬
ло трех лет — с 1437 по 1440 г. Оно было примечательным собы¬
тием для Московского государства, поскольку позволяло основа¬
тельно ознакомиться с экономикой, политической жизнью и
культурой Западной Европы, в особенности с Венецией и Фло¬
ренцией, где начала расцветать великая культура нового вре¬
мени, культура эпохи Возрождения.
В некоторых странах Западной Европы в это время происхо¬
дили крестьянские войны и свирепствовали эпидемии. Когда со¬
бор приступил к работе в Ферраре, то в городе вспыхнула эпи¬
демия чумы, а в его окрестностях активизировались действия
повстанческих отрядов Николо Пиччино. Повстанцы овладели
Болоньей и Равенной и угрожали нападением на Феррару. Папа
под предлогом того, что Николо Пиччино в случае внезапного
нападения может захватить папскую казну, а самого главу като¬
лической церкви отрезать от его владений, настоял перенести
заседание собора из Феррары во Флоренцию. В эти же годы про¬
исходит крестьянская война в Чехии (табориты и чашники);
хотя в битве у Липан в 1434 г. табориты потерпели поражение,
183
но Табор, превращенный еще Яном Жижкой в мощную кре¬
пость, продолжал борьбу и был подавлен международной фео¬
дальной реакцией только в 1452 г.»
«Дневник» писался во время самого путешествия, но потом,
по возвращении в Россию, он был переработан, как предпола¬
гают, суздальским монахом Симеоном, враждебно относившим¬
ся к Исидору и составившим даже особую повесть под названием
«Исидоров собор и хождение его». Наличие переработки легко
обнаруживается при сличении различных редакций «Дневника».
В первоначальной редакции, например, приезд русского посоль¬
ства в город Юрьев (современный Тарту) описывается кратко:
«И приехал господин (митрополит) к Юрьеву и сретоша его
посадники тут и ратманы далече и священники со кресты и мно¬
жество народа города того и даша ему честь велию». Речь в
этом описании идет только о встрече посольства православными
священниками. Иное дело в позднейшей редакции: в ней уже
намеренно подчеркиваются пренебрежение Исидора к православ¬
ным крестам и предпочтительное отношение к латинским кре¬
стам (крыжам, от латинского слова crux — крест). «И приехал
владыко [митрополит] к Юрьеву, и сретоша его посадники и
ратманы далече и священники со кресты и живущие в нем людие
православнии латыни же и немцы крыж изнесоша противу его
почести ради; он же, преступив тяжкую клятву свою, ею же
клятся о благочестии великому князю Василию Васильевичу
всея Руси, по реченному пророком: яко забы бога, спасающего
и, преж бо взоре и поклонися и притече и любезно целова и зна-
менася на крыж латинской, а по сих прииде ко святым крестам
православным, последоваше же и провожаше и чтяше крыж
латинский и иде с ним до костела, сиречь до церкви их, а святых
крестах православия, не брежаше, не провожаще; видев же сие
боголюбивый Авраамий, владыка суздальский, и вси на том пути
бывшие с ним православные христиане, еже таковая нечестия
от него святым крестам бываема, в том часе ужасом одержимы
быша, зане бо, не дошед Рима, таковая богоотступная деяша».
«Дневник путешествия» представляет собой описание пути
русского посольства от Москвы до Феррары и Флоренции (куда
был позднее перенесен Феррарский собор, получивший название
Ферраро-Флорентийского) и обратно от Флоренции до Будапеш¬
та. В «Дневнике» перечисляются города, через которые ехало
посольство, указываются расстояния между ними и дается опи¬
сание достопримечательностей, привлекших внимание русских
путешественников. Словом, «Дневник путешествия» представляет
собой типичный литературный жанр «хождений», уже известный
1 Н. И. Прокофьев. Русские хождения XII—XV вв. «Ученые записки
МГПИ им. В. И. Ленина», т. 363. («Литература древней Руси и XVIII в.»).
М., 1970, стр. 191.
184
нам по более ранним памятникам средневековой русской пись¬
менности.
Так как Исидор из Риги отправился морем в Любек, а отту¬
да ехал в Феррару через Макленбург, Брауншвейг, Лейпциг, Бам¬
берг, Нюренберг, Аугсбург, Инсбрук и Падую, то «Дневник» до¬
вольно полно передает впечатления русского человека о городах
Западной Европы середины XV века. Автор «Дневника» интере¬
суется архитектурой и благоустройством этих городов. В Люне-
бурге его заинтересовали, например, скульптурные украшения
фонтанов. «Люди приряжены около,— записал он,— тою же
медью и истекают ис тех людей изо всех воды сладки и студены
у единого из уст, а у иного из уха, а у другого из ока, а у иного
из локтя, а у иного из ноздрию». Но не столько скульптуры сами
по себе заинтересовали русского автора, сколько то обстоятель¬
ство, что «те бо люди напояють весь град той и скоты».
В XI—XII веках, до татаро-монгольского нашествия, в круп¬
нейших русских городах, например Новгороде и Киеве, имелся
водопровод, остатки деревянных труб которого обнаружены
археологами. Даже городские мостовые в названных русских
городах появились раньше, чем в Лондоне и Париже. К XV сто¬
летию положение резко изменилось. Татаро-монгольское иго от¬
бросило русскую культуру на несколько столетий назад. Русские
путешественники этого столетия дивятся в западноевропейских
городах тому, чему дивились западноевропейские путешествен¬
ники на Руси XI века.
Любознательного автора «Дневника» интересует развитие
ремесла и торговли в Западной Европе. Он пишет о Венеции как
городе международной торговли: «А той град стоит на море, а
сухого пути к нему нет, от берега стоит 13 больших попрещ в
море; а среди его проходят корабли и катархи, а по всем улицам
воды, и ездят на барках. А град той велик вельми, а палаты в
нем чудныя, а иные позлащены, и товара в нем всякого много, за
неже корабли приходят изо всех земель от Иерусалима и от
Царяграда, и от Азова, и из Турские земли, и из Срачин, и из
немец». С одобрением пишет автор о больнице в городе Флорен¬
ции «за тысящу кроватей», причем ему особенно понравилось, что
«и на последней кровати перины чюдны и одеялы драгы», что
больница устроена главным образом «маломощнем пришельцемь
и страннемь и иных земель». Понравилось ему и книгохранили¬
ще, в котором он видел «более тысящи книг».
Ничто не ускользало от наблюдательности автора «Дневни¬
ка». Проезжая по Германии, он отметил, что в Любеке и Нюрен-
берге немецкий язык неодинаков и отличается так же, как «Русь
и Сербы». Очутившись в Италии, русский автор обратил внима¬
ние на горы, покрытые снегом. Кедры ему напомнили «русскую
сосну», а «кипарис корою яко липа, а хвоею яко ель, но мала
хвоя кудреваа мяхка», а шишки похожи на сосновые. Интересно,
185
что предметы религиозные привлекают внимание автора «Днев¬
ника» не более, чем сукновальни и мельницы, приводимые в дей¬
ствие водой.
Осторожность автора «Дневника» в отношении религиозных
вопросов становится особенно заметна, когда он переходит к рас¬
сказу об окончании Ферраро-Флорентийского собора. Избегая
какой бы то ни было оценки принятой унии, он ограничивается
лишь кратким сообщением о ее принятии: «и тогда написаша
грамоты собора их, како веровати в святую троицю, и подписа
папа Еугений и царь греческый Иоан, и вси гардиналове и митро¬
политы подписаша на грамотах коиждо своею рукою».
Автор «Дневника» (Авраам суздальский или кто-либо другой)
чувствовал свою зависимость от митрополита Исидора, возглав¬
лявшего русское посольство и имевшего полную возможность
жестоко расправиться с любым его участником. Когда пре¬
ния между греческим и латинским духовенством, продолжавшие¬
ся до 24 марта 1439 года, не привели ни к чему, Исидор высту¬
пил решительно за «соединение с папою на условии требуемых
последним уступок, и не может подлежать сомнению, что он
именно был главным творцом этой флорентийской унии» *.
Когда в Москве после возвращения Исидора узнали, что его
стараниями была заключена уния, митрополит был по приказа¬
нию великого князя арестован и посажен в темницу как измен¬
ник православию. Именно в это время «Дневник путешествия»
был переработан путем некоторого сокращения и главным обра¬
зом дополнения новыми вставками полемического в отношении
латинян характера. Кроме того, была составлена суздальским
дьяконом Симеоном новая повесть о Ферраро-Флорентийском со¬
боре— «Исидоров собор и хождение его», резко обличающая
действия митрополита.
Реакция московского правительства на действия Исидора бы¬
ла вполне понятна. Со времен Калиты русская церковь была
сильнейшим помощником московских князей в их политике по
объединению Русского государства. Подчинение русской церкви
Ватикану означало бы утрату влияния на нее со стороны свет¬
ской русской власти, утрату крупнейшей силы в борьбе за цент¬
рализацию страны. Вот почему Исидор, надеявшийся на то, что
ему удастся убедить в ученой дискуссии князя Василия Василь¬
евича, без всяких рассуждений был взят под стражу, а затем ему
дали возможность бежать из Москвы. Отвергнув унию, москов¬
ское правительство перестало считаться теперь и с константино¬
польским патриархом, ставшим униатом. После 1439 года рус¬
ская церковь зависела только от московского великого князя, по
своему усмотрению выдвигавшего кандидатов на пост главы
церкви — митрополита всея Руси.
1 Е. Голубинский. История русской церкви, т. И, М., 1917, стр. 441.
186
Ничего не выиграла от заключения унии и Византия. Обещан¬
ная помощь с Запада не пришла. Византия по-прежнему оста¬
валась в одиночестве перед растущей турецкой агрессией.
В 1451 году умер султан Мурад II, его наследником стал Маго¬
мет II, немедленно начавший готовиться к захвату Константино¬
поля. Бесчисленные турецкие силы двинулись к великому городу
и осадили его с моря и суши. 29 мая 1453 года после упорной и
длительной борьбы Константинополь был взят войсками Магоме¬
та II. Византийская империя перестала существовать.
Падение Константинополя, событие всемирно-исторического
значения, произвело огромное впечатление на русских людей. По¬
чти половину тысячелетия Царьград был тесно связан в культур¬
ном и религиозном отношении с Русской землей. Необходимо
было откликнуться на это событие, осознать его значение, озна¬
комить с ним во всех подробностях русских читателей. Такую за¬
дачу выполнила замечательная «Повесть о Царьграде, о созда¬
нии его и взятии турками в 1453 году», написанная русским писа¬
телем, участником самой осады Константинополя.
«Повесть» состоит из двух частей. В первой части рассказы¬
вается об основании Царьграда и о появившихся в связи с этим
знамениях. Во второй части, похожей на дневниковые записи,
автор шаг за шагом описывает осаду и взятие города турками.
Такая форма «Повести», по-видимому, была определена условия¬
ми работы автора, о которых он сам сообщает в специальном
послесловии: «Списатель сиа аз многогрешный и беззаконний
Нестер Искандер измлада взят быв и обрезан, много времени
пострадах в разных хождениях, укрываяся семо и овамо, да не
умру в окаянной сей вере. Так и ныне в сем великом и страшном
деле, ухитряяся овогда болезнью, овогда скрыванием, овогда же
совещанием приятелей своих, уловляя время дозрением и испы¬
танием великим, писах каждый день творимая деяния вне града
от турков. И пакы, егда попущением божиим внидохом в град
временем испытах и собрах от достоверных и великих мужей вся
творимая деяния во граде противу безверных и вкратце изложих
и христианом предах, на воспоминание преужасному и предив-
ному изволению божию».
В послесловии Нестер Искандер предельно сжато изобра¬
жает свою личную трагедию насильственно омусульманенного че¬
ловека, которого заставили служить чужому, враждебному ему
делу. Эта личная трагедия, как в малой капле воды, отражает
всемирно-историческую трагедию захвата великого города, тыся¬
челетие бывшего светочем культуры для человечества, полуди¬
кими варварами, превратившими затем этот город в центр безжа¬
лостного управления порабощенными народами. Но послесло¬
вие, как и вся «Повесть» Нестера Искандера, не пессимистично.
Начало и конец «Повести» проникнуты провиденциальной верой
в освобождение Царырада, в торжество цивилизации над вар¬
137
варством. Роль освободителя, по убеждению Нестера Искандера,
должен выполнить «русый» народ, в котором русские читатели
«Повести» легко могли увидеть намек на «русский» народ.
«Повесть» замечательна стройностью изложения и множест¬
вом деталей, поддерживающих непрерывный интерес к описывае¬
мым событиям. В первой части «Повести» автор рассказывает
о том, как римский император Константин, задумав основать но¬
вую столицу империи, разослал гонцов по Азии, Ливии и Европе,
поручив им выбрать удобное для построения города место. Когда
гонцы вернулись и рассказали, что они видели, Константин услы¬
шал во сне голос, повелевший ему строить новую столицу в Ви¬
зантии, на берегу Босфора. Когда начали ровнять место для бу¬
дущего города, из одной расщелины вылез змей. Мгновенно с
воздуха на змея бросился орел, схватил его когтями и унес в под¬
небесье. Но борьба продолжалась и там. Змей ужалил орла, и
они оба упали на землю. Подбежавшие люди убили змея и осво¬
бодили орла. На вопрос Константина, что означает это происше¬
ствие, мудрецы ответили: орел — символ христианства, змей —
символ безбожия, басурманства. Как сначала орел одолел змея,
так точно и на этом месте сначала восторжествует христианство.
Потом змей одолел орла. Значит, басурманство одолеет христи¬
ан. Но пришли люди, убили змея и освободили орла. Следова¬
тельно, христианство в будущем снова восторжествует здесь над
басурманством. Итак, в первой части «Повести» дается своего
рода пролог к последующему рассказу о завоевании Константи¬
нополя турками.
Вторая часть «Повести» подробно, день за днем, рисует исто¬
рию осады города и его падение. Узнав о движении огромной ту¬
рецкой армии к Царьграду, император Константин деятельно го¬
товится к обороне города. Он обходит городские укрепления,
ободряя их защитников — «да не отпадут надежею». Начинается
осада Константинополя. «Турки же по вся места бьяхуся без опо-
чивания, день и ночь, переменяющеся, не дающе ни мало опочи-
ти градцким, но да ся утрудят, зане уготовляхуся к приступу».
Через две недели после начала осады турки поставили тяже¬
лые орудия и стали «бить город». Немногочисленные защитники
вынуждены были сойти со стен в укрытия. «Егда же турки нача-
аху, уже всих людей со стен сбиша, абие вскрычавше все воин¬
ство и нападоша на град вкупе со всех стран... и бысть сеча велия
и преужасна: от пушечного и пищального стуку и от трескоты
оружия, яко молния бо блистаху от обоих оружия, также и от
плача и рыдания градцких людей и жен, молящеся, небу и земли
совокупитися и обоим колебатися. И не бе слышати друг друга,
что глаголить: совокупиша бо ся вопли и кричания и плач и ры¬
дания людей и стук дальный и звон клакольный в един звук, и
бысть, яко гром велий. И паки от множества огней и стреляния
обоих стран дымное курение сгустився, накрыло бяше град и
188
войско все, яко не видеть друг друга, с кем ся бьет, и от зелейно-
го духу многим умерти. И тако сечахуся и маяся на всех стенах,
дондеже ночная тьма их раздели».
На помощь осажденному городу прибыл только небольшой
отряд, численностью в 600 человек, генуэзцев под начальством
Джустиниана (Зустунея в «Повести»), которому удалось про¬
рваться на двух кораблях через морскую блокаду турок. Даже
эта незначительная помощь подняла дух осажденных. Военный
опыт и знания Джустиниана пригодились при восстановлении
проломов в городских стенах, разбиваемых огромными турецки¬
ми пушками. Когда же турки, отлив на месте гигантскую пушку,
сбили из нее семь зубцов стены, Джустиниан метким выстрелом
разбил у этой пушки «зелейник» (зарядную часть) и вывел ее из
строя. Увидав это, султан Магомет закричал в ярости: «ягма, яг-
ма!» (то есть — «на разграбление»). Турки немедленно бросились
на штурм города. Все жители города вышли на стены. Цесарь
находился среди них, обращаясь к стратигам и простым воинам
с призывом не ослаблять усилий.
Нестер Искандер скупыми словами рисует страшную картину
этой битвы за город: «Кый язык может исповедати или изрещи
тоя беды и страсти: падаху бо трупиа обоих стран, яко снопы, с
забрал, и кровь их течаше, яко реки по стенам; от вопля же и
кричания людского обоих и от плача и рыдания градского, и от
звуку клакольного, и от стуку оружия, и от блистания мняшеся
всему граду от основания превратитися. И наполнишася рвы
трупия человеча до верху, яко чрез них ходити турком, аки по
степенем и битись: мертвые бо им бяху мост и лестница ко граду.
Тако и потоци вси наполнишаси и брегы вкруг града трупиа, и
крови им акы потоком сильным тещи и пажушине. Галатцкой,
сиречь ильменю, всему кроваву быти, и облизу рвов по удолиям
наполнитись крови».
Несмотря на героизм обороняющихся, город был бы взят тур¬
ками, но наступившая ночь прервала борьбу. Патриарх и все
вельможи стали уговаривать Константина уехать из города. Но
цесарь отвечал: «Како се сотворю и оставлю священство, церкви
божия, цесарство и всих людей, и что ми сорчет вселенная, мо¬
лю вы, рците ми! Ни, господин мои, ни! Но да умру зде с вами!»
Турки, понимая, что силы осажденных иссякают, стали гото¬
виться к новому, еще более страшному приступу. К стенам города
были придвинуты туры (тараны), рвы завалены мешками с зем¬
лей. Осажденные делали вылазки и старались уничтожить эти
приготовления. Поврежденную большую пушку турки заново пе¬
релили и выстрелами из нее разрушили значительную часть
стены. Но жители ночью застроили этот пролом «баштой». Наут¬
ро турки расширили пролом еще более. Приближалась роковая
минута. Все чаще удавалось туркам врываться в стенные проло¬
мы и схватываться в рукопашном бою с защитниками города.
189
Однажды туркам удалось даже ворваться в самый город.
Только вмешательство цесаря Константина спасло положение.
«Исполин силою», цесарь Константин, подобно русскому былин¬
ному богатырю, «зопияше на своих, укрепляя их и, взрыкав яко
лев, нападе на турки со избранными своими пешцы и конники
и сечаше их крепко: их же достизаше, рассекаше их на двое, и
иных пресекая на-полы, не удержаваше бо ся мечь его ни о чем».
Весь день продолжалось сражение. К ночи турки были отбиты.
Но неизбежная развязка приближалась. Ночью 21 мая вне¬
запно «осветися град весь». Казалось, турки ворвались в город и
зажгли его. Вскоре все выяснилось:, из купола собора св. Софии
поднялось пламя. Патриарх объяснил Константину, что исполни¬
лось пророчество: христианская благодать покинула город и он
будет взят турками. Бесстрашный воин, не боявшийся смерти,
цесарь от этого известия упал без чувств. С трудом ему возвра¬
тили сознание.
26 мая начался штурм города. Бесчисленные турецкие войска
со всех сторон устремились к стенным проломам. Константин об¬
ратился с речью к защитникам: «О братия и друзи, ныне время
обрести славу вечную... и сотворити что «мужественное на па¬
мять последним». Цесарь, «обнажив мечь, обратился на турки, и
якоже кого достигаше, мечем по раму или по ребрам — просе-
каше их... стратиги же и воины и вся люди, очютившее своего
цесаря, охрабришася вси, и скакаху на турки, аки дивии звери».
Весь следующий день бой продолжался с неослабевающей си¬
лой. Ворвавшиеся в город турки были снова отброшены к проло¬
мам, где защитники «закалаху их, аки свиней». Казалось, что ов¬
ладеть городом никогда не удастся. Магомет даже собрал воен¬
ный совет, чтобы обсудить вопрос о снятии осады. Но в это время
над городом внезапно сгустилась тьма, «плачевным образом низ-
пущающе, аки слезы, капли велици, подобные величеством и
взором буйвольному оку, черлены, и терпяху на земли не долог
час». Греки и турки поняли, что это знамение окончательного па¬
дения города. Магомет приказал готовиться к нанесению послед¬
него удара.
29 мая начался последний, самый ожесточенный штурм. Силы
защитников города таяли буквально с каждой минутой. Не думая
о своем спасении, греки хотели спасти хотя бы цесаря. Но он,
«плача горько, рече им: помните слово, еже рех вам и обет поло-
жих: не дейте мене, да умру зде с вами». С оставшимися немно¬
гими воинами Константин поспешил к Златым воротам навстречу
войскам «безбожных» и погиб в неравной сече с турками. «И
сбысться реченное: Костянтином создался и паки Костянтином и
окончася»,— так заканчивает Нестер Искандер свое трагическое
повествование о последних днях Константинополя.
Даже султан Магомет II был изумлен героической защитой
города. На площади у Софийского собора он, сойдя с коня, пал
190
лицом на землю, посыпал «перстью» голову и сказал: «Воистину
люди сии быша и преидоша, а ини по них сим подобны не будут!»
С глубокой скорбью говорит Нестер Искандер о том, что «безза¬
конный», то есть Магомет, сел на престоле царства «благород-
нейша суще всех, иже под солнцем», завладел двумя частями все¬
ленной, победил победителей гордого Артаксеркса и истребил
«потребивших Троию предивну с семидесятью и четырьмя кра¬
лями обороняему». В заключение Нестер Искандер приводит свое
знаменитое пророчество о «русом» народе: «Но разумей, окан-
ный, что если все предсказания Мефодия Патарского и Льва
Премудрого о граде сем и знаменья сбылись, то и следующие не
минуют, но также сбудутся, ибо написано русии же род с пред-
создательными Измаилита победит и Седмохолмого (Константи¬
нополя) приимут с преждезаконными его и в нем воцарятся и
судержат Седмохолмого русый язык шестой и пятый и насадит
в нем земле, и снедят от него мнози во отмщение святым».
Нестер Искандер, как справедливо замечает М. Скрипиль,
«был в курсе современной ему греческой легендарно-политиче¬
ской литературы, предсказывавшей будущую судьбу Царьграда.
В популярном «Видении Даниила» будущим освободителем
Царьграда назван «русый язык» (т. е. народ), у Григория Схо-
лария это — «род русых» и т. д. Русский автор глубоко усвоил
«историко-философские взгляды и мистические настроения гре¬
ков и с исключительной талантливостью и последовательностью
провел их через все свое произведение, тем самым перенося чита¬
теля в тревожную и трагическую обстановку гибели мирового,
по средневековым представлениям, города» К
«Повесть» Нестера Искандера вызвала к себе исключитель¬
ный интерес и внимание русских читателей, не только современ¬
ников, но и следующих поколений. Она была внесена в Хроно¬
граф 1533 года, оттуда попала к сербам и болгарам, а также
была включена в русские летописи XVI века: Воскресенскую и
Никоновскую. Многочисленные переписывания «Повести» сопро¬
вождались сокращением и видоизменением основного текста, из¬
вестного нам по единственному полному списку, изданному в
1886 году1 2.
Содержание «Повести», фактические данные, приведенные в
ней, позволяют сделать предположение, что ее автор был воином-
профессионалом, занимавшим видное положение в турецкой ар¬
мии, осаждавшей Царьград. Во всяком случае, он хорошо был
осведомлен о турецких планах военных действий, правильно оце¬
нивает отдельные моменты осады и дает характеристику Маго¬
мету II в полном соответствии с исторической действительностью.
1 М. О. С к р и п и л ь. История о взятии Царьграда турками Н. Искандера.
ТОДРЛ, т. X. М.— Л., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 179.
2 См.: «Памятники древней письменности». СПб., Общество любителей
древней письменности. 1886.
191г
Магомет II в его изображении искусный полководец, то безудер¬
жно храбрый, то поддающийся панике, то жестокий, то велико¬
душный. Изображая хМагомета II вполне реалистически, Нестер
Искандер образ цесаря Константина явно идеализирует, наделяя
его исполинской силой, львиной отвагой, редкой самоотвержен¬
ностью, умением воодушевлять людей своим примером. Отдель¬
ные эпизоды «Повести» свидетельствуют о том, что она создава¬
лась под непосредственным впечатлением виденных автором
картин. Только личные наблюдения могли сохранить с такой
подробностью отдельные сцены, происходившие в огромной, дви¬
жущейся панораме исторической осады Царьграда. Вот, для
примера, описание поединка Амербея с Рахкавеем: «Он же
(Амербей), видев Рахкавея люте секуща турок, обнажив мечь,
нападе нань, и сечахуся обои люте. Рахкавей же, наступив на
камень, удари его мечем по плечю оберучь и разсече его на двое:
силу бо имяше велию в руках». «В этом описании поединка Амер¬
бея и Рахкавея, — пишет исследователь «Повести», — замеча¬
тельно указание на то, что пехотинец может с силой, не потеряв
равновесия, ударить врага мечом «оберучь» только тогда, когда
его нога найдет опору»1. Такую деталь не выдумаешь, ее надо
было самому видеть в действительности.
«Повесть» Нестера Искандера, написанная им вдали от роди¬
ны, обличает в ее авторе знатока древнерусских воинских по¬
вестей, откуда он умело, с большим изяществом и художествен¬
ным вкусом переносит некоторые традиционные формулы описа¬
ний битвы в свое произведение. Это обстоятельство наталкивало
дореволюционных исследователей на мысль, что оригинал «По¬
вести» Нестера Искандера был обработан уже на Руси каким-то
книжником, знатоком древнерусской письменности. Эта мысль
подкреплялась также ссылкой на собственные слова Нестера Ис¬
кандера о том, что он «измлада» был взят в плен и «потурчен»,
следовательно, хорошо узнать древнерусскую письменность не
имел времени.
Но как понимать слово «измлада»? «Повесть» Нестера Искан¬
дера свидетельствует о зрелом возрасте ее автора. Превосходная
осведомленность в военных предприятиях турецкой армии пока¬
зывает его близость к ее верхам. Очутившись в Царьграде после
его взятия турками, Нестер Искандер беседует с «великими му¬
жами», т. е. греческими вельможами, уцелевшими в городе. Вряд
ли все это было бы возможно простому воину. Если же мы пред¬
положим, что Нестер Искандер успел выслужиться до высокого
положения в турецкой армии и в то же время сохранил хорошее
знание русского языка, о чем свидетельствует его «Повесть», то
его возраст в 1453 году можно будет приблизительно определить
пятьюдесятью годами, а время его взятия в плен отнести к три- 11 ТОДРЛ, т. X. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 175.
192
дцатилетнему его возрасту. Очевидно, в плен он попал вполне гра¬
мотным человеком. Ведь не учился же он у турок русской гра¬
моте? Тогда будут объяснимы и его знание русской письменности,
и прекрасная осведомленность в военной области, и обилие ту¬
рецких и греческих слов, прочно вошедших в русскую лексику его
«Повести», например: фламбурар, мегистан, беглербей, прото-
стратор, ягма, балтаугли и др.
«Повесть» Нестера Искандера принадлежит к числу лучших
произведений русской литературы середины XV века. Из всех
свидетельств современников о трагических событиях 1453 года
«Повесть» русского автора является наиболее полной, достовер¬
ной и талантливой. Эти качества заслужили ей мировое призна¬
ние. Повесть переведена на многие иностранные языки.
Вторая половина XV века, особенно время правления вели¬
кого московского князя Ивана Васильевича III (1462—1505 гг.),
является временем завершения создания единого Русского на¬
ционального государства на востоке Европы. «В начале своего
царствования, — пишет К. Маркс, — Иван III все еще был та¬
тарским данником: его власть все еще оспаривалась удельными
князьями; Новгород, стоявший во главе русских республик, гос¬
подствовал на севере России, Польско-Литовское государство
стремилось к завоеванию Московии, наконец, ливонские рыцари
еще не сложили оружия. К концу царствования мы видим Ива¬
на III сидящим на вполне независимом троне об руку с дочерью
последнего византийского императора; мы видим Казань у его
ног, мы видим, как остатки Золотой Орды толпятся у его двора;
Новгород и другие русские республики покорны; Литва умень¬
шилась в своих пределах, и ее король является послушным ору¬
дием в руках Ивана; ливонские рыцари разбиты. Изумленная
Европа, в начале царствования Ивана III едва ли подозревавшая
о существовании Московии, затиснутой между Литвой и татара¬
ми, была ошеломлена внезапным появлением огромной империи
на ее восточных границах, и сам султан Баязет, перед которым
она трепетала, услышал впервые -от московитов надменные
речи» \
Страх перед турками, которые после захвата Константинопо¬
ля в 1453 году стали быстро продвигаться в центральную Евро¬
пу, захватили в 1459 году Сербию, в 1462 году — Грецию и Ва¬
лахию, а в 1463 году вошли в Боснию, вызвал смятение в Запад¬
ной Европе и заставил правителей западноевропейских стран
обратиться к Ивану III за помощью. Мысль противопоставить
Россию Турции оказалась настолько заманчивой, что изворот¬
ливая папская курия немедленно приступила к ее осуществле¬
нию. В 1469 году папа Павел II предложил Ивану III вступить 11 К. Маркс. Секретная дипломатия XVIII века.
13 Заказ 232
193-
в брак с племянницей
последнего византий¬
ского императора Со¬
фией Палеолог, нахо¬
дившейся тогда в Ри¬
ме. Значение этого
предложения было рас¬
крыто в официальном
обращении сениории
Венеции, писавшей
Ивану III после его
брака с Софией Палео¬
лог, что Византия «за
прекращением импера¬
торского рода в муж¬
ском колене должна
принадлежать вашему
высочеству в силу ва¬
шего благополучнейше¬
го брака».
Иван III не дал об¬
мануть себя западной
дипломатии. Борьба с
Турцией только отвлек¬
ла бы его от основной
политики Московского
государства: доверше¬
ния объединения всех
русских земель вокруг
Москвы. Вместо войны
с Турцией Иван III продолжал развивать торговые и политиче¬
ские связи Руси с ближними и дальними странами. Именно в
этих условиях становится понятно великое путешествие Афана¬
сия Никитина, закончившееся в 1469 году первым «открытием»
Индии русскими.
В русской средневековой литературе существует обширная
литература о «хождениях» русских людей в далекие страны. Пер¬
вым образцом этой литературы было «Хождение Даниила» в на¬
чале XII века. Последующие авторы в значительной степени под¬
ражали этому образцу. В чужих землях Даниил ни на минуту не
забывал, что он русский человек, что он пишет для русских чита¬
телей, что ему надо писать о том, что важно и нужно для его
родины. Несмотря на феодальную раздробленность Русской зем¬
ли в начале XII века, Даниил постоянно думал о ней как о еди¬
ном государстве единого русского народа, чувствовал себя пред¬
ставителем этого государства на чужбине и стремился всегда
поддержать честь и достоинство своей родины.
194
Именно эти черты «Хождения Даниила» сделали его книгу
особенно ценимой поколениями русских читателей и образцом
для многочисленных «хождений» последующих столетий. Ближ¬
ний Восток, Царьград, Западная Европа были подробно описаны
русскими средневековыми писателями-путешественниками. Афа¬
насий Никитин, таким образом, мог опереться на имеющиеся
литературные традиции, создавая свое «Хождение затри моря» —
замечательную книгу о первом «открытии» далекой Индийской
страны.
По роду занятий Афанасий Никитин был купцом. В XV веке,
особенно во второй его половине, купечество уже играло замет¬
ную роль в Русском государстве. Русское купечество непо¬
средственно было заинтересовано в централизации государст¬
ва, в ликвидации феодальной раздробленности Руси, мешавшей
развитию торговли как внутри страны, так и за ее пределами.
Насколько значительна была русская торговля за рубежом,
можно судить по тому, что в Кафе и Судаке (Суроже) находи¬
лась в XV веке многочисленная русская колония, в которой рус¬
ские купцы жили или постоянно, или проездом, так как из Крыма
они отправлялись далее, в так называемое Заморье, т. е. в го¬
рода малоазиатского побережья — Синоп и Трапезунд, откуда
сухим путем они ехали в Бруссу, в Токат, в Амасию. Правитель
Амасии и Токата писал в то время, что «великого князя Ивана
многие гости (купцы) в наш Токат ходят». Русские купцы ездили
в Шемаху, Персию и Среднюю Азию, покупая там главным обра¬
зом шелк, жемчуг, называвшийся тогда на Руси «гурмызским
зерном» (по острову Ормузу, где он добывался), и пряности:
перец, шафран, мускус, а также краски, которыми славились во¬
сточные страны. Предметами вывоза из Руси были по преимуще¬
ству меха, так называемая мягкая рухлядь, затем воск, мед,
кожи, холсты и охотничьи птицы — соколы и кречеты.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что когда в 1466 го¬
ду в Москву прибыло посольство от Ширван-шаха Ферух-Ясара,
владетеля Шемахи, этим обстоятельством воспользовались пред¬
приимчивые русские купцы, чтобы организовать торговый кара¬
ван и под охраной ответного посольства московского правитель¬
ства поехать со своими товарами в Шемаху. «Головою» этого
каравана был выбран наш великий путешественник и выдаю¬
щийся русский писатель XV века Афанасий Никитин.
По-видимому, до своего путешествия в Индию Афанасий Ни¬
китин уже поездил по белому свету. По крайней мере, перечис¬
ляя в своей книге виденные им страны, он упоминает Грузию,
Подолию и Валахию. Если в Грузии он мог побывать мимоходом
во время путешествия в Индию, то в Подолии я Валахии, нахо¬
дящихся в стороне от его последних странствований, он мог быть
только во время какого-то другого своего путешествия. По неко¬
торым намекам в его книге можно предположить, что до своего
13*
195
Государственная печать времени Ивана III.
путешествия в Индию он побывал также в Константинополе, ве¬
роятно, еще до захвата города турками в 1453 году.
Следовательно, Афанасий Никитин, отправляясь в 1466 году
в далекое путешествие, не был новичком в этом деле, и избрание
его «головою» каравана являлось признанием его авторитета сре¬
ди русского купечества. Возможно, что и московские власти, да¬
вая ему охранную грамоту для проезда с посольством, делали
это потому, что Афанасий Никитин был небезызвестным для них
человеком. Только наличием предварительной договоренности
между Афанасием Никитиным и дьяками московского великого
князя можно объяснить на первый взгляд загадочный факт вне¬
сения «Хождения» Афанасия Никитина з такой официальный го¬
сударственный документ, каким в XV веке была русская ле¬
топись.
Советскими литературоведами уже отмечалось своеобразие
писательской манеры Афанасия Никитина. Вполне образованный
для своего времени человек, он, конечно, хорошо знал книжную
традицию средневековья, но в своей книге он почти не прибегает
к цитированию библейских текстов. Зато он свободно пользуется
конструкцией разговорной речи, строя повествовательно-описа¬
тельную часть своей книги на основе простых предложений, со¬
единяемых повторяющимися союзами «а», «да», или начинаю¬
щихся с глагола настоящего времени «есть». Например: «а голо¬
ва не покрыта... а волосы в одну косу олетены...», «а детей у них
много». Или: «да на них ученены городкы, да в городке по 12 че¬
ловек в доспесех, да все с пушками, да стрелами...» Или: «есть
у них одно место...», «есть в том алянде...», «есть хоросанец»
и т. д.
Высокое литературное достоинство книги Афанасия Никитина
заключается в том, что она открывает собой новую страницу в
196
истории русского литературного языка. Афанасий Никитин как
писатель создал свою собственную литературную манеру, свой
особый, неповторимый литературный стиль. И это стало возмож¬
ным потому, что он первый смело обратился к живой образности
русского разговорного языка своего времени. Так, например, рас¬
сказывая об ограблении русских купцов татарами, он вырази¬
тельно скажет, что татары отпустили ограбленных купцов «голы¬
ми головами». Описывая свой приезд в Индию, он отметит: «яз
куды хожу, ино за мною людей много, дивятся белому человеку».
Наряду с этим Афанасий Никитин не боится вводить в свою
речь сугубо деловые обороты официальных документов москов¬
ских приказов, видимо, также хорошо знакомых ему. Он кратко,
например, пишет: «бил есми челом... чтобы ся печаловал о лю-
дех...» Особый локальный колорит речи Афанасия Никитина
достигался умелым введением в текст его книги иноязычных слов:
тюркских, арабских и персидских. Что он делал это намеренно,
в литературных целях, а не потому, что за долгие годы странст¬
вований привык думать на языке той страны, где он в то время
находился, видно из даваемых им тут же пояснений и переводов.
Например, приводя слова арабской и персидской молитвы «олло
бервогыдирь, олло конъкар, бизим баши мудна насип болмышь-
ты», он тут же сам переводит ее: «а по-русски языком молвят:
боже осподарю, боже, боже вышний, царю небесный, зде нам
судил еси погыбнути».
Советские исследователи справедливо отмечают, что «обилие
автобиографического элемента в «Хождении» Афанасия Ники¬
тина— в виде рассказов о событиях его жизни в пути и в форме
лирических эпизодов — выделяет эти путевые записки из всей
литературы путешествий русского средневековья. Но в то же
время именно эта особенность связывает Никитина с новыми те¬
чениями в биографических жанрах русской литературы XV века.
Интерес к внутреннему миру героя, анализ его душевных пережи¬
ваний врываются именно в XV веке в традиционную форму «жи¬
тия» и исторического рассказа, личность самого автора вопреки
традициям прошлого проявляется перед читателем главным об¬
разом в виде лирических отступлений, нравоучительных сентен¬
ций и оценок изображаемых фактов. Рамки чисто эпического по¬
вествования раздвигаются, давая место выражению эмоций и
размышлений и героя и автора. Афанасий Никитин предстает
перед нами писателем своего времени, когда он и эпическую
ткань путевых записок расцвечивает и оживляет рассказами
о своих впечатлениях, настроениях, обращениями к читателям-
соотечествениикам с нравоучительными предостережениями,
сравнительными оценками своего, родного — и чужого» *. 11 В. П. Адрианова-Перетц. Афанасий Никитин — путешестзенник-
писатель. См. «Хождение Афанасия Никитина за три моря». М.— Л., Изд-во
АН СССР, 1948, стр. 117.
197
Все это делает книгу Афанасия Никитина одним из самых за¬
мечательных памятников русской средневековой литературы.
Нельзя не согласиться с ее оценкой, данной академиком И. Срез¬
невским, более 100 лет назад писавшим: «Записки Никитина
о странствованиях по Персии и Индии в 1466—1472 гг.— памятник
в своем роде и для своего времени... в такой же мере единствен¬
ный и важный, как «Слово о полку Игореве» 1.
Обратимся теперь к содержанию самой книги Афанасия Ники¬
тина. Как уже было сказано, он отправился с торговым кара¬
ваном, ехавшим под охраной посольства, возвращавшегося в Ше¬
маху, на Северный Кавказ. В составе каравана было шесть мо¬
сковских купцов и шесть тверских. От Нижнего Новгорода они
плыли вниз по Волге без остановок. Благополучно миновав Ка¬
зань и другие татарские города на Волге (Орду, Услан, Сарай и
Берекезаны), оба корабля, посольский и купеческий, выплыли в
Бузань-реку, один из рукавов Волги под Астраханью. Здесь к
каравану подъехали на лодке трое татар и сообщили, что астра¬
ханский хан Коисым, узнав о предстоящем проезде каравана,
устроил ему засаду.
Афанасий Никитин коротко рассказывает о том, что про¬
изошло в дальнейшем. Лунной ночью караван осторожно двигал¬
ся мимо Астрахани. Афанасий Никитин на всякий случай пересел
со своего корабля на посольский. Вдруг в тишине раздался крик:
«Качьма, не бегите!» Это астраханские татары увидели караван
и погнались за ним. Завязалось сражение. Со стороны русских
был убит один человек, у татар — двое. Возможно, каравану уда¬
лось бы прорваться и выйти в Каспийское море, где татары на
своих лодках их бы не догнали. Но, на беду, корабль Афанасия
Никитина наскочил на заграждения для рыбной ловли и остано¬
вился. Татары немедленно захватили его и разграбили.
Посольский корабль, на котором теперь находился Афанасий
Никитин, ушел было вперед, но в устье Волги стал на мель, где
его также захватили татары. Оставив у себя четырех купцов, за
которых они могли получить выкуп, татары отпустили остальных
на двух кораблях, по образному выражению Афанасия Никити¬
на, «голими головами за море», т. е. обобрав их догола. Тут про¬
пали у Афанасия Никитина книги, которые он вез с собой и о по¬
тере которых вспоминал потом с сожалением.
На Каспийском море разыгралась буря. Посольский корабль,
на котором находился Афанасий Никитин, благополучно прибыл
в Дербент, а второй корабль с купцами был выброшен на берег
и захвачен местными жителями — кайтаками. Когда об этом уз¬
нали в Дербенте, Афанасий Никитин, как «голова» купеческого
каравана, бил челом московскому послу Василию Папину, нахо- 11 И. Срезневский. Хождение Афанасия Никитина за три моря, 1857,
стр. 19.
198
лившемуся в Дербенте, чтобы он заступился за попавших в плен
русских купцов. Василий Папин с Афанасием Никитиным отпра¬
вились к Ширван-шаху Ферух-Ясару и при его помощи добились
освобождения русских купцов. Но в новой просьбе Афанасия Ни¬
китина— помочь русским купцам «чем дойти до Руси» — Шир-
ван-шах отказал. «И нам не дал ничего,— пишет с огорчением
Афанасий Никитин,— ано нас много». Положение ограбленных
купцов было незавидное. Кто из них еще имел что-нибудь на Ру¬
си, отправился домой на свой страх и риск, а те, которые брали
товар в долг, как например Афанасий Никитин, те «заплакав да
разошлися кои куды».
Сам Афанасий Никитин пошел в город Баку, «где огнь горит
неугасимы». К сожалению, Афанасий Никитин не говорит, сколь¬
ко времени он пробыл в Баку и чем там занимался. По-види-
мому, он все же сумел там заработать достаточно денег для
оплаты проезда по Каспийскому морю в персидский портЧапо-
кур, о чем сообщает кратко: «Из Баки пошел есми за море к
Чебокару».
Город Чебокар, или Чапокур, находится в области Мазанда-
ран на севере современного Ирана. Афанасий Никитин прожил
здесь полгода. Он ничего не пишет о своих занятиях и делах в
Чапокуре. Не описывает он и города. Последнее объясняется, ве¬
роятно, тем, что в Иране, как и в соседней Средней Азии, русские
купцы были часто и о местных городах знали. Ведь еще в 1404 го¬
ду кастильский посол Рюи Гонсалес де Клавихо, ездивший ко
двору Тамерлана, встречал русских купцов на улицах и базарах
Самарканда. Вот почему все путешествие Афанасия Никитина
через Персию, от берегов Каспийского моря до Персидского за¬
лива, хотя и продолжавшееся около двух лет, описано им в книге
очень скупо.
За два года своих странствований по Ирану Афанасий Ники¬
тин все время настойчиво продвигался в южном направлении,
стремясь выйти к берегам Персидского, или «Гондустаньского»,
как он его называет, моря, откуда прямой путь вел в Индию.
В марте 1469 года наш путешественник был уже в старом Гур-
мызе, или Бедере, что по-персидски означает гавань, порт: «И тут
есть пристанище Гурмызьское, и тут есть море Индейское, а
Парьсейским (персидским) языком и Гондустаньскаа дория».
Дория, или дарья,— слово персидское, означающее море, боль¬
шую реку.
Из старого Гурмыза Афанасий Никитин переправился через
морской пролив на остров Ормуз, или Новый Гурмыз, славив¬
шийся добычей лучшего в мире жемчуга. Афанасий Никитин про¬
жил на острове Гурмызе целый месяц. Здесь он впервые увидал
большие океанские приливы и отливы, о чем выразительно запи¬
сал в своей книге: «А Гурмыз есть на острове, а ежедень поймает
его море по двожды на день». Поразила его также влажная тро¬
199
пическая жара острова. «А в Гурмызе,— записал он,— есть вар-
ное солнце, человека съжжет».
Из Нового Гурмыза Афанасий Никитин отправился прямо в
Индию. Мимоходом он упоминает прибрежные юрода, в которые
заходил его корабль: Москат, известный своей бедностью и жар¬
ким климатом, Дога, или Дохач, последний город на персидском
побережье, затем первый индийский порт Конбат, находящийся
на одноименном заливе в области Гуджерат. О Конбате Афана¬
сий Никитин сообщает, что там изготавливалась «краска да лек»,
то есть лак, или индиго — синяя краска необыкновенной прочно¬
сти, служившая главным предметом индо-иранской торговли.
Отметил он и текстильную промышленность Гуджарата, изготов¬
лявшую аллачи — ткань из крученых шелковых ниток, киндяк —
набойчатую ткань, употреблявшуюся в древней Руси на подклад¬
ку, и пестрядь—разноцветную ткань, как это видно по самому
ее названию.
Наконец, после шестинедельного плавания великий русский
путешественник впервые очутился на индийской земле в порто¬
вом городе Чауле на Малабарском побережье, немного южнее
современного города Бомбея. Впечатление было сильное. «И тут
есть Индийская» страна,— записывает он с удовлетворением, но
и не без удивления,— и люди ходят нагы все... а мужы и жены
все черны». Если» внешний вид индийцев поразил его, то и ин¬
дийцы были удивлены не менее, впервые увидев белокурого рус¬
ского человека, прибывшего к ним с далекого севера.
Афанасий Никитин в первые же дни своего пребывания в
Чауле отметил резкий контраст во внешнем виде местного корен¬
ною населения, индуистов по религии, и .правящего класса, в
основном состоявшего из пришлого элемента — мусульман-«хо-
росанцев». Если первые были, по его словам, «голы вельми», то
последние отличались богатством своей одежды.
В Чауле общительный Афанасий Никитин быстро нашел себе
друзей, с которыми отправился в глубь страны. «Пошли,— пишет
он уже во множественном числе,— сухом до Пали 8 дни, до Ин-
дейскыя горы». Пали — город к востоку от Чауля, «Индейскими
горами» Афанасий Никитин называет Западные Галатские горы,
отделяющие Декан — плато, расположенное в южной части Ин-
достанского полуострова,— от побережья.
Не задерживаясь в Пали, Афанасий Никитин со своими спут¬
никами пошел дальше до города Жуннара, или Чюнейря, как он
пишет. В Жуннаре русский путешественник прожил два месяца.
Жил он «е в самом городе, а на «подворье», которое по-индийски
называлось «дхарма сала» — даровое помещение для путешест¬
венников. Жуннар представлял собой сильно укрепленную кре¬
пость, расположенную на высокой горе. Идти в «ее нужно было
по узкой тропинке только днем, чтобы не оступиться и не со¬
рваться в пропасть. «Ходить на день,— пишет Афанасий Ники¬
200
тин;— по единому человеку, дорога тесна, поити нелзя». Впрочем,
чужестранцев в крепость совсем не пускали.
Афанасий Никитин в своей книге дает краткое, но очень точ¬
ное описание климата, занятий населения и административных
горядков в Бахманийском государстве, где он путешествовал:
Так, он пишет, что в Жуннаре его застала «индейская зима», то
есть период муссонов, всегда сопровождающийся в Индии обиль¬
ными дождями и грозами. «Зима же у них стала с Троицына
дни,— сообщает он,— ежедень и нощь 4 месяца, а всюду вода да
грязь». Действительно, период муссонов продолжается в Индии
четыре месяца, с июня до октября. В это время, пишет Никитин,
«у них орють да сеють пшеницу, да тутурган (зерно, злаки), да
ногут (горох), да все съястное». Привыкший к тому, что на Руси
убирают один урожай в год, Афанасий Никитин с удивлением
наблюдал приготовление ко второму севу и ко второй жатве в
тропической Индии.
В Жуннаре Афанасии Никитин был возмущен обычаем знат¬
ных людей ездить на носилках, несомых рабами. «Хан же ездит
на людях,— с негодованием отмечает он,— а слонов у него и ко-
ний много добрых».
15 августа 1469 года Афанасий Никитин выехал из Жун-
нара и отправился в город Бидар, столицу Бахманийского ‘цар¬
ства. Дорога предстояла не близкая — около 400 'километров,
Ехал он опять не один, а, по-видимому, с местными купцами.
Проезжали они «на всяк день по три града (поселения), а-иной
день и 4 грады», — записывает он, удивляясь многолюдству
страны.
Бидар — столица Бахманийского государства, или «стел Гон-
дустану Бесерьменьскому (мусульманскому)», по выражению
путешественника, был в XV веке крупным -индийским городом.
В нем велась обширная торговля шелковыми тканями, конями и
рабами. Но Афанасию Никитину не понравилось, что товаров,
пригодных для торговли с его далекой родиной, здесь не ‘было.
Поэтому он поспешил в местечко Алланд, где с первого октября
открывалась большая ярмарка, которая ему очень понравилась.
«В Гондустаньской земли той торг лучший, всякый товар про-
дають»,— с одобрением записал он в своей книге.
За время алландской ярмарки русский путешественник сумел
присмотреться к местным обычаям, познакомиться со многими
индийцами и услышал от них много народных легенд и поверий.
Так, например, он узнал о таинственной птице гукук, -которая ле¬
тает по ночам и кричит «гукук», «а на которой хоромине седить,
то тут человек умреть, а кто ее хочеть убйти, ино у нее изо рта
огнь выйдеть». Вероятно, в этом рассказе речь шла о сове, кото¬
рая *ца языке хинди называется «гхугкуа». Приводит Афанасий
Никитин ‘В своей книге и легенду об обезьянах, которые живут
в лесу и имеют своего князя. Если же люди обидят хотя бы одн\
201
из этих обезьян, она жалуется своему «князю обезьянскому», «и
он посылает на того свою рать, а она пришед на град и дворы
разволяють и людей побьють; а рати их сказывают вельми много,
и язык их есть свой». Нетрудно угадать в этом пересказе русского
путешественника одну из народных индийских легенд о Ханума¬
не, царе обезьян, герое «Рамаяны» — индийского животного эпо¬
са. Говорит Афанасий Никитин и о ручных обезьянах, которых
индийцы «имають да учать их всякому рукоделию». Упоминает
он и о больших мамонах — змеях, живущих в горах между кам¬
нями и поедающих домашних кур.
По окончании ярмарки Афанасий Никитин вернулся из Ал-
ланда в Бидар 14 октября. На этот раз он прожил в бахманий-
ской столице около четырех месяцев, до 4 марта 1470 года. В Би-
даре русский путешественник имел возможность внимательно
присмотреться к показной пышности индийских вельмож, стре¬
мившихся ошеломить блеском и сказочным великолепием своей
жизни массу нищего трудового населения города и всей страны.
Сжато, точно и ярко описывает в своей книге Афанасий Никитин
торжественный выезд молодого султана Мухаммеда III в день
мусульманского праздника Улубайрама. «На баграм (байрам)
бесерменьской выехал султан на шеферичь (прогулку), ино с ним
20 възырев великых, да триста слонов наряженных в булатных
доспесех да с городкы (боевыми башенками на спине), да и го-
родкы окованы, да в городкех по 6 человек в доспесех, да с пуш¬
ками, да с пищалми; а на великом слоне 12 человек, на всяком
слоне по два пропорца (знамени) великых, да к зубам привязаны
великие мечи по кентарю (примерно 50 килограммов), да к ры¬
лом привязаны великыя железный гири, да человек седить в до-
спесе промежу ушей, да крюк у него в руках железной великы,
да тем его править, да коней простых тысяча в снастех золотых,
да верблюдов сто с нагарами (барабанами), да трубников 300,
да плясцов 300, да ковре (наложниц) 300. Да на султане ковтан
весь сажен яхонты, да на шапке чичак (шишак) олмаз великы,
да сагадак (лук) золот с яхонты, да 3 сабли на нем золотом око¬
ваны, да седло золото; да перед ним скачет кафар (индус) пешь
да играеть теремьцем (зонтом), да за ним пеших много, да за
ним благой слон идеть, а весь в камке (парчевой ткани) наряжен,
да обиваеть кони и люди, чтобы кто на султана не наступил
близко».
Нельзя не удивиться художественному мастерству Афанасия
Никитина, умеющего несколькими штрихами нарисовать картину
красочной процессии, не упустив при этом самых малейших дета¬
лей. В этом шумном, сверкающем шествии, среди тысяч людей
разных профессий, тысяч коней, покрытых пестрыми дорогими
попонами, сотен слонов и верблюдов, не теряются из виду ни ко¬
личество знамен на каждом слоне, ни количество пушек и пища¬
лей в городках-башнях, ни даже железный крюк в руке поводыря
202
слонов. А в центре всей картины выделяется фигура молодого
изнеженного султана в золотом кафтане, усаженном яхонтами,
в шапке с алмазом, изумляющим своей величиной, с золотой
саблей и сагадаком. При этом сияющая красками, гремящая
трубами и барабанами, великолепная процессия ни на минуту не
зачаровывает русского путешественника. В ярком зрелище он
различает, что впереди раззолоченного султана идет слон, оде¬
тый в золотую парчу, но с железной цепью во рту, которой он
«обивает коней и людей», чтобы никто не мог приблизиться к
молодому властителю.
Описывая показную роскошь бахманийских властителей,
Афанасий Никитин, простой русский человек, всем сердцем со¬
чувствовал бедному, трудолюбивому индийскому народу. «И поз-
нася со многыми индеяны,— рассказывает он сам,— и сказах им
веру свою, что есмя не бесерменин (то есть не мусульманин, не
представитель правящего класса завоевателей — пришельцев)...
есмь христианин, а имя ми Офонасий, а бесерменьское имя Хозя
Исуф хоросани; и они же не учали ся от мене крыти ни о чем, ни
о естве, ни о торговле, ни о маназу (молитвах), ни о иных ве*
щех». То есть, узнав, что русский путешественник не принадле¬
жит к числу их угнетателей, индийское население охотно и откро¬
венно сообщало ему все о себе — о своей пище, о своей торговле,
о своих молитвах и т. д.
Из Бидара Афанасий Никитин вместе со своими индийскими
друзьями ездил в священный город индуистов Парвату. «Све-
щахся с индеяны, — записывает он, — пойти к Первоти, то их
Ерусалим». Развалины храмового комплекса древней Парваты
находятся в настоящее время в 175 километрах к юго-востоку от
Гайдарабада. Шел Никитин туда целый месяц, рассчитывая по¬
пасть к празднику Шиваратри, посвященному богу Шиве. В дни
праздника, привлекавшего многочисленных паломников-инду-
истов, в Парвате открывалась ярмарка, продолжавшаяся пять
дней.
Храмовый комплекс Парваты, или, как его называет Афана¬
сий Никитин, «Бутхана», поразил нашего путешественника сво¬
ими размерами. «А Бутхана же вельми велика,— пишет он,—
есть с пол-Твери, камена да резаны на ней деяния Бутовыя». Афа¬
насий Никитин описывает религиозную церемонию, которую он
наблюдал в Парвате. «Перед Бутом,— рассказывает он,— стоит
вол вельми велик, а вырезан из камени из черного, а весь
позолочен, а целують его в копыто, а сыплють на него цветы и на
Бута сыплють цветы». Культ вола и коровы, широко распрост¬
раненный в Индии XV века, удивил русского путешественника.
«Индеяне же,— говорит он,— вола зовут отцом, а корову ма¬
терью».
Соприкоснувшись с миром новых религиозных представлений,
тогда еще совершенно неизвестных в Европе, русский путешест-
ш
венник по-своему сумел разобраться в их сложности и дал им в
своей книге более или менее точное описание.
Афанасий Никитин попал в Индию в один из драматических
периодов ее истории. Он стал очевидцем ожесточенной борьбы
Бахманийского государства с соседним индийским государством
Ваджаянагаром. Эта кровавая война истощила силы бахманий¬
ского султана, но не принесла ему победы. Афанасий Никитин
наиболее подробно по сравнению с другими писателями расска¬
зал о событиях, послуживших началом распада одного из круп¬
нейших феодальных государств средневековой Индии.
Афанасий Никитин прожил в Индии до 1472 года, никогда
не забывая своей родины и мечтая о скорейшем возвращении до¬
мой. Но возвращение на родину было сопряжено с новыми труд¬
ностями. В Иране, через который проходил путь на родину, в это
время тоже происходила ожесточенная война между турецким
султаном Магометом и туркменским ханом Узун-Гасаном.
Когда весной 1472 года русский путешественник на обратном
пути снова приехал в Гурмыз, политическая и военная обстанов¬
ка в Иране осложнилась еще более. Узун-Гасан захватил к этому
времени Месопотамию, Курдистан, Армению, большую часть
Азербайджана, до реки Куры на севере, хотя решительного
столкновения с турецкими войсками, спешно переброшенными
Магометом II из Албании, у него еще не произошло.
Афанасий Никитин, нигде не задерживаясь, отправился по
знакомой ему уже дороге на север, рассчитывая добраться до
«орды» (ставки) Узун-Гасана еще до решительного сражения
между войсками двух азиатских хищников. В «орде» Узун-Гаса¬
на Афанасий Никитин пробыл десять дней и убедился, что оттуда
«пути нету никуды». Пройти старой дорогой к Каспийскому морю
стало невозможно из-за развернувшихся военных действий.
Обдумав свое положение, Афанасий Никитин решил круто по¬
вернуть на запад, добраться до Арцицана (Эрзинджана) и затем
уже выйти к портовому городу па Черном море — Трапезунду.
Но, когда он в сентябре 1472 года достиг Трапезунда, его под
предлогом, что он прибыл из «орды» Узун-Гасана, подвергли обы¬
ску и ограбили начисто. Однако Афанасию Никитину удалось
договориться с корабельщиками о переезде в крымский город
Кафу (Феодосию), где он обязался уплатить два золотых за про¬
езд. Осенние штормы задержали корабль, на котором плыл рус¬
ский путешественник на родину. Только шестого ноября 1472 го¬
да он смог высадиться на берег в Кафе и там в русской колонии
услышать снова родную речь и завершить свою работу над кни¬
гой «Хождение за три моря».
Из Кафы Афанасий Никитин выехал, вероятно, обычным пу¬
тем того времени: к пристани Олешье, находившейся в низовье
Днепра. Оттуда по Днепру он направился к Смоленску, не доез¬
жая которого где-то скончался. Русские люди, среди которых
204
Памятник Афанасию Никитину на набережной города
Твери (ныне г. Калинин).
умер Афанасий Никитин, сумели оценить значение его книги. Она
была бережно доставлена в Москву, где ее сразу же переписали
в летопись. Великий труд русского путешественника не погиб.
В настоящее время его книга переведена на многие языки и по¬
лучила мировое признание в качестве наиболее полного, правди¬
вого и ценного описания истории и быта средневековой Индии.
Советский народ чтит отважный подвиг великого русского пу¬
тешественника. На набережной древнего города Твери ныне
205
высится бронзовый памятник Афанасию Никитину. Высокий, му¬
жественный человек с волевым, умным лицом решительно смотрит
вперед, как бы думая о том долгом и трудном пути, который ему
предстояло пройти. На русском путешественнике — красивый
кафтан с застежками из крученых шнурков, поверх кафтана на
плечи накинут плащ без рукавов. На ногах — мягкие сафьяновые
сапоги с загнутыми носками. В левой руке Афанасий Никитин
держит бумажный свиток, может быть, первую страницу его бу¬
дущей бессмертной книги.
Возвращение Афанасия Никитина на родину совпало с боль¬
шими политическими событиями русской истории. В 70-х годах
XV века с Москвой были воссоединены владения Новгородской
боярской республики. Это еще более укрепило международ¬
ное положение Русского государства и позволило Ивану III
пойти на полное уничтожение всякой зависимости от Золотой
Орды.
Быстрое усиление Москвы вызвало недоброжелательство со
стороны ее соседей. Польский король Казимир «Ягеллончик»
стал готовиться к выступлению против Ивана III. Ссора вели¬
кого московского князя с его братьями, Андреем и Борисом,
уехавшими из Москвы со своими семьями, войском и имуществом
к Казимиру, показалась польскому королю удобным моментом,
чтобы договориться с золотоордынским ханом Ахматом о совме¬
стных действиях против Русского государства.
Иван III, понимая трудность борьбы с двумя сильными про¬
тивниками, поспешил помириться с братьями. При помощи рос¬
товского архиепископа Вассиана примирение братьев состоялось
так быстро, что Ахмат не успел соединиться с Казимиром, кото¬
рый теперь уже не решался выступить против Ивана III. Одними
своими силами Ахмат опасался принять сражение и остановился
на берегу реки Угры, где на другой стороне уже стояли в боевой
готовности русские войска. Но и осторожный Иван III не начи¬
нал битвы.
Хотя великое стояние на Угре и свидетельствовало о сла¬
бости татарских войск, но все же оно было тревожным для
русских людей, хорошо понимавших, что исход столкновения при¬
ведет либо к полному уничтожению зависимости их от татар, или
же к новому опустошению Русской земли и восстановлению ига.
Сознавая возросшую силу своего государства, русские патриоты
требовали от великого князя решительных действий. Но великий
князь выжидал и колебался, опасаясь риска и случайностей ре¬
шительного сражения. В колебаниях Ивана III значительную
роль играла боярско-княжеская оппозиция, боявшаяся, что
победа укрепит единовластие московского великого князя. В этой
сложной обстановке чувства и мысли всех русских патриотов с
наибольшей полнотой выразил Вассиан Ростовский в знамени¬
том «Послании владычне на Угру к великому князю».
206
\
l
X
Успенский собор в Москве. 1475—1479 гг.
Это «Послание», написанное в октябре 1480 года, представ¬
ляет собой самое замечательное произведение русской средневе¬
ковой публицистики. «Послание» Вассиана носило не частный
характер, а предназначалось для широкого оглашения. Вот по¬
чему оно было потом внесено в летопись. «Послание» начиналось
с утверждения высокого призвания Ивана III, как «богом вен¬
чанного и богом утвержденного», «во царях пресветлейшего»
государя «всеа Руссии». Уже одно такое пышное титулование
говорило о больших переменах, происшедших в сознании рус-
207
ских людей второй половины XV века. С установления татарского
ига царями назывались только золотоордынские ханы, как
раньше назывались византийские императоры. Только после Ку¬
ликовской битвы Дмитрий Донской неофициально был назван
«царем русским» в «Слове о житии и о преставлении». Через сто
лет в «Послании» Вассиана титулование Ивана III царем ста¬
новится как бы само собой разумеющимся. Но Вассиан в своем
«Послании» идет еще дальше. Он называет Ивана III не только
светским, но и духовным владыкой всего русского народа. А по¬
тому Вассиан требует, чтобы великий князь выступил в роли
освободителя своих духовных детей одновременно и от инозем¬
ного и от иноверного ига.
Вассиан напоминает Ивану III, что его долг — выполнить
волю своего народа и в решающий час не вести переговоров с
извечным врагом, как советуют ему «прежние развратници»,
то есть приближенные бояре, поскольку такие переговоры будут
предательством и могут привести лишь к гибели как истинной
веры, так и всего русского народа. Вассиан требует в «Посла¬
нии» не только отражения татарского нашествия, что бывало
уже прежде, но полного «покорения врагов под нози», то есть
уничтожения раз и навсегда угрозы со стороны татар.
Как средневековый писатель, Вассиан для подкрепления сво¬
их мыслей прибегает часто к библейским цитатам, но тут же
разъясняет их применительно к данным историческим условиям.
Говоря «от божественного писания», Вассиан тем самым усили¬
вал для средневекового читателя свою аргументацию. Давая
уничтожающую характеристику «прежним развратницам», бо-
ярам-советникам Ивана III, Вассиан припоминает образное еван¬
гельское выражение: «Аще око твое соблазняет ти, исткни е, или
рука или нога, отсещи ю повелевает», и в соответствии со смыс¬
лом этой цитаты требует немедленного удаления соблазняющих
Ивана советников, «духов льстивых», по определению Вассиана.
«И что убо съвещают ти льстивии и лжеименитии, мнящеся быти
хрестьяне? — негодующе пишет Вассиан.— Токмо еже повергши
щиты своя и нимало сопротивлешеся оканнем сим сыроядцем,
предав хрестьянство, свое отечьство, яко бегуном скитатися по
инем странам. Помысли убо, о велемудрый государю! от каковыя
славы и в каково в бесчестие сведут твое величество, толикам
тмам народа погибшим и церквам божиим разоренным и осквер¬
ненным».
Вассиан, подчеркивая величие Ивана III как государя об¬
ширной и славной страны, в то же время угрожает ему как ду¬
ховному главе русского народа «великим судом» за возможную
гибель порученного ему бог^м «словесного стада». «И кто каме-
носердечен не восплачется о сей погибели?! Убойжеся и ты, о
пастырю! Не от твоих ли рук тех кровь взыщет бог, по пророче¬
скому словеси? И где убо хощеши избежати или воцаритися, по-
208
Художественное шитье. Портретные изображения Ивана ///
и его семьи
губь врученное ти от бога стадо? Слыши что глаголет пророк:
«Аще взыграешься яко орел и аще посреди звезд гнездо свое
створиши, то и оттуду тя свергну, рече господь». Инде же гла¬
голет: «Камо пойду от духа твоего и от лица твоего камо бегу?
Аще взыду на небо, ти тамо еси: в последних моря — рука божия
наставляет и удержит десница его».
Не довольствуясь цитатами из христианской церковной лите¬
ратуры, Вассиан прибегает к авторитету античных писателей:
Н JaKaj 232
20»
«И слыши, что глаголет Димокрит философ: первый князю подо¬
бает имети ум ко всем премением, а на супостата крепость и му¬
жество и храбрость, а к своей дружине любовь и привет сладок».
Не забывает Вассиан и примеров, запечатленных русскими ле¬
тописями. Ведь Иван III был потомком древних русских князей,
управлявших могучим, непобедимым государством. «Поревнуй
прежебывшим прародителям твоим великим князем, — обра¬
щается Вассиан к Ивану,— неточию Рускую землю обороняху
от поганых, но иные страны принимаху под себя, еже глаголю
Игоря и Святослава, и Владимира, иже на греческых царех дань
имали, потом же и Владимира Мономаха, како и коли бился со
окаянными половци за Руськую землю, иные мнози, их же паче
нас ты веси». Замечательно, что через четыреста пятьдесят лет
после Илариона архиепископ Вассиан назвал имя князя Влади¬
мира рядом с именем его отца Святослава и деда Игоря — кня-
зей-язычников. Чувства русского патриота прорвались у Вассиа-
на, как и у Илариона, через привычные формы средневекового
церковного мировоззрения.
В заключение Вассиан напоминает Ивану III события 1380 го¬
да, рисуя образ Дмитрия Донского, победителя татар и прапра¬
деда Ивана Васильевича. «И достойный хвалам великий князь
Дмитрий, твой прародитель, каково мужество и храбрость пока¬
зав за Доном над теми же сыроядцы оканными, еже самому ему
напреди битися, не пощаде живота своего избавления ради
хрестьянского». Пример Дмитрия Донского особенно должен
был стать убедительным для Ивана III, так как оба эти князя
действовали против одного исторического врага. Вассиан, зная
это, не только подчеркнул, что у Дмитрия Донского были те же
враги, «сыроядцы оканные», которых он победил, но и указывает
на отсутствие колебаний у Дмитрия Донского, который «не усу-
мняся и не убояся татарьского множества, не обратися вспять,
не рече в сердци своем: жену имею и дети и богатство многое,
аще и землю мою возмут, то инде вселюся; но без сомнения вско¬
чи в подвиг и наперед выеха и в лице став противу оканному ра¬
зумному волку Мамаю, хотя исхитити от уст его словесное стадо
христовых овец...» Это уже прямое обличение Ивана III, который
на всякий случай отправил из Москвы свою жену и великокняже¬
скую казну на Белоозеро, не дожидаясь окончания военных дей¬
ствий против Ахмата.
Вся сложная аргументация, приведенная в «Послании» Вас-
сиана, пронизана идеями своего времени, и, по справедливому
замечанию исследователя, «это идеологическое снаряжение под¬
чинено главному стремлению к национальному освобождению и
укреплению русского централизованного государства» К Нельзя
1 См. статью И. М. Кудрявцева «Послание на Утру Вассиана Рыло».
ТОДРЛ, т. VIII. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 178.
.210
Грановитая палата в Московском Кремле.
сомневаться, что страстное «Послание» Вассиана достигло своей
цели. Иван III прервал переговоры с Ахматом, который вынуж¬
ден был отступить от Угры, признав свое бессилие в борьбе про¬
тив Русского государства. Так бескровно совершилась великая
победа русского народа, навсегда сбросившего с себя позорное
татаро-монгольское иго, просуществовавшее два с половиной
столетия.
«Послание владычне на Угру» — выдающийся памятник сре¬
дневекового русского красноречия и политической мысли. Его
композиция проста и в то же время логически стройна. Язык
«Послания» поражает своей патетикой, прерываемой временами
лирическими восклицаниями и обращениями автора. Большую
роль в «Послании» играет ритмика речи, восходящая к ритмике
народного эпического стиха. «Послание» насыщено славянизма¬
ми, но в то же время не чуждается разговорных русизмов: «че¬
лом бью», «величество твое», «единою гневом дышащу» и т. д.
По-видимому, к самому концу XV века относится появление
еще одного замечательного произведения русской средневековой
литературы, а именно «Повести о Петре и Февронии». В рукопи¬
сях эта «Повесть» обычно называется «житием», но на самом
деле она далека от агиографического жанра. Название «жития»
было ей присвоено, вероятно, в связи со сложившимся к сере¬
14*
211
дине XV века культом муромских святых Петра и Февронии, ко¬
торым был составлен к этому времени канон Пахомием Сербом.
Однако для средневековых русских читателей было очевидно,
что «Повесть» ни в какой мере не может рассматриваться как
«житие» христианских святых в силу своего народно-сказоч¬
ного характера. По крайней мере, когда в 1547 году на москов¬
ском церковном соборе Петр и Феврония были канонизированы,
Макарий не включил «Повесть» в свои «Великие Четьи Минеи».
В основе «Повести о Петре и Февронии» лежат две русские
народные сказки: о «летающем змее» и о «мудрой деве», кото¬
рые искусно объединены в одно целое литературное произведе¬
ние. До сих пор не установлено, какого именно муромского князя
имеет в виду «Повесть», называя имя Петра. Некоторые иссле¬
дователи полагают, что под именем Петра в «Повести» подразу¬
мевается муромский князь Давид Юрьевич, княживший с 1203
по 1228 год. Однако в «Повести» сообщаются такие сведения
о Петре, которые не имели места в жизни исторического муром¬
ского князя Давида. Впрочем, нет необходимости в отыскании
реального прототипа Петра, важнее, что «Повесть» отразила
идеи, сложившиеся в демократической части русского народа
конца XV века.
«Повесть о Петре и Февронии» в соответствии с ее народно¬
сказочной основой легко распадается на две части. В первой
части рассказывается о том, что в Муроме жил князь Павел.
«Бе убо в русийстей земле град, нарицаемый Муром, в нем же
бе самодержавствуяй благоверный князь, поведаху именем Па¬
вел». Уже из этих слов видно, что автор «Повести» имеет в виду
историческую обстановку не начала XIII века, а конца XV, когда
о Муроме приходилось говорить как об одном из русских горо¬
дов, а не о столице самостоятельного Муромского княжества.
Да и слово «самодержавствуяй» применительно к русскому фе¬
одальному князю не годится для XIII века, зато хорошо под¬
ходит для конца XV. Далее в «Повести» рассказывается,
что к жене князя Павла повадился летать некий змей-искуситель.
Змей принимал образ самого князя Павла, и никто не мог заме¬
тить обмана, кроме жены Павла. Княгиня рассказала об этом
мужу, и тот посоветовал ей узнать «лестию» от змея, от чего
тот может умереть. Змей открыл княгине тайну своей смерти.
«Смерть моя,— сказал он,— есть от Петрова плеча и от Агри-
кова меча». Когда Павел узнал об этом, он призвал своего брата
Петра и предложил ему убить змея.
Петр стал искать Агриков меч, без которого нельзя было
убить змея. Однажды монастырский отрок «показа ему во алтар¬
ной стене между керамидами скваженю, в ней же мечь лежа-
ше». Взяв этот меч, «нарицаемый Агриков», Петр пошел во дво¬
рец « брату и, поговорив с ним, явился в палаты княгини, где в
это время находился змей, принявший, как обычно, образ князя
212
Павла. Сходство было так ра¬
зительно, что Петр не решился
убить змея и вернулся к брату.
Убедившись, что брат остался
сидеть на прежнем месте, Петр
снова пошел к княгине и уда¬
рил змея Агриковым мечом, по¬
сле чего «явися змий ему, яков
же бе естеством, и нача трепе¬
таться, и бысть яко мертв, и ок¬
ропи блаженного князя Петра
кровию своей». От капель змеи¬
ной крови тело Петра покры¬
лось гнойными ранами. Петр
тяжело страдал от язв, но
никто из врачей не мог помочь
ему. На этом, собственно, кон¬
чается первая часть «Повести»,
представляющая собой литера¬
турную обработку народного
сказания о герое-змееборце.
Во второй части «Повести»
рассказывается о «мудрой де¬
ве», ставшей женой князя Пет¬
ра. Страдающий от язв, Петр
разослал гонцов на поиски вра¬
ча, который согласился бы его
вылечить. Один из гонцов слу¬
чайно «уклонился в весь (де¬
ревню), нарицаемую Ласково»,
и подошел к воротам одного
дома. Войдя в дом, гонец оста¬
новился, «зря видение чюдно:
сидяще бо едина девица, и тка-
ше кросна, пред нею же скача
лепо есть быти дому без ушии
ный такими непонятными словами, гонец
где хозяин дома. «Отец мой и мати моя, -
Николай Можайский. Скульптура
(деревянная) XV века.
заяц. И глаголе девица: «Не
и храму безо очию». Удивлен-
спросил у девицы,
ответила девица,—
поидоша в заем плакати, брат же мой пойде чрез ноги в нави
зрети». Гонец признался, что ничего не понял. «Сею ли не
разумееши? — сказала девица.—Прииде бо в дом сий и в хра¬
мину мою вииде, и видив мя сидящу в простоте; аще бо в доме
наю пес и, чюв тя к дому приходяща, лаял бы на тя,— се бо есть
дому уши; и аще бы было во храме моем отроча и, видев тя к
храмине приходяща, сказал бы,— се бо есть храму очи. А еже
сказах ти про отца и матерь, и брата, яко отец мой и мати моя
идоша в займ плакати,— шли убо суть на погребение мертвым
213
и тамо плачют; а егда же по нас смерть придет, и инии по нас
учнут плакати,— се суть заимованный плач; про брата же ти гла-
голех, яко отец мой и брат древолазцы есть, в лесех медемлютот
деревня; брат же мой и ныне на таковое дело иде; и яко же лести
на дерево в высоту, то приходится чрез ноги зрети, мыслит, аже
бы не урватися с высоты; аще ли кто урвется, сей живота гонзует
(лишится): сего ради рех ти — яко чрез ноги в нави (смерть)
зрети».
Слова-загадки — распространенный прием в народном твор¬
честве. Ими испытывается мудрость сказочного героя. В дан¬
ном случае неизвестный автор «Повести» блестяще применил
этот прием для характеристики героини — «мудрой девы». Узнав
от девицы, что ее зовут Февронией, гонец рассказывает ей о бо¬
лезни князя Петра и просит ее помочь найти искусного врача.
Феврония отвечает ему новой загадкой. «Аще бы кто требовал
князя твоего себе, могл бы уврачевати». Гонец снова просит по¬
яснения ее словам. «Да приведеши князя твоего семо,— говорит
Феврония,— аще будет мегкосерд и смирен во ответах, да бу¬
дет здрав».
Гонец поспешил к Петру и рассказал ему о словах мудрой
девы. Князь поехал в село Ласково и послал узнать у Февронии,
где находится врач, который сможет вылечить его. Феврония от¬
ветила, что сама исцелит князя, но с условием, что он после это¬
го женится на ней. Услышав это, Петр подумал: «Како князю
сущу древолазца дщи поять себе жену?» И он решил обмануть
Февронию, притворно приняв ее условие. Феврония велела пере¬
дать князю, чтобы он вымылся в бане и помазал все язвы, кроме
одной, снадобьем, которое она ему послала. Петр, получив сна¬
добье, велел передать Февронии прядь льна со словами: «Сия
девица хощет ми супруга быти мудрости ради; аще мудра есть,
да, взем льну, учинит ми срачицу (рубашку) и порты и полотен¬
це в ту годину, в нюже в бане пробуду».
Феврония, выслушав приказ князя, взяла небольшой кусок
дерева и послала Петру с просьбой: «Пока я это повесмо (прядь
льна) очешу, пусть князь приготовит мне из этого обрубка ткац¬
кий станок, чтобы мне было на чем соткать полотно». Петр с не¬
годованием ответил, что из такого обрубка сделать станок нель¬
зя. Тогда и Феврония сказала, что из одной пряди льна и в такой
короткий срок она не может сделать князю сорочку. Петр поди¬
вился мудрости Февронии, сделал все, что она советовала, и ис¬
целился. Но жениться на Февронии он не захотел, послав ей
щедрые дары. Феврония вернула дары князя ему обратно.
По возвращении в Муром Петр заболел опять. От оставшей¬
ся одной язвы пошли новые, покрывшие все тело Петра. Петр
вынужден был вернуться к Февронии и «со студом посла к ней,
прося врачевания». Феврония повторила условия, на которых со¬
гласна вылечить князя. На этот раз Петр обещал сдержать свое
214
слово и, действительно, после исцеления женился на Февронии.
Через некоторое время умер князь Павел и муромским «само¬
держцем» стал Петр. Но бояре невзлюбили Февронию «жен ради
своих», так как те не хотели служить дочери древолазца, став¬
шей княгиней «не от отечества» своего, т. е. не по княжескому
происхождению. Бояре старались всячески унизить Февронию и
говорили князю Петру, что жена его, будто голодная, уносит
с собой крохи со стола. Петр, чтобы удостовериться в этом, при¬
казал как-то Февронии после обеда показать, что она прячет в
руках. Феврония раскрыла руки, и Петр увидел «ладан добро-
вонный и фимиам в руку ее,— и от того дни остави ю к тому не
искушати». Но бояре продолжали ненавидеть Февронию. Нако¬
нец, они пришли к Петру и с яростью стали говорить: если хо¬
чешь самодержцем быть, то возьми себе другую княгиню. «Фев¬
рония же, взем богатьство себе довольно, отъидет амо же хо-
щет». Петр предложил боярам обратиться к самой Февронии,
а он сделает так, как решит она. Тогда «неистовые» бояре, «ис¬
полнившись бесстудия», устроили пир, на который пригласили
князя с княгинею. На пиру бояре «начаша простирати бестуд-
ныя своя глаголы, аки пси лающе» и сказали Февронии: «Весь
город и бояре глаголят тебе: дай нам, его же мы у тебя просим!»
Феврония ответила им: «Возьмите». Тогда они в один голос за¬
явили: «Все мы князя Петра хотим, да самодержаствует над
нами; тебя же жены наши не хотят, яко государьствуеши над
ними: взем богатьство довольно себе и идеши аможе хощеши».
Феврония сказала: «Что просите, будет вам и вы дайте мне, его
же аще аз вспрошу у ваю». Бояре с радостью поклялись испол¬
нить ее просьбу. Тогда Феврония заявила: «Ничто же ино прошу,
токмо супруга моего князя Петра». Бояре ответили: «Как хочет
сам князь». Втайне они надеялись, что Петр согласится и уедет
с Февронией. «Кийждо бо от бояр во уме своем держаше, яко
сам хощет самодержцем быти». Петр, действительно, так и сде¬
лал. Он свою княжескую власть «яко уметы» (помет) вменил и
решил уехать из Мурома. Бояре предоставили Петру и Февро¬
нии «суды на реце».
На судне с Февронией ехал один человек с женой. Он смотрел
на бывшую княгиню с вожделением. Феврония сразу поняла, че¬
го он хочет, и предложила ему зачерпнуть воды с одного борта
и отведать. Потом предложила сделать то же с другого борта.
Когда тот исполнил ее желание, Феврония спросила: «Равна ли
убо вода си есть, или едина сладчайше?» Он ответил с недоуме¬
нием: «И та и другая одинакова вода». Феврония пояснила: «Сице
едино естество женское; почто убо: свою жену оставя, на чужую
мыслиши?» Пристыженный человек оставил Февронию в покое.
К вечеру суда причалили к берегу. Петр’грустил об оставлен¬
ной власти. Феврония ободряла и утешала его. Наутро к ним яви¬
лись муромские бояре и стали просить Петра и Февронию вер-
215
Басма (тиснение) по серебру, XV—XVI вв.
нуться, так как без князя в городе началась междоусобная борь¬
ба: «Многи бо велможи во граде погибоша от меча; кийждо бо
их хотяху державствовати, сами ся избита»,
Петр и Феврония вернулись. Они стали править «во всех за¬
поведях и оправданних господних беспорочно, в молитвах непре¬
станных и милостынях, и ко всем людем, под их властью сущим,
аки чадолюбивый отец и мати; беста бо ко всем любовь равну
имуща: не любяши гордости, ни грабления, ни богатства тленно¬
го щадяще, но богу богатеюще; беста бо своему граду истинныя
пастыри, а не яко наемники, град свой истинною кротостию, а не
яростию правяще, странныя приемлюще, алчныя насыщающе,
нагие одевающе».
«Повесть о Петре и Февронии» заканчивается рассказом об
их единовременной смерти. Еще при жизни они приказали сде¬
лать для них «во едином камени два гроба, едину токмо преграду
имуще между собою». Перед смертью Петр принял монашество
и послал сказать княгине, что он умирает. Феврония, вышивав¬
шая в то время «воздух» (покрывало для церкви), попросила его
подождать, пока она закончит работу. Петр посылает к ней вто¬
рой раз, потом третий, повторяя: «Уже бо хощу преставитися,
мне ждущу тебе». Тогда Феврония, успевшая принять также мо¬
нашество, не закончив вышивки, воткнула иголку, привертела ее
ниткою и послала сказать Петру «о преставлении купнем», т. е.
одновременном.
216
Вопреки желанию умерших, бояре положили их в различные
гробы. Но на следующий день оказалось, что мертвые лежат в
том самом двойном гробу, который ими был приготовлен при
жизни. Бояре вновь положили их отдельно. И так до трех раз.
Боярам пришлось уступить. Петр и феврония были похоронены
вместе в двойном гробу. На этом заканчивается замечательная
средневековая русская «Повесть», которую автор, по его собст¬
венному признанию, записал «елико слышах».
Несмотря на наличие несомненного фольклорного источника
«Повести», следует признать, что лучшие ее страницы «по своему
идейному смыслу подсказаны автору исторической действитель¬
ностью» 1. Действительно, резкое обличение боярства, «духов
льстивых», или «прежних развратниц», по словам Вассиана, го¬
ворит об актуальности «Повести» именно в конце XV века. Точно
так же положительное отношение к самодержавной власти со
стороны автора «Повести» определяется тем, что в условиях фео¬
дального хаоса лишь сильная центральная власть могла устано¬
вить в стране порядок. Таким образом, под мнимым историче¬
ским прошлым автор «Повести» развернул яркую картину со¬
циально-политической борьбы своего времени. Но особенно ценно
то, что единственным подлинно положительным лицом «Повести»
явилась простая крестьянка, дочь древолазца, ставшая благода¬
ря своему уму, находчивости и твердости характера муромской
княгиней. Автор «Повести» сумел с демократических позиций
поставить вопрос о том, какой должна быть власть самодержца,
нарисовав образ идеальных правителей в лице прежде всего
Февронии и затем находящегося под ее влиянием князя Петра.
Все это обусловило широкое распространение «Повести» и дли¬
тельный интерес к ней многих поколений русских читателей.
В связи с тем что на одном из списков XVI века «Повесть»
подписана именем Ермолая ЕраЗхМа, ставился вопрос о принад¬
лежности ее этому автору. Однако наличие в «Повести» таких
деталей древнерусского княжеского быта, как особые столы или
особые речные суда для князя и княгини, а также различный
штат бояр, прислуживающих им, свидетельствует об отражении
в «Повести» более ранней эпохи, чем XVI век. Даш противопо¬
ставление в «Повести» князя-самодержца интригующему мест¬
ному боярству, достаточно сильному, чтобы добиться удаления
князя, уже невозможно было бы в XVI столетии, когда централь¬
ная власть почти не считалась с феодальной оппозицией. Если
же под одним из поздних списков «Повести» оказалась подпись
известного писателя XVI столетия, то это легко объяснить тем,
что крестьянская тема «Повести» привлекла внимание Ермолая
Еразма, утверждавшего, что в государстве «всего потребнее суть
1 хМ. О. С к р и п и л ь. Повесть о Петре и Февронии. ТОДРЛ, т. VII. М. —
Л., Изд-во АН СССР, 1949, стр. 167.
217
ратаеве, от их бо трудов есть хлеб, от сего же всех благих главиз-
на». Конечно, у Ермолая Еразма имелся свой личный список
«Повести», подписанный, как это часто бывает, именем вла¬
дельца.
Так уже к концу XV века русская литература выдвинула
крестьянскую тему, которая в условиях централизующегося Рус¬
ского государства перейдет в XVI столетие и примет особо ост¬
рый характер в XVII веке, когда развернутся грандиозные кре¬
стьянские восстания иод руководством Ивана Болотникова и
Степана Разина.
птерлтурА
русского
с II трлл цз о ка и н о го
госудл^сткд
ns
началу XVI века относится одно из важнейших публи¬
цистических произведений того времени — «Послание
Спиридона-Саввы». Автор «Послания» был незаурядный писа¬
тель и общественный деятель. Под 1471 годом в летописи есть
короткое сообщение: «Того же лета прииде из Царяградэ в Ли¬
товскую землю митрополит, именем же Спиридон, а родом твере-
тин, поставлен по мзде патриархом, а повелением турского царя».
Что делал Спиридон-Савва до своего отъезда в Царьград, кем он
был послан и какие основания имел для посвящения в сан митро¬
полита— неизвестно. Он сам в одном из ранних своих произве¬
дений— «Изложении о православной нашей вере» говорит об
этом следующее: «семвтеврия 15... собор святейшего патриарха
Кир Рафаила Константинополя нового Рима и иже о нем свяще-
когр собора святых митрополит и боголюбивых епископ, по бла¬
гословению священного сего вселеньского собора и рукоположе¬
ние честного презвитерьства и иже о Христе дьяконства благс-
словесне, прияхом поставление кыевъского митрополита всея
Руси».
Как уже было сказано, после Ферраро-Флорентийской унии
московские митрополиты стали получать поставление только
собором русских епископов, без согласия константинопольских
патриархов. Но для тех русских областей, которые оказались в
составе Литовско-Польского государства, митрополит по-прежне¬
му назначался константинопольским патриархом. Однако Спи¬
ридон-Савва, поставленный «по мзде» в Константинополе, не
угодил чем-то польскому королю Казимиру, который приказал
221
сначала посадить его в темницу, а потом отослал совсем из Лит¬
вы. В Софийской второй летописи под 1482 годом имеются све¬
дения об этом: «Того же лета приездил нам из Литвы, от метро¬
полии же зде чернець бывал, его же Сотоной зовут за резвость
его, и шед в Царьград, ста в митрополиты на Русь, и приеха в
Литву, король же ят его и посади в заточении, и сказа от него
князю великому: «яко много, рече, мощей от патриарха везох
тебе, король же все пойма к себе»; князь же велики держа дол¬
го попа того и отпусти рек: «не подымати рати, ни всеватися с
королем про се».
Что эта летописная заметка имеет в виду под прозвищем «Со-
тона» Спиридона-Савву, видно из слов архиерейской присяги,
введенной московским митрополитом Симоном в связи с прибы¬
тием на Русь Спиридона-Саввы и требовавшего от чинов русской
церкви непризнания константинопольского ставленника. «Отри¬
цаюсь...— говорилось в тексте присяги,— Спиридона, нарицае-
мого Сатана, взыскавшего в Цариграде иоставления, в области
безбожных турок поганого царя, такожде и всех тех отрицаюсь,
еже по нем когда случится приити на Киев от Рима латинского
или от Цариграда турецкия державы»1. По прибытии на Русь
Спиридон-Савва также подвергся заключению в Ферапонтов мо¬
настырь, находившийся близ Белоозера.
Находясь в заточении, Спиридон-Савва получил возможность
заниматься литературным трудом и пользоваться для этого бога¬
тейшей монастырской библиотекой. По-видимому, там и было
написано его первое произведение «Изложение о православней
истинней нашей вере», так как в начале этого сочинения автор
говорит о себе так: «сладкы нам юзы и радостна изгнаньа». Хотя
в Литве он также находился в заточении, но писать там в защи¬
ту православной веры вряд ли ему позволили. Иное дело на Руси.
Здесь Спиридону-Савве крайне важно было доказать чистоту
своего православия.
Писателем Спиридон-Савва стал уже в преклонном возрасте.
В «Житии Зосимы и Савватия», написанном им в 1503 году по
предложению новгородского архиепископа Геннадия, Спиридон-
Савва сам говорит, что он «понуди старость свою и написа во
общую пользу хотящих ревновати сих подобных житию». Итак,
уже в 1503 году старость затрудняла его литературную работу.
Однако его известность в качестве ученого-книжника побуждала
московские власти давать ему новые литературные заказы.
В 1505 году умер великий князь московский Иван III. К это¬
му времени вопрос о создании единого централизованного Рус¬
ского государства практически уже был решен. В правление его
сына, Василия III, авторитет московского князя настолько вырос,
что он в грамотах стал называть себя уже так: «Василий божиею
1 Макарий. История русской церкви, т. IX, Спб., 1888, стр. 64.
222
милостию царь и государь всеа Руссии и великий князь Влади¬
мирский». Правитель могущественного Русского государства не
хочет, да и не может называть себя просто московским великим
князем. Но для официального принятия нового титула, соответ¬
ствующего новому положению великого князя, нужно юридиче¬
ское правовое обоснование. Вот эту задачу и поручено было вы¬
полнить Спиридону-Савве. И тот, несмотря на свой крайне пре¬
клонный возраст, с этой задачей блестяще справился.
Спиридону-Савве был девяносто один год, когда он присту¬
пил к работе над своим новым «Посланием». Он сам говорит об
этом, прося читателей проявить к нему снисходительность: «Сиа
убо аще и грубе изрекох скудостию домысла, паче же старостию
одержим многою. Имам бо негде лет от рождения моего девять
десять и едино». Начинается это «Послание» Спиридона-Саввы в
стиле торжественных «владычных» посланий, образцом которых
послужило «Послание» Вассиана Ростовского. Но в отличие от
Вассиана Спиридон-Савва не называет своего адресата по име¬
ни. Он пишет: «О святом дусе. Спиридон рекомый, Савва глаго¬
лемый, сынови смирения нашего «имя рек» радоватися, аще ти
в потребу смиренна нашего с благословением». Однако нетрудно
догадаться, что «имя рек» послания был не кто иной, как москов¬
ский великий князь Василий III. Не называя московского вели¬
кого князя по имени, Спиридон-Савва достаточно ясно говорит о
том, чего от него хочет высокопоставленный литературный заказ¬
чик. «Ищючи от нас, — пишет Спиридон-Савва, — некыи преж¬
них лет ото историка Ханаонова предела, рекомо от Арфаскадо-
ва первого сына Ноева, рождшегося по потопе». Т. е., «имя рек»
желает знать свою родословную, начиная с первого сына библей¬
ского патриарха Ноя. Именно эта родословная и должна была
обосновать право Василия III титуловаться царем по его прямому
происхождению от царственного предка.
В первой части своего «Послания» Спиридон-Савва говорит
о разделении Ноем земли между его сыновьями, затем перехо¬
дит к рассказу о древнейшем египетском царстве, а потом к рим¬
скому первому императору Юлию Цезарю. Спиридон-Савва рас¬
сказывает, что после смерти Цезаря императором был провоз¬
глашен его племянник Август, находившийся в это время в Егип¬
те. Венчаясь на царство. Август облачился в одежду Сеостра,
«начального царя Египту», на голову ему возложили «митру царя
Пора индийского, юже принесе Александр Македонский от
Индиа». После торжественного венчания на царство Август, став
наследником древних «властодержцев», назначил во все стра¬
ны правителями своих братьев. В Египет он послал Патрина, в
Сирию — Киринея, «Асию всю поручи Евлагерду», Илирик стал
править в Истрии, а Прус — «в брезех Вислы реки в град глаго¬
лемый Морброк, и Торун и Хвоиница, и пресловы Гданеск, и
иных многих градов по реку, глаголемую Неман, впадшую в
223
море... и до сего часа по имени его зовашеся Пруская земля».
С этого момента история Пруса, брата Августа, переходит в
родословную русских князей, предков Василия III. Получилось
это следующим образом: прямой потомок Пруса, Рюрик, стал
родоначальником всех русских князей «Рюриковичей», следо¬
вательно, род московских князей восходит через Рюрика к Пру¬
су и далее. «А царству их,— подчеркивает в «Послании» Спи¬
ридон-Савва,—начяток от Сеостра, начялного царя Египту, и
от Августа, кесаря римска и царя, сей бо Август пооблада все-
леною».
Первая часть «Послания» Спиридона-Саввы завершается рас¬
сказом о том, как русские великие князья получили знаки цар¬
ского достоинства римских цезарей. Владимир Мономах во вре¬
мя войны с Византией отправил войско во Фракию, «плениша ю
доволно, и возвратишася со многим богатством в здравии мнозе
въсвояси». Побежденный византийский император Константин
Мономах прислал Владимиру в знак мира дары: «от своея главы
венец царьский», «крабицу сердаликову, из нее же Август, кесарь
римский веселяшеся и ожерелье иже на плещу своею ношаше».
Этим венцом, утверждает Спиридон-Савва, князь Владимир вен¬
чался на царство, «и от того времени князь велики Владимир
Всеволодович наречеся Манамах и царь Великиа Росиа. И от
того часа тем венцем царьским, его прислаше велики царь гре-
ческы Костянтин Манамах, венчаются все великие князи володи-
мерские» (то есть потомки Владимира Мономаха, к которым
относились и все московские князья). И чтобы не осталось ника¬
кого сомнения в праве Василия III венчаться царским венцом,
Спиридон-Савва добавляет: «яко же и сей волный самодержъц
и царь Великыа Россия Василие Иванович, вторый на десять
по колену от великого князя Володимера Манамаха, а от вели¬
кого князя Рюрика 20-е колено».
Поскольку утверждение фантастической родословной москов¬
ского великого князя имело своей политической целью обосно¬
вать не только его право на царский титул, но и на обладание
всеми землями, которые входили раньше в состав единого древ¬
нерусского государства, а затем были захвачены литовскими
князьями, нужно было показать, что родословная последних не
дает им никакого права на обладание этими русскими землями.
Поэтому во второй части своего «Послания» Спиридон-Савва
переходит к изложению родословной литовских князей, которая
под его пером получилась не очень привлекательной. Родона¬
чальником великих литовских князей, по уверению Спиридона-
Саввы, был некий «Г'егиминик» (Гедимин), раб Витенца, вассала
смоленского князя Ростислава Мстиславича. Гегиминик был при¬
ставлен князем Ростиславом к сбору дани и от этого разбогател.
Сын Гегиминика Ольгерд женился на сестре тверского князя
Михаила Александровича и по своей жене стал называться кня¬
224
зем. Кончается родословная литовских князей польским королем
Сигизмундом, которого Спиридон-Савва называет «Жигимонт,
король нынешний».
«Послание» Спиридона-Саввы, доказывающее, что москов¬
ские князья являются потомками и законными наследниками
древних царей, обладателей мировых царств, а литовские князья
прежде были их слугами и даже княжеский титул получили
лишь благодаря родству с русскими князьями, подводило теоре¬
тическую базу, вполне достаточную, по понятиям средневековья,
для возвращения западнорусских земель, захваченных литовски¬
ми князьями, их законным владельцам — русским князьям. По¬
этому, когда в мирных переговорах 1517 года между Русским и
Польско-Литовским государствами посланник Германской импе¬
рии Герберштейн пытался склонить Василия III к уступчивости,
последний через своих представителей ответил, что добивается
«отчины своей от прародителей — Киева». Уже в этом году, как
и позднее, в 1526 году, когда спор шел о Смоленске, русские дип¬
ломаты в доказательство неоднократно ссылались на родослов¬
ную князей, изложенную в «Послании» Спиридона-Саввы. Прав¬
да, это «Послание» прямо не называлось, но на его данные
московские дипломаты ссылались как бы на факты бесспорные
и общеизвестные. Герберштейн, участвовавший в обоих перегово¬
рах, в своих «Записках» отмечает: «Русские хвалятся, что эти
братья (Рюрик, Синеус и Трувор.— Я. В.) происходили от рим¬
лян, от которых повел, как они утверждают, свой род и нынеш¬
ний московский государь». Это свидетельство Герберштейна
позволяет считать, что «Послание» Спиридона-Саввы было на¬
писано до 1517 года, так как в этом году оно уже было исполь¬
зовано московскими послами в русско-литовских спорах.
Однако «Послание» Спиридона-Саввы в том виде, в каком
оно было написано автором, не могло вполне удовлетворить мос¬
ковских теоретиков. Во-первых, в «Послании» имелось немало
личных отступлений автора, излишних в официальном докумен¬
те, каким должна была быть подлинная родословная. К чему,
например, было упоминать Спиридону-Савве о «заказе», полу¬
ченном им от лица, не названного по имени? Не было необходи¬
мости приводить в «Послании» рассуждения о превосходстве
православия над латинской верой. Спиридон-Савва писал об
этом потому, что над ним тяготело подозрение в склонности
к унии, поскольку он был ставленником константинопольского
патриарха. А зачем это нужно для родословной? Излишним,
с точки зрения московских властей, было указание в родослов¬
ной литовских князей на роль тверских князей, давних соперни¬
ков Москвы. Словом, появилась необходимость в переработке
«Послания» Спиридона-Саввы, с тем чтобы новое произведение
могло стать вполне официальным документом, на который всегда
можно было бы сослаться московским дипломатам, добиваю*
15 Заказ 232
225
щпмся воссоединения с Москвой всех областей древнерусского*
государства, отторгнутых от него в разное время захватчиками.
Таким документом стало «Сказание о князьях Владимир¬
ских», созданное на основе «Послания» Спиридона-Саввы. Древ¬
нейший известный нам список «Сказания» находится в сборни¬
ке, на последней странице которого имеется надпись: «Сии
тетрати Илии попа рождественского, а писал их Вавила Халдей».
Имя Ильи — священника церкви Рождества в Новгороде — упо¬
минается в летописи под 1534 и 1535 годами. Следовательно,
«Сказание» возникло между 1526 и 1534 годами, т. е. в прав¬
ление великого князя Василия III. Во всяком случае, Иван IV с
детских лет знал «Сказание» и всю жизнь не переставал повто¬
рять: «Мы от Августа кесаря родством ведемся». А в 1552 году,
когда в Успенском соборе в Москве было устроено для Ивана IV
«царское место, еже есть престол», на этом престоле были выпол¬
нены барельефные изображения отдельных сцен из «Сказания».
По-видимому, тогда же был сделан и перевод «Сказания» с рус¬
ского языка на латинский, явившийся вообще первым переводом
памятников русской литературы на иностранный язык.
Если «Послание» Спиридона-Саввы, а затем «Сказание о
князьях Владимирских» открыли, по меткому определению одно¬
го из исследователей, «перед московскими князьями заманчивую
даль, на горизонте которой рисовалось блестящее марево все¬
мирной власти, в шапке Мономаха и в «крабице», из которой
«Август кесарь веселяшеся», им виделся символический залог
будущего необъятного величия Москвы»1,— то одновременно с
этим возникает и другая теория провиденциального значения
Русского государства, получившая название «Москвы — третьего
Рима». Впервые эта теория получила литературное выражение
в «Послании старца (монаха) псковского Елизарова монастыря
Филофея», адресованном тому же московскому великому князю
Василию III, нуждавшемуся в обосновании своей единодержав¬
ной власти над всеми землями древнерусского государства.
Эта новая теория гораздо в большей степени, чем первая,
была созданием средневековой церковной мысли. Она утвержда¬
ла, что жизнь людей и народов определяется высшей божествен¬
ной властью. От этой власти зависит величие царей, процветание
царств и судьбы народов. Божественный промысел не допускает
«икаких случайностей, все подчинено единой мудрой цели, кото¬
рую люди не знают, но которая предопределена богом. Изредка
бог приоткрывает свои предначертания, посылая людям на зем¬
лю пророков, записывающих в книгах свои пророчества, внушен¬
ные им свыше. Из этих пророчеств следует, что вся история чело¬
вечества есть история мировых царств, сменяющих поеледова-
1 И. Н. Ж Д а н о в. Повесть о Вавилоне и «Сказание о князьях Владимир¬
ских». СПб., 1891.
226
тельно друг друга с тем, чтобы каждый раз полнее выразить
божественное назначение. Судьбы человечества окончательно
свершатся вместе с гибелью последних трех мировых царств.
Два из этих последних мировых царств уже были и погибли.
Настает торжество третьего царства, гибель которого одновре¬
менно будет означать конец мира и всего человечества.
Согласно этой историософии три последних царства должны
следовать друг за другом в порядке преемственности. Первое
царство — древний Рим пал, осужденный богом за грехи языче¬
ства. На смену ему пришел второй Рим — Константинополь, в
котором воцарилась правда христианства. Но второй Рим изме¬
нил истинной христианской вере на Ферраро-Флорентийском со¬
боре, согласившись на унию с латинской ересью. За это он также
пал, захваченный неверными турками. Ему наследовал третий
Рим — Москва, единственный и последний оплот чистоты и пра¬
вославия. Конец третьего Рима будет одновременно концом всей
мировой истории. Четвертому Риму уже не быть никогда. «Блюди
и внемли, благочестивый царю,— обращается Филофей к Васи¬
лию III,— яко вся христианския царства снидошася в твое едино,*
яко два Рима падоша, а третий стон?, а четвертому не быти,
уже твое христианское царство инем не останется».
В соответствии с этой теорией выходило, что русский царь
являлся единственным преемником всех прежних царей на земле,
носителем идей «богоизбранности». Чтобы подчеркнуть эту
мысль, Филофей в своем «Послании» окружает имя Василия III
торжественной эпитетикой, напоминающей замечательное искус¬
ство «плетения словес» Епифания Премудрого. Василий III —
царь «пресветлейший», «высокопрестольнейший», «вседержав-
ный», «боговенчанный», «богоизбранный», «благочестивый»,
«святейший» и т. д. По утверждению Филофея, московский
князь — носитель не только светской власти, но и духовной. Он —
«браздодержатель святых божиих церквей», «святыя православ-
ныя христианския веры содержатель». Подчеркивая теократиче¬
ский характер власти Василия III, Филофей стремился внушить
ему мысль быть прежде всего защитником церковных интересов.
Он должен, «яко же Ной в ковчезе, спасенный от потопа, правя
и окормляя Христову церковь и утверждая православную веру»,
больше всего заботиться о распространении православия, о рас¬
ширении церковной власти над умами и душами всех людей во
имя приготовления их к грядущему небесному царству, «ему же
несть конца».
Развертывая грандиозную концепцию «Москвы — третьего
Рима», русская средневековая церковь устами старца Елизарова
монастыря пыталась сделать Василия III орудием в своих руках
и подчинить светскую власть церкви. «Сего ради подобает тебе,
о царю,— повторяет Филофей,— содержати царство твое со стра¬
хом божыим». Филофей, конечно, не был единственным создате¬
15*
227
лем теории «Москвы — третьего Рима». Зерно ее уже содержа¬
лось в «Повести о взятии Царьграда» Нестора Искандера. Неко¬
торые аргументы этой теории были изложены в «Послании»
Вассиана Ростовского к Ивану III. Но Филофей сумел «все эти
мысли и идеи, уже бродившие в литературе, объединить, привести
в стройную и четкую систему; в изложении Филофея они впер¬
вые приобрели характер политической теории, основанной на
«историософском» базисе. Проникнутая патриотизмом, чувством
гордости за свою родину, глубокой верой во всемирно-историче¬
ское призвание московского единодержавия, эта теория именно
в литературном оформлении Филофея получила распростране¬
ние в Москве XVI века» К
Однако подчеркнуто теологический характер теории «Моск¬
вы — третьего Рима» оказался далеким от реальных политиче¬
ских задач Русского государства в XVI веке. Официального при¬
знания эта теория не получила. Вместо нее на вооружение мос¬
ковского единодержавия была взята теория происхождения мос¬
ковских князей от римского кесаря Августа, оформленная в
«Сказании о князьях Владимирских».
Создание Русского централизованного государства, рост его
политического могущества в огромной степени повышали его
авторитет и влияние в международных отношениях. При Васи¬
лии III в 1525 году из Москвы одновременно выехали два по¬
сольства в Испанию и Италию для переговоров о возросшей
угрозе странам Европы со стороны турок. В составе посольства,
направленного в Мадрид к испанскому королю и германскому
императору Карлу V, находился «толмач латинский и немецкий»
Влас, русский писатель-переводчик. О торжественном въезде
русского посольства в Мадрид, о приеме его королем и об отъ¬
езде потом в Москву мы знаем из сообщения польского пред¬
ставителя при испанском дворе Дантикуса. Можно предполо¬
жить, что рассказы Власа и других участников русского посоль¬
ства легли в основу «Донесения» И. Фабра, адресованного Фер¬
динанду, «инфанту испанскому, эрцгерцогу австрийскому и пра¬
вителю Австрийской империи о нравах и обычаях московитян».
Во главе второго русского посольства, выехавшего в Рим к
папе Клименту VII, находился Дмитрий Герасимов, высокообра¬
зованный русский писатель-переводчик того времени. На основа¬
нии личных бесед с ним итальянец П. Джовио написал книгу,
в которой было дано обстоятельное и в большей части достовер¬
ное описание Русского государства XVI века. По словам Джовио,
Герасимов говорил ему о возможности использования Северно¬
го морского пути по Ледовитому океану вдоль берегов Сибири
для достижения Китая и Индии. Книга П. Джовио, получившая
1 «История русской литературы», т. II, часть первая. М. — Л., Изд-во АН
СССР, 1945, стр. 306.
228
известность в Западной Европе, вероятно, привлекла внимание
К проекту Герасимова английского правительства, отправивше¬
го в 1553 году экспедицию для поисков этого пути. Один из ко¬
раблей экспедиции под командованием Ричарда Ченслора достиг
Архангельска и положил начало торговым отношениям России
с Англией.
Пребывание русских посольств в Испании и Италии совпало
по времени с возвращением первой экспедиции вокруг света в
сентябре 1522 года. Тогда же описание этого выдающегося путе¬
шествия было сделано секретарем Карла V М. Трансильваном
в форме «Письма», как это было обычно тогда в Западной Евро¬
пе. Опубликованное в 1523 году в Кельне, «Письмо» вызвало
огромный интерес во всех странах и было переведено на русский
язык, по-видимому, Д. Герасимовым, высокую оценку разносто¬
ронним знаниям которого дает П. Джовио в своей книге. Пере¬
вод «Письма» М. Трансильвана о путешествии Магеллана, по
свидетельству советских исследователей, «представляет интерес
не только как источник для изучения распространения в России
географических знаний и проникновения в древнерусскую пись¬
менность новых жанров литературы путешествий, но и как яркий
памятник интенсивных культурных связей, существовавших меж¬
ду Россией и Западной Европой в 20-е годы XVI века, памятник
живого внимания русского человека того времени к величайшим
открытиям его эпохи»1. К этому следует добавить, что интерес
к путешествиям и географическим открытиям уже имел в то вре¬
мя прочную традицию в древнерусской литературе, получившую
выражение в многочисленных «Хождениях», начиная с знамени¬
того «Хождения» Даниила в XII столетии.
К середине XVI столетия, в связи с централизацией государ¬
ства, появляются своеобразные литературные «своды» древне¬
русской письменности, объединяющие в переработанном виде
произведения предшествующего времени. Инициатором первого
такого «свода» был митрополит Макарий, занимавший эту долж¬
ность в 1542—1563 годах. Став московским митрополитом в годы
малолетства Ивана IV, Макарий литературными трудами стре¬
мился утвердить авторитет и величие русской церкви. Еще до
своего приезда в Москву, будучи новгородским архиепископом
(1526—1542), он предпринял составление «Великих Четий Ми¬
ней», куда, помимо всей канонической агиографической литера¬
туры, расположенной в календарном порядке по месяцам, неде¬
лям и дням, вошли все произведения русской средневековой
письменности, одобряемые церковью. Что Макарий уже тогда
был знаком с «Посланием» Филофея, видно из слов Макария,
обращенных к Василию III: «От вышней божией десницы постав¬
1 Н. А. Казакова и Л. Г. Катушкина. Русский перевод известия
о путешествии Магеллана. ТОДРЛ, т. XXIII. Л., «Наука», 1968, стр. 240.
229
лен ты самодержцем и государем всея Руси». И далее Макарий
разъяснял великому князю, что ему богом поручена «жизнь все¬
го великого православия».
С целью возвеличения русской церкви Макарий задумал по¬
пуляризовать предания о русских национальных святых, «орга¬
низовать,— по удачному определению одного из исследовате¬
лей,— свой национальный Олимп, делающий Московскую Русь
достойной занятого ею в христианском мире, после Флорентий¬
ской унии и падения Константинополя, положения. Так вопрос
о канонизации (от лат. canonization — внесение умершего в ка¬
талог святых) русских святых неожиданно приобретал в середи¬
не XVI в. политическое значение, можно сказать, международ¬
ного характера» *.
По замыслу Макария, в составленные по его инициативе «Ве¬
ликие Четьи Минеи» должны были войти «все чтомые (т. е.
читаемые) книги, яже в русской земле обретаются». Таким обра¬
зом, получилась целая литературная энциклопедия, включавшая
почти все известные русскому средневековому читателю книги,
за исключением отвергаемых церковью. Кроме того, было состав¬
лено много новых «житий» русских святых, канонизированных
Макарием на церковных соборах 1547 и 1549 годов. Чтобы полу¬
чить представление о размерах «Великих Четий Миней», доста¬
точно сказать, что в печатном виде они занимают 12 томов (по
числу месяцев), напечатанных в два столбца. Понятно, что такое
грандиозное литературное предприятие мог выполнить только
многочисленный коллектив писателей и переписчиков. В преди¬
словии к царскому списку (т. е. сделанному для царя) «Вели¬
ких Четий Миней» Макарий так говорит об истории их создания:
«А писал есми сиа святыя великия книги в Великом Новгороде,
как есми тамо был архиепископом, а писал есми и собирал в еди¬
но место их совокупляя двенадцать лет многим имением и мно¬
гими различными писари, не щадя серебра и всяких почестей».
Таким образом, при Макарии составилось целое ученое литера¬
турное общество, одни участники которого рылись в монастыр¬
ских библиотеках, отыскивая там нужный им литературный ма¬
териал, другие переделывали старые рукописи, придавая им
единообразный характер в соответствии с общей тенденцией
к политической унификации всей литературы, третьи писали но¬
вые «жития» русских святых, канонизированных Макарием на
церковных соборах.
Из сотрудников Макария нам известны такие ученые, по
тому времени, писатели, как Д. Толмачев, Д. Герасимов, поп
Сильвестр, игравший выдающуюся роль в «Избранной Раде»,
Ермолай Еразм, В. М. Тучков, пресвитер Андрей, епископ Кру¬
1 «История русской литературы», т. И, часть первая. М.—Л., Изд-во АН
СССР, 1945, стр. 433.
230
тицкий Савва, игумен Свирский Иродион, Маркел Безбородый,,
игумен Иосаф, иноки Логгин Михаил и многие другие, выполняв¬
шие разнообразные научные и литературные работы в этой свое¬
образной Литературной Академии XVI века.
В качестве инициатора составления «Великих Четий Миней»
Макарий осуществил важное идеологическое мероприятие ПО1
укреплению централизации как церковной, так и светской власти
в средневековом Русском государстве и по ликвидации феодаль¬
ных пережитков в культурной и политической жизни страны.
Литературная деятельность Макария была направлена к тому,
чтобы теснее скрепить идеологические связи между отдельными
частями единого Русского государства, утвердить по всей стране
одну общую культуру, обычаи и нравы, показать значение госу¬
дарственного единства, обусловившего расцвет и могущество
Руси XVI века.
Свое литературное предприятие Макарий начал в 1529 году
и после двенадцати лет напряженной работы смог закончить
первую редакцию «Великих Четий Миней», положенную им в
Новгородском соборе св. Софии. Став московским митрополи¬
том, Макарий решил дополнить «Великие Четьи Минеи» и при¬
дать им еще большую пышность и «лепоту» словесного оформ¬
ления, соответствующую величию Москвы как третьего Рима,
ставшей в 1547 году царством после официального принятия
Иваном IV титула царя. Новый, более полный список «Великих
Четий Миней», выполненный в торжественном, «макарьевском»
литературном стиле, был закончен в 1552 году и положен в мос¬
ковском Успенском соборе — религиозном палладиуме Москов¬
ского царства. Немного позднее для царя Ивана IV был сделан
еще один, третий список. По определению исследователей «Вели¬
кие Четьи Минеи» являются памятником первостепенной важ¬
ности для истории русской литературы XVI века и более раннего
времени. Это самое ценное собрание памятников литературы
времени Макария и предшествовавших ему эпох: многие памят¬
ники сохранились для нас только потому, что они попали
в «Минеи» К
В 1547 году в Москве произошло народное восстание. Внеш¬
ним поводом к нему явился большой пожар, начавшийся в городе
21 июня этого года. Но уже современники хорошо понимали, что
пожар лишь послужил толчком для проявления народного гнева
вследствие «наипаче же в царствующем граде Москве умножив-
шися неправде, и по всей Руси, от велмож, насилствующих к все¬
му миру и неправо судящих, но по мзде, и дани тяжкые... по¬
неже в то время царю великому князю Ивану Васильевичу уну
сущу, князем же и всем властелем в бесстрашии живущим». Дело
1 См.: «История русской литературы», т. II, часть первая. М.—Л., Изд-во
АН СССР, 1945, стр. 436.
231
Церковь Вознесенья под Москвой, 1532 г.
было не только в самовластии князей и бояр в малолетство буду¬
щего Грозного, но в общем ухудшении положения трудящихся
масс города и деревни к середине XVI века. Размах восстания
был необычайно широк. 26 июня посадские люди, «собрався ве¬
чем», двинулись к Кремлю, где убили Юрия Глинского, родствен¬
ника царя, одного из главных представителей ненавистной наро¬
ду феодальной знати. Затем восставшие направились в подмос¬
ковное село Воробьево, куда удалился молодой царь во время
пожара. Восставшие представляли собой грозную вооруженную
силу, так как шли «с щиты и з сулицы, якоже к боеви обычай
имяху». Увидев их, Иван IV «удивился и ужасеся». И с того вре¬
мени, как признавался он сам впоследствии, «вниде страх в ду¬
шу мою и трепет в кости мои и смирися дух мой».
232
Восстание 1547 года показало, до какой степени обострились
классовые противоречия в Русском государстве середины XVI ве¬
ка. Московские события отозвались по всей стране. В городах и
деревнях усилились народные выступления прежде всего против
крупных феодалов. Некоторые из них, например М. Глинский и
псковский наместник И. Турунтай-Пронский, сделали попытку
бежать за границу, «обложася страхом княже Юрьева Глинь-
ского убийства», как объясняли они сами. Хотя восстание было
подавлено, необходимость преобразований в стране стала всем
очевидна. С этой целью была создана «Избранная Рада», кото¬
рая на свое имя и на имя царя стала принимать от всех сведу¬
щих лиц «челобитные», т. е. проекты и послания, в которых
указывалось на те или иные «нестроения» в государстве и пред¬
лагались пути для их устранения. На основании таких «челобит¬
ных» был составлен перечень вопросов о непорядках в государ¬
ственном и церковном устройстве и затем созван собор для их
разрешения, получивший название «Стоглавого» по числу ста
глав, на которые был разделен отчет о его работе. Содержание
отчета («Стоглава») сводилось к ответам на следующие группы
вопросов: главы I—II рассказывали о подготовке собора, о со¬
ставе его и о вопросах, подлежавших его обсуждению. Главы
III—IV излагали речи Ивана IV к собору. Глава V содержала
вопросы царя о церковных порядках. Главы VI—XL содержали
ответы собора на эти вопросы царя. Главы XLI—XLII давали
перечень дальнейших вопросов царя, касавшихся различий цер¬
ковной практики в столице и провинциях, а также суеверий и
народных обычаев. Главы XLIII—XCVIII содержали ответы со¬
бора на новые вопросы царя. Главы XCIX и С представляли
собой рассказ об отправлении соборных постановлений бывшему
митрополиту Иосафу и о его замечаниях на эти постановления.
Интересно, что в «Стоглаве» ответы собора даны не на все
вопросы царя. На вопросы об устройстве служилого сословия,
о неравномерном и несправедливом распределении вотчин,
поместий и кормлений, о монастырских вотчинах, о пошлинах
при проезде по дорогам, мостам и перевозам «Стоглав» не содер¬
жит никаких постановлений. Эти вопросы, наиболее острые в
централизующемся феодальном государстве, конечно, должны
были вызвать на соборе наиболее страстные прения, но прийти
к приемлемому для всех решению по ним не удалось. Такое ре¬
шение пришло позднее, в результате ожесточенной борьбы между
центральной властью и феодальной оппозицией,которая развер¬
нулась в последующие десятилетия XVI века и закончилась
полным поражением крупных феодалов-землевладельцев.
Несомненный интерес представляют постановления собора
о развитии образования в Московской Руси. «В царствующем
граде Москве,— говорится в постановлении,— и по всем градом
тем же протопопам и старейшим священникам и со всеми свя-
233
Заседание боярской думы. Позолоченная резьба по дереву, 1551 г.
щенники и дияконы, коимждо в своем граде, по благословению
своего святителя избрати добрых духовных священников и дия-
конов и дьяков женатых и благочестивых, имущих во сердце
страх божий, могущих и иных ползовати, и грамоте бы и чети и
нисати горазды. И у тех священников и у дьяконов и у дьячков
учинити в домех училища, чтобы священницы и дьяконы и все
православные хрестьяне в коимждо граде предавали им своих
детей на учение грамоте и на учение книжного письма и церков¬
ного пения псалтырного и чтения налойного; и те бы священники
и дьяконы и дьячки избранные... учили бы есте своих учеников
грамоте доволно, сколько сами умеюте, и сущу бы им в писании
сказывали по данному вам от бога таланту, ничтоже с-крывающе,
но от бога мзды ожидающе, а и зде от их родителей дары и по¬
чести приемлюще по достоинству».
Насколько широко была распространена грамотность на Ру¬
си XVI века, можно судить по свидетельству А. И. Соболевского,
специально исследовавшего этот вопрос. Исследователь, указы¬
вая на количество книг и документов этого периода, которые со¬
хранились в наших библиотеках и насчитывают тысячи экземпля¬
ров, несмотря на многочисленные пожары, часто посещавшие
наши города и села, приходит к заключению, что «белые священ¬
ники» в XVI веке были «поголовно грамотны», поскольку «пра¬
234
вительство постоянно приказывает посадским и крестьянам, если
они не грамотны, давать расписываться за себя своим «отцам
духовным»; следовательно, считает священников, какие бы мест¬
ности не имелись у него в виду, всех без исключения грамот¬
ными» Далее исследователь пишет, что «ни на одном из
известных нам документов мы не находим ни указания на отказ
священника подписаться по безграмотству, ни какого-либо иного
свидетельства о его безграмотстве». Однако в Москве в то время
не особенно ценили даже тех людей, которые просто «грамоте
горазды», писали «простою речью», «без украшения». Подлинно
грамотными считались только люди, вполне изучившие «священ¬
ные писания и святоотеческие творения», проникшие в их смысл
и, кроме того, свободно владевшие церковнославянским языком.
«Стоглав» позаботился и об упорядочении переписки книг.
В главе XXXVIII специально говорилось о переписчиках как
о профессии, весьма распространенной в то время. «Такоже ко¬
торые писцы по городам книги пишут, и вы бы им велели писати
с добрых переводов, да написав правили, потом же бы и прода¬
вали, а не правив бы книг, не продавали; а который писец, на¬
писав книгу, продает не справив, и вы бы тем возбраняли с вели¬
ким запрещением, а кто у него неисправлену книгу купит, и вы
бы тем потому же возбраняли с великим запрещением, чтобы
впредь тако не творили». Это целая программа книгоиздатель¬
ской деятельности XVI века, удивляющая своей продуманностью
и требовательностью к качеству распространяемых книг.
В «Стоглаве» получили отражение заботы о качестве русской
средневековой живописи, с особой остротой вставшие после по¬
жара 1547 года, в котором погибло множество икон. Для того
чтобы скорее написать новые иконы для отстраиваемых церквей,
приходилось, помимо московских живописцев, привлекать худож¬
ников из других городов. Это требовало особой регламентации
в их работе. На соборе был поставлен вопрос о том, возможно ли
на иконах писать живых людей, и притом не святых, а царей,
князей и простых людей. Глава XLIII «Стоглава» была специаль¬
но посвящена этим вопросам. В постановлении указывалось, что
в ряды художников могли приниматься лишь люди со специаль¬
ным дарованием. Звание художника объявлялось почетным и
обязывало к соответствующему образу жизни. Предлагалось по
Москве и другим городам и особенно по деревням отбирать ико¬
ны плохого письма, а мастеров-самоучек отдавать в учение. Од¬
новременно указывалось, что икона не воспроизводит божество,
а изображает лишь исторические явления.
Постановления «Стоглава» оказали большое влияние на даль¬
нейшее развитие русской средневековой живописи. Этими поста- 11 А. И. Соболевский. Образованность Московской Руси XV—XVII ве¬
ков. СПб., 1892, стр. 5.
233
новлениями признавались два вида живописи: 1) бытийное
письмо, т. е. исторические сюжеты, и 2) притчи, т. е. право
художника на творческий вымысел. В постановлениях «Стогла¬
ва» сказалась общая тенденция центральной власти к упорядо¬
чению живописи, к тому, чтобы она перестала быть частным де¬
лом, а стала одним из участков работы государственной, контро¬
лируемой и направляемой специальными постановлениями.
Хотя «Стоглав» не является собственно литературным произ¬
ведением, но нельзя не согласиться с акад. А. С. Орловым,
утверждавшим, что «признаками несомненной литературности
обладает в «Стоглаве» все предисловие, картинно изобразившее
открытие собора в стиле первого вселенского и торжественное
выступление на нем царя Ивана с его речами и написаниями.
Эти произведения Ивана Грозного отличаются оригинальной ма¬
нерой, только ему свойственной, которая впоследствии расцвела
в переписке с Курбским. Что же касается остальных частей
«Стоглава», полных бытовыми реалиями, то и они интересны в
литературном отношении, так как изложены живым устным
языком» 1.
Но, как уже говорилось, наиболее острые вопросы внутренней
политики государства не получили в «Стоглаве» необходимого
отражения. Усиление в экономической и политической жизни
страны служилого дворянства, на которое опиралась централь¬
ная власть в своей борьбе с феодальной боярско-княжеской оп¬
позицией, требовало преобразований в области государственного
управления и землевладения. «Стоглав» оставил без ответа как
раз те вопросы царя, в разрешении которых дворянство было наи¬
более заинтересовано. Эти вопросы составились из «челобитных»,
поданных царю представителями служилого дворянства. Среди
них в первую очередь следует назвать имя Ивана Семеновича
Пересветова, блестящего публициста середины XVI века.
И. С. Пересветов, по его собственным словам, был потомком
брянского боярина Александра Пересветова, прославившегося в
Куликовской битве 1380 года. После захвата литовскими князь¬
ями западнорусских областей предки И. С. Пересветова стали
литовскими подданными, хотя продолжали считать себя исконно
русскими людьми. Сам Иван Пересветов одно время даже слу¬
жил в числе «королевских дворян», т. е. личной гвардии поль¬
ского короля Сигизмунда. В 1528 году, во время войны чешского
короля Фердинанда I с семиградским воеводой Яном Заполья»
Иван Пересветов с 300 другими «королевскими дворянами» пере¬
шел на сторону Яна Заполья и участвовал в этой войне. Яна За¬
полья энергично поддерживал турецкий султан Сулейман I, по¬
славший даже ему на помощь турецкие войска. С организацией
1 «История русской литературы», т. II, часть первая. М.—Л., Изд-во АН
СССР, 1945, стр. 441.
236
Страницы «Челобитной» Ивана Пересветова.
турецких войск и с турецкими государственными порядками Иван
Пересветов мог хорошо ознакомиться как раз в это время.
После заключения перемирия между воюющими сторонами в
1530 году Иван Пересветов поступил на службу к чешскому ко¬
ролю Фердинанду, не желая, по-видимому, помогать туркам про¬
двигаться в центральную Европу. В 1534 году, когда окончилась
война между Яном Заполья и Фердинандом, Иван Пересветов
был послан чешским королем к молдавскому воеводе Петру Ра-
решу для переговоров о военном союзе. В Молдавии Иван Пере¬
светов познакомился с московским выходцем Васькой Мерцало-
вым, который много рассказывал ему о Московском государстве,
Пересветов, никогда не перестававший считать себя русским че¬
ловеком, заинтересовался рассказами и решил послужить своим
опытом и знаниями Русскому государству.
Зимой 1538/39 года Иван Пересветов приехал в Москву и
предложил свои услуги по устройству «македонских щитов» для
русского войска. Предложение было принято сочувственно, и под
руководством боярина М. Ю. Захарьина приступили к организа¬
ции мастерской по изготовлению таких щитов. Но боярин За¬
харьин вскоре умер, и дело с мастерской заглохло. Напрасно
И. С. Пересветов добивался от боярского правления (дело проис¬
ходило в малолетство Ивана IV) поддержки в осуществлении
своего предложения. По необходимости ему приходилось испол¬
нять «всякие» службы и «истерять» всю «собинку» (имущество),
которая, по его образному выражению, «в многих обидах и воло¬
китах пропала». Умудренный службой «трем королям», И. С. Пе-
237
ресветов на Руси окончательно убедился в необходимости иско¬
ренения феодальных беспорядков путем установления сильной,,
справедливой, централизованной власти.
8 сентября 1549 года в кремлевской церкви Рождества бого¬
родицы Иван Пересветов передал молодому царю, уже достиг¬
шему тогда девятнадцатилетнего возраста, две «книжки», в ко¬
торых содержалась продуманная программа социальных реформ
в стране, а также говорилось о бедственном положении самого
автора. Поскольку ответа на предлагаемые Пересветовым преоб¬
разования не последовало, он вскоре подает «Большую челобит¬
ную». Но так как в это время Иван IV отправился в свой первый
казанский поход, то Пересветов «доступить» его уже не мог.
Дальнейшая судьба Ивана Пересветова неизвестна. В «описи
царского архива» за 1562—1572 годы сохранился «черный спи¬
сок Ивашки Пересветова». Обычно так назывались судебные
материалы. Возможно, выдающийся русский публицист был каз¬
нен в годы опричнины по какому-нибудь обвинению.
«Дошедшие до нас сочинения И. С. Пересветова, — пишет
один из его исследователей,— очевидно, восходят к тексту, кото¬
рый был передан Ивану Грозному Пересветовым во время их
второй встречи. Сохранившиеся списки этих сочинений, самый
древний из которых не старше 30-х годов XVII века, так или ина¬
че связываются с Посольским приказом, куда в начале XVII ве¬
ка попал царский архив» К
Поданные царю Пересветовым книжки представляют собой
весьма своеобразный литературный материал, в котором отдель¬
ные части идейно связаны друг с другом. Первая часть этого ли¬
тературного материала — «Повесть об основании и взятии Царь-
града» — представляет собой довольно подробный пересказ Пе¬
ресветовым знаменитого сочинения Нестера Искандера, допол¬
ненный «Сказанием о книгах и Магмете-салтане», сочинением
самого Пересветова. В своем «Сказании» Пересветов в иноска¬
зательной форме говорит о Русском государстве, много потерпев¬
шем от своеволия феодальной знати во время малолетства Ива¬
на IV. Говоря о юности последнего византийского императора
Константина, будто бы оставшегося ребенком после смерти сво¬
его отца и воспитанного вельможами, Пересветов, конечно, имел
в виду именно Ивана IV. В противовес слабовольному Констан¬
тину, от имени которого правили злые вельможи, Пересветов
положительно изображает турецкого султана Магомета II, не
только завоевавшего Царьград, но и установившего твердый по¬
рядок в своем государстве. Этот идеальный порядок, по мнению
Пересветова, должен быть установлен и на Руси.
1 А. Зимин. И. С. Пересветов и его сочинения. В кн. «Сочинения Пере-
свстова». М.—Л., Изд-во АН СССР, 1956, стр. 15.
238
Следующая в «книжице» малая челобитная представляет со¬
бой автобиографический рассказ Пересветова о его службе
«трем королям». Малая челобитная заканчивается характерным
обращением Пересветова к царю: «Государь благоверный царь
и великий князь Иван Васильевич всея Русни! Умилосердися,
обыщи своим царским обыском и оборони от наснлных людей,
чтобы холоп твой государев, до конца не загибл и службы твоея
не отстал. А яз, холоп твой государь, слышачн про твое мудрое
воинство и счастливое, ехал к тебе, государю, нароком твоея для
мудрости, оставивше королевн службы богатыя». Перед малой
челобитной поставлено Пересветовым «первое предсказание фи¬
лософов и докторов», а после него следует «второе предсказание
философов». В «первом предсказании» «философи греческия и
дохтуры латинския» предсказывают, что Иван IV «Казанское
царство возьмет своим мудрым воинством». А во «втором пред¬
сказании» те же «философы» заявляют, что «посрамятся луклвъ-
ству своему», поскольку «правда силнее всего». Правда же, как
вытекает из предыдущего, должна быть установлена Иваном IV
в Русской земле.
Вторая «книга» Пересветова состоит из «Сказания о Констан¬
тине» и «Концовки». Здесь автор детализирует то, что уже было
им сказано в первой «книге» о слабости императора Константи¬
на и о недостатках его правления, приведших к гибели Византии.
Завершаются сочинения Пересветова «Большой челобитной», в
которой автор рассказывает о своем пребывании у «мудрого» во¬
еводы Петра, вкладывая в уста его свои мысли об устройстве
Русского государства, о тех реформах, которые необходимо про¬
извести для его процветания и военного могущества.
В своих общественно-политических взглядах Иван Пересве-
тов не был одинок. Критику устаревших феодальных порядков
можно было найти и у других русских публицистов, современ¬
ников Пересветова. Но Пересветов выразил передовые идеи сво¬
ей эпохи с большей полнотой и художественной силой, чем они.
Воспользовавшись памятной его современникам историей паде¬
ния Византии, Пересветов сумел на этом примере показать при¬
чину слабости и могущества государств и их правителей. Так,
Византия, по его словам, погибла вследствие властолюбия и эго¬
изма вельмож, которые, пользуясь слабостью юного царя Конс¬
тантина, роскошествовали, вели праздную жизнь, занимались
интригами, мучили и угнетали людей, не заботясь о нуждах го¬
сударства, о принятии необходимых мер для защиты его от чу¬
жеземных захватчиков. Наоборот, Магмет-салтан был выдаю¬
щимся правителем, образцом для других. Он сделал свое госу¬
дарство сильным, не доверял вельможам, казнил их за измены,
за лихоимство, за неправды, за леность. Магмет-салтан во всех
своих начинаниях опирался на простых «воинников» (т. е. служи¬
лых дворян, в понимании Пересветова), умел заслужить их лю¬
239
бовь и с их помощью ввел настоящий порядок в государстве.
У такого правителя, говорил Пересветов, все будет хорошо, так
как «не веру бог любит, но правду».
Таким образом, Магмет-салтан в изображении Пересветова
был идеалом правителя, примером для молодого русского царя,
которому предстояло завести такой же порядок в Московском
государстве. Недаром, говорит Пересветов, служивший у воево¬
ды Петра москвитянин Васька Мерцалов на вопрос воеводы:
«Ты гораздо знаешь про то царство Московское, скажи мне под¬
линно, есть ли в том царстве правда?» — отвечал: «Вера, госу¬
дарь, христьянская добра, всем сполна, и красота церковная
велика, а правды нет». И к тому Петр-воевода заплакал и рек
так: «Коли правды нет, то всего нет».
Особенное значение придавал Пересветов реорганизации рус¬
ского войска. Мысль об этом была наиболее близка ему. Преж¬
де всего, полагал он, необходимо обеспечить всех служилых лю¬
дей постоянным денежным жалованьем. Для этого «сильному
государю годится со всего царства своего доходы себе в казну
имати, а ис казны своея воинникам сердце веселити». Только
личные заслуги должны содействовать продвижению человека
по службе: «Ино у царя кто против недруга крепко стоит, смерт¬
ною игрою играет и полки у недругов разрывает и царю верна
служит, хотя от меньшего колена, и он его на величество подъи-
мает и имя ему велико дает и жалования ему много прибавля¬
ет». Выступая против местничества, как устаревшего предрас¬
судка, Пересветов делает выпад против феодальной знати: «от
богатых,— пишет он,— мудрость воинская не починается ни-
коли... Богатый о войне не мыслит, мыслит о упокое; хотя и бо¬
гатырь обогатеет, и он обленивается».
Военные реформы, по мнению Пересветова, необходимы в
первую очередь потому, что перед Русским государством стоят
задачи возвращения исконных русских земель, захваченных со¬
седними странами. Сам воевода Петр, говорит Пересветов, «начи¬
тал в мудрых своих книгах с своими докторы и философы про
твое царское прирожение по небесному знамению, что быть тебе
царю великому, и покорит бог недругов твоих тебе, государю, и
божьей помощью дочлися в книгах, что обладать тебе, государю,
многими царствами». Имея в виду предстоящую упорную борьбу
с Казанским царством, Пересветов проявляет особенную заботу
о коннице, которой предстояла исключительно важная роль в
борьбе с искусными татарскими наездниками: «А велел бы еси,
государь, делати щиты на триста человек, да велел бы еси, госу¬
дарь, на триста коней юнацких делати щиты же, которые гораз¬
ды играти смертною игрою против недруга за веру христианскую
и за тебя государя великого царя».
Выступая как идеолог передовой части дворян против наси¬
лий крупных феодалов, Пересветов критикует усиливавшееся к
240
середине XVI века стремление к захвату крестьянских земель
и к распространению барщинной формы эксплуатации самих
крестьян. Это вызывает его решительный протест: «Которая зем¬
ля порабощена, в той земле все зло сотворяется: татьба, разбой,
обида, всему царству оскужение великое». В качестве професси-
онала-воина Пересветов выступает против рабства и крепостных
отношений в стране, отрицательно влиявших на боеспособность
войска, основную массу которого составляли крестьяне. Магмст-
салтан, по его словам, «во своем царстве дал волно служити у
велмож своих, кому ни буди. А не велел их прикабаливати, ни
прихолопити, а служить им добровольно... Да велел пред себя
книги принести полныя и докладныя, да велел их огнем пожещи».
Пребывание з Семиградье и Молдавии, общение с турецкими
войсками, среди которых было много южных славян и греков,
убедило Пересветова в том, что порабощенное турками населе¬
ние Балканского полуострова ждет помощи от единокровного
русского народа в своей борьбе против угнетателей. Он приво¬
дит слова греков, говоривших с гордостью «латынянам»: «Есть
у нас царство волное и царь волный, благоверный государь князь
Иван Васильевич». Пересветов слышал сам, как южные славяне
и греки выражали надежду «свободити русским царем от на-
силства турьского царя иноплемянника».
И. С. Пересветов как писатель был по-своему новатором.
В своих сочинениях он показал, что процветание государства за¬
висит главным образом от системы управления, от качеств самих
правителей. Он беспощадно разоблачал своекорыстие и узость
классовых интересов феодальной верхушки и призывал цент¬
ральную власть к суровой расправе с нарушителями государст¬
венных интересов. Язык сочинений Пересветова свободен от ар¬
хаизмов книжной речи. Это живой, энергичный язык XVI века.
Пересветов создал новый жанр в русской средневековой литера¬
туре. Он «придал исторической повести публицистическую за¬
остренность. Герои Пересветова только носят исторические
одежды, на самом же деле они взяты из окружающей публицис¬
та обстановки. Пересветов был первым, кто попытался создать
новый жанр литературного произведения — жанр публицисти¬
ческой челобитной» *.
В 1552 году произошло крупное историческое событие: рус¬
ские войска овладели Казанью. Тем самым было ликвидирова¬
но разбойничье феодальное государство на востоке, в течение
долгого времени угрожавшее безопасности и самому существо¬
ванию русского народа. Постоянные набеги казанских феодалов
на русские пределы были связаны с общими агрессивными за¬
мыслами мусульманской Турции по отношению к народам Евро-
» А. 3 и м и н. И. С. Пересветов и его сочинения. М.—Л., Изд-во АН СССР»
1956, стр. 27.
16 Заказ 232
241
пы. Войска турецкого султана Сулеймана II тремя последова¬
тельными волнами, в 1520, 1525 и 1529 годах, вторгались в
Центральную Европу и доходили до стен Вены. Судьба евро¬
пейской цивилизации висела на острие мусульманского меча.
От Аравии до Гибралтара турецкие феодалы установили свое
господство, стремясь полностью уничтожить самобытную куль¬
туру покоренных ими народов. Проводниками турецкой экспан¬
сии на востоке Европы являлись татарские ханства: Крымское,
Казанское и Астраханское, находившиеся в вассальной зависи¬
мости от Оттоманской империи.
Угрожая жизни и свободе всех европейских народов, турец¬
кие захватчики предварительно думали нанести смертельный
удар с востока и юга Русскому государству и тем самым развя¬
зать себе руки для дальнейших завоеваний в Европе. Таким
образом, борьба русского народа против феодального Казанско¬
го царства была составной частью борьбы европейских'народов
за спасение цивилизации от полудиких завоевателей, действо¬
вавших во имя реакционной идеи «единства мусульманского
юрта».
Реакционные казанские феодалы рассматривали свое госу¬
дарство как естественного наследника распавшейся в конце
XV века Золотой Орды и стремились всеми силами продолжать
ее политику порабощения и зверского угнетения соседних наро¬
дов. Они совершали непрерывные грабительские набеги на Рус¬
скую землю, сопровождавшиеся страшным опустошением и мас¬
совым угоном в плен населения. По официальным данным, в
1551 году в Казани находилось более ста тысяч русских пленни¬
ков, подвергавшихся неслыханным унижениям и бесчеловечной
эксплуатации со стороны казанских феодалов. Характеризуя
деятельность крымско-казанских захватчиков, К. Маркс писал:
«...завоевывать они больше уже не могли, но производили опусто¬
шения» К
Трудящиеся массы Казани, имевшие давние исторические
связи с русским народом, неоднократно выражали желание вой¬
ти в состав Русского государства и перестать служить интересам
захватнической политики турецко-татарских феодалов. Даже
среди правящей верхушки в Казани имелись сторонники прочно¬
го союза с Москвой, так называемая «московская» группировка,
понимавшая, что без такого союза невозможно экономическое и
культурное развитие самой Казани.
Усиление турецко-татарского натиска в первой половине
XVI века заставило Русское государство принять решительные
меры для самозащиты. Правительство Ивана IV в 1545 году
предпринимает военный поход к Казани, носивший характер
демонстрации в поддержку «московской» группировки, боров-
1 «Архив Маркса и Энгельса», т. VIII, М., Госполитнздат, 1946, стр. 163.
242
шейся в Казани против турецкого ставленника Сафа-Гирея. Дей¬
ствительно, в Казани вспыхнуло народное восстание, низложив¬
шее Сафа-Гирея. Весной 1546 года казанским царем был про¬
возглашен касимовский хан Шигалей (Шах-Али), находившийся
в союзных отношениях с Москвой.
В ответ на это султанская Турция постаралась немедленно
создать сильную коалицию реакционных мусульманских феода¬
лов. В том же году Сафа-Гирей с крымскими и ногайскими вой¬
сками двинулся снова к Казани, а его дядя крымский хан Сагиб-
Гирей одновременно вторгся в Русскую землю с юга, чтобы
помешать русским войскам прийти на помощь Шигалею. После
восьмидневных боев Казань была захвачена Сафа-Гиреем, а
Шигалей бежал в Москву. Победа реакционных сил и последо¬
вавшие за ней жестокие репрессии заставили эмигрировать из
Казани многих сторонников московской ориентации. Недоволь¬
ные возвращением турецкого ставленника Сафа-Гирея, предста¬
вители чувашского населения Казанского царства (горные чере¬
мисы) обратились к московскому правительству с просьбой при¬
нять их в русское подданство и с этого момента стали активно
помогать русским в борьбе против казанских феодалов.
Борьба русского народа против реакционных казанских фео¬
далов была борьбой справедливой, вызванной необходимостью
самообороны и дальнейшего политического и экономического
развития, требовавшего объединения всего волжского торгового
пути в единой государственной системе. Московское правитель¬
ство, выполняя эту важнейшую задачу, в 1547—1548 годах осу¬
ществило второй поход к Казани, в котором участвовал молодой
Иван IV.
В 1549 году, после внезапной смерти Сафа-Гирея, борьба за
Казань вступает в последний, завершающий период. Реакцион¬
ными феодалами в Казани был провозглашен царем младенец
Утямыш-Гирей, сын Сафа-Гирея, но фактически стала править
мать Утямыш-Гирея царица Сумбека (Сююн-бике). Недовольное
население Казани стало волноваться. Стремясь помочь своим ка¬
занским вассалам, султанская Турция побуждает Ногайскую
Орду выступить на помощь «единоверным» казанцам.
К этому времени московское правительство осуществляет ре¬
организацию военных сил, обеспечивает договором с Польско-
Литовским государством безопасность своих западных границ и
весной 1551 года строит на реке Свияге крепость, в непосредст¬
венной близости от Казани.
Видя решительные действия Москвы, народы Поволжья:
чуваши, мордва и мари — выходят из подчинения казанским
феодалам и «бьют челом» о принятии их в русское подданство.
В самой Казани происходит восстание, кончившееся победой
«московской» группировки. Победители путем прямых перегово¬
ров с Москвой согласились отпустить из Казани шестьдесят
16*
24а
тысяч русских пленников и приняли вновь царем Шигалея, с
которым в Казань приехали русские советники и вооруженные
стрельцы. Мало этого, весной 1552 года сами казанцы обратились
к Ивану IV с просьбой, чтобы русский «царь держал их так же,
как в Свиязском городе». На смену Шигалею из Москвы был
послан воевода князь С. И. Микулинский, но казанские реакцио¬
неры, подстрекаемые Турцией, отказались впустить его в Казань
и провозгласили царем турецкого ставленника — астраханского
царевича Едигера (Ядигара).
Московское правительство, внимательно следившее за разви¬
тием событий, не было застигнуто врасплох. Летом 1552 года
сильное русское войско во главе с самим царем выступило в по¬
ход. Часть войска направилась к Туле, куда уже подступил
крымский хан Девлет-Гирей, чтобы отвлечь русских от похода на
Казань. Прибытие русских войск заставило Девлет-Гирея не¬
медленно снять осаду с Тулы и поспешно бежать, бросив артил¬
лерию, присланную ему на помощь турецким султаном.
Обезопасив южные границы от крымско-турецких захватчи¬
ков, русские войска без промедления двинулись к Казани.
25 августа 1552 года началась знаменитая осада Казани, кончив¬
шаяся 2 октября, когда русские войска штурмом овладели не¬
приступной казанской крепостью.
Взятие Казани способствовало превращению Русского цент¬
рализованного государства в многонациональное, способное от¬
разить любое нашествие извне, откуда бы оно ни исходило. Все¬
мирно-историческое значение этой победы заключалось в том,
что ее результатом было ослабление «турецкой военно-феодаль¬
ной монархии, жившей за счет завоеваний. Тень нового ига — ту¬
рецкого ига — нависла тогда над Европой. Русское государство,
борясь с татаро-турецким напором, отражало общеевропейские
интересы и потребности и спасло от завоевателей европейские
народы и европейскую цивилизацию» К
Великая победа над Казанью вызвала новый подъем в раз¬
витии русской средневековой культуры и литературы. Одним из
первых проявлений этого подъема было введение на Руси книго¬
печатания. Потребность быстрого изготовления книг в большом
количестве, вызванная распространением русской культуры на
территориях, воссоединенных в XVI веке в едином Русском госу¬
дарстве, не могла уже удовлетвориться простой перепиской ру¬
кописей. Несовершенство рукописных книг, писавшихся разными
писцами в разных областях Русской земли, имеющих свои мест¬
ные диалекты, отсутствие единой орфографии и единых грамма¬
тических правил было отмечено еще в «Стоглаве», в постанов¬
лении которого прямо сказано: «писцы пишут с неисправленных
1 «Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV — начало XVII в.».
М.—Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 368.
244
Первопечатник Иван Федоров.
переводов, а написав не-правят, опись к описи прибывает и не-
дописи и точки непря1мые».
Введение книгопечатания в таких условиях стало неотлож¬
ной задачей. Русский первопечатник Иван Федоров в послесло¬
вии к изданию «Апостола» 1564 года так рассказывает о при¬
чинах, побудивших московское правительство организовать кни¬
гопечатание. После взятия Казани Иван IV, пишет Федоров,
«повеле св. книги на торжищах куповати и в св. церквах полага-
ти, псалтыри, и евангелия, и апостолы, и прочие св. книги, в них
же мали обретошася потребни, прочие же вси растлени от пере-
писующих, ненаученых сущих и неискусных в разуме, ово же и
неисправлением пишущих, и сие доиде царю в слух. Он же начат
помышляти, как бы изложити печатные книги, якоже в греках,
и в Венецыи, и во Фрягах, и в прочих языцех, дабы впредь св.
245
книги изложилися праведне. И тако возвещает мысль свою пре-
освящ. Макарию митрополиту всеа Руси. Святитель же, слышав,
зело возрадовася... И тако повелением благочестивого царя и
великого князя Ивана Васильевича всеа Руси и благословением
преосвящ. Макария-митрополита начата изыскивати мастерство
печатных книг в лето 61-е осьмыя тысящи (1553 г.) в 30-е лето
государства его. Благоверный же царь повеле устроити дом от
своея царския казны, идеже печатному делу строитися, и нещад¬
но даяше от своих царских сокровищ делателем: Николы чюдо-
Гостунского дьякону Ивану Федорову да Петру Тимофееву
Мстиславцу, на составление печатному делу и их успокоению,
дондеже и на совершение дело их изыде».
Послесловие к «Апостолу», написанное Иваном Федоровым,
поражает, по справедливому замечанию академика А. С. Орло¬
ва, «его редкостной складностью, его литературным стилем...
там все умеренно, все обладает наибольшим тактом — и цитация
и само изложение — как будто бы сделано для гравировки на
монументальном памятнике» *.
В короткое время русское книгопечатание достигло высокого
уровня. Формат книг, подгонка киновари к черному шрифту,
изящество орнамента, гравюры, заглавные буквы — все это сви¬
детельствует о замечательном искусстве первого русского печат¬
ника Ивана Федорова, который умел не только лить пушки, быть
маляром и столяром, но сумел сделаться талантливым худож¬
ником и писателем.
Но вскоре Иван Федоров был вынужден покинуть Москву,
как он сам пишет: «Презелного ради озлобления часто случаю¬
щегося нам... от многих начальник и свещенно-началник и учи¬
тель, которые на нас зависти ради многия ереси умышляли, хо-
тячи благое в зло превратити». Вероятно, отъезд первопечатни¬
ка произошел с согласия московских властей, поскольку он мог
беспрепятственно вывезти с собой необходимые типографские
принадлежности для продолжения работы на новом месте. Мос¬
ковские власти, конечно, понимали важность деятельности рус¬
ской типографии в западных областях бывшего древнерусского
государства, где в то время подготовлялась польским правитель¬
ством церковная уния с целью денационализации русского пра¬
вославного населения.
Иван Федоров основал типографию в Заблудове, где сначала
нашел влиятельного покровителя в лице гетмана Ходкевича.
Когда же в 1569 году была принята уния, Ходкевич, принявший
ее, прекратил поддержку русской типографии. Позднее И. Фе¬
доров переезжает во Львов, но для устройства там типографии
у него уже нет необходимых денег. Он пробует достать деньги
1 А. С. О р л о в. К вопросу о начале печатания в Москве. Сб. «Иван Фе¬
доров первопечатник», М.—Л., Изд-во АН СССР, 1935, стр. 18.
246
у «многащи богатых и благородных вь мире, помощи прося от
них, и метание сътьоряя коленом касаяся и припадая на лицы
земном, сердечно каплющими слезами моими ноги их омывах,
и сие не единою ни дващи, но и многащи сътворях». Убедив¬
шись, что и во Львове знатные и богатые люди предали нацио¬
нальные интересы во имя личных, гарантированных им унией,
русский первопечатник обратился к «малым» людям, которые
не замедлили прийти ему на помощь. «Не мню бо,— пишет он в
1574 году в послесловии к львовскому изданию «Апостола»,—
от избытка им сия творити, но якоже оная убогая вдовица от
лишения своего две лепте въвергшия». Этим художественным
образом большой эмоциональной силы Федоров, по словам сов¬
ременного исследователя, «хорошо отражает социальное лицо
тех людей, которые помогли ему основать во Львове русскую на¬
родную типографию. Не случайно русский Букварь был напеча¬
тан Федоровым именно во Львове» К Послесловия большинства
книг, изданных Иваном Федоровым, свидетельствуют о замеча¬
тельном литературно-художественном даровании русского пер¬
вопечатника, памятник которому в настоящее время находится
в столице нашей родины Москве.
К середине XVI века относится также составление книги
«Домострой», получившей впоследствии печальную известность.
Но в XVI веке она отнюдь не являлась символом консерватизма
и домашнего произвола. Наоборот, ее назначение было совер¬
шенно другим, как показывает само ее название: «Книга, глаго¬
лемая Домострой, имеет в себе вещи зело полезны, поучение и
наказание всякому православному христианину, мужу и жене, и
чадом, и рабом, и рабыням». «Домострой» завершает собой тот
ьид назидательных произведений русской средневековой литера¬
туры, который был начат в XI веке «Изборником» князя Свято¬
слава в 1076 году и блестяще продолжен Владимиром Монома-
хом в его знаменитом «Поучении» детям в начале XII столетия.
Все эти книги имели своей целью не только упорядочение вза¬
имоотношений в феодальной семье, но главным образом норма¬
лизацию отношений между феодалами и зависимыми от них
людьми, слугами. Не случайно эти книги появлялись вслед за
крупными выступлениями угнетенных классов в XI, XII и XVI
веках.
«Домострой» состоит из 63 глав, каждая из которых имеет
свое заглавие. В основном содержание «Домостроя» можно све¬
сти к трем разделам: 1) «Како веровати и поклонятися и како
царя чтити», 2) «О мирском строении», т. е. «како жити с жена¬
ми и с детьми и домочадцы», и 3) «О домовом строении», т. е.
о хозяйстве.
1 Б. В. Сапунов. Первопечатник Иван Федоров как писатель. ТОДРЛ,
т. XIV. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1958, стр. 270.
247
В первой части «Домостроя» рассматриваются церковные об¬
ряды, которые обязан был неукоснительно выполнять каждый
русский человек в отношении религии, и как он должен был ве¬
сти себя по отношению к царю, а также к своему господину.
«Домострой» предписывал иметь в сердце страх к вышестоящим,
соблюдать верность им в службе, не обманывать их, не клеве¬
тать, не наушничать.
Во второй части «Домостроя» изображалась картина образ¬
цовой феодальной семьи. Глава ее — муж, отец. Он полновласт¬
ный государь в доме. Непослушных он вразумляет «рассуждени¬
ем», если же это не помогает, то Он должен на непослушных
«раны возлагати» или «плетью постегать», смотря по обстоятель¬
ствам. Впрочем, «Домострой» рекомендует провинившихся
«плеткою вежливенько побить, за руку держа». Рекомен¬
довалось «про всяку вину ни по уху, ни по видению не бити; ни
под сердце кулаком, ни пиньком, ни посохом не колоть, ни каким
железным или деревянным». Ведь от такого битья «многие прит¬
чи... бывают: слепота и глухота, и руку и ногу вывихнут, и перст,
и главоболее, и зубная болезнь». Поэтому лучше «поучать» без
гнева, чтобы никто не видел, а после «поучения» «примолвити
да пожаловати».
Если в наказании взрослых членов семьи «Домострой» сове¬
товал быть все же умеренным, то в отношении детей отцу можно
было не стесняться: «Казни сына твоего от юности его,— гово¬
рилось в «Домострое»,— и покоит тя на старость твою, и даст
красоту души твоей. И не ослабляй, бия младенца: аще бо жез¬
лом биеши его, не умрет, но здравее будет; ты бо, бия его по
телу, а душу его избавляеши от смерти. Любя же сына своего,
учащай ему раны, да последи о нем возвеселишася». Отсутствие
строгости при воспитании детей, по мнению «Домостроя», при¬
водило к печальным результатам, в таком случае «будет ти до¬
саждение, и болезнь душе, и тщета домови, погибель имению, и
укоризна от сусед, и посмех пред враги, пред властели платеж
и досада зла».
Много места отводилось в «Домострое» отношениям между
господами и слугами. Господин должен был смотреть за тем,
чтобы слуги были молчаливы, не переговаривались между собой
и не судачили о своих господах. Слугам предписывалось, если
они «где в людях были, что дурное видели, того дома не сказы¬
вать, а что дома делается, того в людях не сказывати». Если
слуга не смолчит, хотя бы и прав был, то все же его следует
побранить или даже ударить: «тем брань утолиши, также и убы¬
ток и вражда не будет». «Домострой» советовал не доверять слу¬
гам, держать от них все под замком, а посылая их с чем-нибудь,
предварительно посылаемое взвесить, смерить и пересчитать.
В доме слуги должны были вести себя пристойно: «не копать нос
перстом», не сморкаться, не харкать, не плевать. А уж если это
24S
необходимо было сделать, то, отойдя в сторону, плюнуть, заво¬
ротись, да потереть ногою: «так всякому человеку пригоже». Но
«Домострой» не мог скрыть тяжелого положения слуг в фео¬
дальной семье, что являлось нередко причиной острого конфлик¬
та между ними: «ино той слуге, мужику, или женке или девке,
в неволе заплакав, и лгать и красть», констатировал «Домо¬
строй».
В третьей части «Домостроя» собраны наставления о том, как
следует вести хозяйство. У хорошего хозяина все вещи должны
находиться на своих местах. Возвращаясь откуда-нибудь домой,
следует «пришед да сняв платейце, высушить, и вымять и выте¬
реть и выпахать хорошенько, укласть и упрятать, где то живет».
Настоящий хозяин должен заботиться, чтобы у него всегда «двор
бы был по тому же везде бы крепко горожен, или тынен, а воро¬
та всегда приперты, а собаки бы стороживы, а слуги бы стерегли
же, а сам государь или государыня послушивают ночи». В изоб¬
ражении «Домостроя» феодальный дом — это укрепленный за¬
мок, где все живут под пристальным наблюдением хозяина-госу-
даря и под постоянным страхом наказания за малейшую провин¬
ность.
«Домострой», несмотря на его практическое назначение, пред¬
ставляет большой интерес и в чисто литературном отношении.
Он написан живым разговорным языком, без сугубо книжных
выражений и лексических архаизмов. Речь «Домостроя» по-на¬
родному проста, точна, деловита, лаконична, по-своему богата,
красива и образна. В ней много народных пословиц и поговорок
(например: «поклонны головы меч не сечет», «покорно слово
кость ломит» и т. д.). Обильно представлены в «Домострое»
просторечные формы слов с уменьшительными суффиксами: «по-
тиральце на плечи принесть», «пригнетено дощечкою», «решеточ¬
кою пригнетены под камешком легонько». Нередка в «Домост¬
рое» прямая речь, содействующая более живому восприятию. На¬
пример, «и спросят о чем про кого иногда и учнут пытати, ино
отвещати: «не ведаю аз ничего того, и не слыхала и не знаю, и
сама о неподобном не спрашиваю, ни о княгинях, ни о боярынях,
ни о суседях не пересуживаю». Или: «а по двору идешь, и кто
спросит, каким делом идешь, ино того не сказывати, а отвечать:
не к тебе аз послан, к кому аз послан, с тем то и говорить».
«Домострой» представляет большой интерес как литератур¬
ный памятник, классически выразивший общественные и семей¬
ные отношения при феодальном строе, основанном на жестоких
методах управления и эксплуатации трудящегося населения.
Именно поэтому «Домострой» стал впоследствии нарицательным
именем всякой косности, рутины и самоуправства, мешавших
движению вперед, тормозивших прогрессивное развитие об¬
щества.
Богатая историческими событиями эпоха середины XVI века
249
обусловила появление ряда крупнейших литературных памятни¬
ков. Среди них видное положение занимает «Степенная книга»,
ставившая своей задачей показать мировое значение Русского
государства и права московских государей на единодержавное
управление им. С этой целью о всех предках московских князей
в «Степенной книге» говорилось в особых главах («степенях»
или «ступенях»), представляющих как бы «лествицу», ведущую
непосредственно от Владимира I к Ивану IV Таким образом
утверждалось преемство «единодержавия» Ивана IV как един¬
ственного прямого наследника первых русских князей. Такая
идейная направленность требовала и соответствующего пышного
литературного оформления. Созданная в «макарьевской» школе,
«Степенная книга» довела до высшей степени искусное «плете¬
ние словес», заменившее конкретную характеристику длинного
ряда предков Ивана Грозного. Как образец слога «Степенной
книги» можно привести «похвалу» отцу Грозного, князю Васи¬
лию III: «Поистине убо царь нарицаешеся, иже царствуяй над
страстьми и страстем одолевати могий, иже целомудрия венцом
венчанный и порфирою правды облеченный. Тем убо бысть сей:
истовый, велеумный правитель, вседоблий наказатель, истинный
кормчий, изящный предстатель, молитвенник крепок, чистоте
рачитель, целомудрия образ, терпения столп, князем руским и
боярам, прочим вельможам, и всем людем, и всему священному
собору благоразумный соглагольник...» и т. д. Нечего и говорить,
что такая характеристика отнюдь не соответствовала историче¬
скому князю Василию Ивановичу.
Еще более грандиозным по замыслу был «Лицевой свод», то
есть иллюстрированная летопись, охватывавшая всю историю
человечества и доводившая ее до царствования Ивана Грозного.
Так широко задуманный «Лицевой свод» был и выполнен с не¬
обыкновенной пышностью. О его оформлении можно судить по
сохранившимся до нашего времени нескольким томам этого
«Свода». Остатки великолепной летописи имеют 9700 листов
текста и более 10 000 иллюстраций-миниатюр.
О большом подъеме русской культуры и искусства середи¬
ны XVI века свидетельствуют, кроме литературы, зодчество и
живопись того времени. Многие архитектурные памятники той
эпохи хорошо сохранились. Самым выдающимся из них является
храм Василия Блаженного в Москве, построенный в 1554—1560
годах в честь завоевания Казани. Строители храма русские зод¬
чие Постник Яковлев и Барма синтезировали в этом сооружении
опыт русского народного деревянного зодчества. Они перенесли
в камень формы, выработанные практикой строительства из де¬
рева. На месте, отведенном для храма, сначала была выстроена
его деревянная модель. Русские зодчие с необыкновенным искус¬
ством соединили в едином храме девять совершенно самостоя¬
тельных и непохожих друг на друга церквей, воплотив этим идею
250
централизации вокруг Москвы полусамостоятельных феодальных
княжеств древнерусского государства и присоединение новых
царств: Казанского и Астраханского. Таким образом, знаменитый
храм не только воплотил в себе традиции русского националь¬
ного зодчества, но и выразил средствами архитектуры великую
идею своего времени: создание могучего централизованного
Русского государства.
Архитектурному подъему соответствовал подъем в живописи.
Интересно, что наиболее замечательный образец монументаль¬
ной живописи того времени, сохранившийся до нас, также был
связан с темой завоевания Казани. Картина эта, получившая на¬
звание «Церковь воинствующая», представляет собой большое
полотно размером 4,25X1,5 м. Писалась она специально для
царского дворца, где и находилась долгое время. Ныне она хра¬
нится в Государственной Третьяковской галерее в Москве. На
картине изображен условный русский пейзаж: пологие холмы с
текущей между ними речкой и растущими по склонам деревья¬
ми. Чувствуется в картине глубокая любовь художника-патрио-
та к родной русской природе. Справа вверху на картине изобра¬
жен горящий город — Казань, слева — высокая стена другого
города, благословляемого богородицей, держащей на руках
младенца,— это Москва. От горящего города движется к Моск¬
ве победоносное войско, предводимое юным полководцем Ива¬
ном IV За царем следует император Константин, а среди воинов
находится Владимир I с сыновьями Борисом и Глебом. Русское
воинство окружено небесным воинством с нимбами вокруг го¬
лов. В этой символике выражена с большой силой идея величия
Московского царства, как ее понимали в XVI веке.
В литературе непосредственным отражением события 1552 го¬
да явилась героическая эпопея «Сказание о царстве Казанском»,
законченная ее автором лишь в середине 60-х годов. В этом мо¬
нументальном произведении русской средневековой литературы
рассказывается вся история Казанского царства от первых дней
его возникновения до падения в 1552 году.
Из ста глав, на которые делится весь памятник, примерно
третья часть посвящена прошлой истории Казани, а остальные
две трети — осаде и взятию города русскими войсками. Такое
деление на сто глав, возможно, было подсказано автору эпопеи
известным «Стоглавом» — книгой постановлений церковного со¬
бора 1551 года.
Сам автор называет свою эпопею «красною», «сладкою» и
«новою повестью», которая должна «разумно» объяснить чита¬
телям многовековую историю отношений Казани к Русскому го¬
сударству и доказать неизбежность («разумность») победы рус¬
ского народа. Но, по определению автора, его произведение не
историческая хроника, а именно художественное создание: «кра¬
сная» и «сладкая», «новая повесть».
251
Автор «Сказания» сообщает о себе интересные биографиче¬
ские подробности, позволившие ему получить исключительно
ценные сведения для написания этой «новой повести». «Случи
ми ся,— рассказывает он,— пленену быти варвари и сведенну бы-
ти в Казань. И дата мя царю Казанскому в дарех Сапки-
рею. И взят мя царь с любовию к себе служити во двор свой
постави мя пред лицем своим стояти. И быв тамо 20 лет. Во
взятие же казанское изыдох ис Казани на имя царево москов¬
ского. Царь же мя крести, вере христове причте и мало земли
ми уделом дасть. И нача служити ему верно. Мне же, живущи
в Казани, часто и прилежно от царя во веселии пытающи
ми премудрейших и честнейших казанцев — бе бо царю по
премногу зная мя, и любя мя; велможи же его паче меры
брежаху мя».
Таким образом, автор «Сказания» располагал устными рас¬
сказами казанских вельмож и царя Сафа-Гирея о том, что проис¬
ходило в Казани до ее взятия русскими войсками. Таких сведе¬
ний, как говорит сам автор, он нигде потом не нашел в русских
летописях. Последнее* обстоятельство дало повод русским доре¬
волюционным историкам признать сведения, сообщаемые в
«Сказании», необоснованными. Поэтому еще Карамзин, не поняв
жанрового своеобразия «Сказания», отнесся к нему как к
обыкновенной летописи и несправедливо считал, что «казан¬
ский летописец» «баснословит», т. е. сообщает заведомую
неправду.
Сомнения в правдивости автора «Сказания» доходили даже
до того, что некоторые историки литературы считали вымышлен¬
ным его рассказ о двадцатилетием пребывании в казанском пле¬
ну, простым литературным заимствованием из «Повести о взятии
Царьграда» Нестера Искандера, сообщавшего о себе похожие
сведения. В настоящее время можно считать доказанным, что
автобиографические сведения, приводимые автором «Сказания»,
вполне соответствуют действительности. Даже считавшийся
«баснословным» его рассказ о возникновении Казанского царст¬
ва на самом деле весьма точно воспроизводит предания и леген¬
ды, бытовавшие в XVI веке среди казанских феодалов. Вполне
понятно, что этим феодалам нужна была легенда о происхожде¬
нии Казани непосредственно от Золотой Орды, оправдывавшая
их грабительскую и захватническую политику по отношению к
Русскому государству. Именно «премудрейшие» и «честнейшие»
казанские вельможи могли рассказать автору «Сказания» о фан¬
тастическом первооснователе Казани золотоордынском хане
Саине и о первом фактическом казанском царе Улуг-Мухаммеде,
потомке и наследнике Чингизидов. Ведь подобные легенды, по
справедливому утверждению советских историков, «не могли
возникнуть в исконной среде болгарского населения Казанского
царства или других народов, населяющих его: черемис, марий¬
252
цев, мордвы и также покоренных пришедшим татарским улусом
во главе с Улуг-Мухаммедом» К
Но автор «Сказания» не только пересказывает слышанные им
от казанских феодалов легенды. Он переосмысливает их, нахо¬
дит в них доказательства справедливого характера войны Рус¬
ского государства против казанских феодалов, разбойнически
захвативших территорию, населенную другими народами, с кото¬
рыми Русская земля находилась прежде в самых тесных отноше¬
ниях. Поэтому автор «Сказания» с полным основанием утверж¬
дает: «Бысть убо от начала Руския земли, яко же поведают
Русь и варвари, все то Руская земля была едина, идеже ныне
стоит град Казань, продолжающееся в долину с единою от Нова
града Нижнего на восток, по обою странам великия реки Волги
вниз и до болгарских рубежов и до Камы реки, в ширину на
полунощие до Вяцкия, рече, земля и до Пермския, на полудние
до половецких предел,— все же то держава и область Киевская
и Володимирская, но тех же ныне Московская».
Автор «Сказания» — истинный русский патриот. Он прекрас¬
но понимает, что победа над сильным врагом, каким являлись
для Руси татаро-монголы, стала возможна лишь в результате
преодоления феодальной раздробленности и превращения Севе¬
ро-Восточной Руси в единое централизованное государство.
В своей эпопее он заявляет себя решительным сторонником еди¬
новластия и резко осуждает оппозицонную феодальную знать.
Отсюда полемическая страстность «Сказания», законченного в
середине 60-х годов, в самый разгар борьбы Ивана Грозного с
оппозицией княжат и бояр.
«Сказание» обнаруживает хорошее знакомство его автора с
антибоярской публицистикой того времени. Он, несомненно, чи¬
тал произведения И. С. Пересветова, утверждавшего, что «бога¬
тый о войне не мыслит, мыслит о упокое». Поэтому в полном
согласии с дворянским публицистом автор «Сказания» разра¬
жается гневной филиппикой по адресу русских князей-воевод,
вкладывая ее в уста своего героя Шигалея, говорящего
Ивану IV: «Живут бо у тебя князи твои и воеводы в велицей
славе и богатстве и тем во время брани бывают некрепцы, и не¬
сильны, и подвизаются лестно и нерадиво, друг за друга укло¬
няющиеся, воспоминающе славу свою, и многое имение, и красныя
жены своя, и дети».
Русские публицисты XVI века прекрасно понимали, какое
значение имеет военная организация для государства, склады¬
вавшегося в единое целое под постоянным напором вражеских
нашествий. Пересветов, как уже говорилось, первой обязанно¬
стью государя считал заботу о воинах. Эта мысль Пересветова 11 Б. Д. Г р е к о в а и А. Ю. Я к у б о в и ч. Золотая Орда и ее падение.
М.—Л., 1950.
<л
If П Н
>
I
I
%>пш
KA'^itKA 19 iuJiijMHf? .ЛшМЪ&фЛ
£Ь > <v* * J • * у 'Л л* *
\»A ДБмики «6л? u;tJ
H fa fK И 41Ц » If uT *I PrtH &- *v ** *
JU 111 v>4 Kfi^4 НИ CMC* rt«
I i t4 м *ч*-1 ■v* "дГл лл# ''
k *" ~ 4 y*s J *' <9&aiu
Л1 «tT** 4,
, «у ^ >***".
fi4r {***£* i?tf£*urf *
*•'>// -. vd»^2
Hi» Л**МрС^еА.б/#&&£4Щ
’ lv J
-j* Л'Ч. 4 />з
^ntfyjrju^f r *-C • arnF^f «'«iVWij ■“ *“
* • ,/
Заглавный лист рукописи XVI века «Сказание
о царстве Казанском»
настолько близка автору «Сказания», что он не устает повторять
ее па протяжении всей своей эпопеи. Так, в главе XXII он гово¬
рит об Иване Грозном: «И смети во всей области своей ратных
людей, служимых ему и любляше их и брежаше старые, яко
отца, средовечныя, яко братию, и юная же, яко сына, всех почи-
таше честьми прилежными. И от сего самодержца почашася.
И блещашеся копья медные и щиты, и златыя шлемы, железныя
одеяния на всех». И. в заключительной, сотой главе «Сказания»
опять повторяется, что заслугой Ивана IV автор считает, что
царь «токмо всегда о воинственном попечении упражняшеся, и
поучение о бранех творяше, и почиташе доброконники и храбрыя
оружники, и о сих с воеводами прилежаше, и сим во вся дни
живота своего с мудрыми советниками своими поучашеся, подви-
зашеся, како бы очистить землю свою от поганых нашествия, и
от частого пленения их...»
254
Развивая на протяжении всей своей эпопеи идею единства
Русской земли, автор «Сказания» следует примеру русских лето¬
писцев и начинает с воспоминаний о временах древнерусского
государства и его первых князьях-единовластцах. Времена славы
Русской земли, по мнению автора, продолжались до Батыева
нашествия, но и после русский народ не забывал своего замеча¬
тельного прошлого. Поэтому русский народ начал упорную борь¬
бу за свое освобождение от невыносимого ига. В этой борьбе
только новгородцы не приняли прямого участия, за что автор
гневно их осуждает, вполне оправдывая решительные действия
Ивана III, уничтожившего новгородскою независимость, а затем
ликвидировавшего татаро-монгольское иго. «И тогда, — пишет
он,— великая наша Руская земля освободися от ярма, и покори-
ся бесерменская; и нача обновлятися, яко от зимы, и на тихую
весну прелагатися, и взыде паки на древнее свое величество и
доброту и благолепие, якоже при Владимире преславне... и восия
ныне стольный преславный град Москва, вторый Киев».
Замечательная личность автора «Сказания о царстве Казан¬
ском» вырисовывается не только в свете его разносторонней ос¬
ведомленности как в исторических, так и в современных ему
событиях, но и в его исключительной литературной подготовлен¬
ности. Он знает древние хроники и летописания, ему хорошо из¬
вестна богатейшая сокровищница устного народного творчества.
Среди его поэтического арсенала немало эпитетов, свойственных
народному эпосу: поле чистое, девицы красные, кони добрые,
терема златоглавые, высокие, меды сладкие и т. д. Близость авто¬
ра «Сказания» к народной поэзии подтверждается обилием
просторечий в его эпопее: «стар да мал», «поехали далече» и
многие другие.
Опираясь на традиции устной народной лирики, автор «Ска¬
зания» сумел создать изумительные по художественной вырази¬
тельности «плачи» Сумбеки и Анастасии: одной — расстающейся
с властью и царством, другой — прощающейся с мужем, идущим
в сражение. Монументальность и величавое течение былинного
стиха отразились в описании торжественного въезда Ивана IV в
Москву во главе войска после взятия Казани: «Он же посреди
народа тихо путем прохождаше, на царьстем коне своем еде со
многим величанием и славою великою, на обе страны против
поклоняшеся народом, да вси людие насладятся, видяше веле-
лепная слава его сияюща на нем; бяше об оболчен во весь царь-
ский сан... в златая и серебряная одежа, и златый венец на главе
его с великим жемчугом и камением драгим украшен, и царь-
ская порфира о плещу его».
Народ и многочисленные иноземцы, дивясь такому велико¬
лепному зрелищу, невольно восклицали: «несть мы видали ни в
коих же царьствах, ни в своих, ни в чюжих, ни на коем же царе,
ни на короле сицевыя красоты и силы и славы великпя. Овин же
255
народи московстии, возлезша на высокий храмины и на забрала
и на палатныя покровы, и оттуда зряху царя своего, овии же да¬
лече наперед заскакаше, и от инех высот неких, лепяшеся, смот-
ряше, да всяко возмогут его видети. Девица же чертожная и же¬
ны княжия и болярские, им же нельзе есть в такие позорища
великия, человеческого ради срама, из домов своих изходити и
ни из храмин излазити не полезне есть, и где седяху и живяху
яко птица брегоми в клетцех, — они же сокровенне проницающе
из дверей и из оконец своих, и в малые скважницы, глядяху, и
наслажахуся многого видения того чюдного, и доброты, и славы
блещашася».
Эта сцена не только похожа на описание торжественного ше¬
ствия по Киеву былинного богатыря, но и отношение в ней к
Ивану IV совпадает с отношением к нему народных историче¬
ских песен. По справедливым словам А. М. Горького, «от глубо¬
кой древности фольклор неотступно и своеобразно сопутствует
истории. У него свое мнение о деятельности Людовика XI, Ивана
Грозного, и это мнение резко отлично с оценками истории, напи¬
санной специалистами, которые не очень -интересовались вопро¬
сом о том, что именно вносила в жизнь трудового народа борьба
монархов с феодалами» К
Действительно, «Сказание о царстве Казанском» дает совер¬
шенно иную трактовку деятельности и личности Грозного, чем
давали представители боярско-феодальной оппозиции в XVI веке
во главе с известным князем Андреем Курбским. «Сказание»
обнаруживает ясное понимание того, что именно вносила в
жизнь трудящегося населения страны непримиримая борьба
центральной власти с остатками феодальной знати, не желав¬
шей примириться с потерей своего прежнего независимого поло¬
жения. В этом отношении автор героической эпопеи XVI века
целиком стоит на народной точке зрения, так отчетливо выра¬
женной в русских народных песнях о взятии Казани. Народ в
этих песнях определенно связывает превращение Московской
Руси в царство мирового значения именно с событиями 1552 го¬
да, заставляя в песне самого Грозного говорить об этом так:
Казанское царство мимоходом взял,
Царя Симеона под меч склонил,
Снял я с царя порфиру.царскую,
Привез порфиру в каменну Москву,
Крестил я порфиру в каменной Москве,
Эту порфиру на себя наложил,
После этого стал Грозный царь1 2.
В другом варианте песни о взятии Казани та же мысль выра¬
жена еще яснее:
1 М. Горький. Собр. соч., т. 27, стр. 312.
2 «Песни, собранные П. В. Киреевским», вып. 6. М., 1864, стр. 98—99.
.256
...тогда-де Москва основалася;
И с тех пор великая слава! *.
В художественном отношении «Сказание о царстве Казан¬
ском» очень своеобразно. В целом оно написано в той книжной
манере русского средневековья, когда ритмическая организация
речи «писания» противопоставлялась обыденному разговорному
языку. Наличие ритмической речи в памятниках письменности,
начиная с XI века и кончая XVII столетием, можно объяснить
мощным влиянием на письменность устной народной поэзии, ее
ритмики, художественных приемов и словаря. Особенно ярко
ритмичность «Сказания» проявляется там, где автор хотел быть
наиболее лиричным, наиболее близким к такому жанру народ¬
ной поэзии, как «плач-причет». Вот, например, сцена прощания
Сумбеки с ее умершим мужем:
И вниде царица в мечеть,
где лежаши умерлы царь,
и сверже златую утварь с главы своея,
и роздра верхния ризы своя,
и паде у гроба царева,
власы главы своея терзающе,
и ноготьми лице свое деруще,
и в перси своя биюще,
и плакася, горько вопия, глаголя:
О милы мой господин, царю Сапкирее!
Даже в лаконических фразах панегирической характеристики
Ивана Грозного видна эта ритмичность:
...и многих велмож устраши,
от лихоимания и неправды обрати,
и праведен суд судити научи,
и правяше с ними до конца добре царьство свое,
кроток и смирен быти нача,
И праведен в судах и непреклонен,
ко всем воинственным своим людем милостлив и многодаровит.
Язык «Сказания», неторопливый, образный, широко исполь¬
зующий богатство письменной речевой традиции всей предше¬
ствующей средневековой русской литературы и в то же время
смело черпающий из неиссякаемой сокровищницы устной живой
речи, свидетельствует о выдающемся художественном таланте
его автора.
Но кто же был автором столь замечательной героической эпо¬
пеи XVI века? В одном из списков «Сказания», а именно в «Со¬
ловецком», на первой странице сказано, что текст написан Иоан¬
ном (Иваном) Глазатым. Все другие списки «Сказания» (а их
более двухсот) не имеют такого указания. В связи с этим возни-
1 Кирша Данилов. Древнерусские стихотворения. М., ГИХЛ, 1938,
стр. 194.
17 Заказ 232
257
кал вопрос: как понимать надпись «Соловецкого» списка? Мо¬
жет быть, Иван Глазатый только «списал» этот список, а не
сочинил все произведение? Вопрос этот до сих пор не может счи¬
таться решенным !.
Но независимо от того, какое имя носил автор «Сказания»,
важно, что в своей высокоталантливой эпопее он сумел с изуми¬
тельной полнотой и художественной силой изобразить величай¬
шее событие в жизни русского народа середины XVI века — раз¬
гром реакционного феодального Казанского царства, — имевшее
прогрессивное значение не только для русского народа, но и для
других народов Поволжья. Ведь «...Россия,— по определению
Ф. Энгельса,— действительно играет прогрессивную роль по отно
шению к Востоку... господство России играет цивилизаторскую
роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии, для
башкир и татар...» * 2
«Сказание о царстве Казанском» в ярких художественных
образах утверждает великую идею создания могучего многона¬
ционального Русского государства на востоке Европы, способно¬
го отразить любое вражеское нашествие и защитить от всякой
агрессии не только русский народ, но и те нерусские народы,
которые вместе с русским народом принимали участие в созда¬
нии этого государства. Поэтому, чтобы намеренно подчеркнуть
многонациональный характер, который приняло к середине
XVI века Русское государство, автор «Сказания» постоянно от¬
мечает храбрость и преданность тех татар, которые сражались
в рядах русского войска и самоотверженно помогали овладеть
Казанью. Именно с этой целью он делает одним из главных ге¬
роев своей эпопеи татарского царя Шигалея, служившего Ива¬
ну IV, и говорит, что Шигалей в «ратном деле зело прехитр и
храбр, яко ин никто же таков во всех царех служащих самодерж¬
цу, и вернейше везде верных наших князей и воевод, служаще
нелестно, за християна страдаше весь живот свой до конца».
И словно почувствовав необходимость объяснить, почему му¬
сульманин Шигалей старается для пользы христиан больше, чем
русские воеводы, автор «Сказания» делает такую оговорку: «Да
никто же мя не осудит от вас о сем, яко единоверных своих
похудяюще, и поганых же варвар похваляюще: тако бо есть, яко
и вси знают его и дивятся мужеству его и похваляют».
Несмотря на обилие христианской символики, чудес и вме¬
шательства небесных сил в человеческие дела, что неизбежно
было в литературе средневековья, автор «Сказания» не отлича¬
ется большой религиозностью. У него всегда на первом плане по¬
литический интерес. Когда, например, турецкий султан предла¬
' По вопросу об авторстве Ивана Глазатого в отношении «Сказания о цар¬
стве Казанском» подробнее см.: Н. Водовозов. Вступительная статья
в книге «Сказание о царстве Казанском». М., Гослитиздат, 1959.
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 27, стр. 241.
258
гает ногайцам идти на помощь единоверным казанцам, те отве¬
чают: «Хотяще язык наш с ними един и вера едина то убо
довлеет нам правда имети. Не токмо же нам подобает помогати
московскому на казанцев, но и на тебя самого, царя царем, аще
востанеши нань».
Автор «Сказания» проявляет широкую веротерпимость в во¬
просе строительства многонационального государства, в котором
вместе с христианами участвовали представители других веро¬
исповеданий. Многие персонажи его эпопеи одновременно мо¬
лятся и христианскому и мусульманскому богам. Так, татарин
Улуг-Мухаммед в борьбе против московского князя Василия II
призывает себе на помощь христианского бога: «Боже русский,—
глаголя, — слышах о тебе, яко милостив еси и праведен; не на
лице зриши человеком, но и правде сердца их испытуеши. Виждь
ныне скорбь и беду мою, и помози ми, будь нам истинный судья,
и суди в правду меж мене и великим князем и обличи вину кое-
гождо нас». И автор «Сказания» считает вполне естественным,
что христианский бог пришел на помощь мусульманину против
христианина. Улуг-Мухаммед «победи великаго князя нашего
московского свирепосердие, яко да клятва не переступает, аще
и с поганым сотворяют. О блаженное смирение,, яко не токмо
нам, крестьяном, бог помогает, но и поганем по правде пособ-
ствует». Такой великой правдой, по мнению автора «Сказания»,
являлась дружба народов разных вероисповеданий, но объеди¬
ненных в едином государстве.
Выдвигая на передний план своей эпопеи татарина Шигалея,
автор «Сказания», конечно, не мог не знать исторических фак¬
тов, противоречащих этому. Так, в Воскресенской летописи под
7041 (1533) годом говорится: «Тоя же зимы генваря князь вели¬
кий Василие Иванович всея Руси положил опалу на бывшего
царя Казани Шигалея, что он правду свою порушил, учал ссы¬
латься в Казань и в иные государства без великого князя ведо¬
ма, и за то его велел князь великий из жалованья своего свести
с Коширы и с Серпухова, да поймав съслать на Белоозеро и с
царицею и посади за сторожа» К Позднее, как видно из Львов¬
ской летописи, Шигалей сам признавался юному Ивану IV:
«И аз государю своему великому князю Василию Ивановичу
всея Руси изменил, и правду свою преступил, и во всех есми сво¬
их делах перед своим государем виноват»1 2.
Вряд ли автор «Сказания», столь хорошо осведомленный во
всех подробностях политических событий своего времени, вни¬
мательно читавший, по его собственному признанию, все русские
летописи, не знал этих фактов. Однако он намеренно не говорит
о них, чтобы не ослаблять общего впечатления от положитель¬
1 «Полное собрание русских летописей», т. VI11, стр. 289.
2 Т а м ж е, т. XX, стр. 434.
17*
259
ных качеств своего героя, образ которого, по замыслу автора,
был выражением идеи централизованного, единого, но многона¬
ционального государства.
Автор «Сказания» нисколько не осуждает казанцев, муже¬
ственно защищавших свой город, но его презрение и ненависть
вызывают те изменники, которые сначала служили Москве, а
потом изменили ей. Таков казанский князь Чапкун, убитый впо¬
следствии самими казанцами. Предатель, по определению автора
«Сказания», это — змея, не помнящая добра. Поэтому «несть
мощно и лзе просту человеку со змием дружитися... но в место
сего добра главу его разбий и не дружися с ним, да не прежде
он уязвит тя, и болев умреши от него зле».
Заканчивая свое «Сказание о царстве Казанском» в середине
60-х годов XVI века, автор эпопеи изображает действия русских
воевод в 1552 году с позиций 60-х годов, когда многие из них
были обвинены в государственной измене и казнены. Поэтому
он заменяет разряды войск, действовавших под Казанью, раз¬
рядами ливонских походов до 1566 года. Вследствие этого такой,
например, крупный русский полководец, как князь Михайло
Воротынский, сосланный в 1562 году Иваном IV на Белоозеро
и не вернувшийся до 1566 года из ссылки, совсем не упоминает¬
ся в эпопее, хотя он играл заметную роль во взятии Казани. На
это не «баснословие», как думал Карамзин, а результат слож¬
ной политической обстановки, в которой приходилось писать
автору «Сказания».
Не удивительно, что «Сказание» было использовано уже в
XVII веке А. И. Лызловым, написавшим в 1687 году «Скифскую
историю», а в XVIII столетии наиболее полно М. В. Ломоносовым
в его «Кратком российском летописце», опубликованном в
1760 году *.
«Сказание о царстве Казанском» — это героическая эпопея,
с огромной художественной силой отразившая передовую идео¬
логию своей эпохи, когда складывалось многонациональное цен¬
трализованное Русское государство в ожесточенной борьбе с
внешними и внутренними врагами. Всякая попытка рассматри¬
вать «Сказание» как простой исторический источник, как «ка¬
занский летописец», приводила к неправильному пониманию это¬
го литературного памятника, игнорированию его идейного и
художественного значения, его выдающегося места в русском
средневековом историко-литературном процессе.
60—70-е годы XVI века, годы наиболее напряженной внешней
и внутренней борьбы, выдвинули выдающихся русских писате¬
лей, бывших одновременно и крупными государственными дея- 11 Подробнее об использовании М. В. Ломоносовым в его трудах по «Рос¬
сийской истории» текста «Сказания о царстве Казанском» см. в статье
Г. Н. Моисеевой «Казанская история» в творчестве М. В. Ломоносова». ТОДРЛ,
т. XXIV. Л., «Наука», 1969, стр. 357—361.
260
телями своей эпохи, — Андрея Курбского и самого Ивана Гроз¬
ного. До 1558 года между Курбским и Грозным существовало
полное согласие по вопросам внешней и внутренней политики.
Оба они принимали участие в Казанском походе 1552 года, оба
обсуждали проекты государственных реформ в «Избранной
Раде». Но после присоединения в 1556 году Астраханского цар¬
ства, когда весь волжский путь целиком оказался в пределах
Русского государства, перед московс .им правительством со всей
остротой встал вопрос о дальнейшлх задачах внешней политики.
Экономическое и политическое развитие страны требовало удоб¬
ного выхода на побережье Балтийского моря для торговых
и культурных связей со странами Западной Европы. Для этого
необходимо было воссоединить с Россией Ригу и Ревель (Тал¬
лин), захваченные в XIII веке крестоносцами и жестоко ими угне¬
таемые. Иван IV проявил ясное понимание этой важнейшей го¬
сударственной задачи. «...Сознательной целью» Грозного, указы¬
вает К. Маркс, «было дать России выход к Балтийскому морю» 1.
Грозного целиком поддерживало русское купечество и служи¬
лое дворянство, заинтересованные в укреплении военного могу¬
щества Русского централизованного государства. Не сочувство¬
вала Ивану IV верхушка феодальной знати, по традиции стояв¬
шая за продолжение борьбы с татарами и турками до полного
уничтожения Крымского царства, последнего их оплота на юге
России. Выразителем этой политики феодальных верхов стал
князь Андрей Курбский, один из наиболее образованных и ода¬
ренных русских писателей XVI века.
Вопреки мнению «Избранной Рады», и в том числе князя
Курбского, в 1558 году началась война за Прибалтику. Русские
войска после ряда блестящих побед овладели Нарвой и Юрье¬
вом (Тарту) и заняли почти всю Ливонию до Риги и Таллина.
Успехи русских, которым явно сочувствовало местное население,
вызвали тревогу у правительств соседних стран, которые поспе¬
шили создать антирусскую коалицию. В войну за Прибалтику
вступила Польша, за нею последовала Швеция, война приняла
международный характер.
В этих условиях обострилась борьба и внутри Русского госу¬
дарства. Тяжелая война на западе требовала напряжения всех
сил страны и сопровождалась усилением централизации. В на¬
чале 60-х годов прекратила свое существование «Избранная
Рада», бывшая правительством компромисса между феодальной
знатью и служилым дворянством. Ее виднейшие деятели, Силь¬
вестр и Адашев, были удалены из Москвы. Опираясь на служи¬
лое дворянство, царь начал преследование бояр. Андрей Курб¬
ский, находившийся в это время в Ливонии, начал тайные пере- 11 К- Маркс. Хронологические выписки. «Архив Маркса и Энгельса»,
т. VIII, М., Госполитиздат, 1946, стр. 165,
говоры с польским королем Сигизмундом и в апреле 1564 года
перебежал на сторону противника, изменив родине.
Измена Курбского произвела большое впечатление на совре¬
менников. Сам Курбский в своем письме, хотя и адресованном
Ивану IV, но предназначенном для всеобщего сведения, объяс¬
нял ее как протест против ничем якобы не вызванных казней
бояр Грозным. Это письмо Курбского представляет собой
большой интерес не только как политический документ, но и как
литературный. Начиная письмо в торжественной манере «ма-
карьевской» школы: «Царю от бога препрославленному, паче во
православии пресветлу явившуся», Курбский затем переходит
к резко обличительному тону: «Разумеваяй да разумеет совесть
прокаженному имуще, якове же ни в безбожных обретается».
Чувствуя, что ничем не сдерживаемая ненависть, сквозящая в
каждой строке его письма, может произвести неблагоприятное
для самого Курбского впечатление, он тут же объясняет, что
пишет «от многия горести сердца», вынужденный «гонения ради
прегорчайшего от державы твоея... мало изрещи ти, о царю».
Далее Курбский ставит перед Грозным вопросы, сформулиро¬
ванные как обвинительный акт: «Почто, царю сильных во Израиле
побил еси и воевод, данных ти на враги твоя, различными смерть-
ми расторгл еси, и победоносную святую кровь их во церквах бо¬
жиих пролиял еси, и мученическими кровьми праги церковные
обагрил еси, и на доброхотных твоих и душу за тя полагающих
неслыханы от века муки и смерти и гонения умыслил еси, изме¬
нами и чяровании и иными неподобными облагая православных,
и тщася со усердием свет во тьму прелагати и сладкое горько
прозывати?» С недоумением и скорбью спрашивает Курбский
Грозного, чем провинились перед ним эти люди? Не тем ли, что
прегордые «царства разорили и подручными тобе их во всем со¬
творили, у них же прежде в работе были праотцы наши? Не
претвердые ли грады ерманские тщанием разума их от бога
тебе даны бысть? Сия ли нам, бедным, воздал еси, всенародно
погубляя нас?» Таким образом, Курбский все успехи в Казан¬
ском походе и в Ливонской войне приписывает исключительно
заслугам феодальной знати, занимавшей высшие места в вой¬
сках и в государственном управлении.
Но Курбскому недостаточно было одних упреков царю в же¬
стокости, он стремился задеть более чувствительную сторону
Ивана IV, укоряя его в ереси, самом тяжелом грехе с точки зре¬
ния средневековых представлений. «Али ты бесмертен, царю,
мнишеся, и в небытную ерест прельщен, аки не хотя уже пред-
стати неумытному (неподкупному) судье, надежде христьянской,
богу начяльному Иисусу, хотящему судити вселенней в правду,
паче же не обинуяся пред гордым гонителем и хотяще изтязати
их до власти прегрешения их, яко же словеса глаголют?» После
этого Курбский переходит к рассказу о личных бедствиях и пре¬
262
следованиях, которым он подвергся без всякой вины. Он не ща¬
дил себя, много лет проливая за царя кровь, «яко воду». И вот
теперь его кровь вопиет к богу, который должен стать судьей
между Курбским и Грозным. «И еще, царю, сказую ти к тому:
уже не узриши, мню, лица моего до дни Страшного суда», на ко¬
тором «разсеченныя от тебя, у престола господня стояще, отмще¬
ние на тя просят». Заканчивает Курбский свою эпистолию пате¬
тическим восклицанием: «А писаньице сие, слезами измоченное,
во гроб с собой повелю вложить, грядущи с тобою на суд бога
моего».
В конце письма Курбский ядовито отмечает, что оно им
«писано во граде Волмере, господаря моего, Августа Жигимонта
короля, от него же надеян много пожалован быти и утешен ото
всех скорбей моих, милостию его господарскою».
«Письмо» Курбского, как и рассчитывал его автор, не только
дошло до Грозного, но и стало известно широким кругам совре¬
менников. Оно неоднократно переписывалось с другими сочине¬
ниями Курбского в отдельные сборники и сохранилось до нашего
времени в большом количестве списков.
Разумеется, оставить без ответа письмо Курбского, пред¬
ставлявшее собой искусно написанный обвинительный акт про¬
тив царя, Иван IV не мог. Грозный пишет взволнованное и стра¬
стное «Царево государево послание во все его Российское
царство на клятвопреступников его, на князя Андрея Курбского
с товарищи о их измене». «Послание» Грозного, как это вид¬
но из самого его названия, было обращено ко всему русскому
народу, хотя формально царь отвечал Курбскому. «Послание»
Ивана IV явилось целым трактатом по вопросу о существе само¬
державной власти и излагало программу внутренней и внешней
политики царя. Теоретический характер «Послания» сочетался с
публицистической остротой и выразительной силой живого рус¬
ского просторечия. Выступая в «Послании» апологетом неогра-'
ничейного единодержавия, Грозный объясняет свое отношение
к непокорным боярам следующим образом: «А жаловатп есмя
своих холопов вольны, а и казнить вольны же». Переходя к об¬
щим рассуждениям об управлении государством, он так возра¬
жает Курбскому на слова последнего о необходимости царю
править вместе со своими советниками — знатными феодалами:
«Ино се ли совесть прокаженна, яко свое царьство во своей руце
держати, а работным своим владети не давати? И се ли сопро-
тивен разумом, еже не хотети быти работными своими обладан-
ному и овладенному? И се ли православие пресветлое, еже рабы
обладанну и повеленну быти?»
Грозный хорошо понимает, чего добивается феодальная оппо¬
зиция: «еже вам на градех и властех совладати, иде же вам бы¬
ти не подобает. И что от сего случишася в Росии, егда быша в
коеждом граде градоначяльницы и местоблюстители, и каковы
263
разорения быша от сего и сам беззаконныма очима видел еси, и
отселе можеши разумети, что сие есть?» Многократно возвра¬
щаясь к этой основной своей мысли о пагубности феодального
многовластия, Грозный напоминает Курбскому о прошлом: «Ре-
чеши ли убо яко едино слово обращуся семо и овамо, пишу?
Понеже бо есь вина и главизна всем делом вашего злобесного
умышления, понеже с попом (Сильвестром) положисте совет,
дабы яз лишь словом был государь, а вы б с попом во всем дей¬
стве были государи: сего ради вся сия сключишася, понеже и
доныне не простите, умышляюще советы злы».
В доказательство того, что без единодержавия гибнут цар¬
ства, Грозный приводит историю падения Константинополя,
пользуясь аргументацией, в значительной степени близкой к рас¬
суждениям на ту же тему Ивана Пересветова. Но так как исто¬
рическим образцом боярского самовластия было время малолет¬
ства самого Ивана IV, то Грозный переходит к воспоминаниям
о собственном детстве, указывая на гибельные последствия прав¬
ления бояр. Шаг за шагом следует Грозный в своем ответном
послании за обвинениями Курбского и не только возражает на
каждое из них, но и сам переходит к обвинениям. «Писание же
твое, — говорит Грозный, — принято бысть и вразумлено вня-
тельно. И понеже убо положил еси яд аспиден под устами свои¬
ми, исполнено бо меда и соти, по твоему разуму, горчяйши же
пелыни обретающееся». Как может говорить Курбский о благо¬
честии, когда он отверг сам спасение своей души, предавшись
врагам и воюя против своей родины? Ведь он должен теперь
разорять русские церкви, топтать конскими копытами тела не¬
винных младенцев. Он продал свою душу за тело, т. е. спасая
жизнь от ожидавшей его казни, тем самым обрек свою душу на
гибель. Грозный напоминает слова апостола Павла: «Кто власти
противится, тот богу противится». Следовательно, Курбский вос¬
стал не только против своего царя, но и против самого бога.
А это уж тягчайшая ересь. Таким образом, Иван IV возвращает
Курбскому его же обвинение в ереси.
Душевной скорби и слезам Курбского Грозный противопо¬
ставляет свою скорбь и слезы, испытанные им от своих «воевод,
ипатов и стратигов». Они во время детства царя перебили всех
сторонников его отца, расхитили царскую казну: «казну деда и
отца нашего бесчисленную себе поимаша; и тако в той нашей
казне исковаше себе сосуды златы и сребряны и имена на них
родителей своих подписаше, будто их родительское стяжание.
А всем людям заведомо при матери нашей и у князя Ивана Шуй¬
ского шуба была мухояр зелен на куницах, да и те ветхи. И коли
бы то была их старина, и чем было суды ковати, ино путем бы
шуба переменити да во излишнем суды ковати». Перечисляя все
вины вельмож своих, Грозный в запальчивости обвиняет их даже
в подстрекательстве московского восстания 1547 года, забывая,
264
что оно было направлено как раз против феодальной знати. От¬
рицает Грозный и заслуги воевод в Казанском походе, говоря,
что они свою службу считали опалой и только по принуждению
шли в поход. А под Казанью, когда истощились припасы, они
настаивали на возвращении в Москву, боясь предстоящих ли¬
шений.
«Послание» Грозного не выдержано в едином стиле, изоби¬
лует повторениями, неожиданными переходами от одной темы к
другой, сменой настроений. Словом, в «Послании» с необычай¬
ной яркостью выразился характер самого Грозного, с его раздра¬
жительностью, неумением сдерживаться, остроумием и язвитель¬
ностью. Грозный знает цену слова, силу убеждения и охотно
прибегает к перу для оправдания своих крайностей. Начитан¬
ность его изумительна. Он цитирует наизусть библейские тексты,
русские летописи, польские и литовские хроники. И в то же вре¬
мя, по справедливому замечанию исследователя, «вряд ли су¬
ществует в средневековье еще другой писатель, который бы так
мало сознавал себя писателем, как Грозный, и вместе с тем каж¬
дое литературное выступление которого обладало бы с самого
начала таким властным авторитетом. Все написанное Грозным
написано по случаю, по конкретному поводу, вызвано живой не¬
обходимостью современной ему политической действительности.
И именно это наложило сильнейший отпечаток на его произве¬
дения. Он нарушает все литературные жанры, все литературные
традиции, как только они становятся ему помехой. Он заботится
о стиле своих произведений лишь постольку, поскольку это нуж¬
но ему, чтобы высмеять или убедить своих противников, дока¬
зать то или иное положение»
«Послание» Ивана Грозного — это не столько литературное
произведение, сколько живой, темпераментный монолог царя,
задетого письмом Курбского и желающего доказать всему рус¬
скому народу правоту своих действий. В связи с этим «Посла¬
ние» становится то важно, то скорбно, то иронично, то ядовито.
Даже лексика «Послания» постоянно меняется — то звучит тор¬
жественной риторикой в духе «макарьевской» школы, то перехо¬
дит в просторечие. Отрицая право Курбского на обличение,
Грозный с негодованием говорит, что тот «ни от кого же руко¬
положен, учительский сан восхищает», и тут же переходит к обы¬
вательскому злословию: «Лице же свое, пишешь, не явити до дне
страшного суда божия: кто же убо восхощет такового ефиоп-
ского лица видети?» Сравнивая прежнее положение Курбского
на службе у царя и нынешнее его положение изменника родины,
Грозный так обращается к нему: «бывшему прежде преславного
истинного христианства и нашего содержания боярину и совет-
1 Д. С. Лихачев. Иван Грозный — писатель. В кн. «Послания Ивана
Грозного». М. — Л., Изд-во АН СССР, 1951, стр. 454.
265
нику и воеводе, ныне же преступнику чеснаго и животворящего
креста господня, и губителю христианскому, и ко врагом хри¬
стианским слугатаю... князю Андрею Михайловичу Курбскому,
восхотевшему своим изменным обычаем быти Ярославскому
владыце». Вряд ли Грозный сам верил в то, что Курбский хотел
быть независимым ярославским князем, но в борьбе с против¬
ником считал возможным приписать ему любые враждебные
замыслы.
Когда до Курбского дошло «Царево государево послание»,
он написал второе письмо: «Краткое отвещевание князя Андрея
Курбского на зело широкую епис^лию великого' князя москов¬
ского». Не желая повторять уже высказанные в первом письме
обвинения, Курбский на этот раз подверг осмеянию форму «По¬
слания» Грозного. «Широковещательное и многошумящее твое
послание приях, и вразумех, и познах, иже от неукротимого гнева
с ядовитыми словесы отрыгано, еже не токмо цареви, так велико¬
му и во вселенной славиму, но и простому, убогому воину сие
было недостойно; а наипаче так ото многих священных словес
хватано, и те со многою яростию и лютостию, ни строками, а ни
стихами, яко обычай искуснем и ученем, аще о чем случится кому
будет писати, в кратких словесах мног разум замыкающе; но зе¬
ло паче меры преизлишно и звягливо целыми книгами, и паре¬
миями целыми, и посланьми. Туто же о постелях, о телогреях, и
иные бесчисленные, воистину, якобы неистовых баб басни; и тако
варварско, яко не токмо ученем и искуснем мужем, но и про¬
стым, и детям со удивлением и смехом, наипаче же в чюжую
землю, идеже некоторые человеци обретаются, не токмо в грам¬
матических и риторских, но и в диалектических и философских
учениях».
Несмотря на ядовитость этой характеристики «Послания»,
нельзя не признать ее меткости. С точки зрения Курбского,
воспитанного на литературных традициях, смелые, новаторские
приемы писания Грозного были совершенно неприемлемы. Но
если подойти к «Посланию» Грозного с точки зрения развития
русского литературного языка, то отмеченные Курбским недо¬
статки стиля Грозного станут бесспорным достоинством. Язык
«Послания» Грозного отличается большой конкретностью. Гроз¬
ный не любит отвлеченных рассуждений, он постоянно обра¬
щается за примерами или к собственной жизни, или к бытовым
ситуациям, хорошо знакомым его читателю. Владея риторикой,
Грозный не злоупотребляет ею и быстро переходит к живой
разговорной речи, пересыпая ее народными выражениями:
«маленько», «аз на то плюнул», «а он мужик очюнный врет, а
сам не ведает что», и бранными словами: «собака», «пес», «соба¬
чий», «дурость», «дурует» и т. д. Грозный любит пословичные вы¬
ражения и метко пользуется ими: «дати волю царю ино и
псарю», «дати слабость вельможе, ино и простому». Он невзвеши-
266
вает каждой фразы, не забо¬
тится о композиции своего
«Послания», но как бы за¬
просто обращается к чита¬
телю в непринужденном раз¬
говоре: «видети ли», «а ты,
брат, како?», «милые мои»,
пересыпая свою речь эмо¬
циональными восклицания¬
ми: «ох!», «увы, увы мне!»
и т. п.
Начатая в 1564 году пе¬
реписка между Курбским и
Грозным возобновилась че¬
рез тринадцать лет, на этот
раз по инициативе царя.
В 1577 году русские войска
взяли город Вольмар, куда в
свое время бежал Курбский.
Грозный не мог удержаться,
чтобы не уколоть своего
врага, вынужденного снова
спасаться бегством. «И где Ферязь из желтой тафты, принадлежав-
еси хотел успокоен быти шая ИванУ 1V-
ото всех трудов твоих, в
Вольмере, — пишет во втором «Послании» Грозный Курбскому,—
и тут на покой твой бог нас принес; и где чаял ушел, а мы тут
за божиею волею, сугнали». Далее Грозный повторяет обвине¬
ния, уже высказанные в первом «Послании»: «Вы хотесте с по¬
пом Селивестром и Олексеем Адашевым и со всеми своими семь¬
ями под ногами своими всю Рускую землю видети». Снова он
припоминает случаи, доказывающие ненависть бояр к нему и ко
всей царской семье: «дочерям Курлятева всякое узорочие по¬
купай— благословно и здорово, а моим дочерям — проклято да
за упокой». В силу своей мнительности и подозрительности
Грозный даже смерть своей первой жены приписывает теперь
злоумышлению бояр. «А с женою вы меня про что разлучили?
Только бы у меня не отняли юницы моей, ино бы Кроновы
жертвы не было». Как навязчивая идея повторяется у него
мысль о том, что бояре хотели «князя Владимира на царство...
а меня и з детьми извести». Второе «Послание» Грозного уже
не имеет такого широкого общественного значения, как
первое, оно в значительной степени носит личный характер и
вызвано желанием доказать правоту своих действий блестя¬
щими военными успехами в последний период длительной
Ливонской войны.
Однако успехи эти оказались непрочными. Уже через два
267
года после написания второго «Послания» Грозным литовско-
польские войска Стефана Батория захватили старинный русский
город Полоцк. Теперь Курбский поспешил отправить еще два
письма Грозному. В первом из них он со злорадством сообщил,
что пишет «во преславном граде Полоцку государя нашего, свет¬
лого короля Стефана, паче же преславна суща в богатырских
вещах». Неудачами русских войск Курбский недостойно восполь¬
зовался, чтобы снова повторить Грозному, что прежними успеха¬
ми царь был обязан только доблести своих воевод, ныне казнен¬
ных или изгнанных из Руси. Таким образом, и эти письма Курб¬
ского ничего не прибавляют к его первой блестящей по форме
и остро публицистической эпистолии.
Кроме рассмотренных посланий, Ивану IV принадлежит ряд
других: Василию Грязному, монахам Кирилло-Белозерского
монастыря, английской королеве Елизавете, шведскому королю
Иоганну III, польскому королю Стефану Баторию и иным лицам.
Хотя автографы Ивана Грозного не сохранились, его писатель¬
ский почерк отчетливо проступает во всех этих посланиях. Осо¬
бенно он заметен в таком сугубо личном произведении, как
известное завещание Ивана IV, написанное в 1572 году, после мас¬
совых казней в Новгороде и крупных неудач в Ливонской вой¬
не. По беспощадной силе самообличения это завещание пред¬
ставляет собой, пожалуй, самую смелую исповедь во всей рус¬
ской средневековой литературе. «Се аз многогрешный и худый
раб божий Иоанн, — так начинает свое завещание Грозный,—
пишу сие исповедование, своим целым разумом... Душою убо
осквернен есмь и телом окалях. Яко же убо от Иерусалима
божественных заповедей ко ерихонским страстем пришед, и жи¬
тейских ради подвиг прелстился мира сего мимотекущею красо¬
тою; якоже к мирнем гражданем привед, и багряницею свет¬
лости и златоблещанием предахся умом, и в разбойники впадох
мысленныя и чувственный, помыслом и делом; усыпения благо¬
дати совлечен одеяния, и ранены исполумертв оставлен, но паче
нежели возмнитися видящим, но аще и жив, но богу скареднеми
своими делы паче мертвеца смерднейший и гнуснейший. Понеже
от Адама и до сего дни всех применух в беззакониях согрешив¬
ших, сего ради всеми ненавидим есмь!.. аз разумом растлен бых,
и скотен умом и проразумеванием, понеже убо самую главу
оскверних желанием и мыслию неподобных дел, уста рассужде¬
нием убийства и блуда и всякого злого деяния, язык срамосло¬
вия и сквернословия, и гнева и ярости, и невоздержания всякого
неподобного дела, выя и перси гордости и чаяния высокоглаго-
левого разума, руце осязания неподобных, и грабления несытно,
и продерзания и убийства внутрення, ея же помыслы всякими
скверными и неподобными оскверних, объяденнии и пиянствы,
чресла чрезъестественныя блужения, и неподобного воздержа¬
ния и опоясания на всяко дело зло, нозе течением быстрейших ко
26S
всякому делу злу, и сквернодеяния и убивства, и грабления не¬
сытного богатства, и иных неподобных глумлений».
Изнемогая от одиночества, подозревая всех и ни от кого не
ожидая сочувствия, Иван IV с тоской говорит о человеческой
любви. «Се заповедую вам,— обращается он к своим сыновьям,—
да любите друг друга». И опять о себе: «А что по множеству без¬
законий моих, божию гневу, распростешуся, изгнан есмь от бояр,
самовольства их ради, от своего достояния и скитаюсь по стра¬
нам», и вновь к детям: «и вам есми грехом своим многие беды
нанесены, бога ради, не пренемогайте в скорбех... А докудова
вас бог помилует, свободит от бед, и вы ничем не разделяйтесь..,
и оба вы есте жили заодин».
С завещанием Грозного своеобразно перекликается «Исто¬
рия о великом князе московском», написанная Андреем Курб¬
ским в 1576—1578 годах. «История» представляет собой связный
рассказ о жизни Ивана IV, начиная с его детства и кончая 1578
годом. Курбский не прочь сгустить краски, рисуя биографию
Грозного. Поскольку Иван IV родился от второй жены своего
отца при жизни первой жены, заточенной в монастыре Васи¬
лием III, Курбский само рождение Ивана считает происшедшим
«в законопреступлении». По словам автора «Истории», Иван IV
още ребенком проявлял склонность к беспричинной жестокости,
бросая домашних животных ради забавы с высокого крыльца
или терема. Затем, сделавшись юношей, Иван начал разъезжать
по городу, давя и избивая народ. В этом проявлении «лютости»
Курбский усматривает последствия давнего обычая рода москов¬
ских князей «желать братий своих крови и губить их убогих ради
и окаянных вотчин, несытства ради своего».
Окружающие Ивана IV льстецы восхищались таким его пове¬
дением и говорили: «О, храбр будет сей царь и мужествен!» Они
же научили Ивана убить князя Бельского, «мужа пресильного,
храброго стратига и великородного». Пожар Москвы и народное
восстание 1547 года, когда был убит дядя Ивана IV Юрий Глин¬
ский, а другой дядя Михаил Глинский вынужден был бежать, про¬
извели впечатление на молодого царя. Тогда же явился к Ивану
один муж, пресвитер чином Сильвестр, и еще один благородный
юноша Алексей Адашев. Оба они стали наставлять царя в бла¬
гочестии, отогнали от него «прелютейших зверей, сиречь, ласка¬
телей и человекоугодников». Под влиянием этих людей и других
призванных ими на помощь советников Иван IV исправился,
«не хотяще покою наслаждатися, в прекрасных покоях затво¬
рясь пребывати, яко есть нынешним западным царем обычай
все целые нощи истребляти, над карты сидяще и над прочими
бесовскими бреднями».
С удовлетворением описывая деятельность царя Ивана в пе¬
риод правления «Избранной Рады», Курбский далее ставит сво-
«ей задачей выяснить в «Истории о великом князе московском»,
как из прославленного добрыми делами царя образовался позд¬
нее «прегордый мучитель». По мнению Курбского, главным ви¬
новником этого был старец Вассиан Топорков, с которым
Иван IV имел беседу в Кирилло-Белозерском монастыре, ку¬
да царь ездил после своей болезни. Иван спросил старца: «Како
бы могл добре царствовати и великих и сильных своих в послу-
шестве имети?» На это Вассиан дал ему такой совет: «Аще хо-
щеши самодержцем быти, не держи себе советника ни единого
мудрейшего себя, понеже сам еси всех лучше; тако будеши тверд
на царстве и все имети будеши в руках своих». За этот «сата¬
нинский» совет царь поцеловал руку старца и сказал: «О, аще и
отец был бы жив, такового глагола полезного не поведал бы
ми». «О, глас воистину диавольский, — восклицает Курбский,—
всякия злости и презорства и забвения преполон!» От этого
совета, по утверждению автора «Истории», и возгорелся во всей
«святорусской пожар лют». Но истинное «начало злу» произо¬
шло после смерти царицы Анастасии в 1560 году, когда клевет¬
ники ложно обвинили Сильвестра и Адашева в том, что они «аки
бы счаровали» царицу. «Царь же убийства исполнився, абие им
веру ял» и удалил от себя своих лучших советников. Когда же
те пытались оправдаться, «презлые ласкатели» стали внушать
царю: «Аще припустишь их себе на очи, очаруют тебя и детей
твоих». Сильвестр по приказанию царя был заточен в Соловец¬
ком монастыре, а Адашев отправлен в Ливонию, где и погиб.
Начались массовые казни, перечень которых заполняет весь
остальной текст «Истории». Расправы царя над своими прибли¬
женными, производившиеся без суда и следствия, вызывают
гневное восклицание Курбского: «а не в поганских судах, а ни
в варварских престолах таковые когда случись; а ни скифы,
а ни Сармаци когда судили суд повелети единой стороне заочне
на оклеветанных».
Курбский понимает, что расправа царя с боярами была в ин¬
тересах «презлых ласкателей», непримиримых врагов родовитой
феодальной знати. Это прежде всего служилое дворянство и слой
приказных людей, «писарей руских, им же князь великий зело
верит, а избирает их не от шляхетского роду, ни от благородна,
но паче от поповичей, или- от простого всенародства, а то ненави-
дячи творит вельмож своих». На головы этих «ласкателей» Курб¬
ский изливает не только свой гнев, но и проклятие потомства:
«О злые и всякие презлости и лукавства исполненные своего оте¬
чества губители, паче же рещи, всяго святорусского царства! Что
вам принесет сие за полезное? Вначале узрите над собою делом
исполняемо и над чады своими и услышите от грядущих родов
проклятие всегдашнее».
Подводя итог своей «Истории о великом князе московском»,
Курбский говорит о том, что побудило его написать это произ¬
ведение: «А сему уже и конец положил: понеже и сие краткое
270
сего ради произволихом написати, да не отнюдь в забвение при¬
дут: ибо того ради славные и нарочитые исправления великих
мужей от мудрых человеков историями описашася, да ревнуют
им грядущие роды; а презлых и лукавых пагубные и скверные
дела того ради написаны, иже бе стреглись и соблюдались от них
человецы, яко от смертоносных ядов, или поветрия, не токмо
телесного, но и душевного».
В 1583 году закончилась Ливонская война, продолжавшаяся
почти четверть века. Эта война, потребовавшая исключительного
напряжения народных сил, истощила ресурсы Русского государ¬
ства. Правда, и его противники оказались не в лучшем положе¬
нии. Мир для них был настолько же необходим, как и для Рус¬
ской земли. На заключительном этапе войны решающую роль
сыграла героическая оборона Пскова от польско-литовских
войск, предводимых Стефаном Баторием. Сравнительно немного¬
численный гарнизон крепости, поддерживаемый мирными жите¬
лями, мужчинами и даже женщинами, сумел не только устоять
в неравной борьбе со стотысячной армией противника, в кото¬
рой, помимо поляков и литовцев, было немало венгров, румын,
австрийцев, немцев, шведов и датчан, но и заставил их всех по¬
терять веру в победу и снять осаду, признав свое бессилие. После
поражения под Псковом Стефан Баторий отказался от продол¬
жения войны и подписал соглашение о перемирии на десять лет
на условии сохранения старых государственных границ Русско¬
го государства.
О беспримерной осаде Пскова Баторием была написана со¬
временником и участником ее превосходная по форме и по силе
авторского патриотизма «Повесть о прихождении Стефана Бато-
рия на град Псков». Захватив летом 1581 года русские города:
Великие Луки, Заволочье и некоторые другие, Баторий двинулся
на Псков, чтобы под стенами этого города сокрушительным
ударом победоносно завершить многолетнюю тяжелую войну.
В августе 1581 года, когда польский король подошел к Пскову
«со всеми своими многими силами», пред ним открылась величе¬
ственная картина древнего русского города, окруженного высо¬
кими крепостными стенами с башнями и бойницами, над которы¬
ми сверкали, переливаясь на солнце, золотые купола церквей и
кровли бесчисленных строений. Секретарь походной канцелярии
короля ксендз Я. Пиотровский восторженно записал в дневнике:
«Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! Точно Па¬
риж! Помоги нам, боже, с ним справиться» *.
Псковичи в свою очередь с пристальным вниманием рассмат¬
ривали королевские войска, которые непрерывным потоком в те¬
чение нескольких часов, как на параде, шли перед ними, гремя
1 «Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию», пер. с поль
ского О. Н. Милевского. Псков, 1882, стр. 92.
271
литаврами, сверкая оружием, передвигая осадную артиллерию.
Среди псковичей, смотревших с крепостных стен на это зрелище,
находился и будущий автор «Повести о прихождении Стефана
Батория на град Псков» изограф (художник) Василий. Ему, жи¬
вописцу, эта картина особенно запомнилась. В «Повести» он
воспроизвел ее по всем правилам средневековой символики:
«Спешне же и радостне ко Пскову, яко из великих пещер лютый
великий змий летяще, страшилища же свои, яко искры огнены и
дым темен на Псков меташе; не долетев, во утробе у себя того
Пскова слышати схазоваше. Аспиды же свои и приближенные
змеи и скорпеи великий той змей, литовский король, блеванием
насытити хваляшеся. И тако все, яко змей на крылех на Псков
летяше и сего горделивством своим, яко крилами, повалити
мнешеся. Вся же в нем благая во своих адовых утробах во свою
Литву отнести хваляшеся, достальныя же живыя люди, яко со¬
кровище, на хоботех по себе в домы своя принести глаголаху».
С обеих сторон шла деятельная подготовка к сражению. В го¬
роде за крепостными стенами был вырыт глубокий ров, усеян¬
ный дубовым частоколом, чтобы ни пеший, ни конный не могли
перейти его. Спешно достраивалась внутренняя, деревянная, сте¬
на на случай пролома внешней, каменной. Польские войска ры¬
ли траншеи, подводя осадную артиллерию ближе к городу.
В пятом часу утра «литовские же воеводы и рохмистры, и все
градоемцы и гайдуки спешне и радостне» ринулись на приступ.
«Псковстии же народи, з женами и з детьми простившеся, на
проломное место все збежавшеся и крепко на враги на бой угото-
вившеся... в шестой час, яко многая вода возшуме и многий гром
возгреме и все бесчисленное войско возвижавше на проломные
места на градовную стену скоро и спешне устремишася, щитами
же и оружием своим и ручницами и бесчисленными копьями, яко
кровлею, закрывающеся... И бе, яко гром велик и шум и крик не-
сказан от множества обоего войска, и от пушечного звука, и от
ручничного обоих войск стреляния, и от воинского крика... Про¬
лому же и восходу во град от литовского наряду великому про¬
биту и удобвосходну, яко и на конех на градовную стену воз¬
можно ездити; защищения же в заступы никоея же в тех про¬
ломных местах, от литовского наряду у Покровских ворот и у
Свиных ворот, за чет стояти, ни что же оставлено бяше... Того
ради, литовские многие люди на стены града Пскова вскочиша,
и многие рохмистры и з гайдуки и з своими знамена в Покров¬
скую и в Свищскую башню влезше, и из-за щитов своих и из окон
в город по христьянскому войску бесчисленно стреляюще. Все
же те надежные, первовскочившие на стену, лютии литовские
градоемцы железы и бронями крепце окованы и вооружены
бяше...»
Драматическая картина боя за Псков достигает высшего на¬
пряжения. Король Стефан уже не сомневается в его исходе. При¬
272
ближенные и «первосоветники» короля просят отпустить их «на¬
прел», чтобы в Пскове встретить его как победителя. Баторий
отпускает своих вельмож. Две тысячи королевских дворян, за¬
хватив разрушенные снарядами башни, «отбивают от того места
руское хрестьянское войско, ко взятию града путь со стены очи¬
щающе».
Внезапно картина меняется: русские «с похвальского раска¬
ту, из великия пищали из Барса ударили по Свищеской башне и
не погрешиша; тогда множество воинских людей литовския силы
в башни прибиша. Еще же к тому государевы бояре и воеводы
повелеша под Свищскую ту башню подвезти много зелья и пове-
леша зажещи е. Тогда же все те высокогорделивыя королевския
приближенныя дворяне, яже у короля выпрошалися напред во
Псков внити и короля срести и государевых бояр и воевод связа¬
ны пред короля привести... первые со Псковскою каменною сте¬
ною Свищския башни вкупе смесившеся и своими телесы, йко
другую башню, подо Псковом соградише... и телесами своими
псковский великий ров наполниша».
Стефан Баторий, не зная о взрыве башни и гибели его луч¬
ших войск, с нетерпением спрашивает: «Уже ли мои дворяне в
замце?» Ему же сказавше, яко под замцем». Сначала король не
понял иронического смысла ответа, но затем пришел в ярость и,
бросив на приступ все свое войско, приказал во что бы то ни
стало взять город. В этот критический момент в ряды защитников
Пскова становятся даже женщины и дети. «Овии же от них...
крепкия в мужскую храбрость оболошкася с литвою бьющеся и
над литвою одоление показаша; овии же каменье воинам прино-
шаху и теми литву у города и за городом побиваху; овии же,
утружшимся воинам, от жажды изнемогшим, воду приношаху и
ретивыя их сердца жажею водною утолеваху».
Так был отбит самый кровопролитный штурм Пскова. Пре¬
следуя бегущих врагов, псковичи многих из них «похватавше, в
город к государевым бояром и воеводам приведоша, нарочитых
языков, и с набаты, и с трубы, и знамены, и з ратными оружии».
Всего в этот день королевские войска потеряли около пяти тысяч
убитыми и более десяти тысяч ранеными. Потери осажденных
равнялись восьмистам шестидесяти трем убитым и тысяче
шестисот двадцати шести раненым. Баторий был подавлен не¬
удачей. Он видел, что разбиты его лучшие полки, погибли наи¬
более отважные воеводы. Уцелевшие пали духом и проклинали
короля, приведшего их под Псков на гибель.
Однако Баторий понимал, что снятие осады будет равносиль¬
но признанию своего поражения и сразу же изменит ход всей
войны. Поэтому он попробовал взять город «лестью», надеясь
найти предателей среди бояр и воевод, руководивших обороной
Пскова. «Написав грамоты» о том, что в случае сдачи города
король оставит русских воевод своими наместниками в Пскове,
1В Заказ 232
27а
даст им новые вотчины и награды, а жителям оставит их иму¬
щество и веру нетронутыми, Баторий велел эти грамоты забра¬
сывать на стрелах к осажденным. «Сие же не единова, ни дваж¬
ды, но и многажды стреляет стрелы с таковыми з грамотами во
Псков». В ответ на «льстивые» грамоты короля русские воеводы
с насмешкой «отписывают сице: «Да вот твое державство, гор¬
дый литовский начальниче, королю Степане, яко и пяти лет во
Пскове крестьянские отроча посмеется твоему безумию и твоим
глупым первосоветникам, о них же есте к нам писаете. Кая поль¬
за человека возлюбити тьма паче света, или паче чести бесче¬
стие, или паче свободы горькую работу?»
Не очень веря в успех своей «лести», Баторий приказал вести
девять подкопов с разных сторон под крепостные стены города,
чтобы взрывом открыть дорогу для нового штурма. Но псковичи
вовремя обнаружили подкопы и все их уничтожили. Обозленный
неудачей, Баторий приказал обстреливать город раскаленными
ядрами, чтобы вызвать пожар в городе. Когда же не помогло и
это, королевские воеводы прибегли к новой хитрости. Ночью
большой отряд градоемцев и каменотесцев подобрался к город¬
ской стене со стороны реки Великой и под прикрытием больших
деревянных щитов стал разбивать ломами, кирками и лопатами
ее основание, чтобы стена сама обрушилась в реку. Горожане
стали стрелять в неприятелей из ружей, бросали в них камни,
лили на них кипящую смолу, но безрезультатно: «Елици же ли¬
товские градоемцы глубоко под стену подсекошася, яко и без
щита возможно подсекати, и водолитием же и огненным запа-
лением выжигати не вмещашеся, и на таковых, безстужих, бла-
гомудрыя бояре и воеводы и с мудрыми хрестьянскими первосо¬
ветники о градоукреплении умыслиша: великие кнуты повелеша
на шесты навязати, по концам же привязывати повелеша желез¬
ные пути с вострыми крюки. И сими кнуты егда из града за сте¬
ну противу литовских подсекателей ударяху, пугами же теми и
острыми крюками, яко ястребими носы из-под кустовья и на за¬
водях утята извлачаху, кнутяными же теми железными крюка¬
ми, егда литовских хвастливых градоемцов за ризы их с телом
захваташе, и теми их из-под стены выторгаше: стрельцы же,
яко белые кречеты сладкий лов, из ручниц телеса их клеваше
и никоими образы литвы утекати не даяху».
Наступившие холода еще более ухудшили положение осаж¬
дающих. Не хватало теплой одежды, не хватало провианта, фу¬
ража и жилищ. Усилились действия русских партизан, нападав¬
ших повсюду на вражеских фуражиров. Ксендз Пиотровский пи¬
тал в своем дневнике: «Много гибнет наших фуражиров. Так, в
течение одной недели в разных местах погибло их несколько со¬
тен». В таких условиях Баторий решился на последний штурм
города. Пять дней велась артиллерийская подготовка, 2 ноября
все королевское войско двинулось на приступ. Враги рассчиты¬
274
вали прорваться в город по льду реки Великой, но орудия осаж¬
денных действовали столь искусно, что атакующие были приве¬
дены сначала в замешательство, потом не выдержали и побе¬
жали, оставив на льду сотни убитых и раненых. Баторий был
вынужден в королевском указе признать, что «москвитяне», при
обороне крепостей, своею стойкостью и мужеством превосходят
все прочие нации».
После этого противник перешел к «тихому облежанию» Пско¬
ва, чтобы принудить гарнизон крепости к сдаче «гладом» и «вея¬
ною нужею». В городе, действительно, положение было крайне
тяжелым. Не хватало продовольствия, топлива и боеприпасов.
С крыш снимали железо, из домов вынимали все металлические
части — все шло в перековку и для переливки в снаряды и ору¬
жие. Ежедневно от истощения умирали сотни «молодших людей»
в городе. Но и у осаждающих положение было не лучше. Насту¬
пили жестокие холода, стали развиваться повальные болезни.
Королевская казна истощилась, и наемникам нечем стало пла¬
тить. В начале декабря конный немецкий отряд, которому не
заплатили жалованья, покинул лагерь. Дезертирство стало уве¬
личиваться с каждым днем. Положение Батория становилось
отчаянным. Псковичи знали, что делается в стане противника.
«Еще королю подо градом Псковом стоящу и всячески о своем
бездельном приходе размышляюще, — пишет автор «Повести»,—
како и коими образы покрыти студ и срамоту лица своего и ка-
ко дщую свою высокогордую похвалу мало некако изправити.
Занеже бо за высоту гордыни зело низпаде, многая своя име¬
ния истощи, а желаемого не получи; безчисленое свое войско
помори, а хотемого себе взяти Пскова не одоле, но и зело не-
сказанна сраму исполнен сый».
Единственным выходом для Батория было немедленно начать
переговоры о мире, от которых он так самонадеянно отказался
год назад. Отправляя для ведения переговоров в Москву посла
римского папы Антонио Поссевино, Баторий так обрисовал ему
создавшееся положение: «Русские, — сказал он, — при защите
городов не думают о жизни, хладнокровно становятся на место
убитых или взорванных действием подкопа и заграждают про¬
лом грудью, день и ночь сражаясь: едят один хлеб, умирают с
голоду, но не сдаются».
Несмотря на героизм народа, Русское государство было на¬
столько истощено многолетней войной, что московское правитель¬
ство охотно пошло на мирные переговоры. В январе 1582 года в
Запольском Яме, близ Пскова, было подписано перемирие. Бес¬
примерная оборона Пскова была той последней каплей, кото¬
рая перевесила чашу весов в пользу общего мира и обеспечила
Русскому государству возможность залечить раны, нанесенные
непрерывной двадцатипятилетней Ливонской войной.
«Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков»
18*
275
принадлежит к числу лучших русских воинских повестей XVI ве¬
ка. Ее автор был высокообразованным для своего времени чело¬
веком. Он хорошо начитан в средневековой литературе, обладает
несомненным художественным дарованием и прекрасно разби¬
рается в международной и внутренней политике Русского госу¬
дарства. Он считает справедливой борьбу московского прави¬
тельства за Прибалтику, население которой давно было связано
экономически и политически с Русской землей. Он не знает сни¬
схождения к изменникам родины — Курбскому «с товарищы»,
его возмущают действия этих «богомерзских христоненавист-
дев». Своему обстоятельному описанию осады Пскова, местами
напоминающему дневниковые записи с точным указанием дней
и месяцев, он предпосылает краткое суждение о характере и
целях Ливонской войны, говорит о лживости «вифлянския нем¬
цы», нарушавших договоры с московскими властями тотчас пос¬
ле их подписания.
Автор «Повести» — русский патриот. Он восхищается и гор¬
дится героическими защитниками своего родного города. Но пат¬
риотизм его не местный, псковский, а общерусский. Великая
идея обороны Русской земли от жестоких врагов вдохновила
его на написание «Повести». Эта идея находит выражение в па¬
тетическом тоне его повествования, в подборе сложных эпитетов
по отношению к городу и его защитникам. Например: градоукре-
пление, благоздравие, друголюбие, мудроучительно, преудобре¬
ние, храбропобедный, доброуветливый и т. д. В отношении вра¬
гов, особенно польского короля, он употребляет иной ряд эпите¬
тов, например: всегорделивый, злоусердный, высокогорделивый
и т. п. Для характеристики вражеского войска в целом автор
«Повести» нашел замечательно выразительный эпитет — «гордо¬
напорная Литва».
Автор «Повести» изограф Василий был, безусловно, хорошо
знаком и с народной поэзией, с ее приемами тавтологии и соеди¬
нения слов одинакового значения. Нигде не копируя устнопоэ¬
тических словесных конструкций, он свободно и оригинально
пользуется ими, проявляя также склонность к словесно-смысло¬
вым созвучиям. Например: «многозельная злая», «многокрепле-
ния крепости», «смиренномудростно умудряшеся», «адаманта
тверже утвердившася», «ко граду градоемного умышления»,
«скорообразным образом» и многие другие.
Следует отметить метафоры «Повести». Например, литовские
градоемцы закрываются щитами, «яко кровлею», груды трупов,
упавшие вместе со взорванной башней, сами образуют такую же
башню. Изограф Василий умело сочетает книжные риторические
вопросы с народной выразительной речью. Например: «Что же
твоего ума, польский кралю? Что же твоего безбожного совету,
князь великий литовский? Что же твоему домыслу, Степане? —
^яко ветры гоним, или к морской пучине путь нахождения видети
Ш
хощеши, или высокопарна орла стези считавши? — Жестоко ти
есть против рожна стояти!» Встречаются в «Повести» и народ¬
ные пословицы. Например: «глава ногам беседует», «затеял еси
выше думы дело, выше бога совет» и т. д.
Хотя об исторической осаде Пскова были написаны современ¬
никами и другие книги, помимо рассмотренной «Повести» (на¬
пример, «Дневник последнего похода Стефана Батория на Рос¬
сию» Яна Пиотровского, «Записки о московской войне» Рейн¬
гольда Гейденштерна, «Повесть о Псково-Печорском монастыре»
и некоторые другие), «все эти свидетельства современников,—
по справедливому замечанию исследователя «Повести», — не
только не умаляют, а наоборот, подтверждают большое позна¬
вательное значение «Повести», ее историческую достоверность.
Своей художественной формой «Повесть» выделяется среди всех
названных произведений, изображающих осаду Пскова. Высо¬
кая патриотичность и безусловная историчность, в соединении с
занимательностью и художественностью, обусловили живучесть
«Повести» на протяжении четырех веков. Она читалась, перепи¬
сывалась, переделывалась и дошла до нас в большом количе¬
стве списков» 1.
Ливонская война, во время которой Русское государство вы¬
нуждено было бороться против коалиции сильнейших в то время
европейских стран, имела своим последствием истощение народ¬
нохозяйственной мощи страны. Сопровождавшаяся набегами
крымских татар, и особенно их опустошительным нашествием па
Москву в 1571 году, эта война привела к массовому уничтоже¬
нию населения Русской земли и к огромному разрушению мате¬
риальных ценностей. Предпринятые Иваном Грозным ломка
княжеско-боярского землевладения и передача земли служило¬
му дворянству в виде новых поместий не могли не отразиться на
судьбах русского крестьянства. Отмена Юрьева дня в 1581 году
привела к ничем не стесняемой эксплуатации земледельческого
населения и вызвала массовое бегство крестьян на южные окра¬
ины страны: на Дон и в Поволжье. «По данным переписи 1582—
1583 гг., количество запустевшей земли достигало в Вотской пя¬
тине 64,72%, в Шелонской —83,58% и т. д., а в среднем пустота
по новгородским пятинам превышала 60%. Еще резче бросается
в глаза соотношение по тем же землям «живущих» деревень и
деревень, превратившихся в «пустоши». В Вотской пятине пу¬
стошей было 77,5%, в Шелонской (Залесская половина) —
90,2% и т. д.»2.
Разорение Русского государства, вызванное войной и ошиб¬
ками внутренней политики Ивана Грозного, сравнительно быст¬
1 Предисловие В. И. Малышева к книге «Повесть о прихождении Стефана
Батория на град Псков». М.—Л., Изд-во АН СССР, 1952, стр. 56.
2 «Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV — начало
XVII в.». М., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 463.
277
ро было преодолено трудовыми усилиями русского народа, и
с 90-х годов XVI века начался новый хозяйственный подъем в
стране. Окрепшее служилое дворянство энергично захватывает
«порозжие» земли и запахивает их силами закабаленного кре¬
стьянства. Описания земли, проводившиеся в 80—90-х годах,
установили наличный состав освоенных земель в государстве и
сопровождались массовой раздачей их помещикам. При этом
писцовые книги получили значение документа, прикрепляющего
к земле крестьян, живущих на ней. После отмены Юрьева дня
это явилось вторым законодательным актом по закрепощению
крестьянства.
Ивану Грозному, умершему в 1584 году, наследовал его сын
Федор, но фактически правителем страны стал Борис Годунов,
продолжавший проводить дворянскую политику Ивана IV.
В 1597 году Годуновым был издан указ, дававший право поме¬
щикам отыскивать и возвращать крестьян, бежавших от них на
протяжении последних пяти лет до издания указа. Кроме того,
этот указ превращал «добровольных холопов», т. е. людей сво¬
бодных, служивших по своему желанию, в «кабальных холо¬
пов», т. е. фактически в крепостных. Продворянская классовая
политика царского правительства вызвала решительный про¬
тест со стороны крестьянства и зависимого ремесленного люда
в городах. Первым выражением этого протеста было движение
боярских холопов в 1591 году. Быстро подавленное, оно получи¬
ло отзвук в провинции. В 1594 году в Иосифо-Волоколамском
монастыре восстали «крестьяне монастырские... приказщиков и
ключников хотели биги, и дел монастырских не почали делати,
и леса монастырские заповедные начали сечи».
Настроения закрепощаемого крестьянства и жестоко эксплуа¬
тируемого посадского люда получили выражение в памятниках
народной сатиры конца XVI века. Наиболее интересным произ¬
ведением этой демократической литературы может быть при¬
знана «Повесть о Ерше Ершовиче», написанная неизвестным
автором, по-видимому, жителем города Ростова. На одном из
списков этой «Повести» имеется дата 7.105, т. е. 1597 год. В ост¬
роумной пародийной форме «Повесть» рассказывает о тяжбе
из-за Ростовского озера между боярским сыном, «вором и раз¬
бойником» Ершом, захватившим силой озеро, и «божьими сиро¬
тами»— крестьянами Лещом и Голавлем, извечными владель¬
цами этого озера. Текст «Повести» обличает в ее авторе знатока
русского судопроизводства XVI века. «В XVI веке, — пишет один
из исследователей «Повести», — судебный процесс был обвини¬
тельным. Роль судьи в нем была пассивной. Он должен был лишь
следить за тем, чтобы суд протекал соответственно установлен¬
ным правилам. Обвиняемый пользовался полной свободой в
представлении доказательств против обвинения, которое было
обусловлено соблюдением определенных обрядностей. Судья не
г
278
вмешивался в состязание сторон, а лишь ожидал его результа¬
тов. Правильность хода судебного разбирательства удостоверя¬
лась присутствием на суде «судных мужей», или «добрых лю¬
дей», являвшихся как бы представителями населения. Стороны
должны были сами собирать доказательства, а роль судьи своди¬
лась к их регистрации. В числе доказательств на первом месте
стояли, если не считать собственного признания обвиняемого,
показания свидетелей. Но показание свидетелей в XVI веке было
гораздо более решающим, чем в позднейшее время. Недаром
это показание носит название «ссылка из виноватых», если по¬
казание «послуха», или свидетеля, было дано только с одной
стороны, и «общая ссылка», «общая правда», если «послуха» вы¬
ставляли обе стороны. Сила его показания была безусловна для
обеих сторон. Другим доказательством являлись ордалии: поле,
крестное целование, или присяга, и жребий. Наконец, на послед¬
нем месте стояли письменные доказательства. Они не играли
еще особенно существенной роли и могли опровергаться всеми
другими средствами доказательств» *.
В «Повести» изображается именно такой судебный процесс
конца XVI века. К этому времени участились случаи бегства
крестьян от помещиков и захват последними крестьянских зе¬
мель. В таком именно духе и говорит Ерш судьям, что Лещ был
прежде его холопом, но потом посажен был на землю в качест¬
ве крестьянина. Замечательно ярко обрисована в «Повести» фи¬
гура самого Ерша — неимущего, голодного «сынчишки боярско¬
го», который «в Ростовское озеро с женою своею и с детишками
своими приволокся в зимнюю пору на ивовых санишках». Ерш
стремится завладеть Ростовским озером, где испокон веку сиде¬
ли «добрые крестьяне» Лещ с товарищами, и вполне успевает в
этом.
Помимо образов Ерша и Леща, классовый характер которых
не вызывает сомнений, в «Повести» несомненный интерес пред¬
ставляют образы Осетра и Сома, в которых автор остроумно и
зло высмеивает представителей родовитого феодального боярст¬
ва. Таким образом, в «Повести» средствами художественной ли¬
тературы с большой четкостью и пониманием раскрываются ос¬
новные классовые противоречия и борьба конца XVI столетия.
Авторская симпатия целиком на стороне «доброго крестья¬
нина» Леща, которого обижает «лихой человек Ершишка», не
пренебрегающий никакими средствами, чтобы попользоваться
за счет добродушного и неискушенного в крючкотворстве чест¬
ного труженика Леща. Автор «Повести» с большим знанием,
правдиво и убедительно показывает систему обмана, разорения
и закабаления крестьян классом помещиков. Лещ да Голавль
1 Н. А. Б а к л а и о в а. О датировке «Повести о Ерше Ершовиче». ТОДРЛ,
т. X. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 317.
279
Храм Василия Блаженного в Москве.
в своей челобитной «на ябедника, на вора, на разбойника, на
обманщика, на лихую образину, на раковые глаза, на вострые
щетины, на худова недоброва человека», на Ерша Ершовича рас¬
сказывают, как Ерш «пришел в Ростовское озеро на малое вре¬
мя пожить и покормиться и з женишком и з детишками. А» по¬
жив, итти ему было в Волгу, а жировать было ему в Оке-реке.
И тот воришко Ерш обжился в наших вотчинах в Ростовском
озере да подле нас жил и з детьми расплодился... с племенем
своим, а нас, крестьян ваших, перебили и переграбили и из вот¬
чины вон выбили и озером завладели насильством з женишком
своим и з детишком».
280
Хотя судьи вынуждены были осудить Ерша, выдав его голо¬
вою Лещу, но приговор в исполнение не был приведен. Лещ «по¬
думал Ерша з головы проглотить, ино костоват добре, а с хвоста
уставил щетины, что лютые рогатины или стрелы, нельзя никак
проглотить. И оне Ерша опустили на волю». Высмеивая классо¬
вый суд своего времени, автор «Повести» особенно непривлека¬
тельную роль отводит «боярину Осетру» и «Сому-воеводе». Сом-
воевода, когда Ерш — «прямой вор» — и его обманул, «уставя
свою непригожую рожу широкую и ус раздув», рассказывает
случай о том, как Ерш насмеялся над его братом, попавшим в
невод, а сам вывернулся «в малую ячейку и з неводу», «аки
был».
Классовый характер сатиры «Повести о Ерше Ершовиче»
объясняет ее близость к устному народному творчеству в отно¬
шении языка и художественных изобразительных средств. Ве¬
роятнее всего, «Повесть» сочинена каким-нибудь мелким подья¬
чим, вышедшим из крестьянской среды и хорошо знавшим на¬
родную сатирическую сказку, послужившую ему образцом. Не¬
даром наряду с письменной «Повестью» сохранилась в народной
памяти и устная сказка на ту же тему и под таким же названием.
Действующие в ней образы и отдельные эпизоды из нее дали
материал для создания ряда народных пословиц и поговорок.
Например: «Тягался, как лещ с ершом», «Выжил, как ерш
леща» и т. д.
В последующей жизни «Повести» появились различные ее
редакции. В одной из них «сыном боярским» называется уже
Лещ, а Ерш относится к числу «гулящих людей». Автор этой ре¬
дакции, обвиняя Ерша в обиде «боярского сына» Леща и «вели¬
кого боярина» Осетра, направляет свою сатиру против судей-
бояр и истца Леща. В другой редакции Ерш обвиняет судей в
том, что они «судили не по правде, судили по мзде», и уходит от
наказания «в хворост». В этом случае сочувствие автора оказы¬
вается на стороне Ерша, который, хотя и «вор», и «обманщик»,
и «ябедник», зато смел, предприимчив и умеет ловко дурачить
тех, кого он называет насмешливо: «люди великие, богатые, жи¬
вотами прожиточные».
Позднейшие редакции «Повести» превращают ее в комиче¬
скую сказку, написанную рифмованными стихами, похожими на
прибаутки: «Ехал Ершишко на осиновых дровнишках, и прощал¬
ся Ершишко в славное Ростовское озеришко» и т. д. Наконец,
имеется шуточная повесть о поисках Ерша, ушедшего от судеб¬
ного приговора. Эта повесть вся построена на игре собственными
именами людей, ищущих Ерша. Например:
Шел Перша, заложил вершу;
Пришел Богдан, да Ерша бог дал;
Пришел Иван, Ерша поймал,
Пришел Устин, да Ерша упустил... и т. д.
281
Популярность «Повести о Ерше Ершовиче» в народной среде
и обилие ее вариантов свидетельствуют о силе ее классовой са¬
тиры, о том, что эта «Повесть» правильно отразила настроение
закрепощаемого крестьянства накануне развертывания гранди¬
озной крестьянской войны в Русском государстве в начале
XVII века.
о е к а
ША РУБЕЖЕ между XVI и XVII веками возникла «По¬
весть о царе Федоре Ивановиче», написанная первым
русским патриархом Иовом. Царь Федор Иванович умер в
1598 году, не оставив потомства. С его смертью прекратилась
древняя династия Рюриковичей на московском престоле. На зем¬
ском соборе, созванном по инициативе патриарха Иова, царем
был провозглашен Борис Годунов, фактически правивший госу¬
дарством и при жизни Федора. По феодальному праву избрание
Бориса Годунова было более чем сомнительно, поэтому необхо¬
димо было идейно воздействовать на оппозиционные элементы в
стране, доказать справедливость перехода верховной власти от
старой династии к новой.
Патриарх Иов, обязанный своим положением Борису Году¬
нову, добившемуся в 1589 году утверждения русской патриар¬
хии, теперь должен был выступить в защиту прав нового царя.
С этой целью Иов пишет «Повесть о честном житии благоверно¬
го, благородного и христолюбивого царя и великого князя Федо¬
ра Ивановича всея Руси, о его царском благочестии и доброде¬
тельном исправлении, о святом его преставлении». Создавая
свою «Повесть» в форме «жития», Иов рассчитывал сделать ее
для своих средневековых читателей более авторитетной и, окру¬
жив царя Федора ореолом святости, распространить этот ореол
также на Бориса Годунова, фактического соправителя Федора.
Поэтому щедрые похвалы, рассыпанные в «Повести» Федору, в
такой же, если не в большей степени, относились к Борису, пока¬
зывая в лучшем свете умственные и нравственные качества но¬
вого царя.
283
Содержание «Повести» Иова в основном сводится к следую¬
щему. Вначале говорится о родословной царя Федора и его за¬
слугах перед русским народом. В изображении Иова Федор
«благочестив и милосерд, нищелюбив и странноприимец». Он
«древним царем благочестивым равнославен, нынешним же
красота и светлость, будущим же сладчайшая повесть». Затем
в «Повести» рассказывается о приезде в Москву константино¬
польского патриарха, который согласился на утверждение пат¬
риаршества на Руси только из-за святости Федора. После этого
Иов говорит о победоносных войнах Федора с «злочестивыми
германами» и крымскими татарами. Во всех этих случаях ини¬
циатором и главным действующим лицом является Борис Году¬
нов, ближайший, неизменный и единственный советник царя.
При этом Иов совершенно умалчивает о теневых сторонах дея¬
тельности Бориса, о многочисленных казнях и опалах, о смерти
маленького царевича Димитрия в Угличе, о народных восста¬
ниях конца XVI века. Заканчивается «Повесть» описанием
«праведной смерти» Федора, его похорон и «плача» царицы Ири¬
ны, «всенародного множества» и «сугубой печали» Бориса Го¬
дунова, раздумывающего о прекращении древней династии.
Оба главных героя «Повести» — царь Федор и Борис Году¬
нов— даны в житийном плане, подчеркнуто идеализируются в
соответствии с идейным замыслом автора. Постоянно указывая
на «праведность», «справедливость» Федора, на его стремление
всегда быть в согласии с «совестью», Иов прозрачно намекает
на то, что ближайшим другом такого царя мог быть человек,
обладавший одинаковыми с ним качествами. Впрочем, Иов так
прямо и говорит, что Борис «зело преизрядною мудростию укра¬
шен и саном паче всех и благим разумом превосходя, и пречест-
нем его правительством благочестивая царская держава в мире
и тишине велелепной цветуще». Иов утверждает, что Федор сам
назначил Бориса своим преемником, возложив на него златую
цепь, которую прежде носил сам, «достойную честь победе его
воздая и сим паки на нем преобразуя царского своего достояния
по себе восприятие и всего превеликого Русийского скифетра-
держательства правление».
Несмотря на риторичность «Повести», ее «украшенную» речь,
идущую от «макарьевской» школы и от Епифания Премудрого,
Иов стремился в какой-то мере быть ближе к действительным
фактам. Так, в рассказе об учреждении патриаршества, в рас¬
сказе о войне со шведами и крымцами Иов сообщает немало
интересных и вполне исторических подробностей. Публицистич¬
ность «Повести» сказывается и в выборе Иовом соответствую¬
щих изобразительных средств. Таковы метафоры, эпитеты, срав¬
нения книжного характера, использованные автором «Повести».
Наряду с приемами пышной риторики и сложной конструкцией
фраз Иов охотно обращается к приемам устной народной поэзии.
284
Колокольня Ивана Великого в Москве, достроенная при
Борисе Годунове в 1600 г.
В «плаче» царицы Ирины легко угадываются элементы народ¬
ных «плачей» по умершим, в публицистических размышлениях
о престолонаследии и будущем устройстве государства ощущает¬
ся ритмика народных лирических песен: «Откуда начну произ¬
носить слово плачевного повествования? Кое ли преставлю на¬
чало слезного излития? Како ли возвещу время скорбного рыда¬
ния? Како же и коснуться делу, преисполненному уныния?» и
т. д. В некоторых случаях Иов даже использует глагольные риф¬
мы: Борис
повеление благочестивого царя исполняет,
многое христолюбивое воинство собирает,
и воеводы искусные им поставляет,
и в велицей силе изооружив, на болгары посылает.
285
Само патетическое начало «Повести»: «Небеса убо величест¬
ва и высота недостижна и неописуема, земли же широта и дол¬
гота неосяжима и неизследима, морю же глубина неизмерима и
неиспытуема», заставляет вспомнить стихи народной былины:
Высота ль, высота поднебесная,
Глубота, глубота окиян-море,
Широко раздолье по всей земле...
«Повесть» Иова вполне выполнила поставленную автором за¬
дачу. Она не только подняла репутацию царя Бориса в глазах
современников, но и повлияла на многих русских писателей пер¬
вой четверти XVII века, воспринявших до известной степени
характеристику Бориса, данную Иовом (например, Иван Тимо¬
феев, Авраамий Палицын, князь Катырев-Ростовский и некото¬
рые другие).
Царствование Бориса Годунова было явно неблагополучным.
Уже в первые годы нового, XVII столетия в Русском государст¬
ве случился небывалый неурожай. По официальным данным, за
два с половиной года от голода умерло более 127 тысяч человек.
Голод обострил внутренние процессы, развивавшиеся в стране
во второй половине XVI века. Протест закрепощаемого кресть¬
янства в этих условиях стал быстро перерастать в массовое от¬
крытое народное движение, направленное против всего феодаль¬
ного общественного порядка. Уже в конце 1603 года произошло
крестьянское восстание под руководством Хлопка. Восстание не
только охватило многие районы страны, но восставшие двину¬
лись даже на Москву. В столице была спешно созвана боярская
дума, которая «придумаша на них послати со многою ратью вое¬
вод». Однако правительственные отряды были разбиты восстав¬
шими и, по словам летописца, «ничего им не можаху сотворити».
Тогда Борис Годунов собрал крупные военные силы и в битве
под Москвой «едва возмогша их окаянных осилить».
Начало крестьянской войны в стране вскоре осложнилось
внешнеполитическими событиями. В 1601 году в Польше появил¬
ся самозванец, назвавший себя чудесно спасшимся от смерти
царевичем Димитрием, последним сыном Ивана Грозного. Поль¬
ские магнаты охотно поддерживали Лжедимитрия, надеясь с его
помощью внести «смуту» в Русскую землю и тем ослабить ее.
К 1604 году в городе Лубнах, недалеко от русской границы, бы¬
ли собраны значительные военные силы, готовые начать втор¬
жение в Россию. За оказанную ему поддержку самозванец обя¬
зался заключить с Польшей «вечный мир» и отдать ей Север¬
скую землю.
Осенью 1604 года самозванец во главе польско-шляхетского
войска перешел русскую границу и двинулся к Москве. Кре¬
стьянство, ненавидевшее дворянское правительство Бориса
Годунова, охотно поддержало Лжедимитрия. О восстании
286
крестьян Комарицкой волости, принадлежавшей в начале
XVII столетия царскому дворцу, сохранилась до наших дней пес¬
ня «Ах ты, сукин сын, комаринский мужик, не хотел ты евойму
барину служить», которая, по утверждению Г. М. Пясецкого,
осталась «памятником измены комаричан Борису нс только как
государю, но и как своему помещику — барину» *.
Однако первые успехи самозванца были сведены на нет раз¬
громом его войск в январе 1605 года войсками Бориса Годунова.*
Но внезапная смерть Бориса 13 апреля того же года имела своим
следствием переход всех его войск на сторону самозванца, ко¬
торый после этого двинулся триумфальным маршем к Москве.
Первые месяцы власти Лжедимитрия показали народу, что
самозванец нисколько не думал об облегчении участи крестьян
и посадского люда. Как и его предшественники на московском
престоле, самозванец стал опираться на служилое дворянство
и действовать в его интересах. Народным недовольством поспе¬
шило воспользоваться московское боярство, не перестававшее
думать о возвращении своих утраченных привилегий, и в мае
1606 года организовало дворцовый переворот, во время которого
самозванец был убит. Царем был провозглашен боярский став¬
ленник князь Василий Шуйский.
«Боярский царь» начал свое царствование с, обнародования
«крестоцеловальной записи», в которой торжественно обещал
«всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими,
смерти не предати, и вотчины и дворов и животов у братии их и
у жен и у детей не отнимати, буде которые с ними в мысли не
были». «Крестоцеловальная запись» выражала чисто боярские
интересы, но так как важно было успокоить «черный» люд, при¬
нимавший участие в последних событиях, то действие «кресто¬
целовальной записи» особой грамотой было распространено на
торговых гостей и на «черных» людей.
Непрочность положения Василия Шуйского и узкая социаль¬
ная база, на которую опирался «боярский царь», хорошо осозна¬
вались его современниками. В целях идейного воздействия на
оппозиционные боярству круги была написана неизвестным нам
по имени талантливым писателем того времени «Повесть
1606 года», ставшая одной из популярнейших книг XVII столе¬
тия. Само название «Повести» условно. Она дошла до нас в со¬
ставе большого компилятивного произведения, названного
«Иным сказанием», потому что помещалось в рукописи вслед за
«Сказанием» Авраамия Палицына, о котором будет сказано ни¬
же. В составе «Иного сказания» «Повесть 1606 года» занимает
первую, вполне самостоятельную часть.
1 Г. М. П я с е ц к и й. Исторические очерки города Севска и его уезда.
Сборник Орловского церковно-историко-археологического общества, т. II.
Орел, 1906.
28?
Начинается «Повесть» с момента смерти Ивана Грозного:
«В лето 7092 (1584), в неже преставися благоверный и христолю¬
бивый и во благочестии пресветло сияющий государь царь и
великий князь Иван Васильевич, всеа Русии самодержец, меся¬
ца марта в 18 день». Заканчивается «Повесть» рассказом о пе¬
ренесении 3 июня 1606 года в Москву из Углича тела царевича
Димитрия. Поскольку автор «Повести» ничего не говорит о на¬
чавшейся в августе того же года грандиозной крестьянской вой¬
не в Русской земле, следует заключить, что «Повесть» была
написана после мая (воцарения Шуйского), но до августа
1606 года.
Автор «Повести» о себе говорит, что принадлежит к братии
Троице-Сергиева монастыря. Это имеет существенное значение
для определения политических симпатий автора «Повести». Де¬
ло в том, что во время царствования Бориса Годунова, а затем
в кратковременное пребывание у власти самозванца в Троице-
Сергиев монастырь было насильственно пострижено немало
знатных бояр, от которых нужно было избавиться и тому и дру¬
гому правителям. По-видимому, автор «Повести» принадлежал
к числу таких насильственно постриженных бояр. Во всяком
случае, он заявляет себя ревностным сторонником боярского ца¬
ря Василия Шуйского и не скупится на гневное обличение как
Бориса, так и самозванца. Автору «Повести» мало таких эпи¬
тетов по отношению к Годунову, как «змий», «лукавый раб»,
«завистник» и т. д., он обвиняет Бориса в преступлениях, не
только не совершенных им, но и не выгодных ему. Например, в
«Повести» утверждается, что Борис отравил царя Федора, что¬
бы скорее достигнуть престола. Даже внезапная смерть самого
Бориса объясняется самоотравлением, т. е. также преступлением
с точки зрения религиозных понятий средневековья.
Принадлежность автора «Повести» к боярской знати чувст¬
вуется на каждой странице. Он смертельно ненавидит служилое
дворянство, оттеснившее старую знать от власти. Изображая
Бориса как дворянского царя, автор «Повести» особенно настаи¬
вает на его низком происхождении, называя Годунова «рабом»,
«пронырой», восхотевшим приобрести славу «Егыше своея меры».
Он даже ставит Бориса Годунова и самозванца в один ряд, за¬
являя, что Лжедимитрий «родом... от младыя чады... яков сам
той святоубийца Борис Годунов». Несмотря на свое монашество,
автор «Повести» интересуется прежде всего мирскими делами.
В его произведении ничего не говорится ни о патриархе, ни даже
о том Троице-Сергиевом монастыре, где он пишет свою «По¬
весть». На первое место в государстве автор «Повести» выдви¬
гает феодальную знать: «бояре же и власти и вельможи и весь
царский синглит». На втором месте у него стоит купечество,
«гости», неоднократно поддерживавшие Шуйского. По словам
автора «Повести», Борис Годунов знал это и одновременно с
288
казнями и опалой бояр «такоже и гостей многих посреди града
казнити повеле, а домы их в расхищение предложи».
Сторонниками Шуйского автор «Повести» без достаточных
оснований считает и «всенародное множество Московского госу¬
дарства». По его мнению, русский народ был с самого начала
враждебен «пронырству» Годунова. И если бы князь Иван Шуй¬
ский не заверил народ, что у него «на Бориса нет гнева», послед¬
нему не сдобровать бы. Таким образом, получается, что народ
всегда был на стороне Шуйских и воцарение боярского царя в
мае 1606 года якобы одобрялось народом. Стремясь снять с
Василия Шуйского обвинение в стремлении к власти, в честолю¬
бии, автор «Повести» утверждает, что Шуйским царское звание
было не нужно потому, что «они бо быша и тако... велики и чест¬
ны и славны».
Для окончательного развенчания Лжедимитрия автор вводит
в свою «Повесть» так называемый «Извет старца Варлаама по
убиении росстригине царю Василию Ивановичю всея Росии».
Это рассказ «нищего богомольца», который будто бы лично знал
Григория Отрепьева еще в Москве в качестве дьякона Чудова
монастыря. Григорий будто бы уговорил Варлаама идти вместе
в Киев. Из Киева странники отправились к князю Острожскому,
а оттуда Григорий явился к князю Вишневецкому и объявил себя
сыном Ивана Грозного. Старец Варлаам рассказывает, что,
узнав о самозванстве Григория, он отправился к польскому ко¬
ролю Сигизмунду объяснить, кто такой самозванец. Но король и
«паны радные» Варлааму не поверили, хотя и отправили его в
Самбор к Юрию Мнишку, у которого в это время находился
Лжедимитрий. В Самборе Лжедимитрий приказал бросить Вар¬
лаама в тюрьму, где тот и просидел до тех пор, пока его не вы¬
пустила Марина Мнишек. За это время Лжедимитрий, «научен
от дьявола», успел захватить московский престол, а затем был
свергнут и убит. Заканчивался «Извет Варлаама» просьбой к Ва¬
силию Шуйскому проверить справедливость рассказа путем
расспросов Юрия Мнишка и его дочери.
Композиционное построение «Повести 1606 года», включав¬
шей в себя самостоятельные повествования вроде «Извета Вар¬
лаама», позволило впоследствии неоднократно дополнять ее в
связи с дальнейшим развитием исторических событий. Возмож¬
но, некоторые добавления были сделаны самим автором «Пове¬
сти», а после него и другими лицами. Так образовалось «Иное
сказание» — обширная хроника, которая охватывает не только
период 1584—1613 годов, но и царствование первых царей из
дома Романовых.
Несмотря на свои литературные достоинства, «Повесть
1606 года» не могла укрепить положение «боярского царя», о ко¬
тором историк В. О. Ключевский остроумно сказал, что «свое
царствование он открыл рядом грамот, распубликованных по
т
19 Заказ 232
всему государству, и в каждом из этих манифестов заключалось
по меньшей мере по одной лжи» К Действительно, обещая в сво¬
ей «крестоцеловальной записи» «судити истинным праведным су¬
дом, и без вины ни на кого опалы своей не класти», царь Васи¬
лий,— по словам летописца, — «вскоре по воцарении своем,
не помня своего обещания, нача мстить людям, которые ему
грубиша; и думных дьяков и стольников и дворян многих разо-
сла по городам, по службам, а у иных у многих поместья и вот¬
чины поотнима»1 2.
Особенно тяжелым в правление Шуйского продолжало оста¬
ваться положение крестьян. Это привело к тому, что летом
1606 года по всей стране развернулась беспощадная крестьян¬
ская война. Во главе движения стал талантливый и энергичный
предводитель Иван Болотников. Бывший холоп князя Телятев-
ского, он в молодости бежал на Дон, затем попал в плен к тур¬
кам, работал на галерах, но сумел освободиться и вернулся на
родину, где возглавил крестьянскую войну против правительст¬
ва Шуйского.
Разбив царских воевод в нескольких сражениях, Болотников
поспешил к Москве, где стал лагерем в селе Коломенском. По¬
следовавшая затем двухмесячная осада Москвы (7 октября —
2 декабря 1606 г.) была высшим подъемом крестьянской войны
начала XVII века. Стотысячная (а по некоторым сведениям
даже 187 000) армия крестьян и холопов, стоявшая под Москвой,
угрожала не только политическому центру государства, но и всей
системе феодально-крепостнического строя в стране. Болотников
из села Коломенского слал в Москву так называемые «подмет¬
ные письма», новый вид литературных произведений, возникший
в условиях вооруженной классовой борьбы начала XVII века.
Подлинные листы Болотникова, к сожалению, не сохранились,
но содержание их нам известно по другим источникам. Так, на¬
пример, в грамоте патриарха Гермогена от 29 ноября 1606 года
говорится: «Пишут к Москве проклятые свои листы, и велят
боярским холопам побивати своих бояр, и жен их, и вотчины и
поместья им сулят, и шпынем и безъименником ворам велять
гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити, и
призывают их воров к себе и хотят им давати боярство, и воевод¬
ство, и окольничество, и дьячество».
Программа восставшего крестьянства сводилась, в сущности,
не к изменению социального строя, а к замене правящего класса
людьми из своей среды, при сохранении всех привычных форм
общественного устройства. Этой агитационной литературе, вполне
понятной угнетенным массам, феодальный класс постарался про¬
тивопоставить свою литературу, использующую религиозные
1 В. О. Ключевский. Курс русской истории, ч. III. М., 1937, стр. 36.
2 «Полное собрание русских летописей», т. XIV. СГ16., 1910, стр. 70.
290
представления средневековья, поскольку тогда «юриспруденция,
естествознание, философия — все содержание этих наук приводи¬
лось в соответствие с учением церкви»'. Поэтому в начале
XVII века в большом количестве появляются описания различ¬
ных «видений», будто бы открывающих людям волю божества
путем сверхчувственного «откровения». «Божественное открове¬
ние,— справедливо писал еще Н. Г. Чернышевский,— вводит лю¬
дей в знание «премудрости божией, в тайне сокровенной», сооб¬
щает человеку истины, которых «глаз не видел и ухо не слышало»
и которые «даже на мысль человеку не входили» до получения
откровенного свыше знания о них. Так учат отцы церкви, пони¬
мавшие религию откровения с совершенной ясностью»1 2.
«Широкое распространение жанра видений, — пишет совре¬
менный исследователь, — падает на годы народных движений в
эпоху средневековья. Известно, что гуситские войны в Чехии
(табориты), крестьянская война в Германии (цвикауские фана¬
тики), Реформация XVII века в Англии (пуритане и индепенден-
ты) сопровождались подъемом религиозного проповедничества,
среди которого значительное место занимали видения»3.
Господствовавшая в средние века феодальная идеология вы¬
работала своеобразное представление о мире, в котором земная
действительность считалась простым отражением духовного мира.
Все совершающееся на земле признавалось отражением собы¬
тий, идущих из этого высшего, потустороннего мира, где пред¬
определялось будущее земной жизни. Проникнуть в этот тайный
мир, познать будущее можно было только в «видении», специ¬
фической форме, в которой раскрывался метод мышления сред¬
невековых людей. В период острой классовой борьбы такие «ви¬
дения» должны были служить средством обуздания низших клас¬
сов, удержания их в повиновении путем запугивания «божест¬
венным наказанием». Однако в условиях классовой борьбы
начала XVII века, осложненной иностранной интервенцией, угро¬
жавшей порабощением русскому народу, эти «видения» получи¬
ли также другую функцию: они поднимали русский народ на
борьбу с интервентами, на защиту родной земли от чужеземных
захватчиков.
Одним из самых выдающихся произведений этого типа яви¬
лась «Повесть о видении некоему мужу духовну», написанная
протопопом Благовещенского собора в Московском Кремле
1 К. МарксиФ. Энгельс. Сочинения, изд. 2-е, т. 21, стр. 495.
2 Н. Г. Чернышевский. Постепенное развитие древних философских
учений в связи с развитием языческих верований* Полное собр. соч., т. VII. М.,
1950, стр. 438.
3 Н. И. Прокофьев. Видения как жанр в древнерусской литературе.
«Ученые записки МГПИ им. В. И. Ленина», т. 231, «Вопросы стиля художест¬
венной литературы». М., 1964, стр. 42.
19*
291
Терентием. Терентий — лицо небезызвестное в истории и литерату¬
ре. Во времена Лжедимитрия ©н уже занимал эту видную долж¬
ность, присваиваемую обычно царским духовникам. Терентий
приветствовал приезд в Москву самозванца, обратившись к нему
с официальной речью, в которой называл Лжедимитрия «добле¬
стным венценосцем, милость на языке носящим», «твердым ада¬
мантом, рачителем и красителем христианской церкви». Правда,
вскоре Терентий чем-то вызвал неудовольствие самозванца щ
чтобы отвести от себя его гнев, составил второе приветствие, вто¬
рично снискавшее ему благоволение. При воцарении Шуйского-
Терентий сумел удержаться на прежнем месте; возможно, но¬
вый царь также рассчитывал на его услуги.
«Повесть о видении некоему мужу духовну» была написана
12 октября 1606 года, т. е. в наивысший подъем крестьянской
войны, когда восставшие подошли к самой Москве. В «Повести»
говорится, что некто, «свят муж», видел в Успенском соборе Мо¬
сковского Кремля «чюдное видение зело ужаса исполнено», о
котором он рассказал Терентию, и просил при этом никому
не открывать его имени. По словам рассказчика, он накануне
видения молился Иисусу Христу и богородице, чтобы они отвра¬
тили «праведный гнев свой» и послали людям «милость свою».
После этой молитвы «свят муж» заснул и «впадох в тонок сон».
Внезапно он услышал великий звон, что его крайне изумило, так
как время было слишком раннее для церковной службы. От рыв
окно, он увидел «яко дневной свет». К окну подошел человек и
пригласил рассказчика пойти с ним в церковь Успения, чтобы
увидеть там «преславное видение». «Свят муж» идет за ним к
церкви и удивляется, «что убо путь сий гладок, яко ныне нале-
жащи осени и дождем многим на землю излиявшимся, а ныне
путь сух».
В открытую дверь рассказчик увидел Христа, сидящего на
престоле, а около него ангелов, богородицу, Иоанна-крестителя,
пророков, мучеников и многих святых. Рассказчик «от того ужас¬
ного видения в велице страсе и трепете быв, и к единой стране
церковных дверей приникся». Богородица просила своего сына
простить и помиловать людей. Но Христос отвечал ей: «О мати
моя вселюбезная, многажды твоих ради молитв отвращаю пра¬
ведный гнев свой от них; но зело стужают ми злобами своими и
лукавыми нравы, понеже бо церковь мою оскверниша злыми сво¬
ими празными беседами, и мне ругатели бывают, вкусите убо от
скверных язык мерския их обычая и нравы: брады своя постри¬
гают, и содомския дела творят, и неправедный суд судят, и пра-
выя убо насилуют, и грабят чюжая имения, и многая иная сквер-
навыы их дела творят, их же ненавидит дух мой святый».
Тогда богородица со слезами наклонилась к сыну своему и
стала вторично молить его пощадить людей. И еще суровее отве¬
тил Христос: «О мати моя, не стужай ми, и ты, друже мой кре-
292
ститель Иване, и вси мои святии. Не рех ли вам, яко нет истины
во царе же и в патриарсе, ни во всем священном чину, ни во всем
народе моем, новем Израили, яко не ходят по предании моем
и заповедей моих не хранят. Многажды хотех помиловати их, о
мати моя, твоих ради молитв, но раздражают утробу мою все-
щедрую своими их окаянными студными делы; и сего ради, мати
моя, изыде от места сего, и вси святии с тобою. Яз же предам
кровоядцем и немилостивым разбойникам, да накажутся мало-
душнии и приидут в чювство, и тогда пощажу их».
Богородица в третий раз обращается к сыну, спрашивая его,
неужели он отвергнет просьбу ее. На это Христос «тихим голо¬
сом рече к ней: тебе ради мати моя пощажу их, аще покаются;
аще ли не покаются, то не имам милости сотворити над ними».
После этого один из святых подошел к рассказчику и сказал:
«иди убо и поведай, угодниче христов, еже видел еси и слышал,
ему же сам веси, и не утай от сих ничто же». Рассказчик «от
ужасного того и страшного видения трепетен бых... трясыйся и
не мог проглаголати». Позднее со слов рассказчика Терентий за¬
писал это «видение» и сообщил о нем царю, патриарху и всем
людям.
«Видение» Терентия получило полное одобрение властей,
явившись своего рода официальной прокламацией к населению
с призывом бороться против «нарушителей» старых порядков,
«кровоядцев и немилостивых разбойников», под которыми под¬
разумевались, конечно, болотниковцы, окружившие столицу. Для
придания еще большей убедительности «Видению» Терентия
царь и патриарх распорядились установить покаянный пост с 14
по 19 октября и производить во всех церквах молебствия о спа¬
сении города от междоусобной брани.
«Видение» Терентия интересно и как литературный памятник,
воздействовавший на читателей своей образной художественной
формой. Оно не только выражало интересы феодального класса,
напуганного крестьянской войной, но по-своему обличало также
своекорыстие этого класса, его полное пренебрежение к нуждам
народа, смело утверждая, что «нет истины во царе же и в патри¬
арсе, ни во всем священном чину». Если принять во внимание,
что текст «Видения» читался по приказу патриарха и царя во
всех церквах после богослужения «вслух на весь народ, а миру
собрание велико было», то можно представить, какое впечатле¬
ние произвело сочинение Терентия на его современников. В «Ви¬
дении» были конкретно названы главные пороки правящего
класса: «неправедный суд судят, и правым убо наказуют, и гра¬
бят чюжая имения, и многая иная скверная их дела творят».
Все это обеспечило огромную популярность сочинению благо¬
вещенского протопопа и его значительное воздействие на умы
современников. По справедливому замечанию современного ис¬
следователя, «редко писатели древней Руси поднимались до
293
такого пафоса бичевания общественных пороков, как это сделал
Терентий, пытавшийся найти «истину» и пригрозивший «божьим
судом» по адресу царедворцев — бояр во главе с Василием
Шуйским» К
Несмотря на классово ограниченный характер критики фео¬
дальных порядков Терентием, прогрессивность его «Повести»
заключалась также и в том, что он страстно призывал русских
людей укреплять единство и целостность Русского государства
во имя спасения национальной культуры и народной независи¬
мости от попыток чужеземных интервентов поработить русский
народ. Как типичный писатель средневековья, Терентий выразил
эту свою мысль в своеобразном догматическом литературном
жанре, условные символы которого не только были понятны его
современникам, но казались особенно убедительными, поскольку
освящались религиозным авторитетом церкви, непререкаемым с
точки зрения средневековых читателей.
В декабре 1606 года крестьянское войско Болотникова, раз¬
битое царскими воеводами, должно было отступить от Москвы.
Но крестьянская война продолжалась до конца следующего года.
Литературным памятником этой войны является сохранившееся
до наших дней своеобразное произведение, озаглавленное его
первым издателем «Послание дворянина к дворянину»1 2. Автор
«Послания», как это выясняется из самого текста, дворянин-
помещик, по имени Иванец Фуников. Он адресует свое «Посла¬
ние» другому дворянину, по-видимому, его покровителю, и рас¬
сказывает о разгроме своей усадьбы восставшими крестьянами.
Фуников называет их «тульскими ворами», следовательно, речь
в «Послании» идет о том историческом моменте, когда войска
Болотникова, отступившие от Москвы, находились уже в Туле,
осажденные правительственными войсками. «Послание» Фуни-
кова хотя и облечено в пародийно-шутливую форму, свидетель¬
ствующую о том, что крестьянское восстание, явно идущее на
убыль, уже перестало пугать дворян-помещиков, все же замеча¬
тельно реальностью изображения расправы закрепощенных кре¬
стьян со своим барином. Желая повеселить своего адресата, от
которого Фуников ждет материальной помощи, автор начинает
«Послание» такими словами: «благих подателю и премудрому
наказателю, нашего убожества милосерде взыскателю и скуд¬
ного моего жительства приносящу питателю». Затем в «Посла¬
нии» следуют скоморошьи прибаутки и присказки, позволяющие
предположить, что истинным автором «Послания» был не дворя¬
нин-помещик, а назвавшийся его именем бродячий скоморох, ко¬
торых было немало среди восставшего крестьянства в то время.
1 Н. И. Прокофьев. Видения как жанр в древнерусской литературе.
«Ученые записки МГПИ им. В. И. Ленина», т. 231. «Вопросы стиля художест¬
венной литературы». М., 1964, стр. 44.
2 Н. Никольский. Библиографические записки, 1892, № 4.
294
Со «скоморошиной» сближает «Послание» ритмическая органи¬
зация речи и наличие рифм, характерных для народного устно¬
поэтического творчества:
Мне, государь, тульские воры
выломали на пытках руки
и нарядили, что крюки,
да вкинули в тюрьму;
а и лавка, государь, была узка
и взяла меня великая тоска.
А послана рогожа
и спать не погоже.
Сидел девятнадцать недел,
а вон ис тюрьмы глядел.
А мужики, что ляхи,
дважды приводили к плахе,
за старые шашни
хотели скинуть с башни.
А на пытках пытают,
а правды не знают,
правду-де скажи,
а ничего не солжи.
А яз им божился
и с ног свалился
и на бок ложился:
не много у меня ржи,
нет во мне лжи,
истинно глаголю,
воистину не лжу.
И они ни того не знают,
болши того пытают...
Описание своих злоключений Фуников завершает рассказом
о бедственном своем положении, так как крестьяне хотя и оста¬
вили ему жизнь, но «не оставили шерстинки, ни лошадки, ни ко¬
ровки, а в земле не сеяно ни горстки, всего у меня было живота
корова, и та не здорова; видит бог, сломила рог...»
Победа над Болотниковым не укрепила положение «боярского
царя» Василия Шуйского. В конце 1607 года польская шляхта вы¬
двинула нового самозванца, получившего в истории имя Лжеди-
митрия II. Новый самозванец, поддерживаемый польским коро¬
лем Сигизмундом III, двинулся на Москву. Ему удалось дойти
до села Тушино под Москвой, где на его сторону перешла часть
бояр, обиженных Василием Шуйским. В Тушине была создана
своя боярская дума, были организованы приказы и даже появил¬
ся свой «нареченный патриарх московский и всея Руси» Фила¬
рет Романов. Польско-шляхетские отряды, представлявшие ос¬
новную силу Лжедимитрия II, получившего прозвище «тушин¬
ского вора», безнаказанно грабили русское население и бесчин¬
ствовали. Крестьяне жаловались самозванцу: интервенты «нас
сирот твоих, на смерть пересекли и животишка наши все
поймали... не вели нас литовским людям воевати и на смерть
побивати, и женишек и детишек наших в полон имати, и животи¬
шек наших грабити».
Чтобы полностью блокировать Москву и принудить ее к сда¬
че, польские войска под начальством Сапеги и Лисовского пред¬
приняли осаду Троице-Сергиева монастыря, являющегося силь¬
ной крепостью на путях, связывавших Москву с богатыми север¬
ными районами. Однако героическая защита крепости русскими
людьми, заставившими интервентов после полуторагодовой оса¬
ды уйти от монастыря, сорвала планы польской шляхты овла¬
деть Москвой. В конце 1609 года польские войска во главе с ко¬
ролем Сигизмундом III перешли русскую границу и начали
открытую интервенцию. Но под Смоленском они были задер¬
жаны. Тем временем молодой талантливый русский полководец
Михаил Васильевич Скопин-Шуйский разбил войска Лжедимит-
рия II и вступил в Москву, приветствуемый жителями столицы.
Но неожиданная смерть юного полководца, на которого возла¬
галось столько надежд в отношении освобождения русского на¬
рода от чужеземных захватчиков, вызвала всенародное горе,
получившее выражение в «Повести о преставлении и о погребе¬
нии князя Михаила Васильевича Шуйского, рекомого Скопина».
Эта талантливая «Повесть», созданная на народно-песенной
основе, обвиняла боярскую феодальную знать в умышленном от¬
равлении народного героя, сумевшего быстро завоевать народ¬
ную любовь и поддержку. Русские народные песни о Скопине,
возникшие сразу же после его смерти, удержались в народной
памяти до XX столетия, когда их еще продолжали записывать из
уст народных сказителей. Книжная «Повесть» XVII века отчет¬
ливо сохранила следы такой современной событию народной
песни как в отношении содержания, так и в отношении самой
песенной формы. Если описание смерти Скопина в «Повести»
освободить от явно книжных элементов, то оно примет следую¬
щий, близкий к песне вид:
Как будет после честного стола пир на весело,
Марья, кума подкрестная,
подносила чару куму подкрестному,
била челом, здоровала.
И в той чаре уготовано питие смертное.
Князь Михайло Васильевич выпивает чару досуха,
не ведает, что злое питье лютое смертное.
У князя Михайлы во утробе возмутилося,
не допировал пиру почестного,
поехал к своей матушке.
Как выходит в свои хоромы княженецкие,
очи у него возмутилися,
лице у него кровию знаменуется,
власы, на главе стоя, колеблются.
Восплакаласи мати родимая.
В слезах говорит слово жалостно:
Чадо мое, князь Михайло Васильевич,
чего ради с честного пиру отъехал?
296
Любо тебе в пиру место было не по отечеству,
или кум и кума подарки дарили не почестпые?
Кто тебя на пиру упоил честным питием?
С того тебе пития век будет не проспашся.
Сколько я тебе, чадо, приказывала:
не езди во град Москву,
что лихи в Москве звери лютые,
пышаг ядом змеиным, изменничьим.
Это описание пира не только сохранило песенную ритмику, но
и ярко передало обстановку крестильного пира в доме ьнязя Во¬
ротынского, на котором присутствовал молодой воевода в каче¬
стве крестного отца новорожденного младенца. Песня отметила,
что чашу с отравленным питьем поднесла Скопину Марья, его
кума подкрестная (дочь Малюты Скуратова и невестка царя Ва¬
силия Шуйского). Сохранила песня и подлинно народное отно¬
шение к боярам, охарактеризовав их как «лихих зверей лютых»,
пышащих «ядом змеиным, изменничьим». Интересно заметить,
что автор «Повести», вероятно, мелкий приказный, если судить
по книжным элементам его речи, выделил также царя из общего
круга ненавистных народу бояр, как это делает и сам народ в
былинах, выделяя князя Владимира из окружающих его бояр,
«злых подмолвщиков, подговорщиков». Поэтому в «Повести»
Василий Шуйский оказывается непричастным к совершенному
убийству. Народный патриотизм автора «Повести» сказывается
в том, что он скорбит о бедствиях, постигших его родину, страст¬
но ненавидит ее врагов, интервентов и их пособников — бояр.
Смерть Скопина-Шуйского расценивается им как национальная
потеря в тот момент, когда Русскому государству особенно был
нужен талантливый и популярный полководец, способный воз¬
главить народную борьбу с захватчиками. В литературной ма¬
нере средневековья автор-книжник сравнивает своего героя с
историческими и легендарными героями, говорит о происхожде¬
нии Скопина от Александра Невского, отстоявшего в XIII веке
Русскую землю от западных агрессоров.
Автор «Повести» искусно владеет писательским мастерством.
Он умело сочетает торжественный стиль официальных описаний
с устнопоэтической народной традицией. В духе народных при¬
четов он передает народную скорбь о смерти Скопина. Особенно
выразителен у него плач русских воинов, взывающих к умерше¬
му полководцу: «нас еси кому ты остави? И хто у нас грозно и
праведно и хоробро полки урядит, и кому нас приказал служити,
и у ково нам жалованья просити, и за кем нам радошно и весело
на враги ехать ко брани?» Даже начальник шведского отряда
Яков Делагарди, помогавший Скопину, с неподдельной горечью
восклицает: «Уже де нашего кормильца и вашего доброхота Рус-
ския земли столпа и забрала, крепкого воеводы не стало». О горе
всего народа автор говорит так: «не бе гласа поющих слышати
(во время погребения) и мнетися... яко и воздуху потускнути и
207
земли стонати и камению ко-
лебатися, не токмо церкви
стенам, но и граду».
Заканчивается «Повесть»
рассказом о «видении» не¬
коему «жителю града» за
пятнадцать дней до смерти
Скопина. Человек этот стоял
«на площади государеве меж
Пречистою (Успенским со¬
бором) и Архангелом (Ар¬
хангельским собором). И по-
зрех на царские палаты.
И се видит ми ся, яко един
столп развалися и потече из
него вода, но вельми черна,
что смола или декоть. Та же
полстолпа отломився паде и
по сем не вдолзе и другая
полстолпа сокрушися, и обое
ни во чго бысть. И падение
оно помнихо ми ся страшно».
Видение означало, что «не¬
которому великому мужу от палаты царевы смертное посечение
приближается».
«Повесть» в оригинальной художественной манере выразила
патриотизм различных слоев русского народа: посадских людей,
простых воинов и даже «рабов», т. е. крепостных крестьян, объ¬
единенных в общей думе о судьбах своей страдающей родины.
Именно этим слоям предстояло в ближайшем будущем создать
народное ополчение, которое под руководством Минина и По¬
жарского изгнало всех интервентов из Русской земли.
Смерть Скопина-Шуйского явилась прологом к падению бояр¬
ского царя Василия Шуйского. Войска Василия Шуйского,
оставшиеся без талантливого полководца, были разбиты, и сам
царь, по словам современников, стал подобен «орлу безперу и
неимущу клюва и когтей». В Москве вспыхнуло восстание. Ни¬
кем не поддержанный, боярский царь был арестован и насильно
пострижен в монахи. Власть временно оказалась в руках бояр¬
ской думы, составившейся из семи бояр («семибоярщина»).
Страх перед народным восстанием среди феодальной знати был
так велик, что заставил боярскую думу пойти на прямое преда¬
тельство национальных интересов. Боярская дума вступила в
переговоры с польским королем, безуспешно осаждавшим Смо¬
ленск, и согласилась признать русским царем его сына Влади¬
слава, предпочитая подчиниться иноземцу, «нежели от холопей
своих побитым быти», Сигизмунд отправил из-под Смоленска,
Портрет М. В. Скопина-Шуйского.
298
где бесплодно стояли польские войска, русского предателя Фе¬
дора Андронова в Москву с требованием присяги ему самому, а
не его сыну. Боярская дума, понимая, что население Москвы
восстанет против такой присяги, обратилась к польскому гетма¬
ну Жолкевскому с предложением тайно ввести в столицу поль¬
ские войска.
Прибытие польских интервенционистских войск в Москву
фактически означало переход власти из рук боярской думы в руки
польского военного командования. Для русского народа стано¬
вится ясным, что дело своего освобождения он должен вы¬
полнить сам. Действительно, национальное самосознание с
этого времени начинает разгораться ярким пламенем. По Моск¬
ве распространялись прокламации, призывавшие народ восстать
против интервентов и их пособников — русских бояр. В этих
прокламациях классовые интересы тесно переплетались с нацио¬
нальными. Образцом таких прокламаций может служить «Новая
повесть о преславном Российском царстве и великом государстве
Московском», написанная, как это видно из ее содержания, в
конце декабря 1610 года или в начале января следующего года.
Автор ее, по понятным причинам не назвавший своего имени,
был, вероятно, сыном боярским или приказным дьяком, открыто
заявлявшим о своей ненависти к «земледержцам и правителям»,
т. е. к боярству.
«Новая повесть», несмотря на свой значительный размер,
представляет по существу форму подметного письма, обращен¬
ного ко всем «преименитого великого государства... православ¬
ном християном всяких чинов людем, которые еще душь своих
от бога не отщетили, и от православные веры не отступили, и
верою прелести не последуют и держатся благочестия, и к сопер¬
ником своим не прилепилися, и паки хотят за православную свою
веру стояти до крове». Выдерживая стиль подметных писем,
автор обращается с призывом: «А сему бы есте писму верили без
всякого сумнения» и «кто сие письмо возмет и прочтет, и он бы
ево не таил, давал бы рассматряючи и ведаючи, своей братие,
православным христианом, прочитате вкратце, которые за пра¬
вославную веру умрети хотят, чтобы им было ведомо, а не
тайно». Следовательно, автор «Письма» не только разъяснял
русскому народу сложившуюся в стране политическую обстанов¬
ку, но и думал об организации сил для борьбы с врагами роди¬
ны, призывая тех, кто готов «умрети» за народное дело, показы¬
вать друг другу его «Письмо», подбирая тем самым надежных
людей. Автор особенно предостерегает, чтобы его «Письмо» не по¬
пало в руки врагов, которые «хотят нас до конца погубити».
Автор правильно понимал, что народное восстание тем будет
успешнее, чем менее враги будут о нем осведомлены.
«Новая повесть» представляет собой замечательный образец
русской демократической литературы начала XVII века. Автор
299
ее с большим патриотическим воодушевлением рисует картину
бедственного положения, в котором очутилось Русское государ¬
ство вследствие предательства господствующего класса, вызвав¬
шего иностранную кровавую интервенцию. В «Новой повести»
говорится об исключительном мужестве русских патриотов, за¬
щищающих древний Смоленск от войск польского короля, в то
время как в Москве бояре-предатели во главе с Михаилом Сал¬
тыковым и Федором Андроновым стали послушными марионет¬
ками польских воевод Жолкевского и Гонсевского. С уважением
говорит автор «Новой повести» о мужестве московского патри¬
арха Гермогена, отказавшегося подчиниться интервентам и зато¬
ченного ими в Чудовом монастыре Кремля.
Автор «Новой повести» обращается с прямым призывом ко
всем русским патриотам: «Вооружимся на общих сопостат на¬
ших и врагов и постоим вкупе крепостне за православную веру
и за святыя божия церкви и за свои души и за свое отечество и
за достояние, еже нам господь дал». С душевной болью говоря
о том, что Москва — «мати градовом в Российском государстве
всеми стенами и многими главами и душами врагом и губителем
покорилася и предалася и в волю их далася», автор «Новой по¬
вести» приводит в пример москвичам героическую защиту Смо¬
ленска, жители которого «великую всякую скорбь и тесноту тер¬
пят, а общему нашему сопостату и врагу королю не покорятся
и не здадутся». Разоблачая московских бояр, заключивших до¬
говор с Жолкевским, подручником того же короля, автор назы¬
вает их презрительно: «Земледержцы, ныне же... землесъедцы»,
характеризует их как «правителей, ныне же, близ рещи, и криви-
телей». Указывая на то, что осуществлению захватнических пла¬
нов Сигизмунда главным образом мешает героическая оборона
Смоленска, который «злого короля за самое злонравное и же¬
стокое сердце ухватил», автор «Новой повести» считает, что для
полной победы над интервентами необходимо подняться на борь¬
бу всему русскому народу. Поэтому первую часть своей «Новой
повести» автор и заканчивает такими словами: «Мужайтеся
и вооружайтеся, и тщитеся на враги свои, како б их побита и
царство свободити».
Во второй части «Новой повести» автор-патриот описывает
бесчинства интервентов в Москве, где они «всем нам смерть по-
казуют, и поругаются и насилуют нас, и посекают нас и домы
наша у нас отнимают, и поносят нам в лепоту». Помощниками
интервентов являются изменники-бояре, которые хотят прежде
всего погубить патриарха, который «ныне един уединен стоит и
всех держит и врагом сурово прет». Но автор не уверен, что Гер¬
моген сможет дать «словесное приказание и рукописание» к на¬
родному восстанию. Поэтому автор сам обращается с таким при¬
зывом: «Время пришло... Станем храборски за православную веру
и за все великое государство, за православное христианство!»
300
В третьей части «Новой повести» развивается мысль о необ¬
ходимости народного восстания без приказания патриарха. Ав¬
тор вновь напоминает о насилиях интервентов в Москве, при¬
тесняющих, насилующих и убивающих русских людей. «То ли
вам не весть, то ли вам не повеление, то ли вам не наказание, то
ли вам не писание?» — страстно восклицает он. С гневом гово¬
рит он и о поведении русских изменников, особенно Федора Ан¬
дронова, назначенного в Москве по распоряжению польского
короля казначеем. Андронов вместе с другими боярами-измен-
никами опустошает государственную казну: «злата и сребра и
бис^рия велия ковчеги насыпает и к тому прежереченому сопо-
стату, нашему врагу, королю-похитителю, под оный заступный
наш город (Смоленск) посылает». Заканчивается «Новая
повесть» третьим призывом: «Не давайте сами себя в руки вра¬
гом своим!., дерзайте на врагов своих» и тогда бог «победу даст
и избавит и спасет нас от них».
В послесловии автор «Новой повести» просто, искренне, без
литературных украшений рассказывает о себе, почему он скрыл
от читателей свое имя. Страх преследования и наказания за сме¬
лое слово обличения заставил его сделать это. И не стольк®
страх за себя лично, сколько за свою семью: «ино жена и дети
осиротити, меж двор пустити, или будет всего того горши,—
на позор дати».
Проникнутая трепетным чувством любви к родине, болью за
ее страдания, гневным призывом к мести врагам ее, «Новая по¬
весть» далека от деловой точности и фактичности исторического
рассказа. Наоборот, она волнует читателя страстной убежденно¬
стью речи, горячим пламенем призывов. Широко начитанный в
литературе средневековья, автор «Новой повести» умело поль¬
зуется книжной риторикой, но нигде не злоупотребляет ею.
В его произведение вливается широкой струей народная речь
с ее меткими сравнениями, острой игрой слов и склонностью к
ритмическому построению фразы. Стремясь быть более пфнят-
ным читателям, автор «Новой повести» спешит сам пояснить вы¬
рвавшееся у него специфически книжное слово или выражение.
Так, например, говоря о приглашении на московский престол
сына польского короля, при условии принятия им православия,
автор пишет об этом сначала в торжественном стиле: «чтобы от
того гнилого и нетвердого горького и кривого корени и древа...
токмо за величество рода хотящую нама ветвь от него отвра-
тити... и на высоком и преславном месте посадити... И рости бо
той ветви и цвести во свете благоверия и своея бы ей горести
отбыти, и претворитися бы в сладость и всем людем шгодовати
плот сладок». Однако эту сложную книжную фразу он тут же
поясняет простым народным языком в ритмично-сказовой
манере:
301
...рожденного бы от него у него испросити
и к нам с ним прийти,
и нам бы его по нашему закону аки новородити...
и на великий престол возвести и посадити,
и скрипетр Российского царства вручити.
И ему бы у нас вся добрая творити,
и закона бы нашего и устава ничем не разоряти...
Тяготение к народно-сказовой речи можно отметить во мно¬
гих местах «Новой повести». Так, говоря о желании поляков в
Москве «врата затворити и замки закрепити, а другие буттося
отворити», чтобы жителей «всегда в них теснити», автор тут же
поясняет это простонародным выражением: «аки мышей дави-
ти». Любовь к меткому слову, к игре словами сказывается у ав¬
тора в острых характеристиках, которые он дает врагам родины.
Федора Андронова, говорит он, следовало бы назвать не «во имя
преподобного, но во имя неподобного», не «во имя страстотерп¬
ца, но во имя землеедца», не «во имя святителя, но во имя мучи¬
теля». Бояре служат, по его словам, «двоедушно, а не едино¬
душно» и т. д.
В изображении автора «Новой повести» московские бояре
«славою мира сего прельстилися, просто рещи подавилися и к
тем врагам приклонилися и творят их волю». Каламбур как одно
из изобразительных средств используется автором не только с
целью сделать смешными тех, против кого он направлен, но и
вызвать по отношению к ним народное презрение и негодование.
Так, автор иронически изображает польского короля Сигизмун-
да III, ожидающего момента, чтобы захватить русский престол:
«...чаяти, яко и на месте мало сидит, или такоже мало и спит от
великия тоя своея радости». Польский король уподобляется ав¬
тором жениху, не получающему от невесты согласия, а по¬
тому вынужденному подкупать «сродников и доброхотов неве-
стеных», т. е. русских изменников, которые «от него ныне прель¬
щены».
Общественный резонанс, вызванный произведениями литера¬
туры, подобными «Новой повести», можно хорошо увидеть из того
факта, что Сигизмунд вынужден был оправдываться в тех обви¬
нениях, которые против него здесь высказывались. Так, он гово¬
рил чинам русского посольства под Смоленском, что в Москве
много «о нас пишут», и заявлял, что «то все за злосердие и не¬
правду делают» К
В. 1611 году 13 июля пал Смоленск. Последние защитники го¬
рода, не желая сдаваться врагу, взорвали сами себя в городском
соборе. Через несколько дней после падения Смоленска «свей-
ские немцы», т. е. шведы, захватили Новгород. Со стороны
могло показаться, что Русское государство находится на краю
1 С. Ф. П л а т о н о в. Древнерусские сказания и повести о «смутном време¬
ни» XVII века как исторический источник. СПб., 1913, стр. 120.
302
гибели. Именно такое настроение выразила «Повесть о видении
мниху Варлааму в великом Новгороде». Образцом для этой по¬
вести послужила «Повесть о видении» протопопа Терентия.
В «тонком сне» Варлаам увидел богородицу, сидящую на престо¬
ле в Новгородской Софии. Ее окружали ангелы с огненным ору¬
жием. Они просят ее не предавать города «безбожным немцам».
Но богородица отвечает, что за грехи жителей город будет пре¬
дан неверным людям «свейской земли».
В том же 1611 году появилось еще два «Видения»: в Нижнем
Новгороде и во Владимире. В нижнегородском «Видении» некий
Григорий в «тонцем сне» услышал, как Христос в разговоре с
«человеком в белых ризах» обещал не только отвратить от рус¬
ских людей «праведный гнев свой», но и дать спасение всем по¬
каявшимся в грехах своих. Во владимирском «Видении» бого¬
родица сказала некоей жене мясника Мелании, что если русские
люди нравственно укрепятся, перестанут жить неправдою, то
бог «отвратит праведный гнев свой, победит врагов... и даст
земле тишину и благодетельное житие».
Вполне понятно, что призывы к посту, покаянию, нравствен¬
ному обновлению в исторических условиях того времени, когда
польско-шведские интервенты разоряли Русскую землю и убива¬
ли русских людей, имели положительное значение для укрепле¬
ния морально-политического единства русского народа, для под¬
нятия его на борьбу за спасение родины от чужеземных захват¬
чиков. «Грехи», о которых говорилось в «Видениях», были реаль¬
ным социальным злом в Русском государстве, помехой на пути
к национальному единству народа. К таким «грехам» относи¬
лись безразличие к общественным интересам, малодушие, эгоизм,
предательство, трусость и т. д. Поэтому призывы к покаянию
хотя и принимали привычную для средневековья форму церковной
фразеологии, тем не менее содействовали подъему морально-
нравственного состояния народа, необходимому для успешного
завершения великой освободительной народной войны. Ведь эле¬
менты средневековой церковной мистики были отмечены Ф. Эн¬
гельсом еще в революционной оппозиции против феодализма в
Германии XVI века. В России начала XVII столетия этот элемент
был выражен слабее, в нем не было той экзальтации, которая так
характерна для западноевропейских средневековых реформато¬
ров.
Той же великой цели вовлечения широких народных масс в
начавшееся в 1611 году движение против интервентов послужил
и «Плач о пленении и о конечном разорении превысокого и пре¬
светлейшего Московского государства», написанный не позднее
лета 1612 года. Автор «Плача» начинает свое произведение
патриотическим вступлением, напоминающим по силе и искрен¬
ности чувств «Слово о погибели Русской земли», сохранившееся
от XIII века в некоторых списках «Повести об Александре Нев¬
303
ском». «Откуда начнем пла-
кати, — восклицает автор-
«Плача»,— увы толикого па¬
дения преславныя ясносияю-
щия превеликия России? Ко-
торем началом воздвигнем
пучину слез рыдание нашего
и стенания? О, коликих бед
и горестей сподобилося ви-
дети око наше!»
Автор «Плача» — начи¬
танный книжник, хорошо-
владеющий «украшенным»
стилем русской средневеко¬
вой литературы. Рассказы¬
вая о приходе в Москву са¬
мозванца — «предтечу бо¬
гоборного антихриста, сына
тьмы, сродника погибели»,,
он в торжественных выраже¬
ниях говорит о прежнем ве¬
личии Московского государ¬
ства: «Колики быша царские
многоценные палаты, внутрь,
золотом украшены и шары
доброцветущими устроени!
колико сокровищ чюдных
царьских диадим и пресвет-
лых царьских багряниц и»
порфир!..» И что же осталось от этой красоты и пышности
после захвата Кремля интервентами? «Ни едина книга богосло¬
вия, ниже жития святых, и ни философские, ни царственные кни¬
ги, ни гранографы, ни историки, ни прочие повестные книги не
произнесоша нам такого наказания ни на едину монархию, ниже
на царства и княжения, еже случися над превысочайшею Рос-
сиею».
Автор «Плача» не ограничивается описанием бедственного
положения, в котором очутилась его великая родина, он по-сво¬
ему старается объяснить, как это могло случиться. В полном со¬
гласии со всеми своими современниками-патриотами причину не¬
счастий русского народа он видит в том, «что правда в человецех.
оскуде, и воцарися неправда, и всяка злоба и ненависть и без¬
мерное пиянство и блуд и несытное мздоимание и братоненави-
дение умножися, яко оскуде доброта, и обнажися злоба, и по-
крыхомся лжею». Поэтому автор «Плача» также призывает к
покаянию, «дабы премилостивый бог наш... пощадил остатне
рода христианского и потребил от нас врагов наших и злолука¬
304
Осада Новгорода шведами в 1611 году.
*
вый совет их искоренил и остаток бы Российских царств и гра¬
дов и весей миром оградил и всякая благодати исполнил». Автор
«Плача» зовет не к пассивному, безвольному покаянию, а актив¬
ной самоотверженной деятельности для спасения родины и воз¬
вращения ее городам и селам благоденствия. Написанный до
осени 1612 года (автор еще не знает об освобождении Москвы от
интервентов вторым народным ополчением Минина и Пожар¬
ского), «Плач» способствовал патриотическому одушевлению
русских людей в решающий момент исторической борьбы, напо¬
минал им о прошлом величии, славе и силе «превысокого и пре¬
светлейшего» Русского государства.
«Плач» по своей тонкой литературной форме требовал
подготовленного в книжном отношении читателя. Поэтому
для более широких кругов читателей он был переработан в-
более доступном виде, как «Плач земли Российской», близкий
по форме к народному лирическому, «умиленному» стиху. Вот
его начало:
Плачется земля благочестивая христианския веры,
Российская страна, Московское царство,
поминаючи прежних своих содержателей,
мудрых князей и разумных властей,
како они перед богом праведно жили
и царство небесное наследовали.
И ныне убо найди всемирное согрешение,
от князей неуправление
и от властей церквам нестроение,
и слову божию неисправление,
и иерей о стаде христове нерадение,
от простых же людей презрение
закону божию и прочее.
Вовсе человеци неправду возлюбиша,
любови отбеже, страх божий далече отринута.
Призри, творче, на мое рыдание,
и горькое воздыхание,
даруй жалость в вере живущим,
да же не погибну до конца
от тех нерадивых злых властолюбцев
и злонравных сребролюбцев.
В конце августа 1612 года второе народное ополчение, руко¬
водимое К. Мининым и Д. Пожарским, выиграло главное сраже¬
ние с войсками интервентов. Войска гетмана Ходкевича, спешив¬
шие на помощь польскому гарнизону, осажденному в Кремле,
были отброшены от русской столицы. В октябре сдались остатки
польского гарнизона. Столица нашей родины была полностью
освобождена героическим подвигом восставшего на врагов наро¬
да. Однако положение в стране оставалось тяжелым. Запустение
земель, сопровождавшееся резким уменьшением количества на¬
селения в городах и деревнях, было ужасающим. «Число забро¬
шенных селений достигало половины всех населенных пунктов, в
20 Заказ 232
305
сохранившихся деревнях преобладали дворы полуразоренных
бобылей (в Угличском уезде — 56,6%, в Дмитровском —
48,4%)» К В таких условиях в феврале 1613 года на земском
соборе было создано новое правительство и выбран царем шест¬
надцатилетний боярин Михаил Романов, отец которого патриарх
Филарет находился в польском плену в качестве заложника.
Власть фактически оказалась в руках служилого боярства,
сумевшего быстро укрепить свои классовые позиции после
трудных лет крестьянской войны и польско-шведской интер¬
венции.
События трагического пятнадцатилетия (1598—1613 гг.) не
могли не оставить заметного следа в сознании людей, пережив¬
ших эти годы. Грандиозная крестьянская война и героическая
борьба русского народа за спасение своей государственности на¬
глядно показали решающую роль масс в исторической жизни и
судьбах всей страны. Пробудился небывалый до того времени
интерес к простому человеку, к его личности, биографии, психо¬
логическим переживаниям. Этот интерес сказался прежде всего
в русском искусстве XVII столетия. Русская живопись, начиная
со второго десятилетия XVII века, отходит от условности древне¬
русской иконописи и все более начинает тяготеть к реалистиче¬
скому изображению человека, к портретности. Так, уже после
погребения Михаила Скопина-Шуйского создается его «парсу¬
на», т. е. портрет, призванный раскрыть индивидуальный харак¬
тер юного полководца.
То же явление наблюдается и в литературе. Значительный
интерес в этом отношении представляет «Повесть об Улиянии
Осорьиной», написанная сыном Улиянии Дружиной (Калистра-
том) Осорьиным вскоре после 1614 года. Об авторе «Повести»
нам известно немного. Он родился около 1570 года и умер при¬
близительно в 1640 году. Последние пятнадцать лет своей жизни
он был «губным старостой» в Муроме. Эта должность была уч¬
реждена еще Иваном Грозным для того, чтобы «обыскивати и
имати лихих людей разбойников». Так как на должность губного
старосты назначались лица или из детей боярских, или из дво¬
рян, притом обязательно «прожиточных», т. е. материально
обеспеченных, то социальное положение Дружины Осорьина
этим вполне определяется.
«Повесть об Улиянии Осорьиной» была написана ее сыном в
плане светской биографии, хотя автор полностью не отказался
от агиографической традиции средневековой русской литерату¬
ры. Дань этой традиции выразилась в общей характеристике
Улиянии, которая, по словам автора, обнаруживала исключи¬
тельную религиозность уже в раннем детстве. «Сия же блаженая
1 «Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV — начало
XVII в.». М., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 596.
306
Улияния от младых ног¬
тей бога возлюбя»,— пи¬
шет ее сын. Той же тради¬
ции обязана «Повесть»
элементами «чудесного»,
проявляющимися в рас¬
сказе об искушениях
Улиянии бесами. В целом
же «Повесть» далеко от¬
ходит от «житийного»
жанра и представляет со¬
бой первую в русской
средневековой литературе
биографию обыкновенной
женщины.
В некоторых списках
«Повесть» начинается сле¬
дующими словами автора:
«Сказую же вам повесть
дивну, бывшую в роде на¬
шем». Это дает основание
рассматривать «Повесть»
не только как биографию
Улиянии, но даже как сво¬
его рода «семейную хро¬
нику». В начале «Пове¬
сти» подробно рассказы¬
вается о родителях и бли¬
жайшей родне Улиянии: «Во дни благоверного царя и вели¬
кого князя Ивана Васильевича всеа Русии, от его царьского
двора был муж благоверен и нищелюбив, именем Иустин,
пореклом Недюрев, саном ключник, имея жену такову же бого-
любиву и нищелюбиву, именем Стефаниду, Григориеву дщерь
Лукина, от града Мурома. И живита во всяком благоверии и
чистоте, и имета сыны и дщери, и много богатства, и раб множе¬
ство. От нею же родися сия блаженная Улияния. Бывши же ей
6 лет, и умре мать ея, и поят ю в пределы муромские баба ея, ма¬
тери ея мать, вдова Анастасия, Никифорова дщи Дублинского,
и воспитающе во всяком благоверии и чистоте 6 же лет. И умре
баба ее, и по заповеди ее, поят ю к себе тетка ея Настасья, Пу¬
тилова жена Арапова».
Все названные в «Повести» лица являются вполне реальны¬
ми, жившими в указанное автором время. Таким образом опре¬
деляется среда служилого дворянства, в которой выросла ге¬
роиня «Повести». Характеризуя эту среду в целом как «боголю¬
бивую» и «благоверную», Дружина Осорьин тем не менее отме¬
чает такие бытовые детали, как отрицательное отношение семьи
Портрет Д. М. Пожарского.
20*
307
Араповых к аскетическим наклонностям молодой Улиянии или
твердое решение Георгия Осврьина, мужа Улиянии, не отпускать
жену в монастырь. Поэтому, вопреки намерению автора «про¬
славить» благочестивую жизнь его матери, перед читателем
прежде всего возникает жизнь типичной дворянской семьи конца
XVI — начала XVII столетия с меткими характеристиками от¬
дельных лиц и окружающей их обстановки.
Последнее обстоятельство особенно ценно для «Повести»,
представляющей собой жанр «семейной хроники» определенного
исторического времени. Дружина Осорьин создает образ русской
женщины-дворянки, умелой домоправительницы, превосходно
ладящей с мужем, свекром и свекровью, заботливо воспитываю¬
щей детей и управляющей «многочисленными рабами». Наряду
с этими отмеченными автором деловыми качествами Улиянии
как-то вскользь и не очень подробно говорится о ее «святости»,
приверженности к молитвам и аскетическим упражнениям. Так,
по словам ее сына, Улияния имела обыкновение по вечерам и по
утрам во время молитвы сто раз преклонять колена, спала на
подложенных в постель дровах и железных ключах, а позднее
стала подкладывать в сапоги ореховую скорлупу или острые че¬
репки, чтобы истязать свое тело. Однако это не мешало ей быть
истинной помещицей и «все домовое строение правити». Она в
меру «раба же и рабыню удовляше пищею и одежею, и дело по
силе налагаше, и никого простым именем назваше, и не требова-
ше воды ей на омовение рук подающего, ни сапог разрешающего,
но все сама собою тверяше. А неразумна раба и рабыни смире¬
нием и кротостию наказуя, и исправляше, и на ея вину возлага-
ше; и никого не оклеветаше...» Так на страницах «Повести» вме¬
сто образа «святой» женщины возникает образ «идеальной» по
тому времени помещицы, умеющей не обострять отношений с
крепостными слугами в тот период, когда крестьянская война
потрясала основы феодального государства.
После хозяйственного кризиса в конце XVI века дворяне при¬
нимают энергичные меры для восстановления сельского хозяй¬
ства. «Основное, — указывает акад. Б. Д. Греков, — что бросает¬
ся в глаза в этом процессе изживания кризиса, это нажим на
крестьянский труд во всех видах и формах, а в частности, уси¬
ление барщины. Как раз к этому времени относится и характер¬
ное изменение в формуле жалованных поместных грамот: преж¬
няя форма обращения к крестьянам «и вы б, крестьяне, своего
помещика чтили и слушали и на суд к нему ходили, и оброк ему
платили по старине, а он вас ведает и судит» была заменена дру¬
гой: «и вы б, крестьяне, пашню на него (помещика) пахали и об¬
рок ему платили, чем он вас изоброчит» К Запустение деревни в
1 Б. Д. Г р е к о в. Главнейшие этапы истории русской феодальной вотчины.
«Труды историко-археографического института», т. VIII, стр. XLVI.
306
Г
результате кризиса 70-х годов привело к острому недостатку ра¬
бочих рук, к ожесточенной борьбе за «прикрепление» крестьян
к земле. В этих условиях помещикам выгоднее было отказывать¬
ся от «личных услуг» со стороны «рабов», с тем чтобы полнее ис¬
пользовать их труд в сельском хозяйстве. Наиболее умные и
дальновидные помещики старались не перегибать палку, нала¬
гать «дело по силе», понимая, что беспощадная эксплуатация
крестьян может вызвать восстание последних. Отсюда некоторые
уступки «неразумным рабам», принятие на себя их «вины», за¬
ступничество за них перед другими членами дворянской семьи,
не желавшими стеснять себя в требовательности и жестоком от¬
ношении к слугам.
Именно так и получилось в дворянско-помещичьей семье Осо-
рьиных. Несмотря на доброту Улиянии и ее попытки смягчить
участь своих рабов, общий процесс роста крестьянских волнений
того времени получил отражение и в ее семье. Автор «Повести»,
говоря о «неразумных», «строптивых» рабах, готовых и «татьбе
коснутся», приводит случай, когда «ненавидяй же добра враг...
наусти раба их: и уби сына их старейшего». Легко представить,
как накалена была обстановка накануне крестьянской войны,
если даже в семье такой помещицы, как Улияния, классовые
противоречия принимали столь острые формы.
Когда в первые годы XVII столетия в стране начался небыва¬
лый голод, Улияния, как и многие помещики в то время, поспе¬
шила отпустить своих слуг на волю, чтобы не кормить их доро¬
гим хлебом. Автор «Повести» изображает это как некую заслугу
Улиянии. Он пишет: «Она же распусти рабы на волю, да не изну¬
рятся гладом. От них же доброрассуднии обещахуся с нею тер-
пети, а инии отъидоша. Она же со благословением и молитвою
отпусти я: не держа гнева ни мало». Конечно, для гнева у Улия¬
нии оснований не было. Те из отпущенных, которые не умрут от
голода, все равно после должны были возвратиться к своим по¬
мещикам, так как последние своих «холопей ссылали со двора, а
отпускных... крепостей им не выдавали». Даже правительство
Бориса Годунова вынуждено было приказать помещикам, отпус¬
кавших своих крестьян умирать с голоду, «давать отпусти», т. е.
освобождать их навсегда от крепостной зависимости. Как видим,
Улияния и в этом случае действовала как типичная помещица
того времени.
В «Повести» Дружины Осорьина нашло также отражение
поведение дворян в отношении к церкви и духовенству. До
1584 года монастыри имели право «перевозить» на свои земли
крестьян, работавших на помещичьей земле. Учитывая, что от
этого страдали интересы служилого дворянства, правительство
запретило делать это. Однако недовольство дворян наличием
крупных монастырских землевладений сохранилось и после это¬
го. В «Повести об Улиянии Осорьиной» нашло отражение именно
309
такое недовольство дворян. Улияния, несмотря на свое благоче¬
стие, почти не посещает церковь. Заметив это, местный поп ска¬
зал Улиянии, что ему был «глас от иконы богородицы: «Шед,
рцы милостивой Улианеи, что в церков не ходит на молитву?
И домовая ее молитва богоприятна, но не яко церковная». Тем не
менее в результате именно «домовой», а не церковной молитвы
Улияния, по утверждению автора «Повести», заслужила репута¬
цию «блаженной», что и было подтверждено «чудом», о котором
в осторожной форме упоминает Дружина Осорьин в конце свое¬
го рассказа. Через десять лет после смерти и похорон Улиянии
рядом с ее могилой стали рыть другую, для ее умершего сына.
Случайно задели гроб Улиянии, в котором оказалось в полной
сохранности ее тело, а исходящей из гроба «перстью» присутст¬
вующие люди были исцелены от «различных недуг». Впрочем, из
осторожности Дружина Осорьин добавляет: «Мы же сего не
смеяхом писати, яко не бе свидетельство». Опытный чиновник,
много лет бывший губным старостой в Муроме, он предпочита¬
ет уклончивую форму там, где еще не последовало официального
признания со стороны светских властей и церкви.
«Повесть об Улиянии Осорьиной» представляет собой одно
из интереснейших произведений русской литературы первой чет¬
верти XVII века. В ней дана зарисовка «широкого бытового и
исторического фона русской жизни конца XVI — начала
XVII века. В реальной и исторически точной обстановке этого
времени Дружина Осорьин нарисовал портрет умной и энергич¬
ной женщины. В нем сплелись подлинные черты личности его
матери с идеальными качествами русской женщины, как ее
представлял себе автор — дворянин начала XVII века. В соот¬
ветствии с историчностью содержания точность и документаль¬
ность являются чертами стиля автора, губного старосты, хоро¬
шо владевшего канцелярским языком своего времени, как это
видно из сохранившихся его грамот»1.
В конце первой четверти XVII века было завершено другим
автором, Авраамием Палицыным, одно из самых популярных
произведений XVII века — «Сказание» о событиях «смутного
времени». Авраамий Палицын — келарь Троице-Сергиева мона¬
стыря— был одним из видных политических деятелей конца
XVI — начала XVII столетия. Его предок, живший в эпоху
Дмитрия Донского, был прозван «Палицею» будто бы за то, что
«действовал в боях железной палицей весом в полтора пуда»2.
Год рождения Авраамия (в миру Аверкия) точно не известен.
Но судя по тому, что в 80-х годах XVI века Аверкий Палицын
был воеводой в городе Коле на Мурманском берегу, время его
1 «Русская повесть XVII века». М., Гослитиздат. 1954, стр. 355—356.
2 «Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина»,
ч. I. СПб., 1827, стр. 4.
310
рождения следует отнести к середине XVI столетия. В 1588 году
Палицын подвергся опале, по-видимому, в связи с заговором
князей Шуйских против Бориса Годунова. Сосланный в Соло¬
вецкий монастырь, Палицын там был насильственно пострижен
в монахи и получил имя Авраамия. После вступления на пре¬
стол Бориса Годунова Палицына возвратили из ссылки, и он не¬
которое время находился в Троице-Сергиевом монастыре, от¬
куда был отправлен затем в Богородицкий монастырь на адми¬
нистративную должность.
В 1608 году, когда царем был уже Василий Шуйский, Авра¬
амия Палицына назначили келарем Троице-Сергиева монасты¬
ря, самого богатого и влиятельного монастыря того времени.
Когда монастырь подвергся осаде польских войск Сапеги и Ли¬
совского, Авраамий находился в Москве. После свержения
Шуйского Авраамий Палицын выехал из Москвы под Смоленск
в составе посольства, которое должно было договориться с
польским королем Сигизмундом о вступлении королевича Вла¬
дислава на русский престол. Но так как послы не согласились
на условия, выставленные Сигизмундом, то они были задержаны
в польском лагере. Однако Палицын был отпущен беспрепят¬
ственно и даже получил от Сигизмунда охранные грамоты на
земли и права Троице-Сергиева монастыря. Об этом обстоятель¬
стве, сильно его скомпрометировавшем, Палицын ни разу не
упоминал впоследствии в своих сочинениях.
Сам Палицын склонен был сильно преувеличивать свое зна¬
чение в дальнейших исторических событиях. Так, он рассказы¬
вает о помощи, оказанной им второму народному ополчению во
время боев за освобождение Москвы, и говорит чуть ли не о ре¬
шающей своей роли в избрании Михаила Романова на царство.
Однако он не избежал вторичной ссылки в Соловецкий мона¬
стырь в 1619 году, когда из польского плена вернулся отец
Михаила Романова, задержанный в свое время Сигизмундом
под Смоленском вместе с остальными участниками русского по¬
сольства. Очевидно, Филарет имел основание быть недоволь¬
ным поведением Авраамия Палицына во время переговоров с
польским королем.
В Соловецком монастыре Палицын работал над своим «Ска¬
занием», которое должно было вместе с тем стать средством его
реабилитации в глазах современников и потомства. Умер Авра¬
амий Палицын 13 сентября 1627 года в Соловецком монастыре.
«Сказание», или, как его называл сам автор, «История в па¬
мять предыдущим родам», закончено было в 1620 году. Но, как
видно из самого текста, «Сказание» не представляет собой еди¬
ного целого, написанного по одному плану произведения. Оно
состоит из нескольких частей, написанных в разное время и
лишь объединенных автором впоследствии. В настоящем своем
виде «Сказание» имеет 77 глав, из которых некоторые объеди¬
311
няются общим заглавием и даже имеют свое послесловие. На*
пример, первые шесть глав представляют собой вполне закон¬
ченный рассказ об исторических событиях, начавшихся после
смерти Ивана Грозного и закончившихся свержением царя Ва¬
силия Шуйского (1584—1610 гг.). Судя по особому заглавию
для этих шести глав: «Сказание киих ради грех попусти господь
бог наш праведное свое наказание и от конец и до конец всея
Росия, и како весь словенский язык возмутися и вся места по
Росии огнем и мечем поедены быша», это было вполне самосто¬
ятельное произведение. (Кстати, первые шесть глав с указан¬
ным названием сохранились в отдельном списке.)
Вторая, самая обширная часть «Сказания» (главы 7—52)
имеет также свое особое название: «Сказание, что содеяшася в
дому пресвятыя и живоначальная троица и како заступлением
пресвятыя богородица и за молитвы великих чюдотворцев Сер¬
гия и Николы избавлена бысть обитель сиа от польских и ли¬
товских людей и русских изменников». Эта часть имеет свое
собственное предисловие, в котором автор объясняет причины,
заставившие его взяться за описание минувших событий: «по¬
неже к старости глубоцей уже преклонихся и непщевах быти
скорому отложению телесе моею, и убояхся казни раба оного,
скрывшего сребро господина своего и прикупа им несотвориша,
и еже слышах бывшая чюдеса, ово же и очима своим видех,
нужда ми быть писати». Таким образом, вторая часть была за¬
думана и написана много позднее первой и как вполне закон¬
ченное тоже самостоятельное произведение. Эта часть, подобно
первой, встречается в отдельных списках.
Третья часть книги Авраамия Палицына (главы 65—70),
имеющая подзаголовок: «Сказание о разорении и освобождении
Москвы», связана со второй частью хронологически, промежу¬
точными главами 53—64, поскольку события, в них описанные,
происходили после осады Троице-Сергиевой лавры.
Четвертая часть «Сказания» (главы 71—73) представляет
собой рассказ об избрании на царство Михаила Романова и за¬
канчивается «благодарственным словом» автора.
Последняя, пятая часть (главы 74—77), названная автором
«Сказанием о приходе из Польши королева сына Жигимонтова
Владислава», доведена до заключения Деулинского перемирия
в 1618 году и помечена 1620 годом как датой окончания работы
над всей книгой.
Как видим, сочинение Палицына писалось не сразу и не по
единому плану. Некоторыми исследователями высказывались
даже сомнения в принадлежности Палицыну первых шести глав
«Сказания». Так, например, О. А. Державина полагает, что
текст этих глав первоначально был написан Дионисием Зобни-
ковским, который с 1610 года был архимандритом Троице-Сер-
гиева монастыря и близко общался с Палицыным как келарем
312
' •« тд т & т* &
ijMt
г~> ^ Г pv^^lTMt^a i.xmpb Uy$£j^
m^ml ащт P'-: .*
? i v'jlS )l 1 /> V
1й»» н#ш*р f p шшет ^ *
Лист из «Сказания» Авраамия Палицына.
того же монастыря. «Дионисий, — пишет исследовательница,—
мог передать свое произведение Палицыну, своему сослуживцу
и помощнику, зная, что тот работает над описанием событий по¬
следних лет, а Палицын включил его в свое повествование, не¬
сколько сократив и переделав написанное»1. Доказательство
справедливости своего предположения О. А. Державина видит
в том, что «разночтения первой и второй редакций убеждают
нас, что над текстами работали люди с различными политиче¬
скими взглядами»2. Впрочем, различия эти были уже не столь
велики, так как сама исследовательница признает, что у Диони¬
сия и Авраамия «основы их классового мировоззрения были
1 См. статью О. А. Державиной в книге «Сказание Авраамия Пали
цына». М.—Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 37.
2 Т а м же.
313
общими» г. Дело, пожалуй, не столько в различии политических
взглядов той и другой редакции, сколько в том, что первая ре¬
дакция писалась в то время, когда исход борьбы с интервента¬
ми еще не был ясен для автора, а вторая редакция создавалась
спустя несколько лет, когда интервенты были уже разгромлены
и у власти находилось правительство Михаила Романова. Ко¬
нечно» в новых исторических условиях у автора должна была
появиться и новая точка зрения на некоторые события прошло¬
го. Кроме того, в 1620 году, во время завершения работы над
«Сказанием», Авраамий Палицын находился во вторичной
ссылке в Соловках, в то время как Дионисий пользовался пря¬
мым покровительством патриарха Филарета. Вряд ли в таких
обстоятельствах осторожный писатель, бывший келарь Троице-
Сергиева монастыря, рискнул бы выдать под своим именем ли¬
тературный труд своего бывшего начальника, деятельность ко¬
торого была всем известна и о писаниях которого не могли не
знать современники. Наконец, самый стиль первых шести глав
«Сказания» и остальных частей этой книги свидетельствует о
принадлежности их одному автору, любящему украшать проза¬
ическую речь стихотворными вставками. Вот, например, стихо¬
творный отрывок из первой части «Сказания»:
...о нищих крепце промышляше,
и милость к таковым от него бываше,
злых же людей люте изгубляше...
...той зле продаваем бываше,
и много снос и убыток платяше;
инии же ради воровства нигде не приемлем бываху,
инии же от неразумия и безвремества погибаху...
А вот отрывок из второй части «Сказания», принадлежность
которой Авраамию Палицыну никогда не подвергалась сом¬
нению:
И мнозии руце от брани престаху,
всегда о дровах бои злы бываху.
Исходяще бо за обитель дров ради добытия,
и во град возращахся не без кровопролития;
и купивше кровию сметие и хврастие,
и тем строяще повседневное ястие.
К мученическим подвигам зелне себя возбуждающе
и друг друга сим спослуждающе.
Идеже сечен бысть младый хвраст,
ту рассечен лежаше храбрых взраст.
И идеже режен бываше младый прут,
ту растерзаем бываше птицами человеческий труп.
Единство стиля первой части «Сказания» с остальными ча¬
стями можно подтвердить еще таким примером: в первых ше¬
сти главах автором сохраняется народная речь говорящих. Ка- 11 См. статью О. А. Державиной в книге «Сказание Авраамия Палицы-
на». М.—Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 41.
314
заки отзываются о Лжедимитрии II, своем «царике»: «Что сол¬
нышку нашему годно, и он творит». Противники Шуйского
говорят о боярском царе: «хотя бы нам черт, только бы не тот!»
Часто встречаются эпитеты, близкие по типу к устному поэтиче¬
скому творчеству: «заморские вина», «студеная вода», «красные
девицы» и т. д. В остальных частях «Сказания» элементы про¬
сторечия сказываются в сравнении монастыря с «лукошком», а
монахов с «воронами». В народно-эпическом плане используют¬
ся троекратные повторы, например: поляки три раза штурмуют
монастырь, три раза послы царя Михаила встречаются с поль¬
скими послами и т. д. Хотя «Сказание» создавалось Авраамием
Палицыным в разное время и без общего плана, в итоге полу¬
чилось замечательное, глубоко волнующее художественное про¬
изведение. Это объясняется прежде всего искренним патриотиз¬
мом самого автора, который был непосредственным свидетелем
героической борьбы русского народа за освобождение своей ро¬
дины от интервентов и не мог не отразить в своей книге велико¬
го пафоса этой борьбы. Если первая часть «Сказания», созда¬
вавшаяся в годы «лихолетья», неслыханных по своей тяжести
мучений русского народа, преданного верхушкой феодального
класса, обличает пороки феодалов, их себялюбие, неправосудие
и корысть, то вторая часть, посвященная подробному рассказу
об осаде Троице-Сергиева монастыря, говорит о патриотизме
простых русских людей, сумевших ценою невероятных лишений
и напряжения своих сил победить лучше вооруженных и более
многочисленных врагов. Ко второй части, представляющей по¬
истине величественную эпопею русской народной доблести,
естественно примыкают последние части «Сказания», описыва¬
ющие завершение этого исторического народного подвига.
Именно то обстоятельство, что подлинными героями этой
эпопеи Авраамия Палицына оказываются люди из народа: про¬
стые воины, крестьяне, чернецы, придает ей глубоко жизненный
характер и свидетельствует о большом художественном даро¬
вании автора, сумевшего, вопреки своей классово ограниченной
точке зрения, увидеть народную силу и признать правду народ¬
ной борьбы за освобождение родины.
Авраамий Палицын не был очевидцем 16-месячной осады
Троице-Сергиева монастыря, но он, по его собственному призна¬
нию, пользовался записками участников обороны. Этот матери¬
ал, среди которого имелись, по-видимому, дневниковые записи
о происходивших событиях, позволил автору «Сказания» при¬
дать летописный характер изложению второй, центральной ча¬
сти своего труда. Например: «Месяца октября в 3 день начат
бити из-за всех туров и биюще по граду шесть недель беспре¬
станно». Или: «Того жь месяца во 2-й день в 3-м часу нощи в
литовских полцех бысть шум велик и заиграша во все игры,
поидоша на приступ».
315
Искусно придавая такими летописными заметками характер
современности описываемым событиям, Авраамий Палицын че¬
редует их с пространными описаниями отдельных боевых эпизо¬
дов осады. К числу наиболее интересных эпизодов относится
рассказ о подкопе, который враги вели под стены монастыря.
Вокруг этого эпизода Авраамий Палицын развертывает карти¬
ну переживаний защитников крепости, долго и упорно ищущих
направление подкопа, грозящего им гибелью. Наконец, им уда¬
ется обнаружить подкоп и уничтожить его, к общей их радости.
Второй эпизод героической обороны связан с появлением среди
осажденных эпидемии цинги. Объясняя «мор» наказанием свы¬
ше за измены предателей и за «умножение во граде беззакония
и неправды», Авраамий Палицын дает ряд зарисовок из жизни
защитников крепости и говорит о необходимости искупления та¬
ких «грехов» новыми героическими подвигами. Этим приемом
автор привлекает внимание читателей к отдельным подвигам
рядовых русских воинов и создает из них, как из мозаики, всю
несравненную по мужеству и патриотизму картину осады мона¬
стыря. С такой целью Палицын даже использует типичные на¬
родно-эпические приемы для описания отдельных героических
сцен. Вот, например, монастырский служка Ананий Селевин,
как былинный богатырь, один бьется против множества непри¬
ятелей «и никто же от сильных поляков и русских изменников
смеюще наступати на нь, но издалече ловяще из оружия убити;
вси бо знаху его». Даже конь у Селевина особенный, богатыр¬
ский, «и по коне его мнози знающе. Толик бо скор конь той, яко из
среды полков литовских утекаше, и не можаху ностигнути его».
Для характеристики художественной манеры Палицына
важно отметить, что он изображает борьбу русского народа с
врагами как борьбу «света» с «тьмой». Эта антитеза имела ре¬
альное основание, так как польские феодалы для русских лю¬
дей были не только врагами, но и иноверцами, еретиками; по¬
этому борьба с ними являлась в глазах русских людей начала
XVII века не только борьбой политической, но и религиозной и
велась, как хочет показать Палицын, под покровительством «бо¬
жественных сил». Отсюда и эпитеты, применяемые к врагам,—
«тьма», «темная сила», «воинство сатанино», «демоны». В то же
время мотив «божественного света», «сияния» постоянно разра¬
батывается при описании геройства защитников монастыря.
Так, в одной из глав рассказывается, что во время третьего при¬
ступа над монастырем «на воздусе луна, яко огнь скакаху и всю
нощь от небесных звезд свет сиял великий, и яко видящеся па-
даху над монастырем и вокруг монастыря». Той же цели — про¬
тивопоставлению защитников монастыря врагам-иноверцам —
служат и образы, взятые из мира природы: для врагов обычно
используются образы хищников — льва и змея, реже — волка
и лисы (с последней сравниваются изменники); защитники мо¬
316
настыря изображаются в виде зайцев или овец — стада Христо¬
ва, пастырем которого является Сергий Радонежский. Мона¬
стырь представляется автору кораблем, окруженным волнами
бурного моря (врагами) и управляемым умелым кормчим —
все тем же Сергием Радонежским. Характерно, что монах Па-
лицын нигде в своем произведении не проповедует христианской
морали «непротивления злу насилием», не говорит о христиан¬
ском отношении к врагам, о человеколюбии и милости по отно¬
шению к ним. Наоборот, все его произведение проникнуто при¬
зывом к мести за причиненные врагами страдания, призывом к
борьбе с интервентами, разоряющими родину К
Если «Сказание» Авраамия Палицына не может удовлетво¬
рить нас в отношении исторической точности, то высокая худо¬
жественная ценность его бесспорна. Законченное в период пол¬
ной победы над интервентами «Сказание» проникнуто подлинно
народным оптимизмом. Позади остались годы страданий, но
они должны стать незабываемым уроком для всех русских лю¬
дей. Как же надо ценить освобождение своей родины, завоеван¬
ное ценою таких невероятных мук и лишений! С неподдельным
чувством описывает Палицын всенародную радость при изве¬
стии об освобождении Москвы от жестоких захватчиков. Осо¬
бенно взволновал его вид Кремля — этой древней святыни рус¬
ского народа. «И по молебном пении, — пишет Палицын, — по-
идоша во град Кремль в бесчисленном множестве народа. И бе
воистину плача и умиления достойно видети. Что бо безумия сего
безумнейши, еже сотвориша окааннии люторы треклятыми
и богомерзкими отступники и прелагатаи, с русскими изменни¬
ки? Видяху бо святыа божиа церкви осквернены и обруганы и
скверных мотыл всяких наполнены. Святые же и поклоняемыя
образы владыки Христа и пречистыя его богоматери и всех свя¬
тых рассечены, и очеса извертаемы, и престолы божия осквер¬
нены и ободраны, и всяку святыню, до конца разорену и обру-
гану злым поруганием, и множество трупу человеча разсечены
от человекоядец оных, в сосудах лежащих; и несть возможно
толиких бед изрещи, иже сотворише окааннии люторы в царст¬
вующем граде Москве грех ради наших».
«Исключительно интересное по своему содержанию произве¬
дение Палицына, — справедливо пишет О. А. Державина, — вы¬
деляется и своими художественными достоинствами и тем
новым, что оно вносит в русскую литературу XVII века. Внима¬
ние к человеческой личности, яркое изображение основных со¬
циальных сдвигов эпохи, новый подход к историческим событи¬
ям, изображение подвигов простых людей — героев-патриотов,
их роли в деле спасения родины, наконец, открытое заявление 11 См. «Сказание Авраамия Палицына». М*—Л#, Изд-во АН СССР, 1955,
стр. 51.
317
своих прав как исторического деятеля и как автора — все это
делает «Сказание» Палицына одним из виднейших литератур¬
ных явлений начала XVII века»1.
Не меньшую популярность, чем «Сказание» Авраамия Пали¬
цына, завоевало второе крупное произведение, посвященное
описанию трагических событий конца XVI — начала XVII сто¬
летия, названное автором «Повесть книги сея от прежних лет»,
или, как сказано в послесловии, — «Летописная книга». Книга
датирована 28 июля 1626 года. Таким образом, время ее напи¬
сания не вызывает сомнений, зато имя ее автора до сих пор
вызывает споры среди исследователей. Поскольку эта книга до¬
шла до нас не только в отдельных списках, но и в составе «Хро¬
нографа» Сергея Кубасова, то первые исследователи ее полага¬
ли, что она и написана Кубасовым. Позднее В. Ключевский и
некоторые другие ученые, основываясь на заключительных
«виршах» книги:
Есть же книгы сей слагатай
Сын предреченного князя Михаила, роду Ростовского сходатай,
Понеже бо он сам сие существенно видел
И иные бо вещи от изящных бесприкладно слышал:
Елико чего изыскал,
Толико сего и написал,—
признали ее автором князя Ивана Михайловича Катырева-Ро-
стовского, родственника новой династии Романовых, современ¬
ника описанных в книге событий.
Из биографии И. М. Катырева-Ростовского известно, что он
был в близких отношениях с Борисом Годуновым, а потом и с
Лжедимитрием I. По-видимому, за эту близость он поплатился
в царствование Василия Шуйского ссылкой в Сибирь, хотя и
в качестве воеводы. С 1608 года он жил в Тобольске, следова¬
тельно, о событиях последних лет «смуты» знал главным обра¬
зом по литературным источникам. (Есть основания предпола¬
гать, что ему было известно «Иное сказание», влияние которого
довольно ощутимо в его книге.)
«Летописная книга» получила высокую оценку за свои худо¬
жественные достоинства не только у современников. Академик
А. С. Орлов назвал ее автора лучшим повествователем начала
XVII века. «Начинается эта складная повесть, — писал уче¬
ный,— с изложения, дорожащего временем и местом. Здесь
украшений немного: мимоходом упомянуто вмешательство
дьявола, Димитрий-царевич сравнен с заклатым незлобивым
агнцем, а русские люди по кончине «благоюродивого» царя
Феодора — с «овцами без пастыря». Вот и все. Но как только
«Рострига» переходит русский рубеж, начинается живописный 11 «Сказание Авраамия Палицына». М. — Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 03.
318
рассказ, лучшим украшением которого являются картины при¬
роды и частые бои»
Действительно, рассказ Катырева-Ростовского отличается
связностью и стройностью. «Летописная книга» начинается с
описания последних лет царствования Ивана Грозного, затем в
ней говорится о царе Федоре, о его кончине, о правлении Бори¬
са Годунова и о появлении самозванца. При этом автор по воз¬
можности старается воздерживаться от оценок лиц и событий,
передавая главным образом самые факты. Такая «объектив¬
ность» легко может быть объяснена личным положением авто¬
ра, близкого к новой династии человека, не желающего в новой
обстановке обострять еще не улегшиеся политические страсти.
Поэтому, как справедливо сказал С. Ф. Платонов, автор «пове¬
ствует о событиях, его интересующих, «спокойно зря на правых
и виновных, не ведая ни жалости, ни гнева». Усвоенные им кра¬
сивые эпические формулы прилагает он равно к своим и чужим,
в одинаковых словах описывая победы и поражения как моск¬
вичей, так и врагов»1 2. Катырев-Ростовский с одинаковой добро¬
совестностью отмечает черты героизма, смелость, воинское ма¬
стерство и человеческое достоинство как у русских людей, так и
у их противников. Только в оценке некоторых исторических
деятелей Катырев-Ростовский изменяет своему бесстрастию. Он
не жалеет «укоров и поносов» Борису Годунову за то, что тот
пресек род истинных государей, которые «вселении быша от
великого самодержца Августа кесаря». Этой же политической
концепцией, целиком заимствованной из «Сказания о князьях
Владимирских», Катырев-Ростовский пользуется и для доказа¬
тельств прав новой династии, утверждая, что Михаил Романов
принадлежит к тому же «царскому корени» и ведет свой род от
«Августа кесаря». В последнем случае автор «Летописной кни¬
ги» также не был оригинален. Еще в официальной «Грамоте
утверждений» 1613 года об избрании Михаила Романова уже
говорилось о его царском происхождении.
В литературном отношении «Книга» Катырева-Ростовского
заслуживает внимания как попытка обновить стиль истори¬
ческого повествования. Это находит выражение в богатстве изо¬
бразительных средств, в тяготении к словесной передаче пейза¬
жа, портрета исторических лиц, в интересе к личности человека.
Восприятие природы у Катырева-Ростовского не сковано тра¬
диционным христианским мировоззрением, как это свойственно
было средневековым писателям. Рисуя лирическую картину
весны, Катырев-Ростовский намеренно противопоставляет ее
радостное настроение тяжелым бедствиям, обрушившимся
1 А. С. Орлов. Повесть Катырева-Ростовского и Троянская история
Гвидо де Колумба. Сборник в честь М. К. Любавского. М., 1917, стр. 73.
2 С. Ф. Платонов. Старые сомнения. Сборник в честь М. К. Любавско¬
го. М., 1917, стр. 177.
на Русскую землю в результате вторжения войск самозванца.
«Растаящу снегу и тихо веющу ветру, и во пространные потокы
источницы протекают... зеленеютца поля и новым листвием обла¬
гаются древеса и отовсюду украшаются плоды земля, поют птицы
сладким воспеванием... В сие же время красовидные годины
прежереченный хищный волк собрался со множеством воин пол-
ского народу...»
Литературное мастерство автора сказывается и в том, как
он искусно использует стилистические формулы боя старших
воинских повестей, предваряя или заключая их картинами при¬
роды. Например: «уже солнцу уклоншуся на запад и нощной
тме пришедши, и тако брань преста. Царевы же воеводы поидо-
ша во град, а поляцы начаша шатры ставити и почиша сном,
токмо стражие не спят». Большой интерес представляют в «Ле¬
тописной книге» портреты-характеристики исторических лиц,
впервые появляющиеся в русской средневековой литературе.
Вот, например, портрет Ивана Грозного: «Царь Иван образом
нелепым, очи имея серы, нос протягновен и покляп; возрастом
велик бяше, сухо тело имея, плещи имея высоки, груди широкы,
мышцы толсты, муж чюдного разсуждения, в науке книжного
поучения доволен и многоречив зело, ко ополчению дерзостен и
за свое отечество стоятелен. На рабы своя, от бога данныя ему,
жестокосерд вельми, и на пролитие крови на убиение дерзостен
и неумолим; множество народу от мала и*до велика при цар¬
стве своем погуби, и многие грады своя поплени, и многие свя¬
тительские чины заточи и смертию немилостивою погуби, и
иная многая содея над рабы своими, жен и девиц блудом оск¬
верни. Той же царь Иван многая благая сотвори, воинство вел-
ми любяша и требующая ими от сокровища своего неоскудно
подаваше. Таков бо бе царь Иван».
Даже в характеристике-портрете Лжедимитрия I, близостью
с которым Катырев-Ростовский скомпрометировал себя в гла¬
зах современников, автор «Летописной книги» умеет различать
как теневые, так и светлые черты. «Рострига же, — пишет он,—
возрастом мал, груди имея широкы, мышцы толсты; лице же
свое имея не царского достояния, препростое обличие имея, и
все тело его велми помраченно. Остроумен же, паче и в науче¬
нии книжном доволен, дерзостен и многоречив зело, конское
ристание любляше, на враги своя ополчитель смел, храбрость
и силу имея, воинство же велми любляше».
Пожалуй, только Василий Шуйский, виновник ссылки Каты-
рева-Ростовского в Сибирь, получил почти целиком (но все-та¬
ки не совсем) отрицательную характеристику: «Царь Василий
возрастом мал, образом же нелепым, очи подслепы имея; книж¬
ному научению доволен и в рассуждении ума зело смыслен;
скуп велми и неподатлив; ко единым же к тем тщание имея, ко¬
торые во уши ему ложное на люди шептаху, он же сих веселым
320
лицем воспринимаше, а о всех своих не радеша». Автор «Лето¬
писной книги» несочувствие Шуйскому выражает и в указании
на участие царя в отравлении его прославленного племянника
князя Михаила Скопина-Шуйского.
К числу особенностей «Летописной книги» следует отнести
наличие многочисленных рифмованных строк на всем ее протя¬
жении. Для большей живости изображения автор охотно заме¬
няет прошедшее время настоящим. Его излюбленной синтакси¬
ческой формой является предложение с несколькими сказуемы¬
ми, вынесенными на конец строки. Вот типический образец его
речи:
Люди же града того никако о том ужасошася,
из града мужески вытекоша,
и на войско царево нападоша,
и гору сию древяну зажгоша,
людей же царевых бесчисленно побиша...
Помимо рифмовки строк, ритмичности речи автора содей¬
ствуют частые повторы словосочетаний «и тако». Например: «И
тако разрушена бысть превеликая Москва», «и тако бысть ве-
лие низлогание», «и тако пади на землю славный сей...» и т. п.
Художественные достоинства «Летописной книги», в особенно¬
сти ритмичность ее языка и обилие рифмованных строк, позво¬
лили некоторым исследователям даже назвать ее «поэмою».
Как ни тяжелы были последствия крестьянской войны и ино¬
странной интервенции для Русского государства, оно в сравни¬
тельно короткий срок не только сумело преодолеть их, но уже
к 30-м годам XVII столетия становится снова одним из сильней¬
ших государств в Европе. Начавшаяся в 1618 году Пражским
восстанием в Чехии Тридцатилетняя война разделила европей¬
ские страны на две боровшиеся между собой коалиции. В одной
из них оказались Франция и Швеция, которые стремились
вовлечь Русское государство в войну на своей стороне. Француз¬
ское правительство отправило с этой целью посольство в Моск¬
ву в 1629 году. Шведский король Густав Адольф в своих неод¬
нократных обращениях предлагал русскому правительству
действовать совместно.
Хотя неизбежность войны с Польшей за освобождение утра¬
ченных исконных русских земель была очевидна для правитель¬
ства Михаила Романова, в Москве учитывали также уроки
прошлого и не спешили с объявлением войны. Только смерть
Сигизмунда III в апреле 1632 года и начавшаяся в связи с этим
борьба польских магнатов за своих ставленников на польский
престол ускорили вмешательство России в Тридцатилетнюю
войну. В июне 1632 года земский собор в Москве высказался за
начало военных действий.
Но как только русские войска двинулись к Смоленску, крым¬
ские татары в количестве двадцати тысяч всадников пересекли
21 Заказ 232
321
южную границу Русского государства. За этим отрядом после¬
довали другие, разлившиеся по обширной территории, подвер¬
гая все на своем пути разрушению и истреблению. Движение
русских войск к Смоленску было приостановлено, что привела
к срыву всей военной кампании. В Польше за это время коро¬
лем был избран сын Сигизмунда Владислав IV, продолжавший
еще претендовать на русский престол.
Действия крымских татар, которым Владислав IV обещал
крупные «поминки», т. е. дары, вызвали деморализацию в.
русской армии, осаждавшей Смоленск, поскольку в ней находи¬
лось много ратников из южных русских областей, разоряемых
татарами. По заявлению самого московского правительства
дворяне и дети боярские украинских городов, «видя татарскую
войну, что у многих поместья и вотчины повоеваны, и матери, и
жены, и дети в полон пойманы, из-под Смоленска разъехались,
а остались под Смоленском с боярином и воеводою немногие
люди» \
Польское правительство было вполне удовлетворено резуль¬
татами татарского погрома южнорусских земель. Литовский
гетман Радзивилл выразил это в своей известной фразе: «Не
спорю, как это по-богословски — хорошо ли поганцев напускать
на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо».
В 1634 году был заключен мир с Польшей, по которому Вла¬
дислав отказался от своих притязаний на русский престол, а
русское правительство возвратило Польше все города, освобож¬
денные в начале войны, кроме Серпейска с уездом. Учитывая
значение обороны южных границ государства, московское пра¬
вительство после войны начинает энергично создавать новую
оборонительную черту на юге, строя города и заселяя пустую¬
щую территорию.
Выдающуюся роль в борьбе против крымских татар и стояв¬
ших за их спиной турецких агрессоров сыграло в 30-е годы
XVII века донское казачество. В 1637 году казаки овладели
сильно укрепленной турецкой крепостью Азовом, расположен¬
ной в устье Дона и закрывавшей выход в Азовское и Черное
моря. Азов, считавшийся неприступной крепостью, был окружен
толстыми каменными стенами с одиннадцатью башнями, позво¬
лявшими держать под обстрелом все подступы к городу. Во¬
круг стен шел глубокий и широкий ров. Через Дон были пере¬
брошены железные цепи, мешавшие проходу судов. Постоянный
гарнизон крепости состоял из четырех тысяч янычар с двумя¬
стами артиллерийских орудий. Азов надежно прикрывал крым¬
ские тылы и превращал Азовское и Черное моря в закрытые
внутренние моря Турецкой империи. Понятно, как тщательно
охраняли эту важнейшую крепость турки.
1 «Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век». М., Изд-во АН
СССР, 1955, стр. 472.
322.
Борьба донского казачества за освобождение древнего Тана-
иса (Азова), захваченного турками и превращенного ими в оп¬
лот агрессии против Русского государства, имела свою историю.
Еще в 1574 году донским казакам удалось овладеть предместь¬
ем Азова, Темракановым городом. В 1625 году они штурмом за¬
хватили одну из башен города, а другую разрушили. Но это
были частичные и кратковременные успехи. Только в 1637 году
после двухмесячной осады в открытом бою донские казаки раз¬
били турецкий гарнизон крепости и целиком овладели Азовом.
Об этой героической борьбе и победе донских казаков была
кем-то из их среды написана «Повесть о взятии Азова», отлича¬
ющаяся почти документальной точностью.
Эта «Повесть» состоит из трех частей и имеет подзаголовок:
«Преднаписание о граде Азове», относящийся к первой части
«Повести», рассказывающей о том, что град Азов построен в
древности «от истинныя православный христианския веры от
греческого языка». На самом деле древний Танаис был постро¬
ен боспорскими греками еще до появления христианства, но
донским казакам в XVII столетии казалось, что греки всегда
были христианами, и притом православными. Далее в первой
части «Повести» говорится о гонении на «истинную» веру со
стороны «злохитренных волков», т. е. турок, захвативших
сначала Константинополь, а затем и Азов. С того времени, т. е.
с XV века, «поганские люди» многократно ходили из Азова
«во всероссийское государство» разорять, убивать и захваты¬
вать в плен русских людей, чтобы превращать их в своих рабов
или продавать за море «в великие неволи и каторги». Донское
казачество грудью стало «за обиду Российского государства»,
стремясь помешать «басурманам» делать их хищнические набе¬
ги на Русскую землю, грабить и убивать русских людей или
обращать их в рабство. Наконец, бог вложил казакам «рев¬
ность в сердца идти под град Азов и взяти его и всю бусурман-
скую веру искоренити».
Во второй части «Повести» рассказывается о приготовлении
донских казаков ко взятию неприступной крепости. Весной
1637 года казаки, собрав круг в Монастырском яру, «учали
думу о граде Азове чинити». Они разослали грамоты, призывая
всех казаков, в том числе и запорожских, «итти под славный
Азов град». Во главе всего казачьего войска был поставлен ата¬
маном Михаил Иванов, и казаки, частью на судах по Дону,
частью на конях по берегу, двинулись к Азову. Дорожа рыцар¬
ской «славой» и «честью», атаман Михайло Иванов обратился
ко всему войску с речью: «Пойдем мы, атаманы и казаки, под
тот град Азов среди дни, а не нощию украдом, своей славою
великою. Не устыдим лица своего от бесстудных бусурман».
Третья часть «Повести» посвящена описанию осады Азова и
взятия его казаками. Осада началась 21 апреля, и уже через
21* 323
неделю казаки почти все свои денежные и пороховые запасы «из-
харчили». В это время к ним на помощь из Москвы прибыл вой¬
сковой атаман Иван Каторжный с дворянином Степаном Чири¬
ковым. Они привезли новые большие запасы. Казаки повели
энергично подкоп под крепостные стены. Турецкий гарнизон с
насмешкой кричал: «Сколько де вам, казакам, под городом
Азовом ни стоять, а нашего де вам Азова не взять». 18 июня
казаки взорвали подкоп и устремились на приступ. Первым «на
то прорванное место атаман Михайло Иванов вскочил», а за
ним и другие. В ожесточенной битве был уничтожен весь гар¬
низон крепости. Немало погибло и казаков, похороненных по¬
том с воинскими почестями. Заканчивается третья часть «Пове¬
сти» рассказом о «видении». Многим казакам во сне перед
взятием города являлся «человек стар» и «жена светлообраз¬
на». Это были Иоанн Креститель и сама богородица, торопив¬
шие казаков идти на приступ, поскольку «время приспело» в
Азове «христианской вере быти». Так религиозно осмысливался
в соответствии с мировоззрением средневековья великий подвиг
донского казачества, совершенный во имя защиты родины от
непрестанных нападений татаро-турецких захватчиков.
Автор «Повести о взятии Азова», безусловно, был участни¬
ком описываемых им событий. Он точно указывает даты начала
и конца осады, называет имена исторических лиц, которых,
видимо, хорошо знал. Правильно определяя место города в дель¬
те Дона, «в морских отоцех», он точно отмечает место, до кото¬
рого казаки гнали по степи убегавшего врага, до речки Кагаль-
ника. Автор «Повести», вероятнее всего, принадлежал к казачь¬
ей войсковой канцелярии, так как он владеет литературной
манерой, в которой составлялись казачьи «отписки» в Москву,
широко использующие наряду с официальными оборотами речи
элементы разговорного народного языка. В «Повести» явно
ощущается близость к устному эпическому народному стиху.
Например:
Сколько де вам, казакам, под городом Азовом ни стоять,
а нашего де вам Азова не взять.
Бывало де вас, казаков, под Азовом градом и не такая сила.
а Азову де погибели не было.
Эта насмешливая речь зазнавшегося врага сразу же вызы¬
вает в памяти ассоциации с аналогичными местами в русских
народных былинах. Но автор «Повести» не только знаток устной
поэтической речи, он не менее хорошо знает книжную фразеоло¬
гию средневековых русских воинских повестей. Например:
Азовцы же з города смотряху
и радующеся глаголаху:
казаки хотят от нашего города бежать!
а24
«Повесть о взятии Азова» выражает истинно народную идею
беззаветной преданности родной земле и самоотверженного слу¬
жения родному народу. Это замечательное произведение, воз¬
никшее в казачьей среде, ценно своим демократизмом и патри¬
отизмом. «Повесть» свидетельствует о полном понимании про¬
стыми русскими людьми политических задач своего времени и
о достаточной их осведомленности в событиях далекого
прошлого.
«Взятие казаками в 1637 году турецкого Азова, — справед¬
ливо пишет один из исследователей «Повести», — повлекло за
собой далеко идущие исторические последствия. Укрепившись в
Азове, войско Донское пробило брешь в северо-восточном кры¬
ле Османской империи. Азовское и Черное моря перестали быть
ее внутренними водными бассейнами. Турки потеряли важней¬
шую для них пограничную крепость, служившую как основной
базой для постоянных агрессивных действий против окраин Мо¬
сковского государства, так и оплотом султанского влияния на
его вассалов — крымского хана, ногайских и кавказских князей.
Казачий Азов, по словам современников, стал султану «гораздо
досаден». С другой стороны, и крымские татары под прикрыти¬
ем Азова чувствовали безнаказанность своих частых набегов на
русские окраины... С 1638 года набеги татар на Русь временно
прекратились. Многие ногайские «улусы» после взятия Азова...
перешли «под руку» русского царя. Соотношение сил в низовь¬
ях Дона стало меняться в пользу казаков, и теперь уже выдви¬
жение русских военных форпостов к самым границам турецко¬
татарских владений сделалось вполне реальной возможностью» !.
Турки и крымские татары решили любой ценой вернуть
Азов. В 1638 году крымский хан Бегадыр Гирей с татарами, но-
гаями и черкесами подошел к Азову. Турецкий флот в составе
60 крупных судов вошел в Азовское море. Две тысячи казаков
на сорока стругах вышли навстречу турецкой эскадре и нанесли
ей большие потери. Полную неудачу потерпели и войска Бега¬
дыр Гирея, принужденные вернуться в Крым.
Однако казаки понимали, что своими силами они не смогут
долго удерживать Азов перед всей мощью Турецкой империи.
Они обратились в Москву с просьбой принять от них Азов и
прислать туда русские войска. Но московское правительство
проявило большую осторожность: оно не приняло Азова, хотя
послало казакам денежное жалованье, боевые и хлебные припа¬
сы и даже позволило «охочим людям» идти к Азову «безо вся¬
кой зацепки» и помогать казакам.
1 А. Н. Робинсон. «Повести об азовском взятии и осадном сидении».
В кн. «Воинские повести древней Руси». М. — Л., Изд-во АН СССР, 1949,
стр. 187—188.
325
Летом 1641 года трехсоттысячная турецкая армия, имевшая
в своем составе крымских татар и других турецких вассалов, по¬
дошла к стенам Азова и окружила его. В Азове в то время на¬
ходилось всего около пяти тысяч казаков. Непрерывным артил¬
лерийским огнем туркам удалось разрушить часть крепостной
стены «до подошвы» и ринуться на приступ. Но после долгого
кровопролитного сражения турки были отброшены от крепости.
Началась четырехмесячная упорная осада крепости. Двадцать
четыре приступа неизмеримо превосходящих сил противника
выдержали казаки. Ни одного казака не осталось не раненного.
Тем не менее они продолжали стоять «крепко и неподвижно».
Моральное состояние огромной турецкой армии оказалось
настолько подорванным, что она была вынуждена уйти от
Азова. Впечатление от поражения турецких войск было
ошеломляющим. Константинополь, по донесениям иностранных
послов, находился в «великом смятении и страхе». Во
многих европейских столицах первое время не хотели этому
верить.
Уцелевшая горстка казаков вынуждена была спешно по¬
слать в Москву выборных, вторично прося принять Азов как
свою «вотчину». В Москве был созван специальный земский со¬
бор, который должен был решить: «Азов у казаков принимать
ли?» В известной мере для того, чтобы склонить земский собор
на положительное решение вопроса, была написана замечатель¬
ная «Повесть об азовском осадном сидении донских казаков»,
получившая за свои выдающиеся художественные достоинства
название «Поэтической повести».
«Повесть об азовском осадном сидении донских казаков»
начинается небольшой выпиской из бумаг посольского приказа
о приезде «к Москве» казаков с «росписью» об осадном сиде¬
нии. Приведя точные цифровые данные о турецкой армии, осаж¬
давшей Азов, автор передает первое впечатление казаков от ее
прибытия: «Где у нас была степь чистая, тут стали у нас одним
часом людьми их многими, что великие и непроходимые леса
темные». Далее автор приводит речи, которыми обмениваются
турецкие послы с казаками. Эти «речи» представляют собой ма¬
стерски сделанную характеристику международного положе¬
ния, сложившегося в результате взятия казаками Азова. Турки
говорят казакам: «Разделили вы... царя турскова тем Азовом
городом со всею его ордою крымскою и ногайскою... разлучили
его с корабельным пристанищем. Затворили вы тем Азовом го¬
родом все море синее, не дадите проходу по морю ни кораблям,
ни каторгам царевым ни в которые поморские города...» Вместе
с тем турки предупреждают казаков, что из Москвы им не бу¬
дет «помощи и выручки», что «запасу хлебного с Руси николи
не пришлют». Зато если казаки добровольно отдадут туркам
Азов и перейдут на службу к султану, то им в Турции будет
326
оказана великая честь, именовать их будут: «Дону славного
рыцари знатные, казаки избранные».
На это турецкое предложение казаки отвечают речью, испол¬
ненной метким народным юмором. «Где полно ваш Ибрагим
турский царь ум свой дел?» — задают они иронический вопрос
по поводу предложения сдать Азов. А на предупреждение, что
из Москвы им не будет помощи, казаки отвечают так: «Мы про
то сами без вас, собак, ведаем. Отбегаем мы ис того государст¬
ва Московского из работы вечныя, из холопства неволного, от
бояр и дворян государевых». Но это не заставляет казаков от¬
казаться от своей родины. Они с гордостью говорят туркам: «А
государство Московское многолюдно велико и пространно, си¬
яет светло посреди паче всех иных государств... аки в небе
солнце». Поэтому казаки, подобно народным былинным богаты¬
рям, готовы биться и умереть «за все государство Московское»
и «за веру крестьянскую». А на предложение служить султану
турецкому казаки отвечают словами Ильи Муромца, сказан¬
ными народным богатырем Калину-царю, что они послужат ему
«своими сабельками вострыми» и освободят от него Царьград,
который взяли «предки ваши басурманы поганые», убив грече¬
ского царя «Костянтина благоверного».
После обмена речами начинается осада Азова. В «Повести»
подробно рассказывается о всех двадцати четырех приступах,
следовавших один за другим. Никакие военные хитрости турок
им не помогают: ни устройство подкопов для взрыва стен, ни
насыпание земляной горы для лучшего обстрела города. Но с
каждым новым приступом защитников крепости становилось
меньше и меньше. Турки «бьющеся с переменою день и
нощь», а казакам уже «переменится некем». В последний мо¬
мент казаки уже думают только о славной смерти и обращают¬
ся с трогательными словами прощания к родине, ко всем «пра¬
вославным людям», к Дону-реке: «Прости нас, государь наш
тихий Дон Иванович, уже нам по тебе, атаману нашему, з гроз¬
ным войском не ездити, дикова зверя в чистом поле не стрели-
вати, в тихом Дону Ивановиче рыбы не лавливати».
Однако и турки к этому времени отчаялись взять Азов силою.
Они предлагают казакам большой выкуп за сдачу города. На
это казаки отвечают: «не дорого нам ваше серебро и золото»,
дорога нам «слава вечная»; и напоминают свой первый ответ
на предложение о сдаче: «мы сказали вам — дадим мы вам про
себя знать и ведать памятно навеки во все ваши край бусурман-
ские, чтобы вам было сказать, пришед от нас, за морем царю
своему турскому глупому каково приступать к казаку русско¬
му». Невероятная отвага и упорство казаков, а также истоще¬
ние запасов и приближение осени заставили турок снять осаду
Азова. Это было настолько неожиданно для казаков, что они го¬
товы были приписать бегство турок чуду: «сентября 26 дни в
327
нощи от Азова города турские паши... со всеми своими силами...
побежали никем нам гонимыми с вечным позором». Но и уце¬
левшие защитники крепости, вытерпев от «злочестивых великую
скорбь и нужду и страдание», также «всем стали скудны», сре¬
ди них «перераненых без глаз, и без рук, и без ног стало мно¬
го». А потому все великое Войско Донское обратилось в Москву
с просьбой, «чтоб государь пожаловал — Азов город велел у
них принять».
На земском соборе в Москве голоса разделились. После го¬
рячих споров решено было не принимать Азова, чтобы не начи¬
нать новой войны. Выборные казаки, приехавшие в Москву из
Азова, все были щедро награждены, кроме есаула Федора По¬
рошина, который «был сослан в Сибирь». Порошин был одним
из самых активных пропагандистов присоединения Азова к Рус¬
скому государству и «беспрестанно» хлопотал об этом. Возмож¬
но, «Повесть об азовском осадном сидении донских казаков» и
была им написана с такой же целью. Возвращение Порошина
на Дон после решения земского собора было признано нежела¬
тельным и, чтобы он не продолжал возбуждать умы, его сосла¬
ли в Сибирь.
Эпический подвиг донских казаков так полно выразил на¬
родное представление о героизме и патриотизме, что он не мог
не стать достоянием устной народной поэзии, проникнутой теми
же замечательными чувствами. На основе двух вышерассмот¬
ренных повестей появилось третье, чисто фольклорное произве¬
дение, получившее название «Сказочной повести об Азове». Эта
«Сказочная повесть» объединила рассказ о взятии казаками
Азова у турок в 1637 году с повестью о четырехмесячной осаде
Азова турками в 1641 году и расцветила все вымышленными
сказочно-эпическими подробностями. «Сказочная повесть об
Азове» замечательна тем, что она показывает процесс фолькло-
ризации средневековых литературных произведений, близких
народу по своему содержанию и форме. Кроме того, эта повесть
свидетельствует о дальнейшей демократизации русской литера¬
туры XVII века, об усиливающейся активности народной массы в
идеологической борьбе своего времени, отражавшей средствами
литературы классовые противоречия феодального государства.
Все чаще в создании литературных произведений начинают при¬
нимать участие демократические слои населения: грамотные
крестьяне, писцы, ремесленники, мелкий посадский люд.
Литература, создаваемая этими слоями, носит ярко выра¬
женный сатирический характер. Она остро бичует социальное
неравенство, высокомерие и глупость господствующих классов,
лицемерие и ханжество духовенства. Эта литература отнюдь не
преследовала «развлекательных» целей: она представляла со¬
бой действенное орудие борьбы против феодально-крепостниче¬
ского строя.
328
Отсюда становится вполне понятной вражда, с которой
относились к ней феодалы-крепостники и князья церкви.
Недаром в 40-х годах XVII века царский стольник Иван Беги¬
чев с возмущением писал о сатирической «Повести о куре и ли¬
сице», называя ее «баснословным и смехотворным письмом» 1.
«Повесть о куре и лисице» представляет собой сказочный
диалог между петухом (куром) и лисицей. В первой части по¬
вести лисица «лестными словами» уговаривает кура сойти с
«высокого и прекрасного древа», на котором он сидит. Сначала
кур недоверчиво относится к словам лисицы, но, когда она на¬
чинает укорять его во многих грехах и предлагает спуститься к
ней для благословения и отпущения грехов, кур не выдержи¬
вает, спускается с дерева и попадает лисице прямо «в кохти».
Во второй части «Повести» диалог между куром и лисицей про¬
должается, но уже в другой тональности. Лисица сурово осуждает
кура за его многоженство, затем переходит к рассказу о соб¬
ственных злоключениях в курятнике, где она была обнаружена
благодаря «кукареканию» петуха. Кур «премудро» отвечает на
все обвинения и обещает лисице место просвирни, если она от¬
пустит его. Заканчивается «Повесть» словами лисицы: «Не сули
ты мне журавля в небе, токмо дай синицу в руки. Не сули мне
в год, сули в рот. А ты у меня и сам в руках, не дорого мне твое
краснопетие и твои лестные слова. А я теперь сама голодна, хо¬
чу я тебя скушать, чтоб мне с тебя здравой быть». И тако скон¬
чал живот кур».
Изображенная в «Повести» лиса-исповедница живо намека¬
ла читателю на хорошо знакомую бытовую фигуру попа-испо¬
ведника. Сходство подчеркивалось обилием церковнославяниз¬
мов в речи лисицы, в ее внешнем благочестии, кротости и сми¬
рении. Она лицемерно говорит куру о покаянии, о «царстве
небесном», цитирует даже «Слово Даниила Заточника», называет
свою речь «душеполезными словесами». Но после того как кур
попал в ее «кохти», лиса-исповедница сбрасывает с себя надетую
личину и обнаруживает свой кровожадный нрав. Она, «скреже-
таше зубы», смотрит «немилостивым оком, аки диавол немило¬
стива на христиан». В последний раз лицемерно сославшись на
«правила святых отец», чтобы уличить кура во многих грехах,
она начинает говорить «с великим гневом и яростию». Как бы
забыв «высокую» книжную речь, лисица переходит к вырази¬
тельному просторечию, когда обвиняет кура в причинении ей
«пакости» в курятнике.
Возможно, «Повесть о куре и лисице» была создана в Моск¬
ве, где в 40-х годах XVII века имело место народное движение.
В «Повести» кур обещает лисице место просвирни у крутицкого
1 А. И. Я и и м и р с к и й. Послание Ивана Бегичева о видимом образе бо¬
жием. «Чтения в обществе истории и древностей российских». М., 1898.
329
архиерея, у которого сам состоял в певчих. Действительно, кру-
тицкий митрополичий дом в то время находился в Москве и при
нем была певческая школа. Такая осведомленность автора «По¬
вести» в топографии Москвы 40-х годов делает вполне оправдан¬
ным предположение о месте создания «Повести». «Повесть о куре
и лисице» выдержана в духе русских народных сказок, в которых
нередко действуют петухи и лисицы, наделенные аналогичными
чертами характера. Сказочный жанр «Повести» не исключает ре¬
алистичности выведенных в ней образов, являющихся яркими со¬
циальными типами.
«Искусство владеть пером для практических надобностей —
для писания всевозможных документов — во второй половине
XVII века было достаточно распространено даже среди посад¬
ской и сельской бедноты. Здесь была группа профессионалов, ко¬
торые имели особое разрешение властей «кормиться письмом»...
Уездным крестьянам челобитные, «крепости», «записи» и другие
документы писали церковные дьячки. Когда их выбирали «ми¬
ром», то в «записи» им поручалось «у наших всяких мирских дел
у письма быть всегда готову». Можно предполагать, что эти
профессионалы — посадские и сельские грамотеи — принимали
участие в создании той своеобразной литературы, которая во
второй половине XVII века не только тематикой, но и ее литера¬
турным оформлением сближается с челобитными, грамотами и
другими документами, характеризующими «нестроение» в Рус¬
ском государстве того времени. Профессиональные навыки ощу¬
щаются вполне отчетливо у авторов этих сатирических произве¬
дений: они владеют и деловым языком документов и церковным
языком, причем весьма хорошо осведомлены в богослужебной
литературе. Авторы сатир XVII века обнаруживают свою тесную
связь и с устной поэзией... Вместе с приказными служащими,
которые в это время были втянуты в литературную работу, так
как им поручались переводы чисто литературных произведений,
и площадные подьячие и церковные дьячки могли пробовать свои
силы, придавая литературную форму тем темам, которые им
подсказывали их клиенты-челюбитчики» 1.
Из этой демократической литературной среды вышли остро¬
пародийные антиклерикальные сатиры второй половины XVII ве¬
ка. Образцом их может служить «Калязинская челобитная»,
мастерски написанная в форме жалобы, поданной монахами-пья-
ницами на своего «лихого архимандрита», который «забыл страх
божий» и мучит монахов требованиями исполнения монастыр¬
ского устава. Кроме того, этими требованиями он причиняет
ущерб казне, запрещая покупать вино, а во время длинных цер¬
i «История русской литературы», т. II, часть вторая. М—Л., Изд-во АН
СССР, 1948, стр. 188-189.
330
ковных служб «ладану да свечь много прижде», что также требу¬
ет расхода денег. «Лихой архимандрит» из колоколов «много ме¬
ди иззвонил и с чепей много железа перебил, кладучи на нас»
богомольцев твоих». Словом, преследуя пьяниц, он «чють мона¬
стырь не запустошил», и уже «некому впредь стало заводу заво¬
дить, чтобы пива наварить и медом насытить и на остальные
деньги вина прикупить и помянуть умерших старых пьяниц».
«Калязинская челобитная» насыщена бытовыми подробно¬
стями монастырской жизни. В остропародийной форме она
рассказывает о том, как живут монахи при «лихом архиманд¬
рите» и как им хотелось бы жить. Теперь им дают только «репу
пареную да ретку вяляную, кисель с братом да посконная каша
на взязовой мошке, шти мартовские, а в братины квас налива¬
ют». А нужно было бы им давать «для постных же дней вязи-
га да икра, белая рыбица телное да две патовые, тиошки б во
штах да ушка стерляжья, трои бы пироги да двои блины, один
бы с маслом, а другие с медом, пшонная бы каша да кисель с
патокою, да пиво б подденное мартовское, да незаваренный бы
мед». В заключение пьяницы-монахи просят назначить им «доб¬
рого архимандрита», который был бы «горазд лежа вино да пиво
пить, а к церкви бы пореже ходил». Тогда, пишут монахи, коло¬
кола «велим в Кашин провозжать да на вино променять... ризы
да книги вынесем в сушило, церковь замкнем, а печать в лупки
обогнем, понамарей вышлем в слободу жить... да велим им зво¬
нить... в год по однажды».
Хотя «Калязинская челобитная» дает гротескное изображе¬
ние монастырской жизни, тем не менее нарисованная ею картина
достаточно типична. Язык челобитной народен, авторская оцен¬
ка дана в иронической интонации, сообщающей всему произве¬
дению остросатирический характер. «Калязинская челобитная»
свидетельствует о развитии не только антиклерикальных, но
и антирелигиозных настроений в демократических слоях рус¬
ского народа, хорошо понимавшего связь церкви с правящим
феодальным классом в стране. Поэтому «Калязинская челобит¬
ная» не ограничивается обличением только монастырских поряд¬
ков, она затрагивает и другие стороны русской жизни второй по¬
ловины XVII века. Она реалистически говорит о «кабацком
разорении», вызванном стремлением пополнить «государеву каз¬
ну». По царскому повелению, говорится в челобитной, «по
всем монастырям и по кружалам осмотр учи;:или, и после смот¬
ру очистку лутших хороших бражников сыскали... для обрасца
в Калязин прислали... и за едино бы учинить смышляли, как
бы в государевой казне прибыль учинить, а себе в мошни денег
не копить».
«Калязинская челобитная» отразила острое недовольство на¬
родных масс, страдавших от притеснения как светских, так и цер¬
ковных властей. Недаром вторая половина XVII века ознамено¬
33)
валась новой грандиозной крестьянской войной, возглавленной
народным любимцем Степаном Разиным. Остро классовый
характер демократической сатиры этого времени сказался и в том,
что она была направлена против «богатых мужиков», злоупот¬
реблявших правом распределения тягла в ущерб интересам «мо-
лодших» людей, что приводило нередко к полному разорению по¬
следних.
Этой теме посвящена сатирическая «Азбука о голом и небо¬
гатом человеке». Все произведение представляет собой рассказ
«голого» человека, вставленный в рамку «толковой азбуки», т. е.
в такую форму, когда каждая последующая фраза начиналась
с названия буквы, идущей по порядку алфавита. Например:
Аз есьм голоден и холоден, и наг и бос, и всем своим
богатеством недостаточен.
Бог животы мои ведает, что у меня нет ни полушки.
Ведает весь мир, что мне пи пить, ни есть нечего и взять негде... и т. д.
Герой «Азбуки» прежде жил в довольстве: «У отца и матери
моей, — говорит он, — бывали всегда аладьи да масленые блины
горячие и пироги хорошие». Но «от богатых насильство, от сосе¬
дей ненависть, от ябедников продажа, от льстивых наговор» ра¬
зорили его. «Увы мне, бедному и беспомощному, — восклицает
он, — где мне от многих лихих людей деватися?» И далее рассказ
переходит в иронический тон: «Ферязи были у меня самые доб¬
рые рагозиные, а завяски мочалные, да и то люди за долг взяли».
Но «голый» хорошо знает, кто виноват в его нищете. Он вспоми¬
нает «богатого мужика», которому «икнетца» когда-нибудь от
этих воспоминаний, хотя «он тово не знает». От этого «богатого
мужика» мысли «голого» переходят ко всем богачам вообще, о
которых он говорит с гневом: «Люди, вижу, что богато живут, а
нам, голым, ничево не дают, чорт знает их, куда и на што денги
берегут».
Резкое осуждение феодально-крепостнического строя звучит
в автобиографическом рассказе «голого». С угрозой говорит он
об обидевшем его «богатом мужике»: «Охнул бы у меня мужик,
как бы я его дубиною по спине ожег, чтоб впредь бы на меня зла
не мыслил». «Азбука» разрабатывает свою тему в характерном
для литературы XVII века направлении. Она интересуется психо¬
логическими переживаниями своего героя. Все произведение по¬
строено как монолог, в котором отсутствуют авторские ремарки.
Язык «Азбуки» ритмичен, выразителен, далек от книжной фра¬
зеологии. Это скорее устнопоэтический народный «сказ». Напри¬
мер: «Щеголил бы частенько да нарядился б хорошенько», «Зем¬
ля моя пуста и травою вся поросла» и т. д. В «Азбуке» много на¬
родных пословиц и поговорок, известных нам также по сборни¬
кам пословиц и поговорок XVII века: «Ехал бы в гости, да нику¬
да не зовут», «Сшил бы я к празднику однорядку с королки, да
332
животы то у меня коротки» и т. п. Впрочем, там, где речь в «Аз¬
буке» идет о жалобах «голого», его язык начинает отражать
приказно-канцелярский язык того времени: «насильство от бога¬
тых», «продажа от ябедников», «земля пуста» и многие другие.
«Азбука о голом и небогатом человеке» возникла, по-видимо-
му, в среде мелких московских приказных людей, о чем свиде¬
тельствует упоминание в ней церкви всех святых в Кулишках.
Кулишки — район Москвы, где, действительно, была такая
церковь.
Сатирические повести XVII века были тесно связаны с устно¬
поэтическим народным творчеством. В значительной степени это
объяснялось демократическими связями их авторов, не скрывав¬
ших своего враждебного отношения к феодалам, к церкви, к ку¬
печеству. Близость этих повестей к сатирическим народным сказ¬
кам так велика, что некоторые из них сохранились до нашего
времени не только в письменности XVII столетия, но и в живой
устной традиции. Вот, например, «Повесть о Карпе Сутулове»,
напоминающая как своими образами, так и художественными
средствами широко распространенные народные антипоповские
сказки.
Главная роль в этой «Повести» принадлежит женщине, жене
Карпа Сутулова, сумевшей своей находчивостью, умом и высокой
нравственностью посрамить попа, архиепископа и «гостя», т. е.
богатого купца. В «Повести» сохранились особенности уст¬
ного «сказа»: замедленность действия, дословное повторение ре¬
чей действующих лиц, троекратность наиболее интересных эпизо¬
дов и обычная для народной сказки концовка, когда добродетель
торжествует, а порок наказан. Самый образ героини «Повести»
может быть сближен с положительными образами русских на¬
родных сказок, такими, как Василиса Премудрая, Елена Пре¬
красная и многие другие.
Несложное действие «Повести» развивается в типичной рус¬
ской обстановке второй половины XVII века. Фамилии действую¬
щих лиц «Повести» — Сутулов и Бердов — не вымышлены авто¬
ром, они встречаются в писцовых книгах и других документах
того времени. Карп Сутулов — «гость велми богат и славен зе¬
ло»— отправляется «на куплю свою в Литовскую землю». Перед
отъездом он просит своего друга, также «велми богата и славна»,
купца Афанасия Бердова «во всем снабдевати его жену Татья¬
ну», если Карп Сутулов сверх ожидания задержится по своим
делам в Литве. В «Повести» верно изображается уклад жизни
богатого купечества, размах их торговых дел, взаимные отноше¬
ния и развлечения. Так, Татьяна в отсутствие мужа устраивает
«на многие добрые жены частые пиры и веселяся с ними велми,
вспоминая мужа Карпа в радости».
Как и предвидел Карп Сутулов, Татьяне не хватило денег до
его возвращения. Она отправилась к Афанасию Бердову, чтобы
333
взять у него денег взаймы, как говорил ее муж. Бердов же, «на
ню зря очима своима и на красоту лица ее вельми прилежно, и
разжигаяся к ней плотию своею и глаголаша к ней: «Аз дам
тебе на брашна денег сто рублев, толко ляг со мною на ночь».
Она же о том словеси велми засумневашася и не ведает, что от-
вещати, и рече ему: «Аз не могу того сотворити без повеления
отца своего духовного, иду и вопрошу отца своего духовного: что
ми повелит, то и сотворю с тобой». Духовник Татьяны запрещает
ей соглашаться на предложение Бердова, но в свою очередь
предлагает ей двести рублей за то же самое. Изумленная Тать¬
яна просит времени для ответа, а сама идет к архиепископу и
спрашивает его, как ей быть. «Архиепископ же ей рече: «Остави
обоих их, попа и гостя, но пребуди со мною единием, и аз дам
тебе и триста рублев».
Тогда Татьяна решила наказать всех троих искателей ее люб¬
ви. Она назначает им свидание в разные часы. Каждый искатель,
приходя к Татьяне в дом, вручает ей деньги, но при неожиданном
появлении нового гостя спешит спрятаться. Таким образом,
Татьяна прячет всех троих в разные сундуки и запирает их там
до утра. Утром Татьяна везет все три сундука на двор к воеводе
города и при свидетелях выпускает их из сундуков. Воевода хва¬
лит целомудрие и находчивость Татьяны, а ее искателей штрафу¬
ет двумя тысячами рублей.
«Повесть о Карпе Сутулове» — язвительная и острая народ¬
ная сатира на распутство белого и черного духовенства, а также
на богатое купечество, лишенное чувства чести и дружбы. Автор
«Повести» так смело издевается и так весело глумится над неза¬
дачливыми любовниками — сановитым архиепископом, степен¬
ным духовником и именитым «гостем», что рассказ о веселом
«похождении» этих лиц приобретает характер острой социально-
политической сатиры.
Образ Татьяны Сутуловой особенно удался автору. Это ум¬
ная, находчивая женщина, умеющая защитить свою честь от по*
сягательств. Автор «Повести» не разделяет взглядов средневеко¬
вой церковно-учительской литературы на чопорную добродетель
«праведной жены». Его героиня не читает прописной морали сво¬
им поклонникам, но предает их публичному осмеянию за их тай¬
ный разврат. Она не прочь поиздеваться над «князем церкви»,
заставив архиепископа сначала одеть женскую рубашку, а потом
спрятаться в сундук. «Бог, отче, — говорит она архиепископу,—-
вся видит деяния наша; аще от человека утаим странствие наше,
но он вся весть, обличения не требует». Автор высоко ценит
Татьяну за то, что она «не оскверни ложа мужа своего», но он
также одобряет ее житейский практицизм, когда она дважды бе¬
рет деньги со своих осмеянных поклонников: первый раз дома, а
второй раз на воеводском дворе, когда они, выпущены из сунду¬
ков и «от срамоты яко мертви», платят штраф воеводе, который,
334
как это было в быту во второй половине XVII века, одновременно
исполнял полицейские и судебные функции.
Вполне реалистично изображен в «Повести» и муж Татья¬
ны— «богатый гость» Карп Сутулов. Он настолько практичен, что
без колебания берет деньги, которые его жена хитростью вымани¬
ла у своих поклонников. Он нисколько не обижается на поступок
своего друга купца Бердова, по-видимому, готовый при случае
и сам поступить так же. Несмотря на то что герои «Повести»
очерчены бегло, действуют немного и говорят всего по нескольку
фраз, они вполне типичны для своего времени и кажутся совер¬
шенно живыми.
Интересен язык «Повести». Наряду с книжными оборотами в
«Повести» встречаются просторечные выражения, идущие от
устнопоэтического народного «сказа»: «глаголящим им много,
ажно ко вратом гость», «ты бо де положил на соблюдение чело¬
веку доброму до меня», «добрая жено, заклад твой и стоит тех
денег...» и т. д. Язык «Повести» свидетельствует о демократиза¬
ции русской литературы XVII века, что обусловливалось появле¬
нием в ней писателей, вышедших из народной среды.
Украшением русской сатирической литературы XVII века мо¬
жет быть по праву названа «Повесть о Шемякином суде». Это —
выдающееся произведение народной сатиры на приказно-воевод¬
ский суд крепостнического государства. Воеводы заслуженно
снискали себе ненависть посадских людей и крестьян своим про¬
изволом и взяточничеством. Недаром на соборе 1642 года даже
дворяне и дети боярские «вопили» на разорение от московской
волокиты и от «неправых судей», от которых «людишкам» более
тяготы, чем от «турских и крымских басурманов». Именно благо¬
даря самоуправству воевод происходила частая в XVII веке
«мирская шатость» и «мятежное нестроение» посадских «мало¬
мочных» людей.
В «Повести о Шемякином суде» рассказывается о том, что в
одном селе к богатому человеку пришел его «убогий», т. е.
бедный, брат «просити лошади, на чем бы ему из лесу дров при¬
везти». Богач дал бедняку лошадь, но без хомута. Бедняк, поняв,
что богатый брат решил посмеяться над ним, взял да и привязал
дровни к хвосту лошади. Так он поехал в лес за дровами и «на¬
сек воз велик, елико сила может лошади везти». Когда бедняк
возвращался домой, лошадь, зацепившись за подворотню, с си¬
лой рванула воз и оторвала себе хвост. Бедняк отвел лошадь к
брату, но тот, «рассмотри, что лошадь его без хвоста», отказал¬
ся принять ее и пошел в город к судье Шемяке «бить челом на
своего бедного брата». Бедняк, «ведая, что будет по него из
города присылка», а за нее приставам ему нечем будет заплатить,
отправился в город вместе с братом. По дороге им обоим при¬
шлось заночевать в избе попа. Поп «нача с богатым ужинать и
пити и ясти», а бедняку не предложил даже куска хлеба. Голод¬
335
ный бедняк, лежа на полатях и с завистью смотря на ужинаю¬
щих, «внезапу урвался с полатей» и упал на люльку, стоявшую
около полатей. Лежавший в люльке новорожденный ребенок был
задавлен им насмерть. Тогда разгневанный поп решил также
идти к судье Шемяке жаловаться на бедняка.
Утром они втроем пошли в город, но, когда проходили по мо¬
сту «над глубоким рвом», бедняк, уверенный, что все равно «не
быть ему живому от судьи Шемяки», бросился с моста вниз, что¬
бы покончить жизнь самоубийством. Но под мостом как раз в
это время сын вез больного отца в баню. Бедняк, упав на стари¬
ка, задавил его насмерть. Сын убитого пошел также жаловаться
Шемяке на бедняка. Последний в отчаянии захватил по дороге
камень, спрятал его в платок, думая после своего осуждения
ударить этим камнем судью.
В городе судья Шемяка, выслушав жалобы челобитчиков,
предложил, по установленному порядку, бедняку ответить на
обвинения. Так как последнему отвечать было нечего, то он мол¬
ча погрозил издали камнем, завернутым в платок. Судья Шемя¬
ка, решив, что обвиняемый сулит ему крупную взятку, вынес
тогда такое решение: «Коли он лошади твоей оторвал хвост,—
сказал Шемяка богачу, — и ты у него лошади своей не замай до
тех мест, пока у лошади выростить хвост, а как выростет хвост,
в то время у него и лошад свою возми». Попу Шемяка сказал:
«Коли де у тебя ушипь сына, и ты де отдай ему свою жену по¬
падью до тех мест, покамест у попадьи твоей он добудет ребенка
тебе, в то время возми у него попадью и с ребенком». Третьему
челобитчику Шемяка посоветовал: «Взыди ты на мост, а убивы
отца твоего станет под мостом, и ты с мосту вержися сам на
него, такожде убий его, яко же он отца твоего».
Когда челобитчики и обвиняемый вышли от судьи, бедняк
стал настаивать на исполнении всех трех приговоров. Челобит¬
чики с трудом умолили бедняка, чтобы он взял у них отступное,
но не настаивал на исполнении приговоров. В это время от Ше¬
мяки пришел посланец и стал требовать у бедняка обещанного
судье узла. Бедняк развернул узел и, показав спрятанный там
камень, сказал: «как бы он не по мне стал судить, и я бы ево убил
тем камнем». Когда судье передали ответ бедняка, Шемяка
«нача креститися: слава богу, что я по его судил».
Невероятный, на первый взгляд, приговор судьи Шемяки для
читателей XVII века мог показаться вполне возможным, посколь¬
ку, хотя и в пародийной форме, воспроизводил реальную судеб¬
ную практику того времени. «Современники Шемякина суда,—
пишет один из исследователей «Повести», — наверное, легко до-
гадалися бы, что речь идет о возмездных наказаниях, которые,
судя по Уложению 1649 года, для острастки изредка применяли
уголовное право XVII века. Законодательство XVII века иногда
применяло возмездное наказание как специфическую форму
336
наказания за увечье и членовредительство: «А будет кто не бояся
бога, и не опасаясь государские опалы и казни, учинит над кем-
нибудь мучительское надругательство, отсечет руку, или ногу, или
нос, или губы обрежет или глаз выколет, и сыщется про то до-
пряма: и за такое его надругательство самому ему то же
учинити» К
«Повесть о Шемякином суде» близка по своему содержанию
к русским народным сказкам о бедном и богатом брате. Это об¬
стоятельство заставило еще А. Н. Афанасьева поставить вопрос:
«Овладела ли народная фантазия книжным рассказом и стала его
вариировать по-своему, или самая книжная редакция есть только
обработка устного народного рассказа, принадлежащая перу
старинного грамотника?»1 2. Нельзя не согласиться в решении
этого вопроса с мнением советской исследовательницы В. П. Ад-
риановой-Перетц, полагающей, что «более вероятным представ¬
ляется переделка книжником сказочного сюжета. В противном
случае трудно объяснить полное исчезновение в устных переска¬
зах всяких следов того, что в повести связано с судебной практи¬
кой XVII века, всяких элементов книжного языка, весьма ощу¬
тительных в повести»3.
В «Повести», несмотря на книжную обработку, удержано из
народной устной сказки название главного героя «убогим» бра¬
том «богатого». Зато имя судьи Шемяки введено автором «По¬
вести», по-видимому, как историческое воспоминание о князе
Дмитрии Шемяке, вероломно ослепившем своего двоюродного
брата — московского князя Василия II во время последней кро¬
вавой междоусобной феодальной войны XV столетия. Во всяком
случае, широкая популярность «Повести» привела к тому, что
выражение «Шемякин суд» стало пословицей, обозначающей не-
правосудие, или «кривосуд». Что автор «Повести» был близок к
крестьянской среде, подтверждается наличием в его языке мно¬
жества таких простонародных выражений, как: «ссужал», «не-
замай», «начался» и многие другие.
Для авторского стиля «Повести о Шемякином суде» особенно
характерным является тон, «за которым скрывается подлинное
дискредитирующее отношение сатирика к изображаемым явле¬
ниям действительности. С едкой насмешкой под личиной лукаво¬
го сочувствия или притворного равнодушия автор «Шемякина
суда» изображает данное в качестве должного, корыстный кри¬
восуд как справедливый суд. Судья Шемяка судит своекорыстно
и оправдывает убогого, надеясь на его посул; но, как бы там ни
было, этот судья-взяточник по народным воззрениям поступил
1 См. статью И. Л апицкого в книге «Русская повесть XVII века». Гос¬
литиздат, 1954, стр. 443.
2 А. Н. Афанасьев. Народные русские сказки, т. II, изд. 3. М., 1897.
3 «Русская демократическая сатира XVII века». М.—Л., Изд-во АН СССР,
1954, стр 226.
22 Заказ 232
337
справедливо, ибо он спас невинно гонимого бедняка, и суд не¬
праведного судьи, вопреки его собственным побуждениям, был
праведен. С горькой усмешкой автор повествует о том, как един¬
ственный раз на суде правда восторжествовала над кривдой, да
и то по ошибке лихоимного судьи. Видимая серьезность и холод¬
ность, с которыми автор «Шемякина суда», подражая бесстраст¬
ному тону «судного списка», повествует о приключениях убогого,
придают еще больше горечи этому веселому рассказу» К
С середины XVII века «Повесть о Шемякином суде» неодно¬
кратно воспроизводилась в лубочных изданиях1 2. Под картинка¬
ми, весьма грубо передающими главные эпизоды «Повести», по¬
мещались соответствующие подписи, текст которых в отношении
языка еще полнее использовал народное просторечие.
Сатирические повести XVII века ярко отражали экономиче¬
ские и социальные противоречия, усиливавшуюся классовую
борьбу внутри Русского государства. Возвышение дворянского
класса и купечества, дальнейшая централизация, укрепление
самодержавия происходили за счет все большего закрепощения
крестьянства и закабаления посадских людей. Недовольство на¬
родных масс существующим порядком вызывало частые вос¬
стания, которые вылились в грандиозную крестьянскую войну
1670—1671 годов, возглавленную Степаном Разиным.
В середине XVII века развертывается освободительная народ¬
ная война и на Украине, где к социальному угнетению масс при¬
соединялось национальное угнетение со стороны польской шлях¬
ты, поработившей украинское население. Несмотря на героиче¬
скую борьбу украинского и белорусского народов за свое
национальное освобождение, только своими силами они не смог¬
ли бы свергнуть иго панской Польши. В этих условиях украин¬
ский народ обратился за помощью к своему старшему русскому
брату, с которым ранее составлял единую древнерусскую народ¬
ность, имевшую общий язык, историю и культуру. В 1654 году в
городе Переяславе (ныне Переяслав-Хмельницкий) на Украи¬
не было всенародно провозглашено воссоединение украинского
и русского народов в едином Русском государстве. Русские вой¬
ска двинулись на помощь восставшим, имея целью освободить
от чужеземного гнета все земли древнерусского государства.
В начавшуюся войну России с Польшей вмешалась Швеция,
а затем и Турция. Война за освобождение Украины и Белоруссии
превратилась в международную войну, в которой русско-украин¬
ским войскам пришлось иметь дело с многочисленными и силь¬
ными противниками. Только в 1667 году был заключен мир, по
которому Польша признала воссоединение Украины с Россией и
1 См. статью И. Лапицкого в книге «Русская повесть XVII века». Гос¬
литиздат, 1954, стр. 447.
2 Название произошло от лубочных коробов, в которых офени разносили
дешевые книги.
возвратила Русскому государству
«матерь всех городов русских»—
Киев, а также города Смоленск,
Дорогобуж, Чернигов и некото¬
рые другие.
Воссоединение Украины с Рос¬
сией и многолетняя борьба укра¬
инского и белорусского народов
против панской Польши не могли
не оказать плодотворного влия¬
ния на дальнейшее развитие куль¬
туры всех братских народов,
получившую теперь еше более
широкую основу. Многие выдаю¬
щиеся культурные деятели Украи¬
ны и Белоруссии, переселившись
в Москву, обрели здесь свою ро¬
дину и отдали все свои силы делу
воссоединения всех трех братских
народов, связанных общностью своего происхождения, близостью
языка, культуры, историческими судьбами. Одним из таких дея¬
телей стал известный писатель второй половины XVII века, бе¬
лорус по рождению, украинец по воспитанию и русский патриот
по убеждениям Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович*
получивший в литературе имя Симеона Полоцкого.
«История жизни и творчества Симеона Полоцкого, — пишет
проф. С. Ф. Елеонский, — показывает, как деятель книжной куль¬
туры братских украинского и белорусского народов становится
вместе с тем выразителем русской патриотической идеи» К Симе¬
он Полоцкий родился в городе Полоцке в 1629 году. Учился он
в Киево-Могилянской коллегии, по окончании которой отправил¬
ся для завершения образования в одну из наиболее знаменитых
в то время польских иезуитских коллегий — Виленскую. Затем
он переезжает в Полоцк, где принимает монашество под именем
Симеона. В 1656 году, когда Полоцк был освобожден русскими
войсками от польско-шляхетской власти, Симеон приветствовал
приезд в этот город царя Алексея Михайловича, написав «метры
на пришествие великого государя царя Алексея Михайловича»,
в которых выразил патриотическое стремление белорусского на¬
рода к воссоединению с русским народом в едином государстве.
В 1660 году Симеон Полоцкий, изучивший к этому времени
русский литературный язык, приезжает на несколько месяцев в
Москву вместе с учениками полоцкой «братской» школы, в кото-
c. Т. Разин. Гравюра 1672 года.
1 С. Ф. Елеонский. К истории русско-украинских отношений в русской
литературе XVII — первой половины XIX вв. «Ученые записки МГПИ им. По¬
темкина», т. XLVill, вып. 5, 1955, стр. 50.
22* 333.
рой он был учителем.
В Москве на приеме у ца¬
ря полоцкие «отроки» чи¬
тали «стиси краесогласны
ко пресветлейшему само¬
державнейшему велико¬
му государю царю и вели¬
кому князю Алексею Ми¬
хайловичу всея Великия и
Малыя и Белыя Рассии
самодержцу», автором ко¬
торых был Симеон Полоц¬
кий. Симеон Полоцкий,
справедливо пишет И. П.
Еремин, «принадлежал к
числу тех представителей
тогдашней украинской и
белорусской интеллиген¬
ции, которые в дни осво¬
бодительной борьбы укра¬
инского и белорусского
народов против панской
Польши безоговорочно
примкнули к сторонникам
присоединения своей ро¬
дины к Русскому государ¬
ству; понимали необходи¬
мость этого присоединения и активно, каждый по мере своих сил,
ему содействовали»
Поэтому, когда в 1661 году Полоцк снова был захвачен поль¬
ско-шляхетскими войсками, Симеон Полоцкий навсегда пересе¬
ляется в Москву, где его знания и поэтический талант могли
получить плодотворное применение. Действительно, в Москве
Симеон Полоцкий сразу получил место учителя латинского языка
в школе Спасского монастыря. Успешная деятельность Симеона
Полоцкого в качестве «дидаскала» вскоре стала известна царю
Алексею Михайловичу, который в 1667 году пригласил его в на¬
ставники к своим детям. Будучи по своим взглядам просветите¬
лем, Полоцкий придавал всегда большое значение развитию
школьного образования. Когда в 1680 году в Москве возник план
организации первого высшего учебного заведения, Симеон По¬
лоцкий принял деятельное участие в составлении «Привилегии
на Академию», доработанной после его смерти его учеником
С. Медведевым. «Привилегия» предусматривала изучение уча- 11 Симеон Полоцкий. Избранные сочинения. М.—Л., Изд-во АН СССР,
1953. Статья И. П. Еремина «Симеон Полоцкий — поэт и драматург»,
стр. 225.
340
ЪЙГг W *’ . j
■MTV \Ь V <***—'
4С н**»Ч£'**1
А ^ ***“ *****'
«Прелестное письмо» С. Т. Разина.
г;р
—* * ■‘,l'’'^i]l»«<l|oiW^»<^'\^*‘,1V"'
д№*л
н,рГоД.«
Jr •
-„ }n Ь\>~ r
На>~«Л Й *f frTx1
ЧР? лчИй'Нт
0Л ко£р<<«А^^*Л
(ifi
^1МХП“ТЧ^4°*’ fijV;
1йррЫ KMvnycrt^m«^!V г*Х
Ц-U
Al»menw«pi^op<1^ ‘l' *"'1 ^Г”“ jf
(%А<ьад
ьСъ'Учнхй k««,.i «*»«•“•■|
З^т». jV ч-Ч1'*<|)г' (£<Г|д««
йм n/w^ ^ <'$F6(n’M<>^
£2% ц£г> r*> &&si
ГТ\ v i ^ П^-
^LC«** K^' f tc*lj**n*
Ш^Уг^&Т?‘
}'. VO / i
|<rtrtmMv tjtj'M h^&rmxK
ЛЫ.?ч Пг
t^b *53^
tV^U/a»VOl* /6 mU X^"
Л V jrv c
4^а^)Ь^Дд rtf**'*
. > ^
v* £ч^*ул
,Qta
Решение земского собора 1 октября 1653 года о воссоединении Украины
с Россией (первый и последний листы),
щимися Академии «гражданских и духовных» наук, начиная от
грамматики и кончая философией и богословием, а также «учение
правосудия духовного и мирского», т. е. юридические науки.
По проекту Симеона Полоцкого в Академии должны были изу¬
чаться четыре языка: славянский, греческий, латинский и поль¬
ский. В 1687 году первое высшее учебное заведение в России было
открыто в Москве под названием Славяно-греко-латинской Ака¬
демии.
341
В Москве Симеон Полоцкий прожил шестнадцать лет. За все
эти годы главным делом его жизни была литература. В своей
комфортабельно обставленной келье он собрал одну из лучших
библиотек того времени. Но он не только много читал, еще бо¬
лее времени он отдавал творческой писательской работе. По сви¬
детельству его ученика С. Медведева, Симеон Полоцкий «на вся¬
кий же день име залог писати в полдесть по полу тетради, а писа¬
ние его бе зело и уписисто». Огромное число своих поэтических
произведений Симеон Полоцкий незадолго перед смертью объ¬
единил в два больших стихотворных сборника: «Вертоград мно¬
гоцветный» и «Рифмологион».
Современник великого исторического события — воссоедине¬
ния Украины с Россией, свидетель громких побед русского ору¬
жия и укрепления международного положения Русского государ¬
ства, ставшего во второй половине XVII века одной из сильней¬
ших держав в Европе, Симеон Полоцкий все свои силы и талант
отдал делу развития русской культуры и просвещения. В одном
из «программных» своих стихотворений он писал о необходимо¬
сти печатания русских книг:
Да и Россия славу расширяет
не мечем токмо, но и скоротечным
типом, через книги сущим многовечным.
В 1678 году ему удалось организовать превосходную типогра¬
фию в Кремле, которая с разрешения царя Федора Алексеевича
была отдана в полное распоряжение Симеона Полоцкого. В ней
он успел напечатать свой «рифмотворный» перевод «Псалтири
царя и пророка Давида», получивший широкую популярность у
русских читателей не только в XVII, но и в XVIII веке. По сло¬
вам М. В. Ломоносова, «Рифмотворная псалтырь» Полоцкого,
по которой он учился, была его «вратами учености».
Тогда же Симеон Полоцкий начал готовить к печати и другие
свои произведения, которые объединил для этой цели в два
упомянутых сборника ]. Однако смерть помешала ему отпечатать
вполне уже приготовленный первый сборник. 25 августа 1680 го¬
да Симеон Полоцкий скончался на 51-м году жизни.
Сборник «Вертоград многоцветный» объединил стихотворения
Полоцкого, написанные им в разные годы жизни. В предисловии
к сборнику он сам следующим образом характеризовал его со¬
держание: «Обрящет зде благородный и богатый врачевства
недугам своим: гордости — смирение, сребролюбии — благорас- ** Симеон Полоцкий писал свои поэтические произведения силлабическим
стихом, особенностью которого является равное количество слогов в строке
(sillaba — слог). Принято думать, что стих этот пришел из Польши. Но частое
употребление в русской народной песне стихов, похожих по ритму и количест¬
ву слогов на силлабические стихи, позволяет думать, что строй этого стиха вы¬
шел также из русской народной поэзии.
342
точение, скупости — подаяние... обряшет худородный и нищий
своим недугам целебная: роптанию — терпение, татбе — трудо¬
любие, зависти — тленных презрение. Обрящет гневливей — кро¬
тость и прощение удобное; ленивец — бодрость; глупец — муд¬
рость; невежда — разум; усумляющий в вере — утверждение;
отчаяние — надежду; ненавистник — любовь; предерзливый —
страх; сквернословец — языка обуздание; блудник — чистоту
и плоти умерщвление; пьяница — воздержание». Таким образом,
сборник имел подчеркнуто дидактическое назначение и в то же
время представлял собой нечто вроде толкового словаря, затра¬
гивавшего самые разные области жизни людей и природы.
В жанровом отношении сборник чрезвычайно разнообразен.
По терминологии самого автора, в него входят: «подобия», «об¬
разы», «присловия», «толкования», «епитафия», «образов подпи¬
сания», «повести», «увещания», «обличения», и т. д. В основном
в сборнике можно выделить следующие группы произведений:
1) стихотворения с общественно-политической тематикой, 2) сти¬
хотворения сатирического характера, 3) стихотворения морали¬
стические и дидактические, 4) стихотворные обработки легенд и
исторических преданий, 5) стихотворения на религиозные темы.
Размеры стихотворений в сборнике самые различные: от двусти¬
ший до поэм в несколько сот стихов.
Обращение Симеона Полоцкого к общественно-политической
тематике было вполне естественно в связи с бурными событиями
его времени. Он был свидетелем обострения классовой борьбы
в России, на его глазах происходили все перипетии крестьянской
войны начала 70-х годов. Придворный поэт русского самодержа¬
вия, Симеон Полоцкий выступил как апологет царизма, его за¬
щитник и преданный служитель. Но, рисуя в своих стихотво¬
рениях образ идеального русского монарха, Симеон Полоцкий
объективно критиковал существовавший тогда общественный по¬
рядок. Сравнивая то, что должно было быть, по мнению поэта,
с тем, что было тогда в русской действительности, читатель По¬
лоцкого приходил к неутешительным выводам. В этом заключа¬
лась положительная, прогрессивная сторона творчества Симеона
Полоцкого, несмотря на классово ограниченное мировоззрение
самого поэта.
В стихотворениях на общественно-политические темы Симе¬
он Полоцкий затрагивал вопрос о правителе государства и о
его подданных. В таких стихотворениях, как «Любовь к поддан¬
ным», «Образ», «Делати», он старается нарисовать положитель¬
ный образ царя, заботящегося об интересах государства и на¬
рода. В других стихотворениях: «Казнь за сожжение нищих»,
«Славолюбие», «Правда бессмертья» — он изобличает правите-
лей-тиранов. По-видимому, из цензурных соображений Полоцкий
для своих произведений избегал брать сюжеты из русской исто¬
рии, чтобы не вызвать неудовольствия со стороны Алексея
343
Михайловича и других своих влиятельных читателей. Поэтому
большинство стихотворений «Вертограда многоцветного» пред¬
ставляют собой обработку рассказов и новелл, взятых из много¬
численных переводных сборников, пользовавшихся большой по¬
пулярностью у русских читателей второй половины XVII века.
Последнее обстоятельство позволяло Симеону Полоцкому высту¬
пать иногда с очень смелыми утверждениями, сравнивать, на¬
пример, чересчур воинственного царя с обыкновенным раз¬
бойником.
Морской разбойник, Дионид реченный,
от Александра царя вой хищенный,
Егда от царя вопрошаем бяше,
векую на море разбои творяше,
Отвеща: «Яко единым разбиваю
кораблем, за то злу титлу ношаю.
Разбойника мя люди именуют,
тебя же царя обычно титулуют,
Яко многим полки брань твориши
морем, землею, вся люди плениша...
Настоящий правитель, по утверждению Полоцкого, должен
быть человеком просвещенным, мудрым и справедливым. По¬
лоцкий видит существующую в мире несправедливость. В своих
стихотворениях он говорит о притеснении народа властями, о
недостатках в общественном устройстве. В связи с этим несом¬
ненный интерес представляют его сатирические стихотворения.
Конечно, они далеко уступают по смелости мысли народной са¬
тире XVII века, но все же отрицать их прогрессивное значение
никак нельзя. Так, в стихотворении «Купецтво» Полоцкий дает
меткую характеристику представителям этого класса и создает
обобщенный типический образ купца своего времени:
Во-первых, всякий купец усердно желает,
малоценно да купит, драго да продает...
Второй грех в купцех часто есть лживое слово,
еже ближнего в вещех прилстити готово.
Трети есть клятва во лжу, а та умноженна,
паче песка на брезе морстем положенна.
Четвертый грех татбою излишне бывает,
таже в мире и в мерилех часто ся свершает, —
Ибо они купуют во меру велику,
а внегда продаяти, ставят не толику... и т. д.
Сатирические стихотворения Полоцкого разнообразны по те¬
матике. В самом их названии уже заключается указание на те
явления общественной жизни, против которых они направлены:
«Лихоимство», «Сребролюбие», «Монах», «Инок», «Суд», «Да-
роимство», «Начальник», «Милость господская» и т. д. Ряд сти¬
хотворений «Вертограда многоцветного» является обработкой
легендарных рассказов из древней истории: «Клятва», «Месть»,
«Лев», «Жена», «Неблагодарствие». Все они заканчиваются мо¬
344
ралистическими выводами. Полоцкий затрагивает в «Вертогра¬
де» и семейно-бытовые отношения людей. Этой теме посвящены
стихотворения: «Чадом богатств не отдаяти», «Казнь сыну за
отца», «Пособие», «Старость» и некоторые другие. В целом «Вер¬
тоград многоцветный» представляет собой выдающийся памят¬
ник русского просветительства второй половины XVII века. При¬
ходится пожалеть, что сборник этот, приготовленный самим ав¬
тором к печати, в свое время не был опубликован и остался в
рукописи.
В 1679 году Симеон Полоцкий начал работать над «сочета¬
нием» в один сборник всех своих произведений патриотического
и панегирического характера. Этот сборник получил название:
«Рифмологион или стихослов, содержаяй в себе стихи равно¬
мерно и краесогласно сложенный: различным нуждам прилич-
ныя». Довести до конца работу над сборником Полоцкий не ус¬
пел из-за преждевременной смерти. Сборник открывался стиха¬
ми, прочитанными учениками Полоцкого Алексею Михайловичу
в Москве в 1660 году. Затем шли другие стихотворения, написан¬
ные на разные случаи в жизни царской семьи и приближенных
к царю вельмож.
Главным, что объединяет все стихотворения «Рифмологиона»,
написанные в разные годы и по разным поводам, в тематически
единый сборник, является общая им всем тема величия Рус¬
ского государства. В сборник включены автором пять «книжиц».
Три из них — приветственные и две — траурные, т. е. напи¬
санные по поводу смерти членов царской семьи. Каждая «кни¬
жица»— целое словесно-архитектурное сооружение. Созидая та¬
кое сооружение, Симеон Полоцкий в помощь слову привлекал
и другие средства художественного воздействия: двуцветное
письмо — черное и красное, графику и даже живопись. Уже пер¬
вая по времени «книжица» Симеона («Поздравление царя Алек¬
сея с рождением сына Симеона») представляет собой примеча¬
тельный образец такого «синтетического» произведения, рассчи¬
танного и на чисто зрительный эффект. Широкое применение
нашли здесь и двуцветное письмо и разные графические постро¬
ения; в числе последних впервые у Симеона Полоцкого и так на¬
зываемый «лабиринт» — графический фокус, секрет которого
заключается в том, что одна и та же фраза может многократно
читаться от центра в любом направлении.
Еще в большей степени тот же характер носит и вторая ана¬
логичная композиция Симеона — «Орел российский», написан-
нал по случаю объявления 1 сентября 1667 года царевича Алек¬
сея наследником престола; замечательна она своими живопис¬
ными изображениями. В центре этой композиции — великолепная
живописная панорама звездного неба с солнцем посередине.
Солнце испускает сорок восемь лучей. В' каждый луч вписана
одна из добродетелей царя Алексея: «правдолюбие», «правосуд-
345
ство», «щедродаяние», «словопостоянство», «добронравие»,
«уветливость» и пр. На фоне солнца — затемняющий его венце¬
носный двуглавый орел со скипетром и державой в когтях. Солн¬
це движется по «кругу животных» — зодиаку, знаки которого
(«телец», «близнецы», «рак», «лев», «дева» и пр.)—раскрашен¬
ные иллюстрации к тексту. Поддерживает эту панораму «Ело-
гион» (ода в честь царя Алексея)—стройная колонна, в свою
очередь опирающаяся — в начале «книжицы» — на массивный
«Енкомион» в прозе. Такой же парадностью своих словесно-ар¬
хитектурных ансамблей характеризуются и остальные «книжи¬
цы» Симеона ].
Если в первой «книжице» Полоцкий прямо обращается к рус-
кому царю и его наследнику, то во второй «книжице» речь идет
о победе России над турками. Поэт устами музы Калиопии сове¬
тует Литве, Польше и Турции держаться ближе к русскому солн¬
цу, которое светит всем народам.
Третья «книжица» — «Френы или плачи всех санов и чи¬
нов»— была написана по случаю смерти царицы Марии Ильи¬
ничны в 1669 году и была вручена царю Алексею от его «раба,
питомца и богомольца». Обращение поэта к личным пережива¬
ниям человека свидетельствует о том, что Полоцкий, как и другие
русские писатели XVII века, интересовался психологией изобра¬
жаемых им лиц. Правда, в изображении Полоцкого не хва¬
тает жизненности, реалистичности характеров, у поэта преобла¬
дает рационализм в подходе к человеческим страстям, стремле¬
ние к простому логизированию. Характерно, что автор за свое
сочувствие семейному горю царя требовал соответствующего
вознаграждения и обращался к Алексею Михайловичу с такой
просьбой: «В прошлом, государь, году, егда изволил господь бог
блаженныя памяти государыню царицу и великую княгиню Ма¬
рию Ильиничну от временный жизни переселити во вечную, на¬
писал я, твой государев холоп, в похвалу святого ее государыни
жития и во воспоминание вечное добродетелей ее, вечныя памя¬
ти достойных, книжицу хитростию пиитического учения и вручил
тебе, великому государю, ради утоления печали сердца твоего,
и за тог мой прилежный труд от тебя, великого государя, ничем
я не пожалован». После такого напоминания Алексей Михайло-
бич поспешил наградить своего верного поэта.
Четвертая «книжица» — «Глас последний ко господу богу
царя Алексея Михайловича» — написана в 1676 году, сразу же
после смерти царя, и сводится к изложению его «заветов» сыну
умершего — царю Федору Алексеевичу. От имени умирающего
царя Алексея Полоцкий дает Федору практические советы по уп¬
равлению государством.
1 См. статью И. П. Еремина *С. Полоцкий — поэт и драматург». В кни¬
ге: Симеон Полоцкий. Избранное сочинения. М. — Л., Изд-во АН СССР,
1953, стр. 244—245.
346
Еще более открыто в качестве царского наставника выступает
Полоцкий в пятой «книжице» — «Гусли доброгласной», в кото¬
рой он дает уже от своего имени советы молодому царю не толь¬
ко в отношении управления государством, но и в отношении его
личной жизни. Особенно настойчиво Полоцкий советует царю
заботиться о просвещении его подданных:
Мало есть царю мудры быти,
а подчиненных мудрости лишити...
Заключительное стихотворение пятой «книжицы» — «Гус¬
ли»— особенно хорошо выражает просветительские взгляды По¬
лоцкого. Он предвидит, что русские книги упрочат славу России
не только среди братских славянских народов, но и во всем мире.
Творчество Симеона Полоцкого развивалось в сложных ус¬
ловиях русской жизни второй половины XVII века. Это было
время дальнейшего углубления в литературе интереса к простой
человеческой личности и ее переживаниям. Аналогичные явле¬
ния происходили тогда и в смежных с литературой видах искус¬
ства. Например, в живописи, где действовал тогда такой круп¬
ный русский художник, как Симон Ушаков. Дом Симона
Ушакова в Москве стал средоточием художественной жизни сто¬
лицы. Именно отсюда в 60-х годах XVII века вышло знаменитое
«Послание изуграфа (художника) Иосифа» о живописи. Автор
«Послания», защищая реалистические тенденции в искусстве и
протестуя против написания ликов святых темными, «очаделы-
ми», спрашивал: «Где таково указание изобрели несмысленные
любопрители, которые одною формою, смугло и темновидно, свя¬
тых лица писать повелевают? Весь ли род человеческий во едино
обличье создан? Все ли святые смуглы и тощи были? Какой же
бес позавидовал истине и такой ков на светообразии персонь
святых воздвиг?» Требуя от живописцев изображения «сущест¬
ва вида», Иосиф конкретно указывал, что «архангелово лицо»
должно быть написано «световидно и прекрасно, юношеское, а
не зловидно и темнообразно». Защита реалистических тенденций
в «Послании» имела значение не только для живописи. Это была
своего рода программа для развития всего передового русского
искусства того времени.
Вслед за изографом Иосифом выступил Симон Ушаков, дав¬
ший в своем «Слове к любителям иконного письма» теоретиче¬
ское обоснование реалистического принципа в живописи. Всякая
вещь, указывал Ушаков, «предивную» силу имеет отражаться в
зеркале, в котором «свой образ написует». Точно так же и жи¬
вопись должна правдиво воспроизводить образы. Значение жи¬
вописи, по мнению Ушакова, и заключается в том, что созданные
ею «образы суть живот памяти, память поживших времен свиде¬
тельство, вещание добродетели, изъявление крепости, мертвых
347
Церковь в Филях под Москвой (русское барокко), 1693 г.
возживление, хвала и слава бессмертия, живых к подражанию
возживление, действ воспоминание».
«Обмирщение» искусства, стремление к светлым краскам, к
жизнеутверждению нашло свое выражение также и в русском
зодчестве второй половины XVII века. Здания украшаются цвет¬
ной декорацией по фасаду, поливными и узорчатыми изразцами,
лекальным и фигурным кирпичом. Все это насыщает поверхность
здания богатой игрой света и тени, причудливыми цветными
пятнами. Особенно характерно это стремление к пышности, на¬
рядности выразилось в декоративных надстройках Московского
Кремля, сделанных в то время. Суровые мощные крепостные
башни Кремля, потеряв свое прежнее оборонное значение, теперь
были превращены путем надстройки высоких шатровых покры¬
тий в роскошный архитектурный ансамбль, поражающий красо¬
той и изяществом кружевных каменных аркад и готических де¬
талей. Из несокрушимой цитадели прошлых столетий Кремль,
как по волшебству, превратился в пышную резиденцию царей,
символизирующую торжественную славу Русского государства,
победоносно вышедшего из всех испытаний, выпавших на долю
русского народа.
Наиболее ярко нарядная пышность русского зодчества вре¬
мен царя Алексея Михайловича проявилась в создании Коломен-
348
Дворец в Коломенском, воспетый С. Полоцким в XVII веке.
ского дворца под Москвой, о котором современники говорили
как о восьмом чуде света. Недаром Симеон Полоцкий писал об
этом дворце:
...дом зело красный, прехитро созданный,
честности царстей лепо сготованный.
Красоту его мощно есть равняти
Соломоновой прекрасной палате.
Аше же древо зде не есть кедрово,
но стоит за кедр, истинно то слово.
А злато везде пресветло блистает,
царский дом быти лепота являет.
Написанное егда возглядаю,
много историй чюдных познаваю:
Четыре части мира написаны,
аки на меди хитро изваяны;
Зодий небесный чюдо написася,
образы свойства си лепо знаменася;
И части лета суть изображены,
яко достоит, чинно положены.
И ины многа дом сей украшают,
и разум зрящих зело удивляют...
Седмь дивных вещей древний мир читаше,
осмый див сей дом время имет наше...
34»
Не только это стихотворение С. Полоцкого, но и все его поэти¬
ческое творчество свидетельствует об органической связи с рус¬
ским искусством второй половины XVII века, которое своей
любовью к украшениям, нарядности и пышности заслуживало
название «русского барокко» 1. Панегирический характер произ¬
ведений Полоцкого требовал соответствующих словесно-изо¬
бразительных средств: гиперболы, аллегории, сложных метафор
и сравнений. Такую же роль изысканного декора играли в стихах
Полоцкого имена античных богов. Их особенно много в «Орле
Российском», где в наибольшей мере выразились патриотические
чувства поэта. Например*
Сама Афина едва зде довлеет —
Толику славу Россия имеет!
Омир преславный в стихотвореньи
Не мог бы пети о сем явленьи!
Плыви в Россию по морской пучине,
Арион славный, хотя на дельфине!
И Амфиона привлещи с собою,
Да в струны биет своею рукою.
Многообразие стихотворной тематики Симеона Полоцкого,
прихотливость его версификационных построений вполне соответ¬
ствовали эстетическим принципам русского барокко. Но в то же
время нельзя не отметить в творчестве поэта наличия новых,
реалистических тенденций, выражающих влияние устной народ¬
ной поэзии на русское искусство того времени. В сборнике
«Вертоград многоцветный» наряду с «высокой» старославянской
лексикой нередко встречаются слова живого разговорного язы¬
ка, в особенности там, где поэт рисует сцены из русского быта.
Нельзя не отметить также заслуг Симеона Полоцкого в раз¬
витии русской драматургии. В 1672 году был открыт придворный
театр царя Алексея Михайловича. В связи с этим возникла необ¬
ходимость создания русского театрального репертуара. Полоц¬
кий, чутко относившийся ко всем культурным запросам своего
времени, откликнулся и на эту потребность. Он написал две
пьесы: «Комедию притчи о блудном сыне» и «Трагедию о Наву¬
ходоносоре царе, о теле злате п о триех отроцех, в пещи сож¬
женных». К работе над пьесами Полоцкий был уже отчасти
подготовлен, поскольку писал прежде декламации и диалоги,
читавшиеся в торжественные дни при царском дворе.
Хотя сюжет первой пьесы Полоцкого в основном соответству¬
ет известной евангельской притче о блудном сыне, но автор су¬
мел связать его с фактами русской жизни, в которой были
нередки в то время конфликты между «отцами» и «детьми» из-за
поисков последними самостоятельных путей в жизни. Полоцкий
свободно разработал евангельский сюжет, введя в число дейст¬
1 Барокко — от фр. baroque (причудливый).
350
вующих лиц своей пьесы образы, отсутствующие в евангельской
притче. В пьесе действуют: «купчина», «прикажчик», «зернщик»
и некоторые другие персонажи, взятые Полоцким, несомненно,
из русской действительности. В пьесе шесть действий, или «час¬
тей», «пролог» и «эпилог». Начинается пьеса с раздела имения
отца между двумя его сыновьями. Старший сын заявляет, что
он во всем будет следовать примеру отца, а младший просит
позволения отправиться в чужие страны:
Заключение видит ми ся быти, —
в отчинной стране юность иогубити.
Бог волю дал есть: се птицы летают,
зверие в лесах волно пребывают.
И ты мне, отче, изволь волю дати,
разумну сущу, весь мир посещати...
Отец уговаривает сына сначала пожить в родительском доме,
приобрести опыт и «ум». Но сын возражает отцу:
Что стяжу в дому? Чему научуся?
Лучше в странствии умом сбогачуся.
Юнших от мене отци посылают
в чюждые страны, потом ся не кают.
После этого отец соглашается отпустить из дома младшего
сына. Очутившись на «свободе», сын начинает «гулять». Он на¬
нимает слуг, играет в азартные игры и вскоре разоряется.
Встречный «купчина» устраивает голодному юноше место свино¬
паса. Блудный сын радуется возможности есть пищу даже вме¬
сте со свиньями. Наконец он осознает свою вину перед отцом и
возвращается, хотя и со стыдом, в родительский дом. Отец при¬
нимает его с радостью. Пьеса заканчивается «эпилогом», в кото¬
ром автор обращается к зрителям с такими словами:
Юным се образ старейших слушати,
на младый разум свой не уповати.
Старым, да юных добре наставляют,
ничто на волю младых не пущают.
«Комедия» Симеона Полоцкого имела успех у современников.
В 1685 году, уже после смерти автора, она была напечатана от¬
дельной книгой с многочисленными иллюстрациями. Интерес к
ней не исчез и позднее. На протяжении XVIII века она пере¬
издавалась четыре раза.
Вторая пьеса С. Полоцкого — «Трагедия о Навуходоносоре
царе»—была написана по мотивам библейской легенды. Но и
здесь автор проявил большую самостоятельность. Он вводит в
пьесу действующих лиц, которых нет в легенде. Стремясь при¬
близить сюжет пьесы к русской действительности, Полоцкий на¬
зывает библейских вельмож по-русски «болярами», «дворяна¬
ми» и «князьями». Основная мысль второй пьесы Полоцкого
351
04* mnjKpArti S ч$ аы£%$и$п шц
имь п§ш$>&g&Bh тер tmftnHimi
■Шмтр'гп tmpf* *&Ь ж£&ш 'TfBt
Я$Д*тЪ Vfi*Ah$t*n У **т$ **м£ Х$ём
Чнтнш pm тц#и лоёыз&& ;\
четь ераддчтм .м^дда# 6ь4^ш *> . ^
At &
Лист из «Комедии о блудном сыне». 1'равюра 1685 г.
заключается в том, чтобы на примере Навуходоносора показать,
какими достоинствами должен обладать хороший правитель и
каких ошибок он не должен делать. Пьеса невелика по объему.
Главное действующее лицо в ней — сам Навуходоносор, неогра¬
ниченный самодержец, тиран. Разоблачая необузданное своево¬
лие Навуходоносора, автор тем самым проводил мысль, что
царь должен уметь управлять своими страстями, чтобы не стать
деспотом и не совершить непоправимого зла. В целом вторая
пьеса Полоцкого схематична и в художественном отношении
значительно слабее первой.
352
Современником Симеона Полоцкого был другой русский пи¬
сатель, несравненно более одаренный в литературном отноше¬
нии, знаменитый в истории русского «раскола» протопоп Аввакум.
Но прежде чем говорить о творчестве Аввакума, необходимо
выяснить, что представлял собой «раскол» в русской жизни вто¬
рой половины XVII века. В начале XVI столетия в русских цер¬
ковных кругах возникла теория «Москвы — третьего Рима». По
этой теории, Москва являлась преемницей Рима и Константино¬
поля и на нее переносились византийские представления о тео¬
кратическом характере власти московского царя. Как византий¬
ский император считался главой всех христиан-ромеев, так те¬
перь московский царь должен был стать главой всех православ¬
ных христиан, в том числе и тех, которые томились в турецкой
неволе. Если в XVI веке, когда перед московским правительством
стояла задача воссоединения всех древнерусских земель в едином
государстве, эта теория не получила официального признания, то
в XVII столетии в Москве стали задумываться об освобождении
от турецкого ига всех порабощенных христиан Востока. Новую
официальную позицию в вопросе византийского наследства пре¬
восходно выразил Симеон Полоцкий, приветствуя в 1672 году
рождение Петра I, видя в нем будущего освободителя Царьгра-
да от «бусурман»:
Радость велию месяц май явил есть,
Яко нам царевич Петр яве ся родил есть.
Вчера преславный Царьград от турок пленися,
Ныне избавление преславно явися.
Победитель прииде и хочет отмстити,
Царствующий оный град ныне освободити.
О Константине граде! Зело веселися!
И святая София церква — пресветися!
Православный родися ныне нам царевич,
Великий князь московский Петр Алексеевич...
Идею освобождения восточных христиан Русским государст¬
вом поддерживали в Алексее Михайловиче даже восточные пат¬
риархи, заинтересованные в помощи России. Так, иерусалимский
патриарх Паисий писал в 1649 году Алексею Михайловичу: «Пре¬
святая троица... благополучно сподобит вас восприяти вам превы¬
сочайший престол великого царя Константина, прадеда вашего,
да освободит народы благочестивых и православных христиан от
нечестивых рук, от лютых зверей». А спустя четыре года бывший
константинопольский патриарх Афанасий Бателеар говорил от
имени греков, что они имеют в лице русского царя «столп твер¬
дый и утверждение вере и помощника в бедах и прибежище нам
в освобождении».
Но, чтобы стать в религиозном отношении, наподобие визан¬
тийских императоров, главою всех «ромеев», т. е. восточных
христиан, московскому царю важно было устранить некоторую
23 Заказ 232
353
обособленность русской церкви в богослужебных обрядах, от¬
личавшую ее от остальных восточных церквей. Эта обособлен¬
ность явилась следствием того, что во время крещения Руси в
конце X века в Византии существовали различные богослужеб¬
ные уставы. В Константинополе был принят так называемый
студийский устав, который перешел и на Русь. Но с XI века в
Византии все большее распространение стал получать иеруса¬
лимский устав, ставший к началу XIV века там повсеместным.
В связи с этим на протяжении трех веков незаметно изменялись
там и богослужебные книги. В XIV веке различия между русски¬
ми и греческими церковными книгами были уже настолько за¬
метны, что московский митрополит Киприан, приехавший из Кон¬
стантинополя, мог говорить о «порче» и «неисправности» русских
богослужебных книг, хотя они вполне соответствовали греческим
книгам X—XI веков. С тех пор время от времени делались нере¬
шительные попытки «исправления» русских книг, но они не да¬
вали существенных результатов.
Только в середине XVII столетия царь Алексей Михайлович,
встретив энергичную поддержку в лице патриарха Никона, ре¬
шил довести дело церковной реформы в России до конца. Конеч¬
но, церковная реформа не вызвала бы никакого «раскола», если
бы в русском феодально-крепостническом государстве того вре¬
мени не имелось острых социальных и классовых противоречий.
Церковная реформа в глазах закрепощаемого крестьянства и
жестоко эксплуатируемого посадского люда явилась выражени¬
ем той общественной «неправды» и «несправедливости», тяжесть
которых они испытывали во все возрастающей степени на соб¬
ственном опыте. Поэтому социальный протест трудящихся масс
принял форму протеста против церковных нововведений, форму
«раскола». «Если эта классовая борьба носила тогда религиозный
отпечаток,— говорит Ф. Энгельс о классовой борьбе в средние
века,— если интересы, нужды и требования отдельных классов
скрывались под религиозной оболочкой, то это нисколько не ме¬
няет дела и легко объясняется условиями времени» К
Борьба за «старую веру» становилась в условиях русской дей¬
ствительности второй половины XVII века борьбой против со¬
циальных порядков феодально-крепостнического государства и
принимала непримиримо ожесточенный характер. Один из вид¬
нейших представителей «раскола» — протопоп Аввакум говорил о
приближении конца мира, о пришествии «антихриста», заявляя,
что царь Алексей Михайлович и патриарх Никон — «два его ро¬
га». Аввакум призывал своих единомышленников бороться про¬
тив церковных реформ даже путем самосожжения, принятия
«огненного крещения» во имя будущего «райского жития».
1 Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии. М., Госполитиздат, 1953,
стр. 33.
354
Хотя раскол и стал выражением протеста главным обра¬
зом трудящихся масс города и деревни, но он не утратил
от этого своей реакционной сущности. Не проясняя классового
самосознания трудового народа, раскол звал людей не впе¬
ред, а назад, не к завоеванию лучшего будущего, а к реставрации
ложно идеализируемой старимы. Эту главную, руководя¬
щую идею «раскола» лучше всего выразил тот же Аввакум
в известных словах: «Держу до смерти, яко же приях; не пре¬
лагаю предел вечных. До нас положено, лежи оно так во веки
веков!..»
Перу Аввакума принадлежит более семидесяти сочинений.
Это один из самых плодовитых писателей русского средневеко¬
вья. Как писатель он оставил глубокий след в истории русской
литературы. Страстность его писаний, сочный, выразительный
народный язык заслуживают самого тщательного изучения. Вот
некоторые биографические сведения о нем. Аввакум родился в
1621 году в Нижегородской области, в селе Григорове. Его
отец был священником. Рано потеряв отца, Аввакум воспиты¬
вался с матерью. Рано он и женился. В двадцатилетием возрасте
был он поставлен в дьяконы, а через два года— в священники.
Фанатик по характеру, он принялся энергично исправлять нра¬
вы своей паствы, чем сразу же навлек на себя общее неудоволь¬
ствие. Непреклонный и неуступчивый, Аввакум особенно не ла¬
дил с начальством. В результате ему пришлось оставить родное
село и перебраться с семьей в Москву, искать защиты. В Москве
он познакомился с царским духовником Иваном Нероновым, ко¬
торый представил его царю.
Заручившись поддержкой в Москве, Аввакум снова вернулся
в родное село. Однако через короткое время он вновь был вы¬
нужден отправиться в Москву. Его назначили протопопом в
Юрьевец-Позолжский, где он также перессорился со всеми:
большая толпа мужиков и баб, вытащив его на улицу из дома,
била батогами, топтала ногами, угрожала ему смертью. Аввакум
в третий раз уехал в Москву.
Но и в Москве его ждали большие неприятности. Сделавший¬
ся патриархом Никон энергично начал проводить церковную ре¬
форму. Когда Аввакум увидел это, у него, по его собственным
словам, «сердце озябло и ноги задрожали». Он решительно вы¬
ступил против реформы и против Никона. За это Аввакума сна¬
чала посадили «на чепь», а потом сослали вместе с семьей в То¬
больск. Но и там характер его не изменился. Рассердившись на
дьякона Ивана Струну, Аввакум запер церковные двери, повалил
дьякона на пол и «постегал ремнем нарочито-таки». Прихожане,
возмущенные самоуправством Аввакума, хотели схватить его и
утопить в реке. Целый месяц скрывался от них Аввакум, пока из
Москвы не пришло предписание отправить его дальше на восток.
Аввакума привезли в Даурию и отдали под начало воеводе Паш¬
2а*
355
кову, которого Аввакум характеризует как «сурового и бесчело¬
вечного человека».
Десять лет пробыл Аввакум в Сибири. После этого его вызва¬
ли в Москву, где снова убеждали принять реформу. Однако, по
собственному признанию Аввакума, он своим «неудержанием»
«прогневал» царя и в конце 1664 года снова был сослан, на этот
раз на север. Но царь Алексей Михайлович не терял еще надеж¬
ды приручить «огнепального» протопопа. Перед церковным
собором 1666 года Аввакума еще раз привезли в Москву и поме¬
стили в Боровском монастыре, где десять недель уговаривали
порвать с расколом. Когда же это оказалось безрезультатным,
Аввакума 13 мая расстригли и предали анафеме. На это Аввакум
ответил преданием анафеме своих судей и непризнанием суда
церковного собора.
По желанию царя Аввакума посетил Симеон Полоцкий и
имел с ним беседу, о которой Аввакум впоследствии говорил:
«спорили так, что разошлись яко пьяни».
В августе 1667 года Аввакум был приговорен к ссылке в Пу-
стозерск. Его единомышленникам — «распопу Лазарю, и Епифа-
ну, что был старец» — устроили публичную казнь: урезали языки.
После этого всех троих повезли на дальний север, в «место тунд-
рявое, студеное и безлесное». Ссыльных поселили в «тюрьме
крепкой», окруженной «тыном вострым в длину и поперек по
десять сажен». Внутри ограды для узников были построены четы¬
ре избы, поскольку к ним присоединили еще сибирского протопопа
Никифора, а в апреле следующего года добавили и пятого узни¬
ка — «раздьякона Федьку».
Из Пустозерска руководители раскола стали рассылать
«грамоты» своим единомышленникам. За это Лазарю, Епифанию
и Федору опять «урезали» языки и отсекли по одной руке. Для
Аввакума было приказано «вместо смертные казни учинить сруб
в землю и, сделав окошко, давать хлеб и воду». Так началось
многолетнее сидение Аввакума в земле, кончившееся лишь
в 1682 году, когда Аввакума и трех других узников «за великие
на царский дом хулы» сожгли на площади в Пустозерске. До
последней минуты Аввакум отстаивал свои убеждения. Когда же
огонь «вельми восшуме и возгореся великим пламенем на возду¬
хе», Аввакум, Епифаний, Лазарь и Федор «наклонишася в землю,
и пламень объят их».
Невыносимо тяжелые условия жизни Аввакума в Пустозерске
были в то же время самыми плодотворными для его писательской
деятельности. За эти пятнадцать лет им было написано 64 произ¬
ведения, и в том числе его знаменитая автобиография* Говоря
о сочинениях Аввакума, А. М. Горький справедливо отмечал, что
язык, а также стиль писем протопопа Аввакума и «Жития» его
остается непревзойденным образцом пламенной и страстной речи
бойца. Такой мастер русского художественного слова, как
356
И. С. Тургенев, заявлял, что Аввакум «писал таким языком, что
каждому писателю непременно следует изучать его. Я часто пере¬
читываю его книгу... Вот она, живая речь московская!»1. За де¬
мократизм, за глубокую народность ценил сочинения Аввакума
А. Н. Толстой, писавший: «Только раз в омертвелую словесность,
как буря, ворвался живой, мужицкий, полнокровный голос. Это
были гениальные «Житие» Й «Послания» бунтаря, неистового
протопопа Аввакума»2. А. Н. Толстой был, безусловно, прав, ука¬
зывая на бунтарский, мужицкий характер сочинений Аввакума.
Ведь расцвет литературной деятельности этого писателя падал
как раз на 70-е годы XVII столетия, когда под ударами кресть¬
янского движения, возглавленного Степаном Разиным, зашата¬
лись все устои феодально-крепостнического государства. Авва¬
кум сам в немалой степени способствовал расшатыванию этих
устоев, борясь против официальной церкви — сильнейшего ору¬
жия в руках господствующих эксплуататорских классов.
В представлении Аввакума его личная судьба неразрывно сли¬
валась с борьбой против насилий и жестокости как светских, так
и в особенности церковных властей. «Токмо жги да пали, секи да
руби»,— писал он о методах реформаторской деятельности Ни¬
кона. Литература не была для Аввакума постоянным занятием,
как, например, для Симеона Полоцкого. Аввакум не исписывал
ежедневно «в полдесть по полу-тетради», он не черпав вдохнове¬
ния в покровительстве могущественных людей. Литература бы¬
ла для Аввакума делом жизни, он обращался к ней только тог¬
да, когда этого требовала логика его борьбы. «По нужде ворь-
чу,— писал он,— понеже докучают. А как бы не спрашивали, я
бы и молчал больше». Меньше всего заботился он о форме
своих писаний. Его речь изобилует восклицаниями, обращения¬
ми, репликами в сторону: «ох, горе!», «увы грешной душе», «чюд-
но, чюдно» и т. д. Иногда кажется, что он тяготится писанием,
ему хочется поскорее высказаться, ему мешает многословие ли¬
тературной речи, он хотел бы быть понятным по одному намеку,
по одному слову: «да что много говорить?», «да полно тово гово¬
рить» и т. п.
В отличие от придворного поэта Симеонл Полоцкого,
Аввакум — писатель простонародный, «мужицкий», как опреде¬
лил его А. Н. Толстой. Это прежде всего сказывается в живой
стихии его колоритного языка, не стесняющегося узкими грам¬
матическими правилами. «Аз еемь ни ритор, ни философ,— зара¬
нее предупреждает он,— дидаскальства и логофетства неискусен,
простец человек и зело исполнен неведения». Свою речь он назы¬
вает «вяканием», свою литературную работу — «ковырянием».
1 Журнал «Северный вестник», 1887, № 2, стр. 55—56.
2 А. Н. Толстой. О драматургии. Полное собрание сочинений, т. XIII,
1949, стр. 362.
357
/
*%t&& * A%ftv* У ** 5^j£
4°4Ъ£*%А 'i*‘r
• *»/**>/«# /rt^jCis* • прн
f * f * L
(tru*c%•
tn. jy*u(*i
лгк€*Хн^т%р'^»»Г^^ И1Л,Г
i-bfbHjt-a*jlC7*fjS
С«S л$А» Г*л*А~ %<•'<'(**+
МГЫ л**Ч*'Э»**- 7норл<р^Ь •
£)J(\ QptMt'toi* В*ОАЛ?»
;р<4
лгр^гп»-т»д
'*
НС
Но это не нарочитое
самоун ичижен и е
средневековых рус¬
ских писателей, а
сознательное прене¬
брежение условными
приемами «книжно¬
сти». «Не позазрите
просторечию наше¬
му,— говорит он,—
понеже люблю свой
русской природной
язык».
Эстетика Авва¬
кума противополож¬
на придворной эсте¬
тике Полоцкого.
Официозно пышным
формам русского ба¬
рокко Аввакум про¬
тивопоставлял стре¬
мление (с простоте,
к искренности выра¬
жений, к отказу от
литературной изыс¬
канности. «Ни ла¬
тинским языком, ни
греческим, ни еврей¬
ским, ниже инем
коим ищет от нас го¬
вора господь,— пи¬
шет Аввакум,— но
любви с прочими
добродетельми хо-
щет; того ради я и
не брегу о красноречии и не уничижаю своего языка русского».
По мнению Аввакума, «красноглаголание» губит «разум», т. е.
смысл речи. Поэтому чем проще напишется, тем лучше: «я ведь
не богослов,— заявляет он,— что на ум попало, я тебе то и гово¬
рю». Рассказывая, например, притчу о богатом и Лазаре, Авва¬
кум тут же вступает в спор с Авраамом, назвавшим богатого
«чадом». «Я не Авраам,— говорит он,— не стану чадом звать:
собака ты... плюнул бы ему в рожу ту и в брюхо то толстое
пнул бы ногою».
Для Аввакума важнее всего сама жизнь, та русская действи¬
тельность, против которой так страстно он восставал, которую
хотел исправить, хотя бы ценою собственной жизни. «Ох, светы
*>&a**w
i*At
_ ,
ZlpHHA** * ’ ^ ]L w ^ s
д1 Aptfv**
Ж..**£/?*!& \
а * oTTaIa*
Страницы из рукописи «Жития» протопопа
Аввакума (автограф).
358
мои,— обращается он к читателям,— все мимо идет, токмо душа
вещь непременна». Но душа не только не противостоит внешнему
миру у Аввакума, а, напротив, должна гореть для него освещаю¬
щим пламенем. «Дыши тако горящею душою»,— восклицает он.
И в этом призыве раскрывается пафос его собственного духа.
«Мужицкий» демократизм Аввакума определял и ту прямоту,
с которой он обличал социальное неравенство, отрицал классо¬
вую несправедливость феодального общественного порядка.
«Вниди в гроб,— говорил он,— и виждь и разумей, кий раб тамо
червие растлеша, кий свободь, кий муж, кий жена, не все ли прах
и пепел». С нескрываемым презрением говорил он боярыне Мо¬
розовой: «Али ты нас тем лучше, что боярыня?» И совсем уничи¬
жительно о богатых: «в церкови и нищим подати не хочет, а что и
подаст, оно смеху достойно».
Аввакума возмущает царившее в придворных кругах визан¬
тийское раболепие перед царской семьей, он с насмешкой гово¬
рит о церковном славословии российских самодержцев: «Вели¬
чают, льзя на переносе: благочестивейшего, тишайшего, самодер¬
жавнейшего государя нашего, такова-сякова, великого — больше
всех святых от века... А царь-от, петь в тепоры чается и мнит¬
ся будто и впрямь таков, святее его нет... От века несть слыхано,
кто бы себя велел в лицо святым звать, разве Навходоносор Ва¬
вилонский». Аввакум не останавливался и перед прямым обра¬
щением к царю с гневными обличительными словами. Из Пусто-
зерска он писал: «Бедной, бедной, безумной царишко! Что ты над
собой сделал? Ну, сквозь землю пропадай! Полно христиан тех
мучить!»
Защищая гонимых церковью ревнителей «старой веры», Ав¬
вакум отнюдь не был сторонником мягкого, гуманного обраще¬
ния с противниками. «Воли мне нет, да силы,— с горечью заме¬
чал он,— перерезал бы, что Илья пророк студных и мерзких жре¬
цов всех, что собак». Особенно ненавидел он Никона, которого
считал главным виновником церковных нововведений. «Милень¬
кий царь Иван Васильевич скоро бы указ сделал такой соба¬
ке»,— писал он о Никоне. Впрочем, если бы Аввакуму дали во¬
лю, он и без «миленького царя» сумел бы расправиться со своим
врагом: «перепластал... перво бы Никона того собаку... на чет¬
верти, а потом бы никониан тех».
Никто из русских средневековых писателей, за исключением,
быть может, Ивана Грозного, не писал так много о себе, о своих
переживаниях, как Аввакум. Он, кажется, не пишет, а запросто
беседует с читателями, как с близкими людьми, от которых ни¬
чего не нужно скрывать. Его мысль не знает абстракций, даже от¬
влеченные понятия для него конкретны, вещественны, почти зри¬
мы. Негодуя, в частности, и на такое новшество, что святого
Николу стали теперь звать святым Николаем, Аввакум обращает¬
ся к нему, как к обыкновенному собеседнику, с таким советом:
359
«Хоть бы единому кобелю голову-ту назад рожою заворотил, да
пускай по Москве-той так ходил». Только такими радикальными
мерами и можно было, по мнению Аввакума, положить конец
ненавистным для него нововведениям. Недоволен Аввакум и
новыми течениями в современной ему русской живописи. «Умно-
жися в нашей русской земли,— пишет он,— иконного письма не¬
подобного изуграфу... Пишут Спасов образ Емануилалице одут¬
ловато, уста червонная, власы кудрявыя, рука и мышцы тол¬
сты, персты надутые, тако же и у ног бедра толстыя, а весь яко
немчин брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не пи¬
сано». И тут же привычно объясняет это кознями своего главно¬
го врага: «А все то кобель борзой Никон враг умыслил будто
живыя писать».
Следуя собственному завету: «дыши тако горящею душою»,
Аввакум в свои писания поистине вкладывал всю свою горящую
душу. Заброшенный на край света, в полярный Пустозерск, сидя
в земляной тюрьме «жив погребен», как «живой мертвец», он не¬
утомимо обращался с посланиями ко всем своим врагам и друзь¬
ям. Для этого он прибегал к помощи своей стражи, тайно ему со¬
чувствовавшей. «И стрельцу у бердыша в топорище, — рассказы¬
вает он, — велел ящичек сделать, и заклеил своима бедныма
руками то посланьице в бердыш... и поклонился ему низко, да
отнесет, богом храним...» И такие послания всегда доходили до
адресата.
Каждая строка Аввакума, вышедшая из его «горящей души»,
ярким светом озаряя картины современной ему русской жизни,
осталась навсегда драгоценным памятником русского худо¬
жественного слова, неизменно меткого, искреннего и правдивого.
Вот, например, его послание к боярыне Морозовой, пострадав¬
шей, как и он, за приятие церковной реформы: «Вем, друг мой
милый, Феодосия Прокофьевна, жена ты была боярина Глеба Ива¬
новича Морозова, вдова честная, вверху чина царева, близ ца¬
рицы. Дома твоего тебе служащих было человек с триста, у те¬
бя же было хрестьян осемь сот, имения в дому твоем на двести
тысящ или на полтретьи было. У тебя же был всему сему наслед¬
ник сын, Иван Глебович Морозов. Другое и сродников в Москве
множество много. Ездила к ним на колеснице, еже есть в карете,
драгой и устроенной сребром и златом, и аргамаки многи шесть
или двенадцать с гремячими чепьми. За тобою же слуг, рабов и
рабыней, грядущих сто или двести, а иногда человек и с триста
оберегали честь твою и здоровье... И знаменита ты была в Моск¬
ве пред человеки...» Эта картина жизни феодальных верхов
XVII века, нарисованная Аввакумом несколькими чертами, ти¬
пична и вполне реальна. Но Аввакум не просто бытописатель,
эта картина нужна ему, чтобы сильнее оттенить «горящую душу»
Морозовой, пренебрегшей славой и роскошью ради верности сво¬
им кровным убеждениям.
360
Преклоняясь перед твердостью характера и величием, с ко¬
торым переносила опальная боярыня свои страдания, Аввакум
без всякого снисхождения относился к ее личным слабостям и
обличал их так: «Ох, увы, горе! бедная, бедная моя духовная
власть! Уже мне баба указывает, как мне пасти христово стадо!
Сама вся в грязи, а иных очищает; сама слепа, а зрячим путь ука¬
зывает! Образумься! Ведь ты не ведаешь, что клусишь!.. Глупая,
безумная, безобразная, выколи глазища-те свои челноком, что и
хЧастродия: оно лучше со единем оком внити в живот, нежели,
двое оце имуще, ввержену быти в гиену. Да не носи себе треухов
тех; сделай шапку, чтобы и рожу-то всю закрыть, а то беда на
меня твои треухи-те».
Умение видеть— одно из основных свойств художника. Авва¬
кум всегда видит то, о чем пишет. Вот, например, он комменти¬
рует библейский рассказ о грехопадении Адама и Евы. Соблаз¬
ненная змеем, Ева вкусила плода от древа познания добра и зла,
а потом уговорила Адама сделать то же. После этого, пишет
Аввакум, «Адам же и Ева сшиста себе листвие смоковнишное от
древа, от него же вкусиста, и прикрыста срамоту свою, и скры-
стася, под дерево возлегоста. Проспалися бедные с похмелья, оно
и самим себе сором: борода, ус в блевотине, а... со здравных чаш
кругом голова идет и на плечах не держится! А ин отца и честного
сын, пропився в кабаке под рогожею на печи валяется! Увы гог-
дашнева Адамова безумия и нынешних адамленков». Реалисти¬
ческое воспроизведение картин библейской легенды незаметно
превращается у Аввакума в живые картинки русской действи¬
тельности. Грань между прошлым и современным как бы отсут¬
ствует в представлении Аввакума. Жизнь для него вечно и не¬
прерывно движущийся поток, в котором все взаимосвязано и не¬
изменно. Комментируя вышеприведенную библейскую легенду,
Аввакум изображает ее точь-в-точь как бытовую сценку, подслу¬
шанную им самим. Бог спрашивает Адама, зачем он нарушил
заповедь, кто заставил его сделать это. Адам отвечает: «Жена,
южи ми даде». Возмущенный ответом Адама, пытающегося пе¬
реложить свою вину на жену, Аввакум иронически поясняет:
«Просто рещи: на што мне такую дуру сделал? Сам неправ, да
на бога же пеняет! И ныне похмельные тоже шпыняя говорят:
нашто бог и сотворил хмель! Весь пропился и есть нечего! Да
меня же де избили всево! А иной говорит: бог де судит его —
допьяна упоил. Правится бедный, бутто от неволи так сдела¬
лось!»
Изощренное зрение художника в соединении с исступленным
фанатизмом в писаниях Аввакума приводит иногда к порази¬
тельным эффектам. Почти с одинаковой ясностью он видит и то,
что действительно было, и то, что он только воображает. Так,
например, рассказывая о своем первом заточении в Андроннико-
вом монастыре в Москве, он говорит: «Посадили меня за телегу,
3(31
ростеня руки и везли от патриархова двора до Андроньева мона¬
стыря. И тут на чепи кинули в темную палатку: ушла вся в зем¬
лю. И сидел три дни, не ел, не пил, во тьме седя, кланялся на
чепи, не знаю — на восток, не знаю — на запад. Никто ко мне не
приходил: токмо мыши и тараканы и сверчки кричат, и блох до¬
вольно». И вот, продолжает рассказ Аввакум, «бысть же я в тре¬
тий день приалчен, сиречь есть захотел». Дело было после вечер¬
ни, вдруг «ста перед мною, невем — человек, невем — ангел, и по
се время не знаю. Токмо в потемках сотворя молитву и взяв меня
за плечо с чепью, к лазке привел и посади и лошку в руки дал и
хлебца немношко и штец дал похлебать — зело прикусны, хоро¬
ши,— и рекл мне полно, довлеет ти ко укреплению! И не стало
его». Так изумительная по своей реалистичности картина трех¬
дневного заключения, с упоминанием таких бытовых деталей, как
мыши, блохи и тараканы, превратилась под пером Аввакума в
чудесную сцену насыщения голодного узника ангелом. Впрочем,
реализм Аввакума заставляет его и здесь сделать оговорку, что,
может быть, пришедший был и не ангел, а человек.
Мир земной и потусторонний в воображении Аввакума сли¬
ваются воедино и приобретают почти одинаковую конкретность.
Убеждая своих единомышленников не идти ни на какие компро¬
миссы и отстаивать свои убеждения до смерти, хотя бы самосож¬
жением, Аввакум удивительно просто говорит: «А в огне том
здесь не большое время потерпеть, — аки оком мигнуть, так душа
и выскочит. Боишься печи той? Дерзай, плюнь на нее, не бойся!
До пещи той страх; а егда в нее вошел, тогда и забыл вся. Егда
же загорится, а ты увидишь Христа, и ангельские силы с ним,
емлют душу-то от тела, да и приносят ко Христу: а он — надежда
благословляет и силу дает божественную». До своего собствен¬
ного сожжения Аввакум мысленно не раз, по-видимому, пережи¬
вал последние свои минуты в огне. Такова была сила его худо¬
жественного воображения.
Умение связывать воедино слова, движения и чувства чело¬
века позволяло Аввакуму в предельно лаконичной форме пере¬
давать не только внешний портрет изображаемого им лица, но и
его психологию. В сибирской ссылке Аввакум столкнулся с
воеводой Пашковым, самодуром и деспотом. Между ними про¬
изошла следующая сцена: «Поп ли ты али распоп?» — спросил
Пашков. Т. е. сохраняет ли еще Аввакум свой сан или лишен
его. «И я отвещал: аз есмь Аввакум протопоп; что тебе до меня?»
Независимость ответа Аввакума привела в бешенство всесиль¬
ного сатрапа. «Он же, рыкнув, аки дикий зверь, — рассказывает
Аввакум, — и ударил меня по щеке и паки по другой и в голову
еще; и збил меня с ног, ухватил у слуги своего чекан трижды
по спине лежачева зашиб и, разболокши, по той же спине семьде¬
сят два удара кнутом. Палач бьет, а я говорю: господе Исусе
Христе, сын божий, помогай мне! Да тож говорю, — так ему гор-
362
ко, что не говорю пощади! Ко всякому удару — господи Исусе
Христе, сыне божий, помогай мне! Да о середине той вскричал я:
полно бить того! Так он велел перестать, и я примолвил ему: за
что ты меня бьешь? Ведаешь ли? И он паки велел бить по бокам».
В этом замечательном портрете-характеристике Пашкова Авва¬
кумом тонко выделена одна преобладающая черта самодура:
ему горько, что отданный ему во власть человек не просит поща¬
ды, сохраняет свое человеческое достоинство. Стоило только
Аввакуму закричать: «полно бить того!», как Пашков приказал
прекратить истязание. Ведь лично против Аввакума он ничего
не имел, ему только необходимы были страх и преклонение
людей перед ним, Пашковым. Это типическая черта деспота-само-
дура. Когда же избитый Аввакум осмелился спросить, как чело¬
век: «За что ты меня бьешь? Ведаешь ли?», Пашков опять взбе¬
сился и приказал возобновить истязание. Борьба между Пашко¬
вым и Аввакумом продолжалась десять лет. Всемогущий Пашков
страдал, впервые почувствовав свое бессилие перед несокруши¬
мым сопротивлением человеческого духа. И когда Аввакум уез¬
жал из Сибири, он мог со всей искренностью сказать: «кто кого
мучил — бог разберет». Приходится удивляться художественно¬
му мастерству Аввакума, сумевшему в небольшой сценке дать
такие живые портретные зарисовки двух характеров. Одного —
деспота, требующего безусловной покорности и раболепия, и дру¬
гого — несгибаемого, волевого человека, в любых истязаниях со¬
храняющего свое достоинство.
Но подлинным шедевром портретного мастерства Аввакума
является его краткий рассказ о возвращении из Сибири, в кото¬
ром центральное место отведено верной подруге Аввакума, его
жене Анастасии Марковне. Ехать пришлось долго, зимой. «Под
ребят и под рухлядишко» дали две клячи, а сам Аввакум с женой
должны были идти пешком. «Страна варварская, — рассказывает
Аввакум, — иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем,
а за лошадьми идти не поспеем, голодные и темные люди. В иную
пору протопопица бедная брела, брела, да и повалилась, и встать
не может... Опосле на меня бедная пеняет, говоря: долго ли
муки сея, протопоп, будет? И я говорю: Марковна, да самыя
смерти. Она же, вздыхая, отвещала: добро, Петрович, ино еще
побредем». В нескольких строках перед читателем возникает об¬
раз самоотверженной подруги гонимого протопопа. Во всей сред¬
невековой русской литературе, может быть, только один образ
Ярославны из «Слова о полку Игореве» не уступит по своей
художественной законченности и выразительности этому плени¬
тельному образу преданной и мужественной русской женщины.
Упорно сопротивлявшийся церковной реформе, связывавший
с ней представление о наступившем царстве Антихриста на Рус¬
ской земле, выразившемся в умножении неправды, притеснениях
и произволе властей, Аввакум в своей литературной деятель¬
363
ности проявил необычайное новаторство, отказавшись от услов¬
ностей и традиций средневековой письменности. Он смело ввел
народное просторечие в книжный язык, он разрушил окостенев¬
шие формы «житийного жанра, впервые в русской литературе
написал собственное «житие». Даже в обычные истолкования
библейских и евангельских легенд он ввел поразительные по сво¬
ей рельефности и реализму картины современного ему русского
быта. Словом, как писатель и как человек Аввакум в высшей
степени сложен и противоречив. Справедливо писал о нем совет¬
ский исследователь В. Комарович: «Все творчество Аввакума
противоречиво колеблется между стариной и «новизнами», меж¬
ду догматическими и семейными вопросами, между молитвой и
бранью... Он всецело находится еще в сфере символического цер¬
ковного мировоззрения, но отвлеченная церковно-библейская
символика становится у него конкретной, почти видимой и ощу¬
тимой. Его внимание привлекают такие признаки национально¬
сти, которые оставались в тени до него, но которые станут ши¬
роко распространенными в XIX и XX веках. Все русское для него
прежде всего раскрывается в области интимных чувств, интим¬
ных переживаний и семейного быта. В XV—XVI веках пробле¬
ма национальности была нерасторжимо связана с проблемами
государства, церкви, официальной идеологии. Для Аввакума
она также и факт внутренней, душевной жизни. Он — русский
не только по своему происхождению и не только по своим пат¬
риотическим убеждениям: все русское составляло для него тот
воздух, которым он дышал, и пронизывало собой всю его внут¬
реннюю жизнь, все чувства. А чувствовал он так глубоко, как не¬
многие из его современников накануне эпохи реформ Петра I,
хотя и не видел пути, по которому пойдет новая Россия» 1.
А эта новая Россия с исключительной любознательностью от¬
носилась ко всему, что могло помочь ей лучше и полнее понять
жизнь, и прежде всего быт других народов, от которых она была
так долго отделена. Именно этим следует объяснить большой
интерес русских читателей XVII века к переводной западной и
восточной литературе, который наблюдался в то время. Перевод¬
чиками западной литературы были большей частью ученые книж¬
ники, переселившиеся в Москву из Киева после воссоединения
Украины с Россией. Переводами с восточных языков занимались
по преимуществу толмачи из посольского приказа, ведавшего
сношениями с зарубежными странами.
Приток западной повествовательной литературы шел главным
образом через соседние славянские страны — Чехию и Польшу.
В массе своей это были рыцарские романы и повести, которыми
зачитывалась тогда вся Европа. Среди них особенную популяр¬
1 «История русской литературы», т. II, часть вторая. М.—Л., Изд-во АН
СССР, 1948, стр. 322.
364
ность приобрели повести о Бове-королевиче, Петре Златых Клю¬
чей, Василии Златоволосом, Брунцвике и некоторые другие.
Кроме повестей и романов, появилось много сборников пере¬
водной назидательной или развлекательной литературы, содер¬
жавших веселые новеллы, анекдоты, басни и шутки. Одни из них
назывались «апофегматы» и состояли из нравоучительных изре¬
чений и рассказов о поступках значительных людей, «честных жен
и благородных дев»; другие же назывались «фацециями» или
«жартами польскими» и рассказывали с нескромными подробно¬
стями, а иногда и в сатирической форме о случаях из жизни го¬
рожан, крестьян, церковников и легкомысленных, но изворотли¬
вых женщин. Широкую популярность получили также сборники
исторических и поучительных рассказов, известные под назва¬
ниями «Римские деяния» и «Великое зерцало».
Из произведений восточной литературы, в переводах прочно
освоенных на Руси в XVII веке, следует назвать повесть о Ерус-
лане Лазаревиче и «Историю семи мудрецов».
Замечательно, что многие из названных переводов западной
и восточной повествовательно-героической литературы настолько
пришлись по вкусу русским читателям из демократических кру¬
гов, что быстро «фольклоризировались» и перешли в устное на¬
родное творчество в виде популярных русских народных сказок.
Отчасти это объясняется тем, что переводчики сумели сблизить
свои переводы, по языку и по форме, с устным народным твор¬
чеством.
Конец XVII века, бывший вместе с тем началом новой эпохи,
нашел отражение в нескольких замечательных произведениях ли¬
тературы этого переходного времени. К ним в первую очередь
относится «Повесть о Фроле Скобееве», о которой говорил
И. С. Тургенев: «...это чрезвычайно замечательная вещь. Все лица
превосходны, и наивность слога трогательна». Время написания
«Повести» точно указано в одном из ее списков: «1680 году на
свет произведена».
Содержание «Повести» не сложно. В Новгородском уезде жил
небогатый дворянин Фрол Скобеев, зарабатывающий на жизнь
писанием прошений. Необеспеченная жизнь тяготила его, и он во
что бы то ни стало хотел разбогатеть. Узнав, что у богатого боя¬
рина Нардина-Нащокина есть взрослая дочь Аннушка, Фрол
задумал жениться на ней и получить богатое приданое. Конечно,
сам боярин не согласился бы выдать свою дочь замуж за нищего
дворянина. Поэтому Фрол решил обойтись без согласия отца.
Всякими неправдами он проникает в усадьбу, знакомится с Ан¬
нушкой и соблазняет ее. Аннушке полюбился разбитной и ловкий
молодой человек, и она не прочь была бы выйти за него замуж,
если бы не знала, что отец будет против этого брака.
А тут как раз Нардин-Нащокин вызывает дочь в Москву. Ан¬
нушка вынуждена уехать, хотя ей не хочется расставаться с Фро¬
365
лом Скобеевым. Но и Фрол не хочет упустить богатую невесту.
Он едет за ней в Москву и там увозит Аннушку с ее согласия из
родительского дома и женится на ней. Когда боярин Нардин-На-
щокин узнает о дерзком похищении дочери, он жалуется царю,
который «велел учинить публикацию о стольничьей дочери: еже¬
ли ея кто содержит тайно, чтоб объявили, ежели кто не объявит,
а после объяснится, то смертию казнен будет. И Фрол Скобеев,
слышав публикацию, не ведает, что делать». Однако Фролу уда¬
лось при помощи благоволившего к нему боярина Ловчикова
убедить Нардина-Нащокина примириться с замужеством дочери
и не преследовать похитителя.
Когда горе родителей несколько улеглось, они послали слугу
на квартиру к Скобееву проведать про Аннушку. Фрол, увидав
слугу, велел жене лечь в кровать и притвориться больной. А
слуге Фрол объяснил, что болезнь Аннушки происходит от отсут¬
ствия родительского благословения ее замужеству. Этим и дру¬
гими уловками Фролу Скобееву удалось добиться прощения и по¬
лучить от тестя богатое приданое. «Перестань плут ходить за
ябедою! — сказал ему Нардин-Нащокин. — Имение имеется, вот¬
чина моя в Синбирском уезде, которая по переписи состоит в
300-х дворах. Справь плут за собою и живи постоянно». Так
осуществилась мечта Фрола Скобеева о «роскочной жизни», ради
которой он пошел на такой большой риск.
«Повесть о Фроле Скобееве» — это не просто остроумный рас¬
сказ, дающий великолепное изображение русской жизни 80-х
годов XVII века. Это прежде всего тонкая и меткая сатира на
нравы и практику дворянско-боярской среды, вышедшая из де¬
мократических кругов, быть может, из-под пера какого-нибудь
мелкого приказного служащего. Автор отнюдь не сочувствует
Фролу Скобееву и не восхищается его успехами в жизни. Герой
повести, с точки зрения автора, — мошенник по убеждению и плут
по призванию. Он скорее хитер, чем умен, и более циничен, чем
смел. До отъезда Аннушки в Москву он довольствовался денеж¬
ными подачками от нее, когда же отъезд Аннушки лишил его ис¬
точника дохода, он поспешил в Москву со словами: «хотя живот
свой утрачу, а от Аннушки не отстану, либо буду полковник, или
покойник». Успехами своими Фрол Скобеев обязан более другим,
нежели себе. В первую очередь Аннушке, надоумившей его по¬
хитить ее из родительского дома.
Сатирическая направленность «Повести» против господствую¬
щего класса несомненна. Имена ее героев не выдуманы автором.
Фамилия Скобеевых упоминается в документах XVII века как
дворянской семьи, проживавшей в Бежецком уезде. В 70-х годах
XVII столетия были известны два стольника Ловчиковы — Иван
и Степан Богдановичи. Фамилия Нардина-Нащокина довольно
прозрачно намекала на ближнего боярина Афанасия Лаврентье¬
вича Ордина-Нащокина, «царственный, болыиия печати и госу¬
366
дарственных великих и посольских дел сберегателя», которого
иностранцы, бывавшие в Москве, именовали «государственным
канцлером».
Конечно, содержание «Повести» не являлось «былью», как
хочет убедить читателя автор, но оно вполне типично для конца
XVII века, когда уже заметно стало исчезать различие между
боярином-вотчинником и служилым дворянином, когда обе эти
группы одного класса были уравнены в правах. Добившись отме¬
ны «урочных лет», узаконенной XI главой Уложения 1649 года,
предписывавшей «отдавати беглых крестьян и бобылей из бегов
по писцовым книгам всяких чинов людям, без урочных лет», слу¬
жилое дворянство почувствовало под собой твердую почву. Ког¬
да же в 1682 году было отменено местничество, а в 1684 году пра¬
вительство официально разрешило «справлять» поместье умер¬
шего дворянина за его сыновьями, было полностью
ликвидировано различие в правовом положении между помещи-
ком-дворянином и боярином-вотчинником.
Таким образом, успех служилого дворянина, «ябедника» и
«плута», сумевшего породниться со знатным боярином-вотчинни¬
ком, показан автором «Повести» как типическое явление того
времени. Читатели-современники хорошо понимали мысль авто¬
ра, что удача «небогатого дворянина» зависела не столько от его
ловкости, сколько от благоприятных для него условий русской
жизни, уравнявшей в правах дворянство и боярство. И вынуж¬
денная уступчивость спесивого боярина Нардина-Нащокина в
сзою очередь была объяснима не только его родительским «со¬
болезнованием» о «заблудшей» дочери, но и политическим бесси¬
лием одряхлевшего боярства. Старый Нардин-Нащокин внял
миролюбивому совету Ловчикова и отказался от своего намере¬
ния жаловаться на Фрола Скобеева государю потому, что он
уже мало верил в государеву защиту от «бесчестья», хоть он и
не забыл еще местнические счеты. Занимательнее всего конец
повести: надменный боярин не только простил «вора» и «плута»
дворянина, втершегося в зятья, но «справил» за ним свою «син-
бирскую» вотчину в триста дворов и даже «учинил при жизни
своей Фрола Скобеева наследником во всем своем движимом и
недвижимом имении» 1.
В «Повести о Фроле Скобееве» нет ни одного положительного
героя. Все они принадлежат к эксплуататорскому классу, жи¬
вущему паразитически и стремящемуся к праздной, обеспечен¬
ной жизни. Даже Аннушка руководствуется не столько любовью
к Фролу Скобееву, сколько сознанием, что после потери невин¬
ности брак с ее соблазнителем является лучшим для нее выхо¬
дом. «Уже быть так, того мне не возвратить»! — говорит она. Ан¬
нушка хладнокровно обманывает своих родителей, расчетливо
1 «Русская повесть XVII века». Гослитиздат, 1954, стр. 470.
367
играет на их родительских чувствах. Ни раскаяния, ни сожале¬
ния в ней не проявилось ни разу. Это достойная подруга своего
«вора» и «плута» мужа. Отрицательны даже второстепенные
персонажи «Повести», например мамка Аннушки, за подачку
продающая честь своей питомицы.
Автор «Повести», как справедливо утверждает И. Лапицкий,
«не потакает и не потворствует своим сомнительным героям бо¬
ярского и дворянского звания; на первый взгляд кажется, что
автор только простодушно повествует, как они обманывают, уни¬
жают и посрамляют друг друга. Он редко высказывается сам, за¬
то заставляет беззастенчиво действовать и откровенно говорить
самих героев, обнажая их нравственное уродство. И здесь умный
и насмешливый писатель обнаружил столько наблюдательности
и проницательности, такое тонкое проникновение в затаенные
человеческие помыслы и такое умение метко характеризовать
двумя словами поступки своих героев, что созданная им «Повесть
о Фроле Скобееве» по праву должна быть отмечена как выдаю¬
щееся художественное произведение XVII века. Демократиче¬
ский характер сатиры «Повести о Фроле Скобееве» не вызывает
теперь никаких сомнений: эту насмешливую сатиру воодушевляет
народная ненависть к крепостникам, ее художественное мастер¬
ство отличает реалистическая устремленность в описании быта
и нравов XVII века» К
Художественный язык «Повести» характерен. Он близок к
простой деловой речи московских приказов второй половины
XVII века. Синтаксис «Повести» также прост: преобладают ко¬
роткие фразы, без придаточных предложений. Фразы соединяют¬
ся с помощью соединительного союза и, что создает впечатление
ритмичности речи, напоминающей народный сказ. Но автор зна¬
ет и модные слова, начинавшие тогда входить в русский язык:
«персона», «банкет» и т. д. Знает он и нарочито изысканные вы¬
ражения, свойственные речевой практике феодального класса
того времени: «иметь обязательную любовь», «чинить вспоможе¬
ние», «стал в великом сумлении» и т. п. Впрочем, автор «Повес¬
ти» не дает читателю обмануться изысканной лексикой своих ге¬
роев. Чуть только дело коснется их кровных интересов, они не¬
медленно обращаются к подчеркнутым вульгаризмам: «Что ты,
проклятая, надо мной зделала?» — кричит Аннушка мамке. «Чем
ему, вору, кормить ее, и сам, как собака, голоден», — восклицает
знатный боярин Нардин-Нащокин.
Хорошо развитая интрига, выразительный язык, юмор, эле¬
менты психологизма, реалистическая бытопись, сатирическая
тенденция — все это обеспечило «Повести о Фроле Скобееве»
длительный и прочный успех у читающей публики. В XVIII веке 11 См. статью И. Лапицкого «Повесть о Фроле Скобееве», цит. изд.,
стр. 473—474,
368
сюжет «Повести» был использован Иваном Новиковым для его
новеллы «Новгородских девушек святочный вечер, сыгранный в
Москве свадебным»; в XIX столетии на тот же сюжет драматург
Дм. Аверкиев написал «Комедию о российском дворянине Фро¬
ле Скобееве и стольничьей Нардин-Нащокина дочери Аннушке».
Наконец, в XX веке советский композитор Т. Хренников по моти¬
вам «Повести» написал оперу «Фрол Скобеев».
К концу своего семивекового развития литература русского
средневековья подошла к критическому пересмотру всего того,
что представлялось в прошлом неизменным, раз навсегда дан¬
ным, непоколебимо утвержденным верою и обычаем. В новых,
быстро меняющихся условиях, накануне близких и неизбежных
реформ, перед русской литературой конца XVII века со всей оп¬
ределенностью встал вопрос о том, как жить дальше, как найти
правильный путь в жизни человеку, порывающему с традицион¬
ным бытом и отношениями. Этим определяется то беспокойное
поведение молодого поколения тех лет, которое легко впадало в
ошибки, не будучи подготовленным к самостоятельному реше¬
нию возникающих вопросов. Не удивительно, что такой важной
теме были посвящены наиболее значительные произведения рус¬
ской литературы конца XVII века. Уже Симеон Полоцкий в «Ко¬
медии о блудном сыне» коснулся этой темы, еще более остро она
была поставлена в «Повести о Савве Грудцыне» — первом рус¬
ском романе, созданном на рубеже между XVII и XVIII столе¬
тиями.
В самом начале «Повести» неизвестный нам по имени автор
ее подчеркивает важность взятой им темы: «Хощу убо вам, бра-
тие, поведати повесть сию предивную, страха и ужаса исполнену
и неизреченного удивления достойну, како человеколюбивый бог
долготерпелив, ожидая обращения нашего, и не изреченными сво¬
ими судьбами приводит ко спасению». За двести лет до Достоев¬
ского автор «Повести» в сущности пытается создать своеобраз¬
ное «Житие великого грешника», в котором средствами художе¬
ственной литературы должны были решаться важнейшие мо¬
рально-этические вопросы эпохи. Литературное мастерство авто¬
ра «Повести» сказывается прежде всего в умелом развертывании
широкого полотна русской жизни, охватывающего хроноло¬
гически почти полвека, и ведении повествования предельно
сжато. Начинает автор свою «Повесть» с 1606 года. «Бысть убо
в 7114,— пишет он,— егда за умножение грехов наших попусти
бог на Московское государство богомерского отступника и ере¬
тика Гришку Отрепьева, иже похити престол Российского госу¬
дарства разбойнически, а не царски. Тогда по всему Российскому
государству умножися злочестивая литва и многие пакости и
разорения народам российским на Москве и по градом творяху.
И от того литовского разорения многие домы своя оставляху и
из града во град бегаху». Эта интродукция сразу же откры-
ЗЬ'3
24 Заказ 232
вает перед читателями широкую историческую перспективу,
связывая частную жизнь героя «Повести», о котором будет рас¬
сказываться в дальнейшем, с большими событиями общенарод¬
ной жизни.
В той же лаконичной манере автор «Повести» сообщает, что
в 1606 году именитый купец Фома Грудпын переселился из горо¬
да Великого Устюга в Казань, где не было «злочестивые лит-
вы». В Казани Фома Грудпын дожил спокойно до конца «сму¬
ты», когда мог снова развернуть сбою торговую деятельность,
вместе со своим двенадцатилетним сыном Саввою «отъезжая
вниз Волгою рекою овогда к Соли Камской овогда во град Аст¬
рахань, а иногда за Хвалынское море в Шахову область». Через
несколько лет («по некоем же времени») Фома Грудцын отплыл
на своих кораблях в Персию, а сына послал к Соли Камской с
товарами, также погруженными на корабли. Не доезжая Соли¬
камска, Савва остановился в небольшом городе Орле у «наро¬
читого человека в гостинице». Человек этот хорошо знал Фому
Грудцына и радушно встретил его сына.
О приезде Саввы в Орел узнал старинный друг его отца ку¬
пец Важен Второй. Он просит Савву к себе в дом, где знакомит
его со своей молодой женой. Между молодой женщиной и Сав¬
вой возникает роман. После первого опьянения страстью Савва
пытается прекратить связь с женой друга своего отца, но оскор¬
бленная женщина поит его любовным зельем, после которого
страсть Саввы вспыхивает с новой силой. Но жена Бажена, мстя
Савве, отвергает его и заставляет уехать из дома Бажена.
Симпатизирующий своему герою автор «Повести», впервые
в истории русской средневековой литературы, внимательно про¬
слеживает и описывает психологическое состояние влюбленного
СавЕЫ, который «сердцем же скорбя и неутешно тужаше по жене
той. И нача от великия туги красота лица его увядати и плоть его
истончеватися». Доведенный до полного отчаяния, Савва однаж¬
ды, гуляя за городом, воскликнул: «И егды бы кто от человек или
сам диавол сотворил мне сие, еже бы паки совокупитися мне с
женою оного, аз бы послужил диаволу». Тотчас же Савва увидел
идущего к нему юношу, который представился ему в качестве
родственника, тоже из рода Грудцыных, но тех, которые не уеха¬
ли в Казань, а остались в Великом Устюге. Новоявленный родст¬
венник Саввы взялся помочь ему в горе, но в уплату попросил
расписаться на бумаге, которую Савва подписал не читая.
С тех пор удачи посыпались на Савву. Важен снова пригла¬
сил его к себе в дом. Молодая жена Бажена, «диаволом подст¬
рекаема, радостно сретает его и всяким ласканием приветствова-
ше». И Савва вновь «уловлен бысть лестию женскою, паче же
диаволом, паки запинается в сети блуда с проклятою оною
женою».
Слухи о том, что Савва «живет неисправно и непорядочно, и,
-370
елико было с ним отеческих товаров, все изнурил в блуде и пьян¬
стве», доходят в Казань к его матери. Мать пишет Савве письмо,,
умоляя сына возвратиться домой, но Савва «посмеявся и ни во
что же вменив» ее письмо. Наконец, возвратившийся из Персии
Фома Грудцын сам пишет сыну «епистолию». Когда же и это не
подействовало, Фома Грудцын приказал нагрузить корабли това¬
рами и сам поехал к сыну. Однако родственник Саввы, каким-то
путем проведавший о намерении Фомы Грудцына, уговорил Сав¬
ву не дожидаться приезда отца и уехать из города Орла. Савва
послушался своего друга. Они отправились сначала в Козьмо-
демьянск на Волге, а потом в Павлов Перевоз на Оке и, наконец,
в город Шую, где застали объявление о наборе солдат на войну
с польским королем.
На этом заканчивается первая, романическая часть «Повес¬
ти», в основном посвященная описанию семейного быта русского
купечества XVII века и «преступной» любви молодого Саввы.
Далее следует рассказ о польской войне 1632—1634 годов и уча¬
стии в ней Саввы, записавшегося по совету своего родственника
в солдаты. Савва, всюду сопутствуемый родственником, удивляет
своим «остроумием» полковника и быстро выдвигается из прос¬
тых солдат в начальники. О нем узнает царский шурин боярин
Стрешнев, а затем и сам царь Михаил Федорович. Когда русские
войска осадили город Смоленск, занятый поляками, Савва со¬
вершает ряд геройских подвигов, быстро его прославивших.
Подобно былинным богатырям, он трижды побеждает на поедин¬
ках трех лучших польских витязей, исполинов силой. Завидуя
его доблести, командующий русскими войсками боярин Шеин
отсылает Савву в Москву, где последний останавливается у Сре¬
тенских ворот в доме стрелецкого сотника Якова Шилова.
В третьей, заключительной части «Повести» автор говорит о
тяжелой болезни Саввы в Москве, когда к умирающему Савве
приходит его родственник и требует уплаты по расписке, данной
Саввою ему в Орле. Савва понимает, что под видом родственни¬
ка ему помогал сам дьявол, и приходит в ужас от своего легко¬
мыслия. Савва молится богородице, прося ее о помощи. Во сне
ему представилось видение. Богородица обещает спасти его,
если он станет монахом. Савва соглашается. По повелению царя
Михаила Савву приносят в собор Казанской богородицы на
Красной площади, и в присутствии всего народа Савва получает
исцеление, а данное им дьяволу рукописание падает к нему «за¬
глаженное», т. е. в виде чистой бумаги. Вскоре после этого Савва
постригается в московском Чудовом монастыре в Кремле, где
«поживе лета доволна, ко господу одъиде с миром».
По мнению большинства исследователей «Повести», она на¬
писана в Москве в 70-х годах XVII века и отличается большой
исторической точностью, несмотря на имеющиеся в ней некото¬
рые фантастические элементы. Так, род купцов Грудцыных-Усо-
24*
371
вых был широко известен на протяжении всего XVII века. Упо¬
мянутые в «Повести» лица: купец Важен, боярин Стрешнев, сот¬
ник Шилов и другие — также вполне исторические лица. Прав¬
диво изображена в «Повести» русская жизнь того времени. Осо¬
бенно подчеркнут патриархальный семейный уклад. Купец Груд-
цын, отправляясь в далекий путь, не забывает своим домашним
дать «яко же лепо обычное целование». Не менее типичен образ
Бажена Второго, богатого купца, внешне благообразного и поль¬
зующегося общим уважением, женатого в третий раз на молодой
женщине, которая спокойно изменяет старому мужу с молодым
купеческим сынком.
Наиболее интересен в «Повести» образ самого Саввы, беспеч¬
ного, богатого юноши, пренебрегающего бытовыми традициями
прошлого и желающего жить «по-своему», без оглядки на при¬
мер отцов, без уважения к авторитету старших. Савва легко под¬
дается соблазну легкой жизни, он не задумывается о последст¬
виях, вытекающих из его поступков, чувство ответственности
ему незнакомо. Несомненно, под влиянием церковных воззрений
нарисован в «Повести» образ «лукавой жены», являющейся ору¬
дием дьявола и уловляющей в свои сети несчастного юношу.
Не лишены социально-политической окраски образы бояр Стреш¬
нева и Шеина. На предложение боярина Стрешнева послужить
в его доме Савва отвечает совсем в духе Даниила Заточника,
предпочитая служить непосредственно царю, а не боярину. Резко
отрицательно дан в «Повести» образ боярина Шеина, руково¬
дившего в войну 1632—1634 годов осадой Смоленска, позднее
обвиненного в государственной измене и казненного после войны.
«Масштабы, в которых изображается в повести русская
жизнь, — пишет один из исследователей «Повести», — поистине
замечательны. Это изображение дано по нескольким сюжетным
линиям, каждая из которых в отдельности вполне достаточна для
самостоятельного повествовательного произведения: жизнь купе¬
ческой семьи Грудцыных-Усовых на фоне событий «смуты»; пре¬
ступная любовь Саввы и молодой жены Бажена; история про¬
дажи Саввой души дьяволу с замечательной картиной «царства
сатаны»; приключения двух названых братьев — Саввы и беса;
скромная жизнь семьи стрелецкого сотника Якова Шилова; бы¬
линно-образные эпизоды поединков Саввы с польскими «испо¬
линами»; «чудо» от популярной в XVII веке иконы Казанской
богородицы и пр. В связи с этим место действия повести много¬
кратно меняется: здесь и Устюг Великий, и Казань, и Орел Со¬
ликамский, и Козьмодемьянск, и Павлов Перевоз, и Шуя, и Мо¬
сква, и военный лагерь под Смоленском. Число героев повести
необычайно велико для древнерусских произведений, каждый из
них наделен индивидуальными чертами и представляет собой
законченный художественный образ. С особой полнотой дана
художественная биография главного героя повести — Саввы
372
Грудцына. Повествование в целом характеризуется богатой раз¬
работкой деталей, обилием побочных сцен (например, сцена на
рынке в Павлове-Перевозе), неторопливостью рассказа»1.
По мнению исследователей «Повести»2, ее автор использовал
биографические данные об одном из представителей историче¬
ской семьи Грудцыных-Усовых. По-видимому, было две линии
этой купеческой семьи. Одна — осталась в Великом Устюге («их
же род и доднес в граде том»), а другая, как сказано в «Пове¬
сти», переселилась в Казань. Относительно второй линии доку¬
ментальных данных не имеется, так как соответствующих архив¬
ных материалов о 20-х годах XVII века не сохранилось. Посколь¬
ку Савва был единственным сыном Фомы Грудцына и в 30-х
годах постригся в монахи, род казанских Грудцыных-Усовых
вместе с ним и прекратился. Умер Савва, как сказано в «Пове¬
сти», «поживе лета довольно», т. е. в старости. Возможно, он
в Чудовом монастыре рассказал некоторым монахам историю
своей жизни. Один из них после смерти Саввы написал эту «пре-
дивную, страха и ужаса исполненную и неизреченного удивления
достойну» «Повесть», дополнив ее демонологическими элемен¬
тами, особенно излюбленными в средневековой монашеской сре¬
де. Отсюда становится вполне понятен дидактический смысл
«Повести». Автор-монах решительно осуждает «мирские» соб¬
лазны: погоню за богатством, заставившую Фому Грудцына по¬
слать юного сына с товарами в далекий город, нерассудитель¬
ность старого Бажена, поселившего в своем доме неопытного
Савву, похотливость жены Бажена, соблазнившей юношу, и сла¬
боволие самого Саввы, лишенного в еще незрелые годы руковод¬
ства опытных и близких людей.
Автор-монах наибольшее внимание уделил любовной истории
Саввы, потому что в ней видел наибольшую опасность для начи¬
нающего жизнь юноши. Но объективно вторая часть «Повести»,
посвященная описанию похождений Саввы во время войны за
освобождение Смоленска, получилась более значительной. Бое¬
вые подвиги Саввы — его смелая разведка в осажденном городе,
три поединка с польскими «исполинами» — раскрывают лучшие
черты характера главного героя, сражающегося за родную зем¬
лю. Недаром в этих эпизодах «Повести» автор невольно исполь¬
зует характерные приемы народной эпической поэзии. Подобно
былинным русским богатырям, Савва проявляет необыкновен¬
ную физическую силу, бесстрашие, любовь к родине. Он бьется с
врагами три раза, причем каждый раз опасность для него воз¬
растает. Перед битвой Савва, подобно народным богатырям,
получает «коня доброго» и оружие. Близость «Повести» в этой
части к устному народному творчеству свидетельствует о демо¬
1 «Русская повесть XVII века». Гослитиздат, 1954. стр. 389.
2 См. статью С. В. Калачевой. О датировке «Повести о Савве Груд-
дыне». ТОДРЛ, т. XI. М. — Л., Изд-во АН СССР, 1955, стр. 391-396.
373
кратических взглядах ее автора, не заглушенных до конца общей
церковно-дидактической концепцией «Повести».
Язык «Повести» типичен для конца XVII века. В нем встре¬
чаются слова, вошедшие в употребление именно в то время:
епистолия, новобранцы, воинский артикул, команда и т. д. В то
же время в «Повести» немало архаических выражений, сви¬
детельствующих о том, что ее автор был хорошо начитан в цер¬
ковной литературе: «И тако той Савва... падеся в сети любодея¬
ний», «Савва же таковое писание прием и прочтет и ни во что
вменив», «мнимый же брат, паче же реши бес, вскоре изъем из
опчага чернила и хартию, дает юноши...» и т. п.
В целом «Повесть о Савве Грудцыне», развернутая на широ¬
ком историческом фоне, дающая мастерское изображение слож¬
ной психологии действующих в ней лиц, показывающая борьбу
новых начал со старой традицией, умело разрабатывающая ти¬
пические характеры в их индивидуальном проявлении, может
быть признана стоящей в преддверии уже новой русской литера¬
туры, хотя и не порвавшей еще полностью связей со средневеко¬
вой книжностью.
Но самым высшим достижением русской литературы конца
XVII века должна быть признана «Повесть о Горе-Злочастии»,
написанная замечательным, чисто народным стихом. Первая пуб¬
ликация этой «Повести» была сделана Н. Костомаровым в жур¬
нале «Современник» за март 1856 года. Публикации предшест¬
вовала статья издателя, восхищавшегося «величавым тоном, гру¬
стно-поэтическим чувством, живостью образов, последователь¬
ностью и стройностью рассказа, прекрасным народным языком
и неподдельными красотами оборотов юной, народной, неиссу-
шенной школою речи». Впрочем, Н. Костомаров тут же отмечал,
что «философский тон и стройное изложение показывают в ней
(«Повести». — Н. В.) не чисто народное, а сочиненное произве¬
дение» *. В сентябрьском номере «Современника» за тот же год
была напечатана в дополнение к статье Н. Костомарова заметка
А. Н. Пыпина, в которой подчеркивалась органическая близость
«Повести» к русскому народнопоэтическому творчеству. «В Го¬
ре-Злочастии...— писал А. Пыпин,— нельзя найти ничего, что
бы могло оскорбить слух, привыкший к мерному течению народ¬
нопоэтического слова». И далее в заметке указывалось: «По
содержанию наша повесть не может быть причислена ни к ду¬
ховному эпосу, ни к эпосу былин. В ней вовсе нет исторического
элемента, принадлежащего последнему; нет и духовного сюжета,
какие обыкновенно развиваются в первом: это — светская повесть,
за которой всего приличнее оставить название, данное ей в ста¬
ринной рукописи». Со взглядами Н. Костомарова и А. Пыпина
целиком согласился Н. Г. Чернышевский, подчеркнувший, что 11 Журнал «Современник», 1856, март, отдел I, стр. 49—50.
374
«Повесть о Горе-Злочастии» «имеет особенную важность для
истории нашей литературы именно потому, что представляется
единственным образцом эпического рассказа из частного быта» *.
Н. Г. Чернышевский возражал против отнесения Ф. И. Буслае¬
вым «Повести» к разряду таких произведений, которые «возникают
как бы сами собою, не по соображениям и крайнему разумению
одного какого-нибудь сочинителя, а по внутренней потребности
целых поколений, как бы бессознательно зарождаются в недрах
целого народа»1 2.
Позднейшие исследователи «Повести» полностью подтверди¬
ли справедливость взглядов Н. Г. Чернышевского. «Повесть»,
конечно, создана одним, притом гениальным поэтом, в совершен¬
стве владевшим народным эпическим стихом. Но содержание
«Повести» так верно выражает народную точку зрения, что она
почти сливается с народными песнями о «Горе», созданными
самим народом. По характеру своего дарования, по умению рас¬
сматривать частные явления жизни в перспективе судеб всего
человечества неизвестный нам поэт конца XVII века оказывается
близким одному из первых русских летописцев — Нестору. По¬
добно тому как в «Чтении о Борисе и Глебе» трагическая гибель
братьев-князей возводилась к проискам дьявола, посеявшего
зависть и вражду в семье князя Владимира, основоположника
христианства на Руси, так и в «Повести» Горе-Злочастие пре¬
следует доброго молодца за то, что «учал он жити умеючи».
Поэтому автор «Повести», подобно своему далекому предшест¬
веннику Нестору, начинает рассказ с извечной борьбы добра и
зла в сердце человеческом, со времени появления первых людей
на земле:
Человеческое сердце несмысленно и неуимчиво:
прелстился Адам со Евою,
позабыли заповедь божию,
вкусили плода виноградного...
и за преступление великое
господь бог на них разгневался...
Как следствие этого гнева за человеческое непокорство и
стремление к новому, неизвестному, многочисленное потомство
Адама и Евы было наказано теми же пороками и грехами:
Ино зло племя человеческо:
вначале пошло непокорливо,
к отцову учению зазорчиво,
к своей матери непокорливо
и к советному другу обманчиво.
1 Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. III. Гослит¬
издат, 1947, стр. 708.
2 Ф. Буслаев. Исторические очерки народной словесности и искусства,
т. I, СПб., 1861, стр. 595.
375
Именно это свойство человеческого характера, по мнению
поэта, и определило всю дальнейшую горестную судьбу челове¬
чества:
И за то на них господь разгневался,
положил их в напасти великия,
попустил на них скорби великия,
и срамные позоры немерные,
безживотие злое, сопостатные находы,
злую немерную наготу и босоту,
и бесконечную нищету,
и недостатки последние.
Как истинный художник, автор «Повести» мыслит образами.
Общее он раскрывает в частном. Судьбу человечества — в судь¬
бе одного человека. Поэтому герой его поэмы — обыкновенный
человек, не имеющий даже собственного имени. Это «добрый
молодец», это, по мысли автора, «всякий человек», т. е. типиче¬
ский характер, действующий в типических обстоятельствах.
О своей судьбе герой «Повести» говорит теми же словами, ка¬
кими автор «Повести» говорит о судьбе всего человечества:
Господь бог на меня разгневался,
и пошли на меня беды великие,
многие скорби неисиельные,
и печали неутешные,
скудость и недостатки,
и нищета последняя.
И все это потому, что молодец захотел «жить, как ему любо»,
или, как он сам говорит:
Ослушался яз отца своего и матери, —
благословение мне от них миновалося...
Какие же наставления родителей отверг молодец? Вот они:
Милое ты наше чадо,
послушай учения родительского,
ты послушай пословицы
добрыя, и хитрыя, и мудрыя —
не будет тебе нужды великия,
ты не будешь в бедности великой.
Итак, родительская мудрость — это жизнь по пословице, по
старине. Но сына не устраивает такая жизнь, он стремится к
самостоятельности, к новому. За это и мстит ему Горе-Злоча¬
стие, неумолимая судьба, требующая от человека нерассуждаю¬
щей покорности:
Не захотел ты им покоритися,
постыдился им поклонитися,
а хотел бы жить, как тебе любо есть!
А кто родителей своих на добро учение не слушает,
того выучу я, Горе-Злочагтие.
376
Образ Горя-Злочастия появляется в поэме как раз в тот мо¬
мент, когда молодец, один раз уже наказанный за непослушание
родителям, сумел собственными силами добиться успеха:
И учал он жити умеючи:
от великого разума
наживал он живота болшы старова;
присмотрил невесту себе по обычаю...
Но не может человек удовлетвориться достигнутым. Вечно
его мучит беспокойство, стремление к неизведанному, которое
всегда кажется лучше того, что имеется. Как тень, следует за
человеком Горе-Злочастие, отравляя сомнением его благопо¬
лучие. Оно сеет подозрение и шепчет на ухо молодцу:
...быть тебе от невесты истравлену,
еще быть тебе от тое жены удавлену,
из злата и серебра быть убитому.
Добыто^ богатство, личное счастье непрочны: за них надо
постоянно тревожиться и бороться. Не лучше ли отказаться от
всего и найти покой в таком состоянии, когда терять уже нечего?
Али тебе, молодец, неведома
нагота, и босота безмерная,
легота. беспроторица великая?
На себя что купить-то проторится,
а ты, удал молодец, и так живешь!
Да не богат: не мучат нагих, босых,
и из того нагих, босых не выгонят,
а с того свету сюда не вытенут,
да никто к нему не привяжется —
а нагому, босому шумит разбой.
Соблазнила доброго молодца легкая, беспечальная жизнь не¬
имущего человека, в уши которого «шумит разбой», обещая да¬
ровую добычу. И не только доброго молодца «Повести» соблаз¬
няла такая жизнь. Автор «Повести» не мог не видеть в русской
действительности конца XVII века обездоленных, нищих людей,
скитавшихся «меж двор» и уходивших на окраины государства в
связи с увеличивавшейся эксплуатацией и закрепощением трудя¬
щегося населения страны. Но автор «Повести», сочувствуя обез¬
доленному люду, хорошо понимал, что путь, на который звало
доброго молодца Горе-Злочастие, не приведет к «спасению»,
т. е. к действительно лучшей жизни. Горе-Злочастие способно
только «над молодцем граяти, что злая ворона над соколом». Так
где же выход? К каким итогам пришла русская средневековая
литература за семь веков своего развития?
Она не приемлет мир таким, каков он есть: с эксплуатацией,
социальным неравенством, с вечной тревогой за завтрашний день.
Но автор «Повести», подводя итоги своему раздумью, не мог
377
предложить никакой конкретной программы переустройства об¬
щества. Это стало делом будущего. Герой его «Повести» уходит
от жизни в монастырь, что было равносильно отказу от борьбы
за лучшее будущее. Но гениальный поэт конца XVII века знал,
что в человеческой природе заложено непреодолимое стремление
к счастью, к лучшей, достойной человека жизни. Величайшей
заслугой автора «Повести» явилось то, что он убедительно пока¬
зал невозможность удовлетвориться достигнутым личным успе¬
хом и личным благополучием, когда кругом столько страданий
и неизбывного горя народного. Эта высокая идея о счастье всего
народа, а не отдельной человеческой личности перейдет как са¬
мый драгоценный завет из литературы русского средневековья
к писателям позднейшего времени и явится той плодотворной
основой, на которой расцветет великая русская литература
XIX—XX веков, идейной силой и художественной красотой ко¬
торой справедливо восторгается весь мир.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
За СЕМЬ столетий своего развития русская средневековая
литература была постоянно и тесно связана с исторической
жизнью русского народа, с важнейшими вопросами обществен¬
но-политической и государственной жизни. Мощному и быстрому
развитию русской литературы в первые века ее существования
способствовало высокое развитие древнерусского языка и древ¬
нерусского устного народного творчества. Большое значение
имело также освоение русской письменностью богатств, накоп¬
ленных византийской литературой, представлявшей в то время
высшее достижение мировой культуры.
Несмотря на то что во всей средневековой русской письмен¬
ности, от XI столетия по XVII век включительно, над всем до¬
минировала национально-патриотическая тема, в разные перио¬
ды исторической жизни русского народа эта тема разрабатыва¬
лась в русской письменности по-разному. В XI—XII веках нацио¬
нально-патриотическая тема имела военно-героический характер
в соответствии с международным положением древнерусского
государства, «Земли Русской», которая была в то время «ведома
и слышима всеми конци земля». В этот период культура древне¬
русского государства достигла высокого уровня развития, и писа¬
тели XI—XII веков знали, что «не к неведущим бо» пишут, но к
«преизлиха насыщемся сладости книжныя».
Литература XI века с гордостью называет имена Владимира I
и Ярослава Мудрого. Одного за то, что он расширил террито¬
рию древнерусского государства, укрепил его положение среди
других государств и введением христианства приобщил к высо¬
кой византийской культуре; другого — за любовь к книгам, за
заботы о просвещении, за грандиозное строительство в Киеве.
Но уже с конца XI века торжественный гимн Русской земле сме¬
няется в литературе того времени тревогой за дальнейшие судь¬
бы родины. Рост княжеских междоусобий, от которых не только
страдал трудовой русский народ, но и слабела былая военная
мощь государства, подрывал творческий труд и культурный рост
страны. Лучшие русские писатели-патриоты начинают обращать¬
ся со страстными призывами к князьям объединиться, забыть
феодальные споры и соединенными силами защищать достояние
русского народа от чужеземных захватчиков. В русской литера¬
379
туре все острее ставится вопрос: «Почто губим Русскую землю,
сами на ся котору деюще?» Наибольшее звучание эта патриоти¬
ческая тема получает в конце XII века в гениальном «Слове
о полку Игореве».
В XIII—XV веках русская литература отражает борьбу наро¬
да против татаро-монгольских захватчиков, призывает на борьбу
с ними, воспитывает в народе лучшие качества: патриотизм, без¬
заветную преданность родине, самоотверженное служение ей и
готовность народа отдать все свои силы и жизнь за освобожде¬
ние от «кровавой грязи» чужеземного ига. Образы простых вои¬
нов и русских выдающихся полководцев получают замечатель¬
ное отражение в русской литературе рассматриваемого периода.
Все ее жанры, от жития до летописи, полны описаний военных
эпизодов, героизма русских воинов, их несгибаемого мужества и
веры в конечную победу народа над захватчиками. В литературе
этого времени, начиная с XIV века, показана организующая роль
Москвы как центра, вокруг которого происходит объединение
всех русских земель — необходимое условие для дальнейшей
успешной борьбы за освобождение русского народа и успешного
развития его национальной культуры. Заканчивается XIV век
созданием цикла литературных произведений о Куликовской
битве, послужившей началом возрождения русской культуры и
литературы, приостановленных в своем развитии в результате
татаро-монгольского нашествия. В XV веке получает развитие
так называемый «украшенный стиль», в котором отразились
идеи величия исторической победы русского народа на Кули¬
ковом поле.
В XVI—XVII веках русская литература активно' участвует
в борьбе за централизацию Русского государства, за укрепле¬
ние его положения на международной арене. В связи с этим на
грани между XV и XVI веками создается теория «Москвы —
третьего Рима» и такое произведение, как «Сказание о князьях
Владимирских», в которых московскими книжниками были
осмыслены политические изменения в жизни Русского государ¬
ства и в его отношениях с другими странами.
Развитие классовых противоречий внутри Русского государ¬
ства привело в XVI столетии к расцвету публицистических жан¬
ров в русской литературе, остро ставивших вопросы о необходи¬
мости государственных преобразований и уничтожения пережит¬
ков феодальной раздробленности страны в прошлом. Развитие
литературы в значительной степени подчиняется государствен¬
ным задачам и приобретает организованный характер (деятель¬
ность кружка Макария, создание Царственного летописца, До¬
мостроя и т. д.).
В начале XVII века крестьянская война и иностранная интер¬
венция чрезвычайно осложнили национально-патриотическую
тему средневековой русской литературы. В движение пришли
380
народные массы и вызвали прилив в литературу демократиче¬
ских сил. Появляется такой вид литературы, как политические
«подметные письма», неизвестные прежде. В них нашел выра¬
жение с неслыханной до того силой социальный протест трудо¬
вого населения страны против господствующих классов и их
пособников-интервентов. В литературе получил отражение пат¬
риотизм русского народа, поднявшегося на защиту своей родины
от захватчиков и победоносно завершившего эту борьбу. Общая
демократизация литературы в XVII веке сказалась в новом
понимании задач, стоявших перед нею.
Воссоединение Украины с Россией еще более укрепило меж¬
дународное положение Русского государства, сумевшего быстро
ликвидировать последствия польско-шведской интервенции и
успешно продолжать борьбу за воссоединение всех территорий
древнерусского государства. Приезд в Москву украинских и бе¬
лорусских культурных деятелей, ставших выразителями обще¬
русской патриотической идеи, способствовал дальнейшему раз¬
витию русского искусства и просвещения. В литературе, зодче¬
стве и живописи появляются элементы реализма, которые в
сочетании со стремлением к пышности и украшательству созда¬
ют в русском искусстве второй половины XVII века стиль так
называемого «русского барокко». Обострение классовых проти¬
воречий находит отражение в деятельности такого писателя, как
Аввакум, в появлении произведений народной сатиры и бытовых
повестей конца столетия.
Русская литература XI—XVII веков не утратила своего зна¬
чения до наших дней. Громадное количество сохранившихся спи¬
сков ее произведений свидетельствует о живом интересе к ним и
у последующих поколений русских читателей. Однако значение
русской средневековой литературы не ограничивается только
простым интересом к ней. Пламенный патриотизм, ненависть к
угнетателям, обличение социального зла, любовь к справедли¬
вости, творческому труду народа, к разумному началу в жизни,
свойственные всей русской средневековой литературе, были
переданы ею новой русской литературе, которая, по справедли¬
вым словам А. М. Горького, «представляет феномен изумитель¬
ный; я не преувеличу правды, — писал великий художник сло¬
ва,— сказав, что ни одна из литератур Запада не возникала к
жизни с такой силой и быстротой, в таком мощном, ослепитель¬
ном блеске таланта. Никто в Европе не создавал столь крупных,
всем миром признанных книг, никто не творил столь дивных,
красот при таких неописуемо тяжких условиях».
Но в жизни ничего не бывает необъяснимого. Расцвет новой
русской литературы, самой идейной, самой передовой литера¬
туры мира, был подготовлен долгими веками предшествующего-
развития, о котором дает яркое представление вся история древ¬
ней (средневековой) русской литературы.
38]
СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ 3
Литература древнерусского государства
ЛИТЕРАТУРА XI ВЕКА 23
Сказание о распространении христианства на Руси 24
Древнейшая русская летопись 25
Слово о законе и благодати . 31
«Изборник» князя Святослава Ярославина 37
Киево-Печерский летописный свод 41
Второй Киево-Печерский летописный свод ... 45
«Письмо» Владимира Мономаха Олегу Святославичу 47
Повесть об ослеплении князя Василька Ростиславича 49
Чтение о Борисе и Глебе 51
Житие Феодосия Печерского 53
ЛИТЕРАТУРА XII ВЕКА 54
Повесть временных лет 54
«Хождение» Даниила 58
Сказание о Борисе и Глебе ... 67
«Поучение» Владимира Мономаха 73
Климент Смолятич 78
Кирилл Туровский 79
Слово о князьях . 81
Слово о полку Игореве 82
Литература периода феодальной раздробленности и объединения
Северо-Восточной Руси
ЛИТЕРАТУРА XIII ВЕКА . . 101
«Хождение в Царьград» Добрыни Ядрейковича 101
Повесть о взятии Царьграда фрягами 102
Повесть о битве на реке Липице 106
Слово Даниила Заточника 108
Повесть о битве на реке Калке 113
Киевс-Печерский патерик . 115
Повесть о разорении Рязани Батыем . 121
Повесть о разрушении Киева Батыем . 125
Сказание о подвигах и жизни Александра Невского 127
Слово о погибели Руския земли 128
Галицко-Волынская летопись 132
ЛИТЕРАТУРА XIV ВЕКА 137
Повесть о тверском восстании 138
Житие митрополита Петра . 141
Повесть о битве на реке Воже 146
Повесть о побоище на Дону . . 146
382
Повесть о Московском ззятии 151
Задонщина . • 154
Слово о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича 160
«Житие митрополита Петра» в обработке Киприана 165
Повесть о Темир-Аксаке . . 167
Сказание о Мамаевом побоище 168
ЛИТЕРАТУРА XV ВЕКА 172
Житие Стефана Пермского 173
Житие Сергия Радонежского . 179
«Дневник» путешествия Исидора 183
«Повесть о Царьграде» Нестера Искандера 187
«Хождение за три моря» Афанасия Никитина 195
Послание владычне на Угру 1480 года 206
Повесть о Петре и Февронии 211
Литература Русского централизованного государства
ЛИТЕРАТУРА XVI ВЕКА 221
«Послание» Спиридона-Саввы . 221
Сказание о князьях Владимирских 226
«Послание» старца Филофея 226
Великие Четьи-Минеи 229
И. С. Пересветов 236
Иван Федоров 245
Домострой 247
Степенная книга 250
Лицевой свод . . . 250
Сказание о царстве Казанском 251
Иван Грозный и Андрей Курбский 261
Повесть об осаде Пскова Баторием 271
Повесть о Ерше Ершовиче 278
ЛИТЕРАТУРА XVII ВЕКА 283
Повесть о царе Федоре Ивановиче 283
Повесть 1606 года . 287
Повесть о видении некоему мужу духовну 291
Послание дворянина к дворянину 294
Повесть о князе Скопине-Шуйском . 296
Новая повесть о преславном Российском царстве 299
Повесть о видении в Новгороде 302
Плач о пленении и о конечном разорении 303
Повесть об Улиянии Осорьиной 306
«Сказание» Авраамия Палицына 310
«Летописная книга» Катырева-Ростовского 318
Повесть о взятии Азова 323
Повесть об азовском осадном сидении 326
Повесть о куре и лисице 329
Калязинская челобитная 330
Азбука о голом и небогатом человеке 332
Повесть о Карпе Сутулове 333
Повесть о Шемякином суде 335
Симеон Полоцкий 339
Протопоп Аввакум . . . 353.
Повесть о Фроле Скобееве 355
Повесть о Савве Грудцыне 359
Повесть о Горе-Злочастии 374
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 37а
383
Николай Васильевич Водовозов
ИСТОРИЯ ДРЕВНЕЙ
РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Редактор П. Ф. Рощин
Художник П. М. Кузанян
Художественный редактор М. К. Шевцов
Технический редактор л. Я. Медведев
Корректор Т. И. Крысанова
Сдано в набор 13/IV 1971 г. Подписано к печати 14/VII1 1972 г.
60x90'/i6. Бумага типографская № 2. Печ. л. 24,0.
Уч.-изд. л. 23,64 Тираж 100 тыс. экз.
Издательство «Просвещение» Комитета по печати при Совете
Министров РСФСР, Москва, 3-й проезд Марьиной рощи, 41.
Типография изд-ва «Уральский рабочий»,
Свердловск, проспект Ленина, 49.
Заказ № 232.
Пена без переплета 66 коп., переплет 24 коп.