МАРИНА ЦВЕТАЕВА

РЕМЕСЛО

КНИГА стиховъ

МОСКВА / Б ЕРЛИНЪ

ГЕЛИ КО НЪ

19 2 3
КЕМЕЗЬО

МАК^А Т8УЕТАЕУА

КЕМЕЗЬО

Кп1§а $(1кЬоу

Керпп( оГ (Ье 1923 НеИкоп едкюп
\У11Ь ап 1п(г<х1исйоп ап<3 погез
Ьу

ЕНМ ЕТК1ЫО

ЗУШет А. Мееи*5—РиЫкЬег—ОхГогс!

1981
А. Мееи*5
18ВЫ О 902672 46 О

Рппсед 1П Огеас Вгйат Ьу Зеасоип Рге$$ Ыд., ОхГогд
е. эткиад

ПУТЬ К РОССИИ
/О сборнике Марины Цветаевой "Ремесло"/

Она знала, что стихи не
одним лишь талантом поро-
ждаются, а и всеми бедами,
страстями, слабостями и
радостями живой человече-
ской плоти, ее болевым
опытом, ее волей и силой,
потом и трудом, голодом
и жаждой.

Ариадна Эфрон. Стра-
ницы воспоминаний.

1

Сборник "Ремесло" - главнейшая книга Марины Цветаевой,
которая запечатлела и труднейшую эпоху в ее жиэни, и траг-
ическую эпоху в жизни страны: от апреля 1921 до апреля 1922
года. Москва, как и вся Россия, голодала. Гражданская вой-
на, опустошившая и обескровившая страну, окончилась победой
большевиков; "белое движение" погибло безвозвратно, устано-
вился военный коммунизм, уступивший место НЭПу. Но голод,
голод, голод. Можно ли было думать о другом, когда умирали
дети? Для горожан 1921 год - один из самых страшных.
Тяжелее всего было женщинам. "Картошка на полу... Врать
нужно руками: три пуда. Не оттаявшая слиплась в чудовищные
гроздья. Я без ножа. И вот, отчаявшись /рук не чувствую/
- какую попало: раздавленную, мороженную, оттаявшую... Мв“
шок уже не вмещает. Руки, окончательно окоченев, не завязы-
вают. Пользуюсь темнотой, начинаю плакать— Мешок, слабо
завязанный, рассыпается. Клюканье. Хлипанье. Терпеливо и не
торопясь подбираю. С этими же руками, онемевшими от хо-
лода, Цветаева потом сидела за своим столом, который был
"Лбом,локтем,узлом холен Испытанный, - как пила В грудь въев-
шийся...", который учил, "что нету - завтра. Что только сего-
дня - есть* и "что каждой строчки Сегодня последний срок ".
Так было недавно, в 1919 году, - в 1921 году чуть по-
легче, не намного. Денег нет, источников существования нет,
Цветаева переписывает стихи, сшивает в тетрадочки и продает
- через Лавку писателей /это тогда называлось: "преодолевать
Гутенберга”/, покупателей почти никаких. Девятилетняя Аля
постоянно и сильно болеет - кормить нечем. Трехлетняя Ирина
в феврале 1920 года умерла в приюте за Москвой - от голода.
Потрясенная мать так никогда и не опубликовала стихи, вырван-
ные у нее этой смертью / они увидали свет через двадцать лет
после гибели Цветаевой - в "Тарусских страницах”/:

Две руки, легко опушенные
На младенческую голову!

Были - по одной на каждую -
Две головки мне дарованы.

Но обоими - зажатыми -
Яростньми - как могла I -
Старшую из тъюй выхватывая.
Младшую не уберегла.

Две руки - ласхать-разглаживать
Нежные головки пыпные.

Две руки - и вот одна из них
За ночь оказалась лишняя.

Светлая - на шейке тоненькой -
Одуванчик на стебле!

Мной еще совсем не понято,
Что дитя мое в земле.
Сестре Анастасии Марина Цветаева пишет в декабре того же
двадцатого года: "Лиля и Вера вели себя хуже,чем животные -
вообще все отступились... Дом разграблен и разгромлен. - Тру-
щоба. Топим мебелью. - Пишу. - Не служу, ибо после смерти
Ирины мне выхлопотали паек, дающий возможность жить. - Слу-
жила когда-то 5^/2 месяцев /1918 г./ - ушла, не смогла, - Луч-
ше повеситься."

Один из ее друзей, Сергей Волконский, рассказывает - в
письме-посвящении, адресованном Цветаевой: "А помните, как
пришел к Вам грабитель и ужаснулся перед бедностью, в которой
Вы живете? Вы его пригласили посидеть, говорили с ним, и он,
уходя предложил Вам взять у него денег'.$/ С.Волконский - три
года спустя в Риме, вспоминал об этих днях с ужасом: "- Вы
помните, хак мы жили? В какой грязи, в каком беспорядке, в
какой бездомности?... Помните жуткие звонки, омерзительные
обыски, оскорбительность "товарищеского" обхождения? Помните,
что такое был шум автомобиля мимо окон: остановится или не
остановится? О, эти ночи I... На улице лошадиная падаль ле-
жит, а из брюха ее врассыпную кидаются собаки..." /Х,Х111/
А муж, воевавший в Добровольческой армии, пропал без вести, -
жив ли? Он не знает ни о голодной смерти дочери, ни о мучи-
тельном существовании жены. Марина просит Анастасию - побе-
речь его: "Если найдется след С. - пиши,что от воспаления лег-
ких*. она верит в чудо и ждет своего Сергея: "Я Москву нена-
вижу, но сейчас ехать не могу, ибо это единственное место,
где меня может найти - если жив. - Думаю о нем и день и ночь,
люблю только его".

Вопреки всему - ослепительная вспыпка поэзии. В июле-сен-
тябре 1920 года: удалая, ярко-песенная, многоцветная и много-
голосая "Царь-Девица". В январе 1921 года: бешено-динамичес-
кая поэма "На красном коне", герой которой - по свидетельству
дочери , Ариадны Эфрон - автор "Двенадцати", Георгий-Победо-
носец революционных лет России, Александр Блок. В эту зиму
она увлечена сочинениями и личностью Сергея Волхонского, -
она переписывает от руки его труды /"Странствия", "Лавры”.../
- может быть это заглушает в ней горе и тревогу.
Сергеем Волконским и открывается сборник "Ремесло": циклом
стихов,посвященных ему смиренным учеником /"Час ученичества,
он в жизни каждой Торжественно-неотвратим"/, и его поэтичес-
ким портретом. Вероятно, так Цветаева кончает предыдущий пе-
риод и одновременно начинает новый; ее "час ученичества" -
это "сброшенная клажа", отказ от опыта, накопленного годами,
чтобы впитать в себя новую мудрость - мудрость Учителя. Хотя
не слишком то склонна Марина Цветаева до конца укротить гор-
дыню и "сапожком - робким и кротким" ступать за ним, за Мудре-
цом; последнее стихотворение цикла завершается строками:

Сапожком - робким и кротким
За плащом - лгущим и лгущим—

Вот от понимания того,что истина учителя - ложь, как вся-
кая конечная истина, и рождается мироощущение, которое более
всего поражало всех, видевших в эту пору Цветаеву:

Час ученичества! Но зрим и ведом
Другой нам свет, - еще заря зажглась.
Благословен ему грядущий следом
Ты - одиночества верховный час!

Одиночество - гордое и непреодолимое: это в ту пору посто-
янное впечатление от Цветаевой. Близко знавший ее Илья Эрен-
бург вспоминал: "С отрочества до смерти она была одинокой, и
эта ее отверженность была связана с постоянным отталкиванием
от окружающего".4^ Тот же Эренбург нашел очень точную форму-
лу: иступленное одиночество Цветаевой... И все же: "Одиночес-
тво было для нее не программой, а проклятием". Сколько раз об
этом проклятии писала она сама: "Я очень одинока, хотя вся
Москва - знакомые. Не люди. - — Все эти годы кто-то рядом,
но так безлюдно!"5/ Одиночество - от огромных требований к
людям. Одиночество - от неукротимого свободолюбия.

Цикл "Ученик" стоит в начале книги для того, чтобы с
первых же строк заявить о новом начале, о новом летоисчисле-
нии в жизни автора - сброшен груз прежнего, ученик сменил
"пурпур Воина на мех верблюжий". В то же время смысл "Уче-
ника" и в том, что автор заявляет о своей безоговорочной са-
мостоятельности, независимости от кого бы то ни было, даже
от обожаемого Учителя. Стихотворение кончается готовностью
"...вдохновенно улыбнувшись - первым Взойти на твой костер",
а заключительное, седьмое, отрицающей эту преданность строкой:
"За плащом - лгущим и лгущим".

Сборник начинается циклом "Ученик", посвященным С.М. Вол-
конскому - по причинам, обусловленным биографией.

Но сборник открывается циклом "Ученик" по причинам сюжет-
ном.

Биография с сюжетом - смыкаются,но и расходятся.

2

За год, составляющий сюжетное время сборника "Ремесло",
произошло немало событий, и общих, и частных. В начале 1921
года - Кронштадсткое восстание, а потом - объявление НЭП'а
и наступившее сразу оживление литературной и всякой иной жиз-
ни. Окончание Гражданской войны, крушение "белого дела". Ги-
бель /незадолго/ Бориса Трухачева, первого мужа Анастасии
Цветаевой /Марина:"...смерть Бориса - для меня рана на всю
жизнь, огромное, огромное и страшное горе"/ и пропажа /без-
надежная?/ Сергея Эфрона. Весной - поездка заграницу Эрен-
бурга с обещанием найти его следы, и, внезапно,"Благая весть":
Эфрон жив и здоров. Об этом - в конце июня - извещает Цве-
таеву Эренбург через Бориса Пастернака, доставившего письмо.
1 июля - письмо самого Сергея Эфрона из Праги: помнит, любит,
ждет встречи. Сразу - заявление властям с просьбой разрешить
выезд к мужу, дать паспорт ей и дочери. В это самое время
- 2 августа - арест Гумилева, обвиненного в заговоре, а 7 ав-
густа - смерть Александра Блока /"Вещие вьюги кружили вдоль
жил. Плечи сутулые гнулись от крыл..."/, а 24 числа того же
проклятого августа казнь Гумилева; /в конце ноября она об-
ратится к Сергеи Эфрону, помня об этом расстреле;

Пусть весь свет идет к концу
Достою у всенощной!

Чем с другим каким к венцу -
Так с тобою к стеночке/.

После казни Гумилева - донесшиеся из Петрограда в Москву
настойчивые слухи о самоубийстве Ахматовой, первой жены Гу-
милева) для Цветаевой это крушение: Анна Ахматова - кумир.
Поражает мертвое равнодушие московской литературной среды, -
взволнован один только Маяковский, тот самый, для которого,
казалось бы, Анна Ахматова воплощает враждебное начало /поз-
же он напишет о ВерсалеКак будто бы влип в акварель Бе-
нуа, К каким-то стишкам Ахматовой"/} именно Маяковский, пус-
тив в ход всю свою энергию, узнал правду и успокоил Цветаеву:
Ахматова жива. Весной 1922 года заграничные паспорта оформле-
ны, в мае - отъезд. 15 мая - Берлин.

Почти все эти события - и некоторые другие - получили свое
лирическое отражение в сборнике "Ремесло". Тут и отклик на
смерть Т.Ф.Скрябиной, вдовы композитора и близкого друга Ма-
рины Цветаевой /Бессоница/, и поэтический портрет Михаила
Кузьмина, встреченного в январе 1916 года и вспомненного в
связи с тем, что полистала в Лавке писателей его сборник
"Нездешние вечера" и нашла совпадение с собою... /Два зарева!
- нет, зеркала!.../, и напутственные стихи Илье Эренбургу,
взявшемуся отыскать Эфрона и передать' ему письмо:

Между рубахою и грудью
Ты сердце Матери везешь.

/Вестнику/

и многочисленные стихи,адресованные Сергею Эфрону, проникну-
тые и тоской /Разлука/, и восхищением его самоотверженны* ге-
роизмом /Георгий/, и, наконец, восторгом - после получения
от него письма:
Мертв - и воскрес?I
Вздоху в обрез,
Камнем с небес,
Ломом

По голове, -
Нет, по эфес
Шпагою в грудь •.
Радость 1
/Благая весть, 2/

и скорбные, а порой иронические, даже саркастические стихи о
проигранной бельыи гражданской войне /"Возвращение вождя"/,
и восхваление Ахматовой, которую Цветаева,еще не зная, жива
ли она, но уже зная о расстреле Гумилева, - называет "Едино-
держицею струн", с которой "беседовали звезды", и апология
Маяковского /Здорово, в веках Владимир! /, который, хоть и
ломовой, да Архангелу и стихи о татарской неволе, выражающие
решение - нет, далеко не веселое! - уехать из России:

Ханский полон
Всласть изведав.
Бью крылом
Богу побегов...
/"Ханский полон",1/

и стихи о Блоке, отождествляемом с Богом, и о Москве, которая
равновелика России, и о революционерах, честно погибших в бою
за свободу:

Тоже праведники были.
Были - не за гривну!...
/"Москве"/

и о тех, кто пал в гражданскую войну - и свои, белые соратни-
ки Сергея Эфрона, и другие, которые тоже пали за свою стра-
ну - красные» и бунтарской стихии русского народа - с его Со-
ловьем-Разбойником и Степаном Разиным, с его метелями, песня-
ми, гульбой, плясками и мятежами.

Таков биографический стержень "Ремесла"«сборника, в кото-
ром можно видеть лирический дневник.

3

Но есть в "Ремесле" и второй сюжетный слой, поднятый над
биографическим. Читатель движется от стихов понятных, вполне
прозрачных, к загадочным, темным» и чем дальше, тем все более
темным, -пока не упирается в поэму "Переулочки", которую по-
нять и вовсе невозможно... Впрочем, нет, понять ее можно, для
этого надо заняться изысканиями - прочесть письма Цветаевой,
написанные полтора десятилетия спустя, где даются истолкова-
ния поэмы, прочесть былину "Добрыня и Маринка", на которую
она ссылается, изучить другие материалы. На это автор рас-
считывать не может» значит он предполагал, что поэма останет-
ся загадочно-темной. Читатель проделывает путь от света ко
все более сгущающемуся и, наконец, в самом деле почти непрог-
лядному мраку. И этот путь оказывается метафорой русской
жизни.

Второе движение, осуществляемое читателем - от отдельного,
отчетливо звучащего голоса, через диалоги с отделимыми голоса-
ми, к народньм хорам, в которых голоса сливаются в нераэчле-
нимое целое, и еще - к шумно-хаотической разноголосице мяте-
жа или пьяного празднества:

Над ушком-то чудом;
Пора, брат, за бубен!
А в ладонь-то - зудом:
С кого брать зарубим

Товарищество 1 Товар
Румяный наш кашевар!
Тисканая1
Глаженая I
Румяная I
Ряженая 1

Ротастая -

Твоя купель.
Одна сестра -
На всю артель!...
/Сугробы/

Этот путь читателя - тоже метафора русских революционных
лет.

И еще в сборнике "Ремесло" неуклонно нарастает народно-
речевое начало, фольклорная песенность, музыкально-плясовая
внесловесная выразительность. Начало чисто литературное, да-
же в пределах принятых петербургско-интеллигентских условнос-
тей, - например, едва ли не акмеистический словарь в стихот-
ворении "Князю С.М.Волконскому":

Стальная выправка хребта
И вороненой стали волос.
И чудодейственный - слегка -
Чуть прикасающийся голос...

Чем дальше, тем народная речь становится необузданнее, тем
она больше вырывается из принятых литературных норм. Еще в
цикле "Георгий" речь близка к привычно-символистской /Славь-
те, жемчужные Грозди полуночи, Дивного мужа, Пречистого юношу/
в "Ханском полоне" она приобретает черты архаически-стилизо-
ванной разговорности /Щебнем-травой, Гребнем-откосом. Над
татарвой - Тьфу! - над раскосой,../, чтобы в стихотворении
"Ахматовой" стать народно-песенным монологом /Где сподручни-
ки твои, Где сподвижнички? Белорученька моя, чернокнижницаI/,
а в "Переулочках" приобрести черты плясовых народных ме-
лодий, преодолевающих ограниченность словесных сшслов
/Высь-Ястребовна, Зыбь-Радуговна, Глыбь-Яхонтовна: Лаэорь!/
Звончей, звонницы-бессоницы, Во весь-от-эвон 1 Здесь головуш-
ки не клонятся; И так взойдем.../

И, чем дальше, тем большую свободу обретает речь - в слово-
образованиях, в ритмических формах, в игре идиоматикой, напе-
вами, переплясами. В этом отношении "Переулочки" - высшая
точка свободы, обретенной благодаря погружению в стихию безу-
держной народности.

Есть и другие аспекты этого движения от начала "Ремесла"
к его концу. Так, сборник открывается пространством отвлечен-
ным, ирреальным, философским; где это происходит?

Тихо взошли на холм
Вечные двое...

или

Ручьев ниспадающих речь
Сплелась предивно...

или

По холмам - круглым и смуглш*.. .

По пескам - жадным и ржавьм...
По волнам - лютым и вздутым...

Аллегорическое пространство - пейзаж в цикле "Георгий".
Но постепенно оно становится более отчетливым и конкретным,
хотя и сказочно-условным;

Травушки стоптаны,
Рученьки розняты.
В поле стыдобушка
Никнет береэынькой
/Ханский полон,4/
А в цикле "Сугробы", где сохраняется народная песенность, по-
является ощутимая точность пространственно-пейзажных деталей:

Горбуны-горбы-верблюды -
Прощай, домочадцыI
А сугробы подаются -
Скоро расставаться.

Этот сюжет "Ремесла" - от "Ученика" до "Переулочков" - мож-
но было бы назвать так: путь к России.

К народному языку. К мятежной стихии крестьянства. К
деревенскому хмельному переплясу, к частушке и словесным иг-
рам мужиков - загадкам, заплачкам, заговорам, свадебньвл и
ярмарочным песням, скоморошеству и балагану.

К той древней Руси, которая еще сохранилась в нынешней
России, и которая уходит неминуемо - пора расставаться!

И все это значит: и Русь уходит от меня, и я - ухожу от нее,
уезжаю... "Бью крылом Богу побегов"...

Не гляди, что слезы льются:
Вода - может статься!
Раз сугробы подаются -
Пора расставаться I

"Ремесло" - это прощание Марины Цветаевой с Россией. На-
растание неминуемости расстаться с этой страной, - единствен-
но дорогой и в то же время ненавистной, - окрашивает сбор-
ник в трагические тона. Цветаева, еще не уехав, понимает
тоску беженства) позднее она подведет итоги своей эмиграции:
"Из мира, где мои стихи кому-то были нужны как хлеб, я попала
в мир, где стихи никому не нужны, ни мои стихи, ни вообще стихи
нужны - как десерт: если десерт кому-нибудь нужен". 6/
И все же: какое счастье, что она уехала! Можно ли сомне-
ваться, что ее ожидал ГУЛаг, или просто пуля в затылок?
За мужа-белогвардейца... за воспевание белых Лебедей... за
дружбу с Мандельштамом... за "абстрактный гуманизм"....за
"идеализацию иррациональной стихии"... за "кулацкие мотивы"..
Нашлось бы за что. Ведь погибли же куда менее во всем этом
виновные Артем Веселый, Борис Пильняк, Борис Корнилов, Павел
Васильев, и все другие.

"Ремесло" - это прощание с Россией. Путь из России.Но био-
графический путь из России оказался в книге - путем к России.
Оба аожета, сомкнувшись, разошлись.

4

Марина Цветаева еще не заняла подобающего ей места в сов-
ременной русской литературе. В Советском Союзе ее, казалось
бы, "посмертно реабилитировали" - выпустили большой однотом-
ник в "Библиотеке поэта* /1965/, где в предисловии /В.Н.Орло-
ва/ сказано: "...Без лучших стихов и поэм Марины Цветаевой
сейчас уже невозможно составить достаточно полное и ясное
представление о русской поэзии нашего века"^/.

А все же однотомник остался - сам по себе. Цветаеву изуча-
ют, в архивах копаются, публикуют неизвестные тексты, ловят
биографические фактики; но русская поэзия 20х-30х годов все
же обходится пока без нее. Обойма осталась прежней: Демьян
Бедный, Маяковский, Багрицкий, Безыменский, Жаров, отчасти
В.Хазин и пролеткультовцы,отчасти /как посторонние/ Пастернак
Сельвинский, и, конечно, Тихонов. А Марина Цветаева - она
ведь жила где-то заграницей!... При чем тут она?

Ну и что с того, что заграницей? И Достоевский, и Тургенев
и Герцен, и даже Горький писали заграницей. Литературный
процесс остается единым,где бы кто ни писал. Марина Цвета-
ева недаром с такой страстью исследовала /да,именно исследо-
вала, и лучше многих специалистов/ поэзию таких современников
как Пастернак и Маяковский; она себя от них не отделяла.
И была права: какими бы ни оказались политические взгляды
Цветаевой, она справедливо считала себя поэтом революционнъм
- хотя бы в том смысле, что взрывала все традиционные нормл
классической литературности. Она справедливо видела общность
между собой и Владимиром Маяковским в поэтическом грамогласии
в ораторской сути стихов, обращенных к народным толпам.
Маяковский - с точки зрения Цветаевой - единственное в мире
явление, ибо, как правило, революционер в политике - консер-
ватор в поэзии:"Отого, что Луначарский революционер, он не
стал революционным поэтом; оттого, что я не - я не стала по-
-8/
этом-реставратором" , - утверждает десять лет спустя Цвета-
ева, и продолжает: "Поэт Революции /.../ и революционный
поэт - разница. Слилось только в Маяковском /.../ Посему он
чудо наших дней, их гармонический максимум..." А по поводу
общности их обоих у нее сказано со всей определенностью:
"Маяковского нужно читать вслух и как можно громче /.../.
9/
Всем залом, всем веком . А про себя: Мои русские вещи
при всей уединенности, и волей не моей, а своей, рассчитаны
- на множества". Трагедию свою М.Цветаева видела в эмигрант-
ской узости: "Здесь множеств - физически нет, есть группы.
Как вместо арен и трибун России - зальца... Не тот масштаб,
не тот ответ. В России, как в степи, как в море, есть отку-
да и куда сказать. Если бы давали говорить".10^

По примитивной логике, автор "Лебединого стана" должен
был проклясть автора "Двенадцати". Между тем, Марина Цветае-
ва Блока боготворила. Ариадна Эфрон свидетельствует: "Блок
в жизни Марины Цветаевой был единственным поэтом, которого
она чтила не как собрата по струнному ремеслу, а как божест-
во от поэзии, и которому, как божеству, поклонялась...
Феномен "Двенадцати" не только потряс ее, но в чем-то основ-
ном творчески устыдил, и эа~себя, и за некоторых ее современ-
ников-поэтов .

Маяковский, Блох, Пастернак, Ахматова - как видим, Марина
Цветаева, оценивая русскую поэзию современности, руководи-
лась отнюдь не политикой. Сама она, хотя иногда декларирова-
ла /не слишком горячо/ свой выпученный монархизм, сама она
как поэт стояла в одном ряду с теми, кого иногда называют
"стихийниками" в русской литературе XX века, — поэтами и
прозаиками, вдохновленными взорвавшейся в 1917 году народной
стихией мятежа, напоминавшей о Смутном времени, о Разине и
Пугачеве, о древней народной вольнице. Веру в глубинные си-
лы крестьянской Руси она сохранила до конца тридцатых, и
это было подлинной революционностью Цветаевой, роднившей ее
со всем авангардным искусством двадцатых годов. Все более
импозантно утверждала себя российская бюрократическая импе-
рия. Когда Марина Цветаева в 1939 году приехала в Москву,
она ее и нашла - эту застывшую, бесчеловечно-монументальную
сталинскую империю. Революционный поэт Марина Цветаева был
уничтожен тоталитарна чудовищем, который до того задушил и
любимое ею крестьянство, и вскормившую ее интеллигенцию, и
обожаемую ею поэзию.

Не политические факторы определяют пути литературы. Фран-
цузский романтизм создали роялист Виньи и республиканец Гюго,
а русский - христианский монархист Жуковский и революционер
Рылеев. Сборник Марины Цветаевой "Ремесло” - ярчайшая стихо-
творная книга двадцатых годов, и ее следует изучать в ряду
со стихами и поэмами Хлебникова, Маяковского, Пастернака,
Тихонова, Багрицкого, Ахматовой, Сельвинского, - где бы ни
жила Цветаева и какой бы из политических лагерей ни воспе-
вала.

Тем более, что среди поэтов Революции не было, кроме Мая-
ковского /и - отчасти - Пастернака/, никого, кто бы с такой
веселой энергией революционизировал поэтическую речь и рус-
ский стих. В "Ремесле" цветаевское новаторство обнаруживает
себя на каждом шагу. Это и обновление лексики - посредством
необыкновенных, хотя и свойственных народному языку, неологи-
змов, типа: двумолние /стр.51/, кипь перебег /60/, горбачусь
/63/, единодержица /64/, или составные вроде: полночь-бьет-
-бог, ворон-бог, шпоры-в-бок-бог /66/, окрик-бог, опрометь-
-бог /67/, крест-мой-цепок /68/, скатерть-верста /69/, хан-
-тот-лазей, Царь-раскрадынь, Рознит князей, Вдовит княгинь
/72/,или такие народные образования, как: Спи, недослух,
Чтоб тебя сам Хан карнаух! /73/... Это и поразительные рит-
мические Форш, казавшиеся чисто экспериментальньми, а Цве-
таевой используеше всерьез, вовсе не ради формального фоку-
са. Она может написать целое стихотворение одними однослож-
няй словами, без неударных слогов:
Конь - хром,
Меч - ржав.
Кто - сей?
Вождь толп ...
/58/

Может создать шестистопный ямб без привычной цезуры посреди-
не и с дактилическими окончаниями верх строк:

С какой торжественною постепенностью
Спадают выспренные обветшалости!
О наши прадедовы драгоценности!
Под самоэванческим ударом Жалости
/24/

Может дробить слова на части, сообщая каждому из отделивших-
ся кусков необходимое музыкальное ударение:

Товарищи 1
Жива еще
Мать - Страсть - Русь!
Товарищи 1
Цела еще
В серд - нах Русь!

Может до неправдоподобия, хотя и не нарушая правил словооб-
разования, удлинить слова, сделав их образньм выражением
медленности:

На заре - наимедленнейшая кровь.
На заре - наиявственнейшая тишь —
Око зрит - невидимейшую даль,
Сердце зрит - невидимеЛпую связь
Ухо пьет - неслыханнейшую молвь...

/121/
Или построить серьезное, драматическое стихотворение по об-
разцу народной скороговорки:

Простор - человек.
Ниотколь - человек,
Сквоэь-пол - человек,
Прошел - человек.

/128/

Или на основе /музыкально-мелодической/ обыкновеннейшей дере-
венской частушки:

Как на красной на слободке
Муж жену зарезал.

А моя добыча в глотке -
Не под грУдыо левой 1

/130/
Или - на фоне народно-песенной	словесной	игры:

Вон за	ту	вон	даль,

Вон за	ту	вон	синь,

Вон за	ту	вон	сквозь.

Грива вкось, крылья врозь...

А вот - другой вариант частушки:

Нет сосны такой прямой
Во зеленом ельнике.
Оттого-что № с тобой
Одноко^ыбельники.

/89/

Примеров можно приводить множество. Ясно и так, что Марине
Цветаевой как мастеру языка и стиха чужда даже тень классиче-
ской охранительности, как бы порой ни казалась она консерва-
тивной в своих политических воззрениях.

Впрочем, как большому поэту, ей чужда и всякая узость
нетерпимости. Восхищала ее позиция Максимилиана Волошина,
в чьем крымском доме находили убежище

И красный вождь, и белый офицер,
Фанатики непримиримых вер...

В очерке о Волошине Цветаева писала: "...он спасал крас-
ных от белых и белых от красных, вернее, красного от белых и
белого от красных, то есть человека от своры, одного от всех,
побежденного от победителей... Этого человека чудесно хватило
на все, все самое обратное, все взаимоисключающееся...
На одно только его не хватило, вернее,одно только его не зах-
ватило: партийность, вещь заведомо не человеческая, не живот-
ная и не божественная, уничтожающая в человеке и человека, и
 12/
животное, и божество." '
Эта декларация - важнейшая для Цветаевой. В "Ремесле" ут-
верждена именно такая позиция, единственно человеческая:

Враг - пока здрав,
Прав - как упал.
Мертвым - устав
Червь да шакал.

Вместо глазниц -
Черные рвы.
Ненависть - ниц:
Сын - раз в крови!

/"Сомкнутым строем"/

С этой позицией лицемерно спорит советский критик, цитируя
прекрасные строфы:

Все рядком лежат, -
Не раэвесть межой.
Поглядеть - солдат 1
Где свой, где чужой?

ххШ
Белым был - красным стал:

Кровь обагрила.
Красным был - белым стал:
Смерть побелила.

Вл.Орлов, неловко подделываясь под официально-советскую
фразеологию, называет это "абстрактной человечностью" и "не-
верными нотами". Ему будто бы по душе иной гуманизм - "бес-
предельная ненависть к заправилам капитализма..." и проч.
Может быть, написать это прославление ненависти в предисло-
вии к однотомнику и было необходимо, чтобы начальство позво-
лило вернуть Марину Цветаеву русскому читателю, в СССР, но,
во имя правды и человечности подлинной, напомним в заключе-
ние строки Марины Цветаевой:

Ненависть, - чти

Смертную блажь 1
Рядышком ляжь!

Ненависть, ниц

Сын - раз в крови!
1.	Марина Цветаева. Мои службы. В кн.: Проза, Нью-Йорк,
1953, стр. 127

2.	Марина Цветаева. Неизданные письма. УМСА-Ргевв, Раг1е,
1972, стр. 42. Упомянутые здесь Лиля и Вера - невестки
Цветаевой.

3.	Кн. Сергея Волконский. Быт и бытие. К-во "Медный всад-
НИК ", 1924, стр. х111 /репринт - ТМСА-Ргевв, 1978/.

4.	И. Эренбург. Лоди, годы, жизнь. 1. М., 1961, стр. 375.

5.	Марина Цветаева. Письмо сестре, 17 декабря 1920. Неизд.
письма, Париж, 1972, стр. 43.

6.	Марина Цветаева. Проза. Нью-Йорк, 1953, стр. 276-277.
/"Нездешний вечер"/

7.	Вл. Орлов. Марина Цветаева. Судьба. Характер. Поэзия.
В кн.: Марина Цветаева. Избранные произведения. М.-Л.,
1965, стр. 6.

8.	Марина Цветаева. Поэт и время /1932/. "Воля России”,
1932, В1-3, перепеч. в "Несобр. произв.", 1971, стр. 628.

9.	Марина Цветаева. Эпос и лирика современной России /1933/
"Новый град", *6 и 7, Париж, 1933, перепеч. там же,
стр. 641.

10.	Марина Цветаева. Поэт и время. "Несобр. произв.", стр.
623-624.

11.	Ариадна Эфрон. Страницы воспоминаний. Изд-во "Лев",
Париж, 1979, стр. 63-64.

12.	Марина Цветаева. Живое о живом/1932/. В кн.: Проза,
Нью-Йорк, 1953, стр. 198-199.
ПРИМЕЧАНИЯ

/стр. 7/ Ученик

Этот цикл иэ 7 стихотворений посвящен Сергею Михайловичу Вол-
конскому /1860-1937/, внуку декабриста, писателю, историку и
философу. Цветаева подружилась с ним в Москве в 1921 и проник-
лась таким восхищением к этому пожилому ученому /который"не
научился любить женщин, но научился любить любовь" - иэ писем
к А. Бахраху, 10.1.1924/, что потратила целую зиму /1921/ на
переписывание каллиграфическим почерком трех его рукописей;
писать свое ей было в тот год просто некогда, - внезапно у
нее, как она позднее писала в письме, вырвался "Ученик" /Ю.Ива-
ску, 4.У1.1933/. В "Психее" тот же цикл напечатан с эпигра-
фом:

Сказать - задумалась - о чем?
В дождь - под одним плащом,
В ночь - под одним плащом, потом
В гроб - под одним плащом.

Готовя в 1940 г. сборник избранных стихотворений, Цветаева
объединила №01,2,5 и 6 под новым заглавием: "Леонардо" /види-
мо, имя эмигранта С.Волконского цензура запрещала/.

2.	"Есть некий час..." В сб. "Психея" эти слова вынесены
в эпиграф стихотворения с подписью Тютчев; начало стихотворе-
ния Тютчева: "Есть некий час в ночи всемирного молчанья..."

3.	"Солнце вечера - добрее Солнца в полдень..." Имеется в
виду возраст С . М. Волконского /61год/.

7.	Подробный анализ этого стихотворения см.: Е.Эткинд. Ритм
как фактор содержания. Веб.; Форма как содержание. Ворцбург,
1978.

/стр. 15/ Кн. С.М. Волконскому и следующие 4 стихотворения,
объединенные темами верности и ревности, развивают идеи, за-
ложенные в цикле "Ученик".
Подробно о С.И. Волконском см. в КН. воспоминаний Эм.Минд-
лина "Необыкновенные собеседники", Москва, 1968.

Марина

Цикл иэ 4-х стихотворений, написанный от имени Марины Мнишек
/1588-1614/, польской дворянки, коронованной в Москве в 1606
году в качестве жены Лжедмитрия 1, затем жена двух других са-
мозванцев /"Трем Самозванцам жена..."/, умершая в заточении.
Цветаева обычно отождествляла себя с нею / по общности имени/
- ср. в сб. "Версты" стихотворение "Дмитрий! Марина! В мире.."
/29 марта 1916 года/; это отождествление подхвачено О.Мандель-
штамом, ответившим тогда же Цветаевой - от имени царевича Дмит-
рия /"На розвальнях, уложенных соломой...", конец марта 1916
года/. Впрочем,за год до того С. Парнок писала в стихотворении,
обращенном к Цветаевой: "Где Гете твой и где твой Лже-Димитрий?
/С.Парнок. Собрание стихотворений, 1979, стр. 125/.

.1. Басманов Петр Федорович /ум. 1606/, воевода при Борисе
Годунове, победоносно воевавший против Лжедмитрия, внезапно, в
1605 году, перешедший на его сторону и ставший членом его пра-
вительства; убит вместе с Лжедмитрием во время восстания мос-
квичей.

2. Речь идет о драматической судьбе Самозванца Лжедмитрия 1,
которого позорно казнили на Красной площади.

/стр. 25/ Татьяна Федоровна Скрябина - вдова композитора.
Цветаева писала о ней:

"11 апреля /ст.ст./ 1922 - похороны Т.Ф. Скрябиной. Я была
с ней в дружбе 2 года подряд - ее единственным женским другом
за жизнь. Дружба суровая - вся на деле и в беседах, вне неж-
ности земных примет" /из письма Б.Пастернаку,1922/

Памяти Т.Ф.Скрябиной, видимо, посвящен цикл "Бессоница",
опубликованный в сб. Психея. Романтика. Берлин, 1923 год;
однако до того отдельные стихотворения, составившие этот цикл,
печатались врозь. Так, в "Верстах"! стихотворение "Сегодня
ночью я одна в ночи" /3/, "После бессонной"/4/, "Нежно-нежно"
/7/, "Черная как зрачок" /8/, "Кто спит по ночам" /9/, "Вот
опять окно"/10/. Стихотворение "Памяти Т.Ф.Скрябиной", напе-
чатанное здесь, в "Ремесле", войдет в этот цикл заключитель-
ным, под №11, без заглавия и посвящения.

/стр.27/ Разлука, цикл из в стихотворение. Посвящение
Сереже - С.Эфрону, мужу, с которым М.Цветаева не виделась три
года, после его ухода в 1917 году в Добровольческую армию
белых. Этот цикл, опубликованный вместе с поэмой На красном
коне /1921, январь/,посвященный Анне Ахматовой, в сборнике
Разлука /Берлин, 1922/, вызвал восторженный отклик Андрея
Белого, написавшего Цветаевой:

"...Позвольте мне высказать глубокое восхищение, перед со-
вершенно крылатой мелодией Вашей книги "Разлука".

Я весь вечер читаю - почти вслух) и - почти распеваю.
Давно я не имел такого эстетического наслаждения.

А в отношении к мелодике стиха, столь нужной после расхля-
банности Москвичей и мертвенности Акмеистов, - ваша книга пер-
вая / это безусловно/". /Письмо от 16 мая 1922 года/. Потом
в разговоре он говорил автору: "...это не книга, а песня: го-
лос, самый чистый из всех,которые я когда-либо слипал. Голос
самой тоски..." /Цветаева, Пленный дух, в кн.:Проза,1953,
стр. 318/.

В самом деле, ритмико-мелодическое разнообразие цикла "Раз-
лука" /и поэмы "На Красном коне"/ необыкновенно, оно резко
выделяется даже в русской поэзии начала 20х годов» достаточно
присмотреться к четырехстопному амфибрахию стихотворения 3
с его необычными переносами, порождающими могучую динамику
речи, с лексико-синтаксическими новообразованиями /как дере-
во-машет-рябина/, с подразумеванием важнейших существитель-
ных /стремит столбовая...,стремит журавлиный —

/стр. 37/ "Два зарева! - нет, зеркала!..." Стихотворение,
посвященное поэту Михаилу Алексеевичу Кузмину /1870-1936/,
содержит описание его глаз, которые названы рядом метафори-
чески все более усложненных синонимов: два зарева, зеркала,
два серафических /?/ жерла, два черных круга Обугленных, две
черных славы, два жерла, два алмаза— и наконец, два смерт-
ных глаза. Развитие этих образов для поэтики Цветаевой весь-
ма характерно. Глаза Куэмина произвели на нее сильное впе-
чатление» в рассказе 1936 года о встрече с Кузиинш* в июне
1921 года читаем:
"... Над Петербургом стояла вьюга и в этой вьюге - неподвиж
но как две планеты - стояли глаза.

Стояли? Нет, шли. Завороженная, не замечаю,что сопутствую-
щее им тело тронулось, и осознаю это только по безумной рези
в глазах, точно мне в глазницы вогнали весь бинокль, краем в
край...
...Глаза - больше ничего. Глаза и все остальное. Этого ос-
тального было мало: почти ничего." /"Нездешний вечер", в кн.
Проза, 1953, стр. 271/.

В этом рассказе Цветаева перепечатала стихотворение "Два
зарева.заменив в строке 3 эпитет серафических на вулкани-
ческих; надо полагать, что в тексте сб. "Ремесло* - ошибка.

К М. Куэмину Цветаева относилась с особенно родственны*
чувством; в письме к нему от июня 1921г. она написала, цити-
руя его же строку:

Вы так близки мне, так родны...

Вот каков контекст этой строки у Куэмина:

Вы так близки мне, так родны.
Что будто вы и не любю®.
Должно быть, так же холодны
В раю друг к другу серафюш.

И вольно я вздыхаю вновь.
Я-детскиI - верю в совершенство.
Быть может, это не любовь...
Но так похоже на блаженство!

/стр. 38/ Вестнику

Видимо, это стихотворение обращено к И.Г. Эренбургу, кото-
рый весной 1921 года уехал на Запад. "В 1921 году, уезжая в
заграничную командировку, Эренбург обещал Марине разыскать
ее мужа, к тому времени оказавшегося в эмиграции^ передать
ему наши письма, фотографии, ее последние стихи" /Ариадна
Эфрон. Страницы воспоминаний. Изд. "Лев", 1979, стр. 84/.
Сам Эренбург вспоминал: "Когда весной 1921 года я поехал
одним из первых советских граждан за границу, Цветаева поп-
росила меня попытаться разыскать ее мужа. Мне удалось узнать,
что С.Я.Эфрон жив и находится в Праге? я написал об этом Ма-
рине." /"Люди,годы,жизнь",.Москва,1961, стр. 372/.

/стр. 39-50/ Георгий

Посвящение Сергею Эфрону, который отождествлен с Георгием
Победоносцем? в известном сьвлсле этот цикл - продолжение сб.
"Лебединая стая", в стихах которого восхвалялись подвиги Бе-
лой армии. Отсюда здесь подчеркивание белизны, окружающей
героя / ...конь его - был - бел, Белейший конь, Белый дом/ и
"лебединые"образы / О лотос мой 1 Лебедь мой! Лебедь! Олень
мой!.../. Авторская ремарка в заключении цикла - "Не доконче-
но за письмом" - связано с тем, что именно 1 июля 1921 года
М. Цветаева получила первое за два года письмо от мужа, кото-
рый писал: "...сегодня я получил письмо от Ильи Григорьевича,
что вы живы и здоровы. Прочитав письмо, я пробродил весь день
по городу, обезумев от радости...

...Наша встреча с вами была величайшим чудом, и еще боль-
шим чудом будет встреча грядущая..." /В книге: Ариадна Эфрон,
Страницы воспоминаний, стр. В6-87/.

Однако существенно и то, что полугодом раньше /в январе
1921 / Цветаева написала поэму "На Красном коне", где воспе-
вала неназванного ею Александра Блока, Георгия-Победоносца
Революции, гениального автора "Двенадцати". Тот Георгий был
на "красном коне", этот - на белом. Уже в эту пору - 1921
год - Цветаева была разочарована в своих "лебедях"? недаром
она навсегда отказалась от публикации "Лебединого стана".

В статье "Нездешний вечер" Цветаева подчеркивала близость
своего "Георгия" с поэмой' /кантатой/ "Св.Георгий" /1917/
Мих.Кузмина - в сб. "Нездешние вечера" - в самом деле и фор-
мально, и по идеям ей близкое. Ср. в конце у Куамина:

Чудищ морских вечный победитель,
Пленников бедных освободитель,
Белый Георгий!
Сладчайший Георгий,
Победительнейший Георгий,
Краснейший Георгий,
Слава тебе!

/стр.51-56/ Цикл Благая весть 1-5

Под"благой вестью" /ср."Благовещенье"/ имеется в виду ци-
тированное вьане письмо Сергея Эфрона, полученное 1 июля, сти-
хи цикла написаны между 2 и 7 июля, известие о том, что С.Эф-
рон "жив и здоров" было сообщено и ранее в письме Ильей Эрен-
бургом /выпе он назван"Вестником”/ - это письмо доставил Ма-
рине Цветаевой Б.Пастернак.

Стихотворение "Возвращение вождя", датированное Зимиюля,
тематически примыкает к этому циклу, хотя и является подчер-
кнуто формальным экспериментом: только односложные слова, по
два на строку, итого 16 строк - 32 слова; при этом трагичес-
кий сюжет изложен с достаточной полнотой. Можно сказать,
что это стихотворение подводит своеобразный итог Белому дви-
жению: оно окончилось печально, гибелью тех и других русских
воинов, как всякая гражданская война,никому не приносящая
славы; и вот остались только возвратившийся вождь и его конь;
при этом

Конь - хром.

Меч - ржав...

/стр. 59 - 63/ Цикл Отрок, 1-4

Посвящение - Геликону, т.е. владельцу издательства "Гели-
кон" в Берлине А.Г.Вишняку, с которым Цветаева подружилась
в Берлине. И.Эренбург так пишет об издательстве "Геликон" и
его владельце: "Горы,где обитали некогда музы, не оказалось;
была маленькая контора на Якобштрассе, и там сидел молодой
человек поэтического облика - А.Г.Вишняк. Он сразу подкупил
меня своей любовью к искусству. Он издавал советских авторов
и рассорился с эмиграцией" /Люди,годы,жизнь, т.П,М.,1963г.,
стр.30/. Впоследствии Вишняк и его жена погибли в Освенциме.

Первоначально цикл "Отрок" был посвящен Эмилию Миндлину,
молодому человеку, нашедшему убежище в цветаевском доме с
весны до осени 1921 года. См. воспом. Эм.Миндлина,"Необыкновен
ные собеседники", М.,1968, который между прочим, рассказыва-
ет, что стих. 1 /восьмистишие/ родилось "иэ последней строки,
вспыхнувшей в ее устах /.../, когда мы возвращались с ней от
Волконских". Миндлин "шел как слепой, читая стихи, и, как сле-
пой, налетел на дом". Цветаева сказала: "Налетаете на дома.
Тесно вам в городе. А, в сущности, городские дома вас спасают,
хоть вы и бьетесь о них. Вам в открытом месте нельзя - в небо
ступнё'те".

Пришли домой - она, только войдя, дочери без улыбки сообщи-
ла:

- Аля,Э.Л. опять чуть в самое небо не ступил.

А на другой день у печки прочла восьмистишие; последние две
строчки его:

Остановись I
В небо ступнешь!

/стр. 51-52/

Второе стих, связано с тем, что Миндлин кричал во сне и
пугал Марину и Алю, а 3 и 4 - с его любовью к топящейся печке,
за которую Цветаева прозвала его "огнепоклонником". Стихи пи-
сались в течение 4х дней, на пятый Цветаева подарила Миндлину
листок с надписью: "Вам о Вас, от меня". В сб. "Ремесло" вось-
мистишие отброшено вовсе, а 4ое стих, добавлено; Миндлин пи-
шет: "...написала его, когда я жил у нее... Но в подаренный
цикл "виноградник” не вписала..." /стр.75/.

/стр.63/ "Веками,веками..."
Стихотворение, прикшкая к циклу "Отрок", продолжает ту же те-
му: безнадежная любовь - зрелой женщины к юноше, или, как в
3-4, христианки к еврею. Сивилла - по мифу - была награждена
Фебом вечной жизнью; но - по Цветаевой - она забыла испросить
вечную молодость; старея, она превратилась в ту самую пещеру,
в которой пророчествовала /"Горбачусь - из серого камня - Си-
вилла"/.

/стр.64/ Отрывок иэ стихов к Ахматовой

Этот отрывок - иэ неизвестного стихотворения, посвященного
Анне Ахматовой в трагические дни: 24 августа был расстрелян
«.Гумилев, прежний муж Ахматовой, и до Москвы дошли слухи о
ее самоубийстве или аресте. На другой день после стихов, да-
тированных 30-м августа, Цветаева написала Анне Ахматовой
письмо: "Все эти дни о Вас ходили мрачные слухи, с каждым
часом все упорнее и неопровержимее"» и далее Цветаева пишет
о трех ужасных днях: "Страшный сон: хочу проснуться и не мо-
гу. Я ко всем подходила в упор, вымаливала Вашу жизнь",
/письмо от 31 августа 1921 в кн.: М.Цветаева, Неизданные пись-
ма, Париж,1972,стр. 57-59/. Все это осталось за пределами
"Отрывка", вклоченного в "Ремесло".

/стр. 65/ Маяковскому

В только что цитированном письме от 31 августа 1921 года
Цветаева сообщает Ахматовой, что слухи о ее самоубийстве или
аресте потрясли только одного из всех московских поэтов:
"...единственным - с моего ведома - Вашим другом /друг-дейст-
вие!/ среди поэтов оказался Маяковский, с видом убитого быка
бродивший по картонажу "Кафе поэтов". Убитый горем - у него,
правда, был такой вид. Он же и дал через знакомых телеграм-
му с запросом о Вас, и ему я обязана радостью известия о Вас".
/Неиэд. письма, стр. 58/ А.Эфрон и А.Саакянц сообщают, что
в 1923 году Цветаева на рукописи этого стихотворения приписа-
ла: "В благодарность за Ахматову", а в 1939 году посвящение
формулировано так: "Владимиру Маяковскому, единственному из
московских поэтов, обеспокоившемуся проверить мнимую смерть
Ахматовой" /Анна Ахматова, Избр. произ.,М.,1965, Примечания
А.Эфрон и А.Саакянц, стр.745. Здесь же рассказана история
отношений Цветаевой и Маяковского/. Для Цветаевой Маяковский
был великим поэтом» во многом она была близка к нему и ощу-
щала эту близость.

/стр. 66-73/ Цикл Ханский полон 1-4

Этот цикл из 4 стихотворений - первое свидетельство того,
что Цветаева приняла решение о бегстве из России, оказавшей-
ся под властью новых татарских ханов. /"Будет с меня Конскую
кость Жрать с татарвой. Сопровождай, Столб верстовой!"/

/стр.74/ "Семеро,семеро..."

Стихотворение, тоже связанное с решением эмигрировать и
"сменить кожу" - начать новую жизнь. По народному поверью
ХХХ111
змея за лето сбрасывает шкуру шесть раз и остается в седьмой,
/стр. 75/ "Блаженны дочерей твоих, Земля..."
Впоследствие, готовя сборник в 1940 г., Цветаева ввела
это стихотворение в цикл "Афродите", снабдив его номером 1.

Цикл "Афродите" 1-3

В сборнике 1940 г. этот цикл состоял из 4 стихотворений
/первым было предыдущее/.

/стр. 00/ С такою силой..."

Разлука - видимо, здесь имеется в виду решение об отъезде,
/стр. 81/ "Молодость моя!—"

В сборнике 1940 года это стихотворение было объединено с
написанным двумя днями позже "Скоро уж из ласточек - в кол-
дуньи" /стр.83/ в цикл под названием Молодость.

/стр.85/ "Так плыли: голова и лира..."

В сборнике 1940 года это стихотворение озаглавлено "Орфей".
По мифу, вакханки растерзали Орфея и бросили его голову и
лиру в реку Гебр. "...к острову тому" - Лесбос, родина Сафо.
Для издания 1940 года в последней строке слово лесбиянки за-
менено на поселянки. Об интересе Цветаевой к этой стороне
жизни - см. ее цикл "Подруга", посвященный Софии Парной
/1914-1916/ в кн. С.Парной, Собрание стихотворений, Ардис-
Анн Арбор, 1979, стр. 289-304, там же ст. С-Поляковой, стр.15
сл. Также - написанный Цветаевой по-французски эссе Моп
Сгеге ^еш1п1п, 1еЬЪге к 1'атахопе, Мегсиге <1е Ггапсе, Р.,
1979, с послесловием СЫв1а1пе ЫшопЪ.

/стр. 06/ "Грудь женская! Души застывший вздох..."
Стихотворение, тематически привыкающее к предыдущему,
/стр. 89/ "Как по тем донским боям..."
Посвящение - Сергею Эфрону. Это стихотворение - антитеза
"Ханскому полону"? там идет речь о бегстве из России, эдесь-
о тяжелой судьбе, если остаться во власти "новых татар":
"...с тобою к стеночке".

/стр. 92/ "Необычайная она! Сверх сил!..."

Для сборника 1940 г. Цветаева озаглавила это стих. "Весть".
Оно представляет собой как бы монолог архангела Гавриила,
приносящего деве Марии "благую весть". В примечании к изд.
1965 г. Ар.Эфрон цитирует следующую запись Цветаевой,свя-
занную с этим стихотворением: "Линия Благовещения; Взгляд.
Она; раскрытые глаза, ожидание... Он хочет сказать, подымает
глаза - остолбеневает - она от взгляда потупляется, он сказал
она ничего не слыиала. Линия движения: при виде его она
встает с колен, он преклоняется. - Встреча глаз. - Она -
ниц, - он - уже вестник - встает."

"Меж жен благословенна ты" - слова, с которыми Гавриил
обратился к Марии.

Возможно, что стихотворение связано с циклом "Благая весть
и со стих. *Вестник"; в таком случае оно утверждает особые
отношения, сложившиеся между Марией /Мариной/ и Вестником.

/стр. 93/ "Как начнут меня колеса..." Стихотворение, со-
держащее трагическое предчувствие поэтического онемения в
эмиграции.

/стр. 94/ "Над синеморсхою лоханью..."

Возможно, воспоминания о коктебельских встречах 1911-1917
годов. Десять лет назад /5 мая 1911 года/ Цветаева встрети-
лась на черноморском побережья с С.Эфроном, с которым она
обвенчалась в январе 1912 года. Напомним, что стихотворение
датировано 12 декабря 1921 года.

/стр. 95/ Ахматовой

Это стихотворение - продолжение цикла иэ одиннадцати сти-
хотворений / 1916/ "Муза", посвященного Ахматовой и опубли-
кованного в сб. "Психея" /стр.81-88/. Уже там,в стих. 7
/"Ты, срывающая покров..."/, Ахматова была названа чернокниж-
ницей; в том же стихотворении утверждается черный цвет,
как наиболее близкий Ахматовой:

Вижу красные паруса
И один - между ними - черный.

В самом деле, черный - самлй употребительный цветовой
эпитет у Ахматовой: черный сон /1913-1918/, черный орел/1915/
черная язва /1920/, черный стыд /1917/, "Черной нищенкой
скитаться" /1917/, "Черный, душный мед" /1917/ и мн. др.
Отсюда у Цветаевой - Дни полночные твои, чернокосынька, чер-
нокрылынька, чернокнижница

"Один заживо ходил Как удавленный" - имеется в виду Ни-
колай Владимирович Недоброво /1884-1919/, умерший в декабре
1919 года в Ялте от туберкулеза. "Другой к стеночке пошел...*
- Н.С.Гумилев, расстрелянный 24 августа 1921 года. Не загла-
дить тех могил Слезой, славою... Сама Ахматова в октябре
1921 года писала:"Я гибель накликала милым, И гибли один за
другим. О, горе мне! Эти могилы Предсказаны словом моим..."
Знать, в два перыдха тебе... Возможно, речь идет о настойчи-
вых приглашениях Ахматовой заграницу от ее эмигрировавших
друзей.

В письме от 26 апреля 1921 года Цветаева сообщала Ахмато-
вой: "Готовлю еще книжечку "Современникам", - стихи Вам, Бло-
ку, Волконскому". Этот сборник не состоялся, но стих. Ахмато-
вой, вероятно, предназначалось для него. "Вы мой самый люби-
*<лй поэт”, писала Цветаева в том же письме. См. так же в очер
ке "Нездешний вечер" /1936/. Встреча обеих поэтесс имела мес-
то лишь в 1940 г.

/стр. 97-100/ Москве

Цикл из двух стихотворений. Шесть лет назад Цветаева посвя-
тила Москве цикл из 9 стихотворений "Стихи о Москве" /во-
шел в сборник "Версты", до того был опубликован в "Северных
Записках", 1917 год, №1 - кроме »5, иронического по отноше-
нию к царям/. Новые стихи "Москве" содержат полемику Цвета-
евой с самой собой, со своими стихами 1916 года: "Первород-
ство - не сиротство! Не опекаюсь..." и т. д. В строфе 18
имеются в виду могилы революционеров на Красной площади
/"...не за гривну!"/; Цветаева не сочувствует их идеям, но
полна уважения к их подвигу. Иверская мати - часовня Ивер-
ской Божьей матери стояла близ Кремля; в стихах 1916 года
она упоминается дважды, - ^"А вон за тою дверцей. Куда народ
валит, - там Иверское сердце, Червонное горит" /стих.8/.

Второе стихотворение развивает строфы 7-9 первого, и развер-
тывает мысль о революционерах: "Тоже праведники были, - не
за гривну!..."

Цветаева окончила 1921 год стихами, полньвни высокой тер-
пимости, стоящими выше партийной вражды:

Тайная страсть моя.
Гнев мой явный -
Спи,

Враг I

/стр, 101/ Новогодняя

Посвящение - Сергею Эфрону. Строфа 7 - ... исчез старик.
Имеется в виду 1921 год. Этот застольный гимн еще содержит
некоторые намеки на доблесть белых, "Добровольная дань,
Здравствуй, добрая брань ..."/, но весьма смутные, замаскиро-
ванные.	%

/стр. 103/ Новогодняя /вторая/
То же посвящение.
Столь же смутные намеки на образность Лебединого стана в
строфах 1,7 /Тоска лебединая,В очах твоих Дон ночевал/ и 8.

/стр. 105/ "Каменногрудый..."

Стихотворение о роке, уравнивающем всех людей /"Никаких
Высочеств 1"/: это тот деспот, который губит, среди прочих
людей, и Пушкина /убитого тираническим самодержавием/ и Шенье
/убитого тиранической революцией/. Напомним, что французский
поэт Андре Шенье в 1794 г. был гильотинирован якобы за учас-
тие в роялистском заговоре.

/стр. 106/ Алексею Александровичу Чаброву. "Не ревновать
и не клясть..."

Стих. посвящено А.А. Подгаецкому-Чаброву /1888-19357/,
актеру и музыканту, которого Ар.Эфрон называет "незабываемым
арлекином из Покрывала Пьеретты , человеком мятущимся, вос-
торженным, неуравновешенным. Ему Марина посвятила в 20 -ые
годы свою поэму "Переулочки", за негасимость его смятенности
и за то, что в такое бесподарочное время он - однажды - пода-
рил ей розу". /Страницы воспоминаний, стр.42/ Сама Цветаева
в письме к Эренбургу /март 1921/: "Чабров - мой приятель:
умный, острый, впивающийся в комический бок вещей... прекрас-
но понимающий стихи, очень причудливый, любящий всегда са-
мое неожиданное и всегда до страсти! Друг покойного Скрябина",
/цит. там же, стр.77/ Позднее, во Франции, А.А. Чабров при-
нял католичество и стал священником на Корсике. Эм. Миндлин
передает рассказ Ар.Эфрон: "В 30-ые годы разыскал нас, при-
ехал в Париж, раза 2-3 приходил в бедной потрепанной су-
тане, с тонзурой на темячке и ... все такой же" /Эм.Миндлин.
Необыкновенные собеседники, стр. 72/.

В письме О.Е.Черновой в Париж от 6 Х1 1924 г. Цветаева
просила: "Непременно опишите мне встречу с Чабровьм и, если
доведется покажите ему "Переулочки" в "Ремесле". Он Наверное
не видел посвящения!”

/стр. 107/ "По нагориям..."

В Иэбр. произв. 1965 разночтение: в строфе 5 вместо речь -
путь /исправлено по рукописи/. Это стихотворение об отъезде
в эмиграцию /"В край без праотцев"/, но и, одновременно, о
предстоящем поэту пути в будущее /"...поверх Внуков - к пра-
внукам"/.

/стр. 109/ "Не похорошела за годы разлуки..."

Посвящение - Сергею Эфрону, в ожидании предстоящей встре-
чи.

/стр. 110/ "Верстами врозь разлетаются брови ..."

Судя по словам о "белом деле”, примыкает к предшествующе-
му.

/стр. 111-112/ Посмертный марш

Третье иэ того же /необозначенного/ цикла: окончательное
признание гибели "белого дела" /"Добровольчество! Кончен
бал!...*/.

/стр. 113/ "Завораживающая! Крест..."

Другой аспект той же темы: разочарование.

/стр. 114-115/

Два стихотворения, объединенные темой Соловья-разбойника,
- попытка понять справедливость народного бунта.

/стр. 117/ Дочь Каира

Иаир - по Евангелию, иудей иэ Капернаума, дочь которого
воскресил Иисус.

/стр. 122-124/

Эти два стихотворения, как и несколько предыдущих, - о
судьбе России и трагедии гражданской войны. Последнее - "Сом-
кнутым строем* - завершающий плач по белому движению и пос-
ледний приговор ненависти, одушевляющей братоубийственные
схватки, между тем как "сын - раз в крови">то-есть, пролив-
ший кровь за свою страну - сын ее, он "Собственньм телом

XXXVIII
отдал за всех".

/стр. 125-146/ Сугробы

Цикл из одиннадцати /неномерованных/ стихотворений, по-
сещенный Эренбургу. Отношения Цветаевой с Эренбургом были
сложными} об этом можно судить и по стих. Вестник /см.
вше/, и по надписи, которую Цветаева сделала Эренбургу на
книге "Разлука" : "Вам, чья дружба мне далась дороже любой
вражды и чья вражда мне дороже любой дружбы. Эренбургу от
Марины Цветаевой. Берлин, 29 мая 1922" /См. Эренбург,Люди,
годы, жизнь, т.1,М.,1961,стр.372/. По словам самой Цветае-
вой, Эренбург требовал от нее простоты и прямоты, отказа от
"романтической бутафории". Он считал ее русскую "Вандею" -
"книжной выдумкой, нелепой романтикой, за которую Марина
расплатилась своей искалеченной, труднейшей жизнью" /там же,
стр. 371/» он позднее, в Берлине, отговорил ее от публикации
сборника "Лебединый стан", прославляющего белое движение;
впрочем, Цветаева и ранее /это видно по янв. и февр. стихот-
ворениям 1922 из "Ремесла"/ поняла и обреченность белых, и
губительность братоубийственной ненависти. Это настроение и
поддержал в ней Сергей Эфрон» по словам Эренбурга, "Лебеди
в его рассказах выглядели воронами" / там же, стр. 372/.
Посвящение Эренбургу цикла "Сугробы" также и знак благодар-
ности "вестнику", нашедшему для Цветаевой ее, казалось бы,
пропавшего мужа и помогшему им обоим обрести друг друга.

/стр. 147/ Переулочки

Посвящено А.А. Подгаецкому-Чаброву - см. примеч. к стр.106
Сшсл поэмы темен, Цветаева сама писала Пастернаку; "Фабула
/связь/ ни до кого не доходит, - только до одного дошла: Чаб-
рова, кому и посвятила, но у него дважды было воспаление моз-
га! Для меня вещь ясна, как день, все сказано. Другие слы-
шат только шу>«, и это для меня оскорбительно. Это, пожалуй,
моя любимая вещь, написанная, мне нужно и важно знать, как -
Вам. Доходят ли все три царства и последний соблазн? Ясна
ли грубая бытовая развязка?” /письмо Пастернаку от 10 мая
1923 года в кн.:Неизданные письма,1972, стр.289/ Другое объяс-
нение поэмы см. в письме Цветаевой к Ю.Иваску от 11 ноября
1935 - в ответ на его просьбу растолковать загадочный текст;
это, писала она, повесть об искушении души - высотой.

Позднее, в письме от 25 января 1937 года - подробнее: Цветае-
ва ссылается на былину о Маринке, которая живет в улице Иг-
натьевской и превращает юношей в туров... "Лейтмотив - иску-
шение, сперва "яблочком", потом радугой, огненной бездной,
наконец - седьмые небом" /см. выие мою статью "Путь к России"/.

В однотомнике Марины Цветаевой 1965 года /Москва, Библиоте-
ка поэта, большая серия/ из 105 пьес сборника "Ремесло" опуб-
ликовано лишь 35, то-есть одна треть. В оглавлении ш звездоч-
ками отмечаем те вещи, с которыми советский читатель знаком
по этому изданию

х!
МАРИ НА ЦВЕТАЕВА

РЕМЕСЛО

КНИГА стиховъ

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО

ГЕЛИКОНЪ

МОСКВА/БЕРЛ И НЪ
19	2	3
Эта книга отпечатана въ 1923 году
въ типографш „Буква" О. Ш. Ь. Н.
для книгоиздательства „Геликонъ"
РЕМЕСЛО

У Ч Е И И К Ъ

1

Быть мальчикомъ твоимъ св*тлоголовымъ,
— О, черезъ вс* в*ва! —

Зв пыльиымъ пурпуромъ твоимъ брести въ еуровомъ
Плащ* ученика.

Улавливать еввозь вею людскую гущу
Твой вздохъ жпотворящъ
Душой, дыхан!емъ твопгь живущей,
Кавъ дуновеньемъ — плащъ.

Поб*доносн*е Царя Давида
Чернь раздвигать плечомъ.
Ота ве*хъ обидь, ота всей венной обиды
Служить теб* плащомъ.

Быть между спящими учениками
Т*мъ, кто во ей* — не спита.
При первом* чернью занееениомъ каин*
У» не плащъ — а щита!

(О, этота етихъ не самовольно нрерванъ!

Ножъ черезчуръ остеръ!)

И — вдохновенно улыбнувшись — первымъ
Взойти на твой воетеръ.

Москва, 2-го русск. апрпля 1921 г.
Есть нШй часъ — какъ сброшенная мажа:
Когда въ себ'Ь гордыню укротить.

Часъ ученичества, онъ въ жизни каждой
Торжественно - неотвратимъ.

Высок!! часъ, когда еложнвъ оружье
Къ ногамъ укаааннаго яамъ — Перетомъ,
Мы пурпуръ Вонна на мФхъ верблюж!й
См-Ьняеиъ на пескЪ морекомъ.

О этоть часъ на подвить наеъ — какъ Голоеъ
ВздыиающШ явь своеволья дней!

О этоть часъ, когда какъ спелый колоеъ
Мы клонимся оть тяжести своей.

И колоеъ вэросъ, и часъ веселый пробилъ,
И жернововъ возжаждало верно.

Законъ! Законъ! Еще въ земной утробе
Мной вожделенное ярмо.

Часъ ученичества! Но зримъ и вйдонъ
Другой намъ светъ, — еще варя зажглась.
Благословенъ ему грядущШ следомъ
Ты — одиночества верховный часъ!

2-го апрпля.
Солнце Вечера — добрее
Солнца въ полдень.

Иаув’Ьретвуеть — не гр’Ьеть
Солнце въ полдень.

Отр’Ьшенн-Ье и вротче
Солнце — въ ночи.

Умудренное, не ходетъ
Бить намъ въ очи.

Простоте* свое* — тревожа —
Королевсвой,
Солнце Вечера — дороже
ПЪенопФвцу!

Распинаемое тьмой
Ежевечерне,
Солнце Вечера — не вланяетел
Черни.

Низвергаемый еъ престолу
Вспомни — Феба!

Низвергаемый — не долу
Смотрить — въ небо!

О, не медли на соседней
КоловолыгЫ
Быть хочу твоей последней
Коловольней.

3-го апрпля.
Пало прениже волнъ
Бремя дневное.

Тихо взошли на холмъ
Вечные — двое.

ТЬсно — плечо еъ плечомъ —
Встали въ молчанье.

Два — подъ одннмъ плащомъ —
Ходить дыханья.

Завтрашнихъ спящихъ войнъ
Вождь — и вчерашнихъ,
Молча етоятъ двойной
Черно» башней

Зм1я мудрей етоятъ,
Голубя вротче.

— Отче, возьми въ назадъ,
Въ жизнь'сво», отче!

Черезъ все небо — дымъ
Воииетвъ Господнихъ.

Борется плащъ, двойнымъ
Вздохомъ приподнять.
Ревностью взоръ разъять,
Молятъ и ропщеть...
— Отче, возьми въ закатъ,
Въ ночь свою, отче!

Празднуя ночи входъ
Дышать пустыни.

Тяжко — какъ спелый нлодъ —
Падаеть: — Сыне!

Смолкло въ своемъ хл-Ьву
Стадо людское.

На золотомъ холму
Двое — въ покой.

6-го анрнля.
Быль часа чудотворена  полна,
Кака древн!я были.

Я помню — бока б бока — нв холма,
Я помню — всходили . . .

Ручьева ниспадающиха р4чь
Сплеталась предивно

Са плащома, нпепадающимъ еа плеча
Волной неизбывной.

Вее выше, все выше — высота
Последнее злато.

СновидческШ го лось: Восхода
Навстречу Завату.

5-го апрпля.
в '

Вее ввликол'Ъпье

Трубъ — линь только лепеть

Травъ — передо Тобой.

Вее ввликол'Ъпье

Бурь — лишь только щебетъ
Птяцъ — передо Тобой.

Вее великол-Ъпье

Крылъ — лишь только трепетъ
ВЪгь — передо Тобой.

10-го апрпля.
7

По холмамъ — круглымъ и емуглымъ,
Подъ лучемъ — еильнымъ  пыльнымъ
Сапожкомъ — робшмъ и вротшмъ —
За плащомъ — рдянымъ и рванымъ.

По пеекамъ — жаднымъ  ржавымъ,
Подъ лучемъ — жгущжмъ и пьющамъ,
Сапожкомъ — робшмъ и кротшмъ —
За плащомъ — сл’Ьдомъ и ел'Ьдомъ.

По водиамъ — лютымъ и вздутымъ,
Подъ лучемъ — ги'Ьвнымъ ж древшмъ,
Сапожкомъ — робшмъ и кротшмъ —
За плащомъ — лгущимъ и лгущимъ . .

12-го апрпля.
КН. С. И. ВОЛКОНСКОМУ

Стальная выправка хребта
И вороненой стали волом.

И чудодейственный — слегка —
Чуть прикасающШся голосъ.

Какое-то скольженье вдоль —
Ввыеь — беэъ малейшего нажима . . .

О духъ неуловимый — столь
Язвящ!й — сколь неуязвимый!

Земли не чующШ, ничей,
О безучаеНе, съ которымъ
— С1ятельный — лишь тЬнь вещей
Следишь высокомернымъ взоромъ.

Въ мигь отрывающШея — весь!

Въ ладь дышащШ — съ одной вселенной!
Всегда отсутствующи здесь,
Чтобъ тамъ присутствовать беземенно.

Май.
На што мв’Ь облака к степа
И вся подсолнечная ширь!
Я раб'ь, свои взлюбивш!й ц-Ьпи,
БлагословляющШ Сибирь.

Эй вы, обратные по трахту!
Поклонъ вепкимъ городамъ.

Свою заетЪночную шахту
За вею свободу не продамъ.

Поклонъ теб’Ь, градъ БожШ, К1евъ!
Поклонъ, престольная Москва!

Поклонъ, мои д-Ьла м!рек1я!
Я еынъ, не помнящШ родства . . .

Не вставить — любоваться рожью
Покойнпъ, возлюбивши гробь.
Заворожилъ оть свФта Божья
Меня верховный рудокопъ.

20-го апрпля.
Душа, не знающая мЪры,
Душа хлыста и изувера,
Тоскующая по бичу.

Душа — навстречу палачу,
Кать бабочка изъ хризалиды!
Душа, не съевшая обиды,
Что больше колдуновъ не жгуть.
Кап смоляной высок!! жгуть
Дымящая подъ власянице! . . .
Скрежещущая еретица,
— Саванароловой сестра —
Душа, достойная костра!

27-го апрпля.
О первое солнце надъ первыми лбомъ!

И »тп — нв солнце прямо —

Дымящ1е — чернымъ двойными жерломъ —
Бодыше глаза Адама.

О первая ревность, о первый ядъ
ЗмЪнный — подь грудью л'йвой!
Въ высокое небо вперенный взглядъ:
Адамъ, проглядЪвшШ Еву!

Врожденная рана выеокнгь душъ,
О Зависть моя! О Ревность!

О вгЬхъ мн-Ь Адамовъ затмивш1й Мужъ:
Крылатое солнце древнигь!

'27- апрпля.
Косматая звЬзда,
Спешащая ВЪ НПуда
Ивъ страпшаго ниоткуда.
Между прочить овецъ приблуда,
Въ златорунным тЬ стада
Налетающая, ваиь Ревность —
Волосатая звезда древнмхъ!

27-го апрпля.
МАРИНА

1

Быть голубкой его орлиной!

Больше матери быть, — Мариной!

В’Ьстовьпгь — часовымъ — гонцомъ —

Зпаменосцемъ — льстецомъ прдворнымъ!

Серафимомъ и псомъ дозорнымъ
Охранять непокойный сонъ.

Сальиыхъ карта захватив!, колоду,
Ногу въ стремя! — сквозь огнь н воду!
Гд'Ь верхомъ — гд'б ползвомъ — гдй вплавь!

Тростникомъ — ивнякомъ — болотомъ,
А гд-Ъ конь не берета, — тамъ лётомъ,
ВсЪ в$тра полонивши въ плащъ!

Чернымъ вихремъ летя беззвучнымъ
Не подругою быть — сподручнымъ!
Не единою быть — вторымъ!

Бднэнецомъ — двойннкомъ — крестовымъ
Стройнымъ братомъ, огнемъ костров ымъ,
Ятаганомъ его вривымъ.

Гуль кремлевекихъ гостей незваныхъ.
Если имя твое — Басмановъ,
Отстранись. — Уступи любви!

Распахнула платокъ нагрудный.

— Руки настежь! — Чтобъ въ день свой судный
Не въ басмановекой веталъ крови.

28-го апрпля.
о

Тремъ Самозванцямъ женя.
Мнишка падмепнаго дочь,
Ты — гордецу своему
Не родившая сына ...

Въ проетоволосости сна
Въ гулк!й оконный пролетъ
Ты гордецу своему
Не минувшая елЬдомъ.

На роковой площади
Отъ оплеухъ и плевковъ
Ты гордеца своего
Не покрывшая гЬломъ.

Въ масгЪ дурацкой лежалъ,
Съ дудкой кровавой во рту.
— Ты, гордецу своему
Не отершая пота . . .

— Своекорыстная кровь!

Проклята, проклята будь

Ты — Лжедммнтр1ю смогшая быть Лжемарнпой!

28-го апрпля.
3

— Сердца, жам'Ьпа!

— Но не разлука!

И воровскую смуглую руку
Къ б'Ьшмъ губамъ.

Краткая встряска костей о плиты.
— Гришка! — Димитри!

ЦареубШцы! Пеёкровь холопья!
И — повторешпогь прыжкоиъ —
На копья!

28-го апрпля.

И
4

— Грудь Ваша благоуханна,
Какъ розмариновый ларчигь . . .
Яеновельможна панна . . .,
— Мой молодой гоеподарчнкъ . . .

— Ч'Ьмъ заплачу за щедроты:
Темень, негромокъ, неприэнанъ . . .
Изъ-подь рФеничнаго взлету
Что-то ответило: — Жизнью!

Въ каждомъ пришельце гонимомъ
Пану мы Тезусу — служить . . .
Мнете въ замешательстве мнммомъ
Гореть неподдЪльныхъ жемчужинъ.

Перлы раэсыпались, — слезы!
Каждой ресницей нац&шеь
Смотрите, какъ въ прахе елозя
Ихъ подбираете пришелецъ.

30-го апрпля.

Н
Какъ разгораются — какимъ валежнпомъ!

На площадяхъ ночвыхъ — святыня кров имя!
Предъ еамозванческимъ указомъ Нежности —
Что наши доблести и родословный!

Съ какой торжественною постепенностью
Спадають выспренный обветшалости!

О наши прадедовы драгоценности
Подъ еамозванчеекимъ ударомъ Жалости!

А проще: лобъ склонивши въ глубь ладонную,
Въ сознаньи низости и неизбежности —
Внизъ по отлогому — по неуклонному —
Неумолимому наклону Нежности . . .

Май.
ПАМЯТИ Т. 0. СКРЯБИНОЙ, —

етихи, написанные ей еще при жизни.

Безсонница! Другь мой!

Опять твою руку

Съ протянутымъ вубвомъ
Встречаю въ беэзвучно-
Звенящей ночи.

— Прельстись!
Пригубь!

Не ввыеь,
А въ глубь.
Веду . . .
Губами приголубь . . .
Голубва! — Другь!
Пригубь.

Прельстись!

Испей!

Отъ веФхъ страстей —
Устой,
Отъ всЬхъ вестей —
Повой.

— Подруга! —
Удостой.
Раздвинь уста!
Всей нЬгой устъ
Разного куби край
Возьми —
Втяни,
Глотпи:

— Не будь. —
О другъ! Не обезсудь.

Прельстись!

Испей!

Изъ всйхъ страстей

СтрастнМшая, изъ всйхъ смертей
Н'Ьжн'Ьйшая . . . Изъ двухъ горстей
Мопхъ — прельстись! — испей.

М1ръ бёзт> вФети прошить. — Въ нигд'й
Затопленные берега.

— Пей, ласточка моя! — На дн’Ь
Растопленные жемчуга . . .

Ты море пьешь,

Ты зори пьешь.

Съ какимъ любовпикомъ кутежъ

Съ моимъ

— Дитя —
Сравннмъ!

А если опросить (научу!)

Что, дескать, щечки не св Ъжи, —
Съ Безеонницей кучу — скажи —
Съ Безеонницей кучу . . .

Май.
РАЗЛУКА

Сереж*
1

Башенный бой

ГдЬ-то въ Крейл*.
Гд* на аемл-Ь,
Гд* —

Кр*поеть ноя,
Кротость ноя,
Доблесть моя,
Святость моя.

Башенный бой.

Брошенный бой.

Гд* на земл* —

Мой

Домъ,

Мой — еонъ,

Мой — ем*хъ,
Мой — св*тъ,
Узкнхъ подошвъ — ел*дъ.

Точно рукой
Сброшенный въ ночь —

Бой.

— Брошенный мой!

Май.
а

Уроненный такъ давно

Вздымаю руки.

Въ пустое черное окно

Пуетыя руки

Бросаю въ полуночный бой

Часовъ, — домой

Хочу! — Вогь такъ: вниэъ головой
— Съ бапшн! — Домой!

Не о булыжнигь площадной:
Въ шепотъ и шелестъ . . .

Мн4 нЪк1й Воинъ молодой
Крыло подстелетъ.

Май.
Все круче, все круче
Заламывать руки!
Межъ нами не версты
Земныя, — разлуки
Небесный р’Ъкн, лазурный земли,
ГдЬ другь мой навыки уже —
Неотьемлемъ.

Стремить столбовая
Въ ееребряиыгь ебруять.
Я рукъ не ломаю!

Я только тяну игь
— Безъ звука! —
Какъ дерево-иашетъ*рябииа
Въ разлуку,
Во елЬдъ журавлиному клину.

Стремить журавлиный,
Стремить безоглядно.
Я еп'Ьен не сбавлю!
Я въ смерти — нарядной
Пребуду — твоей быстротй златоперой
Последней опорой
Въ потерять простора!

1юнь.
4

Смуглой оливой
Скрой изголовье.

Боги ревнивы
Къ смертной любови.

Каждый имъ шелееть
Внятенъ и шорохъ.
Знай, не теб^ лишь
Юноша дорогь.

Роскошью майской
Кто-то разгнЪванъ.
Остерегайся
Зоркаго неба.

Думаешь — скалы
Менять, утесы,
Думаешь, славы
М-Ьдноголоеый

Зовъ его — въ гущу,
Грудью на копья?

Валь вовстающ!й
— Думаешь — топить?

Дольнее жало

— В’Ьришь — вонзилось?
Пуще опалы —

Царская милость!
Плачешь, что поздно
Бродить въ низинахъ.
Не земнородныхъ
Бойся, — невримыхъ!

Каждый имъ волоеъ
В'Ьдомъ на гребн*.
Тысячеоки
Боги, какъ древде.

Бойся не тины, —
Тверди небесной! '
Ненаеытино —
Сердце Зевееа!
12-го «юня.
а

Тихонько

Рукой осторожной н топкой

Распутаю путы:

Рученкн — и ржанью

Послушная, зашелестеть амазонка
По звонкимъ, пустынь ступеняиъ рааставанья.

Топочетъ и ржетъ

Въ ос!янномъ пролет*

Крылатый. — Въ глаза — полыханье разевЪта.

Рученкн, рученкн!

Напрасно зовете:

Межъ нами — струистая лЬстница Леты.

14-го 1ЮН.1.
Сйдой — не увидишь,
Болыпимъ — не увижу.
Иэъ глазъ неподвижныхъ
Слезинки не выжмешь.

На вею твою муку,
Равэоръ — плачь:
— Броеь руку!
Оставь плащъ!

Въ безстрает1и

Каменноокой камеи,
Въ дверяхъ не помедлю,
Какъ матери медлить:

(Всей тяжестью крови,
Кол’Ънъ, глазъ —
Въ послФднШ земной
Рааъ!)

Не крДдущимея перешибленнымъ ав’Ьремъ, —
НЪть, каменной глыбою
Выйду изъ двери —
Игь жизни. — О чемъ же
Слезамъ течь,
Разъ — камень еъ поить
Пдечъ!

Не камень! — Уже
Широтою орлиною —
Плащъ! — и уже по мэурнымъ стрешнамъ
Въ тотъ градъ ое!янный,
Куда — взять
Но емФетъ дитя
Мать.
7

Роствомъ серебрянымъ
Рванулся ввысь.

Чтобъ не узр-Ьлъ его
Зевесъ —
Молись!

При порвомъ шелестЪ
Страшись и стой.
Ревнивы въ прелести
Они мужской.

Звериной челюсти
Страшней — ихъ зовъ.
Ревниво въ прелести
Гп’Ьздо боговъ.

Цветами, лаврами
Заманить ввысь.

Чтобъ не нзбралъ его
Зевесъ —

Молись!
Все небо въ грохотЬ
Орлнныхъ врыть.
Всей грудью грохайся —
Чтобъ не еоврылъ.

Въ орлиномъ грохотЬ
— О клювъ! О кровь! -
Ягненокъ крохотный
Повисъ — Любовь . . .

Простоволосая,
Всей грудью — ннцъ . .
Чтобъ не воэнееъ его
Зевееъ —
Молись!

16-го 1юня.
8

Л знаю, я знаю,
Что прелесть земная,
Что эта разная,
Прелестная чаша —
Не бол’Ье ваша,
4<игь воздухъ,
Ч'Ьмъ зв'Ьады,
Ч’Ьмъ гнЬзда,
Повисш1я въ зоряхъ.

Я знаю, я знаю
Кто чапгЬ — хозяннъ!
Но легкую ногу впередъ — башней
Въ орлиную высь!

И врыломъ — чашу
Оть грозпыхъ и розовыхъ уетъ —
Бога!

17-30 1ЮНЯ.

и
М. А. Кузьмину.

Два зарева! — нктъ, зеркала!

Н4тъ, два недуга!

Два еерафнческихъ жерла,
Два черныхъ круга

Обуглеипыхъ — иаъ льда эеркалъ,
Съ шить тротуарпыхъ,
Черевъ тысячеверетья залъ
Дымить — лолярныхъ.

Ужасные! Пламень и мракъ!

Дв'Ь черныхъ ямы.

Безеонные мальчишки — такъ —
Въ больницахъ: Мама!

Страхъ и укоръ, ахъ и аминь . . .

Вамахъ величавый . . .

Надь каменност1ю простынь —
Дв'Ь черныхъ славы.

Такъ знайте же, что р’Ьки — вспять,
Что вамнм — помнить!

Что ужъ опять опи, опять
Въ лучахъ огромныхъ

Ветвить — два солнца, два жерла,
— НФть, два алмаза! —
Подземной бездны зеркала:
Два смертныхъ глаза.

19-го »юня.
В Ъ С Т II И К У

Скрежещуть якорныя звенья,
Впередъ, крылатое жилье!
Покрепче чЬмт> благословенье
Съ тобой — велШе мое!

Мужайся, корабелыцикъ юный!

Впередъ въ лазоревую рожь!
Ты больше нежели Фортуну —
Ты сердце Цезаря везешь!

Смирить лазоревую ярость

Ресницъ моихъ — единый взиахъ!

Дыхан1емъ надуть твой парусь
И не нуждается въ ветрахъ!

Обветренный руки стиснувъ,
Слежу. — Не верь глазамъ! — Вее ложь!
Доподлинный и рукописный
Приказъ Монархини везешь.

Два слова, звонк!я какъ пшоры,
Две птицы въ боевомъ грому.
То зовъ мой — тысяча который! —
Къ единственному одному.

Въ страну, где солнце правосудья
Одно для шицдкъ и вельможъ
— Между рубахою и грудью —
Ты сердце Матери везешь.

20-го (юня.
Г Е О Р Г I И

С. э.
1

Р-Ьеницы, рЬеницы,
Склоненпыя ницъ.
Стыдливост!» р'Ьсницъ
Затменныя — солнца въ в’ЬпцЬ стр’Ьлъ)
— Сколь гровенъ  сколь яеепъ! —
И плащъ его — быль — красенъ,
И конь его — быль — б’Ълъ.

Смущается Всадникъ,
Гордится конь.
На дохлого гада
В'йл’ЬйптШ вонь
Взираеть въ полоборота.
Въ полъока пшроваго
Вел’Ьдъ копь»

Въ пасть красную — дико равдувъ новдрю —
Раскосость» огнеокой.
Смущается Всадникъ,
Снисходить кош»
Издохшаго гада
Дрянную кровь
— Янтарную — легкпмъ ековомъ
Минуетъ, — янтарная кровь течетъ.
Взнесеннымъ копытомъ застывъ — съ выеотъ
Лебединого поворота.

Безропотенъ Веадникъ,
А вонь брезгливъ.
Гремучего гада
Копьемъ пронзивъ —
Сколь екроменъ и сколь томенъ!
Въ в’Ътрахъ — высокб — сйдлецо твое,
Ручной осокой — копьецо твое
Воть-воть запоеть въ воековыхъ перстахъ
у рововыхъ устъ
Подъ прикрытьемъ стрЪлъ
Р-Ьсничпыхъ,
Вепоетъ, всклнчеть.

— О страшная тяжесть
Свершенныхъ Д’Ьлъ!

И плащь его красенъ,
И конь его б-Ьлъ.

Любезнаго Всадника,
Конь, блюди!

У ийжнаго Всадника
Боль въ груди.

Ресницами жемчугь нижеть . . .
Святая ивонва — лицо твое,
Заватнымъ лучемъ — копьецо твое
Ивъ длинныхъ перстовъ брывжеть.
Иль лучъ пурпуровый
Косить копьемъ?
Иль красная туча
Взнелмь плащомъ!

За красно» туче» —
Б’Ълы* домъ.

Тань впустить

Вдвоемъ

Съ конемъ.

Склоняется Всадпкъ,

Дыбятся конь.

Вее слабые вокрутъ копьеца ладонь.
Воть-вотъ не снесетъ Победы!,
— Колеблется — никнетъ — и велЪдъ вонь»
Въ янтарную лужу — воогЪдъ вонь»
Скользнувшему.

— Басенный взмахъ

Стр'йлъ . . .

Плащъ враеенъ, конь бЪлъ.

26-го (юня.
О тяжесть удачи!

Обида Победы!

ГеоргШ, ты плачешь,
Ты красною д’Ьвой
БгЬдтгЬешь падь д-Ьломъ
Своихъ двухъ

Внезапно-чужихъ
Рукъ.

Конь брезгуетъ Гадомъ,
Ты брезгуешь глаеозгь
Поб'Ьднымъ. — Тяжелымъ снарагдовымъ наеломъ
Стекаеть кровища.

Драконь спить.

На всю свою жизнь
Сыть.

Взлетавшею гривой

Затаенное солнце.

Стыдливости датской
Съ гордынею конской
Союзъ.

Ивъ сЪдла —
Въ небеса —
Куеть.

Брезгливая грусть
Усть.
Конь брезгуетъ Гадомъ,
Ты брезгуешь даромъ
Царевымъ, — ея подвУнечнымъ пожаромъ.
Церковною ладанной:
Строгь — скупъ —

Въ безжалостный

Ревъ

Трубъ.

Трубите! Трубите!

Ужъ слушать недолго.

Ужъ нУжный тростникъ побудительный — долу.
Дотрубленный долу
Пошить. — Смолкъ.

И облачный — ввысь! —
Столбъ.

Клонитесь, клонитесь,
Послушный травы!
ЗардУвшШея подо оплеухою славы —
БлУднУеть. — Домой, трубачи! — Спить.
До судной трубы —
Сыть.

28-го (юня.
Сии1я версты
И зарева горн!я!
Победоносного
Славьте — Георг1я!

Славьте, жемчужный
Грозда полуночи,
Дивного муже,
Пречистого юношу:

Огненный плащъ его,
Поевиетъ копья его,
Кровокипящаго
Славьте — коня его!

Зычный мачты
И слободы орл!я!
Громокипящего
Славьте — Георг1я!

Солнцеподобнаго
Въ сил'Ь и въ кротости
Доблесть изъ доблестей,
Роскошь изъ роекошей:

Башенный ростъ его,
Поевиетъ копья его,
Молнкхвоетаго
Славьте — коня его!
Львиные ветры
И глыбы соборныя!

Велнволепнаго

Славьте — Георг! л!

Змея пронзившего,
Смерть победившего,
Въ домъ Госпоже своей
Коннымъ — вступившего!

Зычный разгонъ его,
Поевнстъ копья его, •
Преображенного
Славьте — копя его!

Льстив ыя ивы
И травы поклонный,
Вольнолюбивого,
Узорешеннвго

Юношу — славьте,
Юношу — плачьте . . .
Воть онъ, что розанъ
РайскШ — на травке*.

Розовый рогь евой
На две половиночки —
Победоносецъ,
Победы не вынеснйй.

28-го »юня.
Изъ облаковъ кивающ!я перья.
Какъ передать твое высокомерье,
— ГеоргШ! — Ставленникъ небесныгь ешь!

Какъ передать закрепощенный пыль
Зрачка, и трезвенной ноздри раздутой
На веемъ екоку обузданную смуту.

Переда любезнейшею изъ красоть
Какъ передать — еъ архангельскнхъ выеоть
Седла — копья — содеянного дела

И девственности гневной — эти стрелы
ресничныя — эбеновой масти —
Разящ!я: — Мы не одной кости!

Божественную ведомость завончнвъ,
Какъ передать, Георйй, сколь уклопивъ
— Чуть-что земли не тронувшШ едва —

Поклонъ, — и сколь пронзительно-крива
Щель, заледеневающая сразу:
— О, не благодарите! — По приказу.

29-го (юня.
Съ архангельской высоты еФдла
Евангельск1я творить дфла.
Р'Ьва сгораеть, верста смугла.

— О даль! Даль! Даль!

Въ пронзающей прямиттЬ р^епиць
Пожарищемъ налетать на птицъ.
Копыта! Крылья! Сплелись! Свились!
О высь! Высь! Высь!

Въ заоблачье исчезать какъ снасть!
Двуоч1е разевать какъ пасть!

И не опомнившись — мертвымъ пасть:
О страсть! — Страсть! — Страсть!

29-го меня.
•

А дйвы — не надо.
По вольному хладу,
По синему ел'Ьду
Одинъ я поЬду.

Какъ былъ до победы:
Сиротск1й и вдовый.
По вольному сл-Ьду
Воды родниковой.

Оть славы, отъ гном
Досп'Ьхв отмою.

Во славу Твою
Коня напою.

Храни, Голубица,
Оть града — посевы,
Девицу — оть гада,
Героя — отъ д%вы.

30-го мня.

«В
О всеми ветрами
Колеблемый лотоеъ!
ГеоргШ — робость,
ГеоргШ — кротость . . .

Очей непомерныхъ

— Широкихъ и влажныхъ —

Суровая — детская — смертная важность.

Такъ смертная мука
Глядитъ изъ тряпья.
И вся непомерная
Тяжесть копья.

Не тоть — высочайшШ,
Съ усмешкою гордой:
КротчайшШ ГеорНй,
ТишайшШ ГеоргШ,

ГорчайшШ — свеча моихъ бденШ — ГеоргШ
КротчайшШ — съ глазами оленя — ГеоргШ!

(Трепещущей своре
ПроепвшШ олень.)
— Которому пробнлъ
Георг1евъ день.
О лотосъ мой!

Лебедь мой!

Лебедь! Олень мой!

Ты — всЬ мои бд'Ьньл
И вс'Ь сиоввд’Ьнъя!

Пасхальный тропарь мой!

Поел'йднШ алтынъ мой!

Ты, больше ч!мъ Царь мой,
И больше, чЬмъ еынъ мой!

Лазурное око мое —

Въ вышину!

Ты блудную снова
Вовнесш1й жену.

— Такъ елушай-же! . .

1-го {юля.

(Не докончено за письмомъ).
БЛАГАЯ В Ъ СТ Ь

С. Э.

1

Въ сокровищницу
Полунощныхъ глубинъ
Недрогнувшую
Опускаю ладонь.

Нежь водорослей —
Ни приматы его!

Сокровища н'Ьту
Въ моряхъ — моего!

Въ заоблачную
ПЪеноп'Ьиную высь —
Двумолн1емъ

ОемФлеваюеь — и вотъ

Мн4 жаворонокъ
Обронилъ съ высоты —
Что ай моремъ ты,
Не ва облакомъ ты!

2-го {юля.
Жквъ и эдоровъ!
Громче громовъ —
Какъ топоромъ —
Радость!

Н-Ьть, топоромъ
Мало: быкомъ
Подъ обухомъ
Счастья!

Оглушена,
Устрашена.

Что-же взамЬнъ —
Вырвусь!

И отъ колЪнъ
Вплоть до корней
Вставшихъ волоеъ —
Ужасы

Стало-быть живъ!
В’Ьки емежиъ
Дышешь, зовутъ —
Слышишь ?

(В
Вывезъ корабль?

О ной журавль
МладпНй — во всей
Ста*!

Мертвъ - - и воскресъ
Вздоху въ обрЬзъ,
Камнемъ еъ небееъ,
Ломомъ

По голов*, —

Н*ть, по эфееъ
Шпагою въ грудь —
Радость!

3-го (юля.
Подъ горемъ не горбясь,
Подъ камнеиъ — крылатой —
— Орломъ! — уц'ЬгЪвъ,

Земныхъ матерей

И небееныхъ любовницъ
Двойную печаль

Взваливъ на плеча, —
Горяча мн-Ь досталась
Мальт1йевая сталь!

Но гневное небо
Къ орламъ — благосклонно.
Не еонъ-лн: въ волнахъ

Сонмъ ангеловъ конныхъ!
Межъ ними — осанна! —

Мой — ен’Ьгу б’бл'Ьй . . .

Лилейныл ризы,
— Конь вывезетъ! — Гривой
Всп^нё'нныя зыби.

— Валъ вывезетъ! — Дыбомъ
Встающая глыба . . .

Богъ вынёсетъ . . .
— Охъ! —

1-го *юля.
4

Надь епящимъ юнцомъ — золотые шпоры.
Команда: вскачь!

Уже по пятамъ воровская свора.

ГеоргШ, плачь!

Свободною л'Ъвою кресть нащупалъ.

Команда: вплавь!

Чтобъ всЬмъ до единого имъ подъ купель
СофШскШ, — правь!

Пропали! Нс вьшесутъ сухожилья!

Конецъ! — Сдались!

— Двумолн1емъ раскрепощаете крылья.
Команда: ввысь!

6-го йом.
б

Во вия расправы
Крепись, мой Крылатый!
Быть часъ переправы,
А будеть — расплаты.

Въ тотъ часъ стопудовый
— Межъ бредомъ и былью —
Гребли тяжело
Корабельный врылья.

Межъ Сциллою — да! —
И Харибдой гребли.

О врылья мои,
Журавли-корабли!

Тогда по крутому
Эввсинсвому брегу
Быль топоть Поб’Ьга,
А будеть — Победы.

Въ тотъ часъ непосильный
— Межъ дуломъ и хлябью —
Сердца не остыли,
Крыла не ослабли,

Плеча напирали,
Глаза стерегли.
— О врылья мои,
Журовли-ворабли!

Птенцовъ узволицыхъ

Не давши въ обиду
Сказалось —
Орлицыво сердце Тавриды.
На врикъ длиннокдювый
— Съ ерами и съ ятью! —
Проснулась —
С-Ьдая Монархиня-матерь.

И вотъ уже купель.
СофШскШ — вдали . . .

О крылья мои,
Журавли-корабли!

Крепитесь! Кромешное
Дрогнетъ еозвЬздье.

Не еъ моря, а съ неба
Ударить Возмездье.

Глядите: небеснымъ
Свинцомъ налитая,
Грозна, тяжела
Корабельная стая.

И н’Ьту конца ей,
И н’Ьту земли . . .

— О крылья мои,
Журавли-корабли!

7-го »»ля.

(ЗдЬеь пропущены три стихотворения
къ Блоку, вышедпйя, ви^етЬ еъ другими,
отЬльной книжонкой.)
ВОЗВРАЩЕШЕ ВОЖДЯ

Коль — хромъ,
Мечъ — ржавъ.
Кто — еой?
Вождь толпъ.

Шагь — часъ,
Вздохъ — вЪкъ,
Вэоръ — вннзъ.
ВсЬ — тамъ.

Врать. — Другъ.
Тернъ. — Лавръ.
Все — еонъ . . .
— Онъ. — Конь.

Конь — хромъ.
Мечъ — ржавъ.
Плащъ — старъ.
Станъ — прямъ.

3»го «юля.
ОТРОКЪ

Геликону
1

Пустоты отроческих!, глаэъ! Провалы
Въ лазурь! Какъ ни черны — лазурь!

Игралища для битвы небывалой,
Дарохранительницы бурь.

Зеркальные! Ни зыби въ нихъ, ни лона,
Вселенная въ нихъ править ходъ.

Лазурь! Лазурь! Пустынная до звону!

Книгохранилища пустоть!

Провалы отрочеекихъ глазъ! — Пролеты!

Дупгь раекалениыхъ — водопой.

— Оазиеы! — Чтобъ веякъ хлебнулъ и отпилъ,
И захлебнулся пустотой.

Пыо*пе напьюсь. Вэдохъ — я огромный выдохъ
И врови ропщущей подземный гуль.

Тать по ночамъ, тревожа сонт. Давидовъ,
Захлебывался Царь Саулъ.

12-го августа.
2

Огнеповлопнпкъ! Красная масть!
Завороженный и ворожащШ!

Кань годовалый — въ красную пасть

Льва, въ пурпуровую кнпь, въ чащу —

Око н бровь! Персть и ладонь!

Въ самый огонь, въ самый огонь!

Огнепоклонникъ! Страшенъ твой богь!
Пляшетъ твой богь, пй смерть ударнвъ!
Думаешь — глазъ) Красный всполохъ —
Око твое! — Переб'Ьгъ эаревъ . . .

А пока живъ — прядай и сыпь
Въ самую кнпь! Въ самую кнпь!

Огнепоплонннкъ! Не опалюсь!

По мановенью — горять, гаснуть!
Огпепоклопннкъ! Не поклонюсь!
Въ черныхъ пустотахъ твонхъ краспыхъ

Стройную мощь выкрутить въ жгуть
Мой это бьетъ — красный лоскуть!

14-го августа. *
3

Простоволосая Агарь — енжу,
Въ ширивоовую печаль — гляжу.

Въ печное зарево раскрывъ таза,
Пустыня кар!я — твои глаза.

Забывши вфрую, купель, потиръ —
Справа-налево въ нить читаю М1ръ!

Орлы н гады въ нихъ, и лунный годъ, —
Весь грустноглазый твой, чужой народъ.

Пески п зори въ пихъ, и плащъ Вождя . . .
Какъ ты въ огонь глядишь — я на тебя.

Пески не кончатся . . . Сынокъ, ударь!
Простой поденщицей была Агарь.

Босая, темная бреду, въ тряпье . . .

— И ужъ не помню я, что тамъ — въ котле
15-го августа.

и
Виноградины тщетно въ садахъ ржавели,
И наложница, тщетно прождавъ, уснула.

Палестински жилы! — Смолы тяжёле
Протекаете въ васъ древняя грусть Саула.

Пятидневною раною роте запекся.

Тяжекъ ходъ твой, о кровь, приближаясь въ сроку!
Такъ давно ужъ Саулу-Царю не пьется,
Такъ давно уже землю пытаете око.

1ерихопск1я розы горятъ на скулахъ,
И работаете грудь на подобье горна.
И влачате, и влачате этоть вздохъ Сауловъ
Палестински отроки съ кровью черной.

17-го августа.

М
В’ЙКЯМИ, В’ЙКаМН

Свергала, взводила.

Горбачусь — изъ сЬраго камня — Сивилла.

Пуетынныя очи
Упоретвуютъ въ землю.
Уже не пророчу, —
Зубовъ не разъемлю.

О дряхломъ удав-Ъ
ПреэрЪнныхъ еердецъ —
Лепечетъ, лепечетъ о слав! юнецъ.

Свннцовыя вЪки
Смежила — не выдать!
Свннцовыя вЪки
Сиеженныя — видятъ:

Въ еей нищенской жизни —
Лишь чаеъ величавый!

Изъ ейраго камня — гляди! — твоя елава.

О дряхломъ удав!)
Презр’Ьниыхъ еердецъ —
Лепечетъ, лепечетъ о елав’Ъ юнецъ.

20-го августа.
ОТРЫВОКЪ ИЗЪ СТИХОВЪ КЪ АХМАТОВОЙ

... Но валъ моей гордыни польской —
Какъ поль онъ! — Съ влатозарпыхъ горъ
Мои стихи — какъ добровольцы
Къ теб'Ь стекались подъ шатеръ.

Сл Ъди полночные наезды

Бдилъ добровольчеекШ табунъ,
Пока беседовали звезды
Съ Едиподержицею струнъ.

ЗО-го августа.
МАЯКОВСКОМУ

Превыше креСтовъ и трубъ,
Крещеный въ огн4  дьпгЬ,
Архангелъ-тяжелоступъ — ч
Здорово, въ в'Ькахъ Владшйръ!

Онъ возчнкъ и онъ-же конь,
Онъ прихоть и онъ-же право.
Вэдохнулъ, поплевалъ въ ладонь:
— Держись, ломовая слава!

И’Ьвецъ площадныхъ чудесъ —
Здорово, гордець чумазый,
Что камнемъ — тяжелов'Ьсъ
Избралъ, не прельстясь алмазомъ.

Здорово, булыжный громъ!

З^внуль, коэырнулъ — и снова
Оглоблей гребетъ — крыломъ
Архангела ломового.

5-го сентября.
ХАНС К I Й II О Л О Н Ъ

1

ХанскШ полонъ

Вб сласть иав'Ьдпв'1..

Бью крыломъ
Богу побЪговъ.

Спорый богъ,
Скорый богъ,
Шпоры въ бокъ-богъ!

Оповести

Словомъ и знаком ь,
ТЪхъ усыпи

Хи'Ълемъ и макомъ,

Кровомъ п мракомъ будь,
Словомъ и зпакомъ будь,
Ппемъ и канавой будь, —
Чтобъ вс! в±тра нмъ въ грудь!

Черный богъ,
Воронъ-богъ,
Полночь-бьетъ-богъ.

Щебнемъ-травой,
Гребнемъ-откосомъ.

Надъ татарвой

— Тьфу! — надъ раскосой.
Конь мой земли не тронь,
Лобь мой зв-Ьзды не тронь,
Вядохъ мой губы не тронь,
Всаднлхъ-конь, персть-ладонь.

Конный богь,
Сонный богь,
Ломомъ въ лобъ-богь!

Быстрыиъ ногамъ —
Кр'Ьпоеть и ем-Ьлость!
По елободамъ

В'Ькъ чтобы п-Ьлось:

Б1глыхъ и босыхъ — богь,
Проетоволосыхъ — богь,
Взлеть, всплсекъ, всхлееть, охлеетъ-богь,
Самъ чорть на веслахъ — богь.

Оврнкъ-богъ,
Охлестъ-богь,
Опрометь-богь!

18-го сентября.
Ни тагана

НФть, ни огня.
НА меня, нА!

Будетъ еъ меня

Конскую кость
Жрать еъ татарвой.

Сопровождай,
Оголбъ верстовой!

— Гд1-жъ, быстрота,
Крееть-твой-ц’Ьпокъ 1
— Крееть-мой-цйповъ
Хань поде еапогь.

Градъ мой въ кроци,
Грудь беаъ креста, —

Усынови,
Матерь-Верста!

— ГдФ-жъ, сирота,
Кладь-твоя-домъ ?

— Сиарбъ — поде, ребромъ
Домъ — подъ гЪдиомъ,
Хаяъ мой — Мамай,
Хл*бъ мой — тоска.
Къ старому въ рай,
Паперть-верста!

— Что-жъ, красота,
Къ Хану строга?
— Къ Хану строга?
Память долга!

Камнемъ — мн’Ь Хаяъ,
Ямой — Москва.

Къ ангеламъ въ стань,
Скатерть-верста!

19-го сентября.
Сл-Ьдокъ твой нелытанъ,
Вихоръ твой — колтунъ.
Сврвпятъ подъ копытень
Разрывъ да плакунъ.

Натоптанный путь,
Непутевый огопь. —
Охъ, Родяна-Руеь,
Неподкованный вонь!

Кумачъ твой безъ сбыту,
Палачъ твой безъ рукъ.
Худое корыто
Въ хоромахъ — да крюкъ.

Корою нажрусь, —
Не диковина ноль!
— Охъ, Роднна-Русь,
Зачарованный конь!

Не вскочишь — не сядешь!
А сЬлъ — не пеняй!

Одннъ теб'Ь всадникъ
По нраву — Мамай!

Раскосая гнусь,
Воровская ладонь . . .
— Эхъ, Родияа-Русь,
Нераскаянный конь!

25-го сентября, Серггевь день.
Не растеклась еще
Кровь 1нсусова.

Надь безнапраслинкой —
Времячко Бусово.

Черная кровь
Иаъ-подъ ножа.
Бусомъ — любовь,
Буеомъ — божба.

Знать но дошла еще
Кровь Голубила.

Озеромъ — Жаль,
Поломъ — Обида.

(Ужъ не тебя-ль,
Князь мой нелживъ?)
Озеромъ — Жаль,
Деревомъ — Дивъ.
Тупить глаза
Русь ион руса.
Вороноиъ — Гза,
Гзакъ тотъ безусый,

Ханъ-тотъ-лазей,
Царь-раскрадынь,
Рознить князей,
Вдовитъ княгинь.

— Ослобони пеня!
Хану — рабынюшка!
Въ рощЪ обидонька
Плачсть рябинушкой.

Не перечесть
Той бирюзы.
Девичья честь —
СтрЪлы борзы!

Травушки стоптаны,
Рученьки розняты.
Въ пол’Ь стыдобушка
Никнеть березынькой.

Только и есть —
Два рукава!

Гзавова лесть —
Плеть скакова!

Исполосована
Руеь моя русая.
Гзакъ да Кончакъ еще,
Вороны Бусовы.
Полный волчанъ,
Вольный постой.
А по ночамъ
Мать надъ дитей:

— Спи, неуетанъ,
Спи, недоелухъ,
Чтобъ тебя самъ
Хань карнаухъ!

Хвать — да и въ стань!
Каши не дасть!

Чтобъ тебя самъ
Гзавъ-загребастъ!

Такъ по шатрамъ,
Черезъ всю Русь:
— Чтобъ тебя самъ
Бусъ-удавлюсь!

7-го марта 1922 г.

(Стихотворен1е перенесено сюда
по внутренней принадлежности къ
„Ханскому Полону".)
Семеро, семеро
Славлю дней!
Семь твоихъ шкуръ твоитъ
Славлю, Зм'Ъй!

Пустопорожняя
Дань земл'Ь
Старая кожа
Дожить на пи'Ь.

Старая сброшена, -
Новой жди!

Старую кожу
ПрохожШ, жги!

Чтобъ ужъ и нс было
Наиъ: вернись!

Чтобы ни сл'бду
Отъ старыхъ ризъ!

Снашивай, сбрасывай
Старый день!

Въ рнзпиц’Ъ нашей —
Семижды семь!

3-го октября.
Блаженны дочерей твоихъ, Земля,
Бросавпйе для боя и для бЬга.

Блаженны въ Елисейск1я поля
Вступивппс, не обольстившись н-Ьгой.

Такъ лавръ раететъ, - жестоволиетъ н треэвъ,
Лавръ-л'Ьтоплсецъ, горячнтель боя.
— Содружества заоблачный отв'Ьсъ
Не променяю на юдоль Любови.

4-го октября.
ХВАЛА АФРОДИТ*

1

Уже боговъ — не тЬ уже щедроты
На берегахъ — не той уже р’Ьки.
Въ шврок1я вакатныя ворота
Венерины, летите, голубки!

Я-жъ на пескахъ похолодЪвшихъ лежа,
Въ день отойду, въ которомъ н*&гь числа .
Какъ змЪй на старую взираетъ кожу —
Я молодость свою переросла.

4-го октября.
Тщетно, въ вЬтвяхъ запов'Ъдныхъ кроясь,
Нужная стая твоя гремятъ.

Слаетоаюбивый роняю поясь,
Многоаюбивый роняю мнртъ.

Тяжкоразящей етрТшой тупою
Освободить меня твой же сыпь.
— Тать о преетоаъ моего повоя
П'Ъннорождениая, п1ной сгинь!

5-го октября.
Сколько нхъ, сколько яхъ -Ьсть изъ рукъ,
БФлых'ь  сиаыхъ!

ЦФлыя царства воркують вкругъ
Усть твоихъ, Низость!

Не переводится смертный потъ
Въ золотй кубка.

И полководоцъ гривастый льнетъ
БЪлой голубкой.

Каждое облако въ часъ дурной —
Грудью круглится.

Въ шывдомъ цв'Ьтк!; пеповянномъ — твой
Ликъ, Дьяволица!

Бренная П’Ьна, морская соль . . .

Въ п'Ън'Ь и въ мук'Ь —
Повиноваться теб’й доколь,
Камень безрукШ?

10-го октября.
Оть гн’Ьва въ печени, мечты во лбу
Богиня Верности, храпи рабу.

Чугунпымъ ободомъ скр-Ьпи ей грудь,
Богиня Верности, покровомъ будь.

Вее еладволич!е сними еъ куста,
Коснолзьгаемъ екр’Ъпя уста . .

Запечатд'Ьнн’Ъе кости въ гробу,
Богиня Верности, храпи рабу!

Дабы беаъ устали шум-Ълъ станокъ,
Да будеть устъ ея заиопъ — авмокъ.

Дабы могильного поверхъ горба:
«Единой Верности была раба!»

Но роздорож1и, ребромъ къ столбу,
Богиня Верности — рвении робу!

77-го октября.
Съ такою силой въ подбородокъ руку
ВцЪпнвъ, что судорогой вьется роте,
Съ такою силою поиявъ разлуку,
Что, кажется, и смерть не разведете —

Такъ знаменоеецъ покидаете знамя,
Такъ на поноет* матерямъ: Пора!
Такъ въ ночь глядите — последними глазами —
Наложница последняго царя.

11-го октября.
Молодость моя! Моя чужая
Молодость! Мой сапожокъ непарный!
Воспаленные глаза еъужая,
Такъ листокъ срываютъ календарный.

Ничего изъ всей твоем добычи
Не взяла задумчивая Муза.

Молодость моя! — Назадъ но кличу.
Ты была мн-й ношей и обузой.

Ты въ ночи нашептывала гребнемъ,
Ты въ ночи оттачивала стр-йлы.

Щедростью твоей давясь, какъ щебнемъ
За чуж!е я гр-йхи терпела.

Скинетръ теб’й вернувъ до сроку —
Что уже дуней до яствъ и брашна!

Молодость моя! Моя морока-
Молодоеть! Мой лоскутокъ кумашный!

5-го ноября.
МУЗА

Ни грамотъ, ни праотцевъ,
Ни ясного сокола.

Идеть-отрывается, —
Такая далекая!

Подъ смуглыми веками —
Пожаръ златокрылый.

Рукою обветренной
Взяла — и забыла.

Подолъ неподобранный,
Ошмётокъ оскаленный.
Не злая, не добрая,
А такъ себе: дальняя.

Не плачетъ, не сетуетъ:
Рванулъ — такъ и милый!
Рукою обветренной
Дала — и забыла.

Забыла — и розеыпью
Гортанною, клекотомъ . . .
— Храни ее Господи,
Такую далекую!

6-го ноября.
Скоро ужъ изъ ласточевъ — въ колдуньи!
Молодость! Простимся наванупЪ . . .

Постоимъ съ тобою на в$тру!
Смуглая моя! УтЬшь сестру!.

Полыхни малиновою юбкой,
Молодость моя! Моя голубка
Смуглая! Раззоръ моей души!
Молодость моя! УтЬшь, спляши!

Полосни лазоревою шалью,
Шалая моя! Пошаливали
Досыта еъ тобой! — Спляши, ошпарь!
Золотце — мое прощай — янтарь!

Не спроста руки твоей касаюсь,
Кап еъ любовпикомъ еъ тобой прощаюсь.
Вырванная изъ грудныхъ глубинъ —>
Молодость ноя! — Иди п другкмъ!

7-го ноября.
Беэъ еамовласт1я,
Съ полно» кротостью.

ЛегвШ и ласковый
Воэдухъ падь пропастью.

ВыроешШ сразу,
— Молн1ей — въ срокъ —
Какъ по приказу

Вудсть цв11т0къ.

Змйеволосый,
ЗвЪздоочптый . . .
Не смертоносный, —
Сань безъ защиты!

Онъ-ля инФТ Я — ежу!
Знаю: польщусь . . .

Знаю: нечаянно
Въ смерть оетунлюеь . . .

7-го ноября.
Такъ плыли: голова и лира,
Внизъ, въ отступающую даль.
И лира уверяла: мира!

А губы повторяли: жаль!

Крово-ееребряпый, есребро —
Кровавый сл'Ьдъ двойной л!я,
Вдоль обмирающего Гебра —
Брать в'Ьяшый мой, сестра моя!

Порой, въ тоск1> неутолимой,
Ходъ замедлялся головы.
Но лира уверяла: Мимо!

А губы ей восл’Ьдъ: Увы!

Вдаль-зыбдящнмея нзголовьемъ
Сдвигаемые какъ вЗшцомъ —
Не лира-ль пстекаетъ кровью?
Не волосы-лж — серебромъ?

Такъ, лестницею нисходящей
Ручною — въ колыбель зыбей.
Такъ, въ острову тому, гд'Ь слаще
Ч'Ьмъ гд'Ь-.тибо — лжетъ соловей .

Гд-Ь ос!янные останки?

Волна соленая — отв'Ьть!
Простоволосой лееб!янкп
Быть-можеть вытянула сЬть? —
18-го ноября.
Грудь женская! Дупл заетывшШ вэдохъ, —
Суть женская! Волна, всегда враеплохъ
Застигнутая — и всегда врасплогь
Вась застигающая — виднть Богь!

Презр’Ьнныхъ и презрительныхъ угЬгъ
Игралище. — Грудь женская! — ДоспФхъ
Уступчивый! — Я думаю о тЬхъ . . .
Объ одногрудыхъ тЬхъ, — подругахъ тЪхъ! . .

22-во ноября.
ВИОЛЕЕМЪ

Два стихотвореп1я, случайно
не вошедпйе въ „Стихи въ Блоку".

Сыну Блока, — Саш-Ь.

1

Не еъ серебромъ пришла,-
Не еъ янтаремъ пришла, —
Я не царемъ пришла,
Я паетухомъ пришла.

Воть воздухъ горъ моихъ,
Воть острый вэоръ моихъ
Двухъ глазъ — и красный пыхъ
Костровъ и зорь моихъ.

Гд'Ь ладанъ-воскъ—тоть-мФхъТ
Не оберусь прорФхъ!

Хоть и нищ-Ье вс’Ьхъ —
Зато первое всЪхъ!

За верблюддмъ вербиодъ

Гляди: на холмъ-твой-крутъ,
Гляди: цари идуть,
Гляди: лари песуть.

О — поз — дали!.

23-го ноября.
Три царя,
Три ларя
Съ ценными дарами.

Первый ларь —

Вся земля
Съ синими морями.

Ларь второй:
Весь въ немъ Ной,
Весь, съ ковчегомъ-съ-тварью.

Ну, а въ томъ?

Что въ третёмъТ

Что въ третёмъ-то, Царь мой?

Царь даеть,
— Св'Ътъ мой сиять!
Не понять что значить!

Царь — впередъ,
Мать — назадъ,
А иладенецъ плачетъ.

23-го ноября.
С. 3.

Какъ по тЬмъ донскимъ боямъ, —
Въ серединку самую,
По заморскимъ городамъ
Вее съ тобой мечта моя.

Со стЪны сниму кивот
За труху бумажную.

Вее продажное, а вотъ
Память не продажная.

Н-Ьть сосны такой прямой
Во велепомъ ельпиК’Ь.

Оттого-что мы съ тобой —
Одпоколыбельники.

Не для тысячи судебъ —
Для единой родимся.

Ближе, ч-ймъ съ ладонью хл'Ьбъ —
Такъ еъ тобою сходимся.

Не унееъ пожаръ-потопъ
Перстенька червоннаго!
Ближе, ч'Ъмъ съ ладонью лобъ
Въ тй часы безсонные.
Не возьметъ мое вдовство
Нм муки, ни мельника . . .
Нерушимое родство:
Одноколыбельники.

Знай, въ груди моей часы
Кать завелъ — не ржавели.
Знай, на краевой на Руси
Все-ять самодеряшвк!

Пусть весь св'Ьть идетъ къ концу —
Достою у всенощной!

ЧФмъ съ другимъ вакимъ къ вФнцу —
Такъ еъ тобою къ стйночкФ.

— Ну-кось, до меня охочъ!
Не зЪвай, брательники!

Такъ вдвоемъ и канемъ въ ночь:
Одноколыбельники.

30-го ноября.
Такъ говорю, ибо даровать взглядъ

Мн4 въ игры хоровыя:
Н4ть, пурпурные еъ головы до пять,
А вовсе не сквозные!

Такъ — довожу: лба ое!янный сводъ
Надмененъ до безчувствья.

И если радугою гнется роть —
То вовсе не отъ грусти.

Златоволосости хотЪлъ! Стыда!

Вихрь — и костерь лавровый!

И если нехотя упало: да —
Н 4 т ъ — ихъ второе слово.

Мнилъ — проволокою поддержать б4гъ1
Н4ть, глыбы за плечами!

Въ полуопущенное» сиуглыхъ в4къ
Стр4лъ больше ч4мъ въ колчан4!

О, въ каждомъ поворот! головы —
Ц4лая преисподня!

Я это утверждаю: таковы,
Да, — ибо рать Господня.

М4дновекипающ1е табуны —

Въ благов4етъ мы — какъ въ битву!
Какое дЪло намъ до той слюны,
Названной зд4сь молитвой!!

Путеводители етарухъ! Снроть!
— Вепблохи заревые! —
Такъ утверждаю, ибо настежь входъ
Мн4 въ игры хоровыя.

1-го декабря.
Необычайная она! Свергь еилъ!
Не обвиняй пеня пока! Забылъ!

Благословенна ты!
Благословенна ты!
Такая ровная . . .
Благословенна ты
Такой ликующШ .
Благословенна ты!

Такая . . .

5-го декабря.

ВелЪлъ сказать —
А дальше гладь
Постой: межъ жегь
. . А дальше звонъ
, . — Дитя, услышь:
— А дальше тишь
Какъ начнусь меня колееа —
Въ слякоть, въ хлнпь,
Какъ изъ глота безголосой
Хлыпеть кинь —
Хрипъ, копчающШся зй моремъ,
что етертъ
Моль еъ лица земли моль . . .
— Мама?

Думалъ, — чортъ!
Да черезъ три ча еще!

70-ео декабря.
Надъ еинеморсвою лоханью —
ВоинетвующШ валетъ.

Божественное задыханье
Дружбъ отрочеевихъ — воть!

Гадательные диалоги
ВосврылГя еъ пдечомъ.
Объят1е, когда рука и ноги
И тЬло — не при чеиъ.

РФсни — цами — сброшенный вызовъ:
Вырвалась! Догоняй!

Изъ руль любовнивовыхъ — ризы
Высвобожденный Врай.

И пропастью въ груди (что нужды
Въ семь: восное грудь въ грудь!)
Архангельской двуострой дружбы
Обморочная круть.

12-го декабря.
АХМАТОВОЙ

КФмъ полоеынька твоя
Нынче выжнется?

Чернокоеынька моя!
Черновпижнппу!

Дня полночные твои,
ВЪгь твой таборный . . .

ВЛ работнички твои
Разомъ забраны.

ГдЬ сподручники твои,
ТЬ сподвижничкиТ
БФлорученька моя,
Чернокнижница!

Не вагаадить тЬхъ могилъ
Слезой, славою.

Одинъ заживо ходить —
Кать удавленный.

Другой къ етЬночЛ петель
Искать прибыли.

(И гордець-же быиъ-еокДлъ!)
Разомъ выбыли.

Ш»
Высоко твои братьи!

Не докличешься!
Ясиооконька нон,
Черновилжница!

А изъ тучп-то (хвала —
Диво дивное!)
Соволилая стр-Ьла,
Голубиная . . .

Знать, въ два перышка тебЪ

Пишутъ тамотка,
Знать, ужъ въ скорости теб!
Выйдеть грамотка:

— Будетъ крылышки трепать
О булыжники!

Чернокрылонька моя!

Чернокнпжница!

16-го декабря.
м о с к в ъ

Первородство — на сиротство!
Не споваюсь.

Велико твое дородство:

Отрекаюсь.

ТФмъ какъ вдаль гляжу на блнжиихъ —
Отрекаюсь.

ТЪмъ какъ твой топчу булыжнихъ —
Отрекаюсь.

Какъ въ ееинадцатомъ-то
Праведница въ бФломъ,
УеиФхаючись стояла
Подъ обетр'Ьломъ.

Какъ въ осышадцатомъ-то
— А.Ч —елФдочкомъ ржавымъ
Вее еыновъ евоихъ искала
По заетавамъ.

Воть аа эту-то — штыками
Не спекаюсь! —
За короткую ва память
Отрекаюсь.

Драгомилово, Рогожская,
Друг!я . . .

Широво-жъ твоя творилась
ЛитурНя.
А рядочкомъ-то
На площади на главной,
Рванью-вл очь ими
УгЪшенные, лавромъ . . .

Наметай, метель, опилки,
СнЪгъ свой чистый.

Поклонись, глава, могилкамъ
Бунтовщицкнмъ.

(Тоже праведники были,
Были, — не за гривну!)
Красной ран!, бЪдиой праведной
Игь кривд! . . .

Старопрежнее, на евалку!

Нынче, здравствуй!

И на кровушк! на св!жей —
Плясъ да яства.

Вотъ за тЬгь за вс!гь за братьевъ
— Не спекаюсь! —
Прости, Иверекая Пати!

Отрекаюсь.

ЗО-го декабря.
Пуще ч'Ьмъ женщина
Въ чаеъ свиданья!
Лавроизсйченный,
Красной рванью
Исполосованный
Въ вровь —
Сн-Ьгь.

Воть они, гЬеной стальной когортой,
Къ самой кремлевской сгЪн’Ь приперты,
Въ рядъ
Спять.

Лавръ — вм'Ъето камня
И Кремль — оградой.
Креетнаго знамени
Вамъ пе надо.

Какъ —
Чтить?

Не удостоились „Со святыми14,
Не упокоились ео святыми.
Лавръ.

Сн'Ъгъ.

Какъ иадъ Иеуеовымъ
ТЪломъ — стража.

Руи грызу себЪ, — ибо даже
Сн’Ъгъ
ЗдЪсь
ГнЪвъ. — „Проходи! Надъ своими разв’Ы!"
Первою въ жизни преступной связью
Часъ
Бьетъ.

Съ башни — который? — стою, считаю.
Что-жъ это зд'Ьсь за земля такая?

Шагь
Брось.

Не оторвусь! („Отрубите руки!“)
Пуще ч'Ьмъ женщпгй
Въ часъ разлуки —
Часъ
Бьетъ.

Подъ чужеземнымъ бунтарекимъ лавромъ
Тайная страсть моя,
Гегйвъ мой явный —

Спи,
Врать!

31-го русск. декабря 1921 г.
1 9 2 2 Г О Д Ъ

ногогодняя
с. э.

Братья! Въ последнШ часъ
Года — за руссвШ
Край нашъ, живущШ — въ насъ!
Ровно двенадцать разъ —
Кружкой о кружку!

За почетную рвань,
За Тамань, за Кубань,
За нашъ Донъ русск!й,
Старыхъ верь 1ордань . . .

Грянь,
Кружка о кружку!

Товарищи!

Жива ещо

Мать — Страсть — Русь!

Товарищи!

Целаеще
Въ еерд — цахъ Русь!

Братья! Взгляните въ даль!

Дельвигъ и Пушкинъ,
Дель и еердецъ хрусталь . . .
— Славно, какъ сталь объ сталь —
Кружкой о кружку!
Братства славный обрядъ —
За иапгь братствениый градо
Прагу — до — хрусту .

Грянь, богемская грань!

Грянь,
Кружка о кружку!

Товарищи!

Жива еще
Ступь — стать — сталь.
Товарищи!

Ц1л1 еще
Въ серд — цагь — сталь.

Братья! Поел-ЬдиШ нить!

Ужъ на опушкб

ЛЬеа — иечезъ старикъ . . .

ТЬено — какъ клыкъ объ клыкъ —
Кружкой о кружку!

Добровольная дань,
Здравствуй, добрая брань!
Еще живъ — руескШ
Богь! Кто в$руетъ — встань!

Грянь,
Кружка о кружку!

2-го русск. января 1922 г.
новогодняя

(вторая).

С. э.

Тотъ — вадохомъ вэлел'Ъянный,
И — жестока и смуглы.
Залстнаго лебедя
Не обижають орлы.

Къ орлажъ — не по записи:

Кто залетЪлъ — тотъ  брать!

Вольна наша трапеза,
Днкъ НОВОГОДН1М обрядъ.

Гуляй пока хочется
Въ гостяхъ у орла!
Мы — вольные летчики,
Нашъ знакъ — два крыла!

Подъ гулкими сводами
Бои: взгляде о взгляде, сталь объ стань.
То ночь новогодняя
Бьетъ хрусталеиъ о хрусталь.

Попарное звяканье

Судебъ: взгляде о взгляде, грань о грань.
Очами невнятными

Одинъ — въ новогоднюю рань . . .
Не пей, кодь не хочется!

Гуляй вдоль стола!

Мы — вольные летчики,
Нашъ внакъ — два крыла!

Соборной лавиною

На лбы — новогодпШ обвалъ.

Тоска лебединая

Въ очахъ твоихъ Донъ ночевалъ.

Тоска лебединая,

Протяжная — къ родин! — ц!ш> . . .
Мы внасмъ единую
Твою, — не донская ли степь 1

Лети, куда хочется!

На то и стр!ла!
Мы — вольные летчики,
Нашъ в!къ — два врыла!

5-го января.
Каменногрудый,
Каменнолобый,
Каменнобровый
Столбы

Ровъ.

Промыеелъ, званье!
Ветшай въ ряды! '
Каменной длань»
Равняетъ лбы.

Хищенъ н сл’Ьпъ,
Хищенъ и глупы
Милости нФть:
Каменногрудь.

Ведомость, номеръ!
Бевъ всякнхъ прочить!
Равенство — мы:
Нпкакихъ Выеочеетвъ!

Выравненъ 1 НФть!
Кланяйся праху!

Пушкннъ — на сн^Ьгь,
И Шенье — на плаху.

6-ао января.
Алексею Александровичу Чаброву.

Не ревновать и не кляеть,
Въ грудь призывая — вей стрйлы!
Дружба! — Последняя страсть
Недоеожженнаго тЬла.

Въ сердцй, гдй б’Ьлая даль,
Гладь — равноденетв!е — ближн!й,
Смертолюбивую сталь
Переворачивать трижды.

Знать: не бывать и не быть!

Въ зоркости самоуправной
Какъ черепицами крыть
Моли1еокую правду.

Рукъ непреложную рознь
Блюсть, коетенЪя отъ гнйва.
— Дружба! — Последняя кознь
Недоказнениаго чрева.

8 января.
По нагор!ямъ,
По восхолшямъ,
Вм’Ьс’гЪ съ зорями.
Съ колокольнями,

Конь беаъ удержу,
— Полнымъ парусомъ! —
Въ завтра путь держу,
Въ край безъ праотцевъ.

Не орлицей звать
И не ласточкой.

Не крестите, —
Не родилась еще!

Суть двужильная.
Чужедальняя.

ВмЬстЬ еъ пильнями,
Съ наковальнями,

Вздохъ — безъ одыши,
Лобъ — безъ огляди,
Въ завтра р’Ьчь держу
Потомъ огпеннымъ.

Пни да рытвины, —
Не взялась еще!

Не судите!

Не родилась еще!
ТЬнь — вожатаемъ,
ТЬло — за версту!
Поверхъ закисей,
Поверхъ ржавостей,

Поверхъ старыхъ в1ръ,
Новыхъ навыковъ,
Въ завтра, Русь, — поверхъ
Внуковъ — къ правнуммъ!

(Мертвить Китежей
Что намъ — пастбища!)
Возлюбите!

Не родилась еще!

Серпы убраны,
Столы еъ яствами.
Вм'ЬстЪ съ судьбами,
Вм’ЬстЪ съ царствами,

Полукруж1емъ,
— Солнцемъ за море! —
Въ завтра взоръ межу:
— Есмь! — Адамово.

Дыхомъ-пыхомъ — духъ!

Одн-Ь — поножи.
— Догоняй, лопухъ!
На седьмомъ уже!

9-го января.
С. 9.

Не похорошела за годы разлука!

Не будешь сердиться на грубыя руки,
Хватавшаяся за хдебъ и за соль!

— Товарищества трудовая мозоль!

О, не прихорашивается для встречи

Любовь. — Не прогневайся на просторечье
Речей, — не совётовала-бъ пренебречь:
То летописи огнестрельная речь.

Разочаровался ! Скажи безъ боязни!

То — выкорчеванный отъ дружбъ и пр!яэней
Духъ. — Въ путаницу якорей и надеждъ
Проэрен1я непоправимая брешь!

10-го января.
Верстами — врозь — разлетаются брови.
ДвЬ доетовЬрноети розной любови,
Черный возжи-мои-колеи —
Дальнодорожныя брови твои!

Ветлами — вслЬдъ — подымаются руки.
Дв'Ь доетовЬрноети вЬрной разлуки,
Кровь безъ слезы прдлитая!

По вЬтру жизнь! — Брови твои!

ЛЬтописи лебединый стрЬлы,
ДвЬ доетовЬрноети бЬлаго дЬла,
Радугою — въ Божьи бои
Вброшенный — брови твои!

10-го января.
ПОСМЕРТНЫЙ МАРШЪ

Добровольчество — это добрая воля въ емертн . . .
(Попытка толковался)

И маршъ впередъ уже,
Трубятъ въ походъ.
О какъ ветаетъ она,
О какъ ветаетъ . . .

Уронивъ лобяной обломъ
Въ руку, судорогой сведенную,
— Громче, громче! — Подъ плеекъ знаменъ
Не взойдетъ уже въ залу тронную!

И маршъ впередъ уже,
Трубятъ въ походъ.
О какъ ветаетъ она,
О какъ ветаетъ . . .

Не она-ль это въ зеркалахъ
Роепнеалаеь ударомъ еабельнымъ!
Въ Ьдкомъ верезгЬ хрусталя
Не ея-ль это см'Ьхъ предсвадебный!

И маршъ впередъ уже,
Трубятъ въ походъ.
О какъ ветаетъ она,
О какъ —
Не она-ли изъ впалыхъ щекъ
Продразпилась крутым! скулами?
Не она-ли подъ докотокъ:
— Третьимъ, третьимъ вчераеь привуривалъ!

И маршъ впередъ Уж®,
Трубять въ походъ.
О какъ —

А — въ просторахъ — Нордь-Ость и шквалъ.
— Громче, громче промежду ребрами! —
Добровольчество! Конченъ балъ!

Послужила вамъ воля добрая!

И маршъ впередъ уже,
Трубять —

Не чужая! Твоя! Моя!

Вс-Ьхъ вакъ есть обнесла за ужиномъ!

— Долгой жизни, Любовь моя!

Изменяю для новой суженой . . .

И маршъ —

10-го января.
Завораживающая! Кресть
На кресть складывающая руки!
Разочарование! Не кресть

Ты — а страсть, какъ смерть -и какъ разлука.

РазвораживающШ настой,
Сладость обморочнаго оплыва . . .
Что наетаивающШ наиъ твой
Хрипъ, обезголосившая дива —

Жизнь! — Безъ голосу вступаеть въ домъ,
Въ полной памяти даетъ об'&ты,
Въ н$жномъ голос!) полумужскомъ —
Безголосицы благая Лета . . .

Ужъ немногихъ я зову на ты,
Ужъ улыбки забываю важность . . .
— То вдоль всей голосовой версты
Раэочарован1я протяжность.

16-го января.
А и просторъ у насъ татарскимъ стр-Ьламъ!
А и трава у насъ густа — бурьянъ!

Не вурсвимъ соловьемъ осолов'Ьлымъ,
Что похотью своею пьянь,

Свищу надъ реченькою румянистой,
Той р-Ьченьвою-не старей.

Поваместь въ неширов1е полсвиста
Свищу — пытать богатырей.

Охъ и рубцы-жъ у насъ пошли валики!

— Алешенькп-то Бровь, Ильи! —
Охъ и врасны-жъ у насъ дымятся реки,
Малииовыя полыньи.

Въ осоловелой оторопи банной —
Хрипъ вняжесв1й да волчья сыть.
Всей соловьиной глотвой разливанной
Той оторопи не поврыть.

Воть и молчокъ-то мой тавовъ претих1й,
Что вывелась моя семья.

Межъ соловьевъ слеэистыхъ — соволнха,
А родъ веду — отъ Соловья.

27-го января. .
Слезы — на лисе моей облезлой!
Глыбой — черезплечные ремни!

Громче паровозного железа,
Громче левогрудой стукотни —

Дребезгъ подымается надъ щебнемъ,
Скрежетомъ по рощамъ, по л'Ьсамъ.
Точно кто вгрызающимся гребнемъ
Разомъ — по семи моимъ сердцамъ!

Родины моей широкоскулой
Матерный, бурлацкШ перегаръ,
Или-же — вдоль насыпи сутулой
Шопоты и топоты татаръ.

Или мужичонка, нА круть должный,
За косу красу — да о косякъ!

(Можеть людо’йдица съ Поволжья
Склабомъ — о ребяческШ костякъ!)

Аль Степанъ всплясалъ, Руси кормидецъ!
Или-же за кровь мою, за трудъ —
Сорокъ звонарей моихъ взбесились —
И болярыию свою поютъ . . .

Соволъ-перерезанныя путы!

Шибче оть кровавой колеи!

— То надъ родиной моею лютой
Изотрадавпйеея соловьи.

28-го января.
Не приземнеть — высокорослъ
Стань надъ выравненностью грядогь.
Въ гуетотЬ корновыгь ремеелъ
Хоровыхъ не забыла радугь.

Сплю — и съ каждымъ батрацкнмъ днеиъ
Тверже въ памяти благодарной,
Что когда-нибудь отдохнемъ
Въ верхнемъ городй Леонардо.

27-го января.
ДОЧЬ I А И Р А

1

Мимо иди!

Это великая милость.

Дочь Таира простилась

Съ куклой (съ любовнякомъ!) л съ красотой.

Этоть просторный покрой

Юнымъ къ лицу.
2

Въ просторахъ покроя —
Потерянность тйла,
Посмертная сквозь.

ДЪвица, не скроешь,
Что кость вахотЪла
Отъ косточки врозь.

Зач’Ьмъ, равнодушный,
Протнву закону
Спешащей р'Ёкн —

Слезь женскихъ послушалъ
И отчего стону —
ДупгЬ вопреки!

Сказалъ — и воскресла,
И смутно, по памяти,
Въ м!ръ хл’Ьба и лжи.

Но поступь надтреснута,
Губы подтянуты,
Руки СВ11ЖИ.
И все какъ спросоньица
Н’Ьм’Ьють конечности.

И въ самый базаръ

Съ дороги не тронется
Отвесной. — То Вечности
Безсмертный загаръ.

Привыкнеть — и свыкнутся.
И въ б’йломъ, какъ надобно,
Межъ плавныхъ сестеръ . . .

То юную скрытнищу
Лавиною свадебной
Прив'Ътствуетъ хоръ.

Рукой его согнута,
Смеется — вее заново!

Вее роза и гроздь!

Но между любовникомъ
И ею — какъ занавФсъ
Посмертная сквозь.

3—4-го февраля.
На пушокъ девичШ, нежный —
Смерть ееребрянымъ эагаромъ.
Тайная любовь промежду
Рукописью — и пожаромъ.

Рукопись — пожару хочеть,
девственность — базару хочеть,
Мраморность — загару хочеть,
Молодость — удару хочеть!

Смерть, хватай меня за косы!
Подкоси румянець русый!

Татарве моей раевосой
Въ ножии да не поклонюея!

— Русь!!!

3-го—4-го февраля.
На аарЬ — наимедлениЪйшая кровь,
На аар’Ь — иаияветвенн'Ьйшая тишь.
Дуть оть плоти косной береть рааводъ,
Птица клЬткЬ костной даетъ рааводъ.

Око врнть — невидим’Ьйшую даль,
Сердце арить — невидюгЬйшую связь . . .
Ухо пьетъ — неслыханн'Ьйшую молвь.
Надь разбитьшъ Игоремъ нлачетъ Дпъ .

5-го февраля.
Переселенцами —
Въ кавой Нью-Торкъ?
Вражду вселенскую
Ваваливъ на горбъ —

В'Ьдь и медведи мы!

ВФдь и татары мы!
Вшами изъедены
Идемъ — съ пожарами!

ПокамЬсть — въ долгъ еще!
А тамъ, изъ тьмы —
Сонмы и полчища
Такихъ, какъ мы.

Полураскосна
Стальная щель.
Дистми космами
Отъ плеть — метель.

— Во имя Господа!
Во имя Разума! —
В-Ьдь и короста мы,
В-Ьдь и проказа мы!
Волчьими искрами
Сквозь вьюжный м-Ьгь —
Звезда россШская:
Против; веЪхъ!

ОтцеубШцами —
Въ какую дичь?
Не ошибиться бы,
ВселенскШ бичъ!

«Людъ земледЪльческШ,
Вставай съ постелен!»
И вотъ съ разстр'Ьльщикомъ
Бредеть разетр'Ёлянный,

И дружной папертью,
— Рвань къ голытьб'Ъ:
«М1ръ б’Ьл о скатертный!

Ужо тебЫ»

9-го февраля.
Сомкнутымъ етроемъ —
Против; всйхъ.

Дай-же спокойно имъ
Спать во гроб'Ьгь.

Ненависть, — чти
Смертную блажь!

Ненависть, спи;

Рядышкомъ лишь!

Въ бранномъ ихъ саван’Ь —
Сколько прор'Ъхъ!

Дай-же имъ правыми
Быть во гроб’Ьгь.

Врать — пока здравъ,
Правъ — Какъ упалъ.
Мертвымъ — уетавъ
Червь да шакалъ.

Вмкето глазницъ —
Черные рвы.

Ненависть, пицъ:
Сынъ — разъ въ крови!

Собствениымъ тЬлоиъ
Отдалъ за ве-Ъхъ . . .

Дай-же имъ бЗшыми
Быть во гроб’Ьхъ.

9-го февраля.
СУГРОБЫ

Эренбургу

Небо катило сугробы
Валомъ въ полночную муть.
Какъ нзъ единой утробы —
Небо — н глыбы — н грудь.

Надъ пустотой переулка,
По сталактитамъ псщеръ,
Какъ раскатилоея гулко
Вашего имени Эръ!

Подъ занавЪскою сонной
Не иетолкуетъ Вамъ Брюсъ:
Женщины — дв Ь — и наклонный
Путь въ сповидЬнную Русь.

Грому небесному тЬсно!
— Эръ! — леопардова пасть.

(Женщины — дв'Ь — и отвесный

Путь въ сновид’Ънную страсть . . .)

Эръ! — необорная крепость!

Эръ! — черезъ чрево — впередъ!
Эръ! — въ уплотненную слкпость
Н’Ьдръ — ос!янный продеть!

Такъ, между небомъ и нёбомъ,
— Радуйся-же, малов’Ьръ! —
По еновид’Ъннымъ сутробамъ
Вашего имени Эръ.

10-го февраля.
Не здЬсь, гдЬ связано,
А тамъ, гдЬ велЬно.
Не вдЬсь, гд’Ъ Лазаря
Бредуть съ постелен»,

Горбами вьючными
О щебень дней.

ЗдЬсь нЬту рученьки
ТебЬ — моей.

Не вдЬсь, гдЬ скривлено,
А тамъ, гд’Ъ вправлено,
Не зд-Ьсь, гд’Ъ еъ крыльями
РЬшаютъ — саблями,

ГдЬ плоть горластая
На наеъ: добей!

ЗдЬсь н'Ьту дарственной
ТебЬ'— моей.

Не вдЬсь, гдЬ спрошено,
Тамъ, гдЬ отвечено.

Не здЬсь, гдЬ крошива
Промежъ — и мЬсоа
Смерть — червоточиной,
И ревность-змЬй.

ЗдЬсь нЬту вотчины
ТебЬ — моей.

И не оглянется
Жизнь крутобровая!
ЗдЬсь нЬтъ свиданьица!
ЗдЬсь только проводы,

ЗдЬсь слншкомъ спутаны
Концы ремней . ..

ЗдЬсь н'Ьту утрени
ТебЬ — моей.

Не дворъ съ очистками —
Райскими кущами!

Не здйсь, гдЬ взыскано,
Тамъ, гдЬ отпущено,

ГдЬ вся расплёскана
ИзмЬна дней.

ГдЬ даже словъ-то нЬтъ:
— Теб’Ь — моей . . .

12-го февраля.
Широкое ложа для всЬхъ моихъ р-Ькъ —
Чужой челов’Ькъ

ПрохожШ, въ котораго-руки — какъ въ сн-Ьгь

Всей жаркостью вЬкъ

Виповныхъ, — которому вс.тЬдъ я и вслЬдъ,
Въ громъ встр’Ьчныхъ телЬгъ.

Любовникъ, которого можетъ и нЬтъ,
(Вадохъ прожить — и нЬтъ!)

Чужой человЬкъ,

Дорогой челов’Ькъ,
Ночлегъ-челов'Ькъ
НавЬкъ-челов’Ькъ!

— НевЬмый! — На салЬ амЬиномъ, безъ св-Ьчъ,
ХлЬбъ свадебный печь.

Въ измЬну! — Русломъ разставанШ, не встрЬчъ
Р-ЬкЬ моей бЬчь.

— Въ свиданье! — А коли темна моя рЬчь —
Домъ каменный съ пдечъ!

Надь рвомъ разставанШ, надъ воркотомъ встр-Ьчъ —
Р'Ьки моей р’Ьчь . . .

Проеторъ-челов’Ькъ,
Ниотколь-челов’Ькъ,
Сквозь-полъ — человЪкъ,
Прошелъ-челов’Ьгь.

12-го февраля.
А ужъ такъ: ни о чемъ!
Не плечомъ-не бочкомъ,
Не толчкомъ-локоткомъ, —
Говоркомъ, говоркомъ.

Въ горл’Ъ — легк!й громокъ,
Голосъ встрФчныхъ дорогь,
Отъ судьбы в-Ьтерокъ:
Говорокъ, говорокъ.

Отъ крутой орлиной страсти —
Перстенекъ на палы^Ь.

А замешано то счастье
На зкЪиномъ сальцЬ.

А не хоть — не бери!
Можеть, вЪтеръ въ двери,
Можеть, встречным три, —
А и еамъ разбери!

Хоть и круть мой пороть —
Потрудись, паренекъ!

Не съ горохомъ пирогъ, —
Сахарокъ-говорокъ!
Закажи себ!; па ужинъ,
Господпнъ хорош!!?,
Закажи себ’Ь жемчужннъ,
Горловыхъ горошипъ.

Голубнпыхъ т’Ьхъ стай
Воркотъ, розовый рай?
.Ай р’Ька черезъ край?
Дв-Ь руки подставляй!

Можетъ путь-мой-широкъ
Покатилъ перстенекъ
Мимо рукъ — да въ сугробъ?
Воркотокъ-говорокъ.

Распаялъ мое запястье
В'Ьтерокъ февральскШ.
А замешано то счастье
На зм1шномъ сальцЪ . . .

Въ ожерелье — сто бусъ.
Сорокъ ртовъ, одинъ кусъ.
Охъ соколъ-мой-безусъ,
Не божусь, не клянусь!

(Можетъ, гость-хромоногъ
Костылемъ о порога?

Вдоль хребта холодокъ —
Рокотокъ-говорокъ!)

Какъ на, красной на слободкЪ
Мужъ жену зарЪзалъ.

А моя добыча въ глотгй —
Не подъ грудью л-Ьвой!
Отъ тебя, палача,
Книзу пламемъ св!ча.
Наше* мглы епанча —
Счастье съ л^ва плеча! . .

Отъ румяныхъ отъ щекъ —
Шагь — до черныхъ до дрогъ
Шелку ярый шнурокъ:
Ремешокъ-говорокъ!

16-го февраля.
Въ ворво-влекочущШ зорвШ круть —
Голуби встр&гь  орлы рвзлукъ.

ВЪтвь или меть
Примешь изъ рукъТ
Въ щебетЪ встреть —
Дребезгь рвзлукъ.

17-го февраля.
Маеляница широка!

Маеляницу аа бока!

Маеляница!

Увальница!

Провожайте
Маеляницу!

Маеляница-слобода!

Мочальная борода!

Сн’Ьжокъ сывороточный,
Бочекъ вывороченный!

Въ тыщу девятьсоть-отъ
Семнадцатомъ — счетомъ
Забралась,растрепа,
Къ мужику въ окопы.

Возетавай, Михалычъ!

Твое Д’Ьло — жалость.
Возетавай, Егорычъ,
Твое д’Ьло — горечь.

ПоЪлъ, парень, б-Ьлены,
Пора, парень, за блины!

Масляница!

Вубенница!

Румяная

Труженица!
Надъ ушкомъ-то гудомъ:
Пора, брать, за бубенъ!
А въ ладонь-то — эудомъ:
Съ кого брать — зарубимъ.

Товарищество! Товаръ!

Румяный нашъ кашеваръ!

Тисканая!

Глаженая!

Румяная!

Ряженая!

Ротастая —
Твоя купель.

Одна сестра —
На всю артель!

Растерзана,
На круть — рвана!

Кто первый ваялъ —
Тому верна:

На века на вечные:
До первого встречного!

Масляница!

Вафельница!

Румяная
Висельница!

(Блины, вафли,
Сахаръ, медь!)
Вставай, баринъ,
Подъ чередъ!
Ни пекаренъ
Ваиъ, ии крупъ!
Ложись, баринъ,
Подъ тулупъ!

За напгь за трудъ,
За напгь за пота,
Гуляй, Кузьма!

Гуляй, Оедота!

Пожралъ сенца —
Вались на дичь!

Князьямъ счета
Строчи, Ильичъ!

Про напгь раззоръ,
Про горести —
Разборчивей,
Забористей —

На весь заборъ
Трезвонь, братва!
Тава молъ нонь
Гармонь пошла.

Висельннчекъ румянисть,
Румяный нашъ гармониста!

Масляница!

Увальница!

Румяная

Кукольница!

Проваливай, прежнее!

Мои дрожжи свеж!я!
Проваливай! Заново!
Ион дрожжи пьяныя!

Подправа изъ белены —
Пора, парень, за блины!

Зубастые,
Разннек!е,
Безъ заставь поравенствуемъ!

Поставцы — подковой,
Икра — жемчугова:
Съ Богородициныхъ ризъ.
Садись, парень, не стыдись!

Маеляница!

Бусельница!

Провожайте
Маеляницу!

Крути, парень, паклю въ жгуть!
Нынче маеляницу жгуть.

Гнкалу!

Шугалу!

Каналу!

Чучелу!

22-го февраля.
Наворковала,
Наворожила.
Сл^ва-направо
Въ путь проводила.

Чтобъ ужъ никЗшъ ужъ
Чтобъ ни о конь ужъ,
Чтобъ и у всенощ —
ной — еверхъ иконогь:

Руды-пожары,
Бури-ворожбы —
Поверхъ державна
Воркота Божья.

Накуковала,
Натосковала.
Чтобъ моей славой —
ВеЬ теб’Ь скалы,

Чтобъ моей силой —
ВеЬ тебЬ рЬкн.

Въ первый и въ трет!й,
Днесь и навыки . . .
Чтобъ моей л-йвой —
Немощь и помощь.

Чтобъ ужъ шпгёмъ ужъ,
Чтобъ ни о конь ужъ . . .

Наобмирала
Насоловьмла.

Безъ переправы
Въ рай — насулила,

(Чтобъ моей лестью
ВсЬ теб'Ь птицы . . .)
Въ рай тотъ нив'Ьсть чей,
Въ рай тотъ персидскШ . . .

Въ власть и въ страданье —
Дай- черезъ руку!

Прощай — въ свиданье!
Здравствуй — въ разлуку!

25-го февраля.
А сугробы подаются,
Скоро разетаватьея.
Прощай, вьюгъ-твоихъ*пр!ютство,
Воркотовъ пр!ятство.

Веретенъ ворчливыхъ царство,
Волковъ б^Ьлыхъ — рьянетво.
Сугробъ теремной, боярск!й,
Столбовой, дворянев!й,

Белокаменный, пр!ютек1й
Для сестры, для братца . . .

А сугробы подаются,
Скоро разетаватьея.

Ахъ, въ раззоръ, въ раздоръ, въ рааводетво
Широки — воротцы!

Прощай, егйгъ, зимы сиротской
Даровая роскошь!

Прощай, сл’Ъдъ иеэиамъ, иепытанъ,
Орловъ б^Ьлыхъ евита,
Прощай, гр’Ьхъ ен^жкомъ покрытый,
По еи’Ьгамъ размытый.

Горбуяы-горбы-верблюдцы —
Прощай, домочадцы!

А сугробы подаются,
Скоро рааетаватьея.
Голытьб'Ь съ любовью дологь
День вееенп!й, ввонный.
Гд* метель: покровъ-напгь-пологъ,
Голова приклонив!

ЦФльпый день грыэетъ, докучна,
Леденцовы зерна.

Дребезга, дрызга, рвзлучня,
Бойня, живодерня.

День — съ ремень, ноченька куца:
Ни начать, ни взяться . . .

А сугробы подаются,
Скоро рааетаваться . . .

Въ дв* руки беру — за об*:
Ну — не оторвуея!

Въ дв’Ь рФки изъ ямъ-колдобяиъ —
Дорог1я бусы.

Раеколдованъ, размороженъ
Путь, ручьямъ запродать.
Другъ! Ушли мои ворожбы
По крутымъ сугробамъ . . .

Не гляди, что слезы льются:

Вода — можетъ статься!

Разъ сугробы подаются —
Пора раэетаватьея!

27-го февраля.
Рание-утреня,
Поадне-вечерня,
Крепко етувана,
Не приручён!,

Жарю еватана,
Въ жены не ванта, —
Я дорога твоя
Невозвратна.

Много-пытаниая,
Чутхо-слухавная,
Зорю-елФженная,
Неудержанная!

Ужъ закачана

Плачемъ н ливнемъ!

Даромъ трачены,
Звонк1я гривны!

Даромъ продана,
Мощь черноземна!
Я иороба твоя
Неудремна.

(Твоя тайная грусть,
Твоя тайная грызть,
Безхозяйиая Руеь,
Окаянная жизть!)

ВЪчно — изъ дому,
Вйкъ — мимо дому,
Отъ любезного
Въ лйсъ — къ дорогому!

Берегись, простота еиФтлоруса!
Ивъ-подъ полоза — птицей урвуся!
Вонъ з* ту вонъ за дай,
Вошь за ту вонъ за синь,
Вонъ за ту вонъ за сквозь,
Грива вкось, крылья врозь.

Эй, хоропйе!

Не довелоея!

Разворочена,
Простоволоса,

— Лжемарииою
Въ еизыя гряды! —
Я княгиня твоя
Безоглядна . . .

(Не гордыня-ди
НеодолЧннв твоя,
Немоленна поя!

Проваленна поя!)

По целковому

— Аль! — да на брап!

Колесована —
Не распознать;

Не дорога —

Метта поя война,
Недотрога поя
Необгоина.

Вонъ то дерево!

Вонъ то варево!

Вонъ то курево!

Вонъ то марево!

4-го марта.
Воэл* любовн —

Темный смуты:
Ровно бы лютню
Кто ненарокомъ
Краенъ плаща.

(Ровно бы руки
Къ вамъ на плеча.)

Какъ паутиною
Перепутанъ
Воздухъ — чуть ступишь .

Какъ паутиною
Перетянуть
Голоеъ — чуть всклнчешь .

Воэл* любовк —

Тих1е вихри:
(Напгь — ин ихнМИ)

Воэл* Любови —

Ц*лые сонмы:
(Напгь — или темный?)

Воэл* любови —
Шопотъ и шелестъ.

Воэл* любови —

Шепчутъ и етелятъ . . .
Тушатъ  свЪтятъ,
Спущены в!ки,
Спутаны в’Ьхи,
Смуты н емЪхп . . .

Гей, постр-Ьленышъ!
Плеть моя хлестка!
Вся некрещеность!
На переврестогь!

Рознь — на порожекъ!

Гордость — въ околышъ!
Ревность — подъ пологь!
Щекоть и щелогь.

Но круговая
— Сверху — порука

Крылъ.

5-го марта.
Отъ меня — Къ певЪмому
Оскользь, молвь негласная.
Издалека — дремленный,
Издалека — ласканный . . .

У фаты аав’Ъеяетой
Лишь концы н затканы!

Отпуста словесннцй
вскользь, слово гладкое!

(Смугловистымъ ящеромъ
Ишь — въ меха еловые!)
Безъ ладони — лащенный,
За глаза — целованный!

Даль — большая вольница,
Верстовымъ — какъ рученькой!
Велика раскольница
Даль, хужей -г- прилучница!

Сквозь замокну скважину
Въ грудь — очьми оленьими.
Черезъ версты — глаженный,
Ковыли — лелеянный!
За турецкимъ за моремъ
Домъ еъ цветными стеклами.
Отъ меня — къ незнамому
Выскокт. — угъ! — выеоконькШ!

Сверхъ волны обманчивой
Въ грудь — дутою лютою!
Черезъ хляби — пяньчанный.

Берега — баюканный . . .

Таковы изв1>стьнца

Къ Вамъ — еъ Руси соломенной!
Хороша словесница:

Дв'Ь руки заломлены!

Не клейми невежею
За крыло подрублено!
Черезъ копья — неженный,
<Тезв!я — голубленный . . .

Мартъ.
ПЕРЕУЛОЧКИ

АлексЬи Александровичу
Подгаецкому-Чаброву
ва память о кашей последней Москв'Ь.

А не вид'Ьлъ-ли, младъ — ие в'Ъмо-што,
А не елышалъ-ли, младъ — не зиамо-пгго
Въ (ИЬлохрущатыхъ громкихъ платьицахъ
Въ переулочкахъ тЪхъ Игнатьевскихъ.

Св'Ътъ до ев-Ьту гореть,
Должно требу творить,
Богу жертву кадить,
Съ дуба требоваитъ.

А звоньба-то отколь! — Запяетьица!

А урчба-то отколь! — Заклятьице!
Попытай молодецко счастьица
Въ переулочкахъ тйхъ Игнатьевсвпъ!

Дв-Ь колдобины. Пень.
Развалбный плетень,
Безъ ел-Ьдочву — да въ темь,
Вгйхъ окошечекъ — семь.
Пока дома сидишь — подумывай,
А шестое пройдешь — послеживай:
Съ бережочку рыбачка юная
Въ полглазочку косить: не клюноло-ль?

Дупетъ — коетромъ затарить,
Плюнеть — рублемъ подарить,
Охъ, башковить-врасовитъ,
Дальше — языкъ не велитъ!

Оттого-то и въ полглазочку-то
Сверхъ крутого плеча покатиста.

На пуетыя слова не тратятся
Въ переулочкахъ тЬхъ Игнатьевскихъ!

А войти-то какъ? — Выходомъ.
А р-Ъчй-то какъ? — Выкрутомъ.
А на што мнЬ креститиея?

Вей Хриеты-то гдй-жъ? — Вышедши.

На плеть-паутиночку
Крестясь безъ запиночки!
Смекай, моль, д-Ьтпиушка,
Своя адйсь евятынюшка.

ЗанавФеъ-мой — занавйсъ!
МурзамецкШ мой отрйзъ!
Чаетъ-рябь-слйпь-рйзь!

Мн-Ь лица не занавйсь!

Погоди, молодецъ, уснйется!

Ча* не диво како подъ пологомъ!

На ИНЯ8Ы& вороные голуби
Въ ползобочка воркуютъ до-люби:
Про б*Ьлыя плечи,
Которыхъ ко смЬти,
Про еладйя смФси —
Потонъ не жатЬти . . .

Про н’Ьги, про леети,
Зеленый листья,
Про яства — не ’Ьсти,
Ор-Ъшки — не грыэти.

А еще, молодецъ, не тупиться!

Али къ чапгЬ-идешь-причастьицу I
Пряно въ очи глядять, — не застятея
Въ переулочкахъ гЪхъ Игиатьевекихъ!

Ужъ какъ плотно-на-плотно
ТЬ платин запахнуты!

Яблочками, яхонтами
Улещаетъ, шахматами.

(Отъ моихъ горячить губъ —
Лихоманочки идуть!

Отъ моихъ горячихъ губъ —
Въ тЬдЬ жилочки гудуть!)

Шахматами, яхонтами . . .
Уета мои еахарныя,
Сове'Ъиъ еще матушкинымъ
Молочишвоиъ пахнете!
(Разрумяииета моя
Знобь>Тумановжа!
Лжхоманочка моя
Лнхомажовна!)

А — ж — рай!

А — ж — в*й!

О — бж — рай!
Не — ро — б4й!

Яблокъ — яховть,
Яблокъ — мято.
Кто зачахнетъ —
Про то эяато.

Яблокъ — лесть,
Яблокъ — лаеть.

Руи. за пазуху
Не класть.

Зоркжмъ — слЬпоеть,
Чуткжнъ — глухость.
Голубей вверху
Не слухать.

Робкжмъ — плеть,
Дервжжмъ — лаеть.
Глазкомъ яблочка
Не красть!
Какъ за праву-то рученьку —
Хлестъ да плёсгъ!

Вместо бЪлой-то рученька —
Ящеровъ хвоетъ!

Какъ за л-Ьву-то рученьку
Схватить — хляетъ!

Ошал’Ълой гадючепькой
Въ л’Ъвый глазъ!

Пояекомъ черезъ плечико
Хотеть — клекъ:
Раю-райекою реченькой
Шелкъ потекъ.

А - - ю — рай,
Л — ю — рфй,
Об — ми — рай,
СгЬ — го — в'Ьй,

Чеснокъ — яблочку

Неровня.

Лю-раюшки
Раевна.

Р1чка — зыбь,

РЬчка — рябь,
Рукой — рыбоньки
Не лань . . .

Не то па кривь,
Не то на бокъ
РаЮ'радужиый
Корабли кт..
РФчка — хлипъ,
Рыбка — плёскъ.
Отъ всей рыбоньки —
Лишь хвоетъ.

Ужъ и етранствьвце —
Любота для глазъ!

Шемаханск1е

Паруса у пасъ!

(Что аа дурость-така-соплячество
Башкой русою въ юбки прятаться!)

Райской слюночкой
Между прочить рЬкт.
Слыву, — вьюношанъ
Слаще, баютъ, н’Ь’гь.

(Шепоточки-згои-си-Ъюнчики,
Сладвоелтончаты, сладкострунчаты!)

Какъ за тЬ шепота —
Брыкомъ-ревомъ душа,
Какъ за тЬ шепота —
Турьимъ рогомъ башка!

На корн! вороные голуби
Въ полаобочка воркують до-любн:

Про ребра, про десны,
Голодную вёсну,
Про ленъ-тоть-нечесанъ,
Поклонъ-тотъ-непооланъ.

А на пгго нанъ лень,
Зелена башка!
Твой вежной поклонъ —
Въ широки шейка:

Кланяйся,
Кланяйся!

Подъ расчесочку
Подставляй ленокъ,
Чтобъ и епросыпу
Не сказалъ сынокъ:

Къ жаженьк*,
Къ маменыгЬ!

РЬка — радужну
Широту струить.

Видишь — матушка
На лужку стоить:

Кланяйся,
Кланяйся!

Еще кланяйся

На востокъ-ковыль.
Волеваньице,
Дорогая быль —

Съ памяти!

Съ памяти!

Ой! — Мошй!

Ой! — Жжеть!

Не — молн!я:
Конь — ржеть!
Разъ — па ногп,
Два — за косы.
Три — славу п'Ьть.
Лнъ —

Ни коеы-ни руна,
Ни р-Ьки-ни челна,
Дв-Ь возжи,
Ямщичекъ, жги!

Краеенъ тотъ вон а,
Какъ на икон’Ь.

Я-же и конь,
Я-жъ и погоня.

Скачка-то

Въ гру — ди!
Жврокъ огонь!
Жги!

Въ об! возжи!

Гей, мои рыжи!

<1жей-то въ груди
Семь да еемижды
Семь, да еще —
Семь.

Жги, ямщичегь,
Въ темь!

Тьипщами — въ тылъ!
Не перетопить!

1Цекъ мЛихъ пылъ,
Жплъ моихъ пропадъ!

Заревоиъ въ лобъ — ржа,
Ры — жая воз — жа!
Сласть-то одна!

Мугъ-то двенадцать!
Брось повода!

Рученьки настежь!

- НА! — На века-дни
Цорствьица хлеб — ни!

Льни.
Льни,
Черны
Котлы сяоляпы!

Не лги: емоляны,
То льны зелены.

Клонись,
Крепись,
Ресницами льни.
Ложись подъ свясть
Стрелы калены.

Ай, льны!

Ай, льны льняны,
Царнцыны льны!

Ручьи съ земли
Поминъ привезли:

Ресницами шли,
Глазницами шли,
Землицею шли, —
Солоны!

Солонинами -- глазницы
У ржаной земли.

Что-жъ вы, гости имениты.
Мало по — были!
Солоннцею — землица,
Сколько хоть — сом!
Что-жъ вы, плота румяниоты,
Мало по — жип1

Мало-ль, много-л —
Дрога подлы!

Проходи со мной
Муку огненну!

Ой — молн!я!

Ой — громъ!

Не — молп1я:

Конь — въ домъ!

Разъ — выетупомъ,
Два — выековомъ,
Три — искры въ лобъ!
Ань:

Ни огня-ни котла,
Ни коня-ни гЪдла,
Два крыла,
Да и въ ла —
Зорь!

Лазорь, лаэорь,
Крутая гора!
Лаэорь, лазорь,
Вторы зоны!

Зорь - Лазаревна,
Сянь - Ладановна,
Лазорь - лазорь,
Прохлада моя!

Ла — зорь!
Во оетанный во разочевъ
Затянись, замри!

То посл’Ьдайй в’Ьтерочекъ
Съ аржаной земли:

Горбы, бороды, да борозды,
Да зеленя.

Дуть навезенный, забористый, —
Моя вей ля!

Котелъ безъ дна!
Ладонь-глубпзна!

Лазорь, лазорь,
Синь-Озеровна:

Ла — зорь!

Во оетанный во посл'ЬднШ
Черезъ вею-оть-синь:
Не за раннею обидней
Молодцу — поминъ . . .

Въ куэнЪ — славу вують,
Къ устамъ — чару несугь,
Другу — славу поють
Въ ла — зорь.

Лазорь, лазорь!

Златы стремена!
Лазорь, лазорь,
Куды завела !

Высь-Ястребовна,
Зыбь-Радуговна,
Глыбь-Яхонтовиа:

Лазорь!
ЗвончОД звопинцы-безсонпцы,
Во вееь-отъ-звонъ!

Зд1;еь головушки не клонятся:
И такъ взойдемъ!

СинОД дымин цы-кадильницы,
Во вееь-отъ-дымъ!

На груди моей — одиннадцать
Еще еъ однимъ!

Аминь,

Поминъ,

Морская Хвалынь,
Синь-Савановна,
А —

Весь-оть-и м!ръ,
Маревомъ — дни!
Беаъ вФсти — м!ръ,
Безъ в-Ьетн — мы.

Сииь-ты-Хвалынь,
Сгмнь-Бережокъ!

Зв'йздная еинь —
Нашъ поаожокъ.

Но череэъ весь
Морокъ — взгляни! —
ЛЬетницею —
Ризы мои!

Глухъ Нуховикъ:
Дна не достанешь,
Каменемъ крвкъ
Панеть — и канеть.
Поволевавъ,
Пошал'Ъвавъ:
Синь — въ сапогахъ,
Синь — въ головахъ . .

Пасть — не упасть,
Плыть — не доплыть.
Дарственными —
Душу насыть!

Милый, растрать!

Съ кладью не примугь!
'Дабы принять —

Надо отринуть!

Первая цвЪль,
Прнгородъ лишь!

Этмхъ земель —
Тридевять ихъ!

Но черезъ весь
Пропадъ — взгляни! —
Пригоршнями —
Земля мои!

Милый, не льни:
Ибо не нужно:
Ибо ни лжи:
Ибо ни мужа,

Зд-Ьсь, ни жены.
Раны не жгуть,
Жатвы безъ рукъ,
Клятвы безъ губъ.
Не удержавъ,
— Вее раздаря! —
Жаворонвомъ
Рана моя

Въ ш —

Лазорь, лазорь,
Круты рамена!

Лазорь, лазорь,
Куды завела?

Туды-завела,
Сюды-завела,
Концы залила,
Сл-Ьды замела

Въ ла —

Въ лазорь-въ раззоръ
Отъ зорь — до зорь
На при — вязи
Реви, заклятъ:

Взоръ тупъ,
Лобъ круть,
Рогъ алатъ.

Тур1й сл’Ьдъ у воротъ,
Отъ воротъ — повороть.

Москва, апрель 1922 г.
ПЕРЕЧЕНЬ

ПЕРЕЧЕНЬ

УЧЕННКЪ	сте.

1.	Быть мальчивомъ твопгь..................7

2.	Есть нШЙ часъ.......................... 8

8. Сеянце Вечера — добрЪе...................•

4.	Пало прешиве волнъ.....................10

5.	Быть часъ чудотворенъ  полнъ . ... 12

6.	Вее веливол'Ьпье.......................18

7.	По холмамъ — вруглыиъ..................14

Кн. С. М. Волжонсвому......................16

На што мн* облава..........................18

Душа, не знающая...........................17

О, первое солнце...........................18

Косматая звезда............................10

МАРИНА
1. Быть голубвой его ......................20

2. Тренъ еаиозванцанъ......................21

8. — Сердца, измена!.......................22

4. — Грудь Ваша благоуханна................28

Кань разгораются.............................24

Безсонннца...................................28

РАЗЛУКА

1.	Башенный бой............................27

2.	Уроненный тавъ давно	 28

8.	Все вруче, все вруче....................20

4. Смуглой оливой...........................80

в, Тихоиьво.................................82

8. Сйдой не увидишь.........................88

7.	Роствомъ ееребряньигь...................84

8.	Я знаю,  знаю..........................88
стр.

Два зарева.................................87

ВЬстнику...................................38

ГЕОРПЙ

1.	Р'Ьсинцы, ресницы......................39

2.	О тяжесть удача........................42

3.	Син1я версты...........................44

4.	Изъ обдаковъ...........................43

5.	Съ архангельской	высоты................47

3. А дЪвы не надо..........................48

7. О всбми ветрами.........................49

БЛАГАЯ ВЪСТЬ

1.	Въ сокровищницу......................51

2.	Живъ и здоровъ.......................52

8. Подъ горемъ не горбясь................54

4.	Надъ спящимъ юнцомъ..................55

5.	Во иия расправы......................53

Возвращен1е Вождя........................58

ОТРОКЪ

1.	Пустоты отроческихъ глазъ.............59

2.	Огнепоклонникъ........................30

8» Простоволосая Агарь....................31

4. Виноградины тщетно.....................32

ВФками, веками............................38

Отрывокъ..................................34

Маяковскому...............................85

ХАНСК1Й ПОЛОНЪ

1.	ХанекШ полонъ *......................83

2.	Ня тагана..........................  68

8. Сл$докъ твой непытанъ.................70

4. Не растеклась еще.....................71

Семеро, семеро ............................74

Блаженны дочерей твоихъ....................75
ХВАЛА АФРОДИТЕ
1. Уже боговъ..............................76

2.	Тщетно, въ в’Ътвяхъ....................77

3.	Сколько ихъ, сколько...................78

Отъ гнЬва въ печени........................79

Съ такою силой.............................80

Молодость моя, моя чужая...................81

Муаа.......................................82

Скоро ужъ изъ ласточевъ	. .	 83

Безъ самовлает1я...........................84

Такъ плыли: голова и	лира..................85

Грудь женская..............................86

ВИОЛЕЕМЪ
1. Не съ серебромъ.........................87

2. Три царя................................88

Какъ по гЬмъ донскимъ......................89

Такъ говори................................91

Необычайная она............................92

Какъ начиутъ меня колеса...................93

Надъ синеморскою лоханью...................94

Ахматовой..................................95

МОСКВЕ
Первородство — на сиротство................97

Пуще чёмъ женщина..........................99

1922 ГОДЕ
Новогодняя................................101

Новогодняя (вторая) ......................108

Каменногрудый.............................105

Не ревновать и не клясть..................100

По нагор!ямъ..............................107

Не похорошела.............................109

Верстами — врозь..........................110

Посмертный маршъ..........................111
Завораживающая............................118

А  просторъ у насъ ......................114

Слезы на лис* ное*........................115

Не прнземиетъ.............................118

ДОЧЬ 1АИРА

1.	Мимо иди! ............................117

2.	Въ просторахъ покроя..................118

На пупюкъ д1вжч1й.........................120

На аар'Ь..................................121

Переселенцами............................122

Сомкнутымъ етроемъ.......................124

СУГРОБЫ

Небо катило сугробы.......................

Не 8д4еь, гд'Ь связано....................

Широкое ложе..............................

А ужъ такъ: ни о тень.....................

Въ ворко-клекочущШ .......................

Маеляница ................................

Наиорковала ..............................

А сугробы подаются........................

Ранне-утревя..............................

Возл-Ь любови.............................

Отъ меня — къ негЬмоиу ...................

126
120
128

120
182
188

187

188

141
148
145

ПЕРЕУЛОЧКИ..................147

Перечень..........................188