Scan Kreyder - 04.12.2014
STERLITAMAK
ПЛ Л МЕПП Ы Е РЕВОЛ ЮЦИ ОПЕР Ы
ПЕТР КРОПОТКИН

АЛЕКСЕЙ ШЕМЕТОВ
ИСКУПЛЕНИЕ
Повесть
о Петре Кропоткине
МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
1986
Р2
Ш46
Алексей Шеметов — автор
многих прозаических произве-
дений. В серии «Пламенные
революционеры» двумя изда-
ниями вышли его книги
«Вальдшнепы над тюрьмой»
(о Н. Федосееве) и «Прорыв»
(об А. Радищеве).
Новая историческая повесть
писателя рассказывает о Пет-
ре Алексеевиче Кропоткине
(1842—1921)—человеке боль-
шой и сложной судьбы. Гео-
граф, биолог, социолог, исто-
рик, он всю жизнь боролся
за свободу народов. Своеобраз-
ные условия жизни и влия-
ние теоретических предшест-
венников (особенно Прудона
и Бакунина) привели его к
утопической идее анархиче-
ского коммунизма. В. И. Ле-
нин не раз критиковал за-
блуждения Кропоткина, одна-
ко высоко ценил его револю-
ционные заслуги.
0505020000—093 л _
Ш ———------------152—86
079(02)—86
© ПОЛИТИЗДАТ, 1986 г.
СЛУЖЕБНЫЙ АТТЕСТАТ
В 1862 году, окончив Пажеский корпус, он навсегда снял
парадный сюртук с золотыми позументами, белые рей-
тузы и сияющие сапоги, туго обтягивающие ноги до са-
мых колен. И явился во дворец на прощальный прием к
императору не в ярком гвардейском мундире, в каких
предстали перед его величеством другие воспитанники
корпуса, а в тусклой форме амурского казачьего войска —
в черном сюртуке и серых шароварах. Александр окинул
взглядом ряды новоявленных офицеров и с удивлением
обнаружил среди них невзрачного хорунжего, едва узнав
в нем своего изящного камер-пажа. «Князь Кропоткин?!
Так ты едешь в Сибирь? А твой отец согласен?» — «Да,
согласен»,— ответил Кропоткин, хотя ему еще не уда-
лось сломить письмами сопротивление гордого и сурового
батюшки. «Тебя не страшит ехать так далеко?» — спро-
сил государь. «Нет, не страшит. Хочу работать, а в Си-
бири много дел. Я имею в виду начатые реформы, ваше
величество».— «Реформы?..—Александр посмотрел на
него с печальным недоумением.— Ну что ж, поезжай,
князь»,— сказал он устало.
И князь укатил в Сибирь, впервые повернув не в ту
сторону, куда текла его жизнь, жизнь столбового дворя-
нина, кровного потомка Рюриковичей.
Иркутск, возбужденный идеями реформ, принял юно-
го, горячего князя восторженно. Его с радостью взял к
3
себе молодой генерал Купель, временный губернатор За-
байкальской области, недавний покровитель ссыльного
Бакунина (Кропоткин хотел бы видеть легендарного
бунтаря, но не застал его в Сибири). Купель увез казачь-
его офицера в Читу и предложил ему огромную работу —
преобразование городского самоуправления, тюрем и си-
стемы ссылки. Хорунжий жадно набросился на проекты.
Но генерал не ограничивал его этим, а частенько посы-
лал в глубину области обследовать дела местной админи-
страции. «Дерзайте, искореняйте чиновничье самоуправ-
ство и насилие». Кропоткин садился в сани и на неделю
уезжал в какое-нибудь степное или горное захолустье.
Возвращаясь в Читу, он опять с жаром брался за свое
главное дело. Но его проекты, как и доклады о преступ-
лениях местных властей, отсылались в Иркутск, отту-
да — в столицу и там погребались в мерзлотных недрах
канцелярий. Реформы начинали леденеть. Леденели они
в правительственных верхах. Стужа Петербурга доходила
и до Сибири. Коченели начатые дела. Пылкого реформа-
тора Кукеля отстранили от должности, обвинив его и в
том, что он помог Бакунину бежать через океан и Аме-
рику в Европу. Кропоткин уже успел убедиться, что с
реформами все кончено. Оставаться в Чите не было ни-
какого смысла. Весной он пошел на сплав муки по Шил-
ке и Амуру в места голодающего казачества. В конце
лета ему пришлось добираться с низовий Амура до Ир-
кутска, чтобы доложить генерал-губернатору о гибели
сорока груженых барж, разбитых бурей о скалы. Генерал-
губернатор его же и послал с этим страшным докладом
в Петербург. В конце зимы князь вернулся в Иркутск,
и хозяин губернии взял его к себе чиновником особьтх
поручений, затем послал во главе экспедиции в Маньч-
журию. За амурской экспедицией последовала сунгарий-
ская. Путешествия так распалили Кропоткина, что он за-
думал всецело заняться исследованием Сибири и писал
4
брату Александру в Москву бурные письма, нетерпели-
во звал его в эти дивные края. И Александр в конце кон-
цов загорелся, приехал, поступил на службу в Иркутский
казачий полк. Чиновник особых поручений, не слишком
обремененный делами в зимнее время, мог жить теперь
в одной квартире с самым близким человеком, блистать
с ним среди губернской молодежи философскими позна-
ниями. устраивать концерты и спектакли — именно так
и зажили братья, но один из них, младший, сманивший
сюда старшего, как только учуял первый запах весны,
спешно принялся готовиться к новой экспедиции. На сей
раз он сам выбрал маршрут. Сопровождаемый одним
верховым казаком, он прошел больше тысячи верст по
скалистым горам Восточного Саяна. У подножий голь-
цов он пытливо всматривался в плиты и валуны, избо-
рожденные движением льда. И вот отсюда, с высот Са-
яна, он впервые явственно увидел обширные древние
ледники, тайну которых ему предстояло открыть.
Самую трудную экспедицию он совершил в послед-
нее сибирское свое лето. Далеким северным золотопро-
мышленникам понадобилась скотопрогонная дорога, и он
взялся ее отыскать, преследуя, конечно, научную цель —
изучение горного рельефа. В мае, взяв с собой топогра-
фа и зоолога, он спустился на паузке по Лене к устью
Витима. Отсюда поднялись конной тропой до Олекмин-
ских приисков. Там набрали конюхов, снарядились, и
караван из пятидесяти лошадей двинулся по никем не
изведанной тайге на юг. В начале осени экспедиция до-
шла до Читы. Люди, не раз терявшие надежду выбрать-
ся из гибельных дебрей, оборванные, изъеденные до
кровавых язв гнусом, ликовали. Они шли по собствен-
ной воле, без малейшего принуждения, без всяких при-
казаний. Именно в этой экспедиции Кропоткин понял,
что народ, не скованный давящей административной си-
лой, способен вершить даже невозможное.
5
В Иркутск Петр Кропоткин вернулся, нагруженный
уймой географических, геологических, биологических и
прочих ценных сведений, пополнивших тот огромный
запас, что был собран за пять предыдущих лет. Теперь
предстояло все это научно обработать. И пришло непо-
колебимое решение: оставить службу, вернуться в Петер-
бург, поступить в университет, войти сотрудником в
Русское географическое общество и целиком отдаться
науке. Да, но сначала надо было избавить от казачьей
службы брата. Александр успел в Иркутске жениться,
но мечтал отсюда вырваться (минувшим летом его хоте-
ли было бросить с сотней на восставших ссыльных, стро-
ивших Кругобайкальскую дорогу) и поступить в Петер-
бургскую военно-юридическую академию, чтобы со вре-
менем защищать в судах солдат. В январе удалось
испросить для него у начальства подходящее дело —
сопроводить в Петербург обоз с золотом. Александр
уехал, взяв с собой жену, юную Веру. Петр остался в
квартире один. Надо было похлопотать о себе. Похлопо-
тал. И в апреле, в темную ночь, когда раздались в горо-
де пасхальные залпы пушек (встречали светлое воскре-
сенье), он выехал в ямской повозке из столицы Восточ-
ной Сибири — круто повернул не в ту сторону, куда не-
сла его казачья жизнь, на стремнину которой он, слава
богу, так и не угодил.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА 1
Это был третий крутой поворот. Пять послесибирских лет
его жизнь текла в желанную сторону: он изучал в уни-
верситете математику и физику, писал и публиковал в
изданиях Географического обществу отчеты, доклады
и статьи, а в прошлом году совершил экспедицию в Фин-
ляндию, чтобы собрать неоспоримые доказательства сво-
ей ледниковой гипотезы. Исследовательские работы и
путевые записки, изданные в Сибири, Москве и Петер-
бурге, поставили его в ряд известных ученых. Наука вела
его прямой дорогой к важнейшим открытиям. И все-таки
он повернул на новую дорогу.
На этот раз он не сел, как в Иркутске, в дорожную
повозку, не помчался со звоном бубенцов и колокольчи-
ков по тракту, а просто подал в знак согласия руку уни-
верситетскому другу Дмитрию Клеменцу. Тот с силой
рванул его к себе и обнял. «Наконец-то! Наконец ты с
нами! — Дмитрий схватил со спинки стула свой ветхий
плед, перекинул его через плечо.— Так приходи вечером,
я побегу сообщить нашим». И он вышел. Кропоткин подо-
шел к окну и глянул вниз, во двор, стесненный с четы-
рех сторон высокими кирпичными стенами дома. Кле-
менц пересекал булыжную мокрую площадку. У арочных
поддомных ворот он обернулся, задрал голову, отыскал
в шестом этаже окна знакомой квартиры и, догадываясь,
что друг на него смотрит, поднял вверх сомкнутые руки,
7
тряхнул ими, как бы повторив состоявшееся рукопожа-
тие. И скрылся в темном проеме.
Кропоткин еще долго смотрел вниз. Вспомнил ми-
лую, печальную Веру, жену брата. Ему часто приходи-
лось заставать ее в слезах вот у этого окна. Она никак
не могла привыкнуть к петербургской квартире и забыть
отчий иркутский дом, привольный, с зеленым лужком
перед ним, с просторным двором и огородом позади. Этот
глубокий каменный колодец всегда навевал на нее убий-
ственную тоску, особенно в последнее время, когда погас
ее одиннадцатимесячный мальчик и вслед за ним умер
четырехлетний сын. Она каждую ночь видела их во сне
и целыми днями истекала слезами. Александр растерял-
ся, не зная, как спасти гибнущую подругу. Ничем не
мог, как ни старался, взбодрить Веру и встревоженный
Петр. Лишь неделю назад, вернувшись из Швейцарии,
где ему впервые случилось войти в шумные потоки за-
падной жизни, он уговорил больную невестку уехать в
Цюрих, к ее сестре, Соне Лавровой, вокруг которой
кипела там русская студенческая молодежь, девушки и
юноши, рвущиеся не только к науке, но и к борьбе.
Ничего, Вера, там тебя отвлекут от горя, подумал Кро-
поткин.
Он отвернулся от окна, походил по гостиной, прислу-
шиваясь, как отдаются шаги в опустевших распахнутых
комнатах, и бросился на кожаный диван. Пустынная
тоскливая тишина. Скоро придется расстаться с этой
квартирой, оказавшейся теперь ненужно больший. Через
неделю уедет в Цюрих и Александр. Вернется из тамбов-
ского имения, доставшегося после смерти отца сыновьям,
привезет хозяйственные книги и бумаги, передаст их
младшему наследнику и махнет к жене. Тогда придется
подыскать небольшую дешевую комнату и съехать отсю-
да. Да, когда-то здесь было людно и весело. Жили все
вместе, к Вере и Соне часто забегала третья сестра, Люд-
8
мила Павлинова. Александра навещали друзья из Воен-
но-юридической академии, а к молодому восходящему
ученому слетались прославленные орлы Географического
общества — Северцов, Пржевальский, Миклухо-Маклай...
Он поднялся с дивана и, обойдя пустую квартиру,
вошел в свою комнату. Она одна еще не утратила жило-
го вида, но тоже предстала сейчас обреченной. На боль-
шом письменном столе беспорядочно и заброшенно лежа-
ли не прибранные после вчерашней работы стоны книг,
листы рукописи, клочки с математическими вычисления-
ми, дневниковые сибирские тетради, карандашные планы
и зарисовки горных местностей. Он смотрел теперь на
все это как посторонний, и оно казалось ему бумажным
хламом. А ведь вчера, сидя за этим «хламом», он начи-
нал уже видеть контуры великой горной сибирской кар-
тины.
У стены стояли три этажерки. На полках одной гро-
моздились сибирские и финляндские камни, другая была
забита философскими фолиантами, литературными жур-
налами да томами «Известий» и «Записок» Географиче-
ского общества, третья — книгами и брошюрами, выве-
зенными из Швейцарии. Швейцария. Там-то и опреде-
лился его новый путь. Клеменц почти год рассказывал
ему о «чайковцах», надеясь, что вот-вот он вступит в
общество, но он все еще воздерживался. В Сибири он
разуверился в государственных реформах, а за пять по-
следующих лет, наблюдая за все обостряющейся социаль-
ной болезнью страны, убедился в неизбежности рево-
люции. Наука теряла смысл. Надо было вступать в
прямую борьбу. Он долго раздумывал, каким путем пой-
ти. В конце концов выехал месяца на два в Европу,
чтобы присмотреться к западным революционным пото-
кам.
В Цюрихе он явился к Соне Лавровой, Вериной сест-
ре, неистовой бакунистке. Она тут же, еще не опомнясь
9
от шальной радости, наспех покормив родственника,
провела в чистенькую светелку и завалила его брошю-
рами и газетами. Днями он рылся в этом газетно-бро-
шюрном ворохе, выясняя основные направления социа-
листической мысли, а вечерами Соня знакомила его с
русской молодежью, шумно спорящей о путях грядущей
борьбы за свободу. Из Цюриха он выехал в Женеву и
сразу попал в масонский храм, превращенный в клуб
социалистов. В главном зале этого огромного здания
бушевали многолюдные митинги, гремели речи социали-
стов разных направлений — луиблановцев, лассальян-
цев, бланкистов. В других помещениях заседали секции
Интернационала. Одним из вожаков Русской секции ока-
зался Николай Утин, человек весьма образованный, но
кичливый, с начальническими замашками. Он пригласил
петербуржца в свою квартиру, устланную и увешанную
шотландскими коврами, и до поздней ночи долго и вы-
спренне говорил о марксизме, но гость не нашел в ре-
чах хозяина искренней убежденности и к Русской сек-
ции не присоединился. В масонском храме он сошелся
с небольшой группой рабочих и почти каждый вечер
подолгу сиживал с ними в какой-нибудь боковой комна-
те, дотошно расспрашивая о их жизни, о их надеждах
на Международное товарищество рабочих. В Женеве он
прослышал о федерации часовщиков и навестил их в
Юрских горах. С часовщиками он быстро сдружился.
У них часто живал Михаил Александрович Бакунин.
Кропоткин, уже знакомый с газетными статьями и брц7
шюрами Бакунина, очень жалел, что не застал в горах
Юры (как и в Сибири!) этого легендарного человека,
глашатая всемирного бунта, мощный голос которого вос-
пламенял и русскую противоборствующую молодежь. Да,
Михаила Александровича среди часовщиков теперь не
было, но они жили его заветами, его идеями. Он учил их
бороться с главным, по его утверждению, врагом наро-
10
да — государством. Крепкую дружбу, искренность и чи-
стоту взаимоотношений, свободу действий, абсолютное
равенство, неприятие пачальпичества — именно это, же-
ланное, вымечтапное, нашел Кропоткин в жизни часов-
щиков Юрской федерации. И потому именно здесь он не
раз вспоминал о «чайковцах», объединившихся, по сло-
вам Клеменца, на тех же нравственных принципах.
Посмотрим, все ли у них так, думал он. Вечером
встретимся. Надо работать. Предстоят новые дела. Для
науки, вероятно, придется лишь урывать время.
Он отыскал среди бумаг барометрические выписки и
начал вычислять высоты.
...В восемь часов вечера он нанес на сибирскую кар-
ту Юлиуса Шварца последнюю вычисленную высоту,
встал и глянул в окно. Шел дождь пополам со снегом.
Так начинался май! Внизу, в лощинках булыжного дво-
рового настила, супились и морщились под ветром лужи.
Придется надеть походные финляндские сапоги. И по-
ходный парусиновый плащ, и старенький кожаный кар-
туз. А что, не на бал ведь. К нигилистам. Судя по тому,
во что облачается Клеменц, его друзья презирают всякое
франтовство. Положим, Митеньке и не на что щего-
лять-то.
Он поспешно оделся, вихрем сбежал по высокой много-
колейной лестнице, пересек прямо по лужам двор, вы-
шел на набережную Екатерининского канала и, подняв
жесткий воротник плаща, стремительно пошел к Нев-
скому.
На проспекте уже горели фонари, и огни их, желтые
в сыром сумраке, немощно освещали зябнущих согбен-
ных прохожих и мокрых несущихся лошадей. Экипажи
глухо гремели по отсыревшей торцовой мостовой. В та-
кую непогодь, в такую хмарь случилось выйти на неве-
домую дорогу, думал Кропоткин, отворачивая лицо от
снежно-дождевого ветра. Что за люди ждут на том пути?
И
Из «чайковцев» он знал лишь неугомонного Митеньку
Клеменца да Николая Чайковского, бывшего студента
университета, улыбчивого молодого человека. Знал и
Натансона, аскета с суровым лицом, основателя общест-
ва, но того недавно выслали под надзор полиции в
Архангельскую губернию.
Найду среди них, наверное, еще кого-нибудь из зна-
комых, думал он, шагая уже но Аничкову мосту, гремев-
шему под колесами встречной кареты. «Чайковцы». Поче-
му они так именуются? Неужели Чайковский, такой бла-
годушный, мягкий, успел стать их главарем, затмив На-
тансона, который даже по одному своему виду, суровому,
непреклонному, больше подходит к роли вожака? Но,
если верить Клемепцу, а не верить ему нельзя, «чай-
ковцы» не признают в своей среде никакой субордина-
ции. Поглядим, таковы ли они, новые товарищи. Эх, знал
бы император, куда направил стопы его бывший камер-
паж, искренне обожавший освободителя. Да, было и обо-
жание, была и вера до какого-то времени. Что ж, не
одних мечтательных юнцов обманул государь. Даже
изгнанник Герцен, когда царь объявил свое намерение
освободить крестьян, приветствовал освободителя: «Ты
победил, галилеянин!» Нет, Александр не победил. Не
победил сановных противников реформ, не победит и
противников монархии.
Он свернул на Владимирскую и, увидев ее темной и
почти безлюдной в эту минуту (лишь там и сям маячили
редкие прохожие в мутном свете зябнущих фонарей),
кинулся бегом серединой улицы.
Он пронесся по всей улице, выбежал на светлую пло-
щадь и только здесь, у церкви Владимирской богоматери,
перешел на шаг, чтобы отдышаться до того дома на Ка-
бинетской, где его ждали.
А ждали его не так уж нетерпеливо. Когда он оты-
скал в доме квартиру и, расспрошенный и принятый гор-
12
ничнои в передней, прошел в гостиную, его не сразу
и заметили: все увлечены были каким-то до предела
раскалившимся спором. Кропоткин постоял у двери и
хотел было присесть незаметно на ближайший диван, но
тут-то и увидел его Клеменц.
Друзья, друзья! — окликнул он шумную компа-
нию и подскочил к приятелю.— Друзья, позвольте вам
представить Петра Алексеевича Кропоткина.
Все мгновенно затихли и стали подходить к новому
товарищу, называться, жать ему руку и рассаживаться
по диванам и креслам. Последним подошел элегантный
красавец Чайковский.
— Поздравляю,— сказал он благодушным баском.
Потом взял университетского знакомца под руку и про-
вел его в глубь зала к мягкому креслу, обитому, как и
вся мебель, оранжевым штофом.
«Чайковцы» пристально и молча смотрели на нович-
ка, а он, как в зеркале, видел их глазами себя, немоло-
дого среди этого почти юного племени, себя, тридцати-
летнего, с ранней глубокой залысиной, с большущей,
отращенной еще в Сибири бородой,— себя, неприглядно
одетого, в старой походной куртке, в изношенных сапо-
гах. Ему было страшно неловко, что выглядит он крайне
нелепо в этой чисто дворянской гостиной, в этой моло-
дежной компании, скромно, но вполне прилично одетой,
чуждой бытового нигилизма, напоминающей скорее ка-
кой-нибудь литературный салон. Но и я ведь не наро-
чито так нарядился, думал он. Что они так смотрят?
И почему молчат? Ждут, чтоб объяснился? Чтоб расска-
зал о своей жизни, о своих убеждениях?
— Итак, братцы, нашего полку прибыло,-— сказал
вдруг Куприянов, маленький толстенький юнец.— Ска-
жите, Кропоткин, что вы теперь пишете?
— Некоторые географические ваши работы нам из-
вестны,— сказал Чарушин, тонколицый юноша в пенс-
13
не.— Говорят, вы заняты большим научным трудом?
— Да, я продолжаю заниматься географией,— сказал
Кропоткин.
— Не бойтесь, мы вас не обременим нашими дела-
ми,— сказал Сердюков. Клеменц часто говорил о нем как
о будущем великом революционном деятеле. Кропоткин
внимательно всмотрелся в этого молодого человека и за-
метил в его простецком лице и ясно-веселых глазах
какую-то бесшабашную душевную открытость, едва ли
совместимую с тайной деятельностью.— Для практиче-
ских дел люди у нас есть,— говорил Сердюков.— Вы,
судя по вашим научным работам,— человек мысли.
Пользуйтесь свободным временем, заканчивайте свои
труды.
— Значит, в обществе мне и делать нечего? — улыб-
нулся Кропоткин.
— Нет, отчего же? Дело сами найдете со временем.
Какое вам по душе. Мы не признаем никакого принуж-
дения. Ни принуждения, ни командирства. Понимаете?
— Понимаю, понимаю.
Одна из девиц, выглядевшая заметно старше своих
юных подруг, закурила пахитоску и пустила дымок
вверх.
— Вы только что из Швейцарии, князь,— сказала
она, глядя на дымовой хомуток, как он, колеблясь, плыл
к свечам низкой люстры.
— Может быть, мы обойдемся без титулов, госпожа
Ободовская? — сказал Кравчинский, смуглый кряжистый
атлет с большой курчавой головой.
— Хорошо, попробуем обойтись, господин поручик,—
усмехнулась Ободовская.— Вы только что из Швейца-
рии, Петр Алексеевич. Как там поживает наша русская
молодежь?
— Живет довольно бурливо,— ответил Кропоткин.
— А именно? Нельзя ли подробнее?
14
— Да-да, расскажите, как там и что,— попросила и
блондинка в черном суконном платье — Люба Корни-
лова.
— Подробнее?
И Кропоткин стал рассказывать.
Цюрих, этот муравейник ищущей молодежи, кишит
юными иностранцами. И куда ни пойди, везде наши сту-
денты и студентки. Знаменитую Оберштрассе они пре-
вратили в настоящий русский городок. В студенческих
квартирных коммунах то и дело вспыхивают и бушуют
споры о том, какой путь более верно ведет к полной
перестройке мира. Но цюрихская молодежь шумит пока-
мест на поверхности, не проникая в глубины народной
массы.
— А вот в Женеве я видел другое,— говорил он.—
Там действуют секции Интернационала. Меня там свели
с рабочими, и я имел возможность убедиться, что они
глубоко верят в действенную силу своего Международ-
ного товарищества. Побывал я также в горах Юры и
хорошо ознакомился с тамошней федерацией Интерна-
ционала...
— Но этой федерацией руководит Бакунин,— пере-
бил толстячок Куприянов.— Нам известно, что он благо-
словил на подлости Нечаева.
— Во-первых, Бакунин находится теперь в Локарно
и, следовательно, руководить в Юрских горах федера-
цией не может, а во-вторых, он никого никогда на под-
лости не благословлял, Нечаева обману и убийству това-
рищей не учил. Да, в Женеве он оказал Нечаеву дове-
рие, такой же ошибки не избежал, кстати, и Огарев. Не
будем им приписывать нечаевщину... Юрская федерация
не признает, как и вы, никакого управления сверху.
Бакунин был там равным среди равных. Никто из ча-
совщиков иначе его не называет, как «наш Мишель». Он
не руководил, а только помог юрским друзьям разобрать-
15
ся в мыслях, и теперь федерация ведет революционную
работу совершенно самостоятельно.
— Но в бакунинском, конечно, направлении,— не
унимался Куприянов.
— Да, мысли этого теоретика не могли не повлиять
на юрских социалистов, а его направление... Чем же оно
неприемлемо для вас, юноша?
— Господа, прошу вас к ужину,— сказала Вера Кор-
нилова, хозяйка квартиры.
«Господа» дружно поднялись и стали выходить из
гостиной.
Так вот как они принимают в свое тайное общество,
думал Кропоткин, когда Чайковский, опять взяв под
руку, вел его в столовую. Не требуют никакой клятвы,
не берут даже обещания хранить тайну.
В столовой едва хватило мест за двумя столами,
поставленными в линию. Было тесновато, зато здесь со-
вершенно исчезла некоторая натянутость в отношении
«чайковцев» к новому человеку, и Кропоткину казалось,
что он очутился тут не с теми людьми, что сидели и
смотрели на него в гостиной, а совсем с другими, давно
с ним знакомыми и дружески близкими. Ужин был про-
стой, обильный и сытный, и все ели не как гости, а как
артельщики, проголодавшиеся на какой-то общей рабо-
те,— так ели участники сибирских экспедиций на при-
валах. Правда, там люди, утомленные дневным перехо-
дом, ужинали молча, а тут шутили и смеялись. Но вот
зашел разговор о нетерпимом поведении некоего Алек-
сандрова, и веселые шутки сразу отпали. Кропоткин
только сейчас узнал, что этот Александров (его он мель-
ком видел в Женеве) был правой рукой Натансона в
организации кружка, но прошлой весной, привлеченный
к дознанию по делу нечаевцев, бежал в Швейцарию,
получив из кассы общества две тысячи рублей денег,
чтобы купить за границей типографию. Он должен был
16
печатать там брошюры «чайковцев» и запретные сочи-
нения Чернышевского. Ему же было поручено подобрать
подходящих людей, сколотить редакцию и приступить
к изданию газеты, которая могла бы знакомить Россию
с революционным движением Запада. Дело неимоверно
трудное, но Александров, человек большого размаха, как
он о себе думал, уверил товарищей, что именно такие
дела ему и под силу, однако вот прошел год, а он даже
не сообщал, намерен ли что-либо предпринять. И «чай-
ковцы» потеряли всякое терпение. Все возмущались.
Гневом пылала Соня Перовская.
— Это обманщик и подлец! — палила она.— Да, под-
лец. К тому же отвратительный бабник. И как было не
разглядеть негодяя? Вспомните, что он проповедовал
среди наших девушек. Безоглядную свободу любовных
отношений. Презрение к «допотопному» целомудрию —
вот что возводил он в достоинство передовой нынешней
женщины.
Кропоткин с удивлением смотрел на эту аристократ-
ку, дочь графа, бывшего петербургского губернатора.
Вот она какая, юная скиталица, покинувшая блистатель-
ные салоны и верховую езду. Совсем не похожа на свет-
скую барышню, как, впрочем, и на героиню. Просто мо-
лоденькая пригожая горничная с пухленькими розовыми
щечками. Но горничные так не гневаются. Гнев-то гор-
дый, высокородный. И овал выпуклого высокого лба вы-
дает породу. Нет, дворянка, никуда не денешь. Да ведь
все тут дворяне, почти все. Это можно определить и по
лицам, отшлифованным происхождением, и по особому
говору, выработанному аристократией за два последних
века, которые так разительно отделили и отдалили выс-
шее сословие от русского народа. А из какого сословия
этот безусый юнец Куприянов? Простоват, неуклюж, а
говорит стройно, с колючим сарказмом. «Избави боже
нас от таких «великих» деятелей, как Александров.
2 Алексей Шеметов
17
С ним мы безз^словно покончим, но впредь надо закрыть
двери перед подобными «героями». Генералы нам не нуж-
ны, обойдемся и без табели о рангах, и пусть это знает
каждый вступающий». Да он явно к новичку обраща-
ется. Ну-ка, что скажет Люба Корнилова? Тоже с наме-
ками обратится к вступающему? Нет, говорит только об
Александрове, обличает его нравственную нечистоплот-
ность. Странно, обличает, старается казаться грозной, а
па лице — непослушная улыбка. И напрасно такая ми-
лая блондинка затянулась до подбородка грубым сукон-
ным платьем. Ей это не идет, совсем не идет. Опа слиш-
ком жизнелюбива. А младшая Корнилова, уехавшая в
Вену изучать акушерство, говорят, стальная ригористка,
аскетка. Интересно, па какие средства живут сестры?
Они ведь все, как и Перовская, порвали с домом, однако
снимают огромную квартиру, принимают и кормят мно-
гочисленных друзей, большей частью студентов, отказав-
шихся от родительского попечения, которых не вдруг-то
насытишь. Кто содержит этот приют блудных сынов и
дщерей? Надо расспросить Дмитрия.
Он посмотрел на Клеменца, и тот, столкнувшись с
ним взглядом, вдруг поднялся из-за стола.
— Позвольте, други мои, откланяться. Совсем забыл,
что мне надо перевести один рассказ и отдать утром в
редакцию. Петр Алексеевич, приютишь па ночь бро-
дягу?
— Что за вопрос? Всегда рад...
— А коль так, тронемся, братец.
Когда они вышли на улицу, ночь уже отряхнулась от
спежно-дождевого мрака и сквозь разорванные уплываю-
щие облака проклевывались звезды. Дул холодный ветер.
Клеменц окутался плотнее своим ветхим пледом.
— Близятся белые ночи, а тепла все пет,— сказал
он, прибавляя шагу.— Ну, как тебе понравился наш на-
родец? Способен он вершить дела?
18
— Дай хорошенько присмотреться,— ответил Кропот-
кин.— Скажи, на чем держится ваш приют?
— На приданом Корниловых. Вера числится заму-
жем, а Люба и Саша — невесты. Отец-то — совладелец
доходной фарфоровой фабрики.
— Что это Куприянов обрушился на мечтающих о
генеральство? Похоже, заподозрил, что меня тоже соблаз-
няет слава?
— Нет, это он в адрес Лермонтова. Есть у нас еще
один размашистый деятель, подобный Александрову.
Феофан Лермонтов. Полагаю, присвоил знаменитую фа-
милию. Не обратил на него внимания? Характерная
физиономия. Постоянная надменная усмешка. Этакая
презрительно-косая. Не заметил?
— Нет, не заметил.
— Развивай, дружище, наблюдательность. Она в тай-
ных делах необходима.
Едва вошли в квартиру и зажгли свет, Клеменц по-
просил бумаги, вынул из кармана помятый французский
журнал и сел в гостиной за стол переводить рассказ.
А Кропоткину именно сейчас, как никогда, хотелось с
ним поговорить, о многом расспросить. Но он не стал
мешать, ушел в свою комнату.
ГЛАВА 2
Утром Клеменц все еще сидел за столом перед горя-
щей лампой, хотя в гостиной и без нее было уже свет-
ло. Кропоткин не подходил к нему, чтобы не отрывать
от дела. Закончив перевод рассказа, Дмитрий вскочил,
поспешно надел пальтишко, сунул журнал и свернутые
в трубку листы в карманы.
— Бегу,— сказал он.— А ты, мил человек, садись и
работай, пока не позовем на сходку.
Кропоткин, оставшись один, как-то расстроился. Из
2*	19
Швейцарии, твердо решив вступить в общество, оп по-
спешил в Петербург, а тут вот получается, что в нем как
будто и не нуждаются. Жди, пока позовут. Сколько
ждать-то? Месяц, два?
Он походил, походил в раздумье по пустым комна-
там, потом все же сел за письменный стол. И вскоре
забылся в работе. Забылся на несколько дней. Только
в те минуты, когда выходил из комнаты съесть черствую
сайку с чаем (благо, сайками запасся), он вспоминал о
«чайковцах», но теперь ему хотелось, чтоб они подоль-
ше его не тревожили.
Однажды под вечер кто-то, не позвонив, открыл вход-
ную дверь. По шагам, проследовавшим из передней в гос-
тиную, он узнал, что это Александр, и кинулся к нему
опрометью.
— Саша, друг мой! — Он обнял брата, схватил за
плечи и принялся радостно трясти его.— Саша, не ожи-
дал, что так быстро обернешься! Молодцом!
— Да подожди ты, заполошпый,— притворно супил-
ся Александр.— Дай разоблачиться.
— Ну сегодня мы кутнем с тобой. Ознаменуем нашу
встречу.
— И прощание.
— Что, сразу же в Цюрих?
— А чего медлить-то. Вера там одна. И в таком
состоянии.
— Не одна, с родной сестрой.
— Но ведь со мной-то впервые разлучилась. Больная,
расстроенная. Каюсь, что задержался. Черт бы побрал
это именьишко! Еду, немедленно еду.
Ну хорошо, хорошо, поезжай немедленно.
— Я получил кое-что от мужиков за аренду.— Алек-
сандр достал из кармана сюртука потертый кожаный
бумажник, всегда тощий, а теперь заметно пополнев-
ший.— Хватит на время и нам с Верой, и тебе. Да и
20
кутнуть можно. У меня саквояж забит домашней снедью.
Лена постаралась, сестрица наша сердобольная. Сокру-
шается, что ты теперь будешь голодать без Веры и при-
слуги.
— Не время еще сокрушаться-то,— сказал Петр.
Через час они сидели за столом, изобилующим мо-
сковскими яствами — соленые хрящи, жареные сухие
мозги, осетровый балык, розовая нежная ветчина и боль-
шой сдобный курник с рисом, какой они часто едали в
детстве, когда еще здравствовала их мать. Лена сама
испекла этот пирог, чтобы напомнить братьям перед
разлукой о любимой мамочке. Но они и без того не
могли сегодня не помянуть ее добрым словом.
— Да, Петя, сходил я в Москве к родителям на
кладбище,— говорил Александр.— Поплакал над моги-
лой мамы. Хорошо так поплакал. Без едкой горечи, очи-
щающе. Есть ли на свете еще такие матери?.. Побывал
я и в нашем родном Никольском.
— Ага, побывал все-таки?
— Да, вернулся из Тамбовской губернии и сразу —
в Калужскую. Решил попрощаться с детством. Именья
не узнать! Страшно запустила его мачеха. Не наезжает,
в Москве все сидит. Оброк дерет с мужиков непосиль-
ный. А тамбовские крестьяне весьма довольны. Я ска-
зал, чтоб за аренду выплачивали сколько смогут. Своя-
ченице будут высылать.
— Людмиле?
— Да, Людмиле. Опа человек падежный. Адвокатша,
имеет здесь постоянное пристанище. Знаю, ты в любой
момент можешь сорваться и надолго пуститься бродяж-
ничать со своей буссолью да барометром.
— Путешествовать с географической целью теперь
едва ли удастся, Сашенька.
— Почему? Тоже решил махнуть за границу?
— Может быть, и придется.
21
— Не советую. Мне действительно тут делать нечего.
Все надежды лопнули. Студентом мечтал, глупец, рев-
ностно служить возрожденной России, а где оно, воз-
рождение? Судебная реформа замерзла. Я с треском про-
валился на первых же юридических делах. А у тебя —
наука. Ты идешь в гору. Даже опубликованными рабо-
тами обратил на себя внимание ученых, а ледниковое и
орографическое исследования поставят тебя в ряд самых
видных русских географов. Куда еще рваться?
— От тебя не утаю... Я вступил в тайное общество.
Александр откинулся на спинку стула и долго молча
смотрел на брата, потом медленно выложил на стол ко-
жаный портсигар, закурил папиросу.
— Так-так, братец,— грустно усмехнулся он.— Зна-
чит, Митя все же затянул тебя.
— Ты хорошо знаешь, что меня никто никуда не за-
тянет, пока я сам не решусь,— сказал Петр, тоже заку-
ривая папиросу.— Не Митя, а вся российская действи-
тельность заставила меня ступить па этот путь.
— Хочешь очиститься от наследственных наших гре-
хов? Искупить многовековую вину предков?
— Хочу хоть чем-нибудь помочь народу опрокинуть
мир угнетения.
— Я не меньше тебя ненавижу этот мир, однако в
перестройку его не верю. Разрушить-то его, пожалуй, и
удастся, а нового, справедливого, идеального,— не по-
строить. Испытано. Великая Французская революция
дала совсем не то, что от нее ожидали. Ничего у вас,
Петенька, не выйдет.
— Беспокоит меня твой мрачный взгляд на буду-
щее,— сказал Петр.
— Будущее — темна вода во облацех,— сказал Алек-
сандр.— Надеетесь на пробуждение русского народа? Нет,
не раскачать вам его, не растолкать.
— Но ты ведь знаешь только наших Никольских кре-
22
стьян, и то весьма поверхностно. Знал их в крепостном
состоянии.
— Я только что видел петровских мужиков. Такне
же, как и Никольские. И так же дремуче равнодушны ко
всему, как и десяток лет назад, когда они были крепост-
ными.
— Неправда. В Петровском я бывал гораздо раньше
тебя. И тогда заметил большие перемены в жизни и на-
строении людей.
— Опять затеваешь спор? Давай хоть сегодня обой-
демся без перепалок, милый братец. Поговорим лучше
о Цюрихе. Скажи, я действительно могу на время обос-
новаться у Сони? Не стесним мы с Верой ее?
— Неужто не знаешь ты свою свояченицу? Ей чем
теснее, тем лучше. Живет она коммуной с двумя под-
ругами. Но вас с Верой поместит отдельно. Там, где я
провел две недели за книгами и газетами, которыми она
завалила меня. Прелестная комнатка! Чистая, светлая.
Из окна видны шпили старого города, голубое . озеро и
горы на противоположном берегу. Ты вздохнешь там сво-
бодно. Но перепалок с Соней тебе не избежать. Опа
горячая бакунистка. Живет всенародным восстанием.
— Бог с вами, живите надеждами. Я ведь не осуж-
даю вас. Что поделаешь, раз вы не понимаете, что исто-
рию творят не умные головы, а тупые башки. И знаешь,
если вы вступите в настоящую битву, я встану на вашу
сторону и буду драться, но не за светлое будущее, кото-
рым вы бредите, а просто за вас, честных и бескорыст-
ных дурачков. И кончим этот разговор.
Петр зажег висячую лампу. Александр прошелся не-
сколько раз по столовой и остановился перед зеркалом,
занимающим один из простенков.
— Лысеем мы с тобой, Петя, все заметнее лысеем,—
сказал он.— Ну-ка, подойди сюда.
Петр подошел и встал рядом.
23
— Видишь, моя залысина больше углубилась. Все
правильно. Ты еще четвертый десяток не расночал, а
мне тридцать два скоро стукнет. Встречусь с тобой со-
всем лысым. Надолго ведь расстаемся. Может быть,
совсем не вернусь в Россию.
Так, плечом к плечу, они стояли и грустно смотрели
в зеркало, очень похожие друг на друга, в одинаковых
белых рубашках с отложными воротниками, с одинако-
выми залысинами и русыми бородами. Нет, борода у
Александра была округлая, умеренная, а у Петра —
квадратная, большая, мощная, чуть темнее.
Они вернулись к столу.
— Как выглядит наша сестрица? — спросил Петр.
— Теперь неплохо. Но ты ее убьешь, если угодишь
в Петропавловку.
— Ну, может быть, и не угожу. Во всяком случае,
не сразу же меня сцапают. Пока что из общества заби-
рали только Натансона да Чайковского. Лене, конечно,
не скажу о своем вступлении, чтоб не волновать до вре-
мени. Как там ее дети? Как моя любимая племянница?
— О, Катенька растет очаровательной. Ребенок ведь,
а уже начала писать дневник. Очень просила меня изо-
бразить грызню собак. Но у меня ничего не вышло без
тебя.
— Не вышло? — рассмеялся Петр.— А пробовал?
— Пытался — не удалось.
— А что, давай тряхнем стариной! Что мы грустим?
Разыграем, а?
Несколько лет назад они часто ходили к сестре, про-
живавшей тогда в Петербурге, и забавляли крошку пле-
мянницу разнообразными импровизированными сценами,
но больше всего девочку поражала грызня собак. Собачь-
ему лаю Петр обучился в Пажеском корпусе, когда за
неподчинение начальству сидел в карцере. Сидеть ему
было тяжко, и он, чтобы не поддаться угнетающей
24
скуке, стал лаять, имитируя то цепного хриплого пса,
то ленивую жирную дворняжку, то совсем маленькую
тонкоголосую шавку, то щенка, только что начинающего
тявкать. Искусство этой имитации весьма пригодилось
потом во время олекминско-витимского путешествия.
Когда экспедиция спускалась на паузке вниз по Лене,
приходилось плыть и темными ночами, и лоцман, чтобы
определить, по каким местам ведет он судно, увидев
огоньки какого-нибудь селения, обращался к руководи-
телю экспедиции: «Ну-ка, Лексеич, полай». Кропоткин
лаял, и в селении отзывались собаки. «Ага, узнаю,— го-
ворил лоцман,— это Макарово, макаровские собаки. Спа-
сибо, Лексеич». А в Петербурге Петр научил подражать
собакам брата...
— Ну, начинай,— сказал Петр.
Александр совсем уже приготовился зарычать, но
взглянул на брата, и они вдруг расхохотались.
— Ну какие из нас революционеры? — сказал, сме-
ясь, Александр.— Сидеть бы нам еще в первом классе
гимназии.
— Нет, была бы здесь Катя, мы все-таки разыграли
бы. Боже, до чего я люблю ее! Стосковался.
— Жениться тебе надо, Петя. Так любишь детей, а
все не женишься. Дети — это отрада... И несчастье, ко-
нечно.— Александр вдруг потемнел, облокотился на
стол и уткнулся лицом в ладони.
— Ну-ну, Саша, перестань,— сказал Петр.— Пони-
маю, потерять таких младенцев... Но в Швейцарии нач-
нешь новую жизнь. Благословенные места, Вера скоро
поправится. Будут у вас еще дети, и сохранить их там
легче.
Александр тряхнул головой, встал и принялся сно-
вать по комнате, поскрипывая сапогами. Шагал несколь-
ко минут молча. Потом резко остановился, повернувшись
к брату.
25
— Петя, дружок, спой Мелышка. У тебя получа-
лось. Помнишь?
Петр, конечно, помнил. Когда-то они частенько ходи-
ли с Верой и ее сестрами в театры, в Мариинском слу-
шали Петрова и Платонову, а возвращаясь домой, все
собирались в гостиной, и братья повторяли отзвучавшие
арии, аккомпанируя друг другу.
— Спой, Петя,— просил Александр.— Ты ведь на-
стоящий артист, не мне чета. Слова помнишь? «Ох, то-то
все вы, девки молодые...» — пропел он.— Пойдем в гос-
тиную, ублажи.
— Нет, оставим это. Рояля-то нет.
— Черт, я совсем забыл. Напрасно все-таки продали.
— А куда бы я с роялем? Где бы его поставил? На
днях перееду.
— Да, певеселая жизнь у тебя начинается. И куда
тебя вынесет? Господи, пощади моего мятежного братца,
моего единственного друга, моего милого Дон Кихота.
— Господь не снизойдет к твоей молитве. Ты же не
веришь в него. Или уже поверил?
— Нет, не верю,— сказал Александр, опять шагая
по комнате.— Не верю, что он есть, и пе могу сказать,
что его нет. Наука пе может доказать ни того, ни дру-
гого.
— Для чего же тогда написан твой «Бог перед судом
разума»?
— А вот написал, по ничего не доказал. Истина не-
постижима. Она таится где-то в бесконечности. Ты вот
всегда стоишь па том, что, какую бы новую силу мы ни
открыли, она будет только физико-химической. Это,
батенька мой, нахальство так утверждать. Вообще, в
нашей теперешней науке много нахальства. Построения
грандиозны — опоры шатки. Я и Дарвину не вполне
верю. Ламарк более убедителен, но его ныне и знать не
хотят. Одно за другим появляются открытия, а сущность
26
явлений все ускользает. В какие бездны несутся ско-
пища звезд? Для чего существует мир? Куда и как он
движется? Спенсеровское перераспределение частиц?
Он подошел к дивану и плюхнулся на ветхое сиденье,
продавив его почти до пола.
— Устал я, Петя, страшно устал,— сказал оп.
И вскоре заснул.
Петр сидел за столом и с ноющей болью смотрел па
брата. Сдал бедняга. Человек большого дарования и об-
ширных познаний, а вот оказался на распутье. Надо-
рвался. Гибель детей, болезнь жены, провал в юридиче-
ской работе, крушение надежд па реформы, на возрож-
дение России. Кадетом слал пажу бодрые письма, при-
зывал к штурму философских и научных крепостей, на-
стаивал, чтоб братец серьезно готовился к высокому тру-
ду на пользу человечества, а после, окончив корпус и
увидев, в какую топь ведет военная жизнь, вдруг при-
уныл, и пришлось его взбадривать, манить в Сибирь, и
он добился назначения в Иркутск, и воспрянул, но не-
надолго, до того дня, когда его вознамерились бросить
с казачьей сотней на усмирение восставших ссыльных.
Обоз с золотом избавил его от гнусной службы. И как
же оп радовался, уезжая в столицу! А что в Петербурге?
Ликовал, пока не окончил академию и не напоролся на
рогатки в юридической практике. И вот покидает жесто-
кий град Петра. Что даст ему Цюрих? Может быть, там
найдет свою дорогу... Ослабел, мгновенно уснул. Надо
его уложить.
Петр подошел к брату, сел рядом, взял его руку.
— Саша, родной, пройдем в твою комнату. Я постелю.
Тебе надо хорошо отдохнуть. Скоро ведь в путь.
27
ГЛАВА 3
Брат уехал. Чтоб не истязать себя тоской в совсем опус-
тевшей квартире, Кропоткин тотчас, вернувшись с вок-
зала, отправился искать другое жилище. В этот же день
он нашел его и перебрался с Екатерининского канала на
Малую Морскую — в небольшую светлую комнату во
втором этаже. Хозяйка дома, вдовствующая статская
советница, дама светская, сдержанно приветливая, сама
привела к нему одну из своих горничных, приказала ей
прислуживать и вышла, а девушка оглядела комнату и,
найдя ее совершенно чистой, прибранной, присела на
кушетку, стала смотреть, как он разбирает свои вещи.
— Батюшки, сколько у вас камней-то! — удивилась
она.
— Камней много, да вот некуда теперь их поме-
стить,— сказал он.— Придется сложить в угол.
— А зачем они вам?
— Камни — это летописи пашей планеты, голубушка.
— Они с надписями?
— Нет, милая, они сами — писание природы.
— И книг у вас много. Не позволите ли почитать?
Хоть одну.
— Вот разберусь — подыщу что-нибудь.
— Простите, я вам мешаю.— Девушка поднялась.—
Звоните — я всегда к вашим услугам. Тут есть сонетка.—
Она протянула руку к стене, дернула висевший над
кушеткой шелковый шнур с кисточкой, и в коридоре
зазвенел колокольчик.
— Благодарю,— сказал Кропоткин.— Я не часто
буду вас беспокоить. Вот если чай понадобится или
кофе.
Аристократические порядки, подумал он, когда гор-
ничная вышла. Сонетка. Какой-нибудь барчук жил в ком-
нате. Из родственников. Но промотался, вероятно, стат-
28
скип советник, коль вдова принуждена вот держать
жильцов. Нет, жильцов у нее, кажется, мало. Такая кого
попало не впустит. Дом вполне благонадежный, сине-
мундирники за ним, конечно, не наблюдают. Хвала док-
тору Веймару.
Доктор Веймар, радикал, человек совершенно бес-
страшный, ни в какой из петербургских тайных кружков,
однако, не входил, но все эти кружки перед ним не таи-
лись и частенько прибегали к его помощи, и он, владелец
большого дома на Невском, где помещалась и его орто-
педическая лечебница, редко кому отказывал, если нуж-
на была на какое-нибудь дело изрядная сумма денег,
если просили взять на хранение доставленную из-за гра-
ницы партию запретных книг или найти в городе на-
дежный угол для скрывающегося нелегала. Записочка
доктора помогла устроиться и Кропоткину.
И вот оп уже расположился в новом жилище. Да,
комнатка удобная. Перевезенные пожитки уместились в
стенной нише, завешанной триповым зеленым пологом.
Книги встали рядами на полках ясеневого застекленного
шкафа, где нашлось место и для некоторых наиболее
интересных камней, отмеченных шрамами древнего дви-
жения льдов. Орографические рукописи легли на стол, а
«ледниковые» папки — в его ящики. Письменный стол
маловат, зато рядом стоит чайный столик, на котором
можно развертывать карты Сибири. Надо засесть за
работу на целый месяц, пока не позовет Клеменц на
сходку. Пользуйтесь свободным временем, заканчивайте
свои труды, сказал Сердюков, но едва ли он понимает,
сколько понадобится времени на завершение этих тру-
дов. Надо приковать себя к столу.
К столу он себя не приковал. Сидел за ним, правда,
днями и ночами, выходя из дома лишь пообедать в
скромном кафе-ресторанчике Излера, помещавшемся на
той же Малой Морской, около Невского. В иные дни он
29
забегал в Географическое общество, но это не рассеивало
его исследовательской сосредоточенности, это вливало в
него силы, поскольку оп, секретарь отделения физиче-
ской географии, член нескольких научных комиссий, по-
падал тут в окружение творческой братии, возбужден-
ной замыслами путешествий, ищущей открытий в бес-
крайних российских просторах и за их пределами.
В этом обществе его ценили очень высоко. За отчет об
Олекминско-Витимской экспедиции ему прсчтодпосли
здесь золотую медаль. В прошлогоднем докладе о подго-
товке полярной экспедиции, задуманной Географическим
обществом, он представил подробный план обширных и
всесторонних исследований северных морей. Работая над
докладом, он тщательно изучил все сведения, добытые
предыдущими полярными экспедициями, и доказал, что
к северу от Новой Земли существует земля, лежащая
под более высокой широтой, чем Шпицберген. Это сви-
детельствуют, убеждал он, камни и грязь, находимые па
плавающих в тех водах ледяных полях. Свидетельству-
ет и неподвижное состояние льда на северо-западе. «Кро-
ме того, если бы такая земля не существовала, то холод-
ное течение, несущееся на запад от меридиана Берин-
гова пролива к Гренландии... непременно достигло бы
Норд-Капа и покрывало бы берега Лапландии льдом
точно так, как это мы видим на крайнем севере Грен-
ландии».
Предстоящая экспедиция должна была, как настаи-
вал Кропоткин, направить на поиски неизвестной земли
особую шхуну. Общество, признав Кропоткина арктиче-
ским знатоком, поручило ему возглавить разведочную
команду. Доклад его был немедленно опубликован. Но
экспедицию прикрыло министерство финансов. Общест-
во негодовало. Особенно возмущался зоолог Иван Поля-
ков, сын забайкальского казака. Кропоткин нашел его
в Иркутске. Нашел и взял с собой в Олекминско-Витим-
80
скую экспедицию, а потом помог парню подготовиться
к поступлению в Петербургский университет, где он и слу-
шал теперь лекции, сотрудничая в Географическом обще-
стве. Он готовился к экспедиции Кропоткина. Надежды
его не сбылись.
— И все-таки мы должны с вами посетить Север,—
заговорил он сегодня, провожая друга с ученого засе-
дания.
— Нет, я отказываюсь от экспедиций,— сказал Кро-
поткин.
— Что так?
— Не нахожу пользы ни в каких научных предприя-
тиях. Что можно сделать в окоченевшем государстве?
Казенщина не дает ходу. Наука при таком омертвевшем
социальном строе бессильна вывести общество из тупика.
— Выходит, вы за революцию?
— Да, за революцию.
— Неужто вступили в тайное общество?’ — приоста-
новился Поляков.
— А что, если бы вступил?
— Нет, вам нельзя. Вы и без того революционер.
Революционер в науке. Опровергли ложное представление
о горных сибирских системах. Разрабатываете новую лед-
никовую теорию.
— Гипотезы, гипотезы. Надо их доказать.
— Открыли неизвестную землю.
— Это где же я открыл ее? Па бумаге? Вот если
снарядили бы экспедицию, несомненно, открыли бы но-
вый архипелаг.
— Но общество считает, что архипелаг действительно
существуете Барьер Кропоткина — так все и называют
его,
— Назовут иначе. И не нам он будет принадлежать.
—. Да, печально. Но труды своя вы должны все-таки
закончить. Их все ждут. Закончите?
31
— Непременно. И в первую очередь — орографиче-
ское исследование. Его закончу при любых обстоятель-
ствах. Хоть камни с неба вались.
И с этого дня он так заспешил, точно и в самом деле
скоро должны были обрушиться камни с неба. Еже-
дневно работал до трех-четырех часов ночи. Когда бук-
вы и цифры начинали расплываться в тумане, он сни-
мал очки, протирал их и снова пробовал читать и писать,
но ничего уж из этого не выходило. Пе очки затумани-
вали текст — отказывали глаза. Он поднимался, доста-
вал из-под полога ниши постель и укладывался на ку-
шетке. А ровно в девять утра вскакивал, взбадривался
гимнастикой, выходил в коридор, умывался в туалетной
комнате холодной водой. Затем пил чай (горничная, не
ожидая звонка, появлялась с подносом в половине де-
сятого) и садился за письменный стол. Карту Шварца он
всю испестрил цифрами вычисленных им высот, гори-
зонталями и разнообразными пометами. Но продолжал
и продолжал наносить па нее новые гипсометрические
знаки. И вот уж все, что мог он извлечь из отчетов
других сибирских путешественников, легло па эту боль-
шую карту. Тогда он сел к столу, на котором она рас-
простиралась, и стал пристально ее рассматривать, ста-
раясь разобраться в этой знаковой пестроте и воссоздать
по ней действительный рельеф страны. Рассматривал оп
долго, мысленно покрывая горами, плоскогорьями, доли-
нами и падями те места, высоты которых обозначались
скопищами цифр и горизонталями. И карта постепенно
выявляла направления хребтов, те именно направления,
какие ему представлялись, когда оп путешествовал по
Сибири и Приамурью. Из хаоса бесчисленных цифровых
высотных отметок и горизонталей возникала ясная гор-
ная картина великой Северной Азии. И он теперь
полностью, во всем протяжении, увидел плоскогорья,
хребты и долины, которые пересекал во время экспеди-
32
ций. Тогда у пего только зарождалось еретическое пред-
положение, что горные системы Сибири и Дальнего
Востока вовсе не таковы, как их описывал Гумбольдт и
какими они изображены на картах, что основные хреб-
ты тянутся не с севера на юг и не с запада на восток, а
с юго-запада на северо-восток и только некоторые убега-
ют на северо-запад. Теперь это подтвердила преображен-
ная шварцевская карта.
Он хлопнул руками по карте, вскочил и заметался по
комнате, возбужденно потирая ладонь о ладонь. Все?
Рассеян туман, окутывавший неведомую горную страну.
Опровергнуты фантастические карты. Опрокинуты и
представления о горной Сибири гениального Гумбольдта!
Надо браться за книгу о Сибири. Дать подробное описа-
ние обширных плоскогорий, всех хребтов, долин, осадоч-
ных образований, тектонических сбросов и обнажений
горных пород.
На следующий день он принялся приводить в поря-
док весь материал по орографическому исследованию —
свои путевые сибирские дневники, опубликованные
статьи, подготовленный к печати олекминско-витимский
отчет и выводы из наблюдений других путешественни-
ков. Его орографическая записка, обсуждавшаяся в по-
запрошлом году на ученом заседании, вызвала бурные
споры, хотя никто не решился отрицать ее большого
научного интереса. Теперь он напишет книгу и откроет
сибирские горные пространства во всей полноте.
Он взялся за эту работу с таким подъемом настрое-
ния, какого, кажется, еще не испытывал даже в дня
самых высоких творческих взлетов, далеко не редких в
его порывистой жизни.
Но вдруг его прервали. Явился Дмитрий Клеменц.
— Укрылся в келье, затворник? — заговорил он, едва
войдя в комнату.— Хотел уйти от мирской жизни? Нет,
не уйдешь, коль связался с нашей братией. Ишь, где
3 Алексей Шеметов
33
приютился. Неплохо пристроил тебя Веймар. Настоя-
щий барский дом, не хватает только швейцара в ливрей-
ном облачении.
Клеменц был неузнаваем без куцего своего пальтиш-
ка, без мятой рыжей шляпы, без постоянного ветхого
пледа — в красной косоворотке, перехваченной нитяным
витым поясом с кистями. Какой он к черту немец! Ис-
тинный русский фабричный парень, вышедший погулять
в воскресный день.
— Ты по-летнему нарядился, Митенька,— заметил
Кропоткин.
— А ты выдь, выдь из берлоги-то. Кончился холод-
ный, промозглый май — теплынь.
Кропоткин глянул в окно и впервые в этом году уви-
дел людей в летних платьях, медленно шагающих по
улице, наслаждаясь солнцем.
— Пора, мил человек, на люди. Сегодня собираемся
в девичьей коммуне. В Басковом переулке. Идем, оставь
на время свою орографию.
— Давай хоть перехватим что-нибудь,— сказал Кро-
поткин.
Он дернул за шнур сонетки, и через каких-нибудь
пять-шесть минут явилась с подносом горничная, расто-
ропная Лиза, чистенькая, опрятная, миловидная.
— Смотри, святой Петр, не соблазнись,— сказал Кле-
менц, когда она вышла.— Поди, взялся уж ее разви-
вать, как ныне принято?
— Попросила что-нибудь почитать. Я дал ей «Знаме-
ние времени» Мордовцева. Прочитала и осталась в недо-
умении. И что это, говорит, вздумалось тому Караманову
пойти в деревню батраком? Сын богатого помещика, уни-
верситет кончил. Чего бы ему не жить по-человече-
ски? — Так вот, говорю, он по-человечески-то и зажил.
Пошел батрачить, чтоб на себе испытать все тяготы
народа, изучить крестьянскую жизнь, а потом вступить
34
в борьбу за спасение обездоленного люда от гибели.—
Глупый и взбалмошный человек, заключила моя Лиза.
Все, мол, живут так, как кому суждено, и изменить это
не под силу даже царю.
За чаем Клсменц рассказал другу, что многие члены
тайного общества на лето разъезжаются по провинци-
ям — присмотреться к периферийной жизни и прощу-
пать, возможно ли вести пропаганду в пароде. Соня
Перовская едет в Рязанскую губернию, Александра
Ободовская — в Тверскую, Николай Чарушин — в Ор-
ловскую и Вятскую.
— А Феликс Волховский рвется на юг. Хочет сколо-
тить отделения нашего общества в Одессе и Херсоне.
Человек оп тертый, опытный и весьма деятельный. Еще
в шестьдесят седьмом году организовал с Лопатиным
«Рублевое общество». Распространял запретные книги
среди крестьян и изучал их жизнь. Потом судился по
делу нечаевцев, но как-то выкарабкался. Прямо со скамьи
подсудимых пошел искать в Петербурге новое дело.
Приплелся, еле-еле живой, в Кушелевку, разыскал тут
дачное гнездо нашего общества.
— Теперь, значит, едет на юг?
— Собирается.
— Что ты сегодня нарядился в эту красную рубаху?
— Заходил в квартиру фабричных артельщиков, а
там в студенческом облачении появляться не следует.
Дворники ныне весьма приметливы. Учусь конспира-
ции. Ну, собирайся, идем.
Кропоткин, вспомнив, как контрастно он выглядел
среди юных «нигилистов» в гостиной Корниловых, надел
добротный черный сюртук и гусарские сапожки (баш-
маков и туфель не носил).
Он открыл шкаф, достал большой портфель, набитый
швейцарскими брошюрами, которые давно подобрал для
«чайковцев».
3*
35
У подъезда стояла извозчичья пролетка. Они, конеч-
но, не сели в нее, хотя уже опаздывали на сходку.
Клеменц спешил. От сутолочного Невского по мало-
людной Мойке до самой Фонтанки он несся почти бе-
гом. Кропоткин на что уж быстрый в ходьбе, а едва за
ним поспевал со своим тяжелым портфелем. У Цепного
моста Дмитрий вдруг остановился.
— Какой странный отсвет в окнах — как от ночного
пожара, — сказал он, глядя на дома, стоявшие справа от
моста на противоположном берегу Фонтанки.
Среди этих домов — роковое здание Третьего отделе-
ния, и отсвет багрового заката в его окнах был не толь-
ко странен, но и жутковат.
— Что же вы собираетесь так близко от этого инкви-
зиторского заведения? — сказал Кропоткин, взойдя за
Клеменцем на мост.
— Ну, не совсем близко. До Баскова еще идти да
идти.
К началу сходки опоздали, конечно.
Сходка ничем не напоминала Кропоткину какое-
нибудь собрание швейцарских социалистов. В Женеве
члены разных комитетов собирались в боковых помеще-
ниях огромного масонского храма и проводили свои за-
седания в определенном порядке, избирая для этого
председателя. А здесь, в маленьком зале женской ком-
муны, люди сидели на скамьях, расставленных вдоль
стен, на стульях и табуретках, вынесенных, очевидно, из
комнат девушек. Посреди стоял стол с большим самова-
ром, чайной посудой и кучей сушек. Общего чаепития»
кажется, не предстояло, а все это было приготовлено па
всякий случай, если кто-нибудь захочет выпить чашку
чаю или перекусить.
Разговор шел опять об Александрове. К нему был
послан член общества (из московского отделения), кото-
рый заставил его отчитаться в делах и узнал, что типо-
36
графин приобретена, подобраны наборщицы, но Алек-
сандров переезжает из Цюриха в Женеву, где и возьмет-
ся печатать сочинения Чернышевского и необходимые
«чайковцам» брошюры.
— Ждите, ждите, он развернет дело,— сказал Сер-
дюков.— Мутит, шельма, опять мутит. Уверен, он занят
эротическим просвещением своих наборщиц, а не типо-
графскими делами.
— Я настаиваю — исключить этого проходимца,—
заявила Перовская.— Исключить, типографию передать
в надежные руки.
— А я не согласен,— возразил Лермонтов.— Алек-
сандров — человек широкой деятельности. И он дейст-
вительно развернется. Не надо забывать, что он первым
присоединился к Натансону и помог организовать паше
общество. Талант!
Соня вспыхнула, вмиг разалелась.
— «Талант», «талант»! Что вы постоянно щеголяете
этим громким словом! Да, Александров не без способ-
ностей. Да, он первым присоединился к Натансону и
помог ему. Но он же первым и попрал наш принцип
нравственности. Наше общество создавалось в противо-
вес организации Нечаева, который начал ее сколачивать
в Петербурге, но вынужден был убраться в Москву.
Натансон еще в то время разоблачал иезуитскую сущ-
ность нечаевщины, когда она только зарождалась. Мы
многим обязаны этому человеку светлой души. И будь
сейчас он здесь, непременно отказался бы от Александ-
рова.
Кропоткин несколько раз встречался с Натансоном, и
вот сейчас почти въявь предстал перед ним этот молодой
человек с добролюбовской бородой, с виду суровый, даже
угрюмый, как бы подавленный своей собственной волей,
которая ни на минуту не дает ему отвлечься от того,
что им задумано совершить. Энергия и властность угады-
37
вались в его облике; а вот светлая душа внешне никак
не проявлялась, но ведь не может она быть темной у
человека, который придавал такое большое значение
нравственности в революционном движении.
Все девушки и некоторые из мужчин поддерживали
Перовскую, однако Александрова сходка из общества
все-таки не исключила, решив еще раз проверить его
работу и поведение в Женеве. Защитивший его друг мог
бы торжествовать, но тут толстячок Куприянов предло-
жил обсудить поведение самого защитника.
— Ну-ка, ну-ка, послушаем нашего юного филосо-
фа, —- сказал с наигранным интересом Лермонтов. Он под-
винулся со стулом к столу и повернулся к сидевшему у
стены Куприянову.— Я слушаю вас, Мишенька. Чем же
неугодно вам мое поведение?
— Высокомерием,— сказал Куприянов.— И этой вот
надменной усмешкой.
— Простите, голубчик, ласково улыбаться не умею.
— Ну как же, ты ведь суровый якобинец. Орел.
Революционер высокого полета. Наши дела для тебя
слишком мелки. Когда тебе предложили взять на себя
издание «Азбуки социальных наук», ты не пожелал ри-
сковать своей персоной.
— Господа, этот мальчик обвиняет меня, кажется, в
трусости? — Лермонтов спокойно пил * чай и все усме-
хался.
— Нет, Феофан,— сказал Куприянов,— ты не стру-
сил, а просто не захотел рисковать из-за дела, недостой-
ного твоего таланта.
— Да ведь дело-то заведомо бесполезное. Что вышло
с этой «Азбукой»? Книгу тут же конфисковали, Натан-
сона арестовали и выслали в глухой Шенкурск, где оп
теперь вынужден бездействовать.
— Натансон и до этого арестовывался и все-такп
взялся издать и распространить книгу. Вот и попался.
38
Л ты до сих пор остаешься вне подозрения сыска.
Лермонтов встал.
— Ну вот что, Куприянов, пе тебе обсуждать мое
поведение. Я веду себя так, как считаю нужным. И де-
лаю то, что идет в пользу. Возню с изданием и распро-
странением всяких там «Азбук» признаю совершенно
бесполезной.
— Как вы смеете! — вскочила тут Люба Корнилова.—
Ишь ты, «всяких там «Азбук»! Как вы можете унижать
эту замечательную книгу? Как можете оскорблять авто-
ра, который томится ныне в ссылке? Книги Флеровско-
го для всех нас...
— Да пе книгами, не книгами теперь заниматься,—
перебил ее Лермонтов.— Надо призывать народ к вос-
станию.
— И к немедленному? — спросил, улыбаясь, Чайков-
ский.— Нет, Феофан, довольно с нас этих нетерпеливых
призывов. Прежде чем идти в народ с какими-то идеями,
нам необходимо выработать эти идеи.
— Ха, выработать идеи! — сардонически рассмеялся
Лермонтов.— Значит, по-прежнему штудировать Фле-
ровского, Костомарова, Милля, Щапова, Дрэпера —
несть им числа, этим нашим учителям, коим мы так дол-
го внимали. И опять к ним обращаться? Или склониться
над книгами других теоретических мудрецов? Читать, чи-
тать, читать, а потом собираться и обсуждать вычитан-
ное? Так, что ли, будем вырабатывать наши идеи, ува-
жаемый Николай Васильевич?
— Может быть, и так,— сказал Чайковский.— Так
или иначе, но мы должны хорошо уяснить смысл истори-
ческих фактов, чтобы содействовать социальному про-
грессу. К такому содействию мы еще не готовы. Идеи
социализма нами изучены слабо. Нет, идти в народ рано.
— Нет, не рано! — громко выкрикнул Сердюков.
И этот выкрик, как удар колокола, сразу возбудил
39
всю сходку — разразился яростный спор. Люди загово-
рили наперебой, задвигались, вскакивая, пересаживаясь
с места на место. Только Куприянов, по-прежнему оста-
ваясь на скамье у стены, сидел неподвижно и отчужден-
но, недовольный, видимо, тем, что предложенное им
обсуждение Лермонтова не дошло до конца — до исклю-
чения его из общества.
Одна из коммунарок принесла и поставила на стол
большую яркую лампу. И Кропоткин, смутно видевший
людей в сумрачном зале, мог теперь не только внима-
тельно всех выслушивать, но и пристально в каждого
всматриваться. Он, как и месяц назад, в квартире Кор-
ниловых, не торопился заявить как-либо себя, а хотел
лучше понять своих новых друзей, их мысли, взгляды и,
главное, цели созданного ими общества.
Сердюков, этот простецкий парень, ясноглазый, ду-
шевно настежь распахнутый, спорил горячо, но без вся-
кой язвительности, не пытаясь кого-нибудь уколоть, при-
жать к стенке исхищренными доводами. Он покорял
своей жаркой страстностью (не потому ли Клеменц про-
рочит ему судьбу выдающегося революционера?), искрен-
ностью, радостной верой в грядущий свободный мир, в
пробуждение русского народа, уже начинающего созна-
вать свою силу.
— Именно в народе,— уверен он,— обретет смысл
наша работа. Я понял это, когда сошелся с рабочими
Патронного завода. Поймут это и те, кто уходит теперь
в деревни. Поймут и проведут там время не без пользы
для себя и для крестьян.
— А сколько их, уходящих в деревни? — сказал с
улыбкой Чайковский.— Перовская и Ободовская — толь-
ко и всего. Экий великий поход!
— Но это только начало! — сказала Ободовская. Опа
курила пахитоску и нетерпеливо шагала взад и вперед
по залу, возмущенная упорством Чайковского, этого
40
обычно покладистого, сговорчивого человека.— О чем мы
тут витийствуем? Давно уж пора понять, что у нас одна
дорога — в народ.
— Да кто же это отрицает? — улыбался Чайков-
ский.— Мы к этому и готовимся. Однако нас еще так
мало, что не хватит и по одному на каждую губернию.
А студенческая молодежь Петербурга рвется к деятель-
ности, ищет применения своих сил. Вот где надо ис-
кать наших единомышленников. Искать, привлекать и
готовить...
— Ну и готовьте талмудистов! — прервал его Лер-
монтов.— Завалите их книгами, пускай вызубривают
догмы социалистической теории. Нас вон в кружке Дол-
гушина уже прозвали «книжниками», «образованниками».
Долгушиицы начинают понимать, что вся петербургская
пропаганда не стоит и одного маленького крестьянского
бунта. Призыв к восстанию — вот единственно действен-
ная пропаганда!
Тут встал Клеменц. Встал, прошелся по залу в своей
алой рубахе, подошел к Лермонтову и похлопал его
по плечу.
— Молодец, Феофан! К восстанию, к восстанию, чего
там мешкать. Оно давно назрело, и поднять его совсем
легко, как уверял Нечаев. Он даже определил и назна-
чил срок всероссийскому восстанию — весну семидеся-
того года. Семидесятый прошел, прошел и семьдесят пер-
вый, а что-то не видно — не полыхает Российская импе-
рия со всех сторон. Малость просчитался самозваный
вождь. Сам теперь в бегах, его ближайшие сподвижни-
ки — на каторге. Но вот опять появляются нетерпели-
вые крикуны. «Восстание назрело, поднеси только спич-
ку, и оно вспыхнет». Наивные, но опасные озорники.
Вспышкопускатели. Иначе их не назовешь. Нас имену-
ют «книжниками», «образованниками». Что ж, до вре-
мени мы были таковыми. Но мы первыми пошли на
41
реальное сближение с народом. Сердюков давно уж вплот-
ную сошелся с заводскими рабочими, Чарушин — с фаб-
ричными, а фабричные — те. же крестьяне, наполовину
живут в сельских общинах. Да вот и наши девушки идут
непосредственно в деревни. Это уже прямой путь в па-
род. Нет, мы теперь не «книжники», а «народники», как
па днях выразилась Люба Корнилова.
— Ну вот, еще новое крылатое словечко! — съязвил
Лермонтов.
— А что, разве плохое? Удачное слово, прекрасное!
«Народники». Тут весь смысл, вся сущность пашей дея-
тельности. Не столько теперешней, сколько будущей.
И права Ободовская, неотразимо права. У нас одпа доро-
га — в народ.
— Но почему только одпа? — заговорил вдруг Вол-
ховский, еще не вступавший в разговор.
Кропоткин весь вечер посматривал на этого «тертого»
человека, который привлекался по нечаевскому делу и
«прямо со скамьи подсудимых приплелся, еле-еле живой,
в Кушелевку», в новое тайное общество. Он и теперь был
очень тощ и болезненно бледен, по в лице замечались
черты сильного характера. Ему не было, вероятно, и два-
дцати пяти, а волосы у висков уже поседели.
— Не всем же нам уходить в деревни,— говорил
он.— В губернских городах мы начинаем сколачивать
отделения нашего общества, и сноситься с ними должен
центр в столице. А люди, остающиеся в Петербурге, мо-
гут искать и другие пути. Не надо нам отказываться и
от идеи конституции,— закончил он, вызвав новый взрыв
спора.
— Эта идея погибла на Сенатской площади!
— Нет, она возродилась по смерти Николая!
— Кто ее возродил? Может, братья Милютины, эти
царские реформаторы?
— Она живет в умах передовых людей.
42
— В умах трусливых либералов? Народ о консти-
туции не думает. Ока ему не нужна. И нам не
нужна.
— Как не нужна? Если узакопится хотя бы только
свобода слова, разве не облегчится пропаганда социа-
лизма среди крестьян и рабочих? В Швейцарии социали-
сты совершенно свободно проводят митинги и собрания.
— Россия — не Швейцария. Здесь такой конститу-
ции не добиться никакими силами.
— Почему не добиться? Александр еще не перестал
колебаться, и если па него усилить давление...
— Нет, император уже не колеблется! Уверенно пово-
рачивает к прежним николаевским порядкам.
— Тем хуже для него. Ореола освободителя он уже
лишился, реформы застопорил. Его возненавидят еще лю-
тее, чем Николая. Тот никому ничего не обещал, этот
возбудил огромные надежды и всем показал кукиш.
Народ многое терпит, но такого наглого обмана не про-
стит ему.
— А что сделает ему народ? Мужикам до Зимнего
дворца не добраться.
— И дворянство им недовольно — подорвал их
власть над мужиками.
— Конечно, есть недовольные и во дворцах. Есть в
верхах даже противники деспотизма. Правда, робкие. Но
со временем, глядишь, осмелеют. «Да Брут и Тель еще
проснутся, седяй во власти да смятутся!»
— Политический переворот нам на руку, но, к со-
жалению, совершить его мы не в силах. О каком-то за-
говоре не может быть и речи. У нас даже нет таких
людей, кто бы мог проникнуть в высшие правительст-
венные сферы.
— Один уже есть — князь Кропоткин! Он имеет воз-
можность вращаться не только в высших служебных
кругах, но и в придворных.
43
— А что, об этом следует поразмыслить. Как вы ду-
маете, Петр Алексеевич?
Все разом глянули в угол, где сидел Кропоткин.
— Как я думаю? — сказал он.— Тут прозвучали сло-
ва Радищева, громыхнуло имя Брута. В заговор я не
верю, пе вижу и среди вас заговорщиков. Меч Брута
сверкнул в чьем-то воображении, думается, случайно.
Попытки вырвать у власти конституцию безнадежны.
Или почти безнадежны. Но если общество поручит мне
агитацию в государственных кругах, я не откажусь.
— Смотрите, вы слишком рискуете,— предупредил
Чайковский.— Действовать против власти монарха возле
самого его тропа очень опасно. Вас могут раскрыть и
упечь в крепость раньше любого из нас. Каждый ваш
либеральный приятель способен обернуться цербером
его величества.
— Волков бояться — в лес не ходить.
— Однако, идя в волчью стаю, неплохо все-таки иметь
в запасе и меч,— сказал Сергей Кравчинский. Это он,
бывший артиллерийский офицер, могучий атлет сурового
вида, «громыхнул» именем Брута.
— Там не волки, а львы,— заметил Клеменц.— Львы
дворянского сословия. Но Кропоткин сам из этой поро-
ды, так что на него не вдруг накинутся. Однако целе-
сообразна ли будет его попытка?
Этот вопрос застрял в разногласии. Сходка предло-
жила Кропоткину взять решение на себя.
ГЛАВА 4
В конце июня Петербург заметно поопустел, поутих гро-
хот экипажей на Невском, поредели толпы па его тро-
туарах. Выехали на приволье семьи владельцев поместий
и дач (еще в мае). Накануне петрова дня разбрелся по
деревням фабричный люд, отпущенный хозяевами па
44
время сенокоса и жатвы. Разъехались по губерниям сту-
денты и курсистки, стало быть, и многие «чайковцы»,
числившиеся в учебных заведениях, а те, кто уже нигде
не числился, отправились разведать дорогу в народ.
Кропоткин остался в городе. Ему, путешественнику,
нестерпимо было бы сидеть все это лето в Петербурге,
но спасала работа. Она его заточила, она же и спасала.
В ней, в работе, находил он то, что мог видеть в путе-
шествии. Перед ним распростирались плоскогорья, хреб-
ты и долины Северной Азии, любая местность которой
была доступна его обозрению. С каждым днем все яснее
вырисовывалась великая горная страна, и он готовился
к подробнейшему ее описанию и к составлению новой
карты, достоверной, основанной на изученных фактах и
гипсометрических доказательствах. Иногда он обнару-
живал какой-нибудь пробел в собранных материалах и
бежал в Географическое общество порыться в книгах и
картах, в путевых журналах, отчетах и докладах других
исследователей. Здесь было тихо. Поредело и общество
географов. Многие отбыли в экспедиции. Поляков тоже
собирался в дорогу. Однажды он передал своему другу
толстенький синий пакетик. Казенный? Нет, частный.
Кропоткин открыл конверт и вынул три письма — от
брата, сестры и племянницы! Письмо Александра при-
шло в Москву к Лене, а та переслала его в Географиче-
ское общество, не зная, где пребывает ее «непоседливый
братец». Да, был таковым, подумал он, читая ее письмо,
был непоседливым, но ныне засел на все лето в Питере.
Заработался, позабыл и своих родных, давно никому не
писал, не сообщил даже своего нового адреса. И вот рас-
плата — горькие упреки милой сестры. А что в Цюрихе?
О, нашего полку прибыло! У Александра родился сын!'
Удастся ли его вырастить? Вера хворала беременной,
нездоровой и выехала, а там, оказывается, скоро попра-
вилась, хорошо чувствует себя и после родов. Но не
45
скажется ли ее минувшая болезпьпа здоровьесына?.. Саша
исследовательски увлекся астрономией, однако не избе-
гает общения с молодежью. Не надеется на добросовест-
ность почты, не пишет, с какой именно молодежью об-
щается. С русской, конечно, бунтарской. Но брат ведь
не верит в успех какой-либо борьбы. Из любопытства
присматривается к «честным и бескорыстным дурач-
кам»? Нет, пе устоять ему в стороне. А что пишет пле-
мянница?.. Тоскует, как и мать. Лепа, похоронившая в
прошлом году младшую дочку, никак не может опра-
виться от горя. Горюет вот и Катя. «Я все делала для
сестрички, теперь некого обуть и одеть, пе с кем по-
играть, порадоваться. «И скучно и грустно, и некому руку
пожать в минуту душевной невзгоды...» Ну-ну, милая
крошка, ты что это? Не надо взваливать на себя непо-
сильные лермонтовские чувства. Что с тобой, Каточек?
Недавно еще веселилась — просила дядю Сашу изобра-
зить грызню собак. Развей свою преждевременную пе-
чаль. У тебя есть любимый братик. Будут и подруги,
друзья. Все впереди...
Оп читал письма и видел перед собой брата, сестру
и детку племянницу, и ему еще не было грустно, а ког-
да вышел на улицу, вдруг почувствовал себя страшно
одиноким. Он отошел от подъезда и остановился. Куда
пойти? С кем повидаться? Не с кем. Петербург — пусты-
ня. Друзья разъехались. И старые, и новые.
— Петр Алексеевич! — окликнул его с крыльца
Поляков.— Я забыл вам сказать. Не читали? По вашему
северному морскому пути движется австрийская экспе-*
диция.
— Спасибо, друг, «порадовал»,— горько усмехнулся
Кропоткин.
— Найдут ведь, пожалуй, ваш барьер.
— Конечно, найдут.
— Прозевала Россия, уплывет новая земля.
4S
— Бог с пей, пускай плывет. Не прогуляться ли нам
по городу, дружище?
— Нет, мне завтра в дорогу, надо подготовиться.
— Ладно, доброго пути,— сказал Кропоткин и побрел
по улице не зная куда, ничего вокруг себя не видя..
Да, австрийцы могут открыть новую землю, думал
он. Может быть, до них дошел как-нибудь мой опубли-
кованный доклад? Зачем я над ним так старательно тру-
дился? Разработал подробный план исследования север-
ных морей. Мысль бесплодна в таком окаменевшем госу-
дарстве. Значит, надо его разрушать. Бакунин прав. Не
перестраивать, не улучшать, только разрушать. Новые
друзья держатся ближе к Лаврову. Бакунина, кажется,
не принимают. Вот разве Лермонтов... Но этот чем-то
неприятен. В обществе его недолюбливают, особенно де-
вушки. Разлетелись «чайковцы». Клеменц подался в
Олонецкую губернию выкрасть одного ссыльного, в Аст-
раханскую с подобной же целью выехал Сердюков. Пе-
ровская— в самарских краях. Готовит в усадьбе какой-
то благотворительницы народных учителей (понятно, как
готовит), потом пойдет по деревням прививать оспу.
Ободовская — в тверском селе. Крав чин ский тоже пошел
разведать дорогу в народ. Не осталось в городе и друзей-
географов. Завтра снимется с места и Поляков. Не с кем
поговорить. Завернуть бы к доктору Веймару, но и он
перебрался на дачу, приезжает на часок-другой только
по лечебным делам...
Никогда он так бесцельно и расслабленно по городу
пе бродил. Всегда стремительно бежал то на лекцию в
университет, то в дружескую компанию. Что его сшибло
нынче с рельсов? Тоскливые письма сестры и племян-
ницы? Сообщение Полякова о морской австрийской экс-
педиции?
Он оказался почему-то на Апраксином рынке, в тол-
пе. Куда его занесло, за каким чертом? Не толкись, иди
47
собирайся, поезжай немедля в Москву, приказывал он
себе, однако, выбравшись из толпы, опять плелся
куда-то, не выбирая пути.
Потом он нашел себя в верхнем конце Дворцовой
набережной, у Летнего сада, около кабинетского дома, в
котором жила когда-то семья сестры. Вот оно что, его
привела сюда подспудная память. Значит, и в Апракси-
ном дворе оказался давеча не случайно: рядом — Паже-
ский корпус. В знаменательном шестьдесят втором году,
в духов день, пажи до поздней ночи тушили страшный
апраксинский пожар, спасая свой дом и соседнее здание
министерства внутренних дел со всем архивом. Назавтра
камер-паж Кропоткин, черный от дыма и сажи, с опух-
шими веками и подпаленными ресницами, встретил
утром в корпусе великого князя Михаила, начальника
военно-учебных заведений, разговорился с ним, и тот
согласился помочь ему, выпущенцу, определиться в ка-
зачье войско и выехать в Сибирь, чему препятствовало
корпусное начальство. Как давно это было!
Выходит, не произвольно блуждал он по старым зна-
комым местам! Он смотрел в окна второго этажа, окна
квартиры, которую занимал чиновник министерства
двора Николай Павлович Кравченко, кончивший свою
служебную жизнь сумасшествием, а не случись с ним
такой катастрофы, семья и теперь жила бы здесь и сей-
час он зашел бы к сестре, полаял, повизжал, попрыгал
бы на четвереньках перед Катей.
Он медленно шел вниз по набережной. Но как толь-
ко показалась державно-величественная стенная колон-
нада Зимнего, мгновенно перенесся в дворцовые залы.
И увидел в зеркалах себя, молоденького, румяного,
изящного, в парадном пажеском мундире, в белых рей-
тузах, сияющих высоких сапогах, со шпагой на боку.
Именно такой паж бежал однажды с тревогой за царем
Александром. Был морозный зимний день. Император
48
отменил парад на площади, велел выстроить войска в за-
лах, но и здесь почему-то очень спешил с обходом. Вы-
сокий, шажистый, он не шел, а просто летел вдоль беско-
нечно длинного строя гвардейцев. Казалось, его пресле-
дует какая-то опасность, от которой он хочет поскорее
скрыться. Камер-паж едва за ним успевал, срывался
даже на бег. Камер-пажа охватила тревога. Он огляды-
вался, но не видел отставших адъютантов государя и все
быстрее мчался за ним, хотя положено было сопровож-
дать его только до военного строя. Император миновал
последний полк, вошел в следующий зал и остановился,
обернувшись.
— А, это ты,— сказал он.— Молодец!
Да, этот молодец готов был тогда в любой момент за-
щитить : обожаемого государя-освободителя своей грудью
и шпагой. Но в ту же зиму, в крещенье, горячая предан-
ность камер-пажа сильно остыла. Царское шествие, воз-
главляемое духовенством, возвращалось во дворец с
Невы, куда оно спускалось освятить воду. На льду и на
берегах кругом чернели толпы людей, наблюдавших за
процессией. Камер-паж шел за императором. Когда под-
нялись по ступеням спуска на набережную, какой-то лы-
сый старик в нагольной шубенке прорвался сквозь двой-
ную цепь солдат и упал на колени перед монархом, про-
тянув руку с бумагой.
— Батюшка-царь, заступись! — крикнул он, рыдая.
Александр вздрогнул, но не приостановился, не гля-
нул на мужика. Юный страж оглянулся и, увидев, что
великие князья и придворные сановники тоже не обра-
щают никакого внимания на старика, подбежал к нему,
взял прошение, рискуя получить суровый высочайший
выговор.
Обошлось тогда без выговора, но старику не смог ни-
чем помочь, думал он, огибая дворец и выходя на пло-
щадь. Прошло больше десятилетия, а и сейчас еще
4 Алексей Шсметов
49
слышится крик погибающего человека. Император за эти
годы стал совсем глух к воплю русского народа. Что ж,
государь, ныне мы с тобой непримиримые враги... На-
чать заговор против монархии? С кем? Да, в верхах есть
приятели и родственники, недовольные единовластием,
однако многие из этих речистых сторонников конститу-
ции теперь притихли. Дмитрий Николаевич, двоюродный
братец, с увлечением читал «Современник», восхищался
смелыми мыслями, но еще в шестьдесят втором году, во
время петербургских пожаров, когда пошла молва о под-
жигателях-нигилистах и начались репрессии, он выдво-
рил из своей библиотеки все книжки крамольного журна-
ла. «Довольно, отныне я не хочу иметь ничего общего
с этими зажигательными писаниями». Вот тебе и вольно-
думец! Таковы и другие правительственные либералы.
Шумели, пока не грозила никакая опасность. Нет, в Рос-
сии политический переворот невозможен. И не нужен.
Только полное разрушение окаменевшего государства.
Так и надо сказать товарищам. Но посмотрим, с каким
настроением вернутся из губерний... А пока надо все-
таки работать. «Когда-нибудь монах трудолюбивый най-
дет мой труд...»
Он вернулся в свою одинокую комнату и сел за пись-
ма. Надо было взбодрить сестру и племянницу, угово-
рить Лену, чтоб она сняла дачу и немедля выехала из
«печального серого дома» .в зеленое Подмосковье, где дети
могут купаться в речке и резвиться на полянах или в
лесу. Осенью они вернутся в город и увидят свою мос-
ковскую обитель не такой уж печальной и серой, какой
ее воспринимает сейчас Катя.
Он написал три письма и встал из-за стола разряжен-
ным и легким. Сбегал на Почтамтскую улицу, затем по-
шел в другую сторону, к Невскому проспекту, там пообе-
дал в кафе Излера. Возвращаясь, купил саек в булочной,
чаю и сыру у Корпуса. Запасся.
50
И засел.
Зная, что осенью товарищи отвлекут его от орогра-
фии, он отдавал ей теперь все силы. Работал ежедневно
с восьми утра до одиннадцати вечера и, если бы не обе-
ды в кафе-ресторанчике да не часовые ночные прогулки
по набережным, он не выдержал бы такого напряжения.
От тоски, так внезапно нахлынувшей однажды, не оста-
лось и следа. Правда, прогуливаясь вечерами вдоль Невы
или Мойки, он с беспокойством думал о сестре и племян-
нице, но в середине лета от них пришла отрадная
весть — они жили на даче, в Обираловке, в деревушке,
вопреки ее пугающему названию, весьма порядочной и
тихой. Катя уже развеяла свою печаль, так что дядя мог
отныне не тревожиться. И он работал еще с большим рве-
нием.
У него не оставалось времени следить за событиями
мира. Лишь за чаем он пробегал по страницам «Санкт-
Петербургских ведомостей» и «Правительственного вест-
ника». В России спускались на тормозах затеянные ког-
да-то сгоряча государственные реформы. В Царскосель-
ском уезде чума валила скот. В южных губерниях гуля-
ла холера, добравшаяся уже до Москвы. Во Франции, стра-
не революций, стояли чугунные немецкие войска, ожи-
дая выплаты пяти миллиардов контрибуции. Тьер, убий-
ца Коммуны, президент, протаскивал через Собрание про-
екты налогов и трехмиллиардного займа. Члены муни-
ципального совета безуспешно пытались обратить день
взятия Бастилии в праздник. Наивный Луи Блан верил
в благодеяния новой республики, щеголял красивыми сло-
вами. «Где существует действительная свобода, там не-
возможны никакие столкновения, кроме столкновения
умов, ищущих света, там нет другой борьбы, кроме пре-
ний в представительных собраниях...» Ораторствовал и
Тьер, вырывая рукоплескания то у правой стороны, то
у левой. А германский император Вильгельм и его рейхс-
4*
51
канцлер Бисмарк отдыхали в укромных благодатных ме-
стах: один — в Эмсе, другой — в Варцине, собственном
аамке. Кропоткин чуял, много бед принесет миру побе-
дительница Германия, новоявленная империя...
Нет, газеты не приносили ему никакой радости. Он
хватался за них в минуты утреннего чая, потом отшвы-
ривал и садился за описание горной сибирской страны.
И сразу оказывался в знакомых таежных местах. Так изо
дня в день, неделя за неделей.
Вот полистал ленско-витимский дневник, и совер-
шенной явью предстало все, что было познано и пере-
жито шесть лет назад.
Четырнадцатого мая 1866 года паузок отчалил от пер-
вой пристани. И вот почти уж месяц эта сосновая бар-
жа плывет вниз по Лене, все глубже уходящей в север-
ную тайгу. Дикое величие! С обеих сторон — высокие
горы. Скалы, утесы, обнажающие кембрийские известня-
ки. Редко где покажется на горном склоне среди темно-
го хвойного леса светло-зеленая плешина поля. Бесхлеб-
ные места. К подножию суровых круч робко жмутся
убогие деревеньки. Мужики и бабы выбегают встречать
паузок — не остановится ли, не разживутся ли они чем-
нибудь хлебным. И баржа иногда причаливает. Купече-
ский приказчик торгует мукой, крупой и ржаными суха-
рями, произвольно и бессовестно повышая цены в каж-
дой новой деревеньке. Пока он торгует, путешественни-
ки лазают по склону горы, ищут обнажения, собирают
образцы пород. С мешками, полными камней, они возвра-
щаются на паузок. И судно движется дальше на север.
У впадения в Лену Витима речной путь заканчивается.
Первые ленские прииски. Поселок с резиденцией золо-
топромышленников, с бараками и кабаками для рабочих.
Жуткая жизнь добытчиков всесильного металла. Экспе-
диция тут не задерживается. Перегружается с баржи на
вьючных лошадей, делает двухсотверстный переход по не-
52
приступнои тайге и останавливается в приискательском
селе, чтобы окончательно снарядиться и отправиться
снова в путь, но уже на юг, к далекой Чите. Олекмин-
ские прииски! Данте мог бы здесь не прибегать к фан-
тазии, описывая муки грешников. Люди, собственно, уже
не люди, а какие-то истерзанные существа в лохмотьях,
роют землю четырнадцать часов в сутки. Работают в
темных ущельях, в разрезах и шурфах — по колено в
холодной, глинистой жиже. Остаться бы здесь и сгово-
рить этих мучеников на бунт против хозяев. Но нельзя
же было отказаться от экспедиции на полнути.
Десятки дней караван из пятидесяти лошадей движет-
ся по гибельной тайге, то поднимаясь на скалистые горы
к обнаженным каменным гольцам, то спускаясь в топ-
кие Долины. Люди уже не верят, что выберутся из этик
глухих бескрайних дебрей. Вечерами молчат, изнурен-
ные, подавленные унынием. Только за ужином, за куле-
шом из крупы и сушеного мяса, удается завязать раз-
говор и чуть рассеять безотрадные думы. Сразу после
ужина все залезают в монгольские двускатные палатки.
Поляков, правда, остается у костра, начинает разбирать
сумы с чучелами и гербариями, но скоро валится на бок
тут же у огня и засыпает. А глава экспедиции должен
во что бы то ни стало преодолеть страшную усталость.
Надо повесить барометр и термометр, рассортировать
собранные камни, приклеить к ним ярлычки, внести по-
роды в каталог. Описать пройденные за день места, за-
рисовать по памяти гольцы и скалы... До этого тяжелей-
шего похода он писал в экспедициях отчеты и корреспон-
денции, переводил «Философию геологии» Пэджа и
«Эгмонта» Гете, читал Гумбольдта, Дарвина и Прудона.
Читал Кине и задумывался о нравственности в револю-
ции. Всякое насилие человека над человеком — безнрав-
ственно. Но как быть с насилием государства над целым
народом? Как опрокинуть несправедливый, а стало быть,
53
и безнравственный социальный строй? Если мы примем-
ся рушить устои власти, нас будут убивать, а чем нам
защититься? Только оружием и ответным насилием. Но
насилие революция должна применять лишь в пределах
необходимости. За этими пределами — явная безнравст-
венность... Да, в экспедициях он много прочитал, о мно-
гом передумал. Теперь же, в этом трудном и длитель-
ном походе, для этого нет ни времени, ни сил. Успеть
бы только управиться с самым необходимым. Ночи ко-
ротки. Вот уж, кажется, светает.
Утром, пока конюхи собирают разбредшихся лоша-
дей, а другие свертывают палатки, он заваливает пихто-
вым лапником огонь, чтобы одымить табор и отогнать
тучу гнуса. В котел, закипающий на отдельном костре,
он высыпает восьмушку китайского чая. Подносит к оча-
гу сумы с сухарями и, ожидая людей, рассматривает бе-
рестяную карту, определяя направление следующего пе-
рехода. Карта, помогшая ему наметить путь экспедиции,
оказалась весьма достоверной. А ведь вырезал ее на бе-
ресте неграмотный тунгус-охотник. Вырезал и подарил
экспедиции. И согласился пойти проводником. Вот он,
чудный старичок. Маленький, мелко-морщинистый, с ре-
деньким кустиком волос на подбородке. Подходит, са-
дится на корточки, попыхивает трубкой и улыбается, гля-
дя на свою карту.
— Нисего, господина насильник, будем доходить до
Чита.
— Я тебе не начальник, а друг,— сотый раз прихо-
дится ему твердить.
— Ага, друга, хоросий друга! — радостно смеется он.—
Нисего, будем доходить.
И опять движется со звоном колокольчиков караван.
Сорок три лошади, семь уже погибло. Опять долинные бо-
лота и облепляющая гуща комарья и мошки. Опять подъ-
ем по крутым склонам к высоким гольцам («Полезли богу
54
прошение подавать»,— пытается шутить Поляков). Опять
каменные осыпи, гремящие под коваными копытами ло-
шадей. Потом — темная лесная глушь, сплошной хвой-
ный навес, топкий мох под ногами, бурелом, непролазные
заросли, кони с пузатыми сумами застревают, и прихо-
дится прорубать тропу. И «господина насяльник» с топо-
графом и зоологом идут с топорами впереди. И опять но-
чевка в болотистой низине, в тучах гнуса. Опять подъем
по каменным завалам к обнаженным гольцам. Потом два
дня караван движется по узкому ущелью вдоль дико ре-
вущей реки. На третье утро, медленно продвигаясь по
этой темной горной щели, увидели впереди широкий про-
свет — зеленый горизонт и ослепительно голубое небо.
К полудню вышли к просторной долине Муи. Боже, какое
раздолье, какая ширь! И солнце, и яркое цветение луга,
и блеск речных струй. И сияние улыбок. Люди прыгали
и кричали бы, как дети, если бы могли. Нет, не могут.
Хватает сил лишь улыбаться. Мужественные, добрые, род-
ные люди. Истощенные, оборванные, опухшие от гнуса,
но прекрасные. Они преодолели и еще преодолеют неве-
роятные трудности. Все они идут добровольно и не ради
денег. Идут победить тайгу. Идут не с начальником, а с
другом. Невообразимо велика людская сила, если она не
скована принуждением. Вот отдохнут эти герои и опять
полезут с лошадьми на скалы, побредут по вязким боло-
там и буйным рекам, будут продираться через чащобные
заросли и завалы бурелома. А сейчас они развьючивают
лошадей и блаженно валятся в тучную цветущую траву.
А ты смотришь в голубую даль и видишь синеющие вер-
шины хребта, который предстоит перевалить. Патомское
нагорье и два огромных хребта (отныне они будут на-
зываться Дюлен-Уранским и Северо-Муйским) остались
позади, и вот чуть виднеются вершины третьего. Сизо-
синйе горбы, тонущие в небесном мареве. Один горб беле-
ет, как парус на морском горизонте. Снежная макушка...
55
Стук в дверь, и горная даль исчезает.
Пришла Лиза за чайной посудой. Кропоткин взгля-
нул на нее и продолжал листать путевой дневник, но вер-
нуть то, что так отчетливо видел, не смог.
Лиза села на кушетку позади, сбоку. Она частенько
стала вот так садиться и смотреть на него молча. Это
почему-то мешало ему работать, но высказать ей замеча-
ние он не решался. Она обычно сидела не больше пяти
минут, однако сегодня прошло уж минут десять, а она
все не поднималась. Он обернулся и застал врасплох
странный ее взгляд, какой-то молящий, безудержно откро-
венный, обнаженный. Кропоткин смутился.
— Вам, может быть, какую-нибудь книгу? — спросил
он.
— Нет, мне... да, я хотела попросить что-нибудь по-
читать,— сказала она.
Он встал, распахнул шкаф, оглядел свою библиотеку,
вынул книги «Вестника Европы» и открыл одну из них.
— Прочтите «Большую медведицу». Интересный ро-
ман.
— Покорно благодарю вас, почитаю.
— Берите и эти, тут продолжение.
Лиза взяла остальные книги журнала, собрала чайную
посуду и вышла.
Он снял очки, положил их на стол, закурил папиросу
и пошел сновать по комнате. Что же с ней происходит,
с этой цветущей красавицей, запертой в чинном доме
коллежской советницы? Влюбилась? В кого? В него? Не
может быть. У него не было времени даже поговорить с
ней по душам. А что, если... Не дай бог. Он не может от-
ветить на ее чувства взаимностью. Это десять лет назад
его так легко могла увлечь семнадцатилетняя Лида.
Да, прошло десять лет с тех пор, как он, едучи в Си-
бирь, завернул на денек в отчее Никольское, но, протан-
цевав один вечер с воздушной синеглазой Лидой, дочкой
56
соседнего помещика, едва не решился осесть в калуж-
ских краях на годы. Три недели боролся он со своими
непослушными чувствами и все-таки одолел их. «Когда
б не смутное волнение чего-то жаждущей души, я б здесь
остался — наслаждение вкушать в неведомой глуши»,—
признался он своему дневнику и уехал, оставив в сле-
зах Лиду. Вернувшись из Сибири, он опять танцевал с
ней в Никольском, но давние чувства не возвращались*
Как же быть теперь с Лизой, если она в самом деле...
Он услышал ее приближающиеся шаги в коридоре и на-
сторожился.
Она подошла к двери, чуть помедлила, постучала.
— Входите, входите,— спокойно сказал он, подавив
шевельнувшееся раздражение.
— К вам какой-то молоденький господин,— сказала
Лиза.— Провести?
— Да, будьте любезны.
Он подумал, что вернулся из Олонецкой губернии
Клеменц (но ведь Лиза узнала бы его), и очень удивил-
ся, когда вошел к нему пухленький Миша Куприянов.
— Мир вашей хижине,— сказал юнец и прошелся
вразвалочку по комнате.
— Мир хижинам —война дворцам? — улыбнулся Кро-
поткин.
— Но ваш кабинет — далеко не хижина. Неплохо,
гляжу, устроились. Комната весьма и весьма приличная.
— И жить в ней неприлично?
— Нет, почему? Не ютиться же теперь вам нарочно
в трущобах. У вас серьезная работа, нужны удобства.
Вполне позволительно.
— Ну спасибо, что позволяете, молодой человек. Про-
шу.— Кропоткин усадил паренька на кушетку и сам сел
рядом.— Каким ветром?
— Да вот с севера подуло и занесло. Вернулся Кле-
менц и попросил зайти.
57
— Отчего же сам не зашел?
— У него голова забинтована, нельзя по городу хо-
дить.
— Что с ним? — встрепенулся Кропоткин.
— Палкой, свинцовым наконечником огрел его быв-
ший нечаевец. Тейльс, олонецкий ссыльный. Дмитрий
привез его в Петербург, подъехал к нашей штаб-кварти-
ре, а тот ударил палкой и удрал, пока его освободитель
лежал без сознания.
— Где Дмитрий? Я пойду...
— Сидите, вы его не найдете. Отлежался и ушел
куда-то за город. Знаете ведь этого бродягу, ему и суток
на одном месте не удержаться, да и опасно было остав-
лять его у нас. Тейльс может донести.
— Он что, предателем оказался?
— Скорее всего, тронулся в рассудке. Всю дорогу ог-
лядывался, озирался, подозрительно посматривал на спут-
ника, а в городе и деранул от него.
— Как Дмитрию удалось его выкрасть?
— Это же Клеменц! Разыграл в Днепропетровске уче-
ного геолога. Дней десять ходил с молотком по окрест-
ностям, собирал породы, показывал их губернскому на-
чальству. Словом, всех обворожил, расположил к себе,
а сам тем временем подготовил к побегу Тейльса.
— Вот так история!
- Да, дело кончилось прескверно. Если Тейльса из-
ловят, он наведет на следы Клеменца, так что другу ва-
шему не надо показываться в городе. Повременить надо.
— Как он себя чувствует?
— Не беспокойтесь, почти здоров. Остался только
синяк на лбу да глаз немного затек. Ничего, пройдет.
Куприянов поднялся, походил медвежонком по ком-
нате (за походку, наверное, прозвали его Михрюткой) и
остановился у письменного стола.
— Позвольте полюбопытствовать, Петр Алексеевич.
53
— Пожалуйста.
— Ага, значит, материал будущей книги. Читал я
ваши опубликованные работы. Знаете, удивляюсь. Так
глубоко вошли в науку и вдруг решили оставить ее.
— Пока не оставляю. А решил я, Миша, вовсе не
вдруг. Еще в экспедициях стал сомневаться, тем ли я
занимаюсь. Особенно пошатнулся на олекминских при-
исках, когда увидел истязание рабочих. Поднять бы их
на протест, а нам предстояло найти дорогу для прогона
скота. На кого должна была трудиться экспедиция? На
владельцев приисков. Именно им сулила выгоду ското-
прогонная тропа, потому что она удешевляла доставку
мяса из Забайкалья. Вот какая несуразица. Хочешь слу-
жить народу, а служишь тем, кто его гнетет.
Кропоткин говорил теперь без той возрастной снисхо-
дительности, с какой отнесся вначале к юнцу, а Куприя-
нов слушал его, уже не сомневаясь в истинных побужде-
ниях, приведших князя в тайное общество. Их разговор,
начатый сдержанной пикировкой, становился дружест-
венным. Столкнулись, правда, на Бакунине, но и тут обо-
шлись без колкостей.
— Неужели он не мог раскусить Нечаева, самозвано-
го вожака с диктаторскими замашками? — недоумевал
Куприянов.
— И на старуху бывает проруха. Не судите его таи
сурово. Давайте, дружище, попьем чайку.
— Нет, я и так задержался. Иду к нашим коммунар-
кам. Не навещаете их?
— А разве они не разъехались?
— Уже съехались. Не желаете прогуляться?
— С превеликим удовольствием. Работа уж не пой-
дет.
Когда они вышли на улицу, залитую нежарким солн-
цем истекающего августа, Кропоткин, проходя мимо овощ-
ной лавки и телег с кочанной капустой, уловил в воздухе
59
запах осени и с грустью подумал, что нынешнего лета
он, собственно, и не видел. Оно пролетело мимо, ничем
его, зарывшегося в работе, не коснувшись.
— А что, Миша, коммунарки все съехались? — спро-
сил он.
— Почти все.
— Чем они сейчас заняты?
— Готовят Сережу Синегуба в женихи. Он едет в
Вятскую губернию за бывшей епархиалкой, заточенной
в родительском доме. В прошлом году мы трех девушек
освободили. Теперь вот брак придумали. Фиктивный. За-
тея Чарушина. Взялся выручать своих вятских земля-
чек.
— Он вернулся?
— Вернулся. И не один. Привез Анну Кувшинскую,
классную даму епархиального училища.
В квартире коммунарок они застали прелюбопытную
сцену. Посреди зала картинно стоял, красуясь, Сергей
Синегуб, жених в черном фраке, юный, розовый, голубо-
глазый, с пушистыми светлыми усиками. Вокруг жениха
толпились девушки, обсуждая его наряд.
— Нет, галстук надо купить другой. Оранжевый.
Оранжевый галстук и эта золотая цепочка — прекрасное
сочетание.
— Серж, фрак там не застегивайте, чтоб жилетка с
часами лучше смотрелась,— посоветовала видная, строй-
ная девица, выглядевшая постарше других.— Золотые
часы покорят Ларисиных родителей. Знаю, как они алч-
ны до ценных вещей.
А, это и есть Анна Кувшинская, догадался Кропот-
кин. Совсем не похожа на епархиальную воспитательницу.
Слишком современна, хотя и без признаков нигилизма.
— Ну что, закончили смотрины? — сказал, улыба-
ясь, Синегуб.— Куда же потом денем этот роскошный
свадебный костюм? Продадим и закатим банкет?
60
— Нет, будете щеголять перед женой.
— Смотрите, вы и в самом деле навяжете мне эту не-
ведомую Ларису. Обвенчают, так не вдруг откажешься.
В зал вошел Чарушин с большим нагруженным сак-
вояжем.
— Ба, Петр Алексеевич! Рад вас приветствовать. Анна
Дмитриевна, знакомьтесь, это наш друг, известный путе-
шественник, знаток далекой Сибири, кою нам не мино-
вать.
— Наслышана,— сказала Кувшинская, подавая руку.
Чарушин поставил саквояж на стол и принялся вы-
кладывать покупки — булки, калачи, колбасу, сахар.
— Барышни, самовар готов? У нас сегодня, Петр
Алексеевич, рукобитье. Сговор.
Чай был подан, и началась шумная трапеза, похожая
на пирушку. Дружеская молодая компания хмелела и
без вина. Хмелела от самой жизни, от полноты чувств и
сил, от пьянящей веры в будущее, от того, что даже в
стране страшного гнета можно бороться за свободу и до-
стоинство человека, помогать униженным и оскорблен-
ным, похищать узниц и узников, исполняя эти опасные
дела с романтическим увлечением и веселым озорством.
Девушки хохотали до слез, когда Куприянов рассказы-
вал, как Дмитрий Клеменц, увешанный какими-то бро-
совыми машинными частями, выдавая их за новейшие
геодезические приборы, почти две недели обхаживал
олонецких начальников, поражал их научными речами
и всех, от исправника до губернатора, очаровал, оду-
рачил.
— Представляю этого курносого комика,— сказала,
оправившись от хохота, коммунарка Надя, сестра Куп-
риянова.— Представляю, как он входит в кабинет губер-
натора с сумкой камней, увешанный железным хламом.
— Дмитрий умеет не только смешить и высмеивать,
но и заставить любого слушать с открытым ртом,— сказал
61
Чарушин.— Артист. Надеюсь, Сергей, и ты сыграешь
свою роль артистически.
— Не знаю, очарует ли он отца с матушкой, а дочку —
несомненно,— сказала Кувшинская.
— Едва ли,— усомнился Чарушин.— Лариса — девуш-
ка серьезная, не вдруг ей вскружишь голову. Вырваться
из дома — вот ее цель. Дикая история, Петр Алексеевич.
Совершенно дикая, достойная пера Островского. Девушка
окончила училище, хотела поступить на курсы, поехала
в село за родительским позволением, а ее заперли. Од-
нажды ночью она сбежала, тридцать верст шла пешком,
потом верст полсотни ехала на случайных подводах»
В следующую ночь река преградила ей путь. Долго кри-
чала, едва дозвалась перевозчика. Бедняжка страшно уста-
ла и уснула в избе паромщика. Тут-то ее и сцапал ба-
тюшка. Привез домой и запер крепче, чем прежде. Ла-
риса сидит теперь под замком. Анна Дмитриевна ездила
увещевать отца, но этот свирепый Чемоданов и говорить
с ней не стал. Дал пятиминутное свидание с узницей и
выпроводил непрошеную гостью. Ларису неволят выйти
замуж за тамошнего мирового судью. Сергей вот едет от-
бивать невесту. Как находите, Петр Алексеевич, подхо-
дящ соперник?
— Весьма и весьма.
— Помещик, да не какой-нибудь захолустный, не наш
вятский, а екатеринославский, южных краев.
— Что ж, Сергей, желаю удачи,— сказал Кропоткин.
— Спасибо. Буду стараться, а уж если ничего не вый-
дет, не взыщите.
— Выйдет, выйдет,—разом заговорили девушки.
— Такой зять им и во сне не снился, тюремщикам.
— Не выйдет — мы сами поедем и отвоюем Ларису*
— Разнесем, раскатаем по бревну весь чемоданов-
ский дом!
— Долой домашние крепости!
62
— Долой все тюрьмы!
— Долой всяческий деспотизм,— сказал Чайковский,
незаметно вошедший в комнату.— Неосторожно шумите,
милые мятежницы,— улыбался он.— Хоть бы окна за-
крыли, вас же слышит весь Басков переулок.
Девушки затихли, стали передвигаться, чтобы осво-
бодить лучшее место у стола.
— Просим, Николай Васильевич.
— Благодарю.— Чайковский сел, отодвинул постав-
ленный ему стакан с чаем.— Благодарю, только что чаев-
ничали. Господа, есть важные вести.— Он обвел девушек
взглядом (коммунарки не состояли в тайном обществе,
но «чайковцы» их не таились, и этот взгляд Николая
Васильевича означал не опасение, а предупреждение:
смотрите, милые мятежницы, не проговоритесь на сторо-
не).— Приехала из Шенкурска от Натансона его жена
и сподвижница. Наш друг не унывает в ссылке. Ищет
в архангельских краях единомышленников. Намерева-
ется сколотить отделение нашего общества. Натансон
всегда с нами. Ссылка этого человека не сломит. Просит,
чтоб мы оставались верными нашему первоначальному
нравственному принципу и не допускали в обществе ни
малейшей нечаевской нечистоты. Кстати, Нечаев аресто-
ван...
— Что, что?!
— Где арестован?
— Когда?
— Две недели назад, в Цюрихе, швейцарской полици-
ей. Конечно, под угрозой и давлением русского прави-
тельства. А выдал Нечаева его приятель.
Кропоткин вдруг стукнул кулаком по столу:
— Какая подлость! Подлость и трусость швейцарских
властей — это понятно. Но выдать знакомого преследуе-
мого человека! Нет ничего позорнее. Теперь правитель-
ство воспользуется судом над убийцей, чтобы очернить
63
все русское революционное движение, приписать ему без-
нравственность. Вот какую услугу оказал монархии этот
приятель Нечаева.
— Да, может быть, это просто шпион,— сказал Чай-
ковский.— Говорят, он работал вместе с Нечаевым, сто-
лярным и граверным делом промышляли. Ладно, есть еще
новость. Хорошая. Сердюков вывез из Астраханской гу-
бернии ссыльного Соколова. Сопровождает его в Швей-
царию. Теперь у нас будет в Цюрихе свой человек. Лите-
ратор! Может развернуть там издательское дело.
Возможно, Клеменц и не ошибается, предсказывая
Сердюкову судьбу великого революционера, подумал Кро-
поткин. Впрочем, Дмитрий слишком щедр в оценке дру-
зей. Миша у него — гениальный мальчик. Но дело не в
гениальности и великости, а в той страсти, с какой рвут-
ся эти люди в будущее, к свободному миру. Да, они
действуют, приближают революцию и сами прибли-
жаются к ней. А ты сидишь над своими горами и доли-
нами. Довольно. Иссякло всякое терпение ждать, когда
тебе предложат настоящее дело.
ГЛАВА 5
Настоящего дела ему пришлось ждать еще целый месяц,
но это время пролетело так быстро (опять увлекла оро-
графия), что он не успел и оглянуться, как надвинул-
ся покров — именно к этому дню возвращались из дере-
вень фабричные рабочие. Накануне праздника Кропот-
кин побывал в повой квартире коммунарок, в отдельном
деревянном доме на Выборгской стороне, куда шел и се-
годня. Было сумеречно, сыро и не по времени холодно.
Вокруг фонарей мельтешили белые мотыльки. Когда он
свернул с Пантелеймоновской на Литейный, снег пова-
лил густо и напористо. Лохматые влажные хлопья сразу
залепили бороду, грудь и плечи. Вот в такую же мок-
64
редь, только весеннюю, он несся знакомиться с «чайков-
цами» на Кабинетскую улицу. Штаб-квартиры теперь
там нет. Сестры Корниловы перенесли ее на днях в Из-
майловские роты — поближе к молодежи, к Технологиче-
скому институту. Черт возьми, какой снежище! Мгновенно
одел всех пешеходов в белые меха. Соберутся ли рабо-
чие? Напрасно, пожалуй, Чарушин сзывает их сегодня.
Ведь праздник, фабричные шумят, целое лето не виде-
лись, теперь вот сошлись. Народ. О нем теперь непре-
станно говорят в тайных обществах и конторах редакций,
в учебных аудиториях и курильных комнатах, в ресто-
ранах и гостиных (мода), но для многих он, народ, оста-
ется загадочным сфинксом, то дразнящим любопытство,
то наводящим ужас — а вдруг это неподвижное каменное
чудовище встанет, войдет гремящей походкой, как статуя
командора, в барские залы и примется все крушить.
Он шел уже по Литейному мосту, освещенному газо-
выми фонарями. Шагал возле парапета и смотрел на
Неву. Река, окаймленная побелевшими набережными,
чернела широкой бездонной пропастью. С этого моста,
рассказывают коммунарки, позапрошлой ночью бросилась
какая-то пьяная девица. Кропоткин представил, как опа
летела в черную бездну, и зябко передернул плечами.
Что ее погубило? Нужда, конечно. И соблазн легкой жиз-
ни. Пошла, вероятно, на содержание к развратному куп-
чику, тот потом выпихнул ее, насытившись. На фабрику
пойти не захотела, как не идут все гулящие девицы, пре-
зревшие тяжелый, постылый труд. А вот некоторые ба-
рышни становятся к ткацким станкам, покидая мягкие
дворянские гнезда. Одни, вымотанные, выведенные из
терпения, безуспешно пытаются сбросить с себя трудовое
ярмо. Других встревожили чувства и мысли, веками дре-
мавшие в их сытых поколениях,— совесть, боль за от-
верженных и сознание своего паразитизма. Одни тщатся
выкарабкаться из низов, другие рвутся в низы. Происхо-
5 Алексей Шеметов
65
дит какой-то внутренний сдвиг в русском общественном
укладе. Что это? Спенсеровское движение к равновесию?
Нет, господа, это социальный процесс, в котором участ-
вует человеческое сознание. Это назревание револю-
ции.
Он вышел на Большой Сампсониевский проспект, к ко-
торому примыкали улицы, «подлежащие нашей оккупа-
ции», как выразился вчера Сердюков, поселившийся здесь,
на Астраханской. Но оккупация по римскому праву —
захват вещей и земель, не имеющих собственника. А тут
весь берег Большой Невки занят матерыми собственни-
ками — их фабриками и домами. Вот и хоромы, занятые
коммунарками, принадлежат купцу Байкову, и этот бо-
гач в любой момент может вытурить квартиранток.
Кропоткин свернул с проспекта и, подойдя к подъез-
ду большого одноэтажного дома, осмотрел черные следы
на мокром снегу. Следов рабочих сапог не обнаружил.
Значит, фабричные еще не появлялись.
Он вошел в сени, тускло освещенные одной висячей
лампой. Разделся. Налево — комнаты девушек, направо —
большой зал и мужские комнаты. Все двери закрыты.
Тишина. В обеих половинах дома тишина. Может, сход-
ка отменена и все байковские обитатели разошлись? Но
ведь окна-то светились.
Он постучал в дверь правой половины. В глубине дома
послышались голоса. Он вошел в зал, и к нему вышли из
комнат Чарушин, Леня Попов и Сердюков, герой, вывез-
ший из ссылки Соколова и сопроводивший его в Швей-
царию.
— Что у вас так тихо? — спросил Кропоткин.
— Читаем «Капитал»,— сказал Чарушин.— Доста-
ли один экземпляр на все общество. Пришлось расшить
для всех и раздать по частям, чтоб не бубнить вслух.
— Ну и как вам Маркс?
— Силища! Милль с его отрицанием социализма в
66
обозримом будущем сразу побледнел. Силища, силища!
Вы читали?
— Да, читал, еще в Иркутске.
— На немецком, наверное?
— На немецком.
— Хорошо с таким знанием языков, а я вот только
французский освоил.
— Как полагаете, фабричные соберутся?
— Ждем. С некоторой тревогой. Возможно, они за
лето остыли к нам. Тогда пропал весь труд прошлой
зимы.
— Не беспокойтесь, наш труд не пропадет,— сказал
Сердюков.— Выборгская сторона, считайте, занята на-
шими войсками. Теперь надо продвигаться за Невскую
заставу. Кравчинского туда надо направить. И Клеменца,
Перовскую.
— Ну, Соню теперь не скоро дождемся. Ее поглотило
изучение сельской жизни,— сказал Чарушин.
— А где она теперь? — спросил Кропоткин.
— Все лето бродила в Поволжье, прививала оспу, те-
перь учительствует в Тверской губернии. В селе Едимо-
нове, вместе с Ободовской. Вот они-то лучше, чем кто-
либо, разведают дорогу в народ.
Тихо вошла томная блондинка с большими мечтатель-
ными глазами. Она слегка и медленно поклонилась незна-
комому Кропоткину.
— Леня,—обратилась она к Попову (его все с пер-
вого же знакомства называют Леней),— можно вас на
минуту?
— Як вашим услугам,— кинулся к ней Попов, и
они вышли.
— Новая коммунарка? — спросил Кропоткин.
— А это та самая Лариса Чемоданова, за которой
ездил Сергей,— сказал Чарушин.— Он только что вер-
нулся. Отсыпается с дороги у брата.
б*
67
— Удалось ему предприятие?
— Да, Лариса теперь — госпожа Синегуб, жена ека-
теринославского помещика.
— Очень уж скромна. И меланхолична. Трудно пове-
рить, что она совершила отчаянный ночной побег.
— В тихом омуте черти водятся... Но где же наши
фабричные? — Чарушин подошел к окну, отдернул зана-
веску и посмотрел в переулок.— Неужели ни один не
явится? Всех ведь обошел, растолковал, где собираться.—
Он закружил нетерпеливо по залу. Покружил, покружил
и опять подошел к окну.— Ага, трое идут! — обрадовал-
ся он и даже похлопал в ладоши.— Это наши первые зна-
комцы. Гриша Крылов, Ваня Абакумов и Никита Шабу-
нин. Молодцы! Славные парни. Послушайте, Петр Алек-
сеевич, как бы не отпугнула ваша известная княжеская
фамилия.— Он пристально глянул в лицо Кропоткина.—
Знаете что, назовитесь Бородиным.— И выбежал в сени
встретить и раздеть рабочих.
— Я пойду читать,— сказал Сердюков.— Сегодня раз-
говор ведете вы и Александра Корнилова.
Кропоткин взволновался. Расстегнул пиджак, попра-
вил поясок на синей косоворотке (вчера купил на случай
таких встреч).
Чарушин ввел рабочих, познакомил их с Бородиным.
Они сели все рядом на скамью у стены — худенький чер-
нявый Крылов, кряжистый краснолицый Абакумов и бе-
лобрысый Шабунин, парень плутоватого вида, похожий
на бойкого трактирного полового.
Они сидели, уставившись на нового учителя (Кропот-
кин знал, что всех, кто с ними занимается, фабричные
называют учителями), и он начал смущаться.
— Ну, каково ложилось в родных краях? — выручил
Чарушин.— Как урожай?
— А-а-а, какой там урожай,— махнул рукой Кры-
лов.— Злыдни.
68
— Значит, семьи не проживут без вашей помощи?
— Кабы прожили, мы не пошли бы в Питер,— сказал
здоровяк Абакумов (на каких же харчах он отъелся?).
— Все равно пришли бы,— хитро усмехнулся Шабу-
нин.— В городе хоть не сытнее, зато веселее. Да и по-
легче.
— Тяжко живется вашим односельчанам? — продол-
жал Чарушин.— Царское освобождение, выходит, ни-
сколько не облегчило судьбу мужика?
— Как не облегчило? — возразил Шабунин.— Теперь
каждый волен уйти в город. Бросай надел и уходи. Об-
щество спасибо скажет. В деревнях скоро, пожалуй, одни
старики останутся. Им уже не сняться с места.
— Как вы смотрите на сельскую общину? Дает она
какую-нибудь выгоду крестьянину?
— Она выгодна правительству,— ответил Гриша Кры-
лов.— Легче подати выколачивать. Круговая порука. Само
общество недоимщиков потрошит. Бедному мужику об-
щина мало чем может помочь. Сама на ладан дышит. Кто
покрепче живет, тот выходит из нее.
— Но ведь земля-то — мирская,— сказал Кропоткин.—
Общество вправе не дать выдел.
— Какое там право? Все права — у старосты, у воло-
стного старшины, у исправника. Община задавлена.
— Какой же выход, Григорий... Как вас по батюшке?
— Федорович.
— Какой же выход, Григорий Федорович?
Крылов пожал плечами.
— Община — это ведь народ,— сказал Кропоткин,—
а народ — огромная сила.
В сенях послышался топот и говор людей. Чарушин
бросился встретить пришедших.
Минуту спустя в зал ввалила целая толпа фабричных.
Их было человек двадцать. Значит, напрасно тревожил-
ся Чарушин: работа прошлой зимы не пропала.
69
Все расселись вокруг стола и у стен. Затихли. Тут
вошла недавно вернувшаяся из-за границы Александра
Корнилова, красивая, но не по-женски суровая барышня,
совсем не похожая на свою миловидную и жизнерадост-
ную сестру Любу. Она изучала в Вене акушерство. Кро-
поткина на днях познакомил с ней Клеменц (Дмитрий
вышел из укрытия, потому что Тейльса изловили и вы-
везли из Петербурга), познакомил мельком, на улице.
Теперь Кропоткин мог поближе узнать эту «непреклон-
ную якобинку», как ее аттестовали заочно друзья.
Чарушин встал, предложив свой стул Корниловой.
Она села рядом с Кропоткиным.
— Друзья,—- обратился Чарушин к рабочим,—пред-
ставляю вам новых учителей. Прошлой зимой мы ходи-
ли заниматься в ваши артельные квартиры, теперь у нас
есть хорошие помещения. Для школьных занятий — ком-
наты, для общих бесед — зал. Сегодня начнем, может
быть, с того, что вы расскажете, как пожили в родных
краях?
— Нет, мы лучше послушаем новых учителей,— ска-
зал кто-то.
— Можно начать и с этого,— согласился Чарушин.—
Они недавно побывали за границей...
— Вот-вот, пускай расскажут, как живут там рабо-
чие.
— Хорошо, расскажут,— сказал Чарушин и отошел от
стола.
Кропоткин и Корнилова переглянулись.
— Пускай барышня первая,— сказал бойкий Шабу-
нин.— Да сидите, сидите, не утруждайтесь.
И Корнилова, такая серьезная, строгая, поднялась
было, но тут же опустилась, как робкая послушная гим-
назистка. В Европе она, конечно, хорошо освоилась пе
только в митингующих студенческих кругах, но и в ра-
бочей среде, а вот перед фабричными русскими рабочи-
70
ми, которых еще не знала («чайковцы» познакомились
с ними после ее отъезда в Вену), как-то растерялась.
Однако скоро сосредоточилась и заговорила свободно.
Она рассказывала о жизни австрийских и немецких
рабочих, о том, что они, хотя и менее угнетенные, чем
их русские собратья, вступают в борьбу с капиталом,
объединяются в общества и союзы и среди них уже по-
явились талантливые предводители. Лейпцигский токарь
Август Бебель пять лет назад стал председателем Союза
немецких рабочих обществ и был выбран в рейхстаг. Он
и Либкнехт создали Социал-демократическую партию и
возглавили ее. Но Бебель теперь сидит в тюрьме. Его об-
винили в государственной измене. В чем нашли эту из-
мену? Да в том, что он протестовал против военного кре-
дита и защищал в рейхстаге Парижскую коммуну. Имен-
но это не могли простить ему, когда судили, а он и па
суде бесстрашно разоблачал захватническую политику
Вильгельма и Бисмарка. Нет, ничто не сломит верного
и стойкого предводителя рабочих. Он выйдет из тюрьмы
и снова возглавит движение. Вернется еще и в рейхстаг.
Что это она все сводит к предводителю и рейхстагу,
думал Кропоткин. Не такая уж она, кажется, якобинка,
если признает сей буржуазный форум полем борьбы. Или
он представляется ей Конвентом? Нет, нам не нужны ни
рейхстаги, ни парламенты, ни конвенты. Будущая рево-
люция сметет все былые нагромождения власти. И со-
вершит эту революцию народ. Зачем так неумеренно
кадить предводителям? Сказано же: не сотвори себе ку-
мира. Хотите соблазнить кого-нибудь из этих петербург-
ских ткачей политической карьерой лейпцигского тока-
ря? Нет, не соблазните. Хорошо вы начали о жизни
рабочих и вдруг унеслись к рейхстагу. Воздействие немец-
ких социал-демократов? Придется с вами поспорить,
Саша.
И он начал спор с Корниловой, когда подошел его че-
71
ред говорить, но начал издалека и так осторожно, чтобы
избежать прямого столкновения с учительницей на гла-
зах учеников.
— Я слышал, наши товарищи стали знакомить вас с
историей,— начал он, не поднимаясь со стула.— Вы, на-
верное, уже знаете, что когда-то все люди, очень-очень
давно, жили равно, равно пользуясь тем, что добывали
сообща. Мало-помалу их жизнь развивалась, они нача-
ли применять технику, приручать животных и добывать
больше, чем могли тут же потребить, и вот наиболее
сильные из них стали захватывать излишки, отделяясь
от других. Появилась между людьми первая перегород-
ка, которая на протяжении тысячелетий выросла в ог-
ромную стену, отделяющую сильных от слабых, богатых
от бедных. Теперь человечество разделено множеством
перегородок. Главную, чудовищно огромную стену не раз
пытался разрушить обездоленный люд. Иногда он, каза-
лось, совсем сваливал ее, но она опять вырастала. Поче-
му же народы не могли разнести ее до последнего камня,
чтоб нельзя было ее восстановить?
Видя, как жадно слушают его фабричные, Кропоткин
быстро разгорался. Он встал, поднятый вниманием слу-
шателей, тем искренним и доверчивым вниманием, при
котором стыдно говорить сидя.
— Было много восстаний и революций. Народ не раз
сбрасывал с себя гнетущую власть. Однако, освободив-
шись от одной, он позволял охомутать себя другой вла-
сти, другим хозяевам. Что же, так будет вечно? Есть ли
выход? Для всех народов мира есть только один путь к
свободе — путь, проложенный Парижской коммуной. Мне
удалось в Швейцарии близко познакомиться с коммуна-
рами, изгнанными из Франции. Их рассказы убедили
меня, что народ может не только свергнуть власть прави-
телей, но и стать хозяином своего города, своей страны.
Как только рухнула в Париже власть привилегированных,
72
все чиновники разбежались, оставив учреждения пусты*
ми. И рабочие быстро установили новый порядок. Быв-
ший пастух и корзинщик Малой стал членом Совета
Коммуны и мэром города. Его друзья, переплетчик и сто-
ляр, тоже занялись делами Совета. Рабочий Тейш собрал
простых почтальонов, поручил им всю почту, и они орга-
низовали бесперебойную работу связи, легко освоив со
сложность. Народ все может. Это непобедимая сила.
В последние годы, впервые в истории, народы пошли к
всемирному объединению. Восемь лет назад родилось
могучее дитя трудового люда — Международное товари-
щество рабочих...
Разгораясь больше и больше, он уже призывал выборг-
ских фабричных рабочих готовиться к той великой борь-
бе, которая разворачивается в мире. От такого призыва
следовало бы покамест воздержаться, но это была его
первая речь пропагандиста, и ему хотелось получше ис-
пытать, может ли он воздействовать на сознание этих
фабричных рабочих, наполовину еще крестьян, предста-
вителей основного российского населения, в котором и
должны развернуть главную работу «народники».
Внимание фабричных не ослабевало, и Кропоткин мог
говорить, пока оно не истощится, но он вовремя остано-
вился.
Он ожидал, что Корнилова, сторонница немецких со-
циал-демократов, затеет с ним спор о путях борьбы, ког-
да разойдутся рабочие. Но Саша заспешила в Измайлов-
ские роты, в штаб-квартиру, к больной старшей сестре»
Он вызвался ее проводить.
Они ехали в полупустом вагоне конки (близилась пол-
ночь). Сидели рядом у стенки. Рессоры почти не пру-
жинили, и вагон дрожал, не покачиваясь, гулко отзыва-
ясь на шум и стук колес. Саша сидела с опущенной го-
ловой, положив на колени руки в муфте. Лицо ее, слабо
освещенное сбоку лампой с прокопченным стеклом, было
73
серовато-бледно. Она молчала, угрюмо задумавшись.
Только где-то уже в конце Литейного едва заметно улыб-
нулась.
— А вы, оказывается, бакунист,— сказала она очень
тако, хотя под грохот вагона можно было говорить гром-
че, не опасаясь, что услышат посторонние, да и никто из
пассажиров не сидел поблизости.
— Это нехорошо, быть бакунистом? — сказал Кропот-
кин.
— Нет, и это хорошо. В России все направления хо-
роши, если они подтачивают монархию. Вы, конечно,
осуждаете меня за Бебеля. Недовольны, что я много го-
ворила о нем?
— Не осуждаю, но хотелось бы, чтоб вы подробнее
рассказали о жизни немецких и австрийских рабочих, а
№ о Бебеле.
— Но он ведь присоединил Союз немецких рабочих
обществ к Интернационалу, о котором вы сегодня так го-
рячо говорили.
— Присоединил? По-моему, Союз сам присоеди-
нился. Вождь не может и не должен править обще-
ством.
— Он может и должен направлять.
— А если его направление ошибочно?
— Но Бакунин ведь тоже вождь.
— Нет, он только теоретик и трибун.
— Вы целиком принимаете его теорию?
— Не целиком. Не принимаю призыва к немедлен-
ному всероссийскому восстанию. Еще не время. Не верю
в его надежду на разбойничество в этом восстании.
— Ладно, отношения выяснены,— сказала Корнило-
ва.— Мир.— И она, вынув руку из муфты, подала ее Кро-
поткину.
— Мир, но не без споров,—сказал он.— Что с Верой
Ивановной?
74
— Какая-то затяжная болезнь. Боюсь, как бы не ча-
хотка.
— Кто из докторов ее смотрел? Веймар может ведь
пригласить и профессора.
На площадке вагона раздался звук колокола. Алек-
сандра Ивановна встала.
Они вышли из вагона в конце Загородного проспекта,
у Технологического института. Он проводил ее до штаб-
квартиры, вернулся к институту и пошагал по Большому
Царскосельскому проспекту к Фонтанке, бодрый, весе-
лый, довольный жизнью. До Малой Морской было не
меньше двух верст, но он и не заметил, как пронесся по
этому пути.
— Стали загуливаться, ваша милость? — сказал двор-
ник, встретив его у подъезда.— Раньше сидьмя сидели
дома.
— Буду работать вечерами в Географическом обще-
стве,— сказал ему Кропоткин.
Он прошел в свою комнату, зажег настольную лампу
и зашагал из утла в угол — двух верст ему не хватило,
чтоб обдумать (привык думать в движении) сегодняш-
ний вечер. Ну вот, знакомство с фабричными состоялось.
Не так уж они забиты и отуплены. И живой связи с де-
ревней еще не утратили. Этот чернявый худенький Гри-
ша хорошо понимает, в чем корень крестьянских бедст-
вий. Община задавлена. Опа выгодна правительству —
облегчает сбор податей. Все так, Григорий Федорович. Но
именно в ней, в сельской общине, заложено зерно гряду-
щего социализма. На этом сходится вся наша троица
общинных апостолов — и Герцен, и Чернышевский, и
даже Бакунин, ярый враг теперешнего мирского уклада.
Явилась Лиза с чаем на подносе.
— А вот это вы напрасно, голубушка,— сказал Кро-
поткин.
— Вы же не пили вечером,— сказала она.
75
— Вечерами я буду часто засиживаться в нашей кон-
торе. Не надо беспокоиться. Зачем поднялись?
— Я не ложилась.— Лиза поставила чай на столик и
присела на кушетку.— Пожалуйста, пейте.
— Не ложилась, чтоб принести сюда чай?
— Нет, я читала «Большую медведицу».
— И как, нравится роман Хвощинской? — спросил
Кропоткин и сел рядом с ней.
— Хороший, очень чувствительный. Только не пойму
я, почему эта Катя все чем-то недовольна? Живет в куль-
турном обществе, в обходительном, вежливом, а все куда-
то рвется. Она ведь любит Верховского, и он ее любит,
чего же еще ей надо?
— Видите, Лиза, Верховский — пустой человек, а
Катя — натура деятельная. Она не может найти в неь^
истинного друга. Ей тесно в том «культурном» обществе.
— Господи, какая такая теснота? Она живет простор-
но, не в людской, не в каморке какой-нибудь.
— Я не о той тесноте, Лиза. Кате душно в общест-
ве болтунов речистых. Она становится сельской учитель-
ницей и старается рассеять мрак деревенской жизни.
Она нашла то, к чему рвалась ее душа.
— Если бы Верховский ее не любил, тогда другое
дело. Куда же еще душе рваться, если есть взаимная
любовь? Не понимаю.
— Ладно, Лиза, идите спать,— усмехнулся Кропот-
кин.— Поздно.— Он вынул из кармана часы.— Второй
дас — не выспитесь.
— Я хотела забрать посуду.
— Завтра, хорошо?
— Хорошо. Простите, пожалуйста, я вам мешаю.
— Да нет, не мешаете. Посидите, если...
— Нет, я ухожу. Простите.
Лиза поспешно вышла.
Обиделась, подумал Кропоткин. Неладно как-то по-
78
лучилось... Никак не может понять литературных героев,
идущих в мужицкую жизнь. Высмеяла мордовцевского
Караманова, теперь осудила Катю. Да, Лизу уж ничем
не заманишь в крестьянскую избу. Сыто и чисто живу-
щие слуги более брезгливо презирают «сермяжную чернь»,
чем их хозяева. Перовские выходят не из горничных. Что
же Соню так крепко зацепило в Едимонове? Надолго, го-
ворят, там засела. Вернется — расскажет, какова в губер-
ниях почва, подошла ли пора сеять. Из фабричных надо
готовить сеятелей. Это будут лучшие деревенские пропа-
гандисты. Они-то уж найдут общий язык с мужиками.
Мы выпустим десятки, а затем и сотни, тысячи кресть-
янских глашатаев революции.
ГЛАВА 8
Чем короче становились осенние дни, тем быстрее они
пролетали, но именно теперь Кропоткину не хотелось,
чтоб время неслось с такой скоростью. Вечера он прово-
дил среди друзей и рабочих на Выборгской стороне, и
только эти куцые дни оставались для географической ра-
боты, а она, казавшаяся летом совершенно бесполезной,
вновь обрела смысл, потому что ею очень интересовались
вернувшиеся из экспедиций географы, интересовались и
«чайковцы», не хотевшие отлучать исследователя от на-
уки. «Вы работаете на будущее русского народа,— гово-
рили ему,— и должны закончить свои труды». Он пони-
мал, что два больших труда завершить не успеет (нуж-
ны годы, а Третье отделение столько времени не отпу-
стит), и усиленно штурмовал хребты Сибири, оставив в
стороне древние ледники. Но однажды он наткнулся на
обыкновенный камень, и это побудило его наступать по
двум направлениям. Как-то в воскресный день, после за-
нятий с рабочими, он вышел из дома Байкова вместе с
Клеменцем. Было тепло, однако снег, несколько раз вы-
77
падавший и сходившим, улегся теперь окончательно —
та таял. Они решили прогуляться, уйти за город, по-
бить в тишине. Дмитрий увел его в сторону Охты, в Ку-
полевку, в бывшее владение графа Кушелева-Безбород-
ко* где позапрошлым летом зарождалось тайное общест-
ву задуманное Натансоном. Как раз в то время, когда
судили нечаевцев, здесь, в общественном саду, в откры-
тии доме, на глазах гуляющих дачников жила молодежная
коммуна (человек пятнадцать), состоявшая из студентов
к курсисток. Здесь жили идеями, нравственно противо-
положными тем, которые злорадно выволакивал на свет
суд, старавшийся отпугнуть молодежь от революционного
движения. Здесь жили на конине и черном хлебе, чтобы
вытравить из себя барство и попутно сэкономить на хар-
ш деньги, нужные на книги и дела. Клеменц, оставив
Казанский университет, поступал тогда в Петербургский.
Оя познакомился со студентом Чайковским, и тот при-
вел его в Кушелевку. Дмитрий потом часто навещал ку-
изелевцев, они его подкармливали и готовили к вступле-
нию в их общество.
— Вот тут и обитала наша община,— сказал Клеменц,
педведя друга к одинокому дому с закрытыми на болты
ставнями.
Сад был пустынен, заснежен и безжизненно тих. Во-
круг дома — ни единого следа, только мышиная строчка,
уходящая под тесовую обшивку крылечка.
— Трудно представить, что тут шумела жизнь мо-
лодой компании,—сказал Кропоткин.
— А шумела,— сказал Клеменц.— И споры, и песни,
и даже русская борьба — все было. На удивление дач-
ным зевакам. Натансон не любил дурачества. Он всегда
был серьезен, деловит, мрачноват. Вон у тех деревьев
читали на траве Марксов «Капитал». Немецкое издание.
Читали и тут же переводили для тех, кто не знал немец-
кого..\ Да, тут начинался наш маленький дружеский со-
78
циализм. А ведь это, пожалуй, знаменательно. Коммуна
социалистов во владении графов. Да и каких графов!
Кушелевых-Безбородко! Скрещение двух родовитейших
фамилий. Безбородки в прошлом веке и в начале нынеш-
него были могучими государственными воротилами. А Ку-
шелевы еще Иваном Третьим пожалованы поместьями.—
Клеменц был компетентнейшшт знаток русской истории,
знакомил с ней рабочих, а друзей, как только подверты-
вался подходящий случай, засыпал подробностями исто-
рических фактов.— При Грозном Кушелевы ходили брать
Казань, двое погибли. При Тишайшем воевали с повстан-
цами Степана Тимофеевича, опять двое погибли. Пуга-
чевщина обошла их стороной, а до будущего великого
восстания едва ли кто из них доживет.
Они постояли у запустевшего дома и пошли снежной
целиной к тропе. Тут-то и наткнулся географ на камень —
горбатый гранитный валун, один бок которого, крутой и
гладкий, краснел под нависшим сверху снегом. Кропот-
кин обмел перчаткой глыбу и опустился перед ней на
корточки.
— Посмотри, Митя,— сказал он, гладя ладонью гра-
нит.— Это характерный эрратический валун. Финлянд-
ский гранит. Приполз сюда под огромной толщей льда.
Движение его отшлифовало и нанесло шрамы. Видишь
эти косые бороздки? Я осмотрел тысячи подобных валу-
нов и теперь совершенно убежден, что именно под дви-
жением мощных ледников расползлись они по европей-
ским и азиатским равнинам, а не плавающие льды раз-
несли их, как утверждает Лайель.
— Лайеля и его последователей ты уже опроверг.
— Разве так опровергают? — Кропоткин встал, вынул
из кармана «Пушки» и закурил.— Статьей не опроверг-
нешь. Надо обосновать новую теорию. Обосновать и до-
казать. Надо ни много ни мало воссоздать картину древ-
него оледенения, установить границы его распростране-
79
ния в Европе и Азии. Описать весь ледниковый процесс,
образовавший породные наносы. Материалы собраны, но
лежат мертво. Нет времени взяться за них.
— Но нельзя оставлять дело на половине,— сказал
Клеменц.— Посидим, дружище, подумаем, как быть.— Он
снял свой ветхий клетчатый плед, накрыл им валун, и
они сели.
Кропоткин окинул взглядом сад — черные деревья на
ослепительно белом снегу.
— Представляешь, Митя, когда-то эти места, где мы
с тобой живем, думаем, рвемся в будущее, лежали под
верстовой толщей льда. Откуда он появился, такой лед?
Шли тысячелетия, на земле росли тучные деревья и тра-
вы, человек, еще мало отличаясь от зверя, жил довольно
легко, пищи ему хватало, в одежде и кровле почти не
нуждался. Но постепенно наступал холод. Шли еще и
еще тысячелетия, на Скандинавском полуострове и в
Финляндии скапливались льды. Потом они поползли и
покрыли всю северную Европу, двинулись и дальше на
юг. Понадобились тысячелетия потепления, чтобы нача-
лось таянье льдов и наступил озерный период. Озера и
болота стали медленно высыхать. С юга надвигалась рас-
тительность. Эпоха высыхания продолжается и ныне. Она
засушивает леса и расширяет степи на юго-востоке Ев-
ропы и в других частях света. Жертвой ее уже пали зем-
ли Центральной Азии. Человек должен найти способ,
чтоб остановить процесс высыхания.
— Послушай, Петр, тебе необходимо, совершенно не-
обходимо закончить свои труды. И как можно скорее.
Что, если на время оставить работу в нашем обществе?
Твое научное дело имеет огромное значение.
— А борьба за освобождение народа? Она что, не
имеет никакого значения? Сперва надо освободить чело-
века от социальных пут, и тогда он сможет успешно
бороться с природными бедствиями. Нет, дорогой, от дел
80



общества я не отойду. Надо как-то исхитриться в ис-
пользовании времени, чтоб хватило его на то и на дру-
гое.
— Как же ты исхитришься?
— Урежу сон, урежу прогулки. Сегодня вот мы с
тобой перехватили через край. Пойдем, Митенька, к на-
шим делам.
Они вышли иа тропу и направились к воротам сада.
— Скажи, святой Петр, когда тебя зацепили и пово-
локли эти ледники? -т спросил Дмитрий.
— Зацепили-то очень давно, еще в детстве. Я видел
валуны в Москве па Воробьевых горах, в Сокольниках.
Видел их на калужской земле, в окрестностях нашего
Никольского. Они манили меня своей загадочностью. Мой
домашний учитель, студент, читавший, вероятно, Лайе-
ля, объяснял, что эти камни приплыли по древнему морю
на льдинах. Но что же их так отшлифовало? Почему на
них косые бороздки? Казалось, их протащили под боль-
шим давлением по какой-то твердой неровной поверхно-
сти. В Сибири я нашел такие же шрамы на камнях и
скалах у подножий гольцов. Стало ясно, что это работа
сползающего льда. С вершин Восточного Саяна я почта
въявь увидел древние ледники. А валуны, морены и на-
носные гряды Финляндии помогли мне не только уяснить
ледяное движение, но и установить его направление.
Льды двигались со Скандинавского полуострова и Фин-
ляндии на юго-восток. Финляндия окончательно разгада-
ла загадку, над которой я думал много лет. Но знаешь,
Митя, Финляндия же убедила меня, что наукой занимать-
ся теперь не время. Там я видел много бедных крестьян,
с трудом возделывающих усыпанные валунами поля.
В одиночку они не в силах обудобить эту дикую камени-
стую землю, а чтоб объединить их, надо переделать весь
социальный строй.
— Значит, наукой заниматься, говоришь, не время?
6 Алексей Шеметов	81
А как быть с твоей ледниковой теорией? Как с твоей оро-
графией? Отступиться?
— Нет, эти работы закончу,— сказал Кропоткин.— Во
что бы то ни стало. Возьмусь теперь и за ледники. Ре-
шено.
Его решения всегда были непоколебимы. Вернувшись
в свою комнату, он достал из нижних ящиков стола
«ледниковые» папки и начал их разбирать, просматри-
вая и приводя в рабочий порядок рукописи статей, фин-
ляндские походные записи, карандашные планы и кар-
ты, зарисовки больших валунов и каменных «бараньих
лбов» со шрамами, разрезы морен, наносных гряд и реч-
ных русел...
С этого дня он наступал по двум направлениям —
штурмовал и хребты Сибири, и древние ледники. С утра,
на свежую голову, писал книгу о великой горной стра-
не. С обеда обрабатывал финляндские материалы. А ве-
чером убегал на Выборгскую сторону. Здесь тоже раз-
вертывалось наступление. На Большом Сампсониевском
проспекте, в угловом доме купца Байкова, шла работа с
фабричными, будущими народными трибунами. Невда-
леке, на Астраханской улице, в просторной квартире сту-
дента Низовкина, Сердюков собирал заводских рабочих.
Они сходились сюда с трех углов города («уже занятых
нашими войсками»,— говорил Сердюков) —с Выборгской
стороны, Васильевского острова и Невской заставы. За-
водские разительно отличались от фабричных. Занятые
большей частью казенной оружейной промышленностью,
они больше зарабатывали и гораздо лучше одевались.
Почти все ходили в драповых синих пальто, в поярковых
шляпах, а кое-кто и с тростью. Их уже познакомили с
историей европейской цивилизации по Дрэперу, с теорией
свободы по Миллю (работа Сердюкова). Многие читали
Лассаля, Бокля, Шпильгагена. Подступали к Марксу (об-
щество достало теперь несколько экземпляров «Капита-
82
ла» русского издания). Они хотели слушать серьезные
лекции. И Кропоткин читал эти лекции, набрасывая ши-
рокие картины революционного движения в западных
странах, картины движения рабочих армий, объединяю-
щихся во всемирную армию — в Международное товари-
щество рабочих. Говорил он и о западных течениях со-
циалистической мысли, отвергая лассальянцев, помыш-
ляющих построить социализм при помощи буржуазного
государства, и бланкистов, пытающихся опрокинуть это
государство силами заговора.
Науку в своих лекциях он не затрагивал, но однажды
его натолкнули и на эту тему. То было в самом конце
вечера, который он посвятил истории Парижской ком-
муны. Рабочие уже поднялись, чтобы разойтись, и тут
один из них спросил:
— А как вы смотрите на развитие науки? Облегчит
ли сколько-нибудь современный технический прогресс
жизнь трудового народа? — Это был Виктор Обнорский,
слесарь Патронного завода, похожий скорее на молодого
инженера — совершенно интеллигентный вид, ухоженная
бородка, галстук, крахмальные стоячие углы воротничка.
Рабочие, двинувшиеся к выходу, остановились, по-
том вернулись, сели на свои места.
Кропоткин минуту сидел молча, обдумывая, как отве-
тить на вопрос слесаря. Машинально он протянул руку к
потускневшей настольной лампе, покрутил фитильный
штифтик, но пламя под стеклом совсем потемнело, стало
дымно-багровым, а фитиль обуглился.
— Кончился керосин,— сказал хозяин, студент Нп-
зовкин, сидевший, как и его сожитель Сердюков, здесь
же, среди рабочих.
Низовкин сходил в соседнюю комнату, принес другую
лампу. Кропоткин успел за это время обдумать ответ на
вопрос Обнорского.
— Лет двадцать тому выделили из нефти любопыт-
6*	83
ное вещество,— начал он.— Оно горело в лампе лучше,
чем дорогой фотоген, незадолго до того открытый. Не
прошло и четверти века, а мы уж не можем теперь пред-
ставить нашей жизни без этого вещества, называемого
ныне керосином. Керосин заменил все растительные го-
рючие масла, вытесняет газ и свечи. Он заставляет че-
ловека добывать больше нефти, которую люди издавна
знали, но почти не пользовались ею. А добывать в боль-
шом количестве нефть — значит черпать ее из земных
глубин. Рыть вручную глубокие колодца и черпать нефть
бадьями — дело невообразимо трудное и, главное, невы-
годное для промышленников. И вот один из предприни-
мателей, человек не без головы, приспособил машину,
пробурил глубокую скважину и стал из нее выкачивать
по тридцати бочек в день. И пошла писать губерния! За-
кипело нефтяное предпринимательство.— Кропоткин встал
со стула, почувствовав нарастающее внимание.— Нефть —
не только керосин. Десяток лет назад французский меха-
ник Ленуар изобрел газовый двигатель. Можно не сом-
неваться, что скоро появятся двигатели, работающие па
керосине или другом каком-нибудь нефтяном продукте.
Что же даст рабочему люду нефть? Что дадут ему буду-
щие двигатели? Пар, впряженный в работу Уаттом, ни-
сколько не улучшил жизнь рабочих, не улучшит и огопь
нефти. Сейчас вам, петербургским заводским мастеровым,
платят больше, чем фабричным, но дальнейшее развитие
техники обесценит и ваш труд. Машина может облег-
чить жизнь рабочего, но для этого он должен стать ее хо-
зяином, а пока ею владеют те, в чьих руках находитесь
и вы сами, никакого облегчения не дождетесь. В свобод-
ном, равноправном обществе машина — благо. В иерар-
хическом, сословном государстве она является лишь ры-
чагом, который опирается на нижние общественные слои,
давит на них и все выше поднимает верхние. Такой же
рычаг представляет собой и наука, мать всех машин.
84
Только революция может разрушить эту социальную ме-
ханику.
— Выходит, до революции нашему брату, чумазому,
в люди не выбиться,— сказал Игнатий Бачин, нехорошо
усмехаясь. Он тоже, как Обнорский, был слесарем ору-
жейного завода, но к интеллигентности не тянулся, даже,
кажется, презирал ее, говорил нарочито грубо, на лекции
приходил, в отличие от других, всегда в рабочей одеж-
де.— Выходит, нам нечего соваться в калашный ряд. Сиди
себе на ржанухе, пока не придет революция. А барышня
прошлый раз тут другое толковала. Немецкие рабочие
уже теперь кое-чего добиваются.
Посев Александры Ивановны, подумал Кропоткин.
Придется как-то сгладить противоречие.
— Да, в Германии рабочие заявляют свое право па
политику,— сказал он.— Даже имеют некоторый успех.
Там другие условия. Правительство Вильгельма и Бис-
марка выиграло войну с Данией, с Австрией, затем раз-
громило Францию. Объединив во время этих войн всю
Германию, оно почувствовало себя настолько прочным и
сильным, что не побоялось допустить рабочих к политике,
правда, к самому ее краю. Конституция Германской им-
перии очень узка и далека от истинного равноправия, но
в России и таковой нет. Не имея возможности бороться за
долю своих прав открыто, русский народ скрыто подго-
товит революцию и силой возьмет все права полностью.
— Улита едет, да когда-то будет,— сказал Бачин. Он
встал, подошел к столу.— Ничего, господин Бородин, мы
и до революции заставим правительство считаться с нами.
Остановим заводы и фабрики — на-кась, выкуси! — И он
опять нехорошо усмехнулся, глядя в упор в глаза Кро-
поткина.— Всех на колени поставим.
— Ну-ну, Игнатий, рано так широко замахиваешь-
ся,— остановили его товарищи.
Рабочие разошлись. Кропоткин ощутил неприятный
85
осадок на душе. Он закурил папиросу и засновал вокруг
стола, развешивая в воздухе сизые космы дыма. Сердю-
ков и Низовкин долго сидели молча. Потом Низовкип
поднялся.
— Ладно, господа, посидите тут, потолкуйте,— ска-
зал он.— Я пойду погуляю, раз так.
— Да какая теперь прогулка? — сказал Сердюков.—
Поздно. И холодно.
— Ничего, пройдусь по морозцу.— Низовкин оделся
в прихожей и вышел в коридор, хлопнув дверью.
— Он что, обиделся? — спросил Кропоткин.
— Похоже,— ответил Сердюков.— Счел, видимо, что
мы хотим поговорить наедине.
— Неладно выходит. Человек предоставляет нам
квартиру, помогает в работе, а мы сторонимся. Почему
бы его не принять в общество?
— Ничего, уладим и с Низовкиным... А каков Бачин,
а? Грозится остановить заводы и фабрики.
— Что ж, когда-нибудь рабочие смогут остановить
всю промышленность. Для этого надо только всем захо-
теть и суметь сговориться.
— Только и всего! — рассмеялся Сердюков.
— Да, только и всего. Когда русский народ захочет
революцию и сумеет сговориться, он совершит ее, а если
он не хочет разрушения существующего строя, его ве
поднимут на восстание ни вожди, ни заговорщики, пи
тысячи печатных призывов.
— Что же нам остается?
— Остается лишь помогать народу осмысливать то,
что он хочет. Пробуждать его сознание.
— Вот мы и пробуждаем. Мы первые в России сбли-
зились вплотную с рабочими. Прошел год, ну немного
больше, как мы сошлись, а видите, какова зрелость со-
знания наших заводских друзей.
— Да, в Европе эти люди могли бы уже выступать
с речами па митингах. Но знаете, у некоторых из них
замечается некое пренебрежительное отношение к мало-
развитому фабричному люду. Тут проклевывается со-
знание какой-то новой привилегированности. Это надо
заранее вытравлять, иначе появится еще одна социаль-
ная перегородка. А вот Бачин, кажется, желает отгоро-
дить рабочих от всех других сословий.
Кропоткин вдруг смолк, вновь увидев неприятную
бачинскую усмешку. Она сейчас вызвала в памяти черты
какого-то другого человека. Мелькнуло чье-то знакомое
лицо. Чье именно? Он напрягал память, понуждая ее
точнее воспроизвести это лицо. Да зачем оно тебе? —
думал он, но все равно тщился установить, чья физионо-
мия усмехнулась ему по-бачински. Он долго кружил по
комнате и, осуждая свое бессмысленное усилие, пытался
вернуть мелькнувшее лицо, хорошенько его рассмотреть,
но оно ускользало, расплывалось и наконец совсем ис-
чезло.
А через два дня он увидел это лицо в читальном зале
книготорговца Черкесова.
Черкесов торговал книгами в обеих столицах. В мо-
сковском его магазине был арестован ближайший сообщ-
ник Нечаева Успенский, в петербургском не так давно
конфисковали «Азбуку социальных наук», изданную
«чайковцами». Книготорговца не раз трясли за связь с
тайными обществами, но он не прерывал этой связи —
отпускал партии книг в долг и по дешевой цене, прини-
мал крамольные издания. Опасные нигилисты, которыми
его постоянно пугали, находили радушный приют в его
книжном заведении на Невском проспекте, в доме, сто-
явшем против Публичной библиотеки. Посетив книжный
магазин, помещавшийся внизу, нигилист поднимался в
бельэтаж, в. библиотеку, раздевался и проходил по ков-
ровой дорожке в читальный зал, уставленный двумя
рядами зеленых столов. Здесь можно было прочесть лю-
87
Soe российское периодическое издание и некоторые ино-
странные газеты и журналы. Кропоткин обычно читал
тут «Всемирный путешественник» и «Горный журнал»,
но на этот раз пришел сюда уяснить правительственные
дела Франции, страны революций, осажденной монархи-
стами. Странно, но он был сейчас на стороне Тьера,
убийцы Парижской коммуны, который в страшные май-
ские дни семьдесят первого года бесстыдно хвалился, что
почва Парижа пропитана кровью и покрыта трупами.
Теперь он стоял во главе республики и, боясь народного
возмущения, давал отпор наглым роялистам, готовым в
любой подходящий момент восстановить монархию.
Кропоткин обложился газетами и просматривал за-
граничные сообщения одно за другим. Баллотировка
окончилась победой Тьера, но газеты в дальнейший ус-
пех президента не верили. «Не возобновится ли окончив-
шийся вчера вечером кризис при первом же удобном
случае, например по поводу обсуждения бюджета? Во-
сторг радикалов партии Гамбетты далеко не всеми разде-
ляется. Верно пока только то, что Тьер еще ночует
сегодня в Версальской префектуре и что генерал Дюкро
ве приступит завтра, как он сам несколько поторопился
объявить, к ссылке подозрительных лиц по предписанию
диктатора или триумвира Шангарнье».
Кропоткин отложил газету, задумался. Вот они, мах-
ровые монархисты. Генерал Дюкро, генерал Шангарнье,
маршал Мак-Магон и прочие. Воители, приведшие
Францию к разгрому. Боже, как они ненавидят респуб-
лику! Даже такую общипанную, какой ее содержит
Тьер и какой поддерживает Гамбетта. Пожалуй, уничто-
жат ее. Бедная Франция. Нельзя тебя не любить за ре-
волюции, но нельзя и простить твое теперешнее смире-
ние...
Он откинулся на спинку стула, осмотрел сидевших в
зале людей и увидел поодаль лицо, мелькнувшее перед
88
ним два дня назад. Оно принадлежало Феофану Лер-
монтову.
Лермонтов сидел за крайним столом в противополож-
ном конце зала. Давеча, когда Кропоткин входил сюда,
его там не было. Он пришел, видимо, недавно, но уже
успел глубоко погрузиться в чтение. Кропоткин не видел
его с того весеннего дня, когда Миша Куприянов разобла-
чал этого надменного гордеца в квартире коммунарок в
Басковом переулке. Лермонтов вскоре покинул «чайков-
цев» и собрал свой кружок. Кропоткину сейчас не хоте-
лось встречаться с ним вплотную. Он поспешно вернул-
ся к газетам. Потом все же еще посмотрел на Лермонто-
ва, и тот как раз в сию секунду тоже поднял взгляд. Они
обменялись кивками.
Кропоткин просмотрел газеты и отнес их библиоте-
карю. Тут-то и перехватил его Лермонтов.
— Мне надо поговорить с вами, князь,— сказал он.
— Слушаю,— сказал не очень приветливо Кропот-
кин.
— Нет, не здесь. Пройдемтесь.
Они оставили читальный зал, оделись, спустились
вниз и вышли на Невский.
— Вам в какую сторону? — спросил Лермонтов.
— На Малую Морскую.
— Не годится. Людный путь, не поговоришь. Прой-
демте в Михайловский сад, там никаких помех.
Кропоткин пожал плечами, неохотно свернул с ним
на Садовую. Лермонтов шел молча чуть впереди, засу-
нув правую руку в оттянутый чем-то карман пальто. Что
у него там? Неужто револьвер? Не покушение ли зате-
вает? Такая таинственность, такая серьезность.
Феофан шагал быстро. Он был без калош, и утоптан-
ный снег резко взвизгивал под его ботинками.
Михайловский сад оказался совершенно безлюдным.
Никто не мог сюда забрести в такой жгуче-морозный
89
день, но Лермонтов все дальше и дальше уводил Кро-
поткина от улицы. Наконец остановился.
— Ну, как там поживают книжники? — сказал он,
усмехаясь, и Кропоткин убедился, что бачинская поза-
вчерашняя усмешка и впрямь была поразительно похо-
жа на феофановскую.— Чем они занимаются?
— Если книжники, то чем же им заниматься, как по
книгами? — сказал Кропоткин.
— А вы? Тоже штудируете?
— Разумеется. .
— Вот что, князь, переходите ко мне.
— Что вы меня титулуете?
— Неприятно? Если неприятно, прошу прощения.
Переходите, говорю, ко мне. В мой кружок. Вам там де-
лать нечего. Вы человек бакунинского направления.
Надо действовать, а не сидеть над книгами. Или будете
выслушивать нравоучения молокососа Куприянова? Раз-
глагольствования Клеменца? Умиротворительные словеса
Чайковского? — Лермонтов переступал с ноги на ногу,
постукивал ботинком по ботинку, правую руку держал
все в кармане пальто, а левой натягивал шапку на уши.
Кропоткин поднял воротник шубы.
— Оставим этот разговор,— сказал он.-- Я не хочу
слушать, как вы поносите моих товарищей.
— Они были и моими товарищами. Я сожалею, что
потерял с ними много времепи. Неужели вы останетесь с
этими болтунами?
— Довольно! — вспыхнул Кропоткин.— Делитесь ва-
шей склокой с кем угодно, только пе со мной. Честь
имею.— Он повернулся и пошел прочь. Пройдя десяток
шагов, он спохватился, что рванулся не в ту сторону —
надо было выйти на Екатерининский канал, откуда го-
раздо ближе до Малой Морской. Однако возвращаться он
не стал, чтоб не попасть еще раз на глаза Феофану,
оставшемуся позади. Стоял ли тот на месте или подался
90
куда-то? Кропоткин не оглядывался. Он вышел на Садо-
вую и зашагал к Невскому. Удивительно похожа бачин-
ская усмешка на феофановскую, думал он. Того и дру-
гого роднит высокомерие. Этот гордец понятен. Вероятно,
еще в детстве, в семье, был выделен за «талант» и вырос
с мечтой о славе. Возможно, и в тайное общество всту-
пил, чтоб снискать широкую известность. Рвется в вожа-
ки, высмеивает товарищей, считая себя одаренным дея-
телем. Но откуда такая надменность у Бачина? Видно
ведь по его мрачному и грубому лицу, что он успел за
свои двадцать лет (ему не больше) хлебнуть немало
нужды и горя. А может быть, тут нет никакого проти-
воречия? Человек до крайности обозлен, потому и хочет-
ся ему поставить «всех на колени». Надо вдохнуть в
тебя, Бачин, чувства истинного борца. С одной злобой
в революцию нельзя идти. Нужна вера в истинную сво-
боду человечества, нужна радость созидания.
Забывшись, он шел почти серединой улицы, не обра-
щая внимания на проносившиеся экипажи. Но вот про-
летели и остановились невдалеке впереди легкие изящ-
ные сани, обитые голубым сукном. Из них выскочил
человек в военной шинели — драгунский офицер Донау-
ров, приятель по Пажескому корпусу» Он подошел и об-
нял Кропоткина.
— Камо грядеши, странник? — спросил оп.
— Восвояси,— ответил Кропоткин.
— Далеко обитаешь?
— На Малой Морской.
— Садись, довезу.
Они сели в сани, укрыв ноги меховой полостью.
На Малую Морскую! — приказал Донауров куче-
ру.— Что-то нигде не видно тебя, князь,— сказал он,
отщипывая от усов льдинки.— Во дворце совсем пе пока-
зываешься.
— Работа,— сказал Кропоткин.
91
— Описываешь свои путешествия? Хорошее дело, но
не надо забывать и гнездо, откуда мы вылетели. Все
разлетелись. Встречаюсь с одним Шаховским. Кстати,
на днях у него спрашивал о тебе государь. «Не раскаи-
вается ли князь, что променял военную службу на гео-
графию?»
— Разве он знает, чем я занят?
— Как ему не знать, если председательствует у вас
его брат. Говорят, тебя хотели поставить генеральным
секретарем вашего заведения. Отчего же отказался?
— Я был в то время в Финляндии и думал надолго
там остаться,— солгал Кропоткин (он действительно
путешествовал тогда по Финляндии, но отказался от долж-
ности генерального секретаря именно потому, что председа-
телем Географического общества был несведущий, но все-
сильный великий князь Константин, а вице-председа-
телем — сведущий, но бессильный Литке, так что секре-
тарство Кропоткина при таких обстоятельствах не при-
несло бы науке никакой пользы).
— Не забывай, путешественник, былых своих при-
ятелей,— говорил Донауров.—- Надо почаще встречаться.
В театр бы теперь всем вместе ввалиться. Не собрать-
ся. Втроем — можно. На «Прекрасную Елену» пой-
дешь?
— Боже упаси. Оффенбаховщина меня не влечет, а
она ныне всюду царит.
— К какому дому прикажете подвезти? — спросил
кучер, повернув на Малую Морскую и оглянувшись.
— К девятнадцатому,— сказал Кропоткин.
— Так где же встретимся? — продолжал Донауров.—
В Зимнем? Конечно, в Зимнем. Там наш общий прия-
тель. Мы заедем за тобой с Шаховским.
— Меня в квартире невозможно застать.— Кропот-
кин успел сообразить, что пажеские приятели могут вне-
сти в его жизнь немалую помеху.— Я работаю в биб-
92
лиотеках. Мне легче тебя найти. На старом месте
живешь?
— Нет, братец, оттуда я съехал.— Донауров расстег-
нул шинель и достал из кармана мундира визитный
билет.
Кучер подвернул к подъезду. Кропоткин пожал прия-
телю руку, выскочил из саней. Изящный экипаж раз-
вернулся и умчался к Невскому.
А что, в Зимний надо все-таки иногда заходить, по-
думал Кропоткин. Это, может быть, пригодится, если
друзья предложат начать агитацию в правительственных
кругах. Но друзья покамест не возобновляют разговора о
конституции. И хорошо, что не возобновляют. Что хотел
предложить Лермонтов? Заговор? Нет, у этого одно в
голове — призыв к немедленному восстанию. Или он
изменил свою стратегию? Надо было его все же выслу-
шать. Не хватило терпения. Что же у него в кармане?
Похоже, револьвер. Для чего? Оружия, кажется, нет ни
в одном из петербургских тайных обществ и кружков.
Пожалуй, ни у одного человека. До вооружения еще
очень далеко. Но как знать, возможно, и не так уж дале-
ко. Народные бури разражаются временами внезапно.
Он согрелся в комнате и сел за письменный стол.
Вскоре пришла Лиза с чаем на подносе. На этот раз она
ни на минуту тут не задержалась. Зато под вечер, перед
сумерками, когда он глубоко вошел в работу, она опять
появилась. Зажгла ему настольную лампу и села на ку-
шетку позади сбоку. Он нарочно достал из кармана жи-
летки часы и положил на стол. Работал и поглядывал па
них. Прошло десять минут — Лиза сидела. Он начинал
нервничать, но сказать, что она мешает работать, был не в
силах. Прошло еще пять минут — она все сидела, и он
чувствовал неотрывный ее взгляд на своем затылке.
— Простите, Петр Алексеевич,— заговорила она,— я
хотела спросить... У вас есть родные?
93
— Есть, Лиза, есть,— сказал он как можно мягче,
подавляя свое раздражение.— Есть брат, есть сестра,
племянница, племянники.
— Это от них вам приносят письма?
— От них.
— А где они живут?
— Брат — в Швейцарии, сестра — в Москве.
— Вы их любите?
— Конечно.
— Всех одинаково?
Кропоткин вдруг вскочил со стула.
— Лиза, голубушка, вы мешаете мне работать. Нель-
зя так...
Она густо покраснела, замигала. Уткнула лицо в ла-
дони и выбежала. Кропоткин остался в растерянности.
Ну вот, сразил девушку. Убил. Где же твой такт, утон-
ченный человек? Можно было бы давно поговорить с ней
откровенно и заранее притушить как-то ее чувства при-
вязанности. Чувства привязанности? А может быть, это
истинная любовь? Неужели не мог осторожно заранее
образумить девушку? Замечал ведь, как она тянулась к
тебе. Замечал, беспокоился, даже раздражался, но мол-
чал, деликатничал. И вдруг взорвался. Барская дели-
катность, барская раздражительность. Барские психоло-
гические извивы. Никак не можешь вытравить все это
начисто. Девушка мешает, видишь ли, работать. Раньше
никто не мешал. Писал ведь на людях — у таежных кост-
ров среди конюхов и проводников, на баржах в компании
бывших каторжников (разбойников и убийц), в читин-
ских канцеляриях под шум молодой чиновной братии.
Только в своей офицерской квартире не мог как следует
сосредоточиться. Донимал денщик Петров.
Петрова навязал отец перед отъездом сына в Сибирь.
Этот отставной солдат показал себя во всей прелести в
Чите. Кропоткин днями сидел в канцеляриях над проек-
94
тами забайкальских реформ. Денщик бездельничал в
квартире и каждый вечер встречал своего начальника
пьяным. Хозяин замечал, что из его карманов исчезают
мелкие деньги, однако обвинить слугу не решался. Тер-
пел и воровство, и пьяную болтовню. Только садясь за
письменный стол, просил Петрова выйти. Петров выхо-
дил, но вскоре вновь появлялся. «Ваше сиятельство, по-
слушайте, что я вспомнил,— говорил он и начинал неле-
пые россказни о крымских своих приключениях.— Дело
было на Малаховом кургане. Палим мы из орудий по
французикам, палим, и вдруг подходит сам Нахимов.
Ну как, грит, Петров, одолеем неприятеля? Одолеем, грю,
ваш сокопресходительство, счас дадим ему жару, мать
его за ногу».— «Ну что ты мелешь? Ты же в Севастополе
не бывал. Иди спать, прошу тебя, не мешай». Денщик
уходил в свою каморку, топтался там с полчаса и опять
возвращался в комнату, опять принимался нести чушь.
И Кропоткин однажды не выдержал, схватил его за пле-
чи, яростно тряхнул и с силой вытолкнул вон. И заперся.
Петров забарабанил в дверь. «Князь, князюшка, открой-
те! Я за вас жизнь положу. Впусти, князюшка, впусти!»
Князь не впустил, и на следующий вечер денщик встре-
тил его жалобой. «Ваше сиятельство, вчера вы мне зуб
выбили».— «Как, я выбил зуб?! Я ведь тебя не бил».—
«Так точно, не били, но я ударился в дверь, когда вы
изволили меня толкнуть».— «Прости, друг! Прости меня,
варвара».— «Бог простит. Я не обижаюсь, но вот зуб бо-
лит, водкой бы пополоскать, а у меня ни гроша». При-
шлось дать ему денег. Денщик ушел куда-то и несколь-
ко вечеров совсем не показывался, оставляя своего на-
чальника наедине с его мучительным стыдом. Вернулся
слуга пьяным. «Ваше сиятельство, а зуб-то вы не один
выбили, а два»,— сказал он, ухмыляясь. Тут только офи-
цер понял, что денщик лжет. Он заставил его открыть
рот и увидел совершенно целые зубы. «Ну, Петров, при-
95
дется с тобой расстаться,— сказал он.— Отправлю тебй
в Москву».— «Нет уж,— возразил депщик,— к вашему
грозному батюшке я не вернусь. Теперь не крепостные
порядки. Останусь здесь. Пойду к попу в услужение. Оп
давно меня зовет».— «Хорошо, иди к попу. И к жене не
хочешь вернуться?» — «Не хочу».— «Ладно, твое жало-
ванье теперь станет получать она».— «Это как? Выходит,
будете числить меня вроде у вас на службе?» — «При-
дется числить, раз ты не хочешь кормить семью».—
«Покорно благодарю, ваше сиятельство».— «Прощай, лю-
безный».— «Прощай, князюшка»... И они расстались.
Где теперь этот беспутный Петров? — думал Кропот-
кин. Пожалуй, и с ним поступил неладно. Но тот выну-
дил, а чем вызвала раздражение Лиза? Привязанностью?
Нечего сказать, хорошо заплатил за добрые человеческие
чувства. Надо извиниться. Позвать ее и попросить про-
щения.
Он подергал шнур сонетки. Подождал. Лиза не появ-
лялась. Он оделся и пошел на Выборгскую сторону.
Зал дома Байкова оказался пустым. Кропоткин посту-
чал в дверь одной из девичьих комнат. В коридор вы-
шла Анна Кувшинская. Рассказала, что в конце дня
нагрянули полицейские и проверили паспорта курсисток,
а с наступлением сумерек в переулке дежурит городовой,
так что Чарушин побежал предупредить фабричных, чтоб
сегодня не приходили.
Кропоткин вернулся в свою комнату и сел за
письменный стол. От работы, однако, отвлекало тревож-
ное раздумье. Неужели дом Байкова уже попал под на-
блюдение? Замечены сборища? Или полиция ищет кого-
то одного, кто там часто бывает? Не Клеменца ли? Уни-
верситет тот перестал посещать и живет в Петербурге
почти нелегально, ночуя то у одного друга, то у другого.
Не раскрыто ли его похищение ссыльного Тейльса?
А может быть, выслеживают Анатолия Сердюкова, вывез-
96
шего за границу сосланного литератора? Но зачем же
тогда проверять паспорта курсисток? Нет, это дело чисто
полицейское. Третье отделение, конечно, тут ни при чем.
Что же с Лизой? Завтра утром надо поговорить с ней.
Но Лиза не явилась и утром. Чай принесла другая
горничная, молодая веселая толстушка.
— Доброе утро, ваше сиятельство! — приветствовала
опа громко и радостно.— Ваша Лиза уехала к родным
в Ямбург.
— Навсегда? — спросил Кропоткин.
— Нет, на три дня отпросилась у барыни.
Лиза вернулась ровно через три дня. Она пришла
убрать комнату, чего раньше никогда не делала во время
его работы. Но он рад был ее видеть. Он не заметил в
ней ни смущения, ни обиды. Наоборот, бросились в гла-
за ее спокойные движения, спокойное лицо, выражающее
гордое достоинство. Это была уже не служанка, подла-
живающаяся к барину, а работница, занятая своим де-
лом. Она обметала щеткой шкаф, поставец, кушетку (к
столу с бумагами не прикасалась), а он, чтоб не мешать
ей, сидел у двери, в углу возле платяной ниши, завешан-
ной зеленым триповым пологом.
— Лиза, простите, что я вас обидел,— заговорил он.
— Вы ничем меня не обидели,— спокойно и холодно
сказала она.
— Как же не обидел? Вспылил, вырвалась грубость.
— Никакой грубости не было. Мне самой надо было
догадаться, что мешаю писать.
— Нет, вы не мешали.
Она посмотрела на него, качнула головой.
— Зачем же неправду говорите, Петр Алексеевич?
Он смутился.
— Простите. Простите мне и это.
— Да что вы, Петр Алексеевич, заладили — «прости-
те», «простите»! Я ничем не обижена.
97
У Алексей Шеметов
— Значит, будем друзьями?
— Да какая же я вам друг? — усмехнулась она.
— Выходит, все-таки обиделись, раз не хотите быть
другом.
— Не обиделась — вот вам крест! — Она повернулась
к нему и перекрестилась.
— Я верю вам, Лиза, верю,— сказал он.
...И больше никогда не было между ними никаких
недоразумений.
ГЛАВА 7
Посещение полицией дома Байкова оказалось случай-
ным, как и появление дежурного городового в переулке.
И работа с фабричными продолжалась без всяких помех.
Народ, о загадочной судьбе которого так много (от-
влеченно и глубокомысленно) говорили в либеральных
кругах, для Кропоткина не был тайной. Путешествуя по
Сибири и Финляндии, он неплохо изучил народную
жизнь, а поездка в Швейцарию довольно близко свела
его с европейскими рабочими. И все-таки на Выборгской
стороне перед ним открывался новый мир, полный рос-
сийского разнообразия. Несходство заводских и фабрич-
ных он заметил в первые же дни, но и внутри этих двух
кругов постепенно все рельефнее вырисовывались свое-
образные характеры рабочих, резко отличающихся друг
от друга. Среди фабричных Кропоткина особенно инте-
ресовали те трое, первые, с кем он познакомился в па-
мятный вечер покрова,— Крылов, Абакумов и Шабунин.
Гриша Крылов, смуглый худенький паренек, всегда
удивлял своей необычайной пытливостью. Когда ему
давали книгу, он прочитывал ее дважды и трижды, выпи-
сывал абзацы и целые страницы, а потом оставался на-
едине с учителем и дотошно уяснял все скопившиеся у
него вопросы. Кряжистый краснолицый Иван Абакумов
98
казался ленивцем мысли. Учителей он как будто и пе
слушал. Сидел безучастно в сторонке, отвалившись к
стене и сложив руки на груди. Иногда даже позевывал.
Но стоило его спросить, что оп думает о только что вы-
сказанной кем-нибудь мысли, он отвечал весьма обстоя-
тельно, а затем начинал обсуждать весь разговор этого
вечера и мог говорить до утра, но товарищи обычно его
останавливали, и тогда он послушно смолкал, опять от-
валивался к стене, сложив на груди руки. Белобрысый
хитроглазый Никита Шабунин (за плутоватый вид това-
рищи называли его только Никиткой) сидел всегда бес-
покойно, непрестанно вертелся, слушал всех с шалов-
ливой улыбкой и часто прерывал шутливыми замечания-
ми не только своих фабричных товарищей, но и учите-
лей, и шутки его отличались остротой и меткостью.
В кругу заводских Кропоткин с особым вниманием
наблюдал за Виктором Обнорским и Игнатием Бачиным.
Их взгляды во многом были противоположны, как и на-
строения. Мрачный Бачин относился к лекторам насто-
роженно и недоверчиво, лишь снисходя к их знаниям.
Он приходил в квартиру студента Низовкина на каждую
лекцию, слушал довольно внимательно, но всегда с той
неизменной усмешкой, с которой однажды, вызывающе
глядя в глаза «господина Бородина», злобно сказал:
«Всех на колени поставим». Обнорский же вовсе не жаж-
дал видеть всех на коленях. Этот интеллигентный сле-
сарь (он перешел теперь с Патронного завода к Нобелю)
нисколько не гнушался ни фабричной деревенщины (чем
грешили некоторые заводские), ни выходцев из высших
сословий, если они действительно становились выход-
цами, решительно отказавшись от своих привилегий.
При всем разнообразии характеров фабричных и за-
водских рабочих, собиравшихся на Выборгской стороне,
все они единодушно были недовольны существующими
порядками и все неодолимо тянулись к знаниям, пыта-
7*
99
ясь попять, каким же образом трудовой люд, на котором
держится человеческий мир, оказался задавленным верх-
ними социальными слоями, как он может выбраться из
душных низов и быть равным среди равных. И Кропот-
кин, как и его друзья, сознавал, что, помогая рабочим
разобраться в их трудных и сложных вопросах, он зани-
мается насущнейшим делом.
В первое время своей работы в обществе он был не-
сколько недоволен, что опасных организационных пору-
чений ему не давали. Клеменц и Сердюков вывозили из
окраинных губерний ссыльных. Люба Корнилова нала-
живала связь с узниками Третьего отделения, заводя
рискованные знакомства с охранниками. Куприянов ве-
дал конспиративными делами на границе, имея там зна-
комых контрабандистов, которые провозили в Россию
партии запретных книг... А Кропоткин оставался в сто-
роне от этих конспиративных дел. «Не доверяете?» —
сказал он как-то Клеменцу, ближайшему другу. «Ты что,
рехнулся? — поразился тот.— Как язык-то поворотился
такое ляпнуть! Не ожидал от тебя подобной глупости.
Ты талантливый пропагандист».— «Не льсти, Митень-
ка.— «Да-да, ты талантливый пропагандист, и нечего
тебя дергать туда и сюда».— «Но вы все занимаетесь
тем и другим».— «Мы не занимаемся научным исследо-
ванием. Заканчивай свои труды. Общество должно иметь
своего теоретика, вот и готовься к этому. Или хочешь все
же испытать себя на других делах? Тогда давай погово-
рим с товарищами».
Нет, Кропоткин больше не затевал такого разговора,
ибо занятия с рабочими вскоре так его зацепили, что
ни к каким другим делам общества он и не порывался.
А в начале нового года на сходке в квартире Корни-
ловых главным направлением общества было всеми при-
знано именно рабочее дело. Даже закоренелый «обра-
зованник» Чайковский, всегда призывавший к поискам
100
подходящих людей в кругах радикальной интеллиген-
ции и к выработке ясных идей, с которыми предстоит
пойти в народ, даже он не выступил с обычной своей
корректной критикой «преждевременных начинаний», а
лишь вежливенько предупредил товарищей, чтоб они пе
забывали и радикальную студенческую среду. Это пре-
дупреждение пе вызвало никакого спора. Только Миша
Куприянов не удержался от своего саркастического
замечания.
— О какой именно радикальной студенческой среде
вы говорите, Николай Васильевич? Не о той ли, которая
остается верной прежним традициям и сражается лишь
за университетскую свободу? Что завоевали студенты в
первые годы нынешнего царства? Завоевали право носить
бороды, усы, длинные волосы и пледы. И храбро сбро-
сили форменные сюртуки и николаевские треуголки,
отшвырнули шпаги.
— Помилуйте, Миша, зачем эта ирония? — сказал
Чайковский.— Вы тоже студент.
— Я технолог, притом вольнослушатель.
— И все-таки студент ведь. Нельзя так принижать
первые протесты наших предшественников. Теперь мы,
имея их опыт, выходим на более широкий путь. Разве
не мы первыми в России пошли на сближение с рабо-
чими? Разве не студент Сердюков открыл к ним дорогу?
Я думаю, Анатолий Иванович сегодня выскажет свои
соображения, как расширить наши связи с рабочими.
Сердюков, малорослый студент-медик, неказистый,
совершенно бесхитростный, всем дружески улыбающий-
ся, пе имел ни единой внешней и психологической воен-
ной черты, но почему-то любил говорить о делах обще-
ства как о военных действиях наступающей армии.
— Наши позиции па Выборгской стороне теперь проч-
но закреплены,— начал он.— Здесь сосредоточены лучшие
боевые силы. На Васильевском острове я на днях органи-
101
зовал самостоятельный рабочий отряд. И дальше. Мы
начинаем наступать и у Невской заставы. Там, за Невой,
напротив фабрик и заводов поселились наши товари-
щи — Дмитрий Клеменц и Сергей Кравчинский. Можно
надеяться, что в скором времени они соберут вокруг
себя немало рабочих. Остается покамест в стороне Нарв-
ская застава, но и там открывается возможность наступ-
ления. Поручик артиллерии Дмитрий Рогачев идет ли-
тейщиком на Путиловский завод. Он намерен вступить в
наше общество. Решил окопаться у заставы, и вот из
этого окопа мы начнем обстрел фабрик и заводов. На-
деюсь, вы все хорошо понимаете, что под снарядами я
разумею революционные идеи. Оцепив город с рабочих
окраин, мы должны будем двигаться со всех сторон к его
центру. Конечно, нельзя ограничивать действия одной
столицей, но о работе с провинциальными отделениями
общества пускай выскажет свои соображения Николай
Аполлонович. Он лучше всех осведомлен в этих делах.
Тут встал Чарушин. Он тряхнул своими длинными
пламенно-рыжими волосами и отрезал:
— В губерниях наших отделений нет.
— Как нет?! — удивились все в один голос.
— Да, вполне определившихся губернских отделений
нет, кроме московского и, конечно, одесского. Мне до
сих пор не удавалось наладить сношения с провинция-
ми. Теперь, когда на Выборгской стороне, как говорит
Анатолий, наши позиции прочно закреплены, я могу на
время оставить фабричные дела и поехать по губерниям.
Технологический институт решаю покинуть. Так что че-
рез месяц могу двинуться, если общество благословит
меня на это путешествие.
Общество, конечно, благословило. Сходка закончи-
лась. Все перешли в столовую.
Капитал сестер Корниловых истощался, а Грибоедов,
Верин «муж», ведавший общественной кассой, отпускал
102
деньги только па дела, и корниловский стол месяц от ме-
сяца беднел, однако черного хлеба, чесночной колбасы,
булочек, сахару и чая всегда всем хватало. Вера Иванов-
на все болела. На этот раз она не смогла даже поднять-
ся с постели и выйти хоть па несколько минут к друзьям,
поэтому ужин был тих и печален.
Когда все поднялись из-за столов и пошли было в пе-
реднюю одеваться, Люба Корнилова подбежала к двери,
преградив путь.
— Господа, не расходитесь,— сказала опа.— Я доста-
ла книгу Стэнли «Как я нашел Ливингстона». Прекрас-
ное описание Центральной Африки. Подлинное открытие
неведомой страны. Надо хоть небольшую часть этой кни-
ги перевести для наших фабрично-заводских учеников.
Кто из вас хорошо владеет английским?
— Петр Алексеевич,— поспешно ответил Клеменц.
— Ну, владею английским я уж не так хорошо, но
перевести могу,— сказал Кропоткин.
— Надо сделать это к восьми утра,— сказала Люба.—
Я договорилась с типографией, обещали быстренько
отпечатать.
— Велик ли текст? — спросил Кропоткин.
— Приблизительно печатный лист.
— Одному к восьми утра не успеть. Вот если бы
кто-нибудь помог.
— Я помогу,— сказал Кравчинский.
— Прекрасно! — возликовала Люба, хлопнув в ла-
доши.
Она вынесла из своей комнаты подсвечник с двумя
зажженными стеариновыми свечами и листы из расши-
той книги. Листы подала Кропоткину. И увела перевод-
чиков в дальнюю комнату.
— Можете тут спорить и браниться, если не полади-
те,— сказала она.— До Веры отсюда пе донесется ни один
звук.
103
Переводчики сели за стол друг против друга. Кропот-
кин стал просматривать текст. Он уже знал, что этот
Стэнли, бывший волонтер армии Северных штатов, а за-
тем газетный корреспондент, пустился в поиски пропав-
шего английского путешественника Ливингстона и, пре-
одолев тяжелейший путь по диким местам Африки, на-
шел потерянного больного исследователя на берегу озера
Танганьика. Теперь вот вышла книга о том поиске-путе-
шествии. Пробегая по тексту, Кропоткин взглядывал на
Кравчинского. Тот угрюмо смотрел на него из-под гроз-
но сдвинутых бровей. Экий свирепый курчаво-кудла-
тый бык!
Просмотрев бегло текст, Кропоткин разделил листы
надвое.
— Да, неплохо, видать, изучил Стэнли Африку,—
сказал он.— Однако Новую Гвинею наш Миклухо-Мак-
лай познал, конечно, гораздо глубже. Интереснейшие
сведения поступают от него в Географическое обще-
ство...
Кропоткин говорил, а Кравчинский все бычился, смот-
рел на него как будто даже со злобой, и казалось, что он
хочет расквитаться за какое-то оскорбление. Но ведь ни-
каких столкновений с этим отставным поручиком еще не
было. Чего же он бычится?
— Ну что ж, давайте работать,— сказал Кропоткин и
подал половину листов своему помощнику.
С полчаса они работали молча. И вдруг Кравчинский
захохотал. Кропоткин вздрогнул от такого внезапного
взрыва хохота.
— Что вы? — спросил он удивленно.
— Вспомнил, как вы сказали тогда насчет Брута.
— Когда?
— Весной, в Басковом переулке. «Тут громыхнуло
имя Брута». Это ведь я громыхнул-то.
— Да-да, помню. И что же, вы обиделись?
104
— Нет, просто меня рассмешила сейчас наша тог-
дашняя витиеватость. Я блеснул строкой радищевской
оды, вы — собственными остротами. Получился некий
скрытый словесный поединок. Спор о мече, то бишь о
заговоре... Да, прошло, пожалуй, месяцев восемь, как мы
познакомились, а до сих пор почти не знаем друг друга.
Видимся только на сходках. Разобщенно как-то живем.
На баррикадах люди, наверное, сразу становятся братья-
ми.— Кравчинский смолк, насупился, задумавшись.
Кропоткин теперь только понял, что именно эта свое-
образная задумчивость придает лицу Сергея такое бычье
выражение.
— Нам надо спешить, Сергей Михайлович,— сказал он.
— Да, надо успеть к восьми утра,— спохватился Крав-
чинский.
На этот раз они работали, не отвлекаясь, часа два.
Потом Кравчинский откинул ручку и встал, прошелся
по комнате.
— А что, Петр Алексеевич,— заговорил он,— Брут и
Кассий, вероятно, хорошо понимали, что если они не при-
кончат монархию в самом ее зародыше, то неограничен-
ное самовластие установится на многие века.
— Думаю, это они понимали,— сказал Кропоткин.
— Вот были титаны! Повалили властителя, который
считал уж себя богом. Сразили всесильного «Отца Отече-
ства». Дело свое проиграли, проиграли и войну с новым
властителем, но в руки ему не дались, покончили с со-
бой, наверное, теми же мечами, с которыми шли на Це-
заря. Настоящие титаны. До такого величия поднялись
только вожди Великой французской революции.
— Эти, правда, не кончали с собой мечами, а всходи-
ли на помост гильотины,— заметил Кропоткин.
— Да, но поднимались гордо, с сознанием своего до-
стоинства, своей правоты. Трагична эта революция, одна-
ко только подобные общественные трагедии встряхивают
105
косный человеческий мир. Смерть во имя движения и
справедливости — это прекрасно!
— Вас, Сергей Михайлович, больше привлекает, ка-
жется, романтическая сторона революции.
— Да, сознаюсь, наша пропаганда не вполне меня
удовлетворяет. Скучновато. Совершенно согласен с ва-
шей постоянной мыслью, что революция невозможна,
если народ ее не хочет, а чтоб он захотел, надо пробуж-
дать сознание человеческого достоинства. Все так. Задача
огромна, но мы беремся за нее как-то не совсем реши-
тельно, пе отваживаясь на опасный риск.
— Вам, вижу, не хватает опасности.
— Может быть, и так. Опасность вдохновляет.
— Давайте, однако, продолжим нашу работу.
Они закончили перевод в шестом часу утра.
— Ну что, будем ждать, пока проснется Люба? — ска-
зал Кропоткин.— Надо ведь сдать работу, пускай прове-
рит.
— Не будет она читать. А вот вам надо просмотреть,
как у меня вышло.
— Думаете, я знаю английский лучше вас?
— Какое сравнение! Вы Спенсера переводили, да и
не только его. Прочтите, прочтите,— Кравчинский подал
свои листки.
Кропоткин прочел несколько страниц.
— Прекрасно! — сказал он.— Вы хорошо уловили
стиль автора.
— Правда? Значит, выходит? Могу теперь взяться за
какого-нибудь англичанина. За Милля, например. А то
все на французах сижу.
— Говорят, вы переводите христианского социалиста
Ламенне?
— Да, «Слова верующего». Хочу приспособить аббата
к революционной пропаганде. Уже заканчиваю. Может,
удастся издать в Женеве. Литературная работа нам лег-
106
че дается, а вот говорить о революции с мужиками еще
совсем не умеем... Расскажу вам о своем первом опыте
агитации. Отправились мы с товарищем в деревню. Про-
шли этак верст семь, и тут догоняет нас мужичок в дров-
нях. Останавливаем его вежливенько. «Не подвезете ли
нас, дяденька?» Он оглядел нас подозрительно, понял,
что пе из работников голубчики. «Никак нельзя, господа
хорошие. Кобыленка еле тащится, одного-то едва везет.
Ишь как взопрела». Ну, мы вынимаем кисеты, закури-
ваем, предлагаем ему. Он достает из-за пазухи трубку.
Мы заводим разговор — каково живется, хватит ли хлеба
до нового урожая, велики ли подати и выкупные плате-
жи, много ли в деревне недоимщиков? Он отвечает бод-
ренько, на жизнь не жалуется, однако не скрывает,
что выкупные платежи для мужиков непосильны,
а недоимки взыскиваются шибко строго. «Чиновники вас
грабят, а вы терпите»,— бухнул я. Мужичок взглянул на
меня и хлестнул свою кобыленку. Лошадка неохотно дви-
нулась. Мы пошли рядом с дровнями, один справа, дру-
гой слева. Идем, оба взапуски агитируем. «Земля принад-
лежит народу, не надо ее выкупать».— «Берите ее бес-
платно».— «От податей отказывайтесь».—«Бунтуйте!»—
«Поднимайтесь, восстаньте!» Мужичок отчаянно хлещет
лошадку, она бежит уже трусцой, но мы не отстаем, все
выкрикиваем призывы. Мужичок еще пуще стегает ло-
шадку, она наконец пустилась галопом, и мы вскоре за-
пыхались, отстали.
Кравчинский закончил рассказ хохотом, рассмешив до
слез и Кропоткина. Они хохотали долго и едва останови-
лись.
— Вот так-то, друг мой,— сказал Сергей.— Крестья-
нин весь в себе со своим бедствием. Если взорвется, то
внезапно. Взбунтуется стихийно. И не против царя. В царя
он верит.
— Многие крестьяне не верили в него еще перед ре-
107
формой. Помню, мой товарищ стал утешать мужиков, что
новый император даст им волю, а один из них и говорит:
«Если Гарибалка не придет, никакой воли не будет».
— Так и сказал? — рассмеялся Кравчинский.— Вели-
колепно!.. А скажи, Петр, в Пажеский корпус тоже про-
никала крамола? Были и среди пажей крамольники?
— Ну не крамольники, а мальчики радикального по-
шиба. Такие были. Во всяком случае, троих я хорошо за-
приметил. Однажды издал для них, так сказать, револю-
ционную газету. Рукописную, в трех экземплярах. Под-
сунул в их столы с просьбой положить замечания в па-
шей библиотеке за большими часами. На следукиций день
в самом деле нашел сочувственные записки моих читате-
лей. Я написал второй номер газеты, но записок больше
не нашел, зато подошли ко мне сами читатели и сказали,
что хотят быть моими друзьями. Газету издавать, однако,
отговорили, ее издателя очень скоро могли бы открыть
корпусные шпионы.
— Любопытно. Полагаю, издателя вдохновлял Герцен?
— Да, как раз в то время я дорвался до Герцена.
Брат прислал «С того берега», а «Полярную звезду» бе-
гал читать к моей тетке, княгине Друцкой.
— И она читала Герцена?
— Нет, «Полярную звезду» доставала ее дочь, а тет-
ка как-то посмотрела на обложку с профилями декабри-
стов, покачала головой и сказала: «Смотри, Петя, тебя
так же повесят когда-нибудь, как их».
— Это не исключено,— сказал Кравчинский.
Они вышли на улицу. Еще не светало, и роты Из-
майловского полка с погасшими фонарями были темны,
тихи и пустынны. Лишь местами чернели на снегу редкие
прохожие и поскрипывали их шаги. Вдали где-то певуче
визжали подрезные полозья какой-то повозки.
— Тебе ведь в Клочки? — сказал Кропоткин.— Дале-
ко шагать. Пойдем ко мне.
108
— Нет, меня ждет там Клеменц. Все-таки новоселье.
Ничего, пройти несколько верст в таком морозном возду-
хе — одно удовольствие.— Сергей пристально посмотрел
на Петра и вдруг обнял его. Потом сильно хлопнул по
плечу. И они разошлись.
Напрасно Кропоткин намеревался поспать часа два.
Он обрел сегодня такого близкого друга, каким до сих
пор был у него в обществе только Клеменц, и радость
обретения так его возбудила, что заснуть ему не удалось
бы. Кстати, надо было просмотреть газеты, к которым он,
целиком поглощенный работой, несколько дней вовсе не
прикасался, а друзья в начале нынешней сходки много
говорили о двух событиях — о смерти Наполеона Третьего
и о московском суде над Нечаевым.
Он снял со шкафа скопившиеся газеты и сел за пись-
менный стол.
«Санкт-Петербургские ведомости» сообщали, что в Па-
риже собирался совет министров, которому полицейский
префект доложил о впечатлении, произведенном на па-
рижскую публику известием о смерти бывшего импера-
тора. «По словам префекта, парижане отнеслись к этому
событию совершенно равнодушно. Исключение составля-
ли только бонапартистские кружки, состоящие из быв-
ших придворных должностных лиц. Мак-Магон являлся
к Тьеру с уверениями, что армия, безусловно, предана
его правительству»...
Ну, Мак-Магон, конечно, хитро льстит Тьеру, думал
Кропоткин. Сам, наверное, спит и видит, как бы спрово-
рить переворотец и покончить с ненавистной ему респуб-
ликой. А парижане, значит, не скорбят. Кого оплакивать-
то? Коронованного остолопа, погубившего великую Фран-
цию? Сам теперь избавился от позора, а страна до сих
пор стоит на коленях перед Вильгельмом и Бисмарком.
Выплатит контрибуцию, тогда, может быть, позволят ей
подняться на ноги, но как бы не сел на ее горб к тому
109
времени новый монарх. Где твое былое геройство, Фран-
ция?
Он оставил иностранные сообщения и принялся ли-
стать следующие номера «Ведомостей», отыскивая изве-
стия о московском нынешнем событии. Он много слышал
о нечаевцах, некоторых (освободившихся) знал, кое-что
читал о позапрошлогоднем их процессе. Теперь судебная
хроника могла познакомить его с самим прославленным
Нечаевым.
Ага, вот оно, заседание Московского окружного суда...
Во всех подробностях вскрывается преступление Нечаева
и его сообщников — убийство студента Иванова, «преда-
теля». Стараясь опорочить русское революционное дви-
жение, суд дотошно воспроизводит жуткое ночное собы-
тие в парке Петровской академии...
Пришла Лиза с чаем, чистенькая, свежая, розовая. От
нее повеяло приятной обыденностью жизни, спокойной
жизнью, далекой от безумных страстей и убийственных
схваток. С Кропоткина сразу спала тягость нечаевского
кошмара.
— Лиза, милая, я всю ночь в конторе не спал,— ска-
зал он.— Днем спать не могу, придется работать. Не при-
несете ли кофе?
— Кофе, да? — обрадовалась Лиза. Она всегда теперь
радовалась, когда он обращался к ней с какой-нибудь
просьбой. Между ними установилось легкое и светлое от-
ношение, потому что эта мягкохарактерная девушка су-
мела обратить свое безнадежное женское влечение к нему
в какое-то дружески-родственное чувство.
Она унесла фарфоровый чайник и вскоре вернулась
с кофейником.
— Что же вы так убиваетесь, Петр Алексеевич? —
заговорила она.— Ночи в своей конторе работаете и здесь
с рассвета до темна сидйте. Так недолго и умом тронуть-
ся. Бывает ведь, читала я где-то. Надо и отдыхать.
НО
— Отдохну, Лиза, когда все это закончу.— Он пока-
зал рукой на письменный стол, заваленный бумагами.
— Господи, когда же конец вашим мукам?
— Это не муки, милая. Это доставляет удовольствие.
— Ну уж не скажите. Вы все время в думах. Иногда
чему-то про себя улыбаетесь, так я пугаюсь — не нача-
лось ли.
— Не бойтесь, я с ума не сойду.
— Заканчивайте свою работу хоть к лету, чтоб от-
дохнуть на воле,— сказала она, выходя.
Он сел к чайному столику, налил в чашку кофе, с нас-
лаждением вдохнув его бодрящий запах. Закончу, голу-
бушка, закончу свою работу, подумал он. Только не к
нынешнему лету, а к следующему, скорее всего. Не поме-
шали бы только господа синемундирники.
ГЛАВА 8
Московский окружной суд вызвал резкий разговор у «чай-
ковцев». Это было в доме Байкова, в воскресенье, после
занятий с фабричными рабочими, за обедом, приготов-
ленным коммунарками. Лариса Чемоданова напекла це-
лую гору ливерных пирожков, сочных, щедро пропитан-
ных конопляным маслом. Все ели их с артельным азартом
и наперебой хвалили дочь священника, ненавидевшую до-
машнее иго и все-таки постигшую искусство домашней
кухни. «Нет, господа, нельзя убивать природное женское
призвание».—«Да, женщины смягчают жесткий быт на-
шей общины».— «И облагораживают».— «Вот именно, об-
лагораживают. Не напеки Лариса этих чудных пирожков,
не было бы никакого обеда. Была бы просто еда — чисто
физиологический акт».—«Слава госпоже Синегуб!»
Лариса, облокотившись на стол, непричастно сидела
над чашкой остывающего чая, ни на что не отзываясь.
Она и тут, за людным общинным столом, не переставала
Ш
о чем-то мечтать. Сергей Синегуб с грустью посмотрел
на свою фиктивную супругу и решил отвести разговор от
нее в сторону. Он откинулся на спинку стула и вытер
платочком пушистые светлые усики.
— А толки о нечаевском деле в городе не затихают,—
сказал он.— Теперь уж даже какой-нибудь подросток-
лоточник и тот знает, что за звери эти нигилисты.
— А ведь это, Кропоткин, ваш Бакунин облил всех
грязью,— резанул Куприянов.— Бакунин руками Не-
чаева.
— Что значит «ваш Бакунин»? — сказал Кропоткин.
— Я имею в виду ваше преклонение...
— «Преклонение»? — нетерпеливо перебил Кропот-
кин.— От этой гимназической болезни я давно избавился.
Полагаю, среди нас никто уж ею не страдает.
— Но Бакунин вам далеко не чужд.
— Это верно, не чужд. Его главная идея вполне для
меня приемлема.
— Идея разбойничьего всеразрушения?
— Нет, идея уничтожения государства и создания со-
вершенно свободного социалистического общества.
Тут вмешалась Анна Кувшинская.
— Скажите, Петр Алексеевич, вы лично с Бакуниным
не знакомы? В Швейцарии не встречались?
— К сожалению, встретиться с ним не удалось. Од-
нако я хорошо ознакомился там с его печатными рабо-
тами.
— Но в Швейцарии вы могли так же хорошо ознако-
миться с литературой социал-демократов,— сказала Алек-
сандра Корнилова.
— Да, интересовался я и этой литературой, но не
мог согласиться с немецкими социал-демократами. Они
пытаются освободить пролетариат, используя государст-
во, понуждая его пойти на социальные преобразования,
а Бакунин с неотразимой логикой доказывает, что ни-
112



какая государственная система не может улучшить жизнь
рабочего народа. На чьей вы стороне? Я на стороне Ба-
кунина. На его стороне многочисленные свидетельства
истории, на его стороне гибель нашей государственной
реформы. Я видел в Сибири, как умирало это уродливое
дитя Александра. Именно там я понял, что никакой пре-
образовательной идее не дойти живой до народных низов,
не продраться сквозь непролазные канцелярско-чиновни-
ческие дебри. Именно в Сибири мне стало ясно, что толь-
ко сам народ, снизу, может перетрясти и перестроить весь
социальный порядок. Люди, если не давит на них адми-
нистрация, способны совершать чудеса. Мне однажды
пришлось сплавлять баржи с мукой по буйной Шилке.
Река швыряла эти баржи к скалам, а то заносила на косы,
тогда надо было перетаскивать мешки бродом на берег,
чтобы разгрузить судно и столкнуть с мели. Гребцами
у меня были освобожденные каторжники, и я видел, как
они дружны, добры друг к другу и невероятно сообща
сильны в любом деле, если они берутся за него доброволь-
но. Я уж не говорю о других людях, о людях героического
духа и истинной народной доброты, каких немало в Си-
бири. И вот почему я готов рукоплескать Бакунину, ког-
да он искренне и с такой страстью пишет о всемогущей
и благотворной силе народа.
— В страсти не откажешь и Нечаеву,— сказал Ку-
приянов.
— Довольно! — вдруг крикнул Кравчинский и, сор-
вавшись с места, заметался по залу.— Нельзя, ну нельзя
же сравнивать Бакунина с Нечаевым. Подумайте, кого
мы судим! Героя нескольких народных восстаний, которо-
го приговаривали к смертной казни. Бесстрашного обли-
чителя николаевского деспотизма.
— Друзья, оставим прежнего Бакунина,— сказала
Александра Корнилова.— Вернемся к нынешнему, швей-
царскому. Нечаев приехал в Россию с его мандатом и дей-
8 Алексей Шеметов
113
ствовал как представитель Международного товарищест-
ва. Значит, он пачкал своими подлыми делами Интерна-
ционал. Интернационал, историю которого вы, Петр Алек-
сеевич, так возвышенно излагаете рабочим. Он пачкал
наше святое дело еще до убийства Иванова. Мне вчера
случайно попала листовка, ходившая среди нечаевцев. Вот
послушайте, зачитаю один «прелестный» отрывочек. «Не
признавая другой какой-либо деятельности, кроме истреб-
ления, мы соглашаемся, что формы, в которых должна
проявляться эта деятельность, могут быть чрезвычайно
разнообразны. Яд, нож, петля...»
За столом поднялся гул возмущения. Корнилова по-
рвала листовку на мелкие клочки.
— Хранить такую прокламацию не только опасно, но
и гадко. Хорош был бы социализм, завоеванный такими
средствами! Ядом, ножом, петлей.
— Петр Алексеевич, а как рисует будущий строй Ба-
кунин? — задумчиво спросил Чайковский, поднося заж-
женную спичку к скомканным бумажным клочкам, бро-
шенным Корниловой на медное подножие самовара.
— Бакунин никакого будущего строя не рисует,— ска-
зал Кропоткин.— Он считает, что народ сам, без всяких
проектов, создаст свободное безгосударственное общество.
— И вы с этим согласны?
— Нет, я полагаю, что уже теперь мы должны обду-
мывать и представлять будущее социальное устройство.
— Вот-вот, я всегда настаивал на выработке ясных
идей.
— Но социальный идеал — это не отвлеченная идея.
Это план построения. Чтоб разработать его, надо глубоко
изучить историю революций и движение современной на-
родной жизни.
— И современные теории социализма,—добавил Чай-
ковский.
— Да, и это надо хорошо знать.
114
И в первую очередь — теорию Бакунина,— еще раз
съязвил Куприянов.
Кропоткин ему не ответил.
Разговор затих. Выяснять отношение к Бакунину уже
не было нужды. И до этого все хорошо знали, кто как к
нему относится, но сегодня это определилось еще более
отчетливо. Начисто отвергали теоретика всемирного бун-
та только трое (Куприянов и сестры Корниловы), а цели-
ком его вовсе никто не принимал, даже его верный после-
дователь, каковым до сих пор слыл в обществе Кропот-
кин.
Толки и споры о радикальной молодежи, на которую
пала тень подмосковной преступной эпопеи, перемеща-
лись с газетных полос на журнальные страницы. Это пе-
ремещение ускорило одно выдающееся событие — знаме-
нитый писатель, с великим состраданием представивший
миру бедных, униженных и оскорбленных людей, ныне
пустил в свет бесов. Недавно они проказничали в номерах
«Русского вестника», а теперь пошли гулять по Петер-
бургу, собранные их творцом в одну книгу.
Кропоткин читал как-то за утренним чаем сообщения
о делах Франции — страны его зыбких надежд. Дела ее
были весьма шатки. На земле былых революций все еще
по-хозяйски прочно стояли германские войска, ожидав-
шие полной выплаты пятимиллиардпой контрибуции.
Республиканцы униженно обращались к лондонскому
Ротшильду, пытаясь у него вымолить гарантию на выпла-
ту Вильгельму последнего миллиарда.
А монархисты воспользуются тяжелым положением
республики и свернут ей голову, подумал Кропоткин. Он
полистал другие номера газеты, в столбцах внутренних из-
вестий ничего интересного не нашел, не обнаружил ни-
какого сдвига в российской государственной жизни. Он
перевернул еще один лист и наткнулся на издательское
объявление.
8*
115
«Отпечатан и поступил в продажу
во всех магазинах роман
БЕСЫ
Федора Достоевского, цена 3 р. 50 к., склад у автора,
Измайловский полк, 2-я рота, № 14.
Гг. книгопродавцы пользуются уступкою».
С литературными нигилистами Кропоткин был знаком.
С пристальным вниманием читал когда-то тургеневских
«Отцов и детей» (в любимом писателе не разочаровался,
но Базаровым не восхитился). Читал он и «Взбаламучен-
ное море» Писемского (с неприязнью), и «Марево» Клюш-
никова (с отвращением), и «Панургово стадо» Крестов-
ского (предательская кляуза!), и «На ножах» Стебниц-
кого (ложь, безвкусица, бульварщина!).
А вот «Бесов» он еще не читал. Боялся к ним подсту-
питься, когда они проходили по страницам катковского
журнала. Нападки на мятежную молодежь других лите-
раторов — это *еще куда ни шло. А как же мог обругай гь-
ся на нее великий писатель, пострадавший за свои мя-
тежные юношеские мечты? Его теперь сравнивают со
Стебницким, обвиняют в «стебницизме». Страшно с этим
согласиться. Вот пойти бы сейчас к нему в Измайлов-
ский полк, купить книгу и тут же поговорить.
Он достал из ящичка стола кошелек и подсчитал свой
капитал — три десятирублевые кредитки, одна пятируб-
левка и семьдесят копеек серебра. Тонковато. Арендные
деньги (его доля), оставленные братом, на исходе. Дохо-
да никакого не предвидится. Правда, за давний пере-
вод Спенсера издатель так до сих пор полностью не рас-
считался, но за ним остались какие-то злыдни, стыдно и
требовать. Итак, одну десятирублевку надо отдать за ком-
нату и чай, другую — на артельные харчи (в кафе Изле-
ра он теперь не ходил), третья останется на следующий
116
месяц, а все остальное можно пустить в расход. Хватит
и на «Бесов», и на «Пушки».
Он подошел к платяной нише, отдернул полог и снял
с вешалки свою енотовую шубу, покрытую синим тонким
сукном. Он вывез ее из Иркутска, но она до сих пор ос-
тается еще добротной и изящной. Слава богу, из вещей
ему ничего приобретать не надо. Хорошо облачился еще
в те годы, когда частенько бывал в аристократических
домах и в Зимнем. Не мешало бы все-таки посетить дво-
рец-то, поразведать, кто чем там теперь дышит. Донауров,
наверное, ждет не дождется. Подожди, драгунский офи-
цер, как-нибудь к тебе загляну, повидаемся с Шахов-
ским, а сейчас надо бежать за «Бесами».
К Достоевскому в Измайловский полк он, конечно,
не пошел. Завернул в дом Публичной библиотеки, в ма-
газин Глазунова.
— Опоздали, ваше сиятельство,— развел руками зна-
комый приказчик.— «Бесов» уже нет. Мы взяли двадцать
пять экземпляров, и все разошлись. Зайдите к Попову,
тот вдругорядь посылал к издателю.
Кропоткин кинулся в Пассаж, в лавку Попова.
— Да, есть у нас это примечательное сочинение гос-
подина Достоевского,— сказал поповский приказчик.—
Я дважды брал. Неуступчива госпожа Достоевская, весь-
ма неуступчива. Второй-то раз можно бы отпустить с
большей скидкой. Нет, двадцать процентов, и шабаш.
Кропоткин взял книгу и поспешил к себе на Малую
Морскую.
Он полагал, что сегодня почитает только с полчаса,
а потом возьмется за свою работу. Прочитав первую гла-
ву, показавшуюся ему слишком длинным вступлением,
он отложил книгу в сторону, но через минуту опять взял
ее в руки. Начал вторую главу. Прочел одну страницу,
Другую, третью, и вот что-то зацепило его и потащило
в зловещие недра губернского города. Не приемля той
117
мрачной жизни, какая перед ним разверзалась, он сопро-
тивлялся, не хотел в нее погружаться, но его все тянуло
и тянуло в глубь бездонного омута.
В мире, созданном Пушкиным, Тургеневым и Тол-
стым, ему всегда было хорошо, хотя далеко не всегда
радостно. Этот мир, со всеми человеческими бедами и
трагедиями, оставался для него ясным и понятным в
своем закономерном движении. Но в нынешнем мире
Достоевского ему было тяжко, а «Бесы» обрушились на
него совсем уж нестерпимой тяжестью. Он мучился, про-
тивился парадоксальному ходу событий, возмущался
нравственным уродством выведенных на сцену людей, его
злили фантастические зигзаги их мыслей и поступков,
однако отступиться от книги он не мог и читал, читал
ее с лихорадочной торопливостью. Лишь изредка вскаки-
вал, закуривал папиросу и нервно ходил по комнате,
ошеломленный прочитанным. Да неужто это наша рос-
сийская действительность? Не хочешь верить, а веришь.
Нет, «стебницизмом» тут и не пахнет. Никаких легкомыс-
ленных выдумок, никаких приключений бульварного
пошиба. Странное авторское сплетение обстоятельств и
событий обращено тут в жуткую реальность. Бесы-то
внедряются в уже разложившиеся общественные верхи,
как муравьи в погнивший пень. Но кто они, эти бесы?
Посланники революции? Да среди них нет ни одного на-
стоящего социалиста. Их главарь Верховенский, двойник
Нечаева, сам заявляет, что ои не социалист, а мошенник.
Другие если не плуты, то маньяки или идейные парази-
ты. Неужели такими видит великий писатель всех совре-
менных нигилистов? Полноте, Федор Михайлович! Вас
напугал Нечаев, вот вы и дали полный ход своему могу-
чему художественному воображению. Нет в России ниги-
листов, подобных, скажем, вашему Шигалеву... А может
быть, в губерниях и появляются? Тогда, друзья мои, раз
мы противостоим нечаевщине, надо поскорее создавать
118
в провинциях наши отделения и ограждать путь в рево-
люцию от проходимцев. Чарушин вот собирается в по-
ездку по губерниям. Установит связи с местными круж-
ками. Посмотрит, есть ли в них хоть один бесенок.
ГЛАВА 9
Чарушин вырвался из Петербурга в феврале, когда за-
пахло тающим снегом. Его выезд (или ветер надвигаю-
щейся весны?) вскоре снял с места других четырех вы-
боржцев. Первым взметнулся Сергей Синегуб. Он слетал
в Тверскую губернию и, вернувшись в дом Байкова, объ-
явил, что едет народным учителем в село Губин Угол.
«Что же, будем теперь разбегаться по углам?» — сказа-
ли ему товарищи, не хотевшие терять лучшего фабрич-
ного учителя (он вел именно школьные занятия). «Я не
убегаю от вас, а иду работать в настоящую крестьянскую
среду. Не это ли наше главное дело? Не к этому ли все
мы идем? В Губином Углу один разбогатевший мужик
открыл школу для детей бедных. Я сказал, что привезу
учительницу — мою жену. Кто может поехать со мной?» —
Синегуб подошел к девушкам, сидевшим плотным ряд-
ком на скамье у стены. Коммунарки молчали. Они были
курсистки-медички и должны были в начале лета сдать
экзамены. «Что, нет ни одной охотницы? — не отступал
от них Сергей.— Выходит, можете только говорить пыл-
кие слова о народе, а жить среди мужиков не хотите?
Что вас пугает? Никакой ведь опасности. Все законно.
Надя, поедете? — обратился он к сестре Куприянова.—
Будете жить по Ларисиному паспорту. Совершенно ни-
какой опасности».— «Я ничего не боюсь,— сказала Куп-
риянова.— Хочу только нынче сдать экзамен, чтоб быть
чем-то полезной народу. А почему бы вам не взять
Ларису? Тут совсем все законно. Она ваша жена». Лари-
са вспыхнула, страшно покраснела. «Нет, это невозмож-
но
по!» — вскрикнула опа, раздраженная своим стыдом. Сер-
гей растерялся, увидев в таком жалком смущении вят-
скую мечтательницу. «Да, это невозможно,— сказал он.—
Получается, будто я нарочно, будто у меня какая-то
личная цель... Оставим эту затею. Лариса Васильевна,
простите, но я не клонил разговора... Я не ожидал та-
кого поворота». Тут все принялись убеждать Сергея и
Ларису, что их фиктивный брак не имеет никакого зна-
чения, что он не может ни в чем быть им помехой и
что они должны относиться друг к другу так же просто,
как ко всем друзьям. В конце концов уговорили их
поехать в Губин Угол. И они выехали.
За ними выехали в ту же губернию два обитателя
байковского дома — студент-медик и технолог Попов. Ме-
дик решил просто присмотреться к деревенской жизни,
а Попов... Ленечка Попов. Тот самый Ленечка, который
однажды, принятый дворником за вора, был пойман с
огромными пачками запретных книг под полами пальто.
Никто теперь не напоминал ему этой оплошности. ()п
рвался к «настоящей революционной деятельности», но
опасных поручений ему, бесшабашно доверчивому и мла-
денчески бесхитростному, все еще не давали. Он не оби-
жался, жил в доме коммуны, обучал грамоте фабричных
рабочих, но втайне, кажется, очень страдал, сознавая
свою непригодность для конспиративных дел. Проводив
Ларису и Сергея, он на целую неделю впал в тоскливою
задумчивость. Кропоткин бывал в доме Байкова почти
каждый вечер. Он не раз пытался заговорить с Ленеч-
кой, но тот, как-то пугливо очнувшись, не сразу понимал
обращенные к нему слова. Приходилось их повторять.
Он опомнится, поговорит несколько минут и опять уйдет
в свои думы. Жалко было на него смотреть. Может быть,
красавица Лариса вогнала его в такую тоску своим
отъездом? Они ведь крепко сдружились. Она часто при-
глашала Ленечку к себе в женскую половину, и он ки-
120
дался к ней опрометью: «Я к вашим услугам!» Для Ла-
рисы-то он был, конечно, только земляком и славным
простодушным дружком, с каким легко откровенничать,
а она для него... Неужто угораздило беднягу так безна-
дежно влюбиться? Лариса в мечтах своих давно уж с
Сергеем. Им суждено быть вместе. Поехать бы простачку
к ним в Губин Угол, чтоб понять это. Поймет, успокоит-
ся и станет другом их будущей семьи. Такие, как Ле-
нечка, так именно и поступают в подобных случаях.
Да, надо предложить пареньку поездку.
— Дорогой друг, вам надо выехать из Петербурга,—
сказал однажды Кропоткин, войдя из зала в комнату,
в которой сидел па койке Попов, согбенный своими ду-
мами.
— Что? — встрепыхнулся Ленечка.— Что вы сказали?
— Вам ладо выехать из Петербурга.
— Куда?
— Да хоть бы в тот же Губин Угол.
— Почему в этот Угол?
— Ну, можно и в другое место. Скажем, в Торжок.
— В Торжок? Зачем?
— Может быть, удастся найти там близких нам по
духу людей и установить связь с ними.
— Вы думаете? — оживился Ленечка.— Полагаете, я
это могу?
— А почему бы и нет? Ну, если и не найдете таких
людей, с кем стоит заводить какую-либо связь, тогда
просто походите по уезду, ознакомитесь с жизнью кре-
стьян.
— Да-да, мне надо поехать и заняться серьезными
делами. Негоже так расслабляться. Знаете, я очень при-
вязался к Ларисе Васильевне. Я знал ее мельком еще
в Вятке, когда она была епархиалкой, но только здесь
понял, какая это необыкновенная девушка. Прекрасной
души человек. Вот уехала она, и я оказался в пустыне.
121
И нет рядом моего старого вятского друга Чарушина.
С ним было бы легче. Спасибо, Петр Алексеевич, выдали
мне хороший совет. Поеду. Надо готовиться к настоящей
революционной деятельности. Это будет мое начало.
В Торжок, немедленно в Торжок! — Ленечка достал из-
под койки парусиновый саквояж и принялся запихивать
в него свои вещишки.
Напрасно, пожалуй, я взбаламутил его, подумал Кро-
поткин. Что он будет делать в Торжке? Вот ведь умный,
талантливый парень, с большими философскими и мате-
матическими познаниями, а в практической жизни —
ребенок.
— Послушайте, друг, я совсем забыл, что вам надо
готовиться к экзаменам.
— К черту этот Технологический институт! Что, вы-
учиться и пойти инженером к какому-нибудь Нобелю?
Работать на иностранных воротил, наживающих в Рос-
сии капиталы? Они вон со всех сторон окружили нашу
столицу своими заводами. Сметем всех Нобелей, Лессне-
ров, Сименсов, Торнтонов и наших Путиловых, тогда
пойдем рабочими па эти заводы.
— Тогда и инженеры понадобятся. Надо все-таки за-
кончить вам институт.
— Нет, я уже распростился с ним. В Торжок, в Тор-
жок! — Ленечка надел пальтишко и обшарпанную бели-
чью шапку, подхватил саквояж.
— Куда же вы средь ночи? —- сказал Кропоткин.—
Сейчас не пойдет ни один поезд.
— Да? — озадаченно остановился Попов.— Что же
делать?
— Уедете утром.
— Ладно,— согласился Ленечка,— переночую еще
здесь.
Завтра одумается, не поедет в Торжок, предположил
Кропоткин. Но через день, придя вечером в дом Байкова,
122
он заглянул в Ленечкину комнату и нашел в ней лишь
две оголенные койки (одну покинул ранее медик).
Весна разгоняла байковских жильцов. Уехал в дерев-
ню еще один здешний постоянный обитатель. Из женской
половины перебралась в отдельную квартиру (на сосед-
нюю Саратовскую улицу) Анна Кувшииокая, решившая
усиленно готовиться к экзаменам, чтоб во что бы то ни
стало закончить в этом году врачебные курсы.
Грустно было замечать, как пустел и затихал этот
дом, в котором все осенне-зимние месяцы шумела весе-
лая общинная жизнь. Но это затишье Кропоткин чувст-
вовал только в те минуты, когда он, приходя сюда рань-
ше времени, оказывался в пустом зале с открытыми две-
рями в пустые комнаты. Такие минуты были редки.
В доме продолжали заниматься с фабричными. А на Аст-
раханской улице, в квартире Низовкина, не переставали
собираться заводские рабочие, и Кропоткин по-прежнему
читал здесь лекции, подробно излагая историю европей-
ских революций, Интернационала и Парижской ком-
муны.
Однажды, забывшись в работе, он опоздал на встречу
с заводскими. Несся от Малой Морской до Астраханской
бегом и все-таки вошел в квартиру Низовкина, когда
рабочие были уже в сборе. Раздеваясь в прихожей, вы-
тирая сапоги о рогожный мат, он услышал раскат мно-
гоголосого хохота в комнате. Ага, значит, Сердюкова
сегодня нет и хозяин, воспользовавшись случаем, забав-
ляет гостей скабрезными анекдотами. Неприятный чело-
век, какой-то скользкий. Перед рабочими прикидывается
простецким, свойским парнем.
Кропоткин открыл дверь, вошел в комнату. Низовкин
поднялся, освободив стул у стола.
— Ну, братцы, повеселились и довольно, — сказал
он.— Господин Бородин займет вас серьезным разгово-
ром. Я удаляюсь, не буду мешать.
123
— Вы не мешаете, сидите, пожалуйста,— сказал Кро-
поткин.
— Нет, у вас тут высокие материи, где уж нам.—
Низовкин ушел в смежную комнату.
Странное отношение у нас с этим будущим хирургом,
подумал Кропоткин. Пользуемся его квартирой, храним
тут нелегальную библиотеку, а в общество человека не
принимаем, и это не может его не обижать, вот он и
норовит кольнуть при случае. Сердюков давно предла-
гает принять, но Куприянов противится.
— Что задумались, господин Бородин? — сказал Ба-
чин.— Позвольте обратиться с вопросом.
— Да-да, я слушаю.
— Вот вы всегда говорите, что революцию делает
рабочий народ, а наверху все равно оказываются имущие
сословия.
— Какую революцию вы имеете в виду?
— Ну, хотя бы последнюю французскую.
— В дни Парижской коммуны наверху, как вы гово-
рите, были рабочие.
— Только рабочие?
— Нет, в Советы Коммуны входили и врачи, журна-
листы, адвокаты, учителя, но они полностью разде-
ляли...
— Так вот,— перебил Бачин,— если бы они не вме-
щались в дело, то Коммуна, глядишь, и устояла бы.
Да, может, устояла бы. Это во Франции, а у нас в Рос-
сии рабочих оттесняет интеллигенция. Она, похоже, бе-
рется сделать революцию своими силами. Не за то берет-
ся, не то делает.
Рабочие настороженно смотрели на Бачина, опасаясь,
что он своим очередным наскоком на интеллигенцию ос-
корбит Бородина.
— Игнатий, ты опять за свое,— сказал Обнорский.—
Все гнешь в одну сторону. Зачем это?
124
— Зачем? — повернулся к нему Бачин.— А ты книгу
«Бесы» читал?
— Читал. Как же ее не прочесть, когда о ней такой
шум в печати. Но при чем тут книга?
— Книги пишут с жизни. Раз описан такой город,
значит, он есть. А кто в этом городе затевает смуту?
Кто заваривает кашу? Интеллигенция. Шайка интелли-
гентов. Разве они революционеры?
— Нет, не революционеры,— сказал Кропоткин.— Это
проходимцы и приспособленцы. К революции могут при-
лепляться и такие. Но ведь «Бесы» — не газетная хро-
ника, а художественное произведение, хотя автор и от-
толкнулся от известной нечаевской истории. В романе
описаны ужасные злодеяния мерзавцев, действующих
якобы во имя какого-то «общего дела». И что же, будем
теперь видеть в каждом русском нигилисте беса?.. Вы,
Игнатий Антонович, опасаетесь, что интеллигенция от-
теснит от революции рабочих. Этого не случится. Рево-
люцию может совершить только народ.
— Совершить-то он совершит, а дальше что? — сказал
Бачин.— Власть захватит какое-нибудь другое сословие,
а мы опять внизу?
— Все будет зависеть от воли народа. Поставит ли
он властвовать над собою других тунеядцев взамен ны-
нешних чиновников, или сам возьмется устраивать свою
жизнь. Дворянское чиновничество вконец разложилось.
Это можно видеть в тех же «Бесах», если внимательно
их читать. Российская империя начинает разваливаться.
Революция неизбежна, и народ, призванный ее совер-
шить, должен уже теперь ее готовить. Ему необходимо
хорошо подготовиться не только к решающим битвам, к
свержению монархии, но и к построению нового обще-
ства, чтоб не допустить к строительным делам ни бур-
жуазию, всегда готовую вставить палку в колесо револю-
ции, ни проходимцев и карьеристов, которые могут
125
навязать народу какую-нибудь чиновно-бюрократическую
систему и погубить великую идею социализма.
Кропоткин говорил и все смотрел на Бачина, наде-
ясь, что в конце концов спадет с его лица усмешка высо-
комерного недоверия. Но Игнатий Антонович и сегодня
оказался непробиваемо отчужденным, и у Кропоткина
опять, как в тот давнишний вечер, когда Бачин впервые
презрительно усмехнулся ему в лицо, остался едкий оса-
док на душе.
Нет, Игнатию мы всегда будем чужаками, думал он,
расставшись с рабочими на улице. Может быть, и все
заводские относятся к нам с недоверием, но не выказы-
вают этого? Однако не стали бы они так дружно соби-
раться, если бы не верили нам. И ведь видно же, с ка-
ким неподдельным вниманием они слушают. Правда,
тут, возможно, сказывается просто жажда познания.
Фабричные вот не только учатся и читают книги, но и
порываются как-то действовать, особенно эта дружная
троица — Крылов, Шабунин и Абакумов. Они готовы
хоть сейчас пойти по деревням с призывами к восстанию,
так что их приходится сдерживать.
Он вышел из темного переулка па освещенную Ни-
жегородскую улицу и тут на углу столкнулся с Сердю-
ковым.
— О, на ловца и зверь! — обрадовался Анатолий.—
Иду и думаю, застану ли тебя в нашей квартире. Надо
поговорить. Извини, брат, не смог успеть на беседу. За-
держался у наших друзей в Клочках. Давай отойдем от
фонаря, пе будем торчать на виду.— Они свернули в пере-
улок.— Итак, начинаем наступление за Невской заста-»
вой,— продолжал Анатолий.— Жаль, что придется скоро
там прекратить действия. Кравчинский и Клеменц в
июле уйдут в деревни. Кравчинский идет косцом на по-
кос. Берет с собой Рогачева, тот на время оставит Пути-
ловский завод. И вот что, Петр Алексеевич,— я отправ-
126
ляюсь в Самару, попробую сформировать там хоть не-
большой наш отряд. Вся Выборгская сторона ложится
на ваши плечи. На Корниловых и на тебя, дружище.
— Скажи, Анатолий, каково отношение у вас с Ба-
чиным? — спросил Кропоткин.
— Хорошее, товарищеское.
— Не замечаешь ли ты в нем некое кастовое презре-
ние к интеллигенции?
— Нет, не замечаю. Со мной он ведет себя просто.
— Значит, у него какая-то личная неприязнь ко мне.
— Полно, ты очаровал всех рабочих. Я даже завидую,
когда наблюдаю, как они слушают тебя... Видишь? —
Сердюков кивнул в сторону освещенной Новгородской
улицы, по которой, пересекая переулок, проходил чело-
век в длинном плаще и нахлобученном картузе.— Шел
в одну сторону, теперь в другую. Сейчас вернется. Айда
вон в тот переулок, выйдешь к мосту по набережной.
Да, передай Корниловым, что сходбища фабричных в
доме Байкова замечены полицией. Придется вам самим
ходить к рабочим в артельные квартиры. Надо оставить
нашу коммуну. Довольно, она славно нам послужила.
Удивительно, почему наша работа с фабричными так
долго оставалась незамеченной? Мы ведь вели ее откры-
то, без всяких конспиративных ухищрений.
— Очевидно, это дело для сыска еще совершенно
ново, потому его до сих пор не заметили.
— Теперь придется быть похитрее. Ну прощай, друг.
Я к своему сожителю.
Сердюков пошел в другую сторону, но вскоре вер-
нулся, догнав бегом Кропоткина.
— Давай-ка, брат, обнимемся,— сказал он.— Бог зна-
ет, когда встретимся.
Они обнялись.
— Ну вот, теперь прощай,— сказал Анатолий и по-
шел обратно.
127
Надолго, видно, решил уехать, думал Кропоткин, слы-
ша позади быстрые удаляющиеся шаги. В Самаре он
скоро сойдется с людьми. Распахнутый человек. Такой
в любой среде будет своим. И Бачин не видит в нем
чужака. А от тебя, княжеское отродье, все еще, вероятно,
разит проклятым сиятельством. Игнатий, конечно, это
чует. Да нет, он и к другим нашим товарищам, исключая
Сердюкова, относится неприязненно. Не приемлет ин-
теллигенцию, снисходя лишь к ее знаниям. Пожалуй, в
нем сконцентрировалось то чувство, которое присуще
в какой-то мере каждому рабочему человеку. И эту от-
чужденность вкоренили в народ высшие сословия, века-
ми жившие за неприступной стеной.
Он взошел на Литейный мост и остановился, опершись
на парапет. Набережные были уже безлюдны. Дома
уснули, погасли их окна. Нева поодаль, где терялся свет
мостовых фонарей, темнела не так черно и не казалась
бездной, как в тот вечер покрова, когда он видел ее
в обрамлении только что побелевших берегов. Он шел
тогда на первую встречу с рабочими. Что произошло за
это время? Подвинулись ли паши дела? Да, конечно. Но
события природы более заметны. Реку заточили морозы
под лед, она перезимовала в неволе, взбунтовалась, раз-
рушила ледяную свою тюрьму, разнесла обломки и вот
свободно течет в морские просторы...
ГЛАВА 10
Занятия с фабричными пришлось перенести в их ар-
тельные квартиры. Дом Байкова решено было оставить
за коммунарками (за Надей Куприяновой и двумя ее
подругами), а осенью поселить в нем артель рабочих.
Кропоткин еще в сентябре купил по совету Клеменца
грубошерстный пиджак, синюю сатиновую косоворотку,
плетеный поясок с кистями и сапоги из дегтярной юфти,
128
но до сих пор эта одежда была не нужна, а теперь она
пригодилась. Чтоб не показываться в ней перед слугами
госпожи коллежской советницы (Лиза бы ахнула, всплес-
нула руками), он завязал все в узелок и отнес на Вы-
боргскую сторону, в пустую Ленечкину комнату. Здесь
вечерами он переодевался и уходил в артель Шабунина»
занимавшую большую комнату в Крапивном переулке.
Дворник принимал его за мастерового, за приятеля фаб-
ричных, а все-таки каждый раз пристально всматривал-
ся в него, встречая в воротах. Должно быть, борода
посетителя, мощная, пышная, опрятная, каких у просто-
людинов не бывает, вызывала у привратника подозрение,
по бороду Кропоткин подстригать иначе не хотел — так
с ней сжился со времен сибирских путешествий.
Артельщики встречали его с искренним радушием.
Все десятеро вскакивали, начинали прибирать в комна-
те, расставлять стулья вокруг стола. Даже толстый крас-
нолицый увалень Абакумов, всегда сидевший на заня-
тиях в доме Байкова с безучастным видом, тут заметно
оживлялся. Если учитель заставал рабочих за ужином»
они раздвигались, освобождали место за столом, налива-
ли гостю похлебки, подкладывали ему белого хлеба (са-
ми ели только черный).
— Не погнушайтесь, разделите с нами хлеб-соль.
И он не гнушался, садился и ел с аппетитом.
Его отношение с рабочими здесь становилось еще
проще и естественнее, чем в доме Байкова. Он врастал
в их жизнь, познавал ее во всей полноте. Он был тут
не учителем, а товарищем. И эти люди здесь лучше его
понимали, когда он говорил о социалистическом будущем
человечества, о путях, ведущих к социализму. Принося
в артель какую-нибудь новую книгу, он предлагал кому-
нибудь прочесть ее внимательно и изложить другим.
Гриша Крылов самостоятельно одолел «Азбуку социаль-
ных наук» и растолковал ее товарищам. Бойкий плуто-
9 Алексей Шеметов
129
ватый Шабунин, слушая сбивчивый пересказ своего стес-
нительного дружка, все посмеивался, подшучивал, а по-
том вдруг задумался и, когда Кропоткин уходил, пошел
его проводить.
— Я тоже хочу разобрать какое-нибудь сочинение,—
сказал он.— Принесите что-нибудь посерьезнее.
— Хорошо, я принесу вам «Исторические письма»
Миртова,— сказал Кропоткин.
«Посерьезнее»,— улыбнулся он, простившись с Шабу-
ниным. Ну посмотрим, осилишь ли «Письма». Растут
наши фабричные, будущие крестьянские пропагандисты.
Эта троица уже нынешним летом может что-то посеять
в деревнях. Лето. Как незаметно оно подкатило! Скоро
фабричные разойдутся. За ними и мы все, почти все, кто
еще остается в Петербурге, разъедемся.
Нет, разъезд начался раньше. Его ускорила Венская
всемирная выставка, на которую со всего света хлынули
промышленные товары и произведения искусства. Кле-
менц предложил обществу послать на эту выставку
человека, дабы он купил там типографический ста-
нок.
Собрались обсудить не только предложение Клемен-
ца, но и многое другое. Человек, которому предстояло
доехать в Вену, должен был побывать в Швейцарии,
встретиться с Александровым, отнять наконец у него
типографию и передать ее в надежные руки. Была и
еще одна задача, не менее важная, чем приобретение
и передача типографий. Ожидалось заграничное издание
двух журналов, предназначенных русской революционной
молодежи. Один замышлял Бакунин, другой готовил Лав-
ров. Общество должно было решить, с кем вести пере-
говоры, какое идейное направление поддержать, бакунин-
ское или лавровское.
Сходка была так малолюдна, что долго не приступала
к обсуждению этих сложных вопросов, подлежащих ре-
130
шению всего общества. Никто не начинал главного раз-
говора. Все кружили около.
— А выставка теперь в самом разгаре.
— Да, Вена, должно быть, кишит, как муравейник.
— На этот раз Восток, пишут, широко представил
себя. Чуть ли не затмил Европу. Особенно отличается
Япония. Доставила даже такую громаднейшую статую,
что ее не могли провезти через туннель.
— Россия там тоже удивляет мир. Вывезла напоказ
свои богатства — меха, золото, серебро, яшму, бриллиан-
ты. Народ-то ничего этого не видит, так пускай иност-
ранцы полюбуются.
— Интересно, как отнесутся европейцы к русской
живописи? Достоевский уверял в «Гражданине», что Ев-
ропа не воспримет наших новых художников. Они, мол,
замкнуты в узком жанре, скованы направлением.
- Да, не правится Федору Михайловичу современ-
ное направление.
— Господа, а вы читали предпоследние номера «Де-
ла»?— спросил Грибоедов.— «Бесам» нанесен еще один
удар. Сокрушительный. Грянула артиллерия. Ссыльный
Ткачев обрушился на них.
— Что, под своим именем выступил? — спросил Миша
Куприянов.
— Нет, под псевдонимом, как всегда. Куда там Ми-
хайловский! Тот бил мягко, корректно, а этот прямо
режет: «В «Бесах» окончательно обнаруживается твор-
ческое банкротство автора «Бедных людей».
— И вы согласны с таким приговором? — сказал Кро-
поткин.
Грибоедов пожал плечами.
— Не совсем.
— А я совсем не согласен,— сказал Кропоткин.— До-
стоевский и в «Бесах» остается великим писателем.
— Господа,— заговорил Чайковский,— давайте зай-
9*	131
немея все-таки делом.— Он встал с дивана и сел к столу»
Вынул из кармана какую-то тетрадку и карандаш.
«Что это он? — подумал Кропоткин.— Протокол, что
ли, собирается писать? Такого никогда еще у нас не
бывало».
— Дмитрий Александрович, — продолжал Чайков-
ский,— изложите свое предложение.
Клеменц сидел в углу и просматривал газеты, остав-
ленные на столике, видимо, коммунарками.
— Что тут излагать? — сказал он, отложив газеты.—
Всем хорошо известно, что у нас нет подходящих книг
для народа. Самим надо издавать. Давно ведь мечтаем
приобрести станок. На выставке, конечно, представлены
самые разнообразные печатные приспособления. Легко
будет выбрать, что нам подойдет.
— Все это прекрасно,— сказал Чайковский.— Очень
прекрасно. Но хватит ли у нас на станок денег? Николай
Алексеевич, хватит? — повернулся ои к казначею Грибо-
едову.
Тот насупился, сдвинув кустистые палевые брови.
— Напрасная затея. Если купим станок, у нас не
©станется ни рубля. На другие дела тогда не просите.
Достать негде. Или обойдетесь без денег?
— Ничего, до осени перебьемся,— сказал Куприянов.
— Нет, не перебьемся! — вспылила Люба Корнилова.
Она была чем-то расстроена. Всегда ко всем радушная,
веселая, милая, сегодня пришла мрачной, в разговор
долго не вступала, сидела рядом с сестрой и о чем-то тре-
вожно с ней переговаривалась шепотком и вот внезапно
накинулась на Михрютку.— «Перебьемся!» Нет, Куприя-
нов, без денег мы не можем остаться. Я вот задолжала
жандарму, все обещаю ему сто рублей, а не приношу.
Он перестанет мне верить, и лопнет наша связь с заклю-
ченными.
— Да, я не могу оголить кассу,— сказал Грибоедов.—
132
Вдруг понадобится вам вывезти какого-нибудь ссыльно-
го, где я достану денег?
— Ну вот и рухнула ваша идея, Дмитрий Александ-
рович,— сказал Чайковский, глянув на Клеменца.— Ка-
кой же выход, господа? Не подскажете?.. Я обращался
к доктору Веймару. Любезный друг наш дает сто пять-
десят рублей.— Он взял карандаш и записал что-то в
тетрадку.— Будем эти деньги числить за нами. Может
быть, кто-нибудь из вас, друзья, найдет где-нибудь не-
кую сумму?
— Я попытаюсь выпросить у отца рублей сто,— ска-
зала Александра Корнилова.
— Так, записываем. Прекрасно. Кто еще может найти
лазейку?
Все долго молчали. Кропоткин понурился, облоко-
тившись на колени. Напрягал память, прикидывая, к
кому бы обратиться за помощью. У бывших пажеских
приятелей деньги не держатся, быстро прокучиваются.
У родственников он никогда ничего для себя не просит.
Признаться им, для чего нужны деньги, нельзя, а лгать
он не может.
— Значит, ничего больше не предвидится? — сказал
Чайковский, откинув тетрадку.
— Но неужели никакого выхода?! — вскричал Крав-
чинский, сорвавшись с места.— Надо обработать какого-
нибудь либерального богача. Есть же такие. Долгушин-
цы вон нашли... Постойте, мы забыли Дмитрия Лизогу-
ба! Он вступает в наше общество. И у него огромное
состояние. Самый богатый студент. Где он теперь?
— В Харькове,— сказала Корнилова.— Уехал туда ос-
новать кружок. Адреса у нас нет.
— Пока разыщем Лизогуба, выставка в Вене закро-
ется,— сказал Чайковский.— Ничего, господа, не выхо-
дит. Весьма жаль, что никто из нас не имеет состояния.
«Черт возьми, у меня ведь есЯь именьишко,— спохва-
133
тился Кропоткин;— Правда, оно принадлежит и брату,
но Саша не огорчится, если я продам землю».
— Друзья, я найду деньги,— сказал он.
— Вот как! — обрадовался Чайковский.— Сколько?
— Думаю, на станок хватит. У нас с братом есть зем-
ля в Тамбовской губернии. Продам ее.
— Ну, это долгая песня, Петр Алексеевич,— сразу
остыл Чайковский.
— Но можно взять деньги из кассы, потом я внесу.
— Нет, мы не можем на это пойти,— уперся Гри-
боедов.
— Если не продам скоро землю, займу деньги в Мо-
скве и вышлю вам,— сказал Кропоткин.
Грибоедов еще минуту поартачился и согласился.
— Прекрасно,— сказал Чайковский.— С типография-
ми решено. Одну покупаем, а женевскую отнимаем у
Александрова и передаем в надежные руки. А как с жур-
налом? С кем будем сговариваться?
— Конечно, с Лавровым,— заявила Александра Кор-
нилова.— Мы знаем его направление. Вели с ним пере-
говоры, писали ему, и он изменил свою программу. Со-
гласился, что журнал должен быть голосом русской
революционной молодежи, а не избранных литераторов.
— Ни того, ни другого журнала еще нет,— сказал
Кропоткин.— И неизвестно, какими они будут. Мне ка-
жется, надо побывать и у Лаврова, и у Бакунина. Хоро-
шо познакомиться с их замыслами.
— Нет уж, Петр Алексеевич, от Бакунина нас уволь-
те,— сказал Куприянов.
— Не пора ли перестать вешать на него чужие гре-
хи? Вы хорошо знаете, Михаил Васильевич, что Бакунин
давно отрекся от Нечаева.
— Да, открестился, но стратегию свою не изменило
Да и теория его совершенно для нас неприемлема.
— Она остается для нас еще неведомой. Мы судим
134
о Бакунине по отдельным статьям, которые изредка до
нас доходят. Теперь он заканчивает, говорят, наиболее
цельное сочинение. Прочитаем и тогда уж заключим,
приемлема ли для нас его теория. Я все-таки предлагаю
пойти на переговоры с Бакуниным.
— Да, надо разузнать, что за журнал он задумыва-
ет,— сказал Клеменц.
— Надо, надо,— поддержал его Кравчинский.
— А я решительно против,— заявила Александра
Корнилова.
— Ия против,— сказала Люба.
Чайковский развел руками.
— Расходимся, господа.
— Не будем спорить,— сказал Кропоткин.— Выйдут
журналы, тогда и решим, к какому присоединиться.
Люба Корнилова подошла к Грибоедову и что-то ска-
зала ему на ухо. Тот закивал головой и встал.
— Господа, я удаляюсь,— сказал он и вышел.
Пошел к больной Вере, догадался Кропоткин. Вот
ведь фиктивный муж, а заботится о ней, как дай бог
всем законным. Редко оставляет ее одну в квартире.
— Ну, а кого пошлем мы за границу? — спросил Чай-
ковский.
— Клеменца,— поспешил предложить Кропоткин, на-
деясь, что Дмитрий все-таки побывает у Бакунина.
— Нет, надо послать Куприянова,— опять воспере-
чила Александра Корнилова, и Кропоткин отступил, не
полез на рожон.
— Итак, Миша, можете отправляться в Вену,— ска-
зал Чайковский.
— Не отказываюсь, но я уже на примете полиции.
Паспорт не вполне подходящ для заграничной поездки.
Ага, может быть, поедет все-таки Дмитрий, подумал
Кропоткин, но тут Же вспомнил, что тот перешел уже
к нелегальному образу жизни. Чайковскому тоже нельзя
135
сунуться за границу — несколько раз арестовывался, как
и Сердюков. Деловые способности Кравчинского обще-
ство еще не выявило.
— Поедете, Миша, с чужим паспортом,— сказала
Александра Корнилова.— Придется подыскать.
— Не надо подыскивать,— сказал Кропоткин.— По-
едет с моим паспортом. Мне он в деревне пе понадо-
бится.
— Прекрасно,— сказал Чайковский.— Будем считать,
что все решено и улажено. Теперь следовало бы поси-
деть за чаем. Последний раз собрались в байковском
доме. Разъезжаемся, сойдемся, наверное, уж к осени, в
новой штаб-квартире.
— Я разожгу самовар,— вскочила Надя Куприянова.
Клеменц опять сел к угловому столику и начал ли-
стать газеты.
— О, это конец, это конец! — вдруг вскрикнул он.—
Конец твоей Франции, Петр Алексеевич.— Он подбежал
с газетой к столу, к свету лампы.— Республика попала
в лапы монархиста. Власть взял Мак-Магон. Тьер ушел
в отставку. Вот его прощальная речь. Читал, Петр Алек-
сеевич?
— Нет, не углядел,— сказал Кропоткин, тоже под-
скочив к столу.
— Послушайте, друзья, что глаголет павший прези-
дент. «Вы вверили мне республику, и я возвращаю ее
вам — слышите, он возвращает республику, как подер-
жанную вещь! — я возвращаю ее вам в неприкосновен-
ности. Я не мог бы служить монархии... (рукоплескания
в левой стороне)... Нас смеют упрекать в потворстве ра-
дикалам, в том, что 18 марта мы покинули Париж. Но
у нас было тогда не более 18000 солдат, правда, не демо-
рализованных, но застигнутых врасплох. Поэтому армия
выступила из Парижа; но вскоре мы собрали вокруг
Версаля 150000 человек. Нас упрекали в том, что мы
136
выслушивали предложения парижан. Но нам предлагали
примирение; нас просили не вводить армию в Париж, и
хотя никто не питал такого отвращения к кровопролитию,
как я, однако я неумолимо выполнял свой долг, несмот-
ря на потоки крови. Меня упрекают в потворстве ради-
кализму, в сочувствии коммунизму, но не я ли подавил,
с вашим содействием, эту ужасную партию и, надеюсь,
подавил надолго...».
Клеменц отшвырнул газету.
— Мерзавец! Туда ему и дорога.
— Да, но кто его сменил? — сказал Кропоткин.—
Мак-Магон. Тот, кто опозорился в войне с немцами и
отыгрался на своих соотечественниках. Он ведь возглав-
лял версальскую армию. Увидите, этот граф подготовит
за время своего президентства переворот.
— Вот я и говорю — конец твоим надеждам на Фран-
цию, Петр Алексеевич. Придет новый монарх и оконча-
тельно выкорчует все революционные корни.
Распахнулась дверь, в комнату влетела горничная
Корниловых, заплаканная, простоволосая, в белом ку-
хонном фартуке.
— Вера Ивановна померла!
Все замерли. Люба вскрикнула было, но захлебнулась
этим вскриком. Упала на колени рядом сидевшей млад-
шей сестры и затряслась в рыдании. Александра, блед-
ная, напряженно спокойная, гладила Любу по вздраги-
вающей спине.
— Успокойся, милая. Этого надо было ждать. Кре-
пись, голубушка. Пойдем. Поедем. Извозчика, пожалуйста.
Тут только все очнулись, разом встали, засуетились.
Кропоткин выбежал в сени, в переулок, на Самсониев-
ский проспект. Увидев поодаль стоявшую извозчичью
пролетку, бросился к ней бегом. Извозчик подогнал к
байковскому дому экипаж, в который и посадили сестер
Корниловых.
137
ГЛАВА 11
Это была первая смерть в пути. Друзья переживали ее
тяжело. Понимали, что многие погибнут на избранной
ими дороге, но не теперь же, когда их дело лишь начи-
нало разворачиваться, и не так... «Если Бера пала бы
в битве, было бы менее горестно,— сказала Александра
Корнилова у могилы сестры.— Но мы берем ее долю
борьбы на себя. Не будем останавливаться в нашем ве-
ликом походе ни при каких бедах».
Через три дня Кропоткин выехал из Петербурга. Де-
нег на дорогу он взял у свойственницы — адвокатши Люд-
милы Павлиновой. Взял столько, что можно было ехать
первым классом, но он не мог теперь позволить себе
такую роскошь.
В вагоне третьего класса было людно, тесно. Он сунул
под скамью набитый бумагами портфель и сел к окну.
Вскоре прямо перед его лицом повисли обильно продег-
тяренные сапоги. Они повисели минут пять и исчезли:
человек, сидевший на полке, улегся спать. Кропоткин
приподнялся и прильнул к окну. Вот она, открытая взгля-
ду земля! Приневская низина. Сырые луга, сырые леса.
Бшготца. Песчаные и торфяные почвы. Ледниковые на-
носы и озерные отложения, а под ними — силурийские
пласты. Академик Шмидт, лучший российский знаток
силурийских пластов, заинтересовался в позапрошлом
году и наносами. Отправились тогда вместе в финлянд-
скую экспедицию. Взяли и геолога Гельмерсена. Но они
осмотрели несколько моренных гряд и вернулись, предо-
ставив мне одному обследовать Финляндию. Разработать
теорию наносов не берутся. Генерал Гёльмерсен слишком
стар, не успеет, а мой друг Шмидт опять ушел в силу-
рийские глубины. «Поверхность земли — твоя, Петр Алек-
сеевич». Да, академик верит, что я докажу свою ледни-
ковую гипотезу. Доказать-то есть чем, хватило бы только
438
времени обработать собранные материалы... О, какой ха-
рактерный валун! Гладкий, отшлифованный движением
льда. Несомненно, со шрамами на какой-нибудь стороне.
Мелькнул и остался позади. Сойти бы, оглядеть и зари-
совать. А вон огромная болотная впадина. Досыхающее
древнее озеро.
Стосковавшись по земным просторам, он не мог ото-
рваться от окна, пристально осматривал проплывающие
места, представляя, как на этой обширной равнине про-
ходили ледниковые и последующие озерные процессы.
Он слышал грохот и лязг поезда, а позади себя — люд-
ской говор, плач ребенка, храп спящего верхнего сосе-
да. В вагоне пахло дегтем, потом, прелыми портянками.
В вагоне ехал народ. И человеку, вступившему в борьбу
за этот народ, следовало бы сразу же слиться с людьми,
разговориться с ними, порасспросить об их жизни. Но в
этом человеке сейчас брал верх географ-исследователь —
путешественник, дорвавшийся до земного раздолья.
Когда земля потонула во тьме, он опустился на ска-
мью, чуть не сев на голову уснувшего паренька-подрост-
ка. Все пассажиры спали, едва освещенные потухающей
керосиновой лампой.
Он достал из портфеля сайку, поел и привалился к
стене вагона подремать.
Утром он опять прильнул к окну. Открывались все
новые пространства России. Вчера они радовали ew,
только что вырвавшегося на простор, а сегодня он смот-
рел на все прощально, сознавая, что эта поездка — не
путешествие, что путешествовать по стране с исследова-
тельской целью больше не придется. Он с завистью гля-
дел на людей, вольно двигающихся по земле,— на мужя*
ка в длиннющей рубахе и лаптях, куда-то бредущего е
топором на плече; на земца в белом полотняном костюме
и соломенной шляпе (именно земцы любят так наря-
жаться), едущего в дрожках по проселочной дороге; на
139
баб-полольщиц, рассыпавшихся по зеленому полю (поле,
конечно, помещичье, а полольщицы, вероятно, наем-
ные) .
Чем ближе к Москве, тем чаще мелькают черные де-
ревеньки с дырявыми соломенными крышами и барские
усадьбы, стыдливо отодвинувшиеся от этих ветхих му-
жичьих жилищ, покидаемых наиболее работоспособными
обитателями.
И вот — Москва! Шумная, развязная, нагловатая.
О, как она не похожа на казенный, угрюмый Петербург!
Она узнается уже на вокзале. Кишащий и галдящий
дебаркадер. Приезжих осаждают носильщики, зазывалы
номеров, извозчики и просто пронырливые шустряки,
выискивающие какую-нибудь добычу. Кропоткин не об-
ременен вещами, к тому же он коренной москвич, и это
как-то чуют осаждающие, не пристают к нему.
Он пробрался сквозь толпу на площадь, прошел на
Домпиковку и только тут сел в извозчичьи дрожки.
Через полчаса он въехал в родную Старую Конюшен-
ную — в этот старинный дворянский уголок с его спо-
койными улицами и переулками. На Пречистенке он
спрыгнул с дрожек и вошел в Штатный переулок. И вско-
ре остановился перед белым одноэтажным домом с ко-
лоннами и железной оградой палисадника. Вот он, приют
нашего раннего детства! Войти бы, оглядеть все залы
и комнаты, но как войдешь, если тут уж лет двадцать
живет купеческая семья. Страшно увидеть это жилье,
где в каждой комнате, на каждой вещи когда-то хранил-
ся свет самой святой женской души. Вон в той угловой
комнате она умерла, лучшая из матерей всего света.
Там она лежала в белой постели, там прощалась с нами,
и мы сидели у кровати в детских креслицах за столи-
ком, уставленным фарфоровыми вазочками с конфетами
и стеклянными цветными баночками с желе* Сидели и
радовались, что она улыбается, ласково глядя на нас. По-
140
том она залилась слезами, закашляла, и пас увели. Нет,
страшно войти в этот дом. Чужие люди давно в нем
попрали все наше прошлое, и милое, и горькое.
Он пошел в Малый Власьевский переулок, где жил
последние годы и умер отец, успевший после смерти
матери продать дом, купить другой и переехать со време-
нем в третий. Эти три дома, деревянные, оштукатурен-
ные, покрашенные, с колоннами, под ярко-зелеными
крышами, мало чем отличались друг от друга, как и все
особняки аристократической Старой Конюшенной — мо-
сковского Сен-Жерменского предместья. Шагая по тихим
и чистым улочкам, Кропоткин замечал некоторые пере-
мены в этом дворянском квартале: кое-какие дома пере-
строены с показным купеческим шиком, от других веет
запустением, в переулках не видно гувернеров, гуляющих
с детьми. Значит, помещики прокучивают выкупьые сви-
детельства, закладывают в земельном банке имения и
откочевывают в провинциальные города или в свои сель-
ские усадьбы, не в состоянии жить на широкую ногу
в гулливой столице. Реформа снимает с мест как дворян,
так и мужиков.
Вот и зданьице отца, а напротив — дом сестры, ма-
ленький, серенький, такой жалкий среди крашеных мно-
гооконных фасадов с колоннами. У кого остановиться?
У мачехи или у сестры? Конечно, у Лены, хотя ее и нет
дома.
Во дворе его встретил дряхлый седой Макар, бывший
поддворецкий и оркестровый настройщик отца, отпущен-
ный мачехой на волю и приютившийся в старости у
Лены. Он не сразу узнал гостя, а всмотревшись и узнав,
заплакал, потянулся поцеловать руку, но Кропоткин об-
нял его.
— Здравствуй, дорогой старик.
— Здравствуйте, Петруша. Милости просим, пройдем-
те... Только принять-то вас, солнышко, некому. Елена
141
Алексеевна с семейством и прислугой на даче, я один
здесь.
В доме, таком маленьком снаружи, было довольно
просторно — большая прихожая, гостиная, столовая и
еще три комнаты.
Старик засуетился, кинулся в кухню, но Кропоткин
взял его за руку и усадил в кресло.
— Да ведь надо угостить вас, Петруша,— сказал Ма-
кар.— Чем бог послал. Хоть чаем.
— Чай я сам приготовлю. Рассказывай, как тут жи-
вете-можете.
И старик начал рассказывать.
Целый час говорил он о «добрейшей Елене Алексеев-
не» и ее «ласковых детках», ни слова не сказав о себе
(жому нужна, мол, моя-то жизнь).
— А как поживают Елизавета Марковна и Поля? —
спросил Кропоткин о своей мачехе и сводной сестре.
— Живут не тужат. Сама-то постарела, сидит теперь
больше дома. Дочка порхает. Не вашей она породы, ве-
тер в голове. Шибко хлопочет, чтоб выйти замуж за
генерала. Непременно за генерала. Может, и соблазнит
какого. Юла. При батюшке-то вашем вела себя тихо, смир-
но. У того все ходили по струнке. Серьезный был чело-
век, царство ему небесное...— У старика опять выступи-
ла слезы.— Простите меня, Петруша,— сказал он, мигая.
— За что, Макар Иванович?
— А вспомните, как вы хотели поцеловать мне руку,
а я вырвал ее. «Вырастешь — такой же будешь».
Кропоткин, конечно, помнил. Всегда это помнил. Под-
дворецкий однажды разбил тарелки. Отец приказал по-
слать его с запиской на съезжую. «Пускай там вкатят
негодяю сто розг». Макар сходил на съезжую, к обеду
вернулся еле живой, бескровно бледный, чудовищно уни-
женный. Перед столом стоял, убито опустив голову. Все
сидели; не глядя друг на друга. Отец тоже ни на кого
142
не смотрел. Когда Макар, не в силах больше стоять, кач-
нувшись, вышел из столовой, младший сын кинулся за
ним в слезах. И остался в коридоре один, сраженный
чудовищной несправедливостью.
И теперь этот одряхлевший и побелевший Макар про-
сил прощения.
— Нет, Петруша, не такими вы выросли. Не в батюш-
ку пошли. Согрубил я тогда вам, князь. Простите.
Кропоткин с удивлением и саднящей жалостью смот-
рел на старика — одного из многочисленных отцовских
слуг, отпущенных мачехой на волю. Боже, как ужасна
судьба всех дворовых! Они получили свободу, не получив
ни клочка земли и ничего другого. Ищи себе кусок хлеба,
как хочешь. Но они умеют только служить господам,
не зная больше никакого дела. Многие разбрелись нищен-
ствовать или прислуживать буржуазному сословию, а те,
что остались на прежних местах или нашли, как Макар,
приют у сочувствующих господ, умиляются вот, что но-
вое дворянское поколение стало добрее — не посылает их
на съезжие. Вековое холопское смирение. Неужто и на-
дельные мужики умиротворились, довольные тем, что их
теперь не продают, не секут на конюшнях? Тогда рево-
люция невозможна. Но нет, крестьянство не умиротво-
рено. Фабричные рабочие полны возмущения, а они ведь
те же мужики, только немного обработанные городом.
Посмотрим, чем живут тамбовские крестьяне. Удастся ли
продать землю? Общество осталось без денег. Надо по-
спешить. Благо, теперь почти до самого имения пролегла
железная дорога.
Пролечь-то она пролегла, но поезда по Рязанской и
Тамбовской губерниям шли еще очень медленно, с пере-
боем. Двое суток он добирался до Борисоглебского уезда,
до своего Петровского имения. Усадьба и барский дом в
Петровском (как и Никольское в Калужской губернии)
достались после смерти отца Елизавете Марковне и ее
143
дочке Поле. Братья получили здесь несколько сот деся-
тин земли и деревянный домик без сада, сиротливо стояв-
ший в стороне от усадьбы.
Собрались мужики и начали сбивать доски с заколо-
ченных окон, но хозяин остановил их.
— Не надо, я сюда ненадолго. Откройте только дверь,
достаньте самовар и чайную посуду. Будем пить чай в
беседке.
В усадьбе мачехи жил прежний отцовский управля-
ющий, который теперь вел лишь свое хозяйство, выпла-
чивая Елизавете Марковне аренду. Его жена принесла
в беседку корзину белого хлеба и жбан свежего меда.
Ветхая перильчатая беседка едва вместила всех со-
бравшихся мужиков. Пришел сюда и священник Орна-
тов, уважаемый всеми прихожанами отец Николай, ори-
гинальный вольнодумец, молодой, но уже поседевший
человек.
Чай пили за большим бильярдным столом, давным-
давно оставшимся без сукна и бортов. Кропоткин внима-
тельно наблюдал в разговоре за бывшими крепостными.
Замечал, что за двенадцать послереформенных лет они
разительно изменились. В них уже явственно прогляды-
вало сознание своего человеческого достоинства. Они
говорили с ним совершенно свободно, без робости и
лести, без «вашего сиятельства» и «вашей милости».
— Надолго ли к нам, Петр Алексеевич? — спросил
отец Николай.
— Нет, на несколько дней,— сказал Кропоткин.—
Думаю землю продать.
Мужики разом отставили чашки с чаем, все удив-
ленно уставились на хозяина. И вдруг заговорили напе-
ребой:
— Это как же так, Петр Алексеевич?
— Стало быть, нас в сторону?
— Чем мы не угодили?
144


— Может, мало платим?
— Замешкали с оплатой?
— У меня нет к вам ни малейшей претензии,— ска-
зал Кропоткин.— Но вот в чем дело — понадобились
деньги. Безвыходное положение.
— Так мы выплатим аренду. У нас полторы тысячи
уже собрано.
— Доберем и остальное.
— Надо — за полгода вперед выплатим. Как, му-
жики?
— Пособим, пособим.
— Вы уж оставьте нам землицу-то, Петр Алексее-
вич, а то поселится тут какой-нибудь сутяга — житья
не даст.
— Вытеснит — как пить дать.
— Ладно, друзья мои,— сказал Кропоткин,— земля
остается за вами. За полгода вперед платить не надо.
Соберите, сколько сможете.
— Покорно благодарим, Петр Алексеевич! Век не
забудем добра вашего. Идем, братцы, созовем сходку.
Мужики встали из-за стола и вышли.
— Пу вот, обошлось без продажи,— сказал отец Ни-
колай.— И слава богу. Пускай мужички живут спокойно.
Земля-то уж больно хороша. Почти аршинный черно-
зем, а под ним — песок. Благодать. Поселиться бы вам
здесь, Петр Алексеевич. Когда-то ведь подумывали об
этом, получивши сие наследство.
— Да, два года назад еще верил в земскую деятель-
ность.
— Теперь, стало быть, не видите в ней никакой
пользы?
— По вижу. Ну поселился бы я здесь, завел бы об-
разцовую артельную ферму, построил бы школу и стал
горой заступаться за крестьян — позволили бы мне раз-
вертывать такие дела?
Ю Алексей Шеметов
145
— Ни за что.
— То-то и оно.
— Полагаю, теперь вы социалист?
— Да, по убеждению я социалист,
— Тяжело вам будет. Не вам лично, а всем социа-
листам. Почему вы не берете в союзники Иисуса Хри-
ста? Он ведь тоже социалист. Без Христа вам едва ли
удастся построить истинно человеческий социализм. От
вас отшатнется все верующее население. Душой оно к
вам пе присоединится. Христианин Мор хорошо сие по-
нимал. Священники в его обществе — самые почетные
люди. А вот атеист Мелье грозился удавить последнего
короля кишкою последнего попа. Какова прыть!
— Вас, отец Николай, революция не тронет,— ска-
зал Кропоткин.
— Да не о себе я забочусь, Петр Алексеевич. Рево-
люции не боюсь. Жду ее. Но мысль Мелье, сего изверив-
шегося священника, слишком уж проста. Уничтожьте
всех королей и попов — вот вам и социализм.
— Ну, Мелье не так просто все представлял. И он
остался в своем веке. Ныне его редко кто знает. Социа-
листическая мысль ушла далеко вперед.
— Однако ваши учителя взывают лишь к разуму.
И Фурье, и Прудон, и российский наш Чернышевский.
Они добиваются, чтобы люди поняли несправедливость
сущих порядков и переустроили их. А Христос почти
две тысячи лет перестраивает человеческие души.
— Перестроил? Что-то незаметно. Сильные по-преж-
нему давят слабых, не испытывая угрызения совести.
Социальные порядки по-прежнему остаются несправед-
ливыми.
— Вот тут уж вы беритесь за дело, социалисты. Толь-
ко со Христом. Он ваш союзник, ибо зовет к любви и
братству, а всеобщее братство и есть социализм.
— В этом вы сошлись бы, пожалуй, с покойным аб-
146
батом Ламепне, отец Николай,— улыбнулся Кропоткин.
Он подошел к перилам беседки, облокотился па них.
Поодаль алел в закатных лучах пруд, и по зеркальной
розовой воде плавала белая стая гусей. На плотине си-
дел парнишка с удочкой. G зеленых полей, раскинув-
шихся за селом, приливал запах хлебов, нагретых за
день и уже начинающих остывать.
Отец Николай тоже подошел к перилам и склонился,
уронив с висков пряди длинных седых волос.
— Истинная благодать,— сказал оп.— И сей благо-
датью господь указует нам, что такой же прекрасной
должна быть жизнь человеческая. А что у нас? Ваши
бывшие крепостные живут теперь не так уж убого.
Пашни хороши, арендная плата невелика, да и свои на-
делы дают неплохой урожай. А поезжайте-ка в сосед-
ние деревни — ужаснейшая беднота. По сорока рублей с
десятины выкупных — нелегко выплатить, хотя и в рас-
срочку. А землю-то какую помещики выделили — самую
истощенную. Где ж тут справедливость?.. Нет, револю-
ция необходима. Начинайте, начинайте, господа социа-
листы.
— Ну, а как же нам без Христа?
— Валяйте. Ломать-то можно и без Христа. До пост-
роения еще далеко. Он потом поможет строить-то. А те-
перь надо ломать. Сказано же: «Все это будет разрушено,
так что не останется здесь камня на камне». Его слова...
Знаете что, Петр Алексеевич, есть тут в селе Туголуков-
ке два раскольника. Толковые мужики. Не приемлют ны-
нешнего порядка. Берите Евангелие и ступайте с ними
проповедовать крестьянам. Что проповедовать—сами
знаете. Никакая полиция вас не разыщет, ежели сии
мужики будут вас скрывать.
— Нет, такая поддельная проповедь не по мне,—
сказал Кропоткин.
— Ну как знаете. Не мне вас учить. Посмотрим, что
10*	147
у вас, социалисты, выйдет. Революция, думается, раз-
разится внезапно.
Они опять сели за стол. До самых сумерек сидели в
беседке и говорили о грядущей революции, о будущем
России.
Ночевал Кропоткин у священника. Утром мужики
принесли ему три пачки кредитных билетов — две тыся-
чи рублей. И он покинул свое имение, довольный, что
может теперь выслать деньги Грибоедову, укрыться от
всего в глухой Обираловке и засесть до конца авгу-
ста, пока не соберутся в Петербурге друзья, за геогра-
фию.
В Обираловке его ждали, но ждали ненадолго, и,
когда он сказал, что приехал месяца на два, Катя забила
в ладоши, заскакала, закружилась, подбежала к нему,
подпрыгнула и обвила его шею руками.
— Вот ведь как стосковалась,— сказала мать.— Каж-
дый день ждала. Я никак не думала, что ты пожалуешь
к нам надолго. Всегда появлялся на два-три дня и опять
в свой Петербург. Как же решился расстаться с ним на
целых два месяца?
— Видишь ли, Леночка,— заговорил он, опустив
Катю на пол,— в меня влюбилась замужняя женщина,
вот я и уехал, дал ей время остыть.— Он шутил, чтоб
не врать, скрывая свои тайные дела от сестры.
— Значит, прячешься от влюбленной дамы? — также
шутя сказала Елена Алексеевна.— Отчего ты до сих пор
не женишься, милый братец?
— Тургенев виноват. Он создал слишком высокий
идеал женщины. Я не вижу в жизни его героинь. Знаю
женщин, в чем-то более интересных, более устремлен-
ных, но душевной поэзии в них гораздо меньше.
— Смотри, останешься навек один при своем идеале*
Тебе уже тридцать.
- Да, пошел четвертый десяток. Годы летят. Ничего,
148
как сложится, так и быть... Кормпть-то меня собира-
ешься, сестрица?
— Стол готов. Прошу на веранду, дорогой гос-
тюшка.
За столом Кропоткин пристально всмотрелся в пле-
мянника, тихого, спокойного мальчика, которому пред-
стояло в этом году поступить в Пажеский корпус. Како-
во его будущее? Пойдет лп он по его дороге? Едва ли.
Холодноват. А вот Катя совсем другая, очень впечатли-
тельна и чутка ко всему окружающему. Такая не может
остаться равнодушной к бедам народа.
— Значит, в Москве провел только одну ночь? —
сказала Лена.
— Да, поспешил осмотреть тамбовское имение, а по-
том — прямо сюда.
— Макар наш не болеет?
— Не болеет, но очень дряхл. Жалкий старик. Уми-
ляется, плачет. Живу, говорит, у Елены Алексеевны,
как у Христа за пазухой, спасибо, что приютила.
— Как бы я могла не приютить его? Весь отцов-
ский оркестр ушел в Калугу, а старику куда? Руки дро-
жат, настраивать инструменты не может.
— А где наш повар Михаил?
— В Москве. У соседнего купца пристроился, и тот
везде хвалится, что ему готовит повар князя Кропот-
кина.
— Да, разбрелась вся отцовская дворня. Дом опустел.
Заходил я к Елизавете Марковне — тишина. Поля порха-
ет по чужим гостиным.
— Ив моем доме застал одного Макара. Как ноче-
вал? Где он тебя уложил?
— Спал в твоей комнате. Знаешь, целый час стоял
со свечой перед портретом матери. Какая красавица!
Небесная женщина. И по красоте, и по душе.
— Петя, у тебя сулимовский голос,— сказала сестра.
149
Она имела в виду материнскую родословную, идущую от
Сулимы, запорожского гетмана.
— Сулимовский? — усомнился он, пожав плечами.
— Да, сулимовский. У маминых братьев был такой
голос. И вот у тебя. Мягкий, вибрирующий. Быть бы
тебе актером. Думаю, имел бы успех.
— В Сибири пробовал силы. Выходило, кажется, не-
плохо. А как я представлял собак? Каточек, помнишь?
Хочешь, полаю?
— Нет, дядя Петя,— сказала Катя,— собак я боль-
ше не хочу. Представьте лучше какую-нибудь сцену.
Или сказку расскажите, я сказки очень люблю.
— Хорошо, времени у нас будет много, хватит и на
сцены, и на сказки. С утра я буду работать... Кстати,
комната для меня найдется в вашей хате?
— Найдется, дядя Петя, найдется! Будете жить в
моей, а я перейду в мамину. Пойдемте, покажу.— Катя
вскочила, схватила дядю за руку и потянула в дом.
— Ну что ж, прекрасный кабинет,— сказал он, вой-
дя в ее маленькую комнатку с одним оконцем.— Вот тут
я и засяду.
И назавтра он засел за географию.
И ежедневно работал с восьми утра до обеда. После
обеда, в пятом часу дня, отправлялся гулять с племян-
никами. Но и на прогулках он, в сущности, не отрывался
от своей географии, рассказывая спутникам историю
Земли, живописуя ее великие события, то благодатные
(как пышное развитие растительности и животных), то
трагические (как материковое оледенение, уничтожив-
шее все живое на огромных пространствах планеты). Он
показывал и читал племянникам летопись природы —
камни, разноцветно блестевшие под струями прозрачной
речки; береговые высокие обрывы, обнажавшие пласты
осадочных пород; ледниковые валуны, попадавшиеся па
межах узеньких крестьянских полей. В лесу, заметив
150
во влажной траве какую-нибудь улитку, он начинал рас-
сказывать и о пей, уводя племянников к далеким ее
предкам — на сотни миллионов лет в прошлое, в кемб-
рийские времена, когда Европа и Азия были залиты теп-
лыми морями, кишащими живыми существами, гибель
которых образовала местами сотнесажепные толщи изве-
стняка и мрамора, используемых ныне в строительстве
и даже в скульптуре, так что иная статуя является па-
мятником не только какому-нибудь полководцу или фи-
лософу, но и предкам нашей улитки, жившим в па-
леозойской эре.
Катя всегда слушала его как-то возбужденно, изум-
лялась, то и дело перебивая рассказ вопросами. Племян-
ник же оставался тихим, пи о чем не расспрашивал,
однако внимал далеко не равнодушно, а напряженно,
вдумчиво.
Однажды под вечер, проходя с ними по деревне, он
завел их в самую убогую избенку, ветхую, с прогнив-
шей соломенной крышей, с крохотными окошками.
В хижине было темно, грязно, душно. Девчонка лет пяти
качала в зыбке плачущего ребенка. Она испугалась, со-
скочила с лавки.
— Не бойся, деточка,— сказал Кропоткин.— Мы с
соседней дачи, пришли тебя проведать. Одна домовни-
чаешь? Где же твои родители?
-- Тятька в городе работает, мамка ушла косить.
— А сестренок и братишек у тебя нет?
— Нет, одна Феня осталась. Братка весной помер.
— Что же она плачет, твоя Феня? Есть, наверное,
хочет?
— Она хлеб еще не ест, молока ей надо, а у пас ко-
рова нынче не отелилась.
— Но она, кажется, и больна?
— Ага, у нее золотуха.— Девочка сняла с ребенка
тряпичную шапочку, обнажив головенку, почти голую, с
151
редким пушком, с красными пятнами сыпи и струпьями
в ушах.— Мама говорит, что она помрет,— сказала де-
вочка.
Кропоткин посмотрел на племянников. Катя плакала,
утирая платочком слезы. Племянник стоял поодаль и
брезгливо морщился, отмахиваясь от мух, а когда вы-
шли на улицу, он облегченно вздохнул:
— Фу, какой тяжелый запах.
— Да, милый мальчик, крестьянская жизнь не бла-
гоухает,— сказал дядя.— Каточек, отнесешь сейчас кув-
шин молока несчастным детям. И каждый день будешь
носить. Хорошо?
— Да, буду носить,— сказала Катя, все еще утирая
слезы.— Неужели Феня умрет?
— Нет, мы должны ее спасти. Завтра съездим за
доктором. Или отвезем ребенка в земскую больницу.
Золотуху вылечивают. Это болезнь бедноты, как и мно-
гие другие.
Вечерами Кропоткин читал племянникам сказки или
разыгрывал сцены гетевского «Эгмонта», свой давний пе-
ревод которого случайно захватил с собой с дневниками
путешествий. А сегодня ему было не до сцен. Сразу
после ужина ушел в свой кабинетик. Но не работать.
Работа опять, как однажды в Петербурге, показалась
ему совершенно бессмысленной. Он не стал зажигать
свечу. Прилег на диван подумать... Кому нужно его опи-
сание сибирских гор и древних ледников? Народу? Он
погибает в нужде и болезнях. Земские врачи его не спа-
сут, не спасет и никакая благотворительность. Подни-
мать его на борьбу с гибельным социальным устройст-
вом — вот истинное дело социалиста. Истинное и един-
ственное. Не махнуть ли на днях в Петербург? Однако
чем он теперь там займется? Друзья разъехались, фаб-
ричные рабочие разбрелись по деревням. И паспорт пу-
тешествует с Куприяновым где-то по Европе. Нет, до
152
конца августа придется остаться в Обираловке. И все-
таки работать. Труды свои должен закончить. «Когда-
нибудь монах трудолюбивый...»
ГЛАВА 12
Общество перенесло свою ставку, как сказал бы Сердю-
ков, с Выборгской стороны на Петербургскую, сняв
вместо оставленного байковского дома просторный дере-
вянный флигель во дворе на берегу Большой Невки.
Здесь и собрались в последний день августа на сходку.
Собственно, это была не сходка, а просто встреча давно
не видевшихся друзей, переполненных летними впечат-
лениями. Каждый торопился их высказать, сверить с тем,
что вывезли из провинций другие. На сходках, хотя и
всегда проходивших без всякого ритуала, без открытия и
закрытия, без председателя, все однако придерживались
какого-то порядка, говорили поочередно, слушали одно-
го, спорили, не перебивая друг друга, а тут никто не
мог сидеть спокойно. Одни сновали парами по залу,
другие сбивались в углах кучками, третьи присажива-
лись к столу поговорить за чаем. И если кто-нибудь хо-
тел сообщить что-то особенно важное для всего обще-
ства, он призывал друзей к вниманию, и тогда его го-
товно окружали.
Все вернулись в Петербург более созревшими к ра-
боте в народе. Подвинулись за лето и дела общества.
Чарушин во время двух южных поездок установил связь
с орловским, киевским, херсонским кружками и хо-
рошо ознакомился с серьезной работой одесского отде-
ления, созданного год назад Феликсом Волховским. Куп-
риянов купил в Вене типографский станок и передал
женевскую типографию надежному товарищу, отстранив
Александрова.
Но не было среди собравшихся Анатолия Сердюко-
153
ва, арестованного в Самаре, где этот неутомимый орга-
низатор пытался «сформировать хоть небольшой отряд»,
как он говорил Кропоткину в памятную ночь в переулке.
Попрощался тогда, пошел к Низовкину, но вернулся, до-
гнав бегом. «Давай-ка, брат, обнимемся. Бог знает, ког-
да встретимся». Неужто чуял, что на Волге его схватят?..
Какой человек! Клеменц ему прочит судьбу великого
революционера, но Анатолию закроют дорогу. Ведь он
уж несколько раз попадал в Третье отделение, теперь
едва ли выпустят. Что ему грозит? Надо спросить Кор-
нилову, не принес ли ее жандармский знакомец какую-
нибудь весть от него.
Кропоткин поискал взглядом Любу и, найдя ее в углу
рядом с сестрой и Соней Перовской, подошел и подсел к
ним.
— Любовь Ивановна, от Сердюкова ничего нет?
— Вчера получила записку,— сказала Люба.
— Что ему предъявляют?
— Революционную пропаганду.
— Жаль, потеряли такого человека!
— Ну, может быть, еще не потеряли. Улик мало.
Вот если арестуют Любавского... Чайковский его послал
к Сердюкову в Самару, а этот москвич в обществе еще
не состоит, на деле не проверен, и, если его схватят, он
может выдать не только Анатолия.
— Надо немедленно послать в Москву человека,—
сказала Перовская.
Кропоткин пристально посмотрел на нее. Лицо этой
двадцатилетпей девушки было все еще по-детски пух-
ленькое, розовато-белое, нежное, а ведь она все прошло-
годнее лето бродила по волжским деревням оспопривива-
тельпицей, а минувшей зимой, учительствуя с Обо-
довской в Едимонове, жила, говорят, истинно по-рахме-
товски — спала на голом полу, умывалась ледяной водой
или снегом, ела черный хлеб с крестьянской похлебкой
154
(вытравляла из себя барство или готовилась к каторге?).
— Софья Львовна, рассказали бы о своих странстви-
ях,— попросил ее Кропоткин.— Как ваши прививки?
— Она теперь не оспопрививательница, а народная
учительница,— сказала Люба.— Сдала в Твери экзамены
и получила диплом.
— Я имею в виду и другие прививки,— сказал Кро-
поткин.— Оспу-то прививать легче... Получили, значит,
диплом народной учительницы? Думаете окончательно
поселиться в деревне?
— В будущем,— сказала Перовская,— Года через
два. Пока остаюсь в Петербурге. Работа в народе огром-
на — на десятилетие. Нас еще мало, чтобы всколыхнуть
крестьянство. В деревнях все кругом мертво. Поодиноч-
ке ничего не расшевелить. Нужна целая рать пропаган-
дистов.
— Будет такая рать, будет,— вмешался подошедший
Чарушин.— Лучшие пропагандисты — сами крестьяне.
Неделю назад Синегуб сблизился с большой артелью ка-
менщиков. Их человек сто. Мужики Тверской губернии.
Работают у Московской заставы. Они со временем тоже
пойдут по деревням, как и наши фабричные.
— А не думаете ли вы, что обществу теперь нужна
какая-то программа? — спросила Соня.
— Думаю. Мы с Волховским в Одессе об этом гово-
рили. Волховский знает наше направление, заводит свя-
зи с рабочими, готовит товарищей к работе в деревне.
А в других губерниях наши люди действуют вслепую.
Это не годится. Они должны знать, за что мы боремся,
куда идем.
— Совершенно верно,— сказал Кропоткин,— Люди,
вступающие в борьбу, должны хорошо знать ее цели и
средства.
Чарушин вышел на середину зала.
— Господа, прошу внимания. Тут у нас явилась
155
мысль...— И он заговорил о программе, и все сразу по-
няли, что это и есть главный разговор сегодняшней сход-
ки, собравшейся как-то стихийно, без определенной цели.
Замысел программы был дружно всеми подхвачен, не
вызвав разногласия, а вот как ее составить, что положить
в основу, на что опереться, какие дела и пути наметить —
об этом говорили и спорили долго. Разыскать какие-либо
программные документы разгромленных российских тай-
ных обществ было невозможно (что-то, конечно, оста-
лось, но похоронено в секретных архивах), да и ни одно
из этих обществ, ближайших предшественников (декаб-
ристы остались далеко позади), не соответствовало сов-
ременной революционной мысли и новому направлению
борьбы. Петрашевцы примеряли идеи Фурье к будущему
российскому социализму, и только немногие из них, ожи-
дая крестьянское восстание, начали обдумывать, как его
возглавить. «Земля и воля», поднятая на ноги кличем
Чернышевского и «Колоколом», звала к свержению мо-
нархии и замене ее земским собором, который дал бы
крестьянам бесплатную землю и полное самоуправление.
Ишутинцы приступили было к пропаганде социализма
непосредственно в народе, но в дерзновенных делах сво-
их пытались соединить несоединимое — террористический
заговор и организацию трудовых ассоциаций. «Чайков-
цам» же всем было ясно, что единственно верный путь к
социализму — коренная социальная революция, а ее мо-
жет совершить только сам народ, надо только помочь ему
подняться на это великое свершение. Но как помочь? На
этот вопрос и должна была ответить программа.
А на чем ее основать?
— Вот что, братцы,— сказал Клеменц, расхаживая с
чашкой чая по комнате,—программу вот так, с наскоку
не составить. Тут нужна большая работа. Давайте пору-
чим ее кому-нибудь одному. Человеку, наиболее к тако-
му делу способному. Ему следует обозреть все недавнее
156
революционное прошлое, и российское, и западное, осо-
бенно историю Интернационала и Парижской коммуны.
Я предлагаю возложить разработку программы на Петра
Алексеевича.
Кропоткин так и знал, что его друг к этому подведет
разговор. Дмитрий еще зимой намекал ему на роль тео-
ретика общества.
— Знаю, Петр Алексеевич, что па тебе лежат неза-
конченные географические труды,— продолжал Кле-
менц.— Но ты справишься.
— Откуда такая уверенность? — сказал Кропоткин.
— Так у тебя же воловьи силы,— рассмеялся Кле-
менц, вызвав общий смех (самая простенькая шутка Ми-
теньки могла вызвать хохот, если расплывалось в смехе
его курносое лицо, сразу становившееся уморительно-по-
тешным) .
Отказываться от работы Кропоткин не стал, хотя те-
перь ему надо было как можно скорее закончить орогра-
фическое исследование, чтоб успеть его опубликовать,
пока есть возможность.
— Ничего, Петя, управишься,— подсел к нему Дмит-
рий.— Ты к этому делу вполне подготовлен. Садись и
работай. Мы будем к тебе забегать. Подсобим чем
можем.
Подошел Миша Куприянов.
— Петр Алексеевич, возвращаю вам паспорт. Побыл
два месяца князем Кропоткиным и довольно. У меня есть
для вас вести. Пройдемте вот в соседнюю комнату.
Соседняя компата была еще совсем пуста. Никакой ме-
бели. У стены стояла одинокая подножная скамейка, об-
тянутая линялым и обшарпанным бархатом: из флигеля
недавно выехала чья-то семья.
Они сели на скамейку плотно друг к другу. Куприя-
нов положил перед собой на пол какую-то книгу, завер-
нутую в «Биржевые ведомости».
157
— Просили вас обнять, да уж ладно, не буду,—ска-
зал он»
— Кто просил?
— Александр Алексеевич и Вера Себастьяновна.
— Вы виделись с ними?! — Кропоткин схватил Мигну
за руку.
— Не виделся, а жил у них целую педелю. Александр
Алексеевич помогал мне закупать и упаковывать кпигш
— Ну как они там?
— Только что переехали из Лозанны в Цюрих. Вера
Себастьяновна поступает в университет.
— Здорова?
— Вполне. В Лозанне хорошо поправилась.
— А малыш, сынок ее?
— Тоже здоров. И резв, как котенок. Второй год по-
шел, а уже бегает по комнате.
— Ну слава богу, там они вырастят здоровых детей.
Вера так тяжело пережила здесь смерть двух малышей.
Как Саша? Прижился там?
— Весьма и весьма. Надолго там обосновался. В Рос-
сию хвозвращаться не собирается.
— Да, он никак не мог здесь найти применения сво-
им силам и званиям. В борьбу вступать не хочет. Не ве-
рит в революцию.
— Но революционерам сочувствует. Втянется, я ду-
маю. Во всяком случае, к жизни русской колонии безуча-
стным он не остается. В прошлом году ездил в Верп вы-
ручать одного нашего эмигранта, посаженного в тюрьму.
Александр Алексеевич поехал к президенту и взял аре-
стованного на поруки.
— Втянется, говорите?
— Наверняка. Но в Швейцарии ему ничего не гро-
зят, а сюда он не поедет, так что семья будет пребывать
в благополучии.
— А Соня с ними живет?
158
— Соня?..
— Да, Софья Лаврова, сестра Веры.
— Ах да, они говорили о ней. Выехала в Россию.
— Когда?
— Перед моим приездом. Политехникум не закончи-
ла, выехала по указу.
Кропоткин знал этот указ, опубликованный в мае.
Правительство, встревоженное увлечением русских сту-
денток социализмом, обвинило их в том, что они не на-
укам в Цюрихе предаются, а вредным идеям и утехахМ
свободной любви, и потребовало немедленно вернуться в
Россию.
— И многие возвращаются?
— Куда же им деться? Не приедут — от них не при-
мут экзамены, не допустят к работе, а они для того и
учились, чтоб работать в России. Указ нанес им публич-
ное оскорбление. Страшно возмущены. Правительство
само увеличивает армию своих противников.
— Да, это верно. Студентки пополнят нашу армию...
Но где же Соня? Она ведь должна вернуться в Петер-
бург.
— Не знаю, Петр Алексеевич. Мне сказали только,
что выехала в Россию. Объявится. Не беспокойтесь.
— Ну а как ваши переговоры насчет журналов?
— К Бакунину в Локарно я, простите, пе поехал. Ба-
кунинцев искать не стал. Незачем было. Переговор с
Лавровым состоялся. Петр Лаврович принял наши тре-
бования и пожелания во внимание. Уверил, что журнал
«Вперед» будет голосом русской революционной моло-
дежи.
— Нет, мы услышим только голос самого Лаврова,—
сказал Кропоткин.— Его наставления. Не торопитесь,
мол, пе подгоняйте революцию.
— Посмотрим, журнал уже готовится, скоро мы по-
лучим его.— Куприянов взял с пола книгу и совлек с нее
159
«Биржевые ведомости».— К Бакунину я не поехал, а вот
книгу его привез. Вы, кажется, ждали ее. «Государствен-
ность и анархия». Почитайте.— Он встал и прошелся по
комнате, по-утиному переваливаясь с боку на бок.—
Знаете что, Петр Алексеевич, пойдемте к доктору Вей-
мару. Покажу вам наше главное приобретение — типо-
графскую машину.
— Разве она у Веймара?
— Да, я разобрал станок и отправил в ящиках док-
тору. Под видом ортопедических аппаратов. Так в на-
кладную вписали, на ящики ярлыки наклеили.
Вот тебе и Михрютка, подумал Кропоткин, глядя па
неуклюжего толстячка. На вид увалень увальнем, а в де-
лах проворен и хитер.
— Так что, навестим Ореста Эдуардовича? — сказал
Куприянов.— Идемте, наши все разбежались.
— Да, идемте,— сказал Кропоткин.
Пока они дошли до Невского, стало темнеть. Па про-
спекте еще не зажигались фонари, но дом Веймара уже
сиял всеми окнами.
Генеральски величественный швейцар, встретив ви-
зитеров в роскошно освещенных сенях, сопроводил их по
ковровой лестничной дорожке в бельэтаж, в ту полови-
ну, которую занимал сам хозяин (в другой помещалось
депо оружия). В гостиную провел дворецкий в черном
фраке.
Веймар вышел к гостям в желтенькой чесучовой курт-
ке и комнатных плисовых сапогах. Дома он одевался
всегда простенько, как бы в контраст всему тому, чем
он себя тут окружил.
— Пожалуйте, господа,— пригласил он в свой ка-
бинет.
Кабинет, просторный, устланный толстым бухарским
ковром, обтянутый голубым атласом, увешанный карти-
нами в золотых рамах и обставленный палисандровой ме-
160
белью, освещался дву^мя многосвечовыми настольными
шандалами.
— Что, господа, нужна какая-нибудь помощь? —
спросил доктор.
— Нет, я хотел показать князю нашу типографию,—
сказал Куприянов.
— Только и всего? Ладно, спустимся в лечебницу, по-
смотрим. Петр Алексеевич, вы знаете, что приезжала
ваша родственница?
— Сопя Лаврова? Вы ее видели?
— Да, была у меня. Хотела встретиться с вами, но
ждать не стала. Уехала земской акушеркой в губернию.
— В какую?
— Не изволила доложить. Я расспрашивать не стал.
Кто ее знает, может быть, скрывается, зачем мне допы-
тываться.
— Но она не ослушалась указа, вернулась, скры-
ваться нет причины. Почему же вам не сказала, куда
едет?
— Не знаю, батенька. Обоснуется — известит... Како-
вы ваши дела, господа социалисты? Подвинулись хоть на
шаг к революции?
— Революция еще далеко,— сказал Кропоткин.— Из-
мерить, на сколько шагов к ней приближаемся, невоз-
можно.
— И все-таки она с каждым днем приближается.
— Я никак не пойму вас, Орест Эдуардович,— ска-
зал Куприянов.— Знаете, что революция неизбежна, по-
могаете почти всем петербургским кружкам, а вступить
в какой-нибудь не хотите. Петр Алексеевич вот вступил,
а ведь князь, мог бы жить в свое удовольствие.
— Как я? — улыбнулся доктор.— Значит, обвиняете?
— Да нет...
— Обвиняете, обвиняете,— перебил Веймар, посмеи-
ваясь.— Не рано ли? Свергните существующий строй, тогда
Алексей Шеметов
161
уж расправляйтесь с богачами. Тогда пожалуйста, рек-
визируйте мой дом, располагайтесь, устраивайте в нем
народное правительство. Меня-то, надеюсь, пощадите?
Нет, не пощадите, наверное. Якобинцы даже Лавуазье
гильотинировали, а что за ценность какой-то доктор-
ортопедист?
— Орест Эдуардович, будущая революция не якобин-
ская, и вы не налоговый откупщик. Своим трудом жи-
вете.
— Как своим? Я живу народным трудом, превращен-
ным в деньги. Правда, беру их из рук состоятельных
людей. Мужиков не обираю. Может быть, хоть это зач-
тется мне в оправдание? — Веймар вдруг задумался, сжав
в горсть бороду.— Почему я не вступаю в революцион-
ную организацию? — сказал он серьезно.— Не хочу ни-
кому подчиняться. Ни отдельной личности, ни обществу.
— Но в нашем обществе никто никому не подчиня-
ется,— сказал Куприянов.— Каждый в своих делах и по-
ступках совершенно свободен. Мы можем только пред-
лагать.
— Это теперь у вас так, пока вы не выросли в пар-
тию. Партия не сможет действовать успешно, если она
не подчинит своей воле ее членов. А я не вынесу ника-
кого подчинения. Стихийная натура. Что не хочу делать,
к тому меня не приневолит никакая сила. Стрелять, на-
пример, меня никто не заставит.
— Но я вижу у вас оружие,— сказал Куприянов, кив-
нув в сторону углового столика, на котором лежали че-
тыре револьвера.
— Купил престо так, поскольку оружием торгуют
в моем доме. Кому-нибудь понадобятся. Хотите, подарю
пару револьверов?
— Мы за револьверы не беремся,— сказал Кропот-
кин.
— Придет время — возьметесь. Может быть, оно не
162
так уж далеко. Берите, будете защищаться, когда вас
станут брать. Посмотрите, какие совершенные механизмы.
Подошли к столику.
— Это кольт,— показал Веймар пальцем на один из
револьверов, не прикоснувшись к нему.— Это лефогае,
это смит-вессон, это тоже смит-вессоп.
Механизмы убийства покойно лежали па зеленом
сукне. Никто из троих к ним пе притрагивался. Револь-
веры блестели иссиня-черпой вороненой сталью и поли-
рованной мелкорубчатоп чешуей рукоятей. Они были
изящны, по пе могли очаровать пи Кропоткина, ни Куп-
риянова.
— Ладно, пригодятся другим, кто порешительнее
вас,— сказал Веймар (если б знал он, какие события
таил в себе один из его револьверов!).
— Покажите нам наше оружие, Орест Эдуардович,—
сказал Куприянов.
— Опасаетесь, в сохранности ли дошло? Пойдемте
посмотрим.
Они спустились в первый этаж.
Все хозяйство лечебницы вела медицинская сестра —
помощница и подруга доктора.
— Познакомьтесь, Виктория Ивановна,— сказал ей
Веймар, войдя в приемную.— Это мои друзья. Социалисты.
Мы с вами устраняем искривления человеческих тел, а
они хотят устранить искривления социального устрой-
ства. Покажите им их чудодейственную машину.
— Я могу показать только ящики,— улыбнулась
Виктория Ивановна.
Она взяла со стола лампу, провела в другую комнату
и показала рукой в угол, где стояли дощатые заколочен-
ные ящики.
— Сейчас мы их откроем,— сказал Куприянов и
снял с себя пиджак.
— Послушайте, Миша, зачем их открывать? — сказал
П*	163
Кропоткин.— Но станем же мы здесь собирать станок.
Подыщем для типографии подходящее место, перевезем
все, тогда и посмотрим.
— Да мне не терпится показать. Прекрасная машина.
Американка. Снабжена русским шрифтом, как будто для
нас и приготовленным. Давайте хоть шрифт посмотрим.
Куприянов осмотрел столы с ортопедическими аппара-
тами и на одном из них нашел какой-то металлический
инструмент, похожий на долото. Потом вытащил на се-
редину комнаты небольшой, но тяжелый ящик, содрал
с него крышку, набрал в горсть литер и, подойдя ближе к
свету лампы, показал эти крохотные сияющие брусочки.
— Вот оно, наше оружие,— сказал он.
ГЛАВА 13
Итак, общество имело теперь оружие. Вернее, орудие.
Тяжелое, крепостное орудие. Оно могло бить только из
крепости, и таковую взялся построить артиллерийский
поручик Сергей Кравчипский. В начале августа оп ушел
с Рогачевым косить хлеба в Новоторжский уезд и еще
но вернулся: узнал, что куплена типография, и принялся
рубить для нее сруб и рыть большой погреб в доме хо-
зяина-нанимателя, тоже артиллерийского поручика, дво-
рянина Ярцева, которого он, работая с ним па полях,
успел за месяц обратить в социалиста. С Ярцевым Сергея
сг эл Попов. Ленечка несколько месяцев учительствовал
в Торжке, затем приехал в Петербург и познакомил Сп-
негуба с каменщиками, земляками Ярцева, строившими
дома у Московской заставы и у Измайловского моста.
Синегуб читал каменщикам роман Чернышевского и
«Историю одного крестьянина» Эркмапа-Шатриана. Потом
передал слушателей товарищам, а сам, сблизившись с
фабричными и заводскими рабочими за Нарвской заста-*
вой, окопался с Ларисой (они вернулись из Губина Угла
164
уже не фиктивными супругами) на Шлиссельбургском
тракте, где разворачивалось их главное дело. Рядом с
ними сняла квартиру Соня Перовская, решившая органи-
зовать здесь рабочий кружок. В центре городка, на Вы-
боргской стороне, на Петербургской, на Васильевском
острове наступали (как сказал бы Сердюков) Чарушин,
Клеменц, Куприянов, сестры Корниловы, Кувшинская.
Чайковский налаживал связь с провинциями. Сеть этой
связи с узлами в больших городах распростиралась уже
по многим губерниям. Общество росло и готовилось к
великому походу в народ. Готовилась к нему и вся рево-
люционная молодежь столицы — земляческие группы —
оренбуржцы, самарцы, уфимцы, казанцы, киевляне, ба-
кунинские кружки Ковалика и Лермонтова. Готовились
и долгушшщы, перебравшиеся в Москву и распространяв-
шие бунтарские прокламации в окрестных уездах. Все
«народники» весной должны были двинуться в деревни и
села. И Кропоткин должен был наметить пути и цели
этого похода. Он решил представить обществу программ-
ную записку в двух частях: в первой очертить идеал
будущего социального строя, во второй рассмотреть воз-
можности его осуществления. Начинать надо было с
теории.
В философии он склонялся к позитивизму, по теперь
ни Конт, ни Спенсер, ни Милль не могли быть опорой
в его работе, ибо они отрицали революционную перестрой-
ку человеческого мира. Лассаля, добивавшегося всеобще-
го избирательного права, чтобы этим способом преобра-
зовать капиталистическое государство в народное, он
отвергал, как отвергал и социалиста-реформатора Луи
Блана. Не признавал и Бланки, теоретика революционного
заговора. Маркса, проницательного исследователя капи-
тала, он оставлял Европе, не находя ему места в России,
где пролетариат еще не вырос. С Прудоном он познако-
мился еще в Сибири и тогда вполне с ним соглашался,
165
а ныне уже пе верил в его идею чудодейственного народ-
ного банка, беспроцентного капитала и мирного пере-
устройства буржуазного социального порядка в социали-
стическое. Бакунин пленял его, как и многих молодых
русских революционеров, яростной силой, обрушенной па
государство поработителей. Этот богатырь, размышлял он,
призывает к всемирному бунту и выдвигает прекрасную
идею будущего — федерацию свободных самоуправляе-
мых общин. Но способы борьбы за это будущее, предла-
гаемые Бакуниным, все же сомнительны. Он уверяет, что
даже для самой большой страны достаточны две-три
сотни сильных и преданных революционеров, чтобы под-
нять победное восстание. Нет, никакие революционеры
не могут совершить революцию, если народ ее не хочет
и не готов к ней. В организации восстания Михаил Алек-
сандрович полагается на крепко сплоченную группу вы-
дающихся борцов.
Бакунин осуждал тех теоретиков, кто пытался опреде-
лить формы будущего общественного устройства. Кропот-
кин, однако, взялся начертать идеал будущего общества.
Конечно же, размышлял он, социальный строй, основан-
ный на принципах справедливости и полного равенства
всех людей, должен быть безгосударствепным, каким
его представляет Бакунин. И пе только Бакунин. Идея
безвластия выношена самими народами. Потом она про-
никла в умы мыслителей. Один из первых обдумывал ее
философ-стоик Зенон, мечтавший не о «идеальном» госу-
дарстве Платона, а о свободной общине. Через двадцать
столетий Вильям Годвин обнажил все зло современных
ему государственных учреждений и законов и пытался до-
казать, что человек, по природе склонный к справедли-
вости и взаимопониманию, вполне может обойтись без
этих ужасных административных нагромождений. Вслед
за Годвином Прудон разработал подробный план построе-
ния безвластного социального строя, назвав его анархией.
166
Но он предлагал мирный путь общественного развития.
Бакунин хорошо понимает ошибку своего предшественни-
ка и призывает силой оружия уничтожить государство,
чтоб народ смог основать жизнь без всяких привилегий,
монополий и законов. Полное равенство людей и свобода
для всех. Прекрасно. И все-таки идеал безгосударственно-
го общества остается не совсем ясным. Современное раз-
витие наук требует именно научного обоснования идеи.
Разумеется, нельзя обойти и теоретиков прошлого — ни
Зенона, ни Годвина, ни Оуэна, ни Фурье, ни Прудона.
Надо многое перечитать, восстановить в памяти их уче-
ния. Внимательно изучить и Штирнера, чтобы противо-
поставить его индивидуализму и безграничному праву
личности коммунистический принцип анархии. Надо про-
честь еще раз «Государственность и анархию» Бакунина.
Книга подоспела ко времени. Спасибо Куприянову. Ба-
кунина не принимает, а книгу привез. За работу.
Недели две он готовил материал для программной
записки. Наконец сел писать. И тут вдруг забежал к
нему Клеменц.
— Что, географию в сторону? — сказал он, подойдя к
письменному столу.— Вижу, совсем другая оснастка. Осто-
рожнее, крамолу па виду пе держи. Скверная весть.
В Москве арестованы долгушиицы и трое наших.
— Что?! Наши?
— Собственно, не совсем наши.
— Не Любавский ли попался?
— Да, загребли и его, а он может выдать Чайковско-
го и Сердюкова. Теперь Анатолию, пожалуй, не выбрать-
ся. И надо ждать набега. Ты вот что,, дружок, программу-
то покамест оставь, возможно, и обсуждать ее не придет-
ся, поспеши-ка лучше с географическими трудами. Твоя
судьба, батенька, лежит на моей совести. Ты шел к са-
мым вершинам науки, я сманил тебя с дороги.
— Митя, Митя, пе преувеличивай. Если я не захотел
167
бы вступить в общество, тебе не удалось бы сманить, а
шел ли я к каким-то вершинам, бабушка надвое сказала.
— Какого черта ты скромничаешь, князюшка! Ты уже
признанный ученый. А твоя ледниковая гипотеза — под-
линно великое открытие, это я понял, когда ты говорил
о ней зимой в Кушелевке. Тот гранитный валун, на ко-
тором мы сидели, никак не выходит у меня из головы.
Нет-нет, ледниковое исследование тебе надо закончить.
И как можно скорее. К январю можешь закончить?
— О, как ты быстр! Почему именно к январю?
— Чую, в этом году нас всех загребут. А хотелось бы,
чтоб ты закончил свой труд и отнес его в Географиче-
ское общество. Там ему дадут ход.
— Нет, Дмитрий, на ледники мне понадобилось бы
не меньше года. Вот закончить бы орографическую ра-
боту.
— Ну и заканчивай. В самом деле, оставь программу.
Жалею, что навязал тебе ее.
— Да что ты заладил— «сманил», «навязал»...
— Ладно, ладно, не сманил, не навязал. Много бору
на себя, преувеличиваю, ты прав. Но прошу — убери со
стола крамолу, запрячь. К программе потом вернешься,
если московские аресты не наведут на нас синемундирнп-
ков. Переключайся на географию. Будь здоров. Побегу
предупредить наших.— Дмитрий нахлобучил на голову
свою мятую-перемятую шляпенку и вышел.— Переклю-
чайся,— повторил он, обернувшись в коридоре.
Кропоткин внял совету друга — переключился.
Дней десять сидел он с утра до поздней ночи за пись-
менным столом и наконец закончил орографическую ра-
боту. «Общий очерк орографии Восточной Спбири». Так
назвал он свой большой исследовательский труд, откры-
вающий не разгаданную Гумбольдтом тайну великой
страны — происхождение и строение ее горной системы.
Географы встретили его ликованием, поздравлениями
168
и расспросами. Секретарь общества увлек его в кабинет,
куда гурьбой ввалились и другие сотрудники, и, когда
Кропоткин выложил из портфеля работу, они окружили
стол, ухватившись за орографическую карту, и склонились
над ней, жадно ее рассматривая. Они рассматривали изо-
бражение неведомой им страны и все расспрашивали,
расспрашивали о ней, пока секретарь не отнял у них
карту.
— Ну что же, Петр Алексеевич, будем готовить к
изданию ваш очерк,— сказал секретарь.
Поляков затащил Кропоткина в свою рабочую комна-
ту и посадил к столу, уставленному чучелами зверьков
и птичек.
— Целый век не видел вас,— сказал он.— Начинаете
нас забывать. Заседания пропускаете. Сам Семенов на
днях о вас спрашивал. Беспокоится, как бы не отошли вы
от пауки.
— Как видите, не отхожу. Принес работу.
— Это прекрасно. Петр Петрович успокоится. Он
ждет ледниковое исследование. Как, дело движется?
— Нет, я спешил закончить орографию,— сказал
Кропоткин.
— Теперь возьметесь и за ледники?
— Возможно, возьмусь.
— Разделывайтесь с ними да махпемте-ка вместе в
Сибирь. А?
— Нет, Иван Семенович, мне пе удастся.
— Очень жаль,— вздохнул Поляков.— Я все время
вспоминаю нашу Олекминско-Витимскую экспедицию...
Нет, не придется мне больше путешествовать с вами по
родной моей Сибири. Остаются одни воспоминания.
Он был печален, этот забайкальский казак, ныне уже
широко известный зоолог.
— Иван Семенович, университет-то вы посещаете? —
спросил Кропоткин.
169
— А как же, посещаю. В будущем году закопчу. Вес-
ной предстоят последние экзамены... Вот видите, Петр
Алексеевич, вы помогли мне поступить в университет,
ввели в науку, а сами куда-то уходите. Чую — уходите.
— Никуда я не ухожу, дружище.
— Да, не уйдете? — оживился Поляков.— Кстати, вы
третий том «Записок» имеете?
— Разве он вышел?
— Вот тебе раз! Неужто не видели свой изданный
труд?
Поляков встал, открыл шкаф и достал толстенный том
«Записок Императорского Русского географического обще-
ства».
Весь этот том был занят отчетами Кропоткина и Поля-
кова об Олекмипско-Витимской экспедиции, совершенной
ими семь лет назад.
Кропоткин видел десятки своих опубликованных ра-
бот. Оп всегда их перечитывал, но теперь пе имел для
этого времени. Свалив с плеч орографию, он принялся за
другую работу, нужную другому обществу.
Московские аресты пока не задели «чайковцев» (Лю-
бавский, видимо, крепился, не выдавал), но они могли
задеть через месяц, через два. Значит, надо было торо-
питься с программой, чтоб успеть разослать ее по про-
винциям до набега синемундирников.
И он торопился. Идеал будущего общества он успел
выносить и первую часть своей записки писал легко и
быстро. Но еще быстрее летели убывающие осенние день-
ки. Однажды, перевернув тридцать первый лист рукописи,
он услышал какой-то шорох за окном и вскинул голову —
это был шорох первого снега, жесткого, белым песком
бьющего вкось по стеклам. Что, зима надвигается?.. Нет,
до нее, слава богу, еще далеко. Это она издали попуги-
вает. Начало октября. К ноябрю необходимо закончить
записку. Программу, Митя, нельзя откладывать. Мы ее
170
отпечатаем (станок есть) и распространим по всей Рос-
сии, и, если нас, как ты пророчишь, загребут, она будет
действовать, собирать борцов. .Да, надо спешить. Можно
было бы и вечерами работать, но ведь не усидеть, тянет
па Выборгскую, на Петербургскую, на Васильевский.
Десять суто!^ просидел взаперти над очерком, так потом
бегом несся за Неву к рабочим, как носился когда-то па-
жом от дворца к дому Друцких, где ждала очаровательная
княжна Варенька с новой книгой «Полярной звезды».
В комнату вошла Лиза.
— К вам гость, Петр Алексеевич,— сказала она.—
Какой-то симпатичный синеглазый молодой человек.
Пушистые светлые усики. Есть у вас такой знакомый? —
По просьбе Кропоткина она теперь проводила в его комна-
ту без спроса только тех, кого уже знала.— Провести?
— Пригласите.
Кропоткин осмотрел стол, хотел кое-что убрать, но
махнул рукой.
Лиза открыла дверь, и в комнату вошел Сергей Си-
пе губ.
— Приветствую вас, труженик пера,— сказал он,
сняв шляпу.
— Что, пошел дождь? — спросил Кропоткин, прини-
мая от него мокрый плащ.
— А он уже с утра идет, сейчас только посыпалась
крупа. Не замечаете и погоды? А я ведь за вами, Петр
Алексеевич. По просьбе Клеменца. Там у меня собрался
литературный комитет. Вас тоже включили. Вы, Клеменц,
Тихомиров и Кравчииский.
— Он вернулся?
— Да, вернулся и привез познакомить с нами своего
хозяина. Оригинальнейший человек этот Ярцев. Органи-
затор крестьянского артельного хозяйства. Собирается
отдать свое имение мужикам. С условием, чтоб они вы-
платили остаток долга его матери, у которой он арендо-
171
вал землю.— Сергей подошел к столу, глянул на листы
рукописи.— Программа? Разрешите поинтересоваться.—
Он взял один лист, медленно прочитал его.
— Значит, вы не признаете и народной выборной
власти? Никакой власти, никакого правительства? Рево-
люция все это начисто отметает? Так, Петр Алексеевич?
— Да, я полагаю, что так должно быть.
— А как же строить новую жизнь без руководства?
— Почему без руководства? Руководить будут народ-
ные комиссии. Руководить, а не править, не властвовать.
В каждой сельской и городской общине, в каждом союзе
общин будут избраны руководящие комиссии.
— Вот они и превратятся в правительство.
— Нет, эти комиссии не будут наделены властью и
смогут только предлагать дела, по не решать их.
— Любопытно,— сказал Сергей. Он взял со стола
другой лист, прочел его.— Да, любопытно. Но мы ведь
не знаем, каково будет истинно народное правительство.
Такого в ближайшие прошлые века на свете пе было.
А вы вот пишете: «Мы знаем, что всякая группа людей,
которой поручено решать некоторую совокупность дел,
всегда стремится расширить круг этих дел и свою власть
в этих делах. И чем умнее, энергичнее, деятельнее эти
люди, тем более будет это стремление с их стороны к
захвату не порученных им дел». Не слишком ли катего-
рично? Откуда этот опыт?
Кропоткин взял у него лист, просмотрел зачитанное
место.
— Да, истинно народного правительства в истории не
было,— сказал он,— но были свободные общины, и те из
них, в которых зарождалось правительство, то есть выде-
лялась группа сильных людей, теряли свободу. Так что
опыт есть. Прочитайте Токвиля.
— Эх, Петр Алексеевич, вы уже думаете о будущем
общественном устройстве, а я хочу одного — свалить бы
172
этот постылый мертвящий строй, а там что будет. Одевай-
тесь, едем за Невскую заставу. Почему не заглядываете
к нам?
— Да вот пишу, а вечерами то на Васильевский, то
на Выборгскую. К заводским ходил, теперь фабричные
вернулись из деревень. Эти как-то ближе мне. В дом
Байкова не заходили?
— Так он же теперь не наш.
— Как не наш? Наш. Чарушин сохранил его для ра-
бочих, уплатил хозяину за все лето. Там артель посели-
лась. Гриша Крылов и его приятели. Вот талантливые
ребята! Именно талантливые. Будущие народные трибуны.
Трое уже готовятся в поход по деревням.
— Не хвалитесь, Петр Алексеевич. Сойдетесь побли-
же с нашими рабочими — увидите еще более талантли-
вых. Некоторые пишут зажигательные воззвания, а ведь
едва выводят каракули. Написали даже рецензию на
«Древнюю Русь» Худякова. Каково? Есть просто салмо-
родки. Едем, познакомлю с одним.
ГЛАВА 14
У Александро-Невской лавры начинался Шлиссельбург-
ский тракт, вдоль которого тянулись каменные владения
иностранных и нарождающихся российских крупной.
Извозчик попался не из лихих, лошадку не гнал, да и
как было гнать по неровной мостовой, залитой грязными
лужами. Кропоткин, сидя рядом с Сергеем в дрожках,
озирался по сторонам, всматриваясь в этот мрачный мир
рабочей окраины. Угрюмые кирпичные здания, подерну*
тые мглистой изморосью. Высокие трубы, вздымающие
клубы дыма к низко ползущим тучам. Между каменнымй
громадами — деревянные казармы рабочих, лавки, трак-
тиры. На мостовой — грохот ломовых подвод, нагружен-
ных железом, чугуном, громоздкими ящиками, тюками.
173
— Деньги — товар — деньги прим,— сказал Сергей,
заметив, что его спутник пристально смотрит на движу-
щийся груз.— Здесь, брат, уже вовсю царит капитал.
Я пожил тут, так стал даже сомневаться — в крестьянстве
ли главпая-то сила? Наши рабочие подпялись вровень
с европейскими,.
— Нет, они наполовину еще крестьяне,— сказал Кро-
поткин.-— Я имею в виду фабричных.
— Покажу вам одного фабричного. Посмотрите, какой
он крестьянин. Чистый пролетарий, и таких в Петербурге
сотни, скоро будут тысячи.
— Дорогой Серж, Петербург — не Россия. Островок в
океане крестьянства. Россия — это крестьянство. Я иско-
лесил ее, видел. Несколько раз пересекал ее от края до
края, от балтийских вод до Охотского моря. Крестьянство,
казачество, промысловики, бродяги — вот ее население.
— И все-таки главная сила революции, чувствую,
таится в городах,— сказал Синегуб.— Останови-ка, бра-
тец! — крикнул он извозчику.— Приехали, Петр Алек-
сеевич.
Они спрыгнули с дрожек, свернули с тракта в узкий
грязный переулок, ведущий к Неве. Вошли в деревянный
двухэтажный дом, поднялись по грязной лестнице наверх.
Из коридора Сергей завел в свою квартиру.
За столом у окна сидел белобрысый испитой мальчик
лет пяти. Он рассматривал картинки букваря.
— Пусто,— сказал Сергей.— Все ушли к Соне. А это
наш воспитанник, Антоша.— Он погладил мальчика по
льняной головенке.— Что, Аптон, друзья оставили тебя
одного? Ах они негодники, не захотели с тобой беседовать.
Как, Петр Алексеевич, хорош наш питомец? Только
больно тощ, не поправляется, как мы его ни подкармли-
ваем. Отец работает на ткацкой фабрике, а мать вон
болеет.— Он показал рукой в открытую комнату.
В той комнате, на койке, стоявшей у стены русской
174
печи, лежала женщина с закутанной полотенцем головой.
— В квартире жила артель рабочих,— сказал Сер-
гей,— перебралась на другое место, а ткача с больной
женой и ребенком мы с Ларисой оставили, когда сняли
эти хоромы. Там наша спальня.— Он показал на дощатую
некрашеную перегородку.— Ничего, жить можно. Прой-
демте к Соне, Петр Алексеевич.
Они вышли в коридор и столкнулись с Перовской.
Разрумянившаяся, в цветистом платке мещанки, в крас-
ной фуфайке, в мужских сапогах, она несла на коро-
мысле ведра с водой.
— Соня, вас не узнать! — вскрикнул Кропоткин.— Но
вам идет и этот наряд. Прелесть!
— Ладно, не льстите,— проворчала Соня,— ноги, ноги
вытирайте, не натаскивайте мне грязи. Вон циновка,
тряпки.— Она опустила ведра на пол, сняла сапоги, на-
дела домашние туфли, стоявшие тут же в коридоре.—
Вытерли? — улыбнулась она.— Ну вот, теперь прошу.—
И открыла дверь.
Перовская снимала две комнаты. Она жила здесь под
видом жены мастерового, а мастеровым этим был артилле-
рийский поручик Рогачев, ныне литейщик Путиловского
завода.
Первая комната была полна людей. Кропоткин не
успел окинуть всех взглядом, как его стиснул в железных
объятиях Кравчинский.
— Здорово, святой Петр!
— Сергей!.. Полегче, раздавишь. Экий богатырь!
Какой я богатырь,— сказал Кравчинский, выпустив
из рук друга.— Вот Рогачев — действительно богатырь.
Знаете, как он покорил мужиков? — обратился он уже ко
всем собравшимся.— Шел с ними, поднял на дороге под-
кову и разогнул ее. Со всей волости потянулись вечерами
паломники к избе, в которой он поселился. И слушали
его проповеди с открытыми ртами.
175
— Ну а как твой погреб? — спросил Кропоткин.—Го-
тов?
— Осталось сруб перенести. На днях пойдем с Рога-
чевым, перенесем. Познакомься вот с моим хозяином.
Александр Викторович Ярцев.
Со стула поднялся низенький мордастенький человек
в кумачовой рубахе.
— Мое почтение,— сказал он и по-мужицки низко по-
клонился.
— Наш замечательный друг! — сказал о нем Ленечка
Попов, торжествующе улыбаясь: мое, мол, открытие.—
Выдающаяся личность!
— Полноте, Леонид Владимирович,— застеснялся, за-
краснелся Ярцев.— Какая тут выдающаяся личность?
Я человек совершенно обыкновенный. Просто по сове-
сти жить стал, с мужиками сошелся... Простите, господа,
меня ждут на Лиговке наши андрюшинские каменщики.—
Он начал одеваться.
— И я с вами,— вскочил Ленечка.
Они вышли.
— Сергей, ты вполне доверяешь этому «замечательно-
му Другу»? — спросил Кропоткин.
— Доносить не пойдет,— сказал Кравчинский.— Сам
втянут в тайные дела. Пишет прокламации. Вот вернется
в Андрюшино, передаст мужикам имение и пойдет по
деревням с пропагандой. Нет, это не шпион.
— Конечно, не шпион,— сказал Кропоткин,— но не
выдаст ли, как попадет в руки жандармов?
— Бог знает, кто выдаст, кто не выдаст. Круг ширит-
ся, уже сотни людей с нами связаны, окажутся, вероятно,
и предатели, а поди распознай их.
— Долгушинцев, говорят, свой выдал? — сказал Ку-
приянов.
— Это надо спросить у Льва Александровича,— ска-
зал Кравчинский,— он с ними в Москве общался.
176


Лев Тихомиров, кажется, и не слышал слов друга,
уткнувшись в углу в какую-то книгу, сухонький, малень-
кий, похожий па подростка. В Москве он жил в одной
квартире с двумя долгушинцами, теперь скрывался, ютясь
у Синегубов. В Петербург его перетащил Кравчинский,
чтоб спасти от ареста.
— Сергей Силыч, а почему вы покинули свой Губин
Угол? — спросил Кравчинский.
— Не поладили с хозяином школы,— ответил Синегуб.
— Почему?
— Потому что он пришел ко мне в класс в подштанни-
ках,— рассмеялся Синегуб.
— Ну-ка, ну-ка, расскажите.
— Тут целая повесть.— Синегуб пересел к столу.—
Знаете, разбогатевший мужик любит показать себя. Этот
Мартынов построил большой дом. Двухэтажный. В верх-
нем этаже поселился сам, а в нижнем завел школу. Когда
мы с Ларисой приехали, он принял нас как богов. Низко
кланялся нам, благодарил. В первые дни заходил в класс,
садился в дальний угол, тихо слушал уроки, радостно
улыбался. Потом стал вечерами приглашать к себе на
ужины, хвастаться своей щедростью, своей благотвори-
тельностью. А однажды вошел в класс пьяный, в испод-
нем белье, сел рядом со мной за стол. «Ну, учитель, как
дела? Ребятки, глянется вам мой учитель?» И похлопал
меня по плечу. Я вскипел, вскочил. «Вон из класса!» —
«Что? Ты кого выгоняешь? Кто здесь хозяин?» — «Да вы
хозяин, вы»,— сказал я. Распустил детей и вышел. На-
завтра Мартынов пришел мириться. Униженно просил
прощения, клялся, что никогда больше «шуметь» не будет.
Помирились. Но он шумел потом в своей горнице, над
моим классом. Гремел, кричал, матерился. Кое-как дотя-
нул я до июня, и мы покинули Губин Угол... Работа в де-
ревне, друзья мои, весьма и весьма трудна. Не в Марты-
новых дело, а в том, что крестьяне смотрят на нас как на
12 Алексей Шеметов
177
опасных чудаков. Нелегко пробить стену этого отчужде-
ния. Так что нам предстоят долгие годы великого труда.
У рабочих гораздо легче найти понимание.
Лариса преданно смотрела па Сергея, окидывала
взглядом слушающих и улыбалась, довольная, что рассказ
ее мужа производит впечатление. Счастливейшая чета,
думал Кропоткин. Теперь их может разлучить только
тюрьма, но на каторге они снова сойдутся. И бремя их
легко будет. И никогда не забудут они этот Губин Угол,
устранивший фиктивность их брака.
— Ничего, стену отчуждения мы пробьем,— говорил
Кравчинский.— Мужики в конце концов поймут нас. Мы
еще не научились говорить с ними. Устное слово действует
слабо, а вот в печатное крестьяне верят. Раз напечата-
но — значит, правда.
Наблюдения друзей, испробовавших пропаганду в де-
ревне, для Кропоткина были дороги, ибо в работе над вто-
рой частью своей записки, определяющей пути борьбы,
он должен был сообразоваться не только с устремлением
общества, но и с настроением крестьянства.
— Вера в царя уже расшатана,— продолжал Кравчин-
ский.— Пуще всех расшатал ее, как ни странно, освободи-
тель.
— В этом нет ничего странного,— заметил Кропоткин.—
Император наш породил большие надежды и сам же убил
их, сведя на нет широковещательные реформы. Ничто
так не возмущает народ, как правительственный обман.
— А что остается нашему правительству, как не
обман? — сказал Куприянов.— Раз народ из года в год
бедствует и голодает, значит, надо кормить его обеща-
ниями.
— Господа, читали вы письмо Толстого в «Московских
ведомостях»? — вскочил Клеменц.— Потрясающее описа-
ние голода в Самарской и Оренбургской губерниях! Де-
ревни опустели уже в конце июля, мужики ушли искать
178
работы, остались одни худые бабы с худыми больными
Детьми. Всюду бродят голодные собаки и кошки, дохнут
куры. Нищие один за другим подходят к окошкам, и бабы,
сами голодные, подают им крохотные кусочки, подают и
плачут.
— Ну, если уж оренбургская земля не дает хлеба —
это полный развал земледельческого хозяйства,— сказал
Кравчинский.
— Довела страну до ручки русская романовская ди-
настия,— сказал Куприянов.
— Какая она русская? В ней совсем не осталось рус-
ской крови. На троне давно сидят пришельцы. Наш Кро-
поткин имеет больше права на престол, чем любой из
Романовых. Рюрикович.
— Ты что же, польстить мне хочешь, Сергей Михай-
лович? — сказал Кропоткин.— Неудачно.
— Ну ладно, ладно, Петр Алексеевич, не обижайся.
Я без всякой задней мысли. Просто к слову пришлось.
Давайте-ка займемся литературным делом.
— Да, займитесь, литераторы, своим делом, а нам пора
подвигаться к рабочим артелям,— сказал Чайковский. Он
читал у окна журнал, теперь встал и положил его на
стол.— Вы правы были, Петр Алексеевич, Лавров не
оправдал наших надежд. Прочтите.
— Что это, «Вперед»? — спросил Кропоткин и, под-
скочив к столу, схватил журнал.
— Статьи умны, но не захватывают,— говорил Чай-
ковский.— Слишком спокойный тон. И похоже, что рево-
люцию автор отдает течению самих событий. Государства
«должны окончательно разложиться», будущность «может
развиться»... Постепенность, длительная самоподготовка
революционеров.
— Надо ёму послать письмо,— сказал Клеменц.—
Заявить, что мы ждем от журнала не дыма, а пла-
мени.
12*
179
— Что Ж, напишем, заявим,— сказал Чайковский,
одеваясь.
Встали Корниловы, Куприянов.
— Куда же вы? — обеспокоилась Перовская, выбежав
из своей комнаты с настольной зажженной лампой.— По-
сидите, я приготовила чай.
Нет, поднявшиеся на чай не остались, потому что уже
вечерело и они должны были ехать к рабочим, кто на
Выборгскую, кто на Васильевский.
— Значит, «Вперед» не удовлетворил даже нашего
Чайковского,— сказала Соня, поставив на стол лампу.—
Кажется, он левеет, наш осторожный дипломат.
— Лев, давай твою рукопись! — крикнул Кравчинский.
Тихомиров вздрогнул, оторвался наконец от книги и
сел к столу.
В квартире остались кроме Сони и Ларисы только
литераторы. Сергей Синегуб писал стихи (они публико-
вались в революционных сборниках). Клеменц переделал
роман Эркмана-Шатриана, заставив французского крестья-
нина, рассказывающего о Великой французской револю*
ции, учить русских мужиков революционной борьбе.
Кравчинский перевел и тоже переделал на свой лад
«Слова верующего» Ламенне, вложив в уста аббата-уто-
писта глагол революционера. Вещи эти были уже общест-
вом изданы в Женеве и Петербурге и ходили по рукам в
рабочих артелях. И вот новый автор — Лев Тихомиров.
Все сели за стол пить чай и слушать. Тихомиров начал
читать «Пугачевщину», но тут в комнату вошел чумазый
человек в черной засаленной куртке.
— О, литейщик явился,— сказал Кравчинский.— По-
знакомься, Петр Алексеевич, это мой давний друг, пору-
чик артиллерии Рогачев Дмитрий Михайлович.
Кропоткин встал, протянул Рогачеву руку, но тот по-
казал ему грязные ладони.
— Простите, надо умыться.
180
Он отошел и скрылся за ситцевым цветастым поло-
гом, отделяющим небольшую часть комнаты.
— Читай, Лев,— сказал Кравчинский.
Тихомиров развертывал события пугачевского бунта.
Развертывал их долго, а литейщик все не выходил из-за
полога, не желая, очевидно, прерывать чтение. Но вот
«Пугачевщина» кончилась, и Рогачев вышел, чистый, ро-
зоволицый, в белой рубашке с отложным воротничком»
— Дмитрий,— сказал ему Кравчинский,— друзья вот,
кажется, не верят, что ты можешь разогнуть подкову. По-
кажи им свою силу, вынеси гири.
— Сергей Михайлович, побойтесь бога,— сказала
Сопя.— Человек устал, с раннего утра возился с раска-
ленным металлом.
— Ничего, ничего, его силы беспредельны. Покажи их,
Митя, а то ведь меня посчитают болтуном. Покажи.
Рогачев застенчиво улыбнулся, пожал плечами, но по-
вернулся, нырнул под полог и тут же вынес двухпудовые
гири. Он поднял их и с полминуты продержал в горизон-
тально вытянутых руках.
— Видели, видели?! — вскричал Кравчинский.—- Спа-
сибо, Митя. Садись, пей чай.
— Как же, чаем только и угощать рабочего челове-
ка,— сказала Соня.
Она принесла черного хлеба и колбасы.
— Ну, друзья, что скажете о «Пугачевщине»? — спро-
сил Кравчинский.
— Слишком уж подробно все излагается,— сказала
Лариса Синегуб.— Это будет отвлекать читателя от глав-
ной мысли автора.
— Нет, я считаю, что подробности рассказа бьют в
цель,— возразил Клеменц.
— Да, они вызывают зримое представление бунта,—
сказал Кропоткин.— И действительно бьют в цель — при-
зывают к восстанию. Но во имя чего восставать? Автор
181
должен был бы набросать картину будущего социального
устройства. Хоть штрихами.
— Слышишь, Лев? — сказал Кравчинский.— Придется
доработать. Бунт описал ты захватывающе, но надо по-
казать, к чему должно привести победное народное вос-
стание.
— Я описал то, что мог описать,— сказал Тихоми-
ров.— За большее ни берусь.
— Но кто будет доделывать?
— Кто хочет и может,
— И ты доверяешь?
— Я не щепетилен.
— Петр Алексеевич,— сказал Кравчинский,— бери ру-
копись, доведи ее до дела.
— Может, сам возьмешься? — сказал Кропоткин.— Ты
ведь у нас лучший мастер переделки. «Слова верующего»
так переработал, что не узнать. Кстати, твоего Ламенне
мне летом напомнил один деревенский священник. Отец
Николай. Он тоже объединяет социализм с христианством,
но признает необходимость революции, в отличие от
твоего аббата. Ломайте, говорит, а строить Христос помо-
жет.
— Благословил, стало быть? — усмехнулся Кравчин-
ский.— Что ж, будем ломать.— Он взял у Тихомирова ру-
копись и подал ее Кропоткину.— Доработай, Петр Алек-
сеевич. Я не могу этим заняться. Пишу сказку. «Мудри-
цу Наумовну». Не знаю, получится ли. Хочу изложить
«Капитал» Маркса в форме аллегорической повести.
В коридоре послышался громкий дробный топот, точно
шел, приближаясь, целый взвод вразнобой шагающих
солдат.
— Это мои ученики,— сказала Соня и, подбежав к
двери, распахнула ее.
В комнату ввалилась толпа рабочих.
— Вот он, самородок-то,— кивнув на одного из них^
182
шепнул Синегуб Кропоткину.— Петр Алексеев. Поговори-
те с ним, потом зайдете ко мне.
Алексеев, кудлатый, с молодыми усиками, в черном
суконном казакине, наглухо застегнутом на крючки до
самого подбородка, молодцевато поклонился застольной
компании.
— Садись, Петя, сюда,— сказал ему Синегуб, встав
со стула.— Лариса, пойдем, к нам тоже скоро гости.
Лариса вышла из-за стола. Вышли и другие. Рогачев
скрылся за цветастым пологом. Кропоткин тоже поднялся
было, но Синегуб осадил его, сильно нажав на плечо.
Соня усадила рабочих вокруг стола.
— Петр Алексеевич, побеседуйте с моими друзьями,
пока я приготовлюсь,— сказала она и, собрав в опустев-
шую большую хлебницу чайную посуду, ушла в свою
комнатушку.
Кропоткин почувствовал себя неловко, не зная, с чего
начать разговор. Он достал из кармана портсигар, предло-
жил рабочим папиросы.
— Нет, мы в квартире учительницы не курим,— ска-
зал Алексеев.
— Похвально,— сказал Кропоткин.— Вы на фабрике
работаете?
— Да, на суконной фабрике Торнтона,— сказал Алек-
сеев.
— На лето уходите?
— Нет, торнтоновская фабрика круглогодично рабо-
тает.
— Стало быть, все уже чистые пролетарии?
— Ну, еще не совсем чистые. До истинно пролетарско-
го сознания многим из нас еще далеко.
— Чего же для этого не хватает?
— Знания капитала, его механики.
— Только?
— И чувства пролетарского братства. Температура
188
этого чувства пока очень низка. Но котел нагревается,
со временем забурлит. Читаем вот с товарищами «Ка-
питал» Маркса. Великое сочинение. Многое откры-
вается.
Вернулась к столу Соня. Кропоткин встал, оделся и
откланялся.
В квартире Синегубов он застал троих рабочих, сидев-
ших с хозяевами за столом,— Обнорского, Бачина и еще
одного какого-то здоровенного детину с волосатой грудью,
на которой лопалась грязная исподпяя рубаха.
Бачин вскочил, рассиялся.
— И вы здесь?! — удивился он. И когда Кропоткин
протянул ему руку, он схватил ее обеими руками.— Вот
встреча! Знаете, я часто вспоминаю вас. С вами хорошо
спорить. Мысль расширяется. Кое в чем я был не прав.
Насчет интеллигенции. Ну садитесь, поговорим, почти
полгода не виделись.— Он поставил к столу еще один
стул, посадил гостя, как хозяин.
Радушие Бачина, совершенно неожиданное, растро-
гало и удивило Кропоткина. Что случилось с гордым
Игнатием? Куда делась его постоянная надменная усмеш-
ка? Последствие минувших споров? Неужели тебе уда-
лось, господин Бородин, поколебать бачинское упорное
неприятие интеллигенции?
— Где вы так долго странствовали? — спросил Игна-
тий.
— Да я давно уж в Петербурге,— сказал Кропоткин.
— Почему к нам сюда не заглядываете?
— Вот приуправлюсь с работой — к вашим услугам.
— Давайте. Вы наш человек. Таких мало среди интел-
лигентов. Жалко, потеряли Анатолия Сердюкова. Тот уж
совсем наш... А Виктор вот уходит от нас.—Бачин кивнул
на Обнорского.
Обнорский сидел за столом задумчиво. Интеллигент-
ный, в щегольской темно-коричневой визитке. Белые
184
обшлага с запонками, белые уголки воротничка, выгляды-
вающие из-под галстука.
— Помогите уговорить Виктора Павловича,— сказал
Синегуб Кропоткину.— В Петербурге разворачиваются
такие дела, а он собирается в Москву. Мы не раз говорили,
что пора уж объединить заводские и фабричные кружки
в общую городскую организацию. Виктор мог бы ее воз-
главить.
— Возглавить есть кому и без меня,— сказал Обнор-
ский.— Остается Бачин, остаются Алексеев, Виноградов,
Петерсон. Любой из них справится. Кружки вполне офор-
мились. А в Москве рабочее дело только начинается. Надо
помочь.
— Я вполне согласен,— сказал Кропоткин.— Надо пе-
ренести в Москву наш опыт. Виктор Павлович это сможет.
Учтите и то, что он перешел на нелегальное положение.
Ему надо менять места пребывания.
— Спасибо, друг, «помог» уговорить,— грустно улыб-
нулся Сергей.
Здоровенный детина сидел у стола в некотором отда-
лении, широко расставив ноги и опершись ладонями на
колени. Он неотрывно и напряженно смотрел на огонек
под стеклом лампы, и казалось, что он силится, но никак
не может понять, что такое этот оранжевый, чуть ко-
леблющийся язычок.
— Федя,— обратился к нему Сергей, заметив, что
Кропоткин с любопытством на него поглядывает,— Федя,
идите спать. Фе-дя!
Детина очнулся. Недоуменно осмотрел всех.
— Что, уже ночь? — спросил он.
— Давно ночь, идите спать, завтра вам рано вста-
вать.
— О господи! — вздохнул Федя.— Зачем живем? Непо-
нятно. Никто не поймет.— Он тяжело встал и, прогибая
скрипучие половицы, ушел в свою комнату. Поднялся на
185
койку, перешагнул через спящую жену и полез на печь,
па которой, очевидно, спал и его Антоша.
— Дверь-то закрыть бы,— сказал Кропоткин.— Там
больная женщина, а мы тут шумим.
— Нельзя закрывать,— сказала Лариса.— Больная
нуждается в помощи. То воды просит, то лекарства, то
лоханку, а голос у нее совсем слабенький, за дверью не
услышать.
— А Федя?
— Федя сейчас уснет — пушкой не разбудить,— ска-
зал Сергей.— Изматывается. Тяжело ему на фабрике. Та-
кая туша — повертись-ка у станков двенадцать часов.
В пыли, в грохоте.
Кропоткин почувствовал всю огромную тяжесть, да-
вящую на тучное тело Феди, на его мозг, который никак
пе может разгадать мучительную загадку — зачем людям
надо жить?
— Что призадумались, Бородин? — сказал Бачип.—
Вам в город? Идемте, мы с Виктором проводим вас.
Шлиссельбургский тракт, свободный от потока грузов,
казался пустынным. По обеим сторонам мрачно чернели,
утопая в сырой мгле, кирпичные громады фабрик и заво-
дов. Уличные фонари тускло освещали грязную булыж-
ную мостовую. В рабочих казармах не светилось ни одно
окно. Кругом было темно и тихо. Капитал замер до утра.
Бачин и Обнорский шли молча, задумавшись.
На площади, у стены Александро-Невской лавры,
они разбудили ночного извозчика, спавшего под подня-
тым верхом фаэтона. Извозчик неторопливо, потягиваясь
и позевывая, пересел на облучок.
— Ну, Бородин, мы ищем тебя,— сказал Бачин.—
Приходи почаще. Будешь читать лекции здесь. А то все
па Выборгской...
Экипаж тронулся, пересек площадь и со звонко-соч-
ным цокотом понесся по затихшему Невскому проспек-
186
ту. Кропоткин улыбался. Для Бачина он уже не госпо-
дин Бородин, а просто Бородин, свой человек. Распах-
нулся, кажется, Игнатий. Понял, может быть, что от
интеллигенции не надо отгораживаться. От той, которая
идет в народ с открытой душой и с одной только
целью — помочь разрушить социальные перегородки.
Революция уничтожит иерархию человеческих отношений.
Настанет эпоха интеграции труда. Разделение труда, этот
двигатель прогресса, так восхваляемый Контом и Спенсе-
ром, убивает мысль рабочего человека, но он, рабочий
человек, не хочет жить только мускулами. Он хочет мы-
слить (даже и беспомощный Федя). Он пытается выр-
ваться из клетки, отведенной ему распределением труда,
и добиться права на интеллектуальную жизнь. Обнор-
ский и теперь не отличается от интеллигента по умствен-
ному развитию, а на какую высоту он поднялся бы, ра-
ботай четыре часа в сутки! Петр Алексеев лишь в этом
году обучился грамоте, но уже читает и понимает «Капи-
тал». Поднимаются наши рабочие. Разбудить бы кресть-
янство — материковую Россию. Весной откроется великий
поход в деревни. К его началу общество и все «народни-
ки» должны вооружиться программой. Успеть бы обсу-
дить ее и отпечатать.
ГЛАВА 15
Тихомировскую «Пугачевщину» он закончил изображе-
нием будущего свободного общества — союза вольных
общин. Для этого ему пришлось только сократить описа-
ние того социального идеала, который был уже обрисован
им в программе.
Теперь он писал вторую часть программы. Как преж-
де искал он доказательства своих географических гипо-
тез в самой природе, в экспедициях, так теперь, обдумы-
вая идеи народной революции, проверял возможность
187
их осуществления в самом народе, в общении с фабрич-
ными и заводскими рабочими. Вечерами в артельных
квартирах и на сходках он говорил о том же, о чем пи-
сал днем, а назавтра садился за письменный стол с мы-
слями, обогащенными вчерашним разговором. Прислу-
шивался он и к печатному слову. На его столе лежала
«Государственность и анархия», лежал журнал «Впе-
ред». Он писал и чувствовал, что рядом с ним сидят Ба-
кунин и Лавров, первый — слева, второй — справа. Один
подстегивал, торопил, заставлял бить в набат, звать лю-
дей к всеобщему бунту. «Народ наш явным образом
нуждается в помощи. Он находится в таком отчаянном
положении, что ничего не стоит поднять любую дерев-
ню». Другой сдерживал, остерегал от горячки — не спеши-
те, не подгоняйте события. «Лишь тогда, когда течение
исторических событий укажет само минуту переворота и
готовность к нему народа русского, можно считать себя
вправе призвать парод к осуществлению этого перево-
рота».
Нет, согласиться с Лавровым и полностью доверить-
ся течению событий, не воздействуя на их развитие, он
не мог.
Могучий голос Бакунина призывал к действию, вдох-
новлял, возбуждал, звучал набатом. Но от набата Кро-
поткин отказывался, понимая, что поднять всероссийское
восстание нелегко.
В растущем обществе «народников» (слово это при-
жилось) он уже видел народную партию и именно для
таковой писал программу.
Он хотел закончить свою записку в октябре, но закон-
чил ее третьего ноября, как раз в тот день, когда над
обществом повисла грозовая туча. Вчера на Петербург-
ской стороне жандармы сцапали брата Сппегуба. Они
держали его несколько часов, пока не явился прокурор
и не выяснил, что это не тот Синегуб. Разыскивали, ко-
188
нечно, Сергея и его жену, в девичестве Чемоданову. От*
ряд жандармов скоро должен был появиться на Шлис-
сельбургском тракте и напасть на тамошнюю цитадель.
Синегубы и Перовская сейчас готовились, прятали кра-
мольные книги и брошюры, жгли бумаги, предупреждали
рабочих.
Кропоткин закончил свою записку в десять утра.
Встал из-за стола, прошелся по комнате и вдруг почув-
ствовал себя безнадобно-свободным. Дневное время, ко-
торого так ему не хватало, становилось излишним. Ведь
для общества он только ночной работник. А что делать
днями? Продолжить ледниковое исследование, но кому
оно теперь нужно? Географам? Да, они ждут открытия.
Ждет вице-президент Семенов. Этот зовет к тянь-шан-
ским высотам науки. Прости, Петр Петрович, такрму вос-
хождению ныне не время. Мы идем в низы. В народ...
Могут ли приостановить нас аресты? Успеет ли общество
обсудить программу? Обсудить и размножить. Опубли-
ковать в этом году не удастся. Женевская типография
за горами, за долами, а петербургская все еще лежит в
ящиках у доктора Веймара. Погреб в Андрюшине не-
достроен. Кравчинский увлекся пропагандой среди рабо-
чих, хотя ему, нелегалу, не следовало бы долго задержи-
ваться в Петербурге. Друзья предостерегают его, пред-
лагают выехать, но этим только разжигают в нем жаж-
ду риска. Отчаянный романтик. Ему явно не хватает
опасности. Что делается сию минуту па Шлиссельбург-
ском тракте? Навестить бы Синегубов и Соню, но вчера
ночью решено было не появляться там. Куда пойти?
А, надо просто прогуляться.
Странным показался ему этот совершенно бесцель-
ный выход на улицу. Он постоял у подъезда, с любопыт-
ством осмотрел свою Малую Морскую, точно впервые ее
видел. Она, оказывается, очень людна и бойка, отметил
он и пошел к Невскому проспекту. Было солнечно, но
189
холодно. На тротуаре, у самых стен, белела узкая полоса
незатоптанного инея. По-осеннему гулко раздавались
звуки —стук колес и звон подков.
Невский гремел, звенел и кипел, казалось, тоже бес-
цельно и праздно. Люди шли и ехали куда-то просто так,
чтобы только взбодриться уличным шумом и подышать
морозным воздухом ясного ноябрьского дня. Не верилось,
что они движутся по определенным направлениям, по-
нуждаемые какими-то делами. Не верилось, что сотни
полицейских и жандармских агентов шныряют сейчас
по городу, высматривая и разыскивая нарушителей по-
рядка империи.
Он миновал Гостиный двор и остановился переждать
сплошной поток экипажей, сворачивающих с Невского
на Садовую. Странное ощущение безнадобной свободы не
оставляло его. Он не знал, куда себя девать. Как можно
прожить весь день без работы, без дружеского разгово-
ра? До вечера еще далеко, а раньше вечера никого из
друзей пе встретить. Чем заняться? Как чем? Зайди
вот в Публичку и почитай что-нибудь благотворное. Тур-
генева, например. Давно не читал его упоительных рас-
сказов, пахнущих земляникой. Вот и выдалось время.
Он пересек Садовую и завернул было в Публичную
библиотеку, но тут же понял, что читать сейчас, когда у
Синегубов вот-вот должны появиться жандармы, не смо-
жет. Надо все-таки разыскать кого-нибудь из друзей, ре-
шил он. В штаб-квартире теперь, конечно, никого нет»
Пойти на Выборгскую к Чарушину и Кувшииской? Днем
их на месте не застанешь. У Низовкина, как не стало
там Сердюкова, редко кто бывает... Ба, перед тобой ведь
черкесовское заведение! В читальном зале наверняка си-
дит кто-нибудь из твоей братии.
Он перебежал через проспект, вошел в книжный ма-
газин Черкесова. Хотел сразу подняться по лестнице в
читальный зал, но, глянув па людей, стоявших у придав*
190
на, увидел среди них Клеменца. Узнал его по сутулова-
той спине, мятой рыжей шляпенке и ветхому пледу, сви-
савшему с одного плеча. Подошел, встал рядом. Клеменц
листал какую-то книгу.
— Приветствую,— сказал он, не повернув головы.
— Чем так увлекся? — сказал Кропоткин.
— Прелюбопытная вещь. Забелин. «Домашний быт
русских царей».
— Да, тебе это надо знать, исследователю русской
истории.
— Да и тебе не мешает поинтересоваться. Быт ца-
рей ты знаешь, да только современный, а тут шестнадца-
тое и семнадцатое столетия.
— Почитаем, но пока оставь Забелина — ты мне очень
нужен.
Клеменц положил книгу на прилавок, взял Кропоткина
под руку и отвел к стене, к длинному кожаному дивану.
Они сели.
— Что на Шлиссельбургском тракте? — спросил Кро-
поткин.— Не слышал?
— Я только что от Синегубов. Не утерпел, забе-
жал.
В магазин вошел Феофан Лермонтов с каким-то ро-
зовым юнцом. Вошел, снисходительно кивнул головой
бывшим своим сообщникам и гордо проследовал мимо.
— С адъютантом все теперь ходит,— сказал Кле-
менц.— Генералом ведет себя в своем кружке. Хорошо,
цто мы избавились от него.
— Синегубы приготовились? — спросил Кропоткин.
— Да, прибрались. Книги и брошюры унесли и за-
прятали рабочие. Опасные бумаги сожжены. Сергей и
Лариса проживают легально. Так что нет ничего страш-
ного.
Лермонтов постоял с полминуты у прилавка, что-то
сказал «адъютанту», подошел к дивану и сел.
191
— Как поживаете, господа? — спросил он.
— Вашими молитвами,— ответил Клеменц.
— Собираетесь, говорят, в народ?
— Да ведь кто как.
— Все готовитесь просвещать мужиков?
— Все готовимся. А каковы ваши дела?
— Тоже идем в народ, но с другой целью.
— Не подпалили еще Россию? Может, она уже пы-
лает? Вы еще весной прошлого года говорили, что кре-
стьянство так накалено, что поднеси спичку — и вспых-
нет восстание. Не пробовали подносить-то, не вспыхи-
вает?
— Напрасно иронизируете, книжники. Восстание не
за горами.
Подбежал розовый юнец.
— Ничего подходящего не подобрал, Феофан Никан-
дрович. Вот «Бесы» как-то залежались. Взять?
— Этого еще не хватало! — возмутился Лермонтов.—
Может быть, Стебницкого предложишь, Писемского?
Впрочем, дай-ка сюда.— Он взял книгу и начал ее лис-
тать с середины.— Тут есть одно любопытное место, одна
фраза Верховенского. Очень любопытная, к вам, Петр
Алексеевич, относится. В какой же это главе? Ага, вот
в этой. Сейчас найдем фразочку. Вот она. Послушайте,
князь, прямо о вас. «Вы никого не оскорбляете, и вас
все ненавидят, вы смотрите всем ровней, и вас все боят-
ся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать
по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет
в демократию, обаятелен!» Каково сказано, а?
Кропоткин встал:
— Но демократ, когда лезет в аристократию, сме-
шон. Идем, Дмитрий.
Клеменц вытянулся перед Феофаном:
— Честь имеем, ваше превосходительство!
Они вышли на проспект.
192
— Что on к тебе так? — сказал Клеменц.— У тебя
ведь не было с ним столкновений.
— Было одно. Прошлой зимой. В Михайловском
саду. Вот он и нашел случай уколоть.
— Но ты пе остался перед ним в долгу, отпарировал.
Куда мы идем?
— Ко мне. Прочти мою записку. Не терпится знать,
как ее примет общество.
— Хорошо, посмотрим, что ты нам предначертал.
Клеменц мерз в легком пальтишке, горбился, кутал-
ся в обшарпанный плед, и Кропоткин, неловко чувствуя
себя в енотовой шубе рядом с зябнущим другом, прибав-
лял шагу, чтоб поскорее довести его до места и согреть
горячим чаем.
Дмитрий не имел никаких вещей, кроме того, что но-
сил на себе. Не имел он и сколько-нибудь постоянного
угла, спал у кого-либо из друзей, где заставала его
поздняя ночь. Только прошлой весной прожил некоторое
время на одном месте — в Клочках у Кравчинского. До-
машний уют не только не привлекал его, по, кажется,
даже стеснял. Кропоткин всегда рад был приютить его
в своей приличной квартирке, но упрямый бродяга редко
у него заночевывал.
— Ну сегодня-то я никуда тебя не отпущу,— сказал
Кропоткин, когда они вошли в теплую чистую комнату,
только что Лизой убранную, со свеженатертым парке-
том.
Они насладились крепким, душистым чаем (чай Кро-
поткин брал только в лебедевском магазине «Кяхта»),
и Клеменц взялся за рукопись.
Он сидел на кушетке, читал, а Кропоткин сновал из
угла в угол, нетерпеливо ожидая его замечаний. Но
Дмитрий долго ничего не говорил, только изредка хмы-
кал, улыбался, покачивал головой. Автор волновался, ку-
рил папиросу за папиросой, шагал уже быстро и нервно.
13 Алексей Шеметов
193
Наконец не выдержал загадочного, усмешливого молча-
ния друга.
— Ну что? — сказал он, остановившись.— Не прием-
лешь?
Клеменц отложил рукопись, отвалился к спинке ку-
шетки и закинул руки за голову.
— Да, картина будущего общества прекрасна! — ска-
зал он, мечтательно улыбаясь.— Никакого государства,
никакого правительственного вмешательства в дела об-
щины и в личную жизнь человека. Упраздняется частная
собственность. Все живут и трудятся равно. По принци-
пу свободного соглашения. Прекрасно!.. Ну а что, если
соглашение нарушается? Что, если я, согласившись на ка-
кую-то работу, потом откажусь?
— Ты не откажешься, потому что тебе нужна будет
пища и одежда, а община этого не даст, раз ты не ста-
нешь пополнять ее запасы.
— Значит, розгу рабовладельца заменит кусок хле-
ба? Но у нас и теперь не розгой заставляют работать, а
тем же куском хлеба.
— Теперь работник отдает все силы, чтобы прокор-
миться,— сказал Кропоткин,— а когда все население
возьмется за производительный труд и лишь за счет та-
кового будет жить, человеку не понадобится трудиться
больше трех-четырех часов в сутки. При таких условиях
труд станет жизненной потребностью. Кто же захочет
отказываться от своих потребностей? Фурье был прав —
в человеке заложено влечение к производительной рабо-
те. Эту естественную человеческую страсть исказило,
вернее, убило уродливое социальное устройство.
Клеменц задумался.
— Да, человечество ухитрилось исказить не одну
эту страсть, но и все другие,— сказал он и, взяв ру-
копись, стал читать дальше.
А Кропоткин опять шагал по комнате, думая теперь
194
об искажении человеческих страстей. В самом деле, все
они претерпели поразительную деформацию с тех пор,
как первая кучка выделившихся людей отринула труд и
отгородилась от своих собратьев. У них, выделившихся,
утративших трудовое влечение, непомерно разрастались
другие их влечения. Разрастаясь, искажались, искусст-
венно возбуждались, гипертрофировались. У тех же, на
кого легли все тяготы жизни, страсти, самые естествен-
ные, постепенно отмирали, подавленные гнетом, а труд
переставал быть природной человеческой потребностью,
терял всякую привлекательность и казался божьим нака-
занием, и только теперь пробуждается сознание порабо-
щенных, и они мало-помалу начинают понимать, что
муки людские не вечны и созданы не всевышним, а зем-
ными владыками, что власть сильных мира сего тоже не
вечна, что от нее можно, объединившись, освободиться...
Размышление прервал Клеменц.
— Ты слишком веришь, Петя, в человека, в его доб-
рое начало,— сказал он, поднявшись с кушетки, чтобы
размяться.— И слишком ненавидишь насилие, поэтому
не хочешь допустить никакой власти в будущем социа-
листическом обществе. Ты полагаешь...
Теперь Клеменц ходил взад-вперед по комнате, а
Кропоткин сидел на стуле в стороне и слушал.
— Ты полагаешь, что достаточно дать народу полную
свободу и сразу исчезнут все преступления. Очерченный
тобой общественный анархический идеал — для идеаль-
ных людей, а ведь таковых в народе мало. Может быть,
и вовсе нет. Их надо растить и воспитывать десятилетия-
ми, а то и столетиями.
— Но воспитывать человека можно только в челове-
ческих условиях,— сказал Кропоткин.— Свобода — это и
есть человеческое условие. А свобода народа и власть над
ним — несовместимы. Ты назвал описанный идеал анар-
хическим. И не ошибся. Но анархия — это не своеволие
13*
195
всех и каждого, не беспорядок, как неверно ее некото-
рые толкуют, а только безвластие, безначалие — таков
точный ее смысл, так понимал ее и Прудон.
— Хорошо, давай вместе представим то, что ты пред-
начертал. Революция совершена. Фабрики и земли от-
даны народу. Люди объединены в общины, между об-
щинами заключены договоры на обмен изделий и про-
дуктов. Освобожденный народ полон энтузиазма, все до-
бросовестно трудятся. Каждая община стремится жить
все лучше и лучше. Но вот одна из них нарушает согла-
шение, не исполняет свою обязанность перед другой. Как
тут быть? Понадобится ведь арбитр, наделенный властью,
а власть ты отрицаешь.
— Понадобится не арбитр, не прокурор, а избранный
пародом третейский суд.
— Друг мой, все эти третейские суды и хозяйствен-
ные комиссии будут совершенно бездейственны, если не
наделить их властью.
Критик поймал автора в самом узком месте. Кропот-
кин и сам чувствовал, что тут у него не вполне сходят-
ся концы с концами, но отказаться от идеи послерево-
люционного безвластия он не мог и был уверен, что опа
реальна, надо только лучше ее обосновать, подкрепить
историческими фактами.
— Третейский суд был известен еще во времена
Дмитрия Донского,— говорил Клеменц,— а Екатерина
Вторая изобрела и Совестный суд. Но история этих уч-
реждений доказала, что они бездейственны.
Тут уж сам критик попал в тесное место, выпустив
автора на простор.
— Да, третейский суд — самый древний,— подхватил
Кропоткин.— Он предшествовал государственному суду.
Последний и затер, уничтожил своего предшественника.
Постепенно, по мере укрепления монархии. Третейские
суды были действенны во времена вольных общин. По-
196
чему mw они окажутся бездейственны в свободном социа-
листическом обществе?
Клеменц промолчал. Он еще несколько раз прошел-
ся по комнате и сел на кушетку. Минут пять почитал
записку и опять встал.
— Я не нахожу места Моцарту в твоем обществе,—
сказал он.— Ни Моцарту, ни Канту, ни Пушкину, ни
Менделееву. Все люди доляшы жить за счет своего тру-
да, имеющего спрос большинства населения. У наших
крестьян нет ни малейшего спроса на сонаты и симфо-
нии.
— Он появится, такой спрос.
— Через сто—двести лет? А Моцарт должен ящать?
— Он будет занят нужным большинству трудом, но
только четыре часа в сутки.
— И как раз в эти четыре часа мы лишимся «Ту-
рецкого марша»... Вот ты пишешь тут о Дарвине. Были
бы открыты его законы живой природы, если бы он по
четыре часа работал в мастерской или на полях?
— Их открыли бы, возможно, не в пятьдесят девятом
году, а раньше, если бы все люди, скажем, с начала на-
шего века занимались производительным трудом. Дар-
вин, занимающийся вывозом нечистот, потому только ка-
жется людям абсурдом, что они не в состоянии отреши-
ться от современных представлений. Мы забываем, что
для того, чтобы появилась такая личность, как Дарвин,
нужен был подбор особо благоприятных условий в те-
чение десятилетий.
— Вот-вот, ты сам себя опровергаешь. Благоприят-
ных условий для Дарвина не оказалось бы, если бы его
дед и отец не были бы врачами, которые физически не
работали.
— Нет, благоприятных условий для открытий было
бы больше, если бы все люди занимались производитель-
197
ным трудом и, следовательно, все имели бы больше вре-
мени для образования, размышления и исследований.,
Распределение труда было полезно для социального раз-
вития, но оно становится все более вредным. Оно расчс-
ловечивает человека, замыкает каждого в свою тесную
клетку. Настает время интеграции труда. В этом спа-
сение.
— Ладно, дружок,— сказал Дмитрий,— до осущест-
вления твоего социального идеала еще очень далеко.
Я думаю, наши сильно спорить о таком далеком буду-
щем с тобой не станут.
— И все-таки мы должны ясно представлять, за ка-
кое будущее боремся. Понимаю, что действительность
будет так сложна и разнообразна, что ее не уложить ни
в какой идеал. Однако мы зовем народ не к пугачевско-
му бунту, а к революции. Не только к разрушению, но
и к построению. Никакая постройка невозможна без про-
екта, хотя бы приблизительного. Иначе перекосится все
сооружение. И рано или поздно рухнет.
— А если проект ошибочный? Сооружение тоже мо-
жет рухнуть.
— Поэтому и необходимо уже теперь серьезно об-
суждать будущее социальное построение, учитывая ошиб-
ки прошлых революций.
— Что ж, будем обсуждать,— сказал Клеменц.— Да-
вай теперь посмотрим, какие ближайшие дела ты пред-
лагаешь.— Он сел на кушетку и начал читать вторую
часть программы.
Дмитрий теперь не улыбался, не хмыкал, не покачи-
вал головой. Читал с напряженной вдумчивостью, даже
не читал, а работал, все больше увлекался, возбужденно
дакал и такал, бросал на ходу замечания.
— Да-да, главная работа — в среде крестьян и город-
ских рабочих, а с интеллигентной молодежью — только
с той, которую можно повернуть к революции... Так-так,
198
верно! Пора приступить к организации революцион-
ной партии... Да, именно так! Наша партия не дол-
жна стоять вне народа, а среди его самого... Да, только
так! Полнейшее отречение от всяких признаков барства.
Труд... Только физический труд? Для каждого народного
агитатора? Нет, здесь наши друзья вступят в жестокий
спор с тобой. Не всякий ведь сможет пахать или лить ме-
талл, как Рогачев.
— Для некоторых революционеров допускается иск-
лючение,— сказал Кропоткин.— Перелистии несколько
страниц, прочти, что там сказано. Тот из интеллигентов,
кто не в состоянии работать физически, может стать
сельским фельдшером, волостным писарем, учителем или
еще кем-нибудь, только не чиновником.
Клеменц читал дальше.
Он прочел записку уж под вечер. Поднялся с кушет-
ки и стал разминаться.
Они оба сейчас шагали по комнате, то рядом, то в
разные стороны, расходясь и сходясь, останавливаясь
друг перед другом.
— Работа твоя, Петр, весьма серьезна,— говорил
Дмитрий.— Это и программа, и, в сущности, социологи-
ческий трактат. Сдается, со временем ты оставишь геогра-
фию и уйдешь в социологию. Это твой первый шаг в со-
циальную науку. Но спор о программе предвижу боль-
шой. Послереволюционный общественный строй описан
основательно и подробно. Однако идея безвластия вызы-
вает сомнение. Ты чересчур горяч и нетерпелив. Пере-
шагиваешь, мне кажется, через какую-то послереволю-
ционную стадию. Повторяю, ты слишком веришь в че-
ловека, в его доброе начало, в его разум... Предлагаешь
сразу после революции организовать совершенно свобод-
ные общины и легко находишь в них место даже для быв-
ших владельцев земель и фабрик, а ведь помещики и
буржуи не пойдут в эти трудовые общипы.
199
— Пойдут, если захотят есть, одеваться и иметь жи-
лище.
— Нет, они возьмутся за оружие.
— Все оружие будет в руках народа.
— Ладно, оставим общественный идеал таким, ка-
ким ты его начертал. Думаю, больших возражений он не
вызовет. Потолкуем о путях революции, о работе в на-
роде. Программа предъявляет слишком суровые требова-
ния к революционерам. Все они, за небольшим исклю-
чением, должны стать в положение крестьян или рабо-
чих. Не каждому это под силу.
— Эти условия, не рахметовские гвозди, а естествен-
ные трудовые условия, как у российских крестьян, бу-
дут выковывать истинных революционеров, сильных и
волевых. Многие из нас пойдут на каторгу, и нам нужна
хорошая закалка, чтобы выдержать еще более суровые
испытания.
— Да, но в испытания надо вступать постепенно.
— Опять эта лавровская постепенность!
— Я думаю, и Лаврова нельзя отвергать напрочь.
Он неплохо вразумляет безмерно торопливых. Мы осуж-
даем Лермонтова, осуждаем подобных ему вспышкопус-
кателей, которые спешат поднимать местные бунты, а
ты вот тоже за отдельные восстания.
— Постой, Митенька, ты меня не так понял. О вос-
стании, которое назреет в какой-нибудь одной губер-
нии, у меня вот что сказано.— Кропоткин схватил ру-
копись, полистал ее, нашел нужную страницу.— «История
полна таких неожиданностей, каких вовсе не предвидел
никто из наиболее даровитых и знающих современников.
Поэтому мы никогда не взяли бы на себя решить этого
вопроса иначе, как по ознакомлении с местными усло-
виями данного случая и по обсуждении их целым съез-
дом народных деятелей...» Где же тут мое категориче-
ское «за»?
200
— Да, определенного «за» нет, но нет и «против»*
Содействие какому-либо отдельному преждевременному
восстанию, хотя бы и большому, общество отвергнет.
Твоя программа, друг мой, я бы сказал, более револю-
ционна, чем наше общество, хотя в основном ты сумел
выразить в ней наши общие убеждения и устремления.
Целиком ее (я имею в виду вторую часть) примут толь-
ко наши левые товарищи. Кравчинский, Перовская, Ча-
рушин. Принял бы и Сердюков, если бы вернулся. Ну и
я, пожалуй, поддержу тебя, старина. Так и быть — дай
руку... Программа истинно народна. Для истинных на-
родников... Ну что, побалуемся еще твоим «Жуланом»?
— Конечно, конечно.
— Ладно уж, пороскошничаем, попьем фамильный
чай, пока не совсем отрешились от барских привычек,
пока не принята твоя программа.— Дмитрий похлопал
друга по плечу и рассмеялся, и расплылось его лицо, не-
вероятно курносое, уморительно потешное в смехе.
ГЛАВА 16
Жандармы в квартире Синегубов на Шлиссельбург-
ском тракте не появлялись, и общество, потревожившись
два дня, успокоилось. В штаб-квартире на Петербургской
стороне началось обсуждение программы. Первая часть
ее, как и предсказал Клеменц, большого спора не выз-
вала. Начертанный автором идеал совершенно свободно-
го общества, общества безвластия, виделся где-то далеко-
далеко, в дымке будущего столетия. Одни верили в него,
многие не верили, но высказывали свои сомнения спо-
койно, не горячась, не стараясь разубедить верящих.
А на следующий вечер, когда приступили ко второй час-
ти программы, к обсуждению путей революции и бли-
жайших дел, завязался жестокий бой. Главная позиция
автора была неуязвима, ибо она соответствовала направ-
201
лению всего общества, но, как только обнаруживался
крутой поворот, критики сразу открывали шквальный
огонь. Кропоткин упорно защищал занятые высоты. На
его стороне, как и было предсказано другом, стояли кро-
ме самого Клеменца Кравчинский и Перовская, прихо-
дил на помощь и Чарушин. Однако ж как ни сильно
было подкрепление левых товарищей, временами прихо-
дилось отступать, соглашаться с критиками.
Программа обсуждалась несколько вечеров и была
обществом принята с некоторыми поправками и приме-
чаниями. Отпечатать ее скоренько было негде. Как раз
в эти дни приехала из московского отделения Варя Ба-
тюшкова, бывшая сельская учительница. Она и взялась
переписывать программу, снявши комнатку в доме на
углу Кирпичного переулка и Малой Морской улицы.
Жандармские синие вороны на жилище Сергея и Ла-
рисы все еще не налетали, но общество все-таки приняло
меры безопасности. Встречи с рабочими за Невской за-
ставой продолжались, по уже осторожно. Кравчинский,
вняв просьбам друзей, покинул наконец Шлиссельбургс-
кий тракт и уехал вместе с Рогачевым пилить дрова в
Новоторжский уезд. Соня Перовская, проводив «мужа»,
оставила свою квартиру и теперь тоже, как Клеменц, но-
чевала там, где ее заставала поздняя ночь,— у подруг.
Люба Корнилова передала ей связь с арестантами Треть-
его отделения, и она дважды в неделю встречалась у зна-
комой молочницы с жандармом Голоненко. Ходила она и
в рабочие артели, куда перенесена была ныне главная
работа общества. «Чайковцы» наступали, продвигаясь в
глубь рабочих окраин. Только отряд Синегубов за Нев-
ской заставой на время приутих, как бы запершись в кре-
пость, но и тут уже готовились к вылазкам.
И вдруг — налет синих воронов. Набег жандармско-
го войска. Разгром шлиссельбургской цитадели!
В ночь на двенадцатое ноября семьдесят третьего
202
года Сергей Синегуб, уже не ожидая никакого наскока,
спокойно беседовал о грядущей свободе с двумя фабрич-
ными рабочими — Филиппом Заозерским и Теодорови-
чем. Лев Тихомиров спал в углу на сдвинутых стульях,
положив под голову книги и укрывшись полушубком.
Спала за перегородкой Лариса. Спал в другой комнате на
печи истомленный великан Федя, притиснув к стене свое-
го сынишку Антошу. Спала на койке его больная жена.
Пора было и ему, Синегубу, закончить разговор с учени-
ками и лечь.
— Ну что, братцы,— сказал он,— вам ведь завтра на
фабрику, надо поспать. Вон наш Лев десятый сои, дол-
жно быть, видит.
— Такой малорослый, смирный, а имя грозное,— ска-
зал Филипп.
— Мы его Тигрычем величаем,— улыбнулся Сергей.
— Это уж вовсе грозно — Лев Тигрыч.
Что ж, этот смирный Лев станет, возможно, грозным
революционным литератором, подумал Синегуб, а сказал
другое:
— Грозны не мы, а вы. Рабочие, крестьяне. Вы дей-
ствительно будете грозной и неодолимой силой, придет
время...
И в этот-то момент и грянуло. С грохотом, таким
громким в тихой ночи, к дому подкатили экипажи. Ве-
роятно, кареты.
— Уходите,— сказал Сергей и, подбежав к окну, гля-
нул во двор. Он увидел вваливающуюся в ворота кучу
людей, черную во тьме.— Поздно, друзья,— сказал он,
отойдя от окна.— Садитесь.
И тут вломился целый отряд жандармов и полицей-
ских.
— Чья квартира? — спросил долговязый жандармский
офицер.
— Моя,— ответил Сергей.
203
— Ваша фамилия?
— Синегуб.
Сергей растолкал спящего Тихомирова.
— Вставай, Тигрыч. Посмотри, какие у нас гости.
— Обеспокоили, прошу прощения,— сказал долговя-
зый, усмехаясь.— Фамилия?
— Тигрыч,— сказал Тихомиров, протирая глаза ла-
донью.
Из-за перегородки вышла встревоженная Лариса.
— А это кто? — спросил офицер.
— Моя жена,— сказал Сергей.
— Девичья фамилия?
— Чемоданова,— сказала Лариса.
— Понятно. Остальные — гости? Больше никого? А в
той комнате?
— Там другая семья,— сказал Синегуб.
— Всем оставаться на месте,— приказал офицер.—
Квартира подлежит обыску. Поручик,— обратился он к
другому жандармскому офицеру,—не допускайте ника-
кого нарушения. Я еду за прокурором.
Когда он открыл, выходя, дверь, Сергей увидел в ко-
ридоре двух городовых. Значит, и вокруг дома расстав-
лена стража. Оцепление. Точно вооруженную шайку
разбойников явились брать. И во дворе, наверное, стоят
городовые.
Сергей поднялся и шагнул к окну.
— Сидеть на месте,— приказал поручик.
Пришлось сидеть.
А поручик расхаживал по комнате. Другие охранни-
ки стояли. Пять синих жандармов, два околоточных над-
зирателя и начальник загородной полиции.
В третьем часу ночи долговязый офицер привез тол-
стого жандармского майора Кононова и товарища проку-
рора Масловского. Начался обыск.
204
Тихомиров, мертвенно побледнев, съежившись, си-
дел в углу на стуле, совсем маленький, похожий на пе-
репуганного подростка. Его трясло, и он сжимал между
коленями сложенные ладонь к ладони руки, чтобы скры гь
их предательскую дрожь.
Сергей и Лариса, выставив на середину комнаты два
открытых чемодана, стояли рядом и спокойно наблюда-
ли, как полнотелый майор, склонившись со стула, нето-
ропливо перебирал их жалкие вещички, каждую тща-
тельно прощупывая,— не зашита ли какая-нибудь бу-
мажка. Синегубы не тревожились: нецензурные брошю-
ры, как и опасные рукописи, давно унесены и запрятаны
рабочими, а письма и всякие клочки с записями сож-
жены.
Долговязый обшарил квартиру (Федину комнату
пока оставил в покое), собрал всю наличную литературу,
сложил ее на стол и принялся просматривать.
Майор покончил дело с чемоданами и поднялся. По-
стоял среди комнаты, опершись обеими ладонями па
свой выпирающий зад, подумал, огляделся и подошел к
мусорному ящику. Сергей посмотрел на Ларису, спро-
сил ее взглядом, не могла ли она по близорукости
бросить в мусор какую-нибудь опасную бумажку.
Лариса улыбнулась, чуть заметно качнула головой —
нет, не могла.
Кононов вынимал из ящика смятые клочки оберточ-
ной бумаги, расправлял их и откидывал. И вот Сергей
увидел в его руках развернутый листок, исписанный
красными чернилами. Увидел и похолодел. Все, попа-
лись! Этот листок принес вчера рабочий Севастьянов.
Принес показать свое воззвание к собратьям — призыв к
бунту. Сергей воззвание похвалил, но заставил уничто-
жить его. Севастьянов, хорошо помнится, скомкал бумаж-
ку, но, видимо, не порвал ее и оставил на столе, а Лари-
са нашла ей место в мусоре.
205
Лариса глянула на мужа и все поняла по его застыв-
шему лицу, по угасшим синим глазам.
Майор вынул из ящика и расправил еще два листка,
годных для дела. И подошел с добычей к прокурору, си-
девшему у стола.
— Извольте полюбоваться. Воззвание и противозакон-
ные стихи.— Майор повернулся к Синегубу.— Чьему перу
принадлежит творение?
— Я не знаю, что у вас там за творения,-— сказал
Сергей.— Мало ли что может оказаться в мусоре.
— Так-так, не знаете, значит. Ну, как-нибудь раз-
беремся. Попрошу вас, Сергей Силыч, явиться завтра в
Третье отделение. В одиннадцать дня. Потрудитесь дать
подписку.
Сергей дал подписку, и грозная толпа вывалила в ко-
ридор.
— Ну, кажется, пронесло,— сказал Сергей, когда ее
топот стал затихать, проваливаясь вниз, в первый этаж.—
Во всяком случае, возьмут меня одного.
— Сережа, прости,— сказала Лариса.— Это все я, я,
близорукая!..— И она заплакала.
— Ну-ну, успокойся,— обнял ее Сергей.— Ничего
страшного. Считаю, хорошо обошлось. Это еще не раз-
гром. Друзья,— обратился он к рабочим,— ступайте во-
свояси. И предупредите товарищей. Лев, тебе надо немед-
ленно уйти куда-нибудь подальше, иначе...
Он не договорил. На лестнице опять послышался то-
пот, а через минуту в квартиру вошел начальник заго-
родной полиции с двумя околоточными.
— Предъявить виды! — командно гаркнул он.
У Тихомирова и Заозерского паспортов не оказалось,
и начальник увел их.
— А вот это гораздо хуже,— сказал Сергей.— У Льва
пет никакого вида, его не отпустят, а он давеча не-
хорошо выглядел. Я не ожидал, что так перепугается.
206
Как бы не открылся. И Филиппа, пожалуй, посадят. Но
успокойся, Лариса, прошу тебя, успокойся!
— Да как же я могла!
— Лариса, милая, не казни себя! — умолял ее Сер-
гей.— Нельзя так. У нас впереди... Утром узнаем, куда
повернет дело.
Утром они забежали к друзьям-сообщникам. У них,
оказалось, обыска не было. Синегубы несколько успокои-
лись. Посидели, поговорили и поехали на конке в го-
род. Доехали до Николаевского вокзала, вышли из ваго-
на на площадь и тут простились.
— Жди меня у Корниловых,— сказал Сергей.— Вы-
путаюсь. А если что... Нет, нас ничто не разлучит.
Лариса ждала его у Корниловых в Измайловском пол-
ку до позднего вечера. Не дождалась. Поняла — аресто-
вали. Вернулась на Шлиссельбургский тракт, зашла к
друзьям, и те сообщили ей, что прошлой ночью были так-
же обысканы квартиры фабричных и арестованы пятеро
рабочих, у которых нашли в сундуках запретные книги.
«Нас, вероятно, не тронут, а вам надо убегать»,— сказали
Ларисе друзья.
А через день арестовали их самих.
Это был уже полный разгром шлиссельбургской ци-»
тадели.
Третье отделение открыло совершенно новое в Рос-»
сии преступное дело — пропаганду в рабочей среде.
И «чайковцы» поняли, что теперь на пресечение этого
дела будут брошены главные силы жандармского корпу-
са, что надо менять тактику наступления, совершенство-
вать конспирацию, изучать сыскные приемы противника.
И спешно собравшаяся днем сходка предложила Ларисе
подробно рассказать о ночных обысках и арестах за Не-
вской заставой.
Она говорила долго, более или менее спокойно. Но
вдруг, закончив рассказ, ударила кулачком по столу:
207
— Нет, мы не оставим Шлиссельбургский тракт! Я
вернусь туда. Сниму другую квартиру. Надо разжигать
рабочих. Мы с Сергеем все втолковывали им, что бунто-
вать еще не время. Нет, надо готовить их к бунту! А то
мы все с речами, с брошюрами да с книгами, а жандар-
мы нас — в тюрьмы. У, как я ненавижу этих сипемундир-
ников! Этого толстого майора! Спокойный, вежливый,
ухмыляется. «Ну, как-нибудь разберемся». Да знать бы
мне, что столько людей заберет, и будь у меня револь-
вер, я всадила бы пулю в эту жирную равнодушную
харю.
— Рано еще стрелять, Лариса Васильевна,— сказал
с улыбкой Чайковский.
— А вы все улыбаетесь, Николай Васильевич! — воз-
мутилась Лариса.— Все «рано» да «рано». Они нас всех
переловят и засадят, и конец нашему делу. Надо бороть-
ся с этой синей сворой. Убивать их, чтоб боялись вламы-
ваться ночами в квартиры.— Лариса протянула руку к
сидевшей невдалеке и курившей Ободовской, та переда-
ла ей пахитоску, и она жадно затянулась, но тут же за-
кашлялась, отшвырнула пахитоску. И опять ударила по
столу кулачком:— Да, убивать, убивать, убивать!
К ней подсела Соня Перовская.
— Лариса, милая, успокойся. Не надо так... Завтра я
встречаюсь с нашим жандармом. Напиши записку. Пе-
редадим и записку, и листок бумаги, и кусочек каран-
дашного графита. Послезавтра получим весточку от Сер-
гея, узнаем, что и как там. Может быть, он отобьется и
скоро выйдет.
— Да я ведь, Сонечка, не только о нем,— сказала
Лариса, успокаиваясь.
— И другим, возможно, удастся выпутаться. Палить
из револьверов, дорогая, легче всего. У нас впереди ог-
ромная работа. Сложнейшая, невероятно трудная. Не за-
бывай, мы должны поднять крестьян. Их топоры и вилы
208
куда страшнее револьверов. Придет время, они захва-
тят и револьверы, да и винтовки, пушки... А Шлиссель-
бургский тракт, ты права, не надо оставлять. Но тебе
там появляться нельзя.
— Послушайте, друзья, я беру Шлиссельбургский
тракт,— сказал Кропоткин.— Я там редко бывал, не за-
примечен.
— Нет, господа,— возразил Чайковский,— работу за
Невской заставой надо совсем прекратить. На время.
Скажем, до весны.
— До весны нас всех переловят! — опять вспыхнула
Лариса.
— Весной мы все уйдем в деревни,— сказал Клеменц.
— Вот для того, чтобы уйти, надо уберечься от пого-
ловного истребления. Зачем лезть на рожон? Рабочее
дело в Петербурге можно временно приостановить. И
усилить связь с провинциальными отделениями. Стоит
даже подготовиться к перекочевке. В Москву или на юг,
в Одессу. На тот случай подготовиться, если здесь навис-
нет угроза полного разгрома. Я на днях поеду на юг, по
епархии.
— Николай Васильевич прав,— сказал Чарушин.—
Прав, что связь с провинциями — важнейшее наше дело,
особенно теперь, когда так необходимо распространить
пропаганду на всю Россию. Общество имеет своих людей,
я подсчитал, более чем в тридцати губерниях. Правда,
настоящих организаций у нас не так уж много, но они
могут быть в каждой губернии, если мы сумеем наладить
связь.
— Переписку? — усмехнулся Куприянов.— Господа,
поменьше открытой переписки. Любовные письма каждый
волен строчить сколько угодно, но деловые, без шифра,
надо прекратить. Согласны?
Сходка ответила гулом одобрения.
— Да, личные сношения были бы гораздо надежнее
14 Алексей Шемегов	209
переписки,— продолжал Чарушин,— но у нас нет пока-
мест особых агентов связи, которые бы разъезжали по
губерниям. Предложение Миши весьма своевременно.
Будем переходить на шифр. И расширять связи. Но вот
в чем я не согласен с вами, Николай Васильевич. Рабочее
дело приостанавливать нельзя. Ни в коем случае! Напро-
тив, мы должны ускорить его, успеть подготовить наших
заводских и фабричных друзей, чтоб одни из них оста-
лись действовать тут, а другие пошли пропагандистами в
деревни — на лето или навсегда. Не так ли, друзья?
Сходка опять ответила гулом одобрения. Но едва за-
тих этот гул, как послышался другой, наружный, карет-
ный. Все замерли, прислушиваясь. Было понятно, что во
двор въезжает целый поезд экипажей.
Чарушин поспешил задернуть окна шторами.
— Не тревожьтесь,— сказал он.— Это свадьба продол-
жается. Она сегодня напугала меня. Я ночевал здесь, не
захотел пойти на Саратовскую. Утром проснулся от
шума. Стук множества колес. Такой грохот, аж флигелек
наш дрожит.
— Грандиозный пир будет в доме. Как бы не забрел
сюда какой-нибудь пьяный.
— А то хозяину еще вздумается пригласить бедных
квартирантов. Купцы ведь любят расщедриться.
— Пожалуй, разойтись надо. Завтра докончим разго-
вор.
Стали расходиться. По одному и парами.
Кропоткин выходил последним. Во дворе к нему при-
варился Куприянов. По проезду, оставленному экипажа-
ми, они вышли на Петербургскую набережную.
— Пешком пройдемся? — сказал Кропоткин.
— Нет, перейдем на Выборгскую и сядем на конку.
И они пошли к Сампсониевскому мосту. Уже смерка-
лось, и Большая Невка чернела в серенькой мгле.
210
— Слышите, как шипит шуга? — сказал Кропоткин,
приоста новившись.
— Что-то снег нынче опаздывает... Петр Алексеевич,
одолжите мне свой паспорт. Я собираюсь за границу.
Сегодня хотел вынести на обсуждение это предложение,
да свадьба помешала. Поезжайте-ка на месяцок к сестре
на дачу.
— Какая ж теперь дача?
— Да я пошутил, Петр Алексеевич. Вам выезжать те-
перь никак нельзя. Вы становитесь главной силой нашей
пропаганды. Вы, Клеменц и Корниловы. Остальные заня-
ты организационным делом.
— Но вы, как и Соня, как и Чарушин, успеваете де-
лать то и другое.
— В том-то суть — то и другое. А у нас главное — про-
паганда. И тут вы — наша артиллерия.
На мосту они остановились, посмотрели на черную
реку, несущую тонкие льдинки, послушали, как шипит
шуга, и пошли дальше.
— А за границу вы действительно собираетесь? —
спросил Кропоткин.
— Да, еду. Но паспорт ваш, пожалуй, и не понадо-
бится. Мне уже обещали.
— С каким делом едете?
— Дело весьма важное. Мы должны иметь за грани-
цей наших литераторов, которые возглавили бы издание
нашей литературы и основали бы наш журнал.
— А Лавров? А «Вперед»?
— Это все-таки не то.
— Ага, и вы поняли, что не то. А ведь горой стояли
за Петра Лавровича.
— Я и сейчас на том стою. Более подходящего для
нас издателя, чем Лавров, у нас за границей покамест
нет. Надежда была, как вы знаете, на Соколова, но она
не оправдалась. Не того мы ждали от Соколова. Переиз-
14*
211
дал там своих «Отщепенцев», и все. На нас не стал ра-
ботать Сердюков напрасно, кажется, старался и риско-
вал. Впрочем, нет, пе напрасно. Вывозя ссыльных за
границу, мы пополняем там стан русских революционе-
ров, пускай хоть и не нашего направления. Да и просто
освободить невольника — тоже немалое дело.
— Вы хотите выкрасть какого-то ссыльного литера-
тора?
- Да, хочу вывезти за границу Ткачева.
— Ткачева?! О, это крупная птица. Орел. Но это че-
ловек, кажется, заговорщического склада. Едва ли будет
издавать такой журнал, какой нам нужен.
— Посмотрим. А чтобы посмотреть, надо его вывезти.
Хватит ему тут воевать в легальных журналах. И бить
Достоевского.
— Ну, Достоевского ему не избить. Достоевский от
его ударов: разве только поморщился.
Они дошли до Сампсониевского проспекта и стали
ждать конку. Разговор прекратили — люди.
В вагоне они сели рядом, но тоже не разговари-
вали.
Кропоткин вышел у Невского проспекта. Вышел здесь
почему-то и Куприянов.
— Вам куда? — спросил Кропоткин.
— В Измайловский, к Корниловым. Но я хочу прой-
тись по Невскому.
Проспект уже сиял всеми огнями, гремел и кишел. По
тротуару, в гуще движущейся толпы, даже рядом идти
было трудно, какой уж тут разговор, и они шагали молча.
Только когда дошли до Малой Морской и свернули с
Невского, Куприянов остановился и сказал:
— У меня ведь к вам еще дело, Петр Алексеевич.— Он
расстегнул пальто, достал из кармана пиджака сложен-
ную вдвое тетрадку.— Это тихомировская «Сказка о че-
тырех братьях». Кравчинский перед отъездом передал.
212
Ваш литературный комитет решил ведь ее доработать.
Так?
— Да, мы ее читали, предложили автору доработать.
— А он не стал переделывать, отдайте, мол, Кропот-
кину. Дописанную вами «Пугачевщину» я уже послал в
Женеву. Отправил и две сказки Кравчинского. Пошлю и
тихомировскую. Допишите, пожалуйста.
— Что ж, придется. Автор сидит, общаться с рабочи-
ми не может, так пусть его сказки ходят по рукам. Миша,
заночуйте сегодня у меня.
— Нет, я к Корниловым. Пройдусь еще раз по Нев-
скому и на конку.
Они стояли у Кирпичного переулка. Кропоткин по-
смотрел на угловой дом и улыбнулся.
— Дело идет,— сказал он.— Варя Батюшкова перепи-
сывает программу. Вон окно ее светится. Торопится, не
пошла и на сходку. Прекрасная девушка.
— Девушка-то прекрасная, а какова революционерка?
Мы ее совсем не знаем.
— Зато москвичи знают. Ненадежную не послали бы
сюда.
— А давайте ее испытаем. Позовем ее на какое-ни-
будь смертельно опасное дело. Скажем, налет на тюрем-
ную стражу. Или... Придумайте что-нибудь, вас опа луч-
ше знает, во мне усомнится. Придумайте, а?
А все-таки в чем-то он действительно еще мальчик,
улыбался Кропоткин, глядя на толстенького Михрютку,
сейчас особенно похожего на медвежонка — в мешкова-
том коричневом пальто, в меховой шапке с опущенными
ушами. И кто бы мог поверить, не зная близко этого
неуклюжего юнца, что он способен проворачивать слож-
нейшие тайные дела, до безумия рискованные.
— Придумали? — сказал Куприянов.— Идемте.
Они вошли во двор.
— Тут настоящий лабиринт,— сказал Кропоткин.—Ка-
213
кие-то стены, перегородки кирпичные. Я не совсем помню,
где вход. Кажется, вон за той стеной. Пройдемте туда...
Ага, вот в эту дверь надо.
Они вошли в дом, поднялись на второй этаж и оказа-
лись в узком темном коридоре. Кропоткин нащупал
рукой нужную дверь и постучал.
Батюшкова впустила их.
— Напрасно, Варенька, не спрашиваете,— сказал Кро-
поткин.— Надо предостерегаться.
— Я не успела сообразить,— сказала Батюшкова.—
Увлеклась. Программа очень интересная. Мысли глубо-
кие, обоснование серьезное. Но достижима ли такая
неограниченная свобода? Я переписываю еще первую
часть. Не столько переписываю, сколько думаю. Посиди-
те, я сию минуту закончу. Садитесь вот на скамейку,
стульев нет.
Она опустилась на табурет и стала писать, низко на-
клонясь над бумагами. Наклонись она еще чуть пониже,
и свеча, прилепленная прямо к столу, подпалила бы ее
золотистые волосы.
Куприянов сидел, а Кропоткин шагал по комнатушке.
Кропоткин не мог не двигаться, если не писал и не читал.
Правда, на сходках он не позволял себе сновать взад и
вперед.
Батюшкова отложила ручку, облокотилась на стол,
оперлась подбородком на кулачки и задумалась. Мих-
рютка смотрел на Кропоткина и мигал, мигал — ну-ну,
говори.
— Варвара Николаевна, мы пришли за вами,— сказал
Кропоткин.— Надо освободить наших товарищей. Их по-
везут сегодня в крепость.
Батюшкова встала.
— Сегодня? В какое время?
— Через час.
— Ну что ж, идемте,— спокойно сказала она.
214
Кропоткин глянул на Мишу — видел?
— Нет, Варвара Николаевна, мы пошутили,— сказал
Куприянов.
— Хороша шутка! — возмутилась Батюшкова.— Про-
веряете, что ли?
— Простите, Варя,— сказал Кропоткин, потупившись.
— Простите, Варвара Николаевна,— сказал Куприя-
нов.— Это моя затея. Глупейшая. Простите, пожалуйста.
— Ладно, ступайте, не мешайте мне работать.— И Ба-
тюшкова села к столу.
Молча, стыдясь друг перед другом, они спустились по
лестнице, молча прошли по тускло освещенным сеням во
двор, и тут Куприянов, выйдя первым, радостно вскрик-
нул:
— О, снег! Снежище! Долгожданный гость!
Снег валил так мощно, что за какие-то короткие ми-
нуты пышно устлал булыжный двор и кирпичные стены-
перегородки.
— Это хорошо,— говорил Куприянов.— Давай, давай,
заваливай наши следы. Будешь помогать нам скрываться.
— Наоборот, он будет помогать сыщикам выслеживать
нас,— сказал Кропоткин.
Они вышли на Малую Морскую. Желтые огни фона-
рей тонули в снежной гуще. Тонули и люди, призраками
двигавшиеся по тротуарам.
— Я провожу вас,— сказал Куприянов.— Такая благо-
дать. Можно купаться в этом белом море. Наши узники
прильнули сейчас к решеткам. Синегуб, наверное, риф-
мует строки. А знаете, стихи-то, черновики которых за-
брали, уже отпечатаны. В сборнике. Я позавчера получил
его с партией книг.
— Как же Сергей не сжег черновики?
— Не успел, вероятно, а Лариса бросила их в мусор
вместе с севастьяновским воззванием... Как она переме-
нилась! Тигрица. Тигрица, у которой отняли тигренка.
215
Сергей ведь был для нее не столько мужем, сколько сы-
ном, хотя она и младше его.
Кропоткин вдруг увидел ту Ларису, какой она пред-
стала в байковском доме, только что вывезенная из Вятки
Сергеем. В зал тихо вошла томная блондинка с большими
задумчивыми глазами. «Лепя, можно вас на минуту?» —
И увела в девичью половину тайно влюбленного в нее
земляка Ленечку Попова — поделиться с ним сокровенной
мечтой, как с подружкой.
— Да, отныне она будет тигрицей,— сказал Кропот-
кин.— Будет искать схваток. Пожалуй, возьмется и за
револьвер. Где-нибудь в Швейцарии она до седых волос
произносила бы речи на митингах, а тут уже готова уби-
вать жандармов. Правительство успешно готовит себе
яростных противников.— У подъезда дома коллежской со-
ветницы Кропоткин взял Мишу под руку.— Зайдите хоть
на чашку чая, если ночевать у меня не можете.
— Нет, мы засидимся, меня ждут Корниловы,— ска-
зал Куприянов.— Спокойной ночи. Со сказкой-то поспеши-
те, надо поскорее ее отпечатать.
ГЛАВА 17
Четверо братьев, спокойно живших в непроглядном лесу,
однажды увидели с вершины дерева прекрасный город
вдали, и удивились величию мира, и решили разойтись
в разные стороны, чтоб узнать, как живут люди на белом
свете, а потом сойтись и рассказать друг другу, что они
видели. И попали братья в жестокие лапы жизни, а когда
попытались как-то ей сопротивляться, она бросила их в
Сибирь. Тут-то и сошлись они. Сошлись и заплакали.
Так и оставил их Тихомиров. А Кропоткин снова отпра-
вил братьев в разные стороны света — поднимать рабо-
чий люд на врсстание.
«Ну, это, пожалуй, последняя моя письменная работа,—
216
подумал он, закончив тихомировскую сказку.— К ледни-
кам уж не вернуться. Друзей в Петербурге остается все
меньше. Придется заменять некоторых выбывших и ме-
таться из стороны в сторону».
И он действительно заметался.
Каждый вечер он торопился в какую-нибудь рабочую
артель — на Выборгскую сторону, на Васильевский остров
или на Черную Речку, в укромный трактирчик, где с не-
давних пор собиралась чаевничать одна компания фабрич-
ных. Днями он навещал тверских каменщиков на Лигов-
ке, бегал по городу, встречался с новыми товарищами,
студентами, вступающими в общество, которых надо было
подготовить к тайным делам; или обегал знакомых
книготорговцев, разыскивая нужные книги для пополне-
ния библиотек в рабочих кружках. После снегопад^ уда-
рили морозы. Кропоткин легко и стремительно носился
из конца в конец города. Укатанный и притоптанный снег
певуче звенел под его гусарскими сапогами. Чем
энергичнее он действовал, тем больше распалялся и спе-
шил. В вечерних разговорах с рабочими ой зачастую вы-
рывался из границ написанной им программы и призывал
готовиться к скорому восстанию. «А когда вы ожидаете
бунт?» — спросил его однажды ткач Никольской ману-
фактуры Матвей Тарасов, очень пытливый парень. «Вос-
стание может разразиться неожиданно,— отвечал Кропот-
кин.— Само императорское правительство ускоряет при-
ближение этого грозного события. Реформа, которую так
ждал народ, обернулась для него новыми бедами. Беспра-
вие осталось бесправием, но нужда превратилась в нище-
ту. Если правительство ввергнет народ еще в какое-нибудь
бедствие, скажем, в войну, он не стерпит — восстанет.
А война может возникнуть в любое время. По смерти ныне
здравствующего императора Александра на престол взой-
дет другой Александр, наследник. Он породнился браком с
Данией, и это как-то скажется на русской дипломатии.
217
Наследник, возможно, захочет показать себя, свою твер-
дость. Возможно, завяжет войну с Вильгельмом и Бис-
марком, и вот тут-то, когда наши войска будут брошены к
западной границе или даже за границу, народ может
поднять восстание и свергнуть монархию».— «А дожи-
вем ли мы до этого? — спросил все тот же пытливый Та-
расов.— Что, если наш кружок раскроют?» — «Ну, если
раскроют,— сказал Кропоткин,— меня сошлют на катор-
гу, а вам придется посидеть в тюрьме, и, может быть,
долго».
Он не скрывал от рабочих опасности, которая им,
объединяющимся в тайные кружки, грозила. Он хорошо
понимал, что правда — главная сила революции, что толь-
ко на правде можно основать истинно справедливое бу-
дущее общество. Понимали это и все «чайковцы», против-
ники нечаевщины, ее лжи и обмана.
— Ложь — это рак социального организма,— сказал
как-то Клеменц в споре с Ободовской, неожиданно заявив-
шей, что обман во имя высокой общественной цели иногда
может быть необходимым.
На Ободовскую так дружно все навалились, что она
растерялась, разозлилась и выскочила из комнаты. Но
вскоре вернулась, закурила, походила, походила и при-
зналась, что брякнула необдуманно и спорила из глупого
упорства.
Это было в квартире Кувшинской на Саратовской
улице. Именно здесь, у Ани Кувшинской, в ее длинной,
как коридор, комнате с отгороженным глухим закоулком
(в нем хранилась «маскарадная» одежда), собирались
теперь ежедневно «чайковцы». Приходили сюда ранним
вечером, наскоро обедали, обмениваясь новостями, и рас-
ходились по рабочим артелям. На сей раз задержались
со спором-то. Поспешно бросились переодеваться в за-
коулок.
— Толя! — вскрикнула в комнате Кувшинская.—*
218
Родненький, вырвался-таки! Друзья, друзья, явился наш
Сердюков!
Друзья вылетели из закоулка, окружили Анатолия и
принялись его обнимать, целовать, тормошить, расспра-
шивать, а он ничего не мог выговорить, стиснутый со
всех сторон.
— Господи, да дайте нам посмотреть на него! —
взмолилась Соня Перовская.
Друзья отступили.
Сердюков стоял посреди комнаты и ребячески улы-
бался. Он был в бобровой шубе нараспашку, в клеенча-
той фуражке и летних стареньких ботинках.
— Не с царского ли плеча на тебе шуба-то? — спросил
Клеменц.
— Нет, возьми чуть пониже,— сказал Анатолий.—
С генеральского.
— Не генерал ли взял тебя на поруки?
— Нет, генеральша. Моя давняя знакомая. Екатери-
на Александровна. Узнала о моей участи и сжалилась.
Шучу. Я ее впервые сегодня увидел. Взяла на поруки
по чьей-то просьбе, Думаю, доктор Веймар ее сговорил.
— Садитесь, поешьте, Толя,— сказала Кувшинская.—
Ведь голодны, наверное?
— Что у вас тут? — сказал Сердюков, глянув на
стол.— Хлеб, колбаса, и только? Нет, братцы, Екатерина
Александровна по-барски меня накормила. Вот чайку
нашего коммунного с удовольствием выпью. У генераль-
ши — кофе, а от кофе я уже отвык.— Он снял шубу и
бросил ее на диван.— Шубу надо завтра отнести гене-
ральше. Меня ведь взяли в самарском общественном
саду, в летнем облачении. Придется вам артелью купить
мне какое-нибудь пальтишко... А вы что-то все в полу-
шубках?
— Конспирация,— сказала Александра Корнилова.—
Теперь не рабочие к вам ходят, а мы к ним.
219
— Но войска наши все же наступают?
— Наступают, несмотря на шлиссельбургский раз-
гром.
— Ты где ночевать будешь, Анатолий? — спросил
Кропоткин.
— У Низовкина.
— Опять к Низовкину? — сказал Куприянов.— Мы к
нему уже не ходим. Библиотеку давно передали рабо-
чим. Что тебя тянет к нему?
— Так ведь мы сожители. У меня там книги нуж-
ные остались в чемодане.
— Идем ко мне,— сказал Кропоткин.— Я часа через
два вернусь. Завернем к Низовкину, захватишь чемодан.
— Братцы, дайте ночевать в старом логове. Потом
приму кочевой образ жизни. Мне теперь задерживать-
ся на одном месте нельзя. Третье отделение без присмот-
ра меня не оставит.
— Хорошо, я утром прибегу к Низовкину за тобой,—
сказал Кропоткин.
Утром он проснулся необычно поздно, потому что не
спал почти всю ночь, возбужденный встречей с Анато-
лием. Вскочил с кушетки в десятом часу. Было уж не
до гимнастики. Он поспешно умылся, оделся, выпил чаш-
ку чая (Лиза тут как тут) и побежал на Выборгскую.
На Невском он столкнулся с ротой дворцовых грена-
деров, возглавляемой лейб-гвардейским офицером. Рота
шествовала со стороны Зимнего. Шествовала торжествен-
ным маршем, со знаменем. Мостовая, покрытая слоем
укатанного снега, гулко взвизгивала под четкими шагами
гренадеров — «вжиг, вжиг, вжиг».
Кропоткин приостановился, проводил роту взглядом
и увидел вдали на проспекте толпы людей. Что там та-
кое?.. Ах да, сегодня ведь на Александрийской площади
торжество. Открытие памятника Екатерине. Как далеко
ты ушел от жизни двора, бывший паж его величества!
220
Забыл о предстоящем торжестве. Вчера у Кувшинской
об этом говорили. В семь утра в Петропавловской кре-
пости палили пушки, а ты и не слышал. Наверное, за
час до этого только заснул. Надо все-таки пойти посмот-
реть на российскую Семирамиду. Она уже давно стоит
па площади под покрывалом, ожидая встречи с потом-
ками.
За Полицейским мостом по обеим сторонам проспекта
толпились люди (па мостовую их не пускали городовые).
Кропоткин шел по левому тротуару. От Большой Коню-
шенной приходилось уже просто продираться сквозь
плотную толпу. До Александрийской площади он доб-
рался как раз в то мгновение, когда с высоченного мону-
мента поползло вниз белое полотняное покрывало и из-
под него высвободилась Екатерина. Она предстала перед
потомками не с протянутой, как у Петра, державной
дланью, а с опущенными руками, точно успела понять,
что Россию ей не вздыбить.
Под императрицей, окружив пьедестал, сидели ее
орлы. Кропоткин их; изваянных, еще не видел и сейчас
разглядеть издали не мог, но он знал, кто там сидит,
знал, что среди Екатерининых государственных воротил
посажен и знаменитый поэт, ее певец, впрочем, и воро-
тила тоже.
Рота дворцовых гренадеров взошла на подножие па-
мятника и замерла в почетном карауле. На площадь
вскоре должен был прибыть царский поезд. Кропоткин
не стал ждать. Протиснулся к тротуару и начал проби-
раться в обратную сторону.
Чем дальше уходил он от места торжества, тем реже
становилась толпа на тротуаре. От Полицейского моста
он шёл уже свободно, не теснясь.
Он пересек Большую Морскую и тут увидел впереди
царскую процессию,; выходившую на проспект с Дворце-,
вой площади. Забытое пажеское прошлое вдруг встрепе-
221
нулось в нем, толчками забилось сердце. Когда шествие
приблизилось, он сошел на мостовую и остановился в
двух шагах от тротуара, отделившись от других прохо-
жих, тоже остановившихся.
Впереди процессии чеканно шел лейб-гвардии кав-
казский казачий эскадрон собственного императорского
конвоя. За эскадроном — двенадцать юнкеров грузинско-
го конвойного взвода. За юнкерами — конюшенный офи-
цер верхом. За ним — голубая позолоченная карета импе-
ратрицы с конвойным командиром и обер-шталмейстером
по сторонам. За каретой — император на белом коне.
Царь высвободил подбородок из воротника, повел голо-
вой в сторону и глянул на Кропоткина, угрюмо, недо-
вольно поморщившись, кажется. За императором шли (о,
братушки!) четверо пажей в легких шинелях с позумен-
тами, в касках с белыми плюмажами, в сияющих сапогах,
туго обтягивающих ноги. Прозябнете, братцы, на пло-
щади-то, подумал Кропоткин, провожая их взглядом.
За пажами ехали четверо придворных конюхов, за ними
шествовали великие князья, министры.
Кропоткин повернулся к тротуару и пошагал дальше,
пошел быстро, срываясь даже на бег. Пажеские его чув-
ства, так неожиданно вспыхнувшие, сразу потухли, и он
устыдился их, устыдился тем более, что, пока он, как
восторженный юнец, глазел на царскую процессию, его
ждал у Низовкина друг, только что вышедший из тюрь-
мы. Анатолий, очевидно, уже покинул свое «старое ло-
гово». Черт понес на Александрийскую площадь, как
будто не успел бы увидеть изваянную Екатерину... Импе-
ратор заметно постарел. И помрачнел. Едет на торжество,
а угрюм. Что это он так посмотрел? Узнать своего быв-
шего пажа, конечно, не мог. Не Каракозов ли ему вспом-
нился?
И Кропоткин увидел глазами императора себя, стоя-
щего на мостовой, бородатого, в синей шубе с бурым
222
енотовым воротником, в серой собачьей шапке (вчера
ушел от Кувшинской в «маскарадной» шапке, забыв на-
деть свою поярковую шляпу). Да, он мог показаться по-
дозрительным императору. Но нет, Александр не трус-
лив, а каракозовский выстрел уже забыт за эти семь лет,
довольно спокойных для него. Однако усиливающаяся
правительственная репрессия, пожалуй, вызовет покуше-
ния. Позавчера едва отговорили юного горячего одессита
от убийства царя. Приехал ведь с твердым намерением
убить Александра. Вот сегодня он, может быть, и за-
стрелил бы его. Очень решительный юноша. Волевой,
упорный. Наши, собственно, и пе смогли его отговорить,
вынуждены были заявить, что помешают ему силой.
Пришлось пригрозить. Благодарите нас, ваше величество,
за то, что сегодня останетесь живы. Но не вас, государь,
мы защищаем, сдерживая нетерпеливо-горячих, а свое
революционное дело. Интересно, каким вернулся Сер-
дюков? Не подтолкнула ли его тюрьма-то к более реши-
тельным действиям, действительно военным? До летнего
своего ареста он пользовался лишь словами военными,
представляя пропаганду как наступление. Теперь, мо-
жет быть, предложит вступить в прямой бой с жандар-
мами, обозленный. Нет, этот человек, похоже, совсем
лишен чувства злости. Слишком жизнерадостен, весел.
Он и на баррикадах будет драться весело, как бы играю-
чи. Застану ли его у Низовкина? Вероятно, ушел куда-
нибудь.
Нет, Сердюков еще не ушел, но он уже стоял в при-
хожей в генеральской бобровой шубе и с чемоданом в
руке, когда Низовкин открыл дверь Кропоткину.
— А, вот и попутчик,— сказал Анатолий.— Ты па Са-
ратовскую, Петр Алексеевич?
— Нет, я за тобой, поедем на Малую Охту,— сказал
Кропоткин.
223
— Куда?!—удивился Анатолий.— Зачем мне на Ма-
лую Охту?
Кропоткин незаметно толкнул его локтем в бок.
— Я нашел там хорошую квартирку. Спокойную, удоб-
ную. Никто не будет мешать заниматься. Тебе же надо
закончить нынче свою Медико-хирургическую.
— Да нет, с академией уже кончено,— сказал Сердю-
ков, не поняв знака Кропоткина.— Меня уж отчислили,
наверное.
— Не отчислили,— сказал Кропоткин.— Я узнавал,
не отчислили. Идем.
— Идем, идем.
— Так куда же ты сейчас, Анатолий? — спросил Ни-
зовкин.
Сердюков посмотрел на Кропоткина и пожал пле-
чами.
— На Малую Охту,— сказал Кропоткин.
— Таитесь все от меня,— сказал Низовкин.— Нехо-
рошо. Чем я не угодил вам?
— Никакой тайны, Александр Васильевич,— сказал
Кропоткин.— Мы едем на Малую Охту.— Он взял Сер-
дюкова за локоть, вывел его в коридор и, закрывая дверь,
оглянулся на Низовкина. Тот стоял посреди прихожей,
опустив голову, обиженный, неприкаянный, в линялом
голубеньком халате, в растоптанных домашних туфлях.
Кропоткину стало жалко его.
Они вышли на улицу, и Сердюков жадно вдохнул
морозного воздуха.
— Как хорошо! Свежо, просторно, гуляй сколько хо-
чешь. Воля. Куда мы? В самом деле на Малую Охту?
— Да нет, я придумал. Хотел, чтоб Низовкин потерял
твои следы. Идем к Ане Кувшинской.
— Вот это конспирация! — захохотал Сердюков.—
Сашка же в окно увидит, что мы не садимся на извоз-
чика, а сворачиваем на Саратовскую. И напрасно мы от
224
него таимся. Я давно предлагаю принять, но Куприянов
все против. Слишком мы разборчивы. Да, Сашка несколь-
ко самолюбив, капризен, а все-таки хороший парень.
— Надо с ним раз навсегда решить. Наш он или пе
наш? Если наш, пускай очищается от самолюбия и тще-
славия. Тут без тебя он пытался склонить рабочих на
свою сторону, снискать у них особое отношение к себе.
И знаешь, хотел покорить их грубым просторечием, саль-
ными анекдотами. Я, дескать, не какой-нибудь нежный
интеллигентик, я ваш, идите за мной.
Они свернули с Астраханской в проулок и вышли на
Саратовскую — к трехэтажному кирпичному дому, в ко-
тором ютилась Кувшинская, обратившая свою квартирку
в пристанище друзей. У подъезда Сердюков придержал
Кропоткина.
— Подышим,— сказал он, опустив чемодан на льди-
сто-снежную мостовую.— Изголодался по свежему воз-
духу.—- Он оглядел знакомую улицу.— Ну вот, я снова
на нашей Выборгской. Не верится даже. Значит, аресты
за Невской заставой не остановили пропаганду. И пе
остановят.
— Если не разгромят нас нынче. Клеменц предсказы-
вал, что в этом году нас загребут.
— Нет, в этом году не арестуют,— уверенно сказал
Сердюков.— Дальше Шлиссельбургского тракта Третье
отделение в ближайшее время не пойдет. Потеряло сле-
ды. Арестованные, видать, крепко держатся. Так что
скорых налетов не будет.
...Налетов и в самом деле больше не было. Минул
ноябрь, шел декабрь, а синие вороны не налетали.
И «чайковцы», понимая, что нападений все-таки не из-
бежать, торопились сильнее разжечь свое дело, чтоб оно
не потухло, когда сами они окажутся в Петропавловской
крепости и на каторге. В Петербурге его примут рабо-
чие. Заводские будут раздувать пламя в столице, а фаб-
15 Алексей Шеметов
225
ричные пойдут с факелами по деревням. На то, чтобы
это сбылось, и были теперь направлены главные силы
петербургских «чайковцев». Но не свертывались и другие
дела. Куприянов похитил из Псковской губернии ссыль-
ного литератора Ткачева и вывез его за границу, откуда
должен был переправить с помощью знакомых контра-
бандистов большую партию книг и брошюр. Сердюков,
возобновив работу со своими заводскими давними друзья-
ми, одновременно занялся разработкой шифров и конспи-
ративной связью. Перовская все глубже проникала в
тайны Третьего отделения, не оставляя, однако, занятий
в фабричных артелях. Чайковский уехал на юг — «до
епархии», как он говорил. Кравчинский и Рогачев, пиль-
щики, прокладывали путь в народ — ходили по дерев-
ням Тверской губернии глашатаями грядущего кресть-
янского восстания.
Готовящийся поход в деревни затронул и рабочих.
Собрались в путь трое фабричных — Крылов, Абакумов
и Шабунин. Первым снимался с места Гриша Крылов.
Он уезжал в Тверскую губернию книгоношей. Уезжал
на второй день после рождества, под вечер.
Кропоткин зашел к нему проститься в байковский дом,
бывшую обитель коммуны, ныне занятую рабочей ар-
телью* Сожители Крылова были на фабрике и не могли
проводить его. Следовало бы прийти на эти знаменатель-
ные проводы всем «чайковцам», но неотложные дела
не дали им собраться, а Кропоткину предстояла ве-
черняя встреча с рабочими в трактире на Черной Реч-
ке, и он смог перед этим завернуть по пути в дом Бай-
кова и повидаться с отъезжающим фабричным другом.
Они сидели в большой комнате за большим артель-
ным столом. Пили чай на прощанье (артельная повариха
принесла им огромный самовар красной меди).
— Великое дело начинаешь, Григорий. Федорович,—
говорил Кропоткин.— За тобой пойдут десятки, а то и
226
сотни фабричных. И хорошо бы, чтоб все вот с такими
коробами.— Он показал на стоявшую возле стола ивовую
корзину с крышкой, набитую книжками.— Как дума-
ешь, пойдут за тобой другие?
— Шабунин идет,— сказал Крылов,— Абакумов идет,
пойдут, думаю, еще некоторые, только летом, после пет-
рова дня.
— Дело-то весьма опасное. Ты вот завалил запрещен-
ные книжки цензурными, но полицейские могут пере-
рыть твою корзину, обнаружить крамолу и арестовать
тебя.
— Волков бояться — в лес не ходить. Шовелев не бо-
ялся.— Так по-русски называл Крылов Шовеля, француз-
ского книгоношу, вестника и участника Великой рево-
люции, героя эркман-шатрианского романа, переложен-
ного Клеменцем.— Я у Шовелева кое-чему научился.
— А скажи, Гриша, тебя Шовель и подтолкнул от-
правиться в этот путь, верно?
— Да, я как прочитал книгу, сразу загорелся.
— Желаю тебе, друг мой, всяческих удач. Действуй,
просвещай своих деревенских собратьев. Придет время,
и ты, может быть, окажешься в Национальном собрании,
как Шовель. Депутатом от крестьян.
— У нас, поди, будет не так, как было во Франции в
то время,— сказал Крылов.— Или так же? Может народ
заставить нашего царя, чтоб он созвал Генеральные
штаты?
— Видишь ли, Григорий Федорович, мы, как ты зна-
ешь, за полную социальную революцию, истинно народ-
ную, которая должна смести не только царя, но и все
основы помещичьего уклада и капитализма. Но пра-
вительство может отсрочить такую революцию. Под напо-
ром грозных событий оно может отступить от тепереш-
него пути. Может дать некую политическую свободу, со-
звать какой-нибудь представительный собор и позволить
15*-
227
ему выработать умеренную конституцию. Тогда жизнь
станет посвободнее, но порядок, разделяющий людей на
богатых и бедных, сохранится. Хотел бы ты этого?
— Нет, пе хочу.
— Так давайте уж агитировать за полную социаль-
ную революцию.
— Постараемся... Мне уж пора трогаться, Петр Алек-
сеевич.
Они поднялись, стали одеваться.
И тут влетел Чарушин, разрумянившийся, запыхав-
шийся, в полушубке нараспашку.
— А, застал все-таки! — сказал он и обнял Крыло-
ва.— Ты уже выходишь? — Он вынул из кармана деся-
тирублевую кредитку.— Возьми па дорогу, от Корнило-
вых. Они обе обнимают тебя, прийти, к сожалению, не
смогли. Посидим, не спеши, отвезем тебя на лихаче.
Пять минут — и ты на вокзале.
— Нет, вам провожать нельзя. И выходить вместе
нельзя.
— Да, нельзя,— согласился Чарушин.— Молодец, хо-
рошо соображаешь. На помощь к тебе приедет Клеменц.
Я только что виделся с ним, он охотно согласился пора-
ботать в деревне.
— Ладно, буду ждать его в Андреевском, он знает
это село.
— Ну, что еще? — сказал Чарушин.— Кажется, обо
всем вчера договорились. Не станем тебя задерживать,
а то опоздаешь на поезд. Отвезти не позволяешь. Сразу
за углом хватай извозчика, они непрерывно шьют по
Сампсониевскому. Счастливого пути, друг.— Он обнял
Гришу. Обнял его и Кропоткин.
Крылов застегнул полушубок, надел лохматую со-
бачью шапку и грубошерстные пестрые варежки. Под-
нял корзину, накинул ременную лямку на плечо.
— Прощайте, друзья,— поклонился он и вышел.
228
Друзья, не раздеваясь, сели к столу. Чарушин налил
себе чаю в Гришину чашку.
— Мы можем больше с ним не встретиться,— сказал
Кропоткин.— Вот здесь ты меня познакомил с учениками.
Прошел год с лишним, и вот они уходят. Хорошо, конеч-
но, а расставаться тяжко. Как сложится их судьба? Шо-
вель не угодил в тюрьму, а наш Гриша едва ли избежит
ее. Россия.
— Не надо предвещать, дружище,— сказал Чару-
шин.— Не будем думать о тюрьме. Полагаю, она еще
далеко.
Не один Чарушин, но и все «чайковцы» стали уж ду-
мать, что тюрьма еще далеко: прошло после шлиссель-
бургских арестов полтора месяца, а набеги не повторя-
лись.
Истек семьдесят третий год. В предпоследний день
его Кропоткин, провожая Клеменца в Тверскую губер-
нию, вспомнил осенний разговор с ним.
— А ведь не сбылось твое предсказание,— сказал
он.— Нас не загребут в этом году.
— Начали загребать, да остановились,— сказал Кле-
менц.— Наполовину сбылось.
Они стояли на дебаркадере Николаевского вокзала
перед вагоном поезда, готового вот-вот двинуться. Дмит-
рий был в меховой шапке и овчинном полушубке, но по
привычке все кутался в плед. Нагольный полушубок и
плед! Только Митенька мог так нарядиться. Сменил
пальтишко, сменил рыжую шляпенку, а с этим ветхим,
обшарпанным пледом расстаться не хочет.
— Ты будешь отпугивать мужиков,— сказал Кропот-
кин.
— Что ты имеешь в виду?
— Этот студенческий плед.
— А я в сумке буду его носить. Будет чем укрыться.
В мужицкой избе постелепки лишней не водится.
229
— Присмотри там за Гришей, пускай поосторожнее с
нашими брошюрами.
— Он парень сообразительный.
Ударил колокол, и Клеменц кинулся в вагон, не об-
няв друга, даже не подав ему руки. На подножке он обер-
нулся.
— Выпей, Петя, за меня бокал шампанского в Но-
вый год.
...Новый, год Кропоткин встретил в кругу старых зна-
комых. Захотел еще раз подняться в аристократические
верхи и проведать, каковы там ныне веянья.
Человеку, впервые попавшему в высший свет, эти
веянья показались бы весьма прогрессивными. Но Кро-
поткин, слушая новогодние застольные речи, скоро убе-
дился, что ничего нового в настроении фрондирующих
дворян не появилось. Гости его бывшего друга говорили
о медленности эволюции, о косности русского народа, о
гражданском долге дворянской интеллигенции. Россию
надо всколыхнуть. Так понесемте же, господа, свет в
темные деревни, поможем мужику, нашему несчастному
собрату, выбраться из невежества и нужды, пойдем на
жертвы во имя возрождения страны, которая так смело
рванулась вперед с конца минувшего правления, но вот
опять остановилась. Надо решительнее менять государ-
ственные порядки, следуя великому замыслу реформ.
Кропоткин понимал, что господа эти действительно хотят
изменения коснеющих порядков, но только такого измене-
ния, какое бы не нарушило их собственного благосостоя-
ния. Наигранное великодушие. Искусственное возбужде-
ние. Выспренние обкатанные речи, заученные изящные
позы и движения, холодное сияние улыбок. Ослепитель-
ный блеск поверхности. Не заглянешь, не пробьешься ни
в одну душу. Торжественная праздничная ложь. Удру-
чающая, удушливая.
Он ушел с этого вечера с тяжелой тоской. Хотелось
230
бежать к друзьям и отдышаться среди них в чистом воз-
духе искренности. Но он ни с кем не договорился о
встрече и не знал, кто где проводит новогоднюю ночь.
Пришлось пойти к себе на Малую Морскую.
Он вынул из поставца бутылку шампанского, подер-
гал шнур сонетки и стал ждать Лизу. Только с ней
можно было теперь посидеть и поговорить. Минут пять
шагал по комнате, но Лиза не появлялась. Он еще по-
дергал шнур, еще походил. Нет, Лиза не бежала к нему,
не слышно было ее торопливых шагов, не стучали в кори-
доре каблучки ее туфель. В чем дело? Не легла же она
рано спать в такую ночь. Ах да, у барыни, конечно,
полно гостей, и все горничные сейчас наверху. Лиза пе
слышит звонка. Досадно. Пойти бы на Выборгскую, в
дом Байкова, но Крылова там нет, уехали Шабунин и
Абакумов, разбрелась, наверное, вся артель. У Кувшин-
ской на Саратовской, ясно, никого — решено было па
Новый год там не собираться. Тоскливо. И голова чу-
гунная.
Он снял свои гусарские сапожки, вытянув голенища
из-под люстриновых синих панталон. Прилег на кушет-
ку, не раздеваясь. И вскоре уснул.
Встал он только днем. Побежал на Выборгскую к Ане
Кувшинской. Та еще спала. Поднялась на стук, отки-
нула дверной крючок и тут же юркнула под одеяло.
— Простите, разбудил вас, Анна Дмитриевна,— ска-
зал Кропоткин, войдя в комнату.— Мне бы разыскать
кого-нибудь из наших. Не подскажете? Вас вчера вече-
ром никто не навестил?
— Я сама уходила к подруге, квартира была на зам-
ке,— сказала Кувшинская, прикрыв рукой зевок.— Нико-
лай, как вы знаете, давно уж здесь не ночует.
Николай Чарушин, Анин земляк и друг, ее будущий
муж, еще осенью перешел на нелегальное положение,
покинул здешний закуток и менял места ночлегов.
231
— Кого бы мне разыскать,— сказал Кропоткин, по
отходя от двери.— Где может быть Сердюков?
— Вот его вы найдете. Он сегодня будет на сходке
у рабочих. Уже там, вероятно. В Измайловском полку.
Вы еще не бывали там? Пойдете от нашей бывшей штаб-
квартиры по Тарасовскому переулку, свернете вправо в
Седьмую роту, третий или четвертый дом слева. Дере-
вянный флигель во дворе. Там будут рабочие с Василь-
евского острова, с Выборгской, а главное — из-за Невской
заставы. Анатолий пытается возобновить работу на
Шлиссельбургском тракте.
— Спасибо, Анна Дмитриевна, я побегу...
Он побежал на Сампсониевский проспект — на копку.
Через час он был уже в деревянном флигеле, в боль-
шой комнате, забитой людьми в полушубках. Рабочие
стояли плотными кучками. В каждой кучке шел свой
разговор. Комната полнилась гулом. Кропоткин постоял
у двери, протиснулся немного вперед и остановился, не
зная, что делать. Никого из знакомых вокруг себя он пе
видел. Стоял и недоуменно озирался. И вдруг кто-то по-
ложил на плечо ему руку. Он обернулся — Игнатий
Бачин!
— Здорово, Бородин. С Новым годом. Кого ищешь,
Степуру? Идем.— Бачин взял Кропоткина под руку и
провел его через толпу в другую комнату, заставленную
переплетными станками.
В этой комнате людей было меньше, и они сидели на
лавках у стен. Сердюков (Степура по кличке) стоял в
углу с Петром Алексеевым и читал какие-то рукописные
листки. Бачин подвел к нему Кропоткина.
— О, Бородин! — обрадовался Сердюков.— Очень хо-
рошо, что пришел. Я хотел говорить сегодня о западных
рабочих, как они наступают на капитал, но ты лучше
меня это знаешь. Петр, познакомься с моим приятелем,—
сказал он Алексееву.
232
— А мы уже знакомы,— улыбнулся тот.— Встреча-
лись за Невской заставой.
— Лх так? Я и не знал.— Сердюков подал Алексееву
листки.— После дочитаю. Хорошо пишешь, горячо. Ну,
пойдем, Бородин, я представлю тебя.
Выйдя в большую комнату, они встали у стены.
— Друзья, братцы! — прокричал Сердюков, и люд-
ской гул приутих.— К нам пришел мой приятель. Он бы-
вал за границей и может рассказать, что там видел.
Послушаем?
— Послушаем! — многоголосо ответила толпа.
— Рассказывай, Бородин,— сказал Сердюков.
Кропоткин, ростом невысокий, почти прижатый к
стене, не видел людей, стоявших поодаль. Говорить так,
видя только тех слушателей, что стоят перед тобой,
было трудно. Но надо было начинать, и он начал:
— Я был в Швейцарии как раз в то время, когда...
— Нам не видно! — крикнул кто-то вдали.
— Пускай покажется!
— Дайте ему скамейку!
Тут рабочие, столпившиеся у открытой двери в смеж-
ной комнате, выдвинули оттуда скамью. Кропоткин под-
нялся на нее и увидел всю большую комнату, плотно
заполненную людьми до самых входных дверей.
— Я попал в Европу через год после того, как над
ратушей Парижа взметнулось красное знамя Коммуны.
Парижская коммуна давно уже была уничтожена, по
правительство Тьера продолжало вылавливать коммуна-
ров и бросать их в тюрьмы. Многие из них скрывались
в Швейцарии, готовясь к новым битвам. С некоторыми
мне удалось познакомиться. Они рассказывали, как герои-
чески защищал парижский пролетариат свою Коммуну.
Рассказывали и о страшной кровавой расправе. Комму-
нары и коммунарки даже умирали героями и героинями.
Я и сейчас вижу, как пленные женщины-коммунарки,
233
одетые в мундиры Национальной гвардии, идут на Ван-
домскую площадь принять смерть. Их сотни. Они идут
стройно, гордой поступью, вызывающе улыбаясь ярост-
ной буржуазной толпе, облепившей с обеих сторон ули-
цу.— Напряжение слушателей, просто физически ощу-
тимое, мгновенно разогрело Кропоткина. Он почувствовал
в себе ту горячую дрожь волнения, какую всегда вызы-
вало в нем искреннее внимание рабочей аудитории. Го-
лос его тоже дрожал, вибрировал.— С одной девушки,—
говорил он,— перед казнью версальский офицер сорвал
кепи. Она вырвала ее у этого озлобленного версальца и
влепила ему пощечину. Девушка так пылала гневом, что
офицер побоялся тронуть ее. Она встала под пулю в ком-
мунарской кепи, гордо вскинув голову. Расправа с ком-
мунарами, беспощадная, зверская, не напугала европей-
ский пролетариат. Восемнадцатого марта, в первую го-
довщину Парижской коммуны, я был на митинге в ма-
сонском храме, занятом ныне Женевской секцией Интер-
национала. В этот огромный храм собралось больше двух
тысяч рабочих. Дорогие друзья, если бы вы слышали
речи женевских рабочих! Именно там я поверил в непо-
бедимую, ничем не сокрушимую силу народа. Я видел
не митинг, а целую армию борцов, готовую в любой мо-
мент пойти в бой за свободу. И такие армии создаются
не только в Швейцарии, но и в других европейских стра-
нах. Рабочие не хотят больше терпеть бесправие и ни-
щету. Пришла пора отнять богатство у тех, кто не имеет
на него никакого права. Пора трудовому люду предъя-
вить свои права на довольствие и свободу.— Он говорил
все более взволнованно. Говорил о том, как европейский
пролетариат уже предъявляет эти права, как русский
народ может завоевать их — именно завоевать, завоевать
оружием, поскольку мирная политическая борьба в Рос-
сии невозможна.
Когда он спустился со скамьи, его окружили и увлек-
234
ли в глубь толпы, засыпали вопросами. Только часа
через два толпа эта стала редеть. Еще через час большая
комната опустела (не могли же люди до вечера держать-
ся на ногах). С Кропоткиным остался один Бачин (Сер-
дюкова Алексеев увел к себе за Невскую заставу).
— Ну, Бородин, ты действительно наш,— сказал
Игнатий.— Не то что другие интеллигенты.
Ага, значит, он все-таки не совсем преодолел свое
неприятие интеллигенции, подумал Кропоткин.
— Понимаешь, тебе веришь,— продолжал Бачин,—
веришь, что ты по-настоящему болеешь за народ. Не
притворяешься. Другие приспосабливаются к нашему
брату, показывают свою простоту, нарочно говорят по-
мужицки, а я им не верю.
— И Степуре?
— Нет, Степура тоже наш. Он как будто вовсе не
интеллигент. Лучше всех ваших. Ему я поверил сразу,
а к тебе долго присматривался.
Игнатий проводил Кропоткина до Технологического
института. Тут Кропоткин сел в вагон конки. Сел к окну,
потер пальцами заиндевевшее стекло, очистил маленький
круг и глянул в него. Игнатий все еще стоял посреди
улицы, засунув руки в карманы полушубка. Вагон рыв-
ком двинулся и загремел на промерзших рельсах. Бачин
остался позади.
Ничего, Игнатий, думал Кропоткин, скоро ты пове-
ришь и всем нашим... Да, рабочие хотят объединения,
если даже в такой праздник собрались потолпиться в
квартире своих товарищей, кустарей-переплетчиков. Не
пьянствовать пришли, а поговорить между собою и по-
слушать рассказ о жизни западных собратьев. Может
быть, в наступившем году нам удастся объединить на
федеральных началах все рабочие кружки в общую сто-
личную организацию. И может быть, к концу года мы
сумеем превратить наше общество в народную револю-
235
ционную партию. Не возобновились бы только аресты, а
они, похоже, скоро не возобновятся. Сердюков прав, Тре-
тье отделение потеряло следы.
ГЛАВА 18
Но прошло только четыре дня нового года, и Третье
отделение двинуло войска. В ночь па пятое отряд жан-
дармов напал на одну из многих студенческих квартир,
в которых находил ночной приют Чарушин. Ночлежные
места его были в разных концах города, но именно сюда
он пришел в эту ночь, сюда, на Петербургскую сторону,
в дом на Большой Невке, где жил его друг и где сту-
денты, готовившиеся к весеннему походу в народ, уст-
роили учебную слесарную мастерскую. И именно здесь
засел отряд жандармов. Выходит, шпионы хорошо изу-
чили пути кочевника. В следующую ночь другой отряд
синемундирников ворвался в квартиру Корниловых, за-
брал обеих сестер и Перовскую. Их захватили в тот
момент, когда они заканчивали шифрованное письмо
Куприянову в Швейцарию. Авторы не сумели уничто-
жить свое послание (конспираторы не научились еще бы-
стро соображать и решительно действовать). Кроме
письма и крамольных книг у Корниловых нашли фран-
цузский словарь, на котором обнаружили подпись Сине-
губа — след, ведущий из-за Невской заставы в Измай-
ловский полк. Значит, сыск мог теперь связать шлис-
сельбургские дела с измайловскими и выборгскими. Вско-
ре была схвачена Лариса Синегуб — на Петербургской
стороне.
Итак, штабу общества грозила гибель. Его возглавляли
теперь лишь трое — Кропоткин, Кувшинская и Сердю-
ков. Им можно было покинуть Петербург и спастись, но
тогда общество осталось бы совсем обезглавленным. Это-
го они допустить не могли. Решили до конца оставаться
236
на месте и не терять связи с губернскими кружками.
Кропоткину было предложено на недельку выехать в
московское отделение и подготовить тамошних товари-
щей к тому, чтоб после окончательного разгрома петер-
бургского штаба они взяли связь с провинциями на себя
и держались в своих делах того направления, какое опре-
делено программой, принятой петербуржцами.
Когда Сердюков и Кувшипская предложили ему по-
ездку в Москву, он вспомнил о сестре и племяннице.
Вспомнил и устыдился: в последнее время совсем забыл
их, захлестнутый кипучей и тревожной жизнью общест-
ва. Он не ответил даже на письмо Елены и Кати. Теперь
представлялся случай встретиться с ними.
И вот он в Москве. В родной Старой Конюшенной, в
Малом Власьевском переулке. В укромном доме сестры,
в маленькой уютной гостиной. С родными.
Он знал, что встретиться с ними еще раз до ареста
не удастся, и говорил, говорил за столом безостановочно,
не давая себе хоть на минуту задуматься и стараясь
развеять скрытую печаль сестры. Она слушала его, ра-
довалась встрече, улыбалась, но под улыбкой, в глубине
глубоких ее глаз, таилась печаль. Моментами она при-
стально всматривалась в глаза брата, пытаясь разгадать
причину такой возбужденности, необычной даже для
него, всегда в разговорах взволнованного, оживленного.
Ей, конечно, хотелось знать, что происходит в его жизни,
очень хотелось, но она, чуя какую-то тайну, ни о чем не
расспрашивала, милая, деликатная сестрица.
Катя, встретившая его бурной радостью, за столом
теперь сидела тихо, слушала его как-то не по-детски, не
так, как летом на даче. Она с тех пор нисколько не вы-
росла, но заметно повзрослела, может быть, потому, что
ее братец жил ныне в Пажеском корпусе (дядя навестил
его перед выездом из Петербурга) и девочка осталась в
доме одна среди взрослых.
237
— Каточек, я привез тебе прекрасную книгу,— ска-
зал дядя.— «Сказки Кота Мурлыки». Хочешь, почитаю?
— Да, хочу,— спокойно сказала Катя. Не запрыгала,
как прежде, когда он дарил ей книжки.
Ну вот, ей уже и сказки не так нужны, вдруг с гру-
стью подумал дядя. Девочка исчезает, быстро уходит в
прошлое. Летом от лая собак отказалась, сейчас и сказки
ее не обрадовали. Нет, не в прошлое, а в будущее она
уходит. И это хорошо. Соня Перовская в ее годы тоже,
наверное, уже расставалась с детством.
— Что же ты, милый братец, до сих пор не женишь-
ся? — спросила сестра (тут она не задевала его тайны:
не из-за дел своих он оставался холостяком).
— Просто не нашел еще ту женщину, какая предна-
значена мне в жены,— сказал он.
— И долго будешь искать?
— Собственно, я и не ищу ее. Рано или поздно
встречу.
Может быть, после каторги, подумал он. На каторгу
идти без подруги. С Сергеем Синегубом пойдет Лариса.
Аня Кувшинская двинется за Чарушиным или вместе с
ним, если угодит в Петропавловку до того, как его от-
правят в Сибирь. Сердюков с Любой Корниловой успели
обвенчаться до тюрьмы. Натансон живет в ссылке с
Ольгой Шлейснер. Что же ты-то, в самом деле, не мо-
жешь найти подругу?
— Тургенев встал на твоей дороге к той женщине,—
сказала Елена.— Как ты летом говорил? Тургенев вино-
ват — создал слишком высокий идеал женщины. Да, та-
ких, каких он с любовью описывает, в жизни совсем
мало.
— Но ведь есть же, Леночка, есть. Такова ты, милая
моя сестрица. Встречу такую, как ты, немедля женюсь.
— Дядя Петя, а кто написал эти «Сказки Кота Мур-
лыки»? — спросила вдруг Катя.
238
— Вагнер, Каточек,— сказал Кропоткин, обрадовав-
шись.— Николай Петрович Вагнер. Он профессор зоо-
логии, но и пишет сказки. Прекрасные сказки.
— Покажите, пожалуйста, книгу.
— С удовольствием. Леночка, уже темнеет, пускай
подадут свет.
Елена кликнула горничную, и та вскоре принесла
яркую настольную лампу. Кропоткин вынул из портфе-
ля книгу, подал ее Кате. Та поспешно перелистала ее и
протянула дяде:
— Прочтите какую-нибудь, я люблю, когда вы чи-
таете.
— Хорошо, Каточек, прочту.— Кропоткин надел очки.
Последний раз ей читаю, подумал он. В следующие дни
не удастся. С утра до поздней ночи встречи и разговоры
с московскими товарищами, потом в Петербург, а по-
том...— Прочту тебе «Макса и Волчка». Сказка о двух
очень разных мальчиках. Садись, Каточек, ближе.
Катя села рядом.
— «Макс проснулся поздно...» — начал Кропоткин.
И пошел, пошел рассказ о проказливом, но очень впе-
чатлительном мальчике, как он живет, всеми любимый,
в барском доме, как бабушка прощает ему любую ша-
лость. Но шалит и проказничает он только днями, а
ночами все думает, почему солнце не всегда светит, по-
чему не все люди живут хорошо. И однажды он уходит
в темный лес, где, по рассказам бабушки, живет леший,
а по его догадке — тот, кто правит миром и у кого мож-
но выпросить счастье всем людям. Заблудившись, он
долго бродит по жутким дебрям. И вот падает в отчаянии
на землю, рыдает и кричит, зовя бабушку. И в это вре-
мя с дерева спускается ловким зверьком лесной маль-
чишка — Волчок. Волчок смеется, из леса вывести не
хочет, но берет Макса под свое покровительство. И они
живут в лесной глуши, Волчок ловит силками куропаток,
239
кормит товарища, а Макс рассказывает у костра сказ-
ки, пробуждая в одичавшем мальчишке заглохшие чело-
веческие чувства. Однажды и Волчок поведал «сказку»
о своей жизни на фабрике, где он работал с утра до
ночи, чтоб в конце недели принести домой пятак. Его
дружок Сенька захворал, не смог заработать пятак и стал
вымаливать у других мальчишек. Никто ему не помог, и
тогда Волчок отдал дружку свой недельный заработок.
Сенька сжал пятак в ладошке, пошел было домой, но тут
же упал и умер.
Катя всхлипнула. Дядя положил руку на ее вздраги-
вающее плечо и продолжал читать, как Волчок ушел от
злых людей в лес, как Макс теперь уговаривал его вер-
нуться к ним. Если все, кому тяжело живется, уйдут в
леса, то кто же будет бороться за несчастных?.. Макс не
вынес лесной жизни и тяжело заболел. Умирая, он про-
сил Волчка передать бабушке золотой крестик и вер-
нуться к людям. Волчок хоронит дружка и покидает лес.
Чтец положил книгу на стол. Катя опустила голову,
задумавшись.
— Да, Петя, у тебя сулимовский голос, когда волну-
ешься,— сказала Елена.
— А куда ушел Волчок? — спросила Катя.
— Помогать несчастным,— сказал дядя.— Бороться.
— А как он будет бороться?
— Бороться можно, Каточек, по-разному. В России
много ропщущих, но мало кто отваживается на путь
борьбы. Представь себе, если бы все обездоленные встали
стеной в защиту себя, а мы помогли бы им...
— Петя, Петя,— остановила его сестра.
Он посмотрел на Катю. Она уже загоралась, лицо оо
порозовело, глазенки сверкали. Растет наша смена.
— И что, если все станут стеной? — сказала Катя.—
Мамочка, зачем перебила?.. Чем мы можем помочь обез-
доленным, дядя Петя?
240
— Хотя бы сочувствием, участием в преодолении
нужды,— отступил он от прямого ответа, чтобы успоко-
ить сестру.
Но Катя поняла, что он ушел в сторону. За чаем она
молчала, задумавшись.
В полночь Кропоткин, прежде чем пойти в комнату,
в которой ему была приготовлена постель, зашел в спаль-
ню сестры, взял со стола зажженную свечу и долго сто-
ял перед портретом матери, святой женщины, не по-
земному красивой, с чуть склоненной к плечу головой,
с большими глазами, полными любви и сострадания.
Могла ли она, если бы не покинула сей мир так рано,
благословить сына на то, на что он пошел? Нежная, ду-
шевно хрупкая, она тяжело переживала крепостные до-
машние порядки батюшки и российскую деспотию. Не
потому ли так скоро оборвалась ее грустная жизнь?
После ее смерти, три года спустя, они с Сашей, уже не
дети, а отроки, нашли в кладовой ее дневники, прони-
занные тоской по человеческому счастью и болью ко
всем страждущим. В большой деревянной шкатулке, ин-
крустированной серебром, хранились вместе с дневни-
ками и нотами тетради с мятежными поэмами Байрона и
запретными стихами Радищева, Рылеева и Ламартина.
В одной тетради они нашли «Родину» Некрасова, тогда
им еще неизвестного. С этой шкатулки и началось их
увлечение противоборствующей русской литературой пя-
тидесятых, затем шестидесятых годов... Нет, мать не
остановила бы сына, узнав, на какой путь он ступил. Со
слезами, но благословила бы. А отец проклял бы.
Ложась спать, он думал о завтрашних встречах с мос-
ковскими товарищами. По дороге с вокзала в Старую Ко-
нюшенную он завернул на Моховую, хотел зайти в сту-
денческую артельную библиотеку, где частенько бывают
здешние «чайковцы», но у подъезда встретился с Варей
Батюшковой, и та сказала, что в библиотеке никого нет,
16 Алексей Ше мегов
241
а завтра все соберутся в гостинице у госпожи Алексеевой.
Посмотрим, кто там соберется и что это за госпожа Алек-
сеева, думал он, уже засыпая.
Утром его разбудила сестра.
— Петя, к тебе какой-то мужик. Ждет в приемной.
— Что за мужик? — привскочил он.— Может, из там-
бовских моих арендаторов?
— Ничего не объясняет. «Дозвольте видеть его сия-
тельство», и все.
Кропоткин быстро оделся и вышел в переднюю. Му-
жик в нагольном полушубке и барашковой шапке стоял
у порога, закрыв лицо ладонями. Кажется, плакал.
— Что с вами, дружок? — встревожился Кропоткин.
Мужик вскинул голову и захохотал.
— Сергей! — кинулся к нему Кропоткин.— Откуда?
Из тверских краев? Давно в Москве?
— Что, будете держать меня в прихожей, ваше сия-
тельство? Изволь, друг мой, принять, а потом уж рас-
спрашивай.
— Черт, ты просто ошеломил меня.— Не предложив
ему раздеться, Кропоткин повел его к себе. Проходя че-
рез гостиную, он столкнулся с Еленой, стоявшей в недо-
умении.— Леночка, это мой давний друг,— сказал он.—
По чашечке кофе нам.
В комнате Сергей сбросил с себя шапку и полушубок
и сел на диван, откинувшись на спинку.
— Не узнаешь?
Он был без бороды и усов, с коротко подстриженными
волосами, в сюртуке с шелковыми лацканами, в белей-
шей сорочке с галстуком-бантиком.
— Пришлось, Петенька, преобразиться. Беглец.
— Рассказывай.
— Отпилились мы с Рогачевым. Заарканили нас. По-
вели к становому. По дороге попали в гулящую деревню.
Престольный праздник. Подцепили нас мужики и стали
242
водить из избы в избу. К вечеру конвоиры упились. Оста-
лись ночевать, улеглись в избе вместе с арестантами. Ну,
мы с Митей и дерзнули в полночь. К утру верст двадцать
отмахали, дошли до полустанка, а тут и товарный поезд
подоспел. Вот и вся история.
— Рогачев тоже в Москве?
— Да, здесь. Ты Порфирия Войнаральского знаешь?
— Тот якобинец, который приезжал в Петербург за
фосфором, чтоб поджигать помещичьи усадьбы?
— Тот самый. Он действительно якобинец. Во многом
расходится с нами, но поход в народ не только поддер-
живает, но и начинает его организовывать. Он ведь слу-
жит мировым судьей в Пензенской губернии. Рогачева
пристраивает письмоводителем. Обоих нас снабдил пас-
портами. Я отныне пе Кравчинский, а Свиридов.
— Ну, а как ваша работа в деревнях?
— Пилить дрова, Петр, гораздо легче, чем пропаган-
дировать. Крестьян всколыхнуть нелегко. Но нам все же
удалось некоторых расшевелить. Мы и под арестом ухит-
рились агитировать. Читали в каждой избе Евангелие и
разъясняли. В нем ведь много подходящих для нас сти-
хов, особенно в Нагорной проповеди. «Блаженны алчущие
и жаждущие правды, ибо они насытятся». Какой простор
для толкования! «Блаженны изгнанные за правду, ибо
их есть царство небесное». Слово «небесное» мы упу-
скали.
— Но это же подтасовка,— сказал Кропоткин.— Об-
ман.
— Какой обман? Христианское учение — социалисти-
ческое. Они расходятся с нами лишь в путях. Их путь —
смирение и любовь ко всем, а наш — революция и лю-
бовь только к братьям труда.
— Да, Сергей, ты попал, очевидно, под влияние Ла-
менне, когда переводил и перекраивал его «Слова веру-
ющего»»
16*
243
— Коль попал бы под влияние, так не перекраивал
бы. Нет, дружище, я не за христианский социализм, но
понимаешь ли ты, что проповедовать открыто революцию
в деревне почти невозможно. Те же мужики могут све-
сти тебя к становому приставу. Вот и пришлось хитрить,
толковать на свой лад Евангелие.
— Нет, хитрить перед народом и обманывать его не-
простительно. Революция — это правда, и если мы будем
отступать от правды, то исказится и сама революция, и
тот социальный строй, который она породит.
Горничная принесла кофе.
— Ладно, святой Петр, давай-ка выпьем кофе да пой-
дем к Алексеевой.
— Как ты узнал о моем приезде?
— Батюшкова сказала.
— Что это за госпожа Алексеева?
— Член нашего московского отделения. Жепа бога-
того тамбовского помещика. Организует тут вместе с
Войнаральским сапожную мастерскую, сама учится са-
пожному ремеслу.
— Оригинальная, должно быть, женщина?
— А вот увидишь.
Олимпиада Григорьевна Алексеева снимала в гости-
нице роскошный салон. Просторные комнаты, бухарские
ковры, мягкие штофные диваны и кресла, в гостиной —
рояль Бехштейна. Салон был уже полон людей. Среди
москвичей Кропоткин встретил здесь петербургских дру-
зей — Клеменца и Рогачева.
Петербуржца сразу усадили за стол, окружили. Стол
был уставлен бутылками, бокалами. Напоказ, конечно.
Маскировка. Но хозяйка наполнила один бокал мадерой
и поднесла его приезжему. И встала перед ним, скрестив
руки, высокая, поразительно стройная, в бордовом бар-
хатном платье, туго стягивающем стан и падающем на
ковер классическими складками. Вот такой была, должно
244
быть, госпожа Ролан, подумал цочему-то Кропоткин. Кто
знает, может быть, и эта Олимпиада в дни грядущей ре-
волюции станет жирондисткой, обратит свой салон в штаб
борьбы с якобинцами, взойдет потом на помост гильоти-
ны величавой героиней и крикнет трагически: «Какие
преступления совершаются во имя свободы!» Нет, гильо-
тину русская революция не повторит, но без столкнове-
ний революционеров между собою, пожалуй, не обойдет-
ся. Теперь-то мы все едины. Хоть и спорим, в чем-то рас-
ходимся, но идем все вместе, а революция наверняка рас-
сортирует нас.
Кропоткин, отпив глоток, поставил бокал на стол.
— Ну, доложите, Петр Алексеевич, каково там у вас
положение,— сказал Войнаральский.
Кропоткин знал, что этот якобинец, не состоящий в
их обществе, отбыл вятскую ссылку и лишь недавно ос-
вободился из-под гласного надзора, а теперь, будучи ми-
ровым судьей в Городищенском уезде, разъезжает по гу-
берниям, пытается установить связь с разными револю-
ционными кружками, часто бывает в Москве и намерен
организовать здесь не только мастерские, но и выпуск
революционных брошюр — в типографии, уже приобре-
тенной Ипполитом Мышкиным.
— Петербургский центр нашего общества на грани ги-
бели,— сказал Кропоткин.
И он сообщил о последних арестах, о том, что остав-
шиеся на воле не прекращают своего дела, но Третье от-
деление в любой момент может их прихлопнуть.
— Мне поручено передать вам, чтоб вы подготови-
лись принять главное дело на себя, но вы, кажется, уже
готовы к этому,— заключил он.— Я вижу здесь петер-
буржцев, наших лучших товарищей, хорошо знающих все
дела общества, его направление, его программу. Наш
центр перемещается в первопрестольную.
245
ГЛАВА 19
Скоро он вернулся в Петербург. С Николаевского вок-
зала поехал на конке прямо на Выборгскую. Было раннее
утро, но в квартире Кувшинской друзья уже сидели при
свете лампы за чаем. Их было (вот радость!) четверо.
Вернулся из-за границы Куприянов, переправивший туда
литератора Ткачева. Вышла на волю Люба Корнилова,
жена Сердюкова. Она снова взяла на себя связь с Треть-
им отделением и успела получить через знакомого жан-
дарма письмо от Сони Перовской. Теперь выяснилось, что
январскому разгрому начало положил декабрьский арест
Ярцева, успевшего передать свое андрюшинское имение
крестьянам, но не успевшего уйти с проповедями в ка-
кую-нибудь дальнюю губернию. Ярцев, прижатый к сте-
не, выдал знакомых ему «чайковцев». И в первую оче-
редь — новоторжского учителя Леонида Попова, а Ленеч-
ка, когда везли его в Торжок, упросил сопровождающего
его жандарма (!) передать записку петербургским друзь-
ям. Перовская прочла эту записку в кабинете следовате-
ля. Ленечка просил друзей простить ему знакомство с
Ярцевым. Простить или передать ему яду. Каясь в своей
ошибке, в доверии Ярцеву, он тут же совершал другую —
доверял незнакомому жандарму!
— У Попова взяли адресную книжку,— сказала Люба.
— Не надо было отпускать его в уезд,— сказала Кув-
шинская.
— Так он же поехал искать настоящее дело и все-
таки нашел его,— сказал Кропоткин, вспомнив тот вечер,
когда Ленечка, подавленный тоской по Ларисе Синегуб,
выслушав совет выехать временно из Петербурга, вдруг
рванулся к «настоящей революционной деятельности».
«В Торжок! В Торжок!»
— Ладно, чего уж теперь,— сказал Сердюков.— Как
Москва?
246
— Москва закипает, готовится к весеннему походу в
народ.
Он рассказал о своих встречах с петербуржцами, моск-
вичами и приезжающими из провинций.
— Прекрасно! — вскрикнул Сердюков.— Наши войска
наступают. Уцелеть бы нам здесь до весенней кампании...
Мы решили тут принять в общество новых товарищей,
Петр Алексеевич. Василия Перовского, Сониного брата, и
Эндаурова. Ты ведь их знаешь. Как думаешь, готовы они
к нашим делам?
— Вполне.
— Поезжай сейчас к ним в Технологический инсти-
тут. Нам нельзя там появляться. Ты вне подозрения.
Князь, известный ученый. Чистейший паспорт. В показа-
ниях Ярцева и в записке Попова, как сообщает Перовская,
не упоминаешься. Сообщи им о нашем решении. Завтра
в восемь вечера пускай придут в трактирчик «Белая ле-
бедь», оттуда я поведу их за Невскую заставу, к Петру
Алексееву.
— Анатолий, уезжай в Москву,— сказал Кропоткин,—
Войнаральский достанет тебе паспорт. Ты на поруках,
тебя в любую минуту могут вернуть в камеру.
— Нет, я петербургского дела не оставлю. Пускай и
погибну здесь, зато подготовлю настоящих заводских про-
пагандистов. Пятеро — десятеро рабочих сделают боль-
ше, чем один я.
— Но ты уж их подготовил к делу, зачем же еще ос-
таваться на какой-нибудь месяц? Чтоб потом погиб-
нуть?
— Не уговаривай, Петр. Поезжай, поезжай в инсти-
тут.
И Кропоткин поехал.
Огромное здание института уже вобрало в себя тысяч-
ную толпу, кишащую муравейником. Лекции еще не на-
чались, и всюду — в сенях, у раздевальной, в коридорах,
247
в открытых аудиториях — кишели, роились, сбивались в
кучки, галдели, спорили или таинственно о чем-то сгова-
ривались студенты. Кропоткин, раздевшись, бродил сре-
ди этих толп, высматривая Перовского и Эндаурова. На-
блюдал, ни с кем не вступая в разговор. Вот таким же
посторонним он чувствовал себя среди шумной универ-
ситетской братии, пока не познакомился там с Клеменцем
и Чайковским. Все студенты университета были на
пять — семь лет младше его, и ему, исколесившему стра-
ну от Балтики до Охотского моря, познавшему жизнь на-
рода, неинтересно было слушать пылкие, высокопарные
и наивные разговоры о России, о честном служении ей,
о высоком назначении науки, о просвещении темного на-
рода. Технологи меньше витийствовали, вели себя про-
ще, выглядели подчеркнуто буднично, почти все в гру-
бых высоких сапогах, в серых и синих блузах, подпоясан-
ных узкими ремнями. С улицы входили в плохоньких
шинелях, в фуражках с зелеными околышами, какие но-
сили только студенты-технологи.
Побродив внизу, Кропоткин поднялся на верхние эта-
жи, тоже забитые толпами. На стенах всюду висели ог-
ромные чертежи — маховые колеса, рычаги, муфты, валы,
кривошипы, шестерни, винты, турбины и разные прочие
элементы машин. Институт знаменовал движение страны
к технической цивилизации. Он готовил больше шести
тысяч технологов — образованных слуг капитала. Но сре-
ди них, в недрах этого технического храма, зарождались
кружки противников крепнущего российского капитала.
Он обошел верхние этажи, спустился вниз и тут у
лестницы наткнулся на Перовского.
— Вы на лекцию? — спросил его Кропоткин.
— Нет, я ищу Эндаурова.
— Хорошо. Найдете — выходите на улицу. Погово-
рим.
— Сию минуту.— И Перовский кинулся наверх.
248
Кропоткин не усцел еще одеться, как они подбежали
к раздевальной.
Вышли на Царскосельский проспект.
— Где же нам поговорить? — сказал Перовский.
— Идемте в «Еленку»,— сказал Эндауров. Кропоткин
недовольно поморщился. «Еленкой» технологи называ-
ли дешевую студенческую столовую, устроенную великой
княгиней Еленой Павловной, совсем недавно умершей.
Из всей царской фамилии Кропоткин чтил лишь ее да
Марию Александровну, императрицу. Будучи пажом, он
знал закулисную придворную борьбу их с высокопостав-
ленными крепостниками. Они упорно настаивали на ос-
вобождении крестьян, всемерно поддерживая Милюти-
на, и побуждали императора к реформе. Не веря теперь
никаким благим монархическим начинаниям, бывший паж
и сейчас не потерял уважения к покойной Елене Павлов-
не, женщине широкого образования и искреннего со-
чувствия бедам народа. Глумливое словечко «Еленка»
неприятно кольнуло его, но он, конечно, не одернул Эн-
даурова.
— Пройдемтесь лучше по проспекту,— сказал он.—
Вам не холодно? — Он оглядел студентов. Перовский был
в полушубке и меховой шапке, а Эндауров — в пальтиш-
ке и фуражке с зеленым околышем.
— Нет-нет, я не мерзну,— сказал Эндауров.— Моро-
зец приятный, пройдемтесь.
— Разговор небольшой,— сказал Кропоткин.— Дол-
жен вам сообщить, что вы приняты в общество.
— А разве не на сходке принимаете? — спросил Эн-
дауров.
— Сходиться сейчас не время, да и некому. Нас в
городе всего пятеро. Мы хорошо вас знаем, давно уж по-
могаете нашему обществу в работе. Завтра в восемь ве-
чера приходите в «Белую лебедь», Сердюков поведет за
Невскую заставу. Шлиссельбургский тракт под присмот-
249
ром, студентам появляться там небезопасно, так что фу-
ражкуто не надевайте, Эндауров.
— А я к рабочим в ней не хожу.
— Хорошо ли вы все обдумали, решив вступить в
наше общество? Нас громят, тюрьма-то ведь неизбежна.
— Знаем и готовы к ней.
— Вас, будущих инженеров, ждет безбедная жизнь...
Посмотрите.— Кропоткин остановился и окинул взгля-
дом уходящий вдаль проспект, по которому в ту и дру-
гую сторону неслись прогулочные санки с меховыми по-
лостями, расписные кареты, уютные дорожные возки.—
Посмотрите, какая раздольная развлекательная жизнь, и
она будет вам доступна — собственные экипажи, выезд-
ные лошадки, визиты. Стоит ли менять все это на каторж-
ные работы?
— Мне и сейчас такая жизнь может быть доступ-
ной, если поклонюсь отцу,— сказал Перовский.— Но я
не хочу никому поклоняться. Не хочу служить мамоне.
— Вася, повидайтесь с Любой Корниловой,— сказал
ему Кропоткин.— Она получила от вашей сестры письмо.
На Обуховском мосту они встретились с человеком,
понуро шагавшим в глубокой задумчивости, уткнув лицо
до самого носа в оттянутый шарф. Он прошел было мимо,
но вдруг, услышав голос Кропоткина, вскрикнул:
— Петр Алексеевич!
Кропоткин обернулся и попал в медвежьи лапы за-
байкальского казака Полякова.
— Поймал-таки, изловил! — тиская своего сибирского
друга, кричал Поляков.— Трижды заходил в вашу бер-
логу, все нет и нет.
Перовский и Эндауров повернулись и пошагали в об->
ратную сторону.
Поляков наконец выпустил из рук Кропоткина.
— Эй, дорогу! — крикнул кучер с облучка взлетевших
на мост санок.
250
Они отошли к парапету.
— Пятнадцатого марта — заседание Географического
общества,— сказал Поляков.— Ваш доклад о ледниковых
отложениях.
А вот это уж совсем некстати, подумал Кропоткин.
— Но к докладу я не готов,— сказал он.
— Успеете подготовиться, еще целый месяц. Сам вице-
президент просит. Неужто и Семенов для вас уж ничего
не значит? Не допускаю, Петр Алексеевич. Вы так всег-
да им восхищались. Нет, вы должны, понимаете, долж-
ны доказать свою ледниковую гипотезу. Только вы мо-
жете опровергнуть теорию дрифта Лайеля, как он опро-
верг в свое время теорию катастроф Кювье.
— Милый Иван Семенович, за один месяц я ничего
не докажу и никого не опровергну.
— Но доклад, я уверен, вызовет большой интерес у
наших географов. Его все ждут. Ждут и геологи.
— Ладно, дружище, я подумаю,— сказал Кропоткин.
Думал он недолго. Все решил на пути от Фонтанки
до Мойки. К Малой Морской подошел с твердым наме-
рением представить Географическому обществу обстоя-
тельную записку о финляндских и российских леднико-
вых отложениях. Исследование о ледниковом периоде ему
завершить, конечно, не удастся, а доклад действительно
может серьезно заинтересовать других географов, и они,
возможно, доведут его дело до конца.
Войдя в свою комнату, он сразу, даже не скинув
шубы, достал из нижнего ящика стола «ледниковые»
папки. Еще пять лет назад, до финляндского путешест-
вия, он опубликовал большую статью об эрратических
валунах и дилювиальных образованиях. С тех пор ско-
пился огромный исследовательский материал, уже доста-
точно обработанный и почти готовый к печати. Он занял
бы, пожалуй, целый том «Записок Географического об-
щества». Но сейчас предстояло изложить ледниковую
251
теорию в записке, которую можно; прочесть на одном
заседании. Дело нелегкое. Надо ведь обосновать гипо-
тезу на самых существенных изученных фактах. Что ж,
придется порядочно потрудиться.
С этого дня его жизнь как бы раздвоилась. С семи утра
он писал записку для Географического императорского
общества, возглавляемого великим князем Константином,
братом императора, а с полудня бросался в водоворот
других дел, дел другого общества, воюющего с импери-
ей. Не странно ли? Нет, не странно. Общество географов
только именовалось императорским, царь им нисколько по
интересовался. Константин же председательствовал совер-
шенно бездейственно. И не для него трудился Кропоткин,
а для тех, кто со временем станет истинным хозяином
Земли и должен будет знать ее историю. Зная движение
мощных древних ледников, пространства и границы лед-
никового покрова, люди смогут лучше изучить природу
планеты, ее осадочные породы, ее почвы, ее озера и бо-
лота, ее флору и фауну. Человечество, свободное от со-
словной вражды и от войн, войдет в тесное сношение с
природой и проникнет в самые сокровенные ее тайны.
Исследуя далекое прошлое, Кропоткин предвидел буду-
щее свободного человечества, и его географическая рабо-
та нисколько не противоречила и не мешала его практи-
ческим революционным делам, ибо революцию он пони-
мал как прорыв в будущее, как прыжок эволюции.
Он закончил записку точно к сроку.
И утром пятнадцатого марта собрался в Географиче-
ское общество, но тут подоспело уведомление секрета-
ря — заседание переносится на двадцать первое число
сего месяца, так как предстоящий доклад весьма заинте-
ресовал геологов, а они не смогли бы его выслушать, по-
скольку у них сегодня свое заседание. Кропоткин серди-
то скомкал уведомление и швырнул в мусорную корзин-
ку. Он мог бы заняться сегодня делами своего общества,
252
но вчера ни с кем не договорился о встрече, сообщив
друзьям, что идет на заседание географов. Ладно, пойду
на Выборгскую, решил он. Может быть, кого-нибудь
встречу.
Он вышел из дома и увидел на противоположной сто-
роне улицы низенького человека в темно-желтом пальто
и кожаной шляпе, расшагивающего по мокрому тротуару.
Я уже видел из окна этого господинчика, вспомнил Кро-
поткин. Час назад он тут прохаживался и еще вот гуля-
ет. А день-то сырой, холодный, серенький, совсем не рас-
полагающий к прогулке. Не для удовольствия снует здесь
сей голубчик.
Кропоткин пошел через грязную мостовую прямо на
господинчика. Тот повернулся и пошагал к Вознесенско-
му проспекту, но спокойно, все той же неспешной, про-
гулочной походкой. Кропоткин пошел к Невскому. Дой-
дя до Гороховой, он оглянулся. Господинчик следовал по-
одаль за ним, но уже поспешая. Ясно, шпион. Надо ото-
рваться, чтоб не привести его на Выборгскую.
Пересекши Гороховую, Кропоткин вошел в магазин
меховой одежды Левенсона. Он долго стоял у прилавка.
— Что вам будет угодно-с, ваша милость? — спросил
приказчик.— Чем изволили заинтересоваться?
— Шубами,— сказал Кропоткин.
— Мужскими? Дамскими?
— Теми и другими.
И приказчик начал подавать ему одну за другой
шубы — бобровые, куньи, выхухольи, хорьковые, ильково-
лапчатые, выдровые, колонковые, песцовые, енотовые,
лисьи. Кропоткин рассматривал их, некоторые примерял
к невысокому своему росту, другие накидывал на плечи.
Потом взял и раскинул на руках шубу роскошного со-
больего меха, шоколадного цвета с золотистым отблеском.
—т И какова же цена этой прелести? — спросил он..
— Четыреста десять рублей,— ответил приказчик.
253
— Четыреста десять?.. Да на эти деньги можно про-
кормить до нового урожая целую деревню. Не лучше ли
купить мужикам хлеба? Что вы скажете, любезный?
— Мужики и без вас прокормятся, ваша милость,—
сказал приказчик.— Сами добывают хлеб. У хлеба да без
хлеба? Так не бывает.
— Бывает, любезный. Целые губернии голодают.
Кропоткин вышел на улицу. Господинчик в темпо-
желтом пальто все еще гулял поодаль. Терпелив. Если
бы даже два часа простоять в магазине, он все равно не
покинул бы своего поста. Кропоткин пошел дальше к
Невскому. Потом свернул в Кирпичный переулок, во
двор того дома, в котором осенью снимала комнатку Варя
Батюшкова. Из кирпичного дворового лабиринта он вы-
брался на Невский и, окинув взглядом проспект, не уви-
дел темно-желтого коротыша. С Невского свернул на
Большую Морскую, вышел через арку Главного штаба па
Дворцовую площадь, потом — па Дворцовую набереж-
ную и понесся по ней почти бегом вверх, к Литейному
мосту.
Домчавшись до Выборгской, до Саратовской улицы, он
забежал в квартиру Кувшинской и застал тут не только
хозяйку, но и Куприянова, Сердюкова, Любу Корнилову.
Они угрюмо сидели за пустым столом. Никто не вымол-
вил слова, когда он с ними поздоровался. Все молча и
мрачно смотрели на него целую минуту.
— Что случилось? — встревожился он.
— Садись, Петр,— сказал Сердюков.— Стряслась, брат,
большая беда.
Кропоткин сел к столу.
— Ну вот и вся наша семья,— сказала Кувшинская.—
Почти вся. Последний раз собрались.
— Может быть, и не последний, но здесь сходиться
больше нельзя,— сказал Куприянов.
— Да что же случилось? — спросил Кропоткин.
254
— Сегодня ночью арестован рабочий кружок, близ-
кий к Низовкину,— сказал Сердюков.
— А сам он?
— Тоже арестован.
— Низовкин всех нас выдаст,— сказал Куприянов.—
Выдал бы и все общество, если бы знал губернские от-
деления. Если бы его приняли в общество. А ты ведь
настаивал, Анатолий.
— Да, я настаивал принять. И может быть, лучше было
бы. И я не думаю, что он нас предаст.
— Все еще веришь? Я с первого знакомства почуял
в нем предателя.
— Конечно, выдаст,— сказала Люба.— Гибнет наше
дело. Готовились собрать съезд общества, намеревались
создать настоящую народную партию, начинали было
объединять рабочие кружки в общую организацию, и вот
все рушится.
— Ничего не рушится, Люба,— сказал Сердюков.—
Что мы приуныли? Рабочие наши выведены на дорогу.
Такие, как Алексеев и Бачин, сумеют объединить това-
рищей в общую столичную организацию. Обнорский дей-
ствует в Москве, собирается, говорят, в Одессу. Нет, дело
нашего общества не погибнет. Нынешняя весна начина-
ется походом в народ. Вчера восемь петербургских сту-
дентов ушли кузнецами в Тверскую губернию. Сотни и
тысячи народников этой весной двинутся в деревни из
городов. Многие идут не просто пропагандистами, а ра-
ботниками, чтобы слиться с народом.
— Знаете,— сказал Кропоткин,— в Москве одна знат-
ная аристократка учится шить крестьянскую обувь. Она
же и основала сапожную мастерскую. Состоит в нашем
обществе. Кстати, из Москвы я получил письмо от Война-
ральского. Там пускается в ход типография Мышкина.
В типографии будут печатать и наши брошюры. Так что
дела наши идут.
255
— Слышишь, Люба? — сказал Сердюков.— В чем же
ты видишь гибель? Наступление продолжается. На наш
путь поворачивают и другие кружки Петербурга. Ради-
кальная молодежь столицы бурлит. Аресты ее не пуга-
ют, а возбуждают. В общество вступают новые товари-
щи, и с ними надо успеть поработать... Аня, сгоноши-ка
нашу братскую трапезу. Потрапезуем и разойдемся по
делам.
Через полчаса Кувшинская поставила на стол кипя-
щий самовар, принесла целую гору черного хлеба. Мар-
товский день, с утра уже мокрый и мглистый, сейчас
совсем помрачнел, в длинной узкой комнате с одним ок-
ном было холодно и темно, и Аня зажгла настольную
лампу.
— Веселее будет и уютнее, а то на душе как-то мут-
но,— сказала она.
— Да, грустно все же,— сказала Люба.
— Не унывать, милые подруги,— сказал Сердюков.
— Унывать нет причин,— сказал Куприянов.— Мы
еще повоюем.
Но как себя ни взбадривали друзья, братская трапеза
была все-таки невеселой.
Тайная вечеря, думал Кропоткин. Но тут нет ни учи-
теля, ни учеников. Все равны. И нет здесь, конечно,
Иуды. Им может оказаться только Низовкин. Выдаст, и
все пойдут на заклание. Какое уж тут веселье? Да, не
такими были братские трапезы до разгромов. Тогда со-
биралось до тридцати человек. Большая была семья, сча-
стливая, шумная, объединенная искренней дружбой, ис-
тинным равенством, свободой, надеждами. И вот осталось
от той семьи всего несколько человек. И они ждут аре-
ста. Почему не уходят, не убегают? Ну, у Кувшинской
есть надежда встретиться в тюрьме с Чарушиным, ее
суженым. А что держит Куприянова? Он мог выехать
для дел общества за границу, куда не раз пробирался не
256
только сам, ио и с похищенными ссыльными. Сердюко-
ву и Любе, уже супругам, легко было достать через Вой-
наральского паспорта и уйти вместе в народ, к чему и
готовилось все общество. Почему же все остаются на ме-
сте? Да потому, что не могут покинуть петербургское
дело, с которым кровно срослись. Не могут оставить свой
очаг в столице потухшим.
Сердюков первым вышел из-за стола.
— Ну, кто куда? — сказал он.
— Я на свидание с жандармом Голоненко,— сказала
Люба.
— У меня одно неотложное «пограничное» дело,—
сказал Куприянов.
— Мне надо перебраться куда-нибудь с этой кварти-
ры,— сказала Кувшинская.— Найти новое пристанище.
Сердюков пристально посмотрел на Кропоткина.
— А у нас с тобой, Петр Алексеевич, еще большая
работа с новичками. Надо познакомить их со всеми фаб-
ричными и заводскими нашими товарищами.
— А главное, успеть передать весь наш почтамт,—
сказал Кропоткин.
Передача «почтамта» представляла собой передачу
новым товарищам конспиративной связи. Этой работой
Сердюков и Кропоткин занимались уже целую неделю.
Кропоткин каждый вечер запирался в какой-нибудь ком-
натушке с Перовским и Эндауровым и, не давая им ни-
чего записывать, упорно добивался того, чтоб они заучи-
ли и хорошо запомнили десятки шифров и сотни адре-
сов, ведущих во многие губернии России, где действо-
вали кружки или отдельные лица общества, а также к
пограничным местам, куда контрабандисты доставляли
тюки книг. Преемники конспиративного дела осваивали
его успешно. Ах, если бы поработать с ними еще педе-
лю!
17 Алексей Шеметов
257
ГЛАВА 20
Но через три дня после грустной, последней сходки на
Саратовской улице, восемнадцатого марта, арестовали
Куприянова, Кувшинскую и недавно вступившего в об-
щество Гауэнштейна (у этого при обыске забрали два
списка программы!). Арестовали и двух фабричных ра-
бочих. Одного из них, Тарасова, Кропоткин на днях видел
на улице под своим окном и даже заподозрил этого ак-
тивного слушателя своих лекций в слежке, но раз его
самого арестовали, подозрение теперь отпадало.
Из старых членов общества в Петербурге на виду ос-
тавался один Кропоткин. Почему его еще оставляли? Мо-
жет, Третье отделение все-таки сомневается, что князь
Кропоткин — это агитатор Бородин? А может быть, шпи-
онам поручено походить по его следам, чтобы до конца
раскрыть столичную революционную организацию?
До заседания Географического общества он днем не
оставлял дома. Разбирал свои бумаги. Весь огромный ма-
териал по исследованию ледникового периода он уложил
в большой портфель, приготовившись передать все это
на хранение Полякову.
Утром двадцать первого марта, когда Лиза принесла
ему на подносе чай, вслед за ней в открытую комнату
вошел рыжий бородатый человек в сером длинном сюр-
туке.
— Прошу прощения, ваше сиятельство,— сказал оп.—
Довольно бесцеремонно с моей стороны, но я к вам по
делу.
— У меня нет времени ни для какого дела,— сказал
Кропоткин, не встав даже из-за столика.— Выпью вот
чашку чаю и иду на заседание Географического импера-
торского общества.
— У меня, собственно, только один деловой вопро-
сик,— не отступал бородач.— Не можете ли вы продать,
князь, лес в вашем тамбовском имении?
258
— А известно ли вам, любезный, что мое тамбовское
имение расположено в совершенно безлесной степи? Ии
одного дерева, кроме фруктовых. Вы добыли где-то лож-
ные сведения.
— Прошу простить великодушно за беспокойство,—
поклонился купец и вышел.
— Каков наглец! — возмутилась Лиза.
— Это шпион, Лиза,— сказал Кропоткин.
— А что же за вами шпиопить-то? Вы же не пре-
ступник.
— В России, голубушка, всякого могут обвинить в
преступлении. В безопасности живут только истинные
преступники, высокопоставленные.
— Вы в самом деле идете на заседание императорско-
го общества?
— Да, иду с докладом. Пожелай мне удачи, милая.
— Желаю самой большой. С богом, Петр Алексеевич.
Заседание открылось в присутствии августейшего
председателя Константина и под председательством вице-
президента Семенова.
Во время короткой речи, открывающей заседание, Кро-
поткин оглядывал зал. В первых рядах сидели старые и
пожилые знаменитости — прославленный исследователь
Севера седовласый граф Литке; геолог Гельмерсеп, луч-
ший знаток земных недр России; видный государствен-
ный деятель и ученый Левшин (один из основателей
Географического общества); известный путешественник и
невероятно деятельный член общества (бывший его се-
кретарь) Остеп-Сакеп; ипжепер-гопорал Кауфман, поко-
ритель Самарканда и Хивы, содействователь туркестан-
ских экспедиций; профессор геологии Горного института
Барбот де Марии. В тех же рядах сидели более молодые,
но не менее знаменитые исследователи, близкие друзья
Кропоткина,— геолог и палеонтолог академик Шмидт; зо-
олог, географ и геолог Северцов, знаток Средней Азии,
17*
259
хорошо знакомый с ледниками Тянь-Шаня; легендарный
путешественник Пржевальский, недавно вернувшийся
из монголо-тибетско-китайской экспедиции. А Миклухо-
Маклай не возвращался из своего неслыханно отважного
путешествия. Переболел лихорадкой на Яве и опять от-
правился в Новую Гвинею, к «людоедам» папуасам, с ко-
торыми он крепко сдружился. Возвратился бы, сейчас
сидел бы тут еще один близкий друг.
За рядами прославленных географов и геологов сиде-
ли пока еще мало известные члены общества, а за теми —
просто любознательные посторонние, и среди них Кро-
поткин увидел доктора Веймара. Орест Эдуардович при-
ветственно помахал ему рукой. Тоже пришел послушать.
А где же Поляков? Да, он ведь унес в свой зоологиче-
ский кабинет переданный ему портфель. Что-то долго он
там запрятывает. А, вот появился, пробирается к первым
рядам. Он-то, конечно, поддержит докладчика. Поддер-
жит и академик Шмидт, уже пришедший к мысли о ма-
териковом оледенении. Остальные еще крепко держатся
за лайелевский дрифт. Сегодня в этом зале решится судь-
ба ледниковой теории. Если ученые начисто отвергнут
гипотезу, никто за дальнейшее исследование ледникового
периода не возьмется. Автору же предстоит бездельно
коротать время в Петропавловской крепости, а потом
долгие годы каторги...
— Милостивые господа, позвольте представить ваше-
му вниманию нашего уважаемого сочлена Петра Алексе-
евича Кропоткина,— сказал секретарь общества.
Кропоткин взошел на кафедру и положил на пюпитр
свою записку.
Он не открыл ее, не перелистнул ни одной страницы
до самого конца доклада, длившегося почти три часа.
«Князь П. А. Кропоткин познакомил присутствую-
щих со своими исследованиями ледниковых образований
в Финляндии, приведшими его к тому убеждению, что всё
260
валуны, рассеянные на полях средней и северной Рос-
сии, доставлены туда из Финляндии ледниками, а не пла-
вающими льдинами, как это большей частью предполага-
лось доселе».
В одну фразу втиснул протоколист весь искрометный
доклад с его блестящими доказательствами и отважными
обобщениями. Не вместилась в эту фразу та полемическая
буря, бушевавшая в зале с полудня до вечера. Сторонни-
ки старой теории хотели видеть древнюю землю России
залитой морем и защищали ее от страшного ледяного на-
шествия, а докладчик упорно покрывал ее огромной (ты-
сячеметровой) толщей движущихся ледников.
Конец спору положил профессор геологии Барбот де
Марии, сорокапятилетний выдающийся ученый.
— Выл ли ледяной покров или нет,— сказал он,— но
мы должны сознаться, господа, что все, что мы до сих
пор говорили о действии плавающих льдин, в действи-
тельности не подтверждается никакими исследованиями.
Гипотеза князя Кропоткина, если он ее докажет, произ-
ведет переворот в географической науке.
— Исследование заслуживает самого серьезного вни-
мания,— сказал вице-председатель Семенов.— Что, если
мы предложим вам, Петр Алексеевич, место председате-
ля отделения физической географии? Вам представятся
большие возможности продолжать свой труд.
Опоздали, господа, подумал Кропоткин. Меня ждет
другое место.
— Так что вы скажете, князь? — спросил августей-
ший председатель.
— Я ничего не могу сказать,— ответил Кропоткин.—
По крайней мере, сегодня не могу. Надо хорошо об этом
подумать.
Нет, не об этом он думал, возвращаясь вечером на Ма-
лую Морскую. Этой ночью за мной непременно явятся
синие архангелы, думал он. Рыжий бородач в длинном
261
сером сюртуке приходил, конечно, уточнить адрес и уз-
нать, на месте ли я. Третье отделение уже установило,
что агитатор Бородин и князь Кропоткин — одно и то же
лицо. Надо немедленно убраться с квартиры, а утром
махнуть в Москву, достать там другой паспорт, уехать в
какую-нибудь южную губернию, объединиться с товари-
щами, создать земледельческую артель и жить в народе.
Или податься на Волгу, на места разинской и пугачев-
ской вольниц и попробовать со временем сколотить бое-
вую крестьянскую дружину.
Войдя в свою комнату, он вдруг почувствовал такую
усталость, такое безразличие к своей судьбе, что не на-
шел силы сразу взяться за сборы. В споре на совещании
он разрядился до полного опустошения. С рабочих схо-
док или с собраний тайного общества, где тоже бывали
жаркие полемические схватки, он возвращался возбуж-
денным. Почему же с сегодняшней баталии вернулся из-
мотанным и разбитым? Ведь она не кончилась его по-
ражением. Или это уже не имеет теперь никакого смыс-
ла? С обществом географов все кончено. К исследованию
ледников он уж не приступит.
Лиза не приходила. На столике было все приготовле-
но к чаю. Кропоткин отломил кусочек сайки, пожевал, по-
ходил из угла в угол. Потом выпил чашку теплого чая
и оглядел комнату. В ней надо было сейчас все перево-
рошить, кое-что уничтожить, кое-что отбросить, осталь-
ное приготовить к вывозу. Жандармы и полицейские на-
летают обычно поздней ночью, и можно успеть куда-
нибудь перебраться. Но нет сил взяться за дело.
Он снял с себя сюртук, сапожки и прилег отдохнуть
на кушетку. И вскоре уснул. И проснулся только утром.
Ага, значит господа жандармы великодушно даруют еще
один день, подумал он. Вскочил и сразу принялся потро-
шить письменный стол. Он выложил из него прямо на
пол все бумаги, сел на корточки и стал рыться в этом
262
бумажном ворохе. И рылся почти весь день. Лиза не раз
входила в комнату, тревожно смотрела, как он торопливо
перебирает стопы листов, одни оставляет в папках и от-
кладывает к столу, а разрозненные листки, какие-то
записи, письма, конверты рвет на мелкие клочки и бросает
в мусорную корзинку. Горничная, конечно, догадыва-
лась, что он спешно готовится к переезду и уничтожает
тайные бумаги, но она деликатно молчала, ни о чем его
не спрашивая. Трижды она выносила переполненную кор-
зинку в коридор, и Кропоткин слышал, как там лязгала
чугунная дверка печи, обогревающей изразцовой стен-
кой его комнату.
Покончив с бумагами, Кропоткин раскрыл книжный
шкаф. Шкаф этот он успел в последнее время заметно
опустошить. Многое перенес Полякову на хранение, дру-
гое раздал новым товарищам и библиотекам рабочих. Но
на полках оставалось еще порядочно книг. Он просмот-
рел их, увязал в пачки, чтоб перевезти, как и другие
вещи, к родственнице Людмиле Павлиновой, жене адво-
ката.
Уже стемнело, когда он закончил свои сборы. Лампу
он зажигать не стал. Надел пальто, шляпу и вышел в ко-
ридор. Тут подбежала к нему Лиза.
— У подъезда шпионы,— сказала она.— Сейчас пере-
езжать нельзя. Берите извозчика и уезжайте покамест
без вещей. Выходите черным ходом.
— Спасибо, милая,— сказал он. Поспешно поцеловал
ее и кинулся к черной лестнице.
Он спустился во двор, вышел па улицу, увидел невда-
леке извозчика, подбежал к нему и прыгнул в дрожки.
— На Невский, и быстрее,— сказал он.
Извозчик пустил лошадь во всю рысь. Кропоткин ог-
лянулся, но фонари на Малой Морской еще не горели,
и он не заметил в сумерках ничего подозрительного.
А Невский уже сиял в огнях.
263
— К Николаевскому вокзалу,—приказал Кропоткин
извозчику.
Они домчались уже до здания Думы, и тут их стал на-
стигать лихой извозчик, гнавший вороного коня вскачь.
Когда лихач взял несколько в сторону, чтоб обогнать,
Кропоткин увидел в пролетке недавно арестованного фаб-
ричного рабочего Тарасова. Тарасов призывающе махнул
ему рукой, и Кропоткин, поняв, что рабочего освободили
и он хочет передать какое-то сообщение от товарищей,
велел своему извозчику остановиться. Изящная пролетка
остановилась рядом, и с нее спрыгнул щеголеватый улы-
бающийся господин.
— Господин Бородин, князь Кропоткин, я обязан вас
арестовать,— сказал он и, оглядевшись, увидев на другой
стороне проспекта двух полицейских, подозвал их к себе.
Это был агент сыскного отделения. Он легко вскочил в
дрожки и сел рядом с Кропоткиным. Снял белые перчат-
ки, достал из кармана бумагу, развернул ее и показал
арестованному, ткнув пальцем в печать петербург-
ской городской полиции.— Я имею, князь, приказ при-
гласить вас к генерал-губернатору для объяснения,—
сказал он.
Кропоткин сказал своему извозчику, чтоб он повернул
в обратную сторону. Пролетка с двумя полицейскими и
ткачом Тарасовым тоже развернулась и двинулась за
дрожками.
Кропоткин, уничтожая давеча секретную переписку,
оставил, положив в карман сюртука, дружеское письмо
из Москвы Клеменца Полякову. Никаких тайн это пись-
мо не содержало, но Кропоткин сейчас понял, что оно мо-
жет привести полицию к Полякову и того, пожалуй, аре-
стуют за связь с тайным обществом. Надо было как-то
уничтожить и это письмо до обыска.
— Будьте любезны, господин агент,— сказал Кропот-
кин,— покажите еще вашу бумагу.
264
•— Что, сомневаетесь в ее подлинности? — сказал
агент.
— Я не смог ее прочесть в этих очках. Надо надеть
другие.— У Кропоткина действительно были другие очки,
и они лежали в кармане сюртука вместе с письмом Кле-
менца.
— Документ в полной форме, вы хорошо видели пе-
чать,— сказал агент, но все-таки стал снимать туго на-
тянутые перчатки и доставать бумагу.
Кропоткин засунул руку под пальто, вынул из кар-
мана сюртука футляр с очками, а вместе с ним и сло-
женный вдвое конверт. Конверт он незаметно опустил на
мостовую. Потом переменил очки и прочитал поданную
агентом бумагу.
— Ну вот, теперь все понятно,— сказал он и улыб-
нулся, довольный, что письмо уже лежит на мостовой и
под сотнями колес и копыт от него скоро останутся одни
грязные клочки.
Извозчик подъехал к дому генерал-губернатора. Сюда
же подкатила сопровождающая пролетка. Тарасов пос-
пешно подбежал к агенту и подал ему сложенный вдвое
конверт.
— Я видел, как они выбросили бумажку,— сказал он.
— Кто это «они»? — спросил агент.
— Да вот, господин Бородин. Я соскочил и поднял.
— Ах вон оно что,— усмехнулся агент.— Тем хуже
для вас, ваше сиятельство. Пожалуйте.— Гостеприимным
жестом он пригласил арестованного на крыльцо генерал-
губернаторского дома.
Кропоткина привели в приемную, из приемной — в бо-
ковую комнату, в которой сидели, ожидая его, трое жан-
дармов — майор, поручик и рядовой.
— Садитесь,— сказал майор.— Нам надлежит, князь,
произвести обыск в вашей квартире. Посидите, пока при-
будет прокурор.
265
Прокурора судебной палаты пришлось ждать очень
долго. Кропоткина терзала тревога за Ивана Полякова.
Тот в эти дни сдавал кандидатский экзамен и никаких
неприятностей, конечно, не ждал. И вот теперь явятся
жандармы, перероют его квартиру и возьмут Ваню па
несколько дней под стражу. Для допросов. По невинному
письму приписать ему связь с тайным обществом не смо-
гут, но выбьют его из колеи. Да, оплошал ты, Бородин.
Видел же, что в пролетке с Тарасовым сидел незнакомый
господин, и все-таки велел своему извозчику остановить-
ся.». Ну а куда бы ты скрылся? Лихач все равно настиг
бы. Лошадке извозчика не уйти было от вороного скаку-
на... А Тарасов-то оказался фабричным шпионом. Нет ни-
какого сомнения, что именно он выдал недавно аресто-
ванный рабочий кружок. Теперь вот помог агентуре ули-
чить лектора Бородина. Но почему самого-то доносчика
арестовали?.. Как почему? Для дальнейших свидетельств,
для очных ставок. Подержат и выпустят. И он опять про-
никнет в рабочие кружки, да еще в ореоле пострадавшего
человека... Нет, до рабочих дойдут слухи о следствии.
Предатели нераскрытыми не остаются.
В полночь прибыл прокурор. Кропоткина посадили в
карету и привезли на Малую Морскую. В его комнате
начался обыск. Майор принялся за письменный стол, а
поручик — за шкаф. Майор изымал все, что находил,— хо-
зяйственные и расчетные книги по тамбовскому имению,
семейную переписку, путевые сибирские заметки, тетра-
ди с географическими записями... Ящики стола Кропот-
кин хорошо очистил от всякой крамолы и сейчас был уве-
рен, что ничего пригодного для следствия майор не най-
дет. А вот в литературе, приготовленной для вывоза, ос-
талось кое-что такое, что следствию могло весьма приго-
диться. Заранее унести это куда-нибудь Кропоткин пе
успел, а на уничтожение печатных документов истории
у него не поднялась рука. И жандармский поручик, вы-
266
нимая из шкафа и развязывая пачки, обнаружил уже
“Les 73 journees de la Commune”, “Histoire de la revo-
lution du 18 mars”...
Зная французский язык, поручик особенно внима-
тельно рассматривал именно иностранные издания: пони-
мал, что отечественную крамолу хозяин не стал бы дер-
жать у себя, раз ожидал обыска и собирался к переезду.
Находки поручика, однако, не очень беспокоили Кропот-
кина: никакой тайны общества они не выдавали. Он не-
возмутимо пошагивал из угла в угол, точно вовсе не ин-
тересуясь тем, что происходит в его комнате.
Но вот поручик присел на корточки и начал обследо-
вать нижнюю полку шкафа, на которой лежали камни,
собранные в Сибири и в Финляндии. Кропоткин остано-
вился и замер. Он вспомнил, что там, под обломком гра-
нитного валуна, лежит конверт с его шифрованной запи-
ской и тремя паспортными бланками, которые он четыре
дня назад хотел отправить в Москву с временно выезжав-
шей туда Любой Корниловой, но не смог перед ее отъез-
дом с ней встретиться и, вернувшись домой, запрятал
конверт. И забыл о нем! С минуту он пристально следил
за движениями поручика, однако спохватившись, что так
может выдать свою тревогу, опять зашагал из угла в
угол, напряженно подавляя волнение. Шагал и погляды-
вал на поручика. Тот перебирал камень за камнем. И вот
поднял гранитный осколок валуна. И взял конверт, вы-
нул из него бланки паспортов и записку. Подошел к май-
ору и показал ему драгоценную находку, затем передал
ее прокурору, сидевшему на кушетке. Мастера обыска
работали молча, не переговариваясь, ни о чем не спраши-
вая хозяина. Прокурор, просмотрев записку и бланки,
взял со стола письмо, подобранное Тарасовым на дороге,
и подошел к майору.
— Обыск Полякова нельзя откладывать,— шепнул он.
Кропоткин расслышал эти слова.
267
— Господа, даю вам честное слово, что Поляков ни-
когда не участвовал ни в каких политических делах,—
сказал он.— Прошу вас, оставьте его в покое. Завтра у
него последний экзамен. Я знаю, до всего этого вам нет
никакого дела, но университет смотрит на Полякова как
на будущую славу русской науки.
Господа, с которыми он впервые заговорил, обратив-
шись с просьбой оставить Полякова в покое, продолжали
молча работать.
В три часа ночи они закончили обыск.
— Одевайтесь, князь, поедете с нами,— сказал майор.
Кропоткин, догадываясь, что в эти сырые мартовские
дни в казематах крепости холодно, надел енотовую шубу,
надел поярковую черную шляпу, насовал в карманы ко-
робки «Пушек» и спичек. Оглядел прощально свою разо-
ренную, тоскливую комнату и шагнул к двери.
Его прокатили в карете по темной Мойке (фонари тут
уже не горели, в домах не светилось ни одно окно), под-
везли к Цепному мосту, и арестант увидел на другой сто-
роне Фонтанки знакомое здание Третьего отделения с ог-
нями во всех окнах (а ведь шел четвертый час ночи).
По ярко освещенным коридорам, в которых мелькали
перебегающие из дверей в двери люди в синих мундирах,
по каменным лестницам с фигурными стальными перила-
ми арестанта провели в большую освещенную комнату.
Прокурор и майор сели за стол, покрытый красным сук-
ном, арестанту они велели раздеться и сесть на стул про-
тив них. Вскоре в комнату вбежал молодой чиновничек
в синем мундире. Он сел к столу сбоку, положив перед
собой листы чистой бумаги. Протоколист, значит.
— Итак, князь Кропоткин,— заговорил жандармский
офицер,— я, корпуса жандармов майор Оноприенко, в
присутствии товарища прокурора господина Масловского
обязан допросить вас по существу дела. Вы обвиняетесь
в принадлежности к тайному обществу, имеющему цель
268
ниспровергнуть существующую форму правления, и в за-
говоре против священной особы его императорского вели-
чества. Признаете ли вы себя виновным в этих преступ-
лениях?
- До тех пор, покуда я не буду перед гласным су-
дом, я не дам никакого ответа,— сказал Кропоткин.
— Этим вы усугубляете свою вину,— сказал Онопри-
енко.— Подумайте. Ведь от слов, внесенных в протокол,
вы потом отказаться не сможете.
— Я никогда не отказываюсь от своих слов.
— Следствие располагает достаточными доказатель-
ствами вашей вины, и вам рано или поздно придется
признать ее. Советую признаться сразу, чтоб облегчить
свою судьбу. Подумайте хорошенько, прежде чем отве-
тить на мой вопрос.
— Я уже ответил на него.
— Ну хорошо-с, запишем,— зловеще сказал майор.—
Запишите,— обратился он к писарю.— Виновным себя не
признает.— И майор посмотрел на арестованного состра-
дательно, как на человека, уже приговоренного к смер-
ти.— Я должен задать вам несколько вопросов,— сказал
он.— Знаете ли вы некоего Николая Чайковского?
— Если вы все-таки желаете задавать мне вопросы,
то на все пишите один ответ — «нет».
— Ну а если мы спросим — знакомы ли вы с Поля-
ковым, о котором вы говорили при обыске?
— И на этот вопрос пишите «нет». И если вы спро-
сите, знаком ли я со своей сестрой, братом или мачехой,
пишите тоже «нет». Другого ответа вы не получите.
Майор и прокурор продолжали, однако, задавать аре-
стованному вопросы, а он продолжал им отвечать одним
словом — «нет».
Наконец дело дошло до шифрованной записки и пас-
портных бланков. Тут Кропоткину пришлось отвечать уж
не одним словом.
269
— Конверт я не вскрывал и не знал, что в нем нахо-
дится,— сказал он.— Его принес мне человек, имени ко-
торого раскрывать не желаю. Конверт я должен был по-
слать в Москву, одному лицу. Кому именно, указывать
тоже не желаю.
— А что вы скажете о письме Полякову? — спросил
прокурор.
— Вы хотите знать, кто его написал и прислал? —
спросил в свою очередь Кропоткин.— На сей вопрос отве-
чать отказываюсь.
Эти «отказываюсь», «не желаю», «не признаю» про-
сто бесили майора и прокурора, но взбеситься они себе
не позволяли. Тучный, розовый Масловский то и дело
красно вспыхивал, вскакивал, ходил по комнате и, успо-
коившись, опять садился в кресло. Сухощавый смугло-
бледный Оноприенко, человек явно нервного склада, ча-
сто выхватывал из коробки папиросы, торопливо затя-
гивался несколько раз, сердито ломал эти папиросы,
сминал в серебряной пепельнице, но не выходил из себя,
не кричал, напрягал все силы, чтобы говорить спокойно,
корректно и вежливо. Третье отделение, в отличие от ди-
ких тайных учреждений восемнадцатого века с их про-
славленными начальниками-извергами, работало цивили-
зованно, без свирепых криков, без физических пыток, но
тюрьмы от этого не пустели.
Кропоткину подали изготовленный писарем протокол.
Он прочитал его и, не найдя в нем расхождений со сво-
ими ответами, подписал. Прочитал он и постановление
о его заключении под стражу. И внизу написал: «Поста-
новление сие мне объявлено — коллежский асессор князь
Петр Кропоткин».
— Сопроводите арестованного на место,— сказал
кому-то майор.
Кропоткин оглянулся и увидел жандармского офице-
ра, тихо сидевшего подле двери на стуле. Этот офицер
270
вывел арестованного во двор, провел мимо каретных са-
раев в другой двор.
— Ах, князь, что вы делаете? — сказал он тут.— Ва-
шими отказами отвечать на вопросы воспользуются как
страшным оружием против вас же.
— А разве это не мое право? — сказал Кропоткин,
— Да, но...
Миновав часового, они вошли во флигель, примыкав-
ший к зданию Третьего отделения. Поднялись на второй
этаж. Молодой жандарм в синей куртке раздвинул им
створы железной решетчатой двери, прошел с ними по
коридору до одной из камер и открыл ее.
— Надеюсь, князь, комнату вы найдете удобной и
теплой,— сказал офицер.— Ее топят с момента вашего
ареста.
Какая заботливость, подумал Кропоткин.
Комната была действительно удобная и теплая,
И просторная, светлая. И кровать с разобранной (тоже
приготовленной!) чистой постелью. И даже пачка папи-
рос на столике.
Кропоткин разделся и лег. Эта ночь так утомила его,
что он не мог ни о чем думать и мгновенно уснул.
Разбудил его пожилой жандарм.
— Вставайте, пейте чай,— сказал он.
Кропоткин едва успел одеться, как в комнату вошел
другой жандарм, молодой, тот, который ночью открывал
железную коридорную дверь и камеру.
— Вот бумага, карандаш, пишите вашу записку,—
сказал он и поспешно вышел.
Это, конечно, наш Голоненко, догадался Кропоткин и,
присев к столику, быстро настрочил записку Любе Кор-
ниловой. Она вчера, должно быть, вернулась из Москвы
и сегодня вечером встретится со своим давним жандарм-
ским знакомцем.
Голоненко очень скоро вернулся, взял записку, скатал
271
ее в тугую трубочку и засунул за голенище сапога.
— Все будет честь по чести,— подмигнул он аре-
станту.
Кропоткин, оставшись один, услышал вдруг легкий
стук в стены с обеих сторон. Это соседи хотят поговорить
с новичком, подумал он. Он знал, что существует стуко-
вая азбука, изобретенная декабристом Бестужевым. Слы-
шал об этой азбуке, а вот разузнать о ней подробнее,
изучить ее не удосужился. Будешь теперь сидеть в казе-
мате крепости немым. Бестужев подарил всем узникам
язык, но ты не сможешь им пользоваться. А может быть,
Голоненко пособит сообщиться с соседями и перенять
у них азбуку?..
С жандармом Голоненко ему, к сожалению, не уда-
лось больше увидеться.
В полдень его привели в знакомую комнату Третьего
отделения. За красным столом сидели тут товарищ проку-
рора, майор и писарь.
— Садитесь к столу,— сказал Масловский.— Изволь-
те вот посмотреть.— Торжествуя, сияя улыбкой, он по-
дал Кропоткину конверт и маленькую записку.— Это
найдено у господина Полякова.
— Все-таки нагрянули к нему с обыском,— сказал
Кропоткин.— Не дали ему спокойно сдать экзамен.
— Не беспокойтесь, экзамен он сдаст,— сказал Мас-
ловский.— Теперь, князь, его судьба в ваших руках. Если
скажете мне, кто такой В. Е., мы сейчас же освободим
господина Полякова, в противном случае будем держать
его, пока он не назовет упомянутого лица.
Кропоткин прочитал свою давнюю записку Поляко-
ву. «Пожалуйста, передайте этот пакет В. Е. и попро-
сите хранить, покуда его потребуют установленным
образом».
— Почерк свой признаете? — спросил Масловский.
** Да, почерк мой,— сказал Кропоткин.’— Но эта
272


записка не имеет никакого отношения к этому конверту.
Она написана простым карандашом, а надпись на кон-
верте — тушевальным. Записку я писал другому лицу,
открыть которое не желаю. Вы же видите, что в ней нет
обращения к Полякову. Вы ее нашли отдельно и вло-
жили в этот конверт. И теперь хотите меня уверить, что
это — одно целое.
— Поляков, однако, сознался, что ваша записка была
к пому.
Кропоткин понял, что Масловский лжет. Поляков не
мог выдать друга, скорее согласился бы пойти па катор-
гу за укрывательство.
— Нет, милостивый государь,— сказал Кропоткин, в
упор смотря в озлобленные глаза Масловского,— Поляков
никогда пе говорил вам ничего подобного.
Масловский багрово покраснел, вскочил:
— Вы что, сударь, полагаете, что я говорю неправду?
— Да, неправду. И вы сами это отлично знаете.
— Хорошо,— сказал Масловский,— посидите здесь не-
сколько минут, я принесу вам письменное показание
господина Полякова.
— С удовольствием посижу, буду ждать, сколько вам
угодно,— сказал Кропоткин. Он пересел на диван к сте-
не, откинулся на спинку, вынул из кармана сюртука ко-
робку «Пушек» и закурил.
Он выкурил одну папиросу, другую, третью, но Мас-
ловский не возвращался.
— У меня есть к вам, князь, два вопроса,— сказал
Оноприенко.— Я должен их задать.
— Задавайте,— сказал Кропоткин.
— Почему ваша записка, если она не назначалась
Полякову, оказалась на его квартире?
— Вероятно, я писал ее там, забыл взять и передать
по назначению. Или просто обронил ее. Не припомню»
— Запишите,— сказал майор писарю.— И еще один
18 Алексей Шеметов
273
вопрос к вам, князь. У нас есть свидетельство, что ваша
борода несколько времени назад была светлее.
Ага, это, конечно, показание Тарасова, подумал Кро-
поткин. Но почему ему борода казалась когда-то более
светлой?
— Может быть, ваш свидетель путает меня с кем-то
другим? — сказал он.— Что, если вы арестовали не того,
кого искали?
— Нет, в этом у нас нет никакого сомнения,— сказал
Оноприенко.
— Тогда у вашего свидетеля меняется зрение, цвет
же моей бороды никогда не менялся. Красить ее у меня
не было нужды.
— Запишите,— сказал майор писарю.— И заканчивай-
те протокол.
Масловский не возвращался. Кропоткина отвели во
флигель.
А через час товарищ прокурора пожаловал к нему в
камеру. В сопровождении майора.
— Ваш допрос теперь кончен,— сказал Масловский.—
Вас повезут в другое место.— И он быстро вышел, так
что Кропоткин не успел его спросить, где же показания
Полякова.
— Собирайтесь, вас ждут,— сказал Оноприенко.
Кропоткин, раздевшийся в теплой комнате до рубаш-
ки и разувшийся, стал неспешно одеваться. Головенко
сменился, больше с ним не встретиться, думал он. Связь
с товарищами оборвалась. Хорошо, что удалось послать
хоть одну записку.
— Жаль, господин майор, покидать такую удобную
комнату,— сказал он.
— Найдете удобства и на новом месте,— сказал Оно-
приенко.
— А куда меня повезут?
Майор не ответил. Он молча провел арестованного к
274
арочным въездным воротам, где стояла синяя, под цвет
жандармских мундиров, карета. Возле открытой ее двери
стоял офицер, толстый кавказец с пышными усами.
Арестант поднялся в карету. Офицер сел с ним ря-
дом, притиснув его к окну. Кропоткин с трудом выдернул
из-под толстяка полу своей шубы.
Карета выехала на набережную Фонтанки, свернула
на Цепной мост, миновала его и покатилась вдоль Мой-
ки, мимо Летнего сада, мимо Марсова поля. В Литов-
ский замок, вероятно, везут, думал Кропоткин. Именно в
этой огромной пересыльной тюрьме, переполненной уго-
ловными преступниками, сидели некоторые наши това-
рищи. Чарушин и до сих пор там томится. С начала
января.
— Мы едем в Литовский замок? — спросил он.
Кавказец молчал.
Карета свернула вправо, пересекла Миллионную, вы-
ехала на Дворцовую набережную и покатилась к Двор-
цовому мосту. Ага, везут все-таки в Петропавловку, по-
нял Кропоткин. Значит, надолго запрут. На годы.
Сияло под закатным солнцем водное раздолье у стрел-
ки Васильевского острова. Арестант смотрел на Неву с
тоскливым очарованием, зная, что не скоро ее увидит.
Он хотел глянуть на дворец, но противоположное окно
кареты наглухо было заслонено тушей толстяка-кавказ-
ца. Только на мосту Кропоткин оглянулся и увидел ко-
лоннадное здание Зимнего. Увидел Петровский бархатно-
малиновый зал и себя, стоявшего в ряду юных офицеров
перед императором. «Князь Кропоткин?! Так ты едешь
в Сибирь?»
Да, ваше величество, опять туда. Под конвоем. Скоро
ли отправите? Через год? Через два?
1815
275
ГЛАВА 21
Он долго стоял, озираясь, посреди каземата, оглушенный
страшной тишиной,— опа рухнула на него, как только
захлопнулась тяжелая дубовая дверь. Столл в больших
желтых туфлях и длинном зеленом халате, чужой сам
себе. Он всегда ненавидел халаты и туфли, и вот его
облачили.
Он сел на табурет, скинул туфли, стащил отврати-
тельные толстенные плотные чулки. Встал, начал об-
следовать свое мрачное жилище. Поднялся на табурет и
дотянулся до широкого полукруглого окна с двумя желез-
ными рамами и решеткой. Подтянувшись еще повыше, он
смог просунуть несколько голову в глубину амбразуры.
В левой стороне поодаль увидел высокую трубу Монетно-
го двора. Значит, окно выходит к Неве, догадался он. Да,
к Неве. Но ни с реки, ни из города сюда, в это внутрен-
нее здание Трубецкого бастиона, пе доносится никакой
звук.
Он спрыгнул с табурета и прошелся по каземату. Вой-
лок, устилавший пол, оказался сырым, почти мокрым.
Босыми ногами ступать по нему было неприятно. При-
шлось все-таки надеть туфли-бахилы.
Он подошел к стене, провел ладонью по обоям. Они
тоже были сыры. На обоях он заметил прорванную кем-
то дырку. Просунул в нее палец, нащупал полотно, под
полотном — проволочную сетку, под сеткой — войлок, под
ним — камень стены. Вот так закупорка! Не проник-
нуть сюда ни единому звуку. Стены двухаршинной тол-
щины и кругом войлок. Себя-то хоть можно здесь услы-
шать?
И он запел во всю силу голоса арию Гориславы.
— «Ужели мне во цвете лет любви сказать: прости
навек»,— пропел он и прислушался.
Открылось дверное окошко.
276
— Господин, петь нельзя,— сказал часовой.
— Я хочу петь,— сказал арестант.
— Петь не позволяется.
— А я все-таки буду.
Часовой захлопнул окошко и побежал куда-то по
коридору, глухо скрипя сапогами в войлочных кало-
шах.
Минут через десять в каземат вошел маленький уса-
тый смотритель, который давеча привел сюда арестанта.
— Петь здесь запрещено,— сказал он.— Порядок
установлен не нами. О нарушении его я обязан докла-
дывать коменданту крепости. Не делайте себе хуже.
— Но у меня совсем пропадет голос, если я буду тут
месяцами молчать,— сказал Кропоткин.— Я не могу си-
деть молча.
— А как мне быть? — развел руками смотритель.—
Послушайте, пойте уж лучше вполголоса, про себя. Про-
шучзас, не подводите меня.
— Хорошо, буду петь вполголоса,— согласился Кро-
поткин, пожалев растерявшегося смотрителя.
Но не прошло еще двух суток, и арестант вовсе пе-
рестал петь. Надо было иначе сопротивляться обстоя-
тельствам. Надо было спасать свои силы.
И он заставил себя ежедневно дважды заниматься
гимнастикой и отшагивать не меньше семи верст. Чтоб
выполнить свой дневной урок ходьбы, он должен был
1050 раз пройти по длинному (10 шагов) каземату. Не
загружая голову счетом, он каждый раз, минуя стол, на
котором лежали заранее сосчитанные папиросы, маши-
нально отодвигал одну из них от кучки. Голова же его
оставалась свободной, и он мог сочинять повести на сю-
жеты русской истории, как сочинял свои «Тайны народа»
Евгений Сю. Сложение повестей отвлекало от мрачных
дум, но зато сильно изнуряло мысль — невероятно труд-
но было запоминать предыдущие фабульные нагромож-
277
дения и связывать их с.последующими. Но это была все*
таки работа, хотя и похожая на сизифов труд.
Утром, когда безмолвный крепостной солдат прино-
сил чай и французскую булку, арестант, уже отшагав
две версты и сочинив половину повой исторической по-
вести, садился завтракать, затем брался за книги. Книги
звали его к другой работе, далеко не сизифовой. За две
недели он прочел всю «Историю 18 века» Шлоссера, и
ему захотелось полнее изучить Великую французскую
революцию, ее главную силу — народную. Но для такого
глубокого изучения нужны были источники — огромный
фактический материал, чего в крепости найти невозмож-
но. От Шлоссера он перешел к Беляеву и Сергеевичу.
«Крестьяне на Руси», «Вече и князь» увлекли его в
древние и средние века России. У обоих исследователей
он находил много вновь открытых исторических фактов,
на которые мог опираться, развивая свои мысли о на-
родном самоуправлении, о будущем безгосударственпом
социальном строе, о русской общине, этой многовековой
колыбели грядущего социализма. Углубляя и расширяя
мысли, изложенные в его программной записке, он мог
бы теперь написать большую книгу, но для этого нужны
были бумага и перо (или карандаш)', что не в силах
было предоставить крепостное начальство без позволе-
ния императора, а к нему бывший паж его величества
обращаться с просьбой не хотел. От сочинения повестей
он отказывался и все более увлеченно обдумывал замыс-
лы своих будущих исторических и научно-социальных
книг. Эта работа не оставляла его даже на прогулках.
За час до полуденного выстрела крепостной пушки аре-
станту безмолвно приносили шляпу, сюртук, панталоны и
сапоги и безмолвно выводили его во внутренний дворик
пятиугольного двухэтажного тюремного здания. Вместо
четырех темных стен и сводчатого потолка каземата
здесь он видел пять стен с глубокими зарешеченными
278
окнами, каменную баньку, а за бастионом — дымящую
трубу Монетного двора, а дальше — золотого надсобор-
ного ангела, который летел то в ту, то в другую сторону,
иногда благостно сиял под солнцем, но чаще всего
тускло и мрачно желтел под низкими тучами, однако в
любую погоду арестанту, шагающему по узкому тротуа-
ру вдоль пяти стен, отраднее было смотреть на ангела,
чем на все остальное, что он мог видеть. Во двор време-
нами прилетала маленькая стайка воробышков, а раз йак-
то к этой компанийке спустились два голубя. Воробьиш-
ки нашли на булыжном настиле кусочек хлеба (из окна
кто-то бросил) и суетливо клевали. Голуби же тоже на-
меревались полакомиться, но ожидающе ходили вокруг
малых пташек, не разгоняя их. Арестант остановился и
смотрел на трогательную сценку птичьей жизни. Где же
тут беспощадная борьба за существование?.. Еще в Сиби-
ри, прочитав только что дошедшее туда «Происхождение
видов» великого Дарвина, Кропоткин стал пристально
наблюдать в путешествиях за жизнью животных. Да, в
живой природе он всюду видел борьбу за существование,
но не находил ее внутри каждого вида. Больше того,
нередко он замечал дружное и межвидовое сожительство.
И вот эти голуби. Что им стоило разогнать мелких пта-
шек, но нет, они терпеливо ждали, великодушно позво-
ляя им насытиться. В чем тут дело? Не действует ли в
природе рядом с законом Дарвина еще какой-то закон,
может быть, противостоящий дарвинскому, уравновеши-
вающий? Не таит ли в себе животный мир какой-то зача-
ток нравственности?.. Да, еще в Сибири он хотел напи-
сать статью о своих биологических наблюдениях, но тогда
не хватало для этого времени, а теперь... Трое охран-
ников настороженно смотрят на остановившегося аре-
станта, и один из них, унтер, безмолвно подает ему
знак — кончилась прогулка, пожалуйте в каземат... Но
цто такое? Унтер не ведет его на второй этаж, останав-
279
ливает внизу, у двери кордегардии. Из кордегардии вы-
ходит маленький усатый смотритель Богородский. «Вам
позволено свидание»,— говорит он и заводит арестанта
в соседнюю комнату, и Кропоткин видит за двумя ре-
шетками, между которыми прохаживается жандарм, се-
стру и племянницу. «Боже мой, боже мой! — тихо стонет
Лена.— Петя, как ты себя чувствуешь?» — «Хорошо,
Леночка, хорошо,— отвечает он,— вот если бы еще рабо-
тать. Сходи, сестрица, в Географическое общество, пе
смогут ли там похлопотать, чтоб мне работать».— «Схо-
жу, Петя. Я видела Ивана Семеновича, его выпустили,
продержали только несколько дней, он сказал...» — «Об
этом нельзя! — обрывает жандарм.— О деле — ни сло-
ва!» — «Не говори, Леночка, о моем деле, мне здесь не-
плохо — книги, ходьба, прогулки».— «Я буду жить вбли-
зи, переехала в Петербург, пока в гостинице, подыски-
ваю квартиру»,— говорит Лена. Мелово-бледная, без кро-
винки в былом розовом лице, измученная, она едва дер-
жится, не плачет, а Катя жмется к ней в ужасе и без-
звучно рыдает, то и дело утирая ладонью мокрое лицо.
«Каточек, успокойся,— просит ее дядя,— милая, родная,
успокойся, в жизни ничего страшного, читай Вагнера,
всегда помни Волчка и Макса... Леночка, не горюй, дело
мое честное, я не преступник...» — «Прекратить! — при-
казывает жандарм.— Свидание копчено».
И арестанта уводят в каземат. Он раздевается, отда-
ет свою одежду унтеру, надевает халат и туфли и шагает
во тьме каземата. Что это было? Видение? Невозможно
поверить в реальность встречи, такой неожиданной и
мимолетной. Бедная Лена, как ей тяжело! Зачем она
взяла с собой Катю! Девочка потрясена ужасом тюрьмы.
Но не быть же ей до зрелых лет в неведении. Это пер-
вое ее испытание. Перепугается или загорится гневом к
насилию. На какую дорогу она выйдет? Что за поколе-
ние идет на смену?.. Полякова, значит, выпустили, ниче-
280
го у него не вытянув. Если он проговорился бы насчет
пакета, меня давно бы вызвали на допрос. Где аресто-
ванные друзья? Вероятно, сидят в этом же бастионе, а я
ничего о них не знаю. Из соседних казематов никто не
стучит, да и стучали бы, я все равно не смог бы погово-
рить, немой человек, надолго обрекший себя на безмол-
вие, не удосужившись на воле ознакомиться с азбукой
декабристов... Странно, арестант отказался отвечать, и
следователи должны были терзать и терзать его допро-
сами, а они отступились, точно совсем о нем забыли. Ах,
если дали бы возможность работать! Может быть, сестра
упросит географов вступить в ходатайство?
Работать без бумаги и карандаша он, конечно, не
мог. Мог только читать и думать. Он вспоминал обсуж-
дение его программной записки, вспоминал споры о со-
циальном идеале и все искал в истории и природе дока-
зательства того, что идея безгосударственного социаль-
ного строя реальна. Природа не знает иерархии, размыш-
лял он, отшагивая свои урочные версты. Во Вселенной
нет центра, нет единой силы, исходящей от одного источ-
ника и определяющей движение всех тел. Все сущест-
вует во взаимодействии. Существовало немало и челове-
ческих обществ, обходившихся без центрального управ-
ления. Жили древние племена, не знавшие государства
и его законов. Жизнь европейских средневековых общин
определялась не государственными законами, а свобод-
ными договорами. На Руси, как свидетельствуют иссле-
дования Беляева и Сергеевича, успешно действовало об-
щинное и вечевое самоуправление. Так почему же народ,
уничтожив власть поработителей и получив свободу, пе
сможет жить без управления сверху? Вполне сможет,
уверял он друзей, представляя, что они вновь собрались
на сходку и слушают его. Безгосударственное общество,
основанное на принципах свободы, полного равенства
всех людей и взаимной помощи, раскроет все силы
281
человека — физические, интеллектуальные и нравственные.
Это доказывают и факты современной жизни, скованной
бесправием. Там, где эта жизнь вырывается из-под прес-
са царской администрации, люди крепче объединяются,
становятся более сильными в делах и обретают истинное
душевное удовлетворение. Почему, например, такой ус-
пешной оказалась Олекминско-Витимская экспедиция?
Потому, что люди шли через гибельную тайгу без вся-
кого принуждения. Их объединяла взаимная помощь в
общем желанном деле. А наше общество, этот малень-
кий социализм, как его именует Митя Клеменц, почему
оно было таким идейно и нравственно сплоченным? Да
потому, что никто никем не командовал, все жили и дей-
ствовали совершенно свободно. Это вы, дорогие друзья,
хорошо понимаете, а вот в идеале безгосударственного
социального строя многие из нас усомнились. Отсутст-
вие единого управления приведет, мол, к беспорядку.
Нет, убеждал он себя, анархия, если правильно ее по-
нимать,— не беспорядок, а высший порядок, основанный
на общественном сознании народа, на полном раскрытии
природной человеческой нравственности. Преступления
и безнравственные поступки исчезнут, как только устра-
нено будет насилие. Пора, друзья мои, поверить в чело-
века. Почему вас пугает анархия? Может быть, на нее
бросил тень индивидуалист Штирнер, проповедующий
безграничное право личности? Но безумие штирнеровской
философии, помещающей в центр мироздания «Я» от-
дельного человека, совершенно очевидно. Истинно анар-
хическое общество может быть построено только на ком-
мунистических началах. Анархический коммунизм — вот
общество будущего, горячо уверял он и оппонентов, и
себя самого, уже не допуская мысли об ошибке (суж-
дено ли ему когда-нибудь осознать зарождающуюся
ошибку в его зарождающейся социальной теории?). Сво-
бода, равенство и довольство для всех, а не для отдель-
282
ных каких бы то ни было лиц и групп. Разве не этого'
вы хотите, родные мои друзья? Так почему же усомни-
лись в анархическом идеале? Может быть, вас смутил
яростный Бакунин, не совсем разборчивый в средствах
борьбы? Но ведь то, к чему он призывает йыне, он не
переносит в будущее... Трудно вас убеждать, когда мы
разделены тюремными стенами. Написать бы капиталь-
ную книгу, доказать реальность идеи. Это пока невы-
полнимо. Как тяжко без работы! Мрак и убийственная
тишина. Чередуются, мало чем отличаясь друг от друга,
дни и ночи, проходят педели и месяцы. Никуда не вызы-
вают, не везут. Что, если совсем забудут об арестанте?
...Нет, о нем не забыли. В середине лета, в один яс-
ный день (солнечные лучи, никогда не проникая в казе-
мат, и на сей раз не могли пробиться сквозь глубокую,
в два аршина, амбразуру, но арестант видел за решет-
кой синий клетчатый полукруг неба) унтер принес ему
одежду, потом явился смотритель Богородский, вывел
узника за ворота бастиона, оттуда два унтера повели его
через площадь в сторону собора (о, как сиял в этот день
ангел!). Привели его, однако, пе в собор, а к дому ко-
менданта, где стояла синяя карета, а у ее открытой две-
ри — знакомый толстый пышноусый жандармский офи-
цер. На этот раз кавказец не притиснул его к стенке.
Наоборот, отодвинулся и уткнулся головой в угол. И стал
дремать. Или притворился? «Куда едем?» — спросил аре-
стант, и офицер, конечно, не ответил. Карета выехала
по Введенской улице на Большой проспект и покатилась
к Тучкову мосту... Ёдучи по Васильевскому острову, по
Дворцовому мосту, потом по Невскому проспекту (по
Невскому!), Кропоткин смотрел на потоки пешеходов
и экипажей, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо
и безумно мечтая о побеге. Вот если бы оставшиеся на
воле друзья знали, что его сегодня повезут по городу,
подослали бы барышню на рысаках (Ларису Синегуб),
283
и он, пока дремлет кавказец, тихонько открыл бы двер-
цу, выскочил бы из кареты, впрыгнул к барышне в про-
летку и — поминай как звали. Но карета свернула с Нев-
ского на Малую Садовую. Значит, к Цепному мосту ве-
зут, понял Кропоткин. В Третье отделение. На допрос.
Однако в комнате, в которую его ввели, он увидел не
Масловского и Оноприенко, а брата Сашу и невестку
Веру! Они кинулись к нему, но жандармский офицер,
вдруг выросший посреди комнаты, объятья запретил. Он
посадил арестанта к стене, его родственников — к дру-
гой. Он смял, раздавил радость встречи. Вера заплакала...
Комната была длинная, но узкая, и братья сидели до-
вольно близко, могли бы даже дотянуться руками. Но
они сидели неподвижно, с полминуты молча смотрели
друг на друга. «Приехали?» — сказал Петр. «А как могли
мы остаться в Швейцарии, когда с тобой такое?» — ска-
зал Александр. «Да, вы не смогли остаться, понимаю,—
сказал Петр.— Верочка, ты здорова?» — «Да, климат
Швейцарии мне помог оправиться».— «Как сыночек?» —
«Слава богу, здоров».— «Как сам-то ты, Петя? — спро-
сил Александр.— Держишься?» — «Держусь, чувствую
себя неплохо. Много читаю. Очень хочется работать. Об-
ратись, Саша, в Географическое общество, пускай похо-
датайствуют, мне необходимо закончить ледниковую ра-
боту, нужны рукописи, книги...» — «Но где твои рукопи-
си? — вдруг вспыхнул Александр.— У тебя все забрали,
все, понимаешь, все! Черт знает что! Беззаконие! Брали
бы то, что им нужно, зачем же хватают научные ру-
кописи! Нет, это нельзя так оставить, это грабеж! В тво-
ей квартире я не нашел никаких бумаг».— «Успокойся,
бумаги в надежном месте»,— сказал по-английски Петр.—
«Нет-нет, я подниму бучу,— все кричал Александр,—
они не имеют права брать неположенное!» — «Успокой-
ся, бумаги у надежных людей, сходи к Полякову, он все
знает»,— сказал уже по-французски Петр, подумав, что
284
брат не понял английских слов. «Говорить по-русски»,—
приказал офицер. «Хорошо, хорошо, будем только по-рус-
ски,— смиренно сказал арестант, опасаясь, что свидание
может прерваться.— Саша, надо в Географическое об-
щество, туда надо обращаться, к вице-председателю
Семенову, к Полякову, понимаешь, к Полякову. Общество
должно помочь, оно заинтересовано».— «Ладно, Петя, я
приложу все силы, буду добиваться»,— уже спокойно
сказал Александр. И свидание не прервалось. Оно дли-
лось еще с полчаса.
В каземат арестант вернулся, как в склеп. Каземат
показался ему более страшным, чем тогда, когда он во-
шел в него впервые. Сегодня блеснула молния. Блеснула
и погасла в вечной тьме. Какой-то час ослепительно яр-
кой жизни, и опять могильный мрак. Надежды па работу
нет. Император не даст позволения. Чернышевский си-
дел в крепости задолго до каракозовского выстрела, и
царь дозволил ему писать роман. Теперь другие време-
на. Но может быть, все-таки...
Походив несколько минут по каземату, оп стал отчет-
ливее видеть свое жилище — желтые степы, дубовую
дверь с окошком и глазком, парашу, узкую железную
кровать... Он поднял голову, посмотрел на серый сводча-
тый потолок и погрозил ему кулаком.
— Врешь, ты меня не задавишь! Я буду работать.
. В коридоре глухо заскрипели сапоги в войлочных ка-
лошах. Открылся наблюдательный глазок. Арестант по-
дошел к двери и увидел испуганный глаз часового.
— Не бойся, дружок, я не сошел с ума,— сказал аре-
стант.— Говорю вполне здраво. Я буду работать.
Глаз исчез, глазок закрылся. Арестант отошел от две-
ри и зашагал по каземату. Нет, император не позволит
работать, думал он. Если и позволит, то не скоро. Сколь-
ко ждать? Месяц? Два? Год?
Время ожидания стало для него истинной мукой.
285
Сверкнувшая призрачная надежда вышибла его из нака-
танной тюремной колеи. Дадут ему работать или не да-
дут? Жить здесь или постепенно умирать? Быть или не
быть? День за днем шагал он по каземату с одной этой
думой, не в состоянии больше ни мыслить, ни читать.
Шагал он теперь непрерывно с утра до вечера, и уж не
для того, чтоб не ослабить организм, но просто чтоб
утомиться и на всю ночь уснуть. И не семь верст прохо-
дил ежедневно, а чуть ли не втрое больше — около два-
дцати. Со дня свидания он прошел, наверное, больше
трехсот верст, когда к нему вошел Богородский с бума-
гой, чернильницей и пером.
— Вам разрешено писать какой-то научный отчет,—
сказал смотритель.
— Это уже жизнь! — возликовал арестант, едва сдер-
жавшись, чтоб не обнять этого доброго маленького уса-
того тюремщика.
— Писать будете только до заката солнца,— сказал
Богородский.— Так повелел государь. Составьте список
книг, какие вам нужны.
Кропоткин тут же сел к столику и начал писать.
К вечеру смотритель зашел за списком.
— Батюшки! — вскрикнул он, глянув на исписанные
листы.— Тут полсотни книг! Не разрешат. Поверьте
мне — не разрешат. Выпишите немного, потом еще, еще,
еще. Все это будет проходить через прокурора и комен-.
данта крепости. Не пугайте их.
Что ж, пришлось выписать только десять книг.
И опять он стал ждать. Но это было иное ожидание.
Он снова взялся за книги, а во время ходьбы уже обду-
мывал предстоящую работу. Если Географическое обще-
ство вступило в рискованное ходатайство и добилось
своего, значит, оно намерено опубликовать ледниковое
исследование, пока автора не сослали на каторгу. Надо,
стало быть, поскорее закончить финляндский отчет. Этот
286
отчет составит первый том исследования, а все осталь-
ное — второй. Да, надо размахнуться на два тома. Колос-
сальная работа! Черт с вами, господа прокуроры и следо-
ватели, держите теперь арестанта здесь хоть два года.
Отсюда, из крепости, он нанесет сокрушительные удары
по устаревшей, но еще живучей теории дрифта.
Неделя возбужденного ожидания пролетела неза-
метно, и вот вваливаются в каземат смотритель с охап-
кой папок и унтер со связкой книг. Богородский, пья-
ненький, да, пьяненький, почтительно кладет папки на
стол.
— Вот вам целое делопроизводство, князь, пожалуй-
ста, работайте, дай бог вам здоровья,— говорит он и, рас-
троганный своим великодушием, смигивает слезы.—
Пойдем, дружок, не будем мешать господину ученому.—
И он подталкивает к двери унтера, остолбенелого, удив-
ленного небывалым тюремным событием.
Кропоткин с лихорадочной торопливостью открывает
и просматривает папки. Кажется, все, что он передал в
большом портфеле Полякову, в целости и сохранности.
Он нетерпеливо, разрывая бечевку, развязывает книги.
Их больше десяти! Больше, чем выписано. Вот одна
из Академии наук, вот из университета, вот из Пулков-
ской обсерватории. Значит, брат взбудоражил не только
географов общества, но и других ученых. Никто другой
такого чуда не совершил бы.
Он принялся разбирать бумаги, развертывать карты и
планы финляндских местностей, просматривать зарисов-
ки валунов и скальных обточенных выступов со шра-
мами, разрезы долинок и морен. И вновь открылись для
него все следы ледникового движения, какие он видел в
своих путешествиях. И раздвинулись стены и потолок его
каземата. Совсем исчезли. Он вырвался на просторы, ни-
чем не ограниченные, бесконечные.
Он был теперь совершенно свободен, уйдя целиком
287
в работу. Он жил вполне свободно. Ничто ему не мешало.
Даже тюремные служители, подававшие ему в дверное
окошко пищу, вытаскивавшие парашу, выводившие аре-
станта на прогулки, не вносили в его жизнь никаких по-
мех: всю эту бытовую процедуру он воспринимал как
точение времени, не останавливающее работу мысли.
Досаден был лишь тот момент, когда при закате солнца,
то есть с наступлением сумерек, ему приносили лампу,
а перо, чернила и карандаши забирали. Но и к этому
он мало-помалу привык. Как только его обезоруживали,
он пускался в быструю ходьбу и, отшагав последние три
версты из семи, принимался читать. Неделя от педели
один угол его каземата все больше заполнялся книгами,
комплектами разнообразных карт и геологических съе-
мок. Финляндский отчет с обоснованием ледниковой ги-
потезы он закончил и отправил его в Географическое
общество, и через десяток дней к нему в бастион явил-
ся редактор первого тома — Александр Кропоткин! Он
же, оказалось, и приносил связки книг коменданту кре-
пости, а теперь, воспользовавшись положением редакто-
ра, добился периодических свиданий с автором «Иссле-
дования о ледниковом периоде».
Им разрешалось встречаться раз в месяц. Свидания
проходили в особой тюремной комнате без решетчатых
перегородок, в присутствии смотрителя. Они говорили о
работе. По-русски. Но Саша частенько ухитрялся ввер-
нуть в деловой разговор несколько английских слов и
сообщить какую-нибудь тайную новость. Он познакомился
через доктора Веймара с некоторыми уцелевшими «чай-
ковцами» — с Эндауровым, Любой Корниловой и Лари-
сой Синегуб (она, скрываясь, нашла в его квартире убе-
жище). Саша рисковал. У него побывали Клеменц и
Кравчинский, вернувшиеся из деревень.
Братьям иногда удавалось обменяться шифрованны-
ми записками.
288
С противоречивыми мыслями оставался арестант пос-
ле этих свиданий. Вести о друзьях и радовали, и печа-
лили. Хорошо, что Дмитрий и Сергей спаслись от арестов
и скроются на время за границей. Хорошо, что Соню
Перовскую отец взял на поруки (дрогнула суровая душа)
и она уехала на юг — ей путь в революцию не закрыт.
Хорошо, что некоторые петербургские «чайковцы» оста-
ются на воле, пытаются возродить общество и не преры-
вают связи с рабочими. Но многие товарищи попали под
косу жандармерии. Москва выкошена начисто. Кружки
погибли, типография Мышкина уничтожена, сам он
удачно скрылся. Войнаральский схвачен, арестована вели-
чавая красавица Олимпиада Алексеевна, и ей уж не быть
нп истинной революционеркой, ни жирондистской госпо-
жой Ролан, каковой она вообразилась ему в московском
салоне в своем бархатном бордовом платье... Да, многих
забрали. Но все-таки, все-таки!.. Весенний поход состо-
ялся. Сотни и сотни народников ушли в деревни. Они
что-то посеяли, а некоторые еще продолжают сеять. На
смену погибшим сеятелям придут другие — сверстники
Кати. Нет, господа косцы, революции вам пе предотвра-
тить. Чем усерднее вы косите, тем гуще будут расти
поколения революционеров. Рухнет ваше государство,
эта чудовищная махина насилия, и народ в конце кон-
цов обретет выстраданную свободу — не ту, которую оп
потерял в веках, постепенно покоряясь нарастающей
власти избранных, а ту высшую, полную свободу, какой
и достойно человечество, достигающее вершин разума.
Прошагав версты две в раздумьях о современных и
будущих человеческих судьбах, он возвращался к древ-
ним ледникам. Не уходил ли он в сторону от социальных
проблем, описывая трагедию планеты далеких тысяче-
летий? Нет, не уходил. Он верил, что его исследование
ледниковых и озерных отложений поможет географам
тщательно изучить как глубинные пласты земной поверх-
Алексей Шеметов
289
пости, так и почвы, а это пойдет уже непосредственно
на блага освободившегося народа — истинного хозяина
всех сокровищ природы. Природу и человека он не
разъединял.
Он описывал движение ледников и продолжал запол-
нять карту, покрывая ими те места, на которых обнару-
живал (по отчетам других исследователей) эрратические
валуны. Картина вырисовывалась все яснее. Белая хо-
лодная лава двигалась с северных архипелагов, Сканди-
навии и Финляндии по всей Северной Европе, «залива-
ла» ее центр, ползла все дальше на юг и двумя огром-
ными языками тянулась к Черному и Каспийскому
морям.
Перед ним проходили великие длительные процессы:
надвигались на пространства северного полушария мощ-
ные ледники, исчезала на их пути вся жизнь, уходил от
гибели беспомощный дикий человек, ледниковую эру
сменяла озерная, а с высыханием болот и уменьшением
озер вновь поднимались травы и леса, возвращались па
возродившиеся земли животные, возвратился и человек,
уже менее дикий, обработанный многовековой борьбой
за свое существование, несущий зачатки будущей циви-
лизации,— пращур славян, кельтов и германцев, племе-
на которых потом заселили почти всю Европу.
Погружаясь в далекие века, арестант совсем не вос-
принимал знаков текущего времени — меланхоличного
перезвона крепостных курантов, полуденного пушечного
выстрела, подачи пищи в дверное окошко. Но вот при-
носили ему лампу, забирали рабочий инструмент, и тут
только он с досадой замечал, как быстро промелькнул
куцый зимний день.
В день именин, в самый короткий декабрьский день,
его навестили брат и сестра. Лена принесла традицион-
ный семейный курник. Богородский дал им часовое сви-
дание в особой комнате. Комната была довольно свет-
290
лая, не с амбразурой, а с обыкновенным окном, правда,
зарешеченным. Но на решетку они не глядели, сидели
за столом, трапезничали, шутили, смеялись. Прощаясь,
братья обменялись тайком записками.
За этот счастливый час арестант заплатил потом дву-
мя днями тяжелейшей тоски. Да, два дня он шагал не-
прерывно по каземату, не в состоянии приняться за ра-
боту. Свидания растравляют заживающие душевные раны
узников. Чем радостнее свидание, тем сильнее и дольше
болит после него открывшаяся рана. Лишь на третий
день арестант-исследователь вернулся к своим ледникам.
В каземат внесли очередную партию книг и научных
журналов, давно доставленных Сашей, но только что, ве-
роятно, просмотренных прокурором. Кропоткин набро-
сился на свежие издания и вскоре нашел описание заме-
чательных опытов Пфаффа. Нашел, прочитал и захлопал
в ладоши. Прекрасно! Значит, он, Кропоткин, был впол-
не прав, полагая, что лед под большим давлением пла-
стичен и текуч. Упорно стоял на своем, хотя опыты
авторитетнейших ученых (Гельмгольца, Тиндаля, Треска,
Филлипса, Мозли) не оправдывали его предположения.
У этих ученых лед внутренне не изменялся, растрески-
вался, но они подвергали его давлению на короткое вре-
мя. А теперь вот геолог Фридрих Пфафф доказывает, что
цилиндры, стоящие на льду, с течением времени вдавли-
ваются в него. Это похоже на то, как стальной стержень
в опытах Треска вдавливается в полужидкую глину. Не
остается ни малейшего сомнения в том, что большая ле-
дяная толща, пластичная в нижних слоях под собствен-
ным давлением, двигалась, подобно оползню влажных
глин, с горных мест. Двигалась, захватывая скальные
обломки, сгребая их в морены и разнося по равнинам
валуны. Спасибо тебе, Фридрих Пфафф. Ты помогаешь
утверждать ледниковую гипотезу. Жаль, что результат
твоих опытов не удалось вклинить в первый том «Иссле-
19*
А.
291
дования» — он уже печатается. Но еще не поздно дать
небольшое дополнение.
И Кропоткин написал примечание к первому тому,
уже не первое и, конечно, не последнее.
На пятый день после свидания Саша должен был со-
общить запиской, как идет дело с печатанием первого
тома. Пятый день этот прошел, прошли еще сутки, а
никакой вести от Саши не было. Арестант встревожился.
Почуял что-то страшное. Но от работы, однако, не от-
ступился, воли пугающему воображению пе давал, успо-
каивал себя, как мог. Просто Саша приболел, не сходил
еще на Васильевский остров, не побывал в типографии
Стасюлевича, потому и не написал. Или вскапризничал
прокурор, приостановил деловую переписку. Саша до-
бьется, опять поднимет на ноги географов, и те обратят-
ся через своего августейшего председателя к императору,
император осадит прокурора. А что, если сам царь за-
претил переписку и свидания?.. Нет, тогда он не позво-
лил бы арестанту и работать. Подождем еще денек-два,
записка придет.
Записка действительно вскоре пришла, но пе от бра-
та, а от Ивана Семеновича, который уведомлял, что от-
ныне корректуру читать будет он, Поляков. Это короткое
сообщение убило арестанта. Все! Предчувствие не обма-
нуло. Совершилось самое страшное. Сашу, конечно, аре-
стовали. И это ты вверг его в беду, ты, любящий братец!
Из-за тебя он вернулся в Россию и вступил в связь с
твоими друзьями.
Работа оборвалась. День за днем арестант шагал по
темному каземату, и смятенное его воображение лихо-
радочно живописало беды брата, сестры и племянницы.
Ужасные картины одна за другой выступали из мрака.
А он все сновал и сновал из угла в угол, мучимый бо-
лезненными видениями. Чтобы хоть на минуту избавить-
ся от них, однажды он решил подсчитать, сколько верст
292
прошел он по этому грязному войлоку в этих больших,
хлябающих туфлях-бахилах. 315 дней, прожитых в кре-
пости, он помножил на 7 верст и получил внушительную
цифру — 2205. Но это еще не все. Ведь больше месяца
он шагал с утра до вечера и проходил за день верст
тридцать. 30X35 = 1050. 2205 + 1050=3255. Три ты-
сячи двести пятьдесят пять верст. Порядочно. А по
сравнению с его экспедиционными маршрутами —
пустяк. В путешествиях пройдено больше семидесяти ты-
сяч верст. Однако там он передвигался не только пеш-
ком, но и на перекладных, верхом, па таратайках, в лод-
ках, на пароходах, паузках и плотах. Там окружали его
верные товарищи по трудным походам и живая приро-
да, а не крепостные стены и не безмолвные часовые,
крадущиеся к двери, заглядывающие в каземат. Вот опять
открылся дверной глазок. О господи! Невыносимо. Что
с братом? Может быть, он сидит уже здесь в каком-
нибудь каземате? В чем его обвиняют? О, как он, долж-
но быть, бушевал при аресте и обыске, горячий, дерз-
кий с начальством, нетерпимый к бесправию. Что у него
нашли? Он ведь писал редактору журнала «Вперед»,
своему швейцарскому другу Петру Лаврову. Писал, не
называя имен, о русских революционерах, с которыми
сблизился в Петербурге. Не удержался нейтральным,
начал действовать, не дождавшись «настоящей битвы»,
каковая только и могла, как он раньше думал, заста-
вить его драться на стороне «честных и бескорыстных
дурачков, не понимающих, что историю творят не ум-
ные головы, а тупые башки». Бесконечно далеко ушел в
прошлое тот прощальный вечер с разговором о будущем.
Где ты, Саша, сию минуту? Где ты, милый талантливый
философ и астроном? Откликнись. Убийственное без-
молвие.
Арестант подбежал к боковой стене и принялся сту-
чать по пей кулаком. Глухие звуки, наверное, не про-
293
пикали в соседний каземат через толстую стену, обтяну-
тую с обеих сторон обоями, полотном, проволочной сег*
кой и войлоком.
Он отошел от стены и стал сильно бить ногой в пол*
Бил долго, отчаянно. Потом остановился, прислушался*
Никакого ответного звука. Могильная тишина. И глазок
почему-то не открывается. В коридоре мертво. Может
быть, и часовых вовсе нет на свете? Существует ли во-
обще какая-нибудь действительность? Что, если эта ду-
бовая дверь с глазком и все, что видишь,— только твое
воображение, твое представление? Полно, сам-то ты
существуешь ли?.. Ну, раз мыслишь, значит, существу-
ешь. Да и действительность никуда не пропала. Вон
слышатся где-то в коридоре шаги. Приближаются. До
чего дошел! Усомнился в собственном бытии. Так можно
сойти с ума. Бездействие — гибель. Шаги все прибли-
жаются. Останавливаются у двери. Смотритель, конечно*
Будет вразумлять — стучать не позволено. Нет, входит
унтер с одеждой. Прогулка.
Он шагал с гулким скрипом по утоптанному снегу
тротуарчика и поглядывал через стены бастиона в сторо-
ну соборного шпиля, но ни шпиля, ни золотого ангела
увидеть в морозном тумане не мог. Смотреть было не па
что. Он ©пустил голову и приостановился, увидев подле
тротуарчика знакомую стайку воробышек. Маленькая
летом, теперь она еще уменьшилась. В ней осталось всего
пять птичек. Две или три погибли. Воробышки бодрень-
ко попрыгивали по жесткому промерзшему снегу и кле^
вали что-то невидимое, может быть, обманывались, при-
нимая мелкие частицы осевшей сажи за семена трав*
Голодают. В следующий раз надо принести им хлеба*
Глядишь, и голуби прилетят. Те не обидят этих пташек*
Меж многими видами борьбы за существование нет. Надо
проверить сибирские наблюдения. Вот закончить с лед-
никами да перейти к биологическим исследованиям, а оф
294
биологических — к общественным. Взять бы, например,
социальный идеал, бегло начертанный в программной
записке, и исследовать возможности его осуществления,
опираясь на исторические факты и на законы природы,
открытые современной наукой. Или взяться бы за серь-
езное изучение истории Великой французской револю-
ции, выявить причины ее побед и поражений, раскрыть
народную силу, совершенно неведомую французским
историкам, ибо они старательно описывают лишь то,
что происходило в верхах,— борьбу вождей и партий, не
видя бурных низовых потоков... Слишком многого хо-
чешь, арестант. Одолеть бы хоть ледники! Отступился от
них. Пришибла беда брата и его семью... Веру, хорошо
поправившуюся в Швейцарии, опять сразит ее страшная
болезнь. Не упустила бы сыночка. Все кончится, кажется,
ужасным несчастьем... Но не пророчь, не пророчь. Без-
действуешь — вот и лезут в голову всякие ужасы. Надо
возвращаться к жизни. Работать.
Двое часовых и унтер настороженно смотрели на него,
остановившегося перед стайкой воробышек, которые все
попрыгивали, суетились на одном месте, что-то выклевы-
вая из плотного промерзшего снега. Арестант пошел по
тротуарчику, сделал один круг вдоль стен пятиугольного
здания, поверстался с унтером, и тот подал ему знак ру-
кой — кончилась прогулка.
В этот день он все-таки взялся за работу.
Спустя две недели он получил от Полякова записку.
Иван Семенович сообщал, что примечания к первому
тому он получил, что типография отпечатала почти поло-
вину текста — страниц триста пятьдесят. Он сообщил
также одну потрясающую новость: австрийская экспеди-
ция нашла в Северном океане гипотетически открытый
Кропоткиным архипелаг и назвала его Землей Франца-
Иосифа.
— Эх, прозевала Россия! — простонал открыватель.
295
Земля Франца-Иосифа. Нелепость! Русской она была
бы, если бы направили по его проекту экспедицию. И он,
наверное, до сих пор не вернулся бы с севера, исследуя
в подробностях открытый архипелаг. И не сидел бы сей-
час в крепости. Да, но тюрьмы все равно не избежал бы,
только позднее. Дорога, по которой пришел сюда, давно
предначертана. Он приближался к ней еще в ранней
юности, в Пажеском корпусе, когда выпускал крамоль-
ную рукописную газету. Приближался, может быть, в
детстве. Во всяком случае, совесть-то восстала в крепост-
ном доме батюшки. Впервые она встрепенулась в день
наказания Макара. Отец был жесток, но иногда и спра-
ведлив. А другие его собратья-крепостники? А много-
численные их прежние поколения? Многовековая вина
высших сословий неискупима. И она, эта наследствен-
ная вина, будет лежать и на нас, перешедших «в стан
погибающих». Будет лежать до тех пор, пока мы не по-
можем народу перестроить человеческий мир, пока не
отдадим этому делу всю нашу жизнь до последнего вздо-
ха. Тогда народ скажет: «Ныне вам отпущается». Кто
из нас пройдет через все испытания и будет иметь сча-
стье положить хоть один кирпич в стены нового здания?
ГЛАВА 22
Весной его привезли в Третье отделение, но не к Мас-
ловскому и Оноприенко, а к прокурору Шубину, карлику
с огромной головой, с бледным лицом развратника (ниче-
го противнее невозможно представить), и к подполков-
нику Новицкому, приятному на вид человеку, ясногла-
зому, располагающему к откровенному разговору.
— Ну, Кропоткин, больше года сидите, пора открыть-
ся,— сказал Шубин, гадко усмехаясь.— Вот следы ва-
шего преступления.— Он показал пальцем на бумаги, ле-
296
жавшие перед Новицким.— Вот оно, ваше сочиненьице.
Когда и где оно написано?
— Я говорить с вами не желаю,— сказал Кропоткин.
— Господин прокурор, позвольте нам на полчасика
остаться одним,— попросил Новицкий, сразу поняв, что
этот представитель судебной палаты, слизняк, вызывает
у арестанта-аристократа чувство брезгливости, что до-
прос может не состояться. Прокурор пожал плечами и
вышел: подполковник был для него, вероятно, непрере-
каемым авторитетом в следственных делах.
Новицкий протянул через стол портсигар арестанту,
но Кропоткин достал из кармана сюртука свои папиросы.
— Посмотрите вот вашу «Пугачевщину»,— сказал
подполковник и подал тетрадь — рукопись Тихомирова.
— Рукопись не моя,— сказал Кропоткин, перелисты-
вая знакомые страницы.
— Вижу, что не вами написана, но конец, занимаю-
щий почти треть сочинения,— ваш.
— Не мой, только мною списан.
— С чего же списан?
— С какой-то книжки. Пе помню. Где ее взял, тоже
не помню.
— Не помните, значит? Допустим. А вот брошюра,
напечатанная с рукописи в Цюрихе.
— Уже напечатана! — обрадовался Кропоткин.— Ин-
тересно глянуть. Покажите, пожалуйста... О, издана пре-
красно. Великолепный шрифт. Отлично кто-то работает.
— Вы в печать эту вещь не посылали?
— Нет, я прочитал ее, дополнил списанным с чего-то
текстом. Потерял, а вот кто-то нашел и издал.
— Ладно, князь, я вас допрашивать больше не ста-
ну, хотя и не верю вашему показанию. Давайте сверим
тексты. Следите по брошюре.
Подполковник взял тетрадь и стал читать страницы,
увенчивающие тихомировскую повесть о пугачевщине
297
описанием будущего безгосударственного общества. Чи-
тал Новицкий превосходно и все больше увлекался, ис-
кренне заинтересовываясь кропоткинским изображением
социализма, а когда прочел последнюю страницу, отки-
нулся на спинку кресла и захохотал.
— Да неужели верите, князь, что такое возможно в
нашей темной России? Все это прекрасно, чудно, но ведь
на это надо двести лет.
— А хоть бы и триста,— сказал Кропоткин.— Рано
или поздно, а народ обретет полную свободу.
— Весьма и весьма сомневаюсь. Дай-то бог... Итак,
вы признаете, что это ваши страницы?
— Конечно.
Подполковник быстро написал коротенький протокол.
Кропоткин подписал его.
— Что-то долго нет нашего прокурора,— сказал под-
полковник.— Ладно, потом подпишет. Мечты ваши,
князь, прекрасны, чудны. У меня больше нет к вам во-
просов. Можете вернуться.
— Да, все прекрасно, великолепно, а пока — пожа-
луйста в крепость,— сказал Кропоткин, поднявшись.
Подполковник смущенно усмехнулся и вышел из-за
стола проводить арестанта.
— Ах, князь,— сказал он,— я уважаю вас, глубоко
уважаю за отказ давать показания. Но если бы вы толь-
ко знали, какой вред вы себе делаете. Я не смею пред-
сказывать, но одно говорю — конец будет ужасный.
Кропоткин не этого боялся. Вернувшись в каземат, он
сразу взялся за работу, чтоб не дать воли воображению,
навлекающему несчастье за несчастьем на брата и его
семью.
Арестант опять сидел над ледниками, но не забывал и
свои урочные версты. Он прошел по войлочному ковру
уже около четырех тысяч верст, когда узнал, что брат
сослан административным порядком в Сибирь, сыночек
298 ,
его умер, а Вера собирается туда же, куда загнали
мужа,— в Минусинск. Убийственная весть не убила, од-
нако, Кропоткина: он пережил все заранее. Его вообра-
жение превосходило даже то, что случилось. Саша ока-
зался все-таки не на каторге, а Веру не сразила страш-
ная болезнь, которая когда-то постигла ее после смерти
двух сыновей-младенцев.
Арестант продолжал работать, правда, не с той энер-
гией, с какой он работал, видясь раз в месяц с братом.
Зато он больше читал.
Однажды он читал «Историю средних веков» Стасю-
левича и вдруг услышал легкие, частые и отчетливые
женские шаги. Услышал и вздрогнул. Кто это? Не о н а
ли? Да, она. Та, с кем предназначена судьбою встреча.
Ее сопровождал смотритель (шаги его хорошо изучены)'.
Он подвел женщину к соседнему каземату. К соседнему!..
Дверь открылась... Закрылась.
Кропоткин шагал по каземату, заметно посветлев-
шему: пробились сквозь стену лучи от соседки. Соседка
тоже ходила взад-вперед, осматриваясь. Он не слышал
ее, но явственно видел, потому что она много лет виде-
лась ему в мечтах, когда случалось о ней мечтать. Теперь
она явилась, и он мгновенно ее узнал, узнал по шагам,
по току, который от нее исходил, проникая через камен-
ные толщи тюрьмы.
Час спустя соседка постучала ему чем-то легким, ка-
жется палочкой. Удары были тихие, но отчетливые, и
слышались они как раз в том месте, где он когда-то об-
наружил на стене дырку, проходящую сквозь обои,
полотно, проволочную сетку и войлок. Он схватил со
стола карандаш и постучал торцом его в стену через
дырку. И сразу получил ответ — радостные частые уда-
ры. Стал слушать. Соседка долго стучала двойными уда-
рами: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Потом перешла на трой-
ные удары с паузами: тук-пауза-тук-тук, тук-пауза-тук-
299
тук. Он долго слушал, долго разгадывал, что значат эти
звуки, и наконец понял, что она знакомит его с азбукой
декабристов и отбивает две первые буквы. Минут пять
послушав, он разгадал секрет бестужевского телеграфа.
Он подбежал к столику и написал на клочке бумаги все
буквы алфавита, разместив их рядами, по пять букв в
каждом. Вернулся к стене. Итак, начнем с вопроса «Кто
вы?». «К» находится во втором ряду на пятом месте.
Значит, надо ударить два раза, помедлить и сделать
пять ударов. Волнуешься? А как же, это ведь первый
разговор с н е й. Ничего, смелее. Стучи.
И он начал стучать, поглядывая на алфавитную таб-
лицу, как ребенком когда-то поглядывал на строки нот,
впервые посаженный матерью к роялю.
Ему понадобилось, наверное, больше двух минут,
чтоб отстучать вопрос из двух коротких слов. Она, по-
нимая, как трудно ему читать звуки, очень медленно
простучала ответ: «Платонова». И так же медленно спро-
сила: «А вы кто?» Он долго, ошибаясь и начиная снова,
отстукивал свою фамилию. Потом долго слушал, запи-
сывая отбиваемые ею буквы. Наконец прочел: «Много о
вас слышала, рада была бы видеть».
Назавтра они перестукивались успешнее, быстрее.
Платонова, революционерка-одиночка, как она себя ат-
тестовала, не входила ни в какие кружки, но знала мно-
гих из тех, кого называли теперь народниками. Тысячи
молодых людей и девушек, сообщала она, ушли поза-
прошлой весной в деревни (неужто тысячи?!). Их второй
год вылавливают, но всех выловить не могут.
Платонова передала секрет бестужевского телеграфа
пе только Кропоткину, но и другому боковому соседу, и
нижнему. И ожили окрестные казематы. Со всех сторон
доносился перестук. Часовые то и дело открывали дверные
форточки и кричали: «Не стучать!», «Прекратить!» Но
арестанты не унимались, стучали в стены, в пол, стуча-
300
ли ногами, кулаками, не прибегая почему-то к способу
Платоновой, хотя войлок можно было продырявить и сту-
чать чем-нибудь по стенному камню, например, узким
гонцом ложки. Карандашей-то, конечно, никто из аре-
стантов, кроме Кропоткина, не имел. Платонова пользо-
валась палочкой, которую она ухитрилась как-то про-
нести в каземат.
Ее поймали на перестукивании в первый же день.
Часовой несколько раз кричал па нее через дверное
окошко, потом доложил начальству. Прибежал, звеня
шпорами, офицер. Открыл ее дверь и начал отчитывать
нарушительницу порядка. «Я вовсе не перестукива-
лась,— сказала она, и Кропоткин услышал ее голос, спо-
койный, приятный, исполненный женственности.—
Я просила позвать унтер-офицера,— продолжала она,—
а часовой отказался, тогда я стала тихонько стучать, чтоб
оп подошел». Офицер закрыл ее дверь и отчитал часово-
го, приказав ему не вызывать по пустякам начальство.
На Платонову больше не кричали, и она продолжала
неутомимо стучать, как дятел.
Кропоткин перестукивался с ней и все успешнее со-
вершенствовался в технике декабристского телеграфа. Он
уже не пользовался алфавитно!! таблицей. Месяц спустя
он, как и опа, стучал и слушал, не считая ударов, а вос-
принимая ритмический образ каждой буквы. Их стуко-
вой разговор приближался по темпу к обычному, голосо-
вому. Прожив почти полтора года в безмолвии, Кропот-
кин готов был говорить с ней с утра до ночи, но она
однажды сказала, что запрещает себе отнимать у него
много времени и будет говорить с ним один час в сутки,
пока он не закончит свой труд, имеющий такое большое
научное значение. Вот как! Его ограничивали. Однако
оп не обиделся, поняв, что Платонова ценит его труд,
как может ценить только близкая женщина — сестра или
жена. До сих пор его подогревали в работе лишь дело-
801
вые записки Полякова, а теперь явилась подруга, кото-
рая искренне интересуется его «Исследованием» и на-
блюдает, как оно движется. И он стал работать с утра
до заката солнца, прерываясь только на время еды, про-
гулки и часового разговора. Он забыл потом даже свои
версты. Тогда Платонова (она почему-то не называла
своего имени) забеспокоилась и стала просить, чтоб он
поберег свое здоровье, пощадил зрение, поменьше писал
и читал во мгле каземата. «Хорошо,— согласился он,— я
опять буду ходить семь верст в день».— «И побольше го-
ворите со мной,— попросила она,— мне легче будет коро-
тать время, от чтения я устала». Кропоткин рад был
облегчить ее тюремную жизнь, но он успел так втянуть-
ся в работу, что с трудом от нее отрывался. И все-таки
частенько покидал столик, подходил к стене и принимался
стучать.
Иногда он стучался в соседний каземат, однако в том
пребывал какой-то замкнутый арестант, в разговор не
вступающий, но однажды там объявился (о чудо!) Ана-
толий Сердюков. И Кропоткин надолго прильнул к стене
друга. Дня три он почти непрерывно перестукивался с
Анатолием, совсем отступившись от работы и лишь на
несколько минут подходя к стене соседки. Платонова ста-
ла ревновать его, а когда он рассказал о былых делах
Сердюкова и объяснил, что теперь тот в тяжелом душев-
ном состоянии, она встревожилась и даже прогнала со-
беседника от своей стены. «Идите к другу, успокаивайте
его, передайте мой дружеский поцелуй».
Анатолий несколько раз попадал в тюрьму, однако
выходил и с пущим рвением брался за дело, то и дело
повторяя излюбленное: «Наши войска наступают!» Ныне
же, просидев полтора года в могильных казематах, он
почувствовал, что ему, человеку кипуче-деятельному, к
делам больше не вернуться. Впал в смертельную тоску
и отчаяние. Но, перестукиваясь с другом, а через него
802
общаясь с Платоновой, он постепенно приходил в себя.
И постепенно все уравновешивалось. Кропоткин с оди-
наковым радушием говорил с Анатолием и Платоновой,
умеренно работал, находил время для чтения и проходил
ежедневно семь верст, к чему побуждал и соседей.
Так они прожили осень и зиму. Но в марте их раз-
лучили. Дело выловленных народных пропагандистов
подходило, видимо, к суду. Из крепости многих перевез-
ли на Шпалерную улицу, в огромный квадратный (со
внутренним двором) дом предварительного заключения,
выстроенный по образцам французских тюрем. Предва-
рилка примыкала к зданию окружного суда, соединяясь
с ним подземным ходом.
Кропоткина ввели в один из боковых коридоров, и он
увидел четыре яруса железных балконов, а за их пери-
лами — ряды дверей. Его провели по железной лестнице
во второй ярус и заперли в камере. Он осмотрелся. Ка-
мера узка и коротка, четыре шага по диагонали. Не рас-
шатаешься. Потолок низок. Теснота. Но цивилизация.
Водопровод, умывальная и клозетная раковины. «Ме-
бель» навечно прикреплена к степам. Железная кро-
вать — откидная, столик и сиденье — на кронштейнах.
Паровая печка-труба. Жара, духота. Он снял сюртук
(здесь его оставили в своей одежде), прошелся несколь-
ко раз из угла в угол, и соседи, как только услышали
его шаги, начали стучать ему со всех сторон — сверху,
снизу и в боковые стены. Он вступил в разговор с ними,
и его засыпали новостями.
Он говорил до позднего вечера и лег спать на откид-
ную кровать с надеждой на лучшую жизнь. Но ведь на-
двигается суд, вдруг вспомнил он. Что ждет впереди?
Ясно, каторга. Рабочие на допросах держались, оказы-
вается, мужественно, учителей не выдавали. Только Та-
расов предал. Ну, еще двое-трое проболтались — без
умысла, по слабости. А вот студент Низовкин выдал
303
всех, всех, кого знал в обществе. Не обошел и Бороди-
на — Кропоткина. Нет, от обвинения в «преступной про-
паганде» не уйти. Но главное — программная записка.
Хотя на допросе он отказался от авторства, заявил, что
списал с какого-то эмигрантского сочинения, но никто
этому не поверит. Что ж, на каторгу так на каторгу. На
Кару, куда посылают политических. Видел эту обитель
кандальников путешественником, теперь пойдет туда ка-
торжником. Занимаясь в Чите реформой карательных
учреждений, не думал, что старался улучшить и свое
будущее положение. Напрасны были старания: читин-
ские проекты мертво лежат где-то в архивных пластах...
Послали бы в ссылку, удалось бы, может быть, встре-
титься с братом. Нет, ссылкой не отделаться, с Сашей
не встретиться. Саша, родной, любимый, помнишь ли,
о чем мечтали мы в те летние ночи, сидя в обнимку за
столом в людской?
Александр не мог не помнить те ночи. Когда млад-
ший брат поступил в Пажеский корпус, старший, москов-
ский кадет, стал ему помогать в постижении наук. Они
почти ежедневно писали друг другу. Математика и фи-
зика, философия Канта и Спенсера, политэкономия Сея,
теория биологической эволюции Рулье, поэзия Лермон-
това и Некрасова, проза Тургенева, Герцена и Черны-
шевского — таковы были темы их эпистолярных дискус-
сий. Писали они и о своем будущем — служении паро-
ду. Потом Петр приехал на каникулы, и Александр, на-
рушая строжайшее запрещение начальства и отца отлу-
чаться из Кадетского корпуса, прибегал ночами из Ле-
фортова в Старую Конюшенную. Батюшка каждый вечер
принимал в доме гостей. Братья тайно встречались в
людской и до рассвета сидели в закутке под бдительной
охраной сочувствующих слуг. Разговор мог длиться бес-
конечно. Тиран второй год лежал в Петропавловском
соборе, царствовал его сын, и братья Кропоткины ждали
304



от него освобождения крестьян и великой социальной
реформы. Мечта открывала им широкий путь деятель-
ности. И вот один — в ссылке, другой ждет каторгу, вре-
менно пребывая в предварилке.
...Предварилка жила шумно. На железных балконах
непрестанно гремели шаги. В камерах ни на минуту не
прекращался гулкий перестук. Арестанты перекликались
через раковины и канализационные трубы. То одного
заключенного, то другого вызывали на свидания. Жить
тут можно было легче, чем в крепости. Но Кропоткин
стал быстро сникать. Именно здесь и теперь, с наступ-
лением весны, на него навалилась всей тяжестью цинга,
в течение двух лет крадучись к нему подбиравшаяся в
темном и мрачном каземате. День ото дня он терял силы,
а с потерей сил падал и духом. Тосковал по Платоновой
и Анатолию, с которыми его разлучили. Угнетали его и
вести о следственном деле. Оказывается, готовился гран-
диозный Большой процесс, объединяющий всех аресто-
ванных народных пропагандистов. К дознанию привле-
чено уже больше тысячи свидетелей и не меньше четы-
рехсот обвиняемых. За два года многие арестанты умер-
ли или сошли с ума. Умер в тюремной больнице Гриша
Крылов, схваченный в Нижнем Новгороде. Не далась
ему судьба Шовеля, не дожил он до Учредительного
собрания.
Кропоткин все меньше шагал по тесной камере — кру-
жилась голова, слабели ноги.
Сестра пришла в ужас, увидев его в комнате свида-
ний. «Боже мой, что от тебя осталось, Петя! Тень. По-
гибаешь ведь. Нет, я не дам тебя погубить. Выхлопочу,
чтоб тебя отпустили по болезни на поруки».
Через неделю она пришла на свидание в слезах. Была
у прокурора Шубина, умоляла, просила, но тот с гадкой
своей усмешкой сказал ей: «Достаньте свидетельство от
врача, что брат ваш на днях умрет, тогда я выпущу его».
20 Алексей Шеметов
305
Лена продолжала хлопотать, к ней присоединились
Сашины свояченицы — Соня Лаврова (как с веба упа-
ла!) и Людмила, жена адвоката. Они хлопотали, а Кро-
поткин терял последние силы. Он уже едва поднимался
по железной лестнице, возвращаясь с тюремного двора,
с прогулок. Приходилось несколько раз отдыхать, добира-
ясь до второго балконного яруса.
Лена и ее помощницы добились разрешения приносить
ему домашнюю пищу (тюремные щи и кашу его желудок
вовсе теперь не принимал). Потом Лена упросила на-
чальство, чтоб позволили знакомому ей доктору осмот-
реть больного. Явился врач, ассистент Сеченова. Осви-
детельствовал. «Все, что вам нужно,— это воздух,— за-
ключил он.— Впрочем, что там толковать! Вы не можете
оставаться здесь. Доложу, может быть, переведут куда-
нибудь».
Дней десять спустя Кропоткина увезли в Николаевский
госпиталь, вернее, в госпитальную тюрьму, в которой ле-
жали больные офицеры и солдаты, находившиеся под
следствием.
Его поместили в нижнем этаже, в просторной комнате
с огромным зарешеченным окном.
Окно это, выходящее на юг, днем не закрывалось, и
арестант, два года живший во мраке и духоте, теперь
мог купаться в солнечных лучах, дышать чистейшим воз-
духом, видеть перед собой зеленые липы госпитального
бульварчика и слышать нежный шелест молодой листвы.
Как много человеку дано!
Но его не обделили и охраной. Мало того, что посе-
лили у самой караульни, так еще поставили перед его
дверью особого часового — по указанию, конечно, проку-
рора и Третьего отделения. Перед окном, чуть в стороне,
стояла полосатая будка, и около нее шагал взад и впе-
ред солдат, вооруженный винтовкой со штыком.
На прогулку его не выводили. Пищу давали почти
306
такую же, какой кормили в предварилке. Но он несколь-
ко дней совсем ничего не мог есть. Тогда по просьбе док-
тора смотритель позволил родным больного приносить
ему обеды.
Обеды приносили Лена, Соня и Людмила — поочеред-
но. Видеться с ними арестанту не разрешали, и он, оп-
ростав домашнюю посуду, отдавал ее часовому, подходил
к окну и смотрел, как уходили по дорожке бульварчика
его родные попечительницы. Лена и Людмила, уходя, не
оглядывались, а Соня Лаврова, бывшая верховодка цю-
рихской эмигрантской молодежи, ныне земская акушерка,
народница, удалялась от часового, скрывалась от него за
толстым стволом липы и, глядя на окно арестанта, пы-
талась с ним поговорить жестами рук. Сперва он ее не
понимал, потом разгадал, что его друзья предлагают ему
побег. Значит, еще живет общество! — возликовал он.
Товарищи действуют!.. Да, хорошо было бы вырваться из
этой тюрьмы, но отсюда ведь никак не сбежишь.
Немного оправившись, он взялся за работу. Книги и
рукописи у него не отнимали ни в предварилке, ни здесь.
Стало быть, ученые, продолжая ходатайствовать, ждали
его «Исследование». Понимая, что суд положит конец ра-
боте, он решил изложить содержание второго тома крат-
ко, в тезисах. Вскоре работа его увлекла, как в былые
Дни.
Один из часовых, стоявших у двери, проникся уваже-
нием и сочувствием к пишущему арестанту. Однажды он
открыл дверное окошко и сказал шепотом: «Господин,
при вашей умственной работе надобен отдых, проситесь
на прогулки через доктора».
И арестант поговорил с доктором. Тот согласился пе-
редать просьбу смотрителю. «Знаете, у нас главный врач
весьма строг. Придется обратиться к полковнику. Он, ка-
жется, тайно к вам благоволит».
Назавтра Кропоткина вывели на прогулку, но не на
20*	307
бульварчик, где иногда сиживали на скамейках больные,
а в другую сторону, во двор арестантского отделения. Он
спустился с крылечка и затрепетал, увидев открытые во-
рота, а за ними — улицу!
Двор, поросший густой низкой травой, был довольно
просторный. Но гулять пришлось вдоль тюремного зда-
ния, в обоих концах которого стояли полосатые будки и
прохаживались вооруженные солдаты. Кропоткин, зало-
жив руки за спину, силясь не выдать своего волнения,
медленно шагал в длинном халате по тропе, протоптан-
ной военными арестантами. Шагал и украдкой погляды-
вал на ворота. Почему они открыты?.. Ага, вот въезжа-
ют подводы с дровами. Идет заготовка дров на зиму. Дол-
го будут возить, поленница у забора еще совсем мала,
только что заложена. Есть ли там, на улице, часовой? На-
верное, стоит, раз ворота не закрываются. Прошла мимо
ворот дама с розовым зонтиком. Проехала извозчичья
пролетка. Надо немедленно передать друзьям записку. Но
как передать? Сегодня обед принесет Соня. Дежурит у
двери этот славный сочувствующий солдатик. Он не ста-
нет заглядывать в опорожненную домашнюю посуду. Ри-
скнуть? Но ведь можно лишиться прогулок. Ничего, игра
стоит свеч. Надо сейчас же написать записку. Успеешь
ли? Соня придет в пять дня. Скорее бы кончилась эта
прогулка.
Прогулка кончилась. Арестант едва сдержал себя,
чтоб не сорваться на быстрый шаг. Медленно взошел на
крыльцо, медленно, как тяжелобольной, пробрел по кори-
дору, медленно вошел в камеру и тут кинулся к столу.
Рука его дрожала, перо просто прыгало по бумаге.
Лихорадочно трепеща, он набрасывал план побега. «К во-
ротам двора подъезжает дама в открытой пролетке. Она
выходит, идет в госпиталь, а экипаж остается на улице.
Меня выведут гулять в четыре часа, я буду держать шля-
пу в руках, этим даю знать, что в тюрьме все благопо-
308
лучно. Вы должны мне ответить сигналом: «Улица сво-
бодна». Сигнал можно подать звуком или светом. Лучше,
если кто-нибудь будет петь, покуда улица свободна. Если
вам удастся снять серенькую дачу, которую я вижу со
двора, тогда можно подать сигнал из окна. На улице я
прыгну в пролетку, и мы помчимся во весь опор».
Он начал было переводить записку на шифр, но в
этот момент часовой подал ему в дверное окошко обед.
Кропоткин принял закрытую супницу, пару яиц и теп-
лую сдобную булочку. Суп он перелил в тюремную миску.
Записку смял в крохотный комочек, облепил его мяки-
шем хлеба и положил в супницу. Отдав домашнюю посу-
ду часовому, он подошел к окну. Сопя вышла с ивовой
корзинкой на бульвар. На этот раз она не пошла за тол-
стый ствол липы, только оглянулась и махнула рукой —
все в порядке. И ее зеленое платье растворилось в лист-
ве садовых деревьев.
Арестанту теперь оставалось лишь ждать вести от
друзей. Чтоб не терзать себя ожиданием, он принялся
за свои тезисы. В три дня он закончил их и попросил
смотрителя передать Географическому обществу. Работу
над вторым томом прекратил. Кипа рукописей попадет
в архивы Третьего отделения. Печально. Прощай, много-
летний труд! Когда-нибудь монах трудолюбивый... Ждать
ответа друзей, не работая, было мучительно. Но вскоре
он получил шифрованную записку. План побега друзья
приняли, а сигнал они решили подать красным детским
шаром, который поднимется над улицей за тюремным за-
бором. Побег назначался на завтра. На день Петра и Пав-
ла. Знаменательно!
Надо было спешно готовиться. Прежде всего, научить-
ся моментально сбрасывать с себя длиннущий халат. Аре-
стант стал упражняться. Это забавляло его и отвлекало
от тревожных дум. Покончив с халатом, он принялся бе-
гать в чулках (чтоб не стучать) по своей просторной
309
камере. Да, в госпитале он хорошо поправился и бегал
теперь легко, не задыхался. Пулей пролетит завтра по
Двору.
Двадцать девятого июня, в день Петра и Павла, в чуд-
ный солнечный день, он спустился с крыльца в расстег-
нутом халате. Медленно, как настоящий больной, он до-
шагал до одного часового, повернулся и пошел в обрат-
ную сторону, к другому часовому. Дойдя до середины тро-
пы, снял шляпу. Вскоре услышал, как ко двору подкатил
легкий экипаж.
Но красного шара над улицей пе было. Арестант уже
несколько раз прошелся вдоль длинной тюрьмы, а шар
не поднимался. Провалился побег! Что, если друзей рас-
крыли и арестовали? Но чей же экипаж подкатил почти
к самым воротам? Может быть, все-таки наш? А вдруг
жандармский, подстерегающий?
Вернувшись с прогулки, он заметался в тревоге по
камере, пытаясь разгадать, что случилось у друзей. Он
шагал взад и вперед до позднего вечера, шагал и назавт-
ра с утра до полудня. Потом бросился на кровать, заки-
нул руки за голову и тупо уперся взглядом в потолок, не
в состоянии больше гадать и тревожиться.
Вдруг открылось дверное окошко, надзиратель протя-
нул в камеру руку. Арестант встал, взял поданные ему
серебряные часы. Как только дверная форточка захлоп-
нулась, он подбежал к окну. На бульварчик вышла Соня.
Безумная! Пришла в неурочное время. С обедом прихо-
дить разрешено. Но принести часы?
Соня обернулась.
— А вы часы-то проверьте! — крикнула она.— Про-
верьте, ходят ли они.
Кропоткин открыл часы и нашел в них мизерный
квадратик тонкой бумажки, сложенный вчетверо. Друзья
сообщали: все повторяется сегодня, по сигнал будет по-
дан скрипкой со второго этажа серенькой дачи. Ага, вче-
310
pa с сигналом не вышло, догадался он. Итак, все решится
сегодня. Смерть или свобода. Пуля в спину или спаси-
тельная пролетка. Два часа неизвестности. Через два
часа ты рухнешь на шелковую муравушку двора или
впрыгнешь в коляску. Спокойнее, спокойнее, Петенька.
И не шагай так быстро, береги силы на бег. В день Пет-
ра и Павла друзьям не удалось тебя вызволить, так се-
годня, может быть, удастся. Спокойнее. Думай о чем-
нибудь другом. О ледниках, например. Нет, они не идут
в голову. Но надо как-то отвлечься. Представь себе, что
ты в Цюрихе. Нет, в Цюрихе появляться нельзя. Сцапа-
ют и передадут России. Скрыться где-нибудь в Поволжье?
До Волги не добраться, разыщут. Но ты опять о побеге.
Отвлекись. Отвлекись. Рукописи останутся в камере. Ля-
гут в жандармский архив... Что сейчас делает сестра?
Если тебя убьют, убьют и ее. И Катю. Нет, Катя тогда
определенно пойдет по пути Сони Перовской. Соня теперь
на юге. Не дремлет, конечно... Он вынул из кармана часы.
Ага, стрелки заметно передвинулись.
В четыре дня он вышел во двор, как вчера, в расстег-
нутом халате. Прошелся вдоль тюрьмы и па обратном
пути услышал, как подкатил ко двору экипаж. Арестант
снял шляпу. Дойдя до другого конца здания, он обернул-
ся, глянул на серый дом и услышал звуки скрипки. Но
он не кинулся в бег, потому что не отошел еще подаль-
ше от часового, а когда удалился от него, скрипка смолк-
ла. Что случилось? Опять помеха? Или окончательный
провал? Может, подъехавшие друзья уже арестованы?
Во двор въехали подводы с дровами. А, вот в чем дело.
Именно этот громоздкий обоз, появившись на улице,
прервал звуки сигнала. Подводы сгрудились у бокового
забора, освободив улицу и центр двора. Из открытых окон
серого дома понеслась весело-шальная мазурка Коптско-
го, хорошо знакомая Кропоткину. Но он опять сдержал
себя, не рванулся в бег. Медленно дошел до того места
311
тропы, откуда было ближе к воротам. Он приблизился ша-
гов на пять к часовому. Солдат смотрел в другую сторо-
ну. Теперь или никогда! Арестант рывком сбросил халат
и кинулся бежать. Он не оглядывался, но уже слышал
топот многих ног позади и крик в стороне: «Держи его,
держи!» Ближе всех бежал за ним, чуялось, часовой. Он
не стрелял, надеясь достать беглеца штыком. Его топот
слышался совсем близко, шагах в трех. Ему не хватало
лишь одного прыжка, чтобы всадить штык в спину аре-
станта. Но Кропоткин уже выскочил за ворота, бросился
к стоявшей в тени забора пролетке. И тут опешил, увидев
в экипаже офицера в фуражке с красным околышем, с
револьвером в руке. Офицер выругался, схватил его за
руку, дернул к себе. Тогда Кропоткин, узнав доктора
Веймара, впрыгнул в пролетку. Пролетка рванулась и по-
неслась по улице. «Держите их, держите!» — слышалось
сзади. Веймар сунул беглецу сюртук и цилиндр. Кропот-
кин надел шляпу, начал поспешно натягивать сюртук и
чуть не слетел с сиденья: экипаж на повороте в переулок
сильно накренился, покатившись на двух колесах.
Вороной поджарый рысак мчался со скоростью паро-
воза. Пролетка неслась уже по длинной Слоновой улице,
обгоняя попутные экипажи и распугивая встречных. «Кто
так лихо кучерит?» — спросил Кропоткин. «Марк, огля-
нись!»— крикнул доктор. Кучер на секунду обернулся, и
Кропоткин увидел знакомое смуглое лицо с добролюбов-
ской бородкой — лицо Натансона, основателя общества
«чайковцев». Ну, этот теперь развернет дело, подумал
Кропоткин. Вырвался из ссылки.
Экипаж свернул вправо, потом влево, пронесся по
Знаменской площади, стрелой влетел в Гончарную ули-
цу и резко остановился у подъезда каменного дома.
«Гони на дачу»,— сказал доктор кучеру и выскочил из
пролетки. Кропоткин тоже спрыгнул. «За мной!»—ско-
мандовал Веймар. Он бегом кинулся в дом, взбежал по
312
гранитной лестнице на второй этаж, распахнул дверь
чьей-то квартиры и втолкнул в нее беглеца. И Кропот-
кин оказался в объятьях Сони Лавровой. «Без нежно-
стей! — прикрикнул Веймар.-— Дайте ему фрак, пантало-
ны, сорочку, галстук». Хозяйка квартиры (Люба Корни-
лова!) подала беглецу приготовленную одежду.
Веймар снял военный мувлир, фуражку. Надел фрак,
цилиндр, взял трость. Окинул взглядом переодевшегося
друга. «Ну, двинемся»,— сказал он.
Они вышли из дома не на Гончарную, а на Невский,
где их ждала карета.
Через полчаса они были в дальнем конце Крестовско-
го острова. На Батарейной дороге нашли захолустную
цирюльню, и Кропоткин остался без знаменитой своей
бороды. Поехали на Елагин остров, с Елагина — на Ка-
менный. Колесили и по другим островам. «Нас заприме-
тят»,— сказал беглец. На дачу Веймара можно было ехать
только ночыо, а теперь лишь чуть смеркалось. «Вот что,
друг мой,— сказал доктор,— закатимся в моднейший и
респектабельнейший ресторан. Там нас искать пе будут.
Верно?» — «Да, пожалуй».— «На Мойку, к Допону!» —
приказал Веймар кучеру.
Через залы, ослепительно залитые светом, через гул
пирующих, через рев скрипок и гром рояля они прошли
в дальнее помещение, поднялись на второй этаж и заня-
ли кабинет, весь обитый и обвешанный темно-красным
бархатом. Их объяла мягкая тишина. Бесшумно вошел
изящный лакей. Он браво поклонился, приветствуя и мол-
ча ожидая, что они изволят. «На твое усмотрение, бра-
тец,— сказал Веймар.— Лучшее из лучшего».
Лакей мгновенно оснастил стол.
— Ну что, друг? За удачное предприятие, за твою
свободу? — сказал Веймар.
— За тебя, освободитель.
— Не один я освобождал. Двадцать человек участ-
313
вовало. На всем пути стояли наши постовые. Ты их не
заметил, новые товарищи.
— Я видел, как два жандарма у трактира отдали честь
твоей фуражке.
— Все сработано отлично. А Варвар как несся, а?
— Какой Варвар?
— Наш призовой рысак. Птицей летел. Не зря мы от-
дали за него две тысячи пятьсот. Еще кого-нибудь спа-
сет. Да, блестящий побег. Он войдет в историю револю-
ции. Все действовали решительно, слаженно.
— А моя заминка у самой пролетки?
— Ну, тут какая-то секунда... Нет, все действовали
артистически. Мария Лешерн в один день успела догово-
риться о квартире, купить мебель, поселиться в нужном
доме да еще пристроить к себе двух товарищей, чтоб
вместе следить за тюремным двором и улицей.
— Кто играл мазурку?
— Мой брат, Эдуард.
— Прекрасно играл. А был ли у ворот часовой?
— Стоял, но его отвлек наш человек.
— Посадят солдата,— сказал Кропоткин и задумался,
опустив голову.
— Что, жалко? — сказал доктор.— И мне жалко, но
революция сомнет много и невинных, кто будет крутить-
ся под ногами. Да такой ли оп невинный, этот солдат?
На конвойную службу подбирают злых. Будь он на ме-
сте, всадил бы в тебя штык или пулю. Не пожалел бы.
— Да, всадил бы, спасая свою жизнь... До сих пор
я как-то не подумал, что мой побег может обернуться
тюрьмой для солдат.
— Нет, друг мой, ты к революции еще не готов. С та-
кой жалостью тяжко будет. Придется ведь стрелять в лю-
дей.
— А где твой револьвер, Орест Эдуардович?
— Оставил у Р^орниловых.
314
— Это из тех, что лежали у тебя на зеленом су-
кне?
— Нет, купил еще один. По случаю твоего побега.
Те ждут решительных рук. Впрочем, твое место, Петр
Алексеевич, пе на баррикадах, а в науке. Я понял это,
когда послушал твой доклад о ледниковом периоде. И уж
совсем убедился, узнав, что нашли землю, которую ты
открыл теоретически. Ты революционер в науке. Поез-
жай-ка за границу и займись всецело исследованием при-
роды. Только не в Швейцарии, не во Франции. Там ты
кинешься в толпы, к тому же туда пошлют по твоим сле-
дам шпионов. Поезжай в Англию — это страна, где пока
что не вылавливают эмигрантов.
— Нет, я хочу оставаться в России. На нелегальном,
конечно, положении. А если уж придется потом сбежать,
так лучше махнуть во Францию — в страну революций.
— Митинговать?
— Не только митинговать. Издание революционной
газеты — разве не дело?
— Друг мой, пока ты сидел, Мак-Магон прибрал
Францию к рукам. Он ведет республику прямехонько к
монархии. Свобода задавлена насмерть.
— Ничего, французский народ еще поднимется и вы-
рвет свободу.
— Возможно, и поднимется, но теперь там немыслима
никакая революционная газета.
— Газету можно издавать в Швейцарии. И наезжать
во Францию. Очень хочется порыться в архивах. Изу-
чить Великую революцию по источникам.
— И написать ее историю?
— Да, хотелось бы выяснить роль народа. Ведь глав-
ной силой этой революции было крестьянство и рабочее
население Парижа.
— Что ж, принимайся за новый труд. За историче-
ский. Но французские архивные хранилища от тебя
315
никуда не уйдут. Можешь наезжать из Англии. Нет-нет,
тебе надо в Англию. И немедленно!
— Придется выехать, если здесь не дадут жить.
Но покамест останусь все-таки в России.
По-кошачьи мягко вошел лакей.
— Какой-то господин просит позволения войти к вам.
Друзья переглянулись.
— Изволите принять? — спросил лакей.
Веймар надменно откинулся на спинку кресла.
— Любезнейший, мы где находимся? У Донона или
в присутственном месте? Разве это кабинет для приема?
Лакей поклонился и вышел.
— Спокойно, князь,— сказал доктор.— Я пойду гля-
ну, что за господин.
Через минуту он ввел человека в черном фраке и
цилиндре, смуглолицего, с добролюбовской бородой.
— Вот кто осмелился нас обеспокоить,— сказал док-
тор, подставляя гостю темно-красное бархатное кресло.
Натансон сел, взял ломоть хлеба, намазал его икрой.
— Голоден как пес,— сказал оп.— Замотался. От меня,
господа, вам не скрыться. Знал, что вы сюда нырнете.
Чуял даже, что именно в этом кабинете засядете. Однаж-
ды тоже здесь скрывался. Страж хорошо вышколен.
К двери никак не допускает.
— Как же, в кабинетах только высокие чины отды-
хают,— сказал Веймар.— Хвала Донону. Как там наши
обитатели серого дома? Выбрались благополучно?
— Вышли да еще потолкались в толпе у госпиталя,
поахали вместе с другими, поудивлялись, как такое мог-
ло случиться средь бела дня. У Корниловых жандармы
уже побывали. Ничего подозрительного не обнаружили.
Квартира вам, князь, приготовлена. Весьма надежная.
Паспорт дает наш человек — Левашев. Будете жить под
ceii фамилией.
— Он должен выехать в Англию,— сказал доктор.—
316
Побудет сутки-другие у меня на даче, отвезем его в Фин-
ляндию, там доберется до какого-нибудь дальнего порта,
переправится в Скандинавию, а оттуда — прямо в Эдин-
бург.
— Хорош план,— усмехнулся Марк.— Кропоткин оста-
нется в России,— отрезал он.
— В России его схватят через несколько дней.
— Так скоро не схватят. А схватят, что ж поде-
лаешь. Надо рисковать до конца. Кропоткин нужен нам
здесь.
— Он нужен науке.
— Наука обойдется и без него. Нам теперь не до
пауки. Кропоткин отдал себя революции. Назвался груз-
дем — полезай в кузов. России грозит затишье. Мы этого
не можем допустить. Пока вы сидели, Кропоткин, моск-
вичи сколотили было Всероссийскую социально-револю-
ционную организацию, но она уже успела погибнуть.
Разгромлено и наше общество. Образовалась пустота.
Надо немедленно создать новое общество. Не общество, а
партию. Нужны стойкие борцы. В Петербурге уцелели
некоторые старые паши товарищи, появились новые.
Я выманил из Швейцарии Веру Фигнер. Не хотела по-
кидать университет, а вот покинула. Вернутся из-за гра-
ницы Кравчинский, Клеменц, приедет с юга Перовская.
А вы собираетесь в Англию. В канун нового большого
дела.
— Я никуда не собираюсь, Марк Андреевич,— сказал
Кропоткин.— Остаюсь в России.
— И прекрасно. Надо создавать сильную партию, ина-
че мы окажемся позади рабочих. Слышали? В Петербур-
ге зарождается столичный рабочий союз. Вроде одесско-
го «Южнороссийского союза рабочих».
— Рабочие союзы?! — загорелся Кропоткин.— Южный
и северный? Знаменательно! Как у декабристов. Но эти
союзы пойдут гораздо дальше. В Петербурге и в Одессе!
317
Как раз там, где у нас была наиболее тесная связь с ра-
бочими.
— Да, рабочие могут основать свою всероссийскую ор-
ганизацию, и нам стыдно было бы плестись позади них.
Мы должны создать истинно народную партию, а для
таковой партии нужна серьезная программа. Так что ос-
тавайтесь, Кропоткин. Дел у нас много.
— Нет, он должен все-таки выехать,— сказал Вей-
мар.— Хотя бы на полгода. Впрочем, не будем спорить.
Едем на дачу. Через два-три дня вы сами убедитесь, что
оставаться в России Кропоткину невозможно.
Доктор был прав. Через два дня вся огромная машина
сыска была пущена в полный ход. Сотни тайных аген-
тов, жандармов, полицейских и дворников шныряли по
городу, высматривая в толпах невысокого человека с тем-
но-русой бородой и голубыми глазами, фотокарточки ко-
торого, спешно размноженные, были розданы всем ищу-
щим. Вокруг дома, где товарищи хотели укрыть беглеца,
уже сновали шпионы. В пограничные города и ближай-
шие губернии летели циркуляры Третьего отделения.
Всей столице стал известен приказ царя — разыскать
опасного преступника во что бы то ни стало.
Преступник отсиживался на даче Веймара, в глухом
саду, в стеклянной беседке, сплошь заросшей кустарни-
ком и плющом. Ночами его навещали поочередно друзья.
С родственниками он видеться, конечно, не мог. И не мог
без боли думать о судьбе Лены и Кати. Соня Лаврова,
внезапно появившаяся весной в столице, сразу же куда-то
исчезла, как только обняла освобожденного узника.
Вечерами на дачу возвращался доктор. С ним приез-
жал Натансон. Но однажды Марк появился в беседке
ранним утром, когда Кропоткин, успев лишь выпить чаш-
ку кофе, присел на плетеный диванчик просмотреть све-
жие газеты. Мрачный и злой, Марк несколько минут
молча шагал из угла в угол. Солнечные лучи, пробива-
318
ясь сквозь листву, яркими пятнами скользили по его ры-
жей распахнутой епанче, напоминавшей пеструю барсо-
вую шкуру.
— Что, неприятная новость? — спросил Кропоткин.
— Собирайтесь, вас ждет во дворе карета,— сказал
Натансон, еще пуще хмурясь.—Поедете в Финляндию.
Так решено. Здесь оставаться больше невозможно.
— В пограничных городах Финляндии меня ждут сы-
щики,— сказал Кропоткин.— Я только что прочел об этом
в шведской газете.
— Надо миновать эти города. Доктор верно совето-
вал — пробирайтесь дальше на север, там переправитесь
через Ботнический залив, а в Швеции вас уж не возь-
мут.
— Что ж, двинемся, раз так решено. Да, придется
ехать окольными путями.
— В карете вас ждет сопровождающий. Надежный
товарищ. Хорошо знает тамошние дороги.
— Ну, Финляндия и мне достаточно знакома.
— Тем лучше. Проскочите. Вот вам небольшое посо-
бие.— Натансон вынул из кармана бумажник.— От обще-
ства. До Англии хватит вам, а там заработаете.
— Жаль, с друзьями не пришлось проститься.
— Ладно, не на век уезжаете. Вернетесь, как поиск
затихнет.
Кропоткин надел фрак и цилиндр. Натансон покачал
головой.
— Не дорожное одеяние,— сказал он и, сняв с себя
епанчу, накинул ее на отъезжающего.
Они вышли из тенистого сада во двор, залитый солн-
цем. У кареты Натансон торопливо обнял товарища и
подтолкнул его к открытой дверце. Он не расчувствовал-
ся, не взгрустнул на прощанье, этот суровый Марк.
Кропоткин сел в двухместный экипаж, пожал руку со-
провождающему и повернулся к оконцу, приотдернув за-
319
навеску. Натансон махнул рукой кучеру — погоняй, по-
гоняй!
Карета миновала дачные усадьбы, пересекла заросший
тальником овраг с речушкой, поднялась на взгорок и
мягко покатилась по серой пыльной дороге через овсяное
поле. В белесой зелени поодаль Кропоткин увидел бурый
горбатый валун и грустно улыбнулся. Едем, братец, в
твои родные горные места. Твое подледное невольное
странствие закончилось десятки тысяч лет назад, а наше
только начинается. Другие ледники гонят нас в чужие
далекие страны. Россию постигло социальное оледенение.
Да, после кратковременного обманчивого потепления ше-
стидесятых годов наступили снова холода и .к началу се-
мидесятых надвинулись еще более мощные льды. Только
революция может растопить эти вековые ледяные толщи.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Я не думал пробыть за границей более чем не-
сколько недель или месяцев; ровно столько, сколько
нужно, чтобы дать улечься суматохе, поднятой моим
побегом...
Случилось, однако, так, что я уже не возвратил-
ся в Россию. Меня скоро захватила волна анархиче-
ского движения, которая как раз к тому времени шла
па прибыль в Западной Европе.
П. А. Кропоткин. 1899 г.
«Случилось, однако, так, что я уже не возвратился в
Россию». Нет, он вернулся. Через сорок лет после побе-
га. Так долго не возвращался он не только оттого, что
подхватила европейская волна, но и потому, что непро-
ходимыми оказались для него ледники, сковавшие Рос-
сию. Революция семнадцатого растопила льды империи.
И в бушующие потоки бросились былые изгнанники, по-
кинувшие западные убежища, вырвавшиеся из тюрем,
ссылки и каторги. Поспешил вернуться и Петр Кропот-
кин. Он попал в самые мощные и грозные водовороты —
в петроградский, потом в московский. Но почему же год
спустя, в мае восемнадцатого, он оказался в заводи? По-
чему в то именно время, когда противоборствующие силы
всемирной битвы напряглись до последнего предела, ког-
да революция должна была победить или погибнуть, он,
Кропоткин, всему свету известный революционер, выехал
из столицы осажденной республики и приютился в уезд-
ном Дмитрове, в опустевшем доме бывшего предводителя
дворянства? Укрылся от этой великой битвы? Но не он
ли 'так неутолимо жаждал ее десятки лет? Не он ли в
годы эмиграции так яростно громил своими взрывными
газетными статьями капиталистический государственный
строй? Не его ли негромкий вибрирующий голос, призы-
вающий к революции, набатно звучал на митингах и соб-
2 I Алексей Шеметов
321
раниях в Швейцарии, во Франции, потом в Англии? Не
его ли пламенные «Записки революционера» распаляли
борцов многих стран? Да только ли «Записки»? А «Речи
мятежника», а «Завоевание хлеба», а «Великая Француз-
ская революция», а многое другое... Что же теперь слав-
ный ратник удалился от бури? Его ведь так ждали! На
Финляндском вокзале июньской ночью прошлого года его
встретила многотысячная пестрая толпа — от солдат и ра-
бочих до министров Временного правительства и лидеров
разных партий. Борьба партий за власть не могла увлечь
глашатая безвластия. Это понятно. Но почему же он,
ныне главный теоретик анархического коммунизма, не
возглавил анархическое движение в дни революции?
Устал? Да, он пережил долгие годы преследования, годы
русских и французских тюрем, десятилетия сверхчелове-
ческого труда. Пережил тяжелейшие утраты — самоубий-
ство ссыльного брата, смерть сестры, гибель многих брат-
ски близких людей. Ему семьдесят пять лет, но этот не-
высокий обаятельный старик, ясноглазый, с белой, широ-
кой, на всю грудь, бородой, еще легок, быстр и горяч.
Лета не охладили его кипящей мысли, не остудили пыла
души. Он мог бы сражаться в центре сокрушительной
битвы. Однако вот оставил одну столицу, затем другую и
поселился в тихом Дмитрове, известном лишь древними
потрясениями. Почему?..
Московские друзья помогли ему перебраться, помогли
привести в порядок запущенное жилье и уехали. Уехала
и дочь Саша, уехал ее муж Борис. Петр Алексеевич ос-
тался с женой.
— Вот оно, наше пристанище, милый друг,— сказала
Софья Григорьевна, когда они, проводив шумную компа-
нию, вернулись с вокзала в деревянный четырехкомнат-
ный дом, вновь опустевший после двухдневной сутолоки
устройства.—Исколесил ты, родной мой, весь мир и по-
пал в этот захолустный городок.
322
— Что ж, Соня, это эпилог нашей жизни,— сказал
Петр Алексеевич. Он стоял у окна и смотрел в огород,
захламленный остатками какого-то разрушенного строе-
ния — обломками бетона и кирпичами, еще не скрытыми
пустырной травой, едва пробившейся.
—- Я чувствую, отсюда нам никуда не выбраться,—
вздохнула Софья Григорьевна и опустилась на корточки
перед грудой еще не разобранных книг.
— Знаешь, Соня, дом и усадьба напоминают мне наше
первое английское жилище в Гарроу.
— Никакого сравнения. Тут взбаламученное захолу-
стье, там покой, тишина и рядом Лондон. Уютный кот-
теджик, культурный огород, который доставлял мне ис-
тинное удовольствие.
— Огород и здесь мы с тобой возделаем.— Петр Алек-
сеевич отошел от окна, тоже присел на корточки и стал
разбирать книги.— Возделаем огород, засадим его кар-
тошкой, капустой, помидорами. С конца июля сможем
жить на овощах. Да и с хлебом здесь, наверное, полег-
че — кругом деревни, и не такие уж разоренные, как под
самой Москвой. Не будем стоять в очередях за четвер-
тушками и восьмушками. Отдохнем годик и вернемся
в Москву.
— Нет, я не хочу в хаос... И по такой адской дороге...
— Но хаос, Соня, не вечен.
— Мне кажется, ему не будет конца.— Софья Гри-
горьевна поднялась, взяла стопу книг, отнесла ее в ка-
бинет мужа, вернулась в гостиную и села боком к роя-
лю, облокотившись на клавиатурную крышку.— Я смер-
тельно устала, дорогой мой,— сказала она, опершись ще-
кой на ладонь.— Ехала в революционную Россию, полная
сил и надежд, и вот за год все во мне рухнуло. Прости
мое отчаянье, родной. В Петрограде я еще жила надеж-
дами, в Москве крепилась, поддерживала тебя, твою рабо-
ту, а сейчас увидела со стороны все пережитое в столи-
21*
323
цах и поняла... Нет, ничего я не поняла. Ничего понять
в таком хаосе невозможно. Куда мы попали? Мы здесь
лишние...
Петр Алексеевич смотрел на жену с нестерпимой жа-
лостью. Никогда она не бывала такой беспросветно пе-
чальной, такой подавленной. Никогда не выглядела такой
старой. Что осталось от той румяной черноокой девуш-
ки, приехавшей из Сибири в Европу постигать естествен-
ные науки? Он встретился с ней на третий год загранич-
ной жизни. В Женеве, в университетской библиотеке.
Встретился и по открытому доброму ее взгляду мгновен-
но узнал, что это она — та, за которую он когда-то при-
нял Платонову,— по легким частым шагам в тюремном
коридоре. С Платоновой он потом свиделся в Цюрихе, но
она уже была с эмигрантом-кавказцем, а он — с Соней.
В тихой, задумчивой сибирячке он сразу увидел верную
подругу, готовую делить с мужем все, что ни преподнесет
ему жизнь. И он не ошибся. С первых же дней она лег-
ко вошла в круг его интересов и трудов. Выехав потом с
ней из Женевы в горный тихий Кларан, он написал там
множество лучших и наиболее горячих статей для своей
газеты «Бунтовщик». Там же он за год одолел большой
научный труд — описание Азиатской России, которое за-
вяло два тома во «Всеобщей географии» Элизе Реклю.
Там, в Кларане, в общении с друзьями-анархистами и
местными рабочими, он вынашивал свою целостную со-
циальную теорию. Прекрасно жилось и работалось в го-
рах рядом с любимой и любящей женой, по соседству с
Реклю, истинным другом, ученым, великим человеком,
бывшим гвардейцем Парижской коммуны. Да, хорош и
плодотворен был этот год! И если бы не преследования...
Европейские правительства уже готовы были накинуть
узду на ярого врага буржуазных государств. Но более
серьезно грозило другое. В России один за другим про-
гремели взрывы народовольцев, и последний из них гро-
324
мыхнул на Екатерининском канале, под ногами импера-
тора. После смерти отца его наследник, повесив царе-
убийц, повелел начисто истребить «Народную волю». Пра-
вительство, полагая, что рука террора тянется из-за
границы, сочло, видимо, самым опасным преступником
легендарного беглеца, который не только укрылся в Евро-
пе от кары, но и возымел наглость кричать там, защищая
русских революционеров и осуждая жестокую расправу
над ними. Да, и в своих многочисленных речах, и в га-
зетных статьях он считал своею святою обязанностью не-
сти ответственность за их действия, хотя террор как
средство революционной борьбы отрицал. Швейцарский
федеральный совет, избегая гнева грозной русской мо-
нархии, изгнал опасного эмигранта из страны. Изгнанник
должен был немедленно покинуть горное побережье Ле-
мана и друзей. Соне тогда надо было готовиться к по-
следнему университетскому экзамену на степень бакалав-
ра естественных наук, но она не поехала в Женеву, а
пошла с мужем пешком через горы во Францию. Она при-
няла это изгнание весело. Дорогой все смеялась, пред-
ставляя себя, шагающую с котомкой, протопопицей Мар-
ковной, бредущей с Аввакумом по Сибири. «Добро, Пет-
рович, ино еще побредем»,— говорила она каждый раз,
отдохнув на обочине горной тропы и трогаясь дальше в
путь. Поселились тогда во французском городке Тойоне,
на побережье того же Лемана, чтобы Соне ближе было
ездить в Женеву сдавать экзамен. Но не успела она его
сдать, как в Тонон пришла весть из России (по цепочке:
отставной властелин Лорис-Меликов — Салтыкову-Щед-
рину, тот за границу — Тургеневу, Тургенев — Лаврову),
что «Священная дружина», взявшаяся охранять нового
царя и его трон, вынесла опасному преступнику смерт-
ный приговор и послала за границу особого агента.
«Преступник» не кинулся в бегство. Он объявил о за-
говоре «Дружины» в своей газете, сообщил о нем женев-
325
скому корреспонденту «Times» и продолжал работать,
считая, что разоблачил заговорщиков. Но Соня на сей раз
не на шутку встревожилась и упросила мужа уехать на
время в Англию. Третий раз он ушел от ловушки в Ев-
ропе. Четыре года назад его, тогда еще Левашева, едва
не сцапала полиция в Бельгии. Он возвращался с заседа-
ния Всемирного социалистического конгресса в гостини-
цу. На крыльце его перехватили бельгийские и юрские
друзья. «Ты раскрыт, немедленно уезжай».— «Не могу
выехать, я же выбран секретарем»,— сказал он и шагнул
к двери, но тут Гильом, самый близкий юрский друг,
схватил его за руку и потащил на площадь. Анархисту,
не признающему никакого подчинения, пришлось, одна-
ко, подчиниться товарищу, тоже анархисту, не имеюще-
му права подчинять. На площади, освещенной со стороны
гостиницы и темной в глубине, их окружила толпа рабо-
чих. Рабочие днем слушали на митинге приезжего орато-
ра и теперь, прослышав, что ему грозит опасность, соб-
рались его спасать. Они увели его ночевать на окраину
города. Утром он выехал в Лондон, где мог на время
укрыться и засесть в Британском музее за историю Ве-
ликой французской революции. Музей имел огромные за-
лежи европейских архивов, но начинающий историк не
мог долго сидеть в тихом хранилище давно отшумевших
событий. Вскоре он рванулся к живому революционному
делу — примчался в Париж, чтобы объединиться со зна-
комыми товарищами и помочь возродиться рабочему дви-
жению, которое только начинало дышать после давнего
разгрома Парижской коммуны. С рабочими приходилось
встречаться сперва в кабачках и кафе, а потом они стали
собираться на митинги. Однако правительство поспеши-
ло затушить едва пробившееся пламя — арестовало самых
опасных агитаторов. Полиция усиленно искала Леваше-
ва, но он успел уже превратиться в Кропоткина, пропи-
савшись под своей фамилией. Потом переехал в Швей-
326
царию и три года жил почти вне опасности, пока не из-
гнали оттуда. Затем этот смертный приговор. Тут уж гро-
зила прямая гибель. Соня спасла. Около года прожили в
Лондоне и вернулись в Тойон, поселились у прежней
доброй хозяйки. И вокруг ее дачного дома сразу закише-
ли русские шпионы. Не оставила без внимания этот
скромный домик и французская полиция, которой надо
было непременно знать, чем занимается опасный квар-
тирант. А он опять редактировал газету и писал. Писал
не только для своего «Бунтовщика» и других газет. Пи-
сал научные обозрения для английского журнала «Девят-
надцатое столетие». Писал статьи о России для Британ-
ской энциклопедии.
Во Франции волновались углекопы и лионские тка-
чи, читатели «Бунтовщика». Нарастало анархическое дви-
жение. И когда в Лионе взорвались динамитные патро-
ны в богатом кафе и в рекрутском присутствии, полиция
забрала шестьдесят анархистов. Редактор «Бунтовщика»,
давнишний противник всякого террора, не призывал ни
к каким взрывам, однако схватили и его. Арестовали как
раз в ту ночь, когда умер от туберкулеза Сонин юный
брат. Полицейские не разрешили ему похоронить шури-
на, увезли перед рассветом в Лион. Соня осталась с по-
койником одна. Спасибо, примчался извещенный телег-
раммой Реклю, примчались другие друзья и помогли ей
в беде. Вскоре она приехала в Лион на свидание с му-
жем. И потом он дважды в неделю видел ее в кричащей
и плачущей толпе за тремя решетками. Им тоже прихо-
дилось кричать во весь голос, но они не плакали, успока-
ивая друг друга. Лионский суд приговорил его к пяти-
летнему тюремному заключению. Заступились левые де-
путаты парламента, заступились знаменитые ученые, пи-
сатели, поэты — Спенсер, Фламмарион, Ренан, Гюго, Су-
инберн, но французское правительство не вняло ника-
кому протесту. Осужденного увезли в центральную тюрь-
327
му Клерво. В России сидел он в крепости, здесь — в быв-
шем монастыре. В Петропавловке он работал, в Клерво
ему тоже в этом не отказали. Тогда, восемь лет назад,
работу выхлопотали петербургские географы, теперь —
сотрудники Британской энциклопедии. Соня училась в
Париже, посылала оттуда и привозила книги из акаде-
мии и от Эрнста Ренана. Жилось узнику не так уж пло-
хо. Но не зря основатель древнего монастыря, построив
его в лесной и болотистой глуши, назвал это место Доли-
ной Горечи. Только потом, когда мопахи высушили бо-
лота, аббатство обрело новое имя — Клерво. Однако древ-
ние болота еще не совсем, вероятно, высохли, еще дыша-
ли, казалось, какой-то заразой, и обитатели Клерво часто
болели. Соне разрешали свидания с мужем, и однажды
она увидела его сраженным малярией и цингой. Она не
вернулась в Париж, где готовилась к экзаменам на сте-
пень доктора естественных наук, а поселилась в дере-
вушке у монастырской, то бишь тюремной, стены. До-
бившись ежедневных свиданий с больным, она приносила
ему обеды и лечила его. Вскоре он оправился и снова
принялся за работу, но она так и не уехала в столицу
Франции, оставшись ждать освобождения мужа. Она пи-
сала о его положении Лаврову в Лондон. Петр Лаврович
нажал на все доступные ему пружины европейской прес-
сы, и сочувствующая печать пошла в наступление за ос-
вобождение Петра Кропоткина и Луизы Мишель, сторон-
ницы его идей, революционерки, известной со времен
Парижской коммуны. Этот бой длился около двух лет.
И Соня наконец дождалась того часа, когда она послед-
ний раз вышла за ворота Клерво — под руку с мужем.
В Париже он снова взялся было за пропаганду, но прочи-
тал в рабочем квартале только одну лекцию: русская верно-
подданническая пресса, недовольная освобождением опас-
ного бунтаря, требовала его изгнания, и ему пришлось
покинуть Францию, чтоб не попасть в лапы ее властей*
328
В Англии, куда он бежал из России и где дважды
спасался от европейского преследования, на него свали-
лись новые беды. Соня заболела тифом, а едва она опра-
вилась, пришла весть о смерти брата, застрелившегося в
Томске. Это горе, ни с чем не сравнимое, облегчило только
рождение дочери Саши, которую назвали именем дяди.
Англия соединила Кропоткина со старым петербург-
ским другом Кравчинским, а потом и с недавней соуз-
пицей Луизой Мишель, перебравшейся в Лондон. Митин-
ги и рабочие собрания сблизили его с Бернардом Шоу,
Уильямом Моррисом, художником и писателем-социали-
стом, с младшей дочерью Маркса Элеонорой. Нашлись
помощники задуманного им нового издания, и он основал
с ними газету «Свобода». Он продолжал писать и для
бывшей своей газеты, посылая статьи во Францию. Рань-
ше статьями «Бунтовщика» он больше громил ненавист-
ный капиталистический мир, теперь же, не ограничива-
ясь критикой, писал о будущем анархическом коммуниз-
ме — разрабатывал свою давнюю идею, опираясь на факты
истории, на законы природы, открытые наукой. Он за-
кладывал основы книги, которую обдумывал еще в Пет-
ропавловской крепости, вспоминая свою программную
записку. Сотрудничая в журнале «Девятнадцатое столе-
тие» и в Британской энциклопедии, он все больше пере-
ходил от устной пропаганды в теорию революции, в
историю, в науку. Его жизнь становилась все устойчи-
вее, безопаснее. И Соня была весьма и весьма этим до-
вольна. Но когда он, заслышав первый гром первой рус-
ской грозы, стал рваться в Россию, жена не только не
уговаривала его, но и сама торопилась с выездом. Тогда
не удалось им приехать, а нынешнюю великую битву они
застали в самом разгаре. Битва бушует второй год, и пе
известно, когда и как кончится, и Соня вот впала в от-
чаянье, не видя конца «хаоса». В Москве все переносила
мужественно. Зимой, когда перебирались с десятками
329
ящиков кн иг с одной тесной холодной квартиры на дру-
гую такую же, из одного конфискованного частного дома
в другой, тоже подлежащий национализации, она добро-
душно посмеивалась: «Что ж, друг мой, осуществляются
идеи твоего «Завоевания хлеба». Ты еще двадцать лет
тому проектировал экспроприацию частных владений.
Предупреждал, чтоб революция не остановилась в этом
на полпути. Она, как видишь, не останавливается, так
что примем все как должное». Нет, принять все как дол-
жное она не смогла. Возмутилась, отчаялась. Выбилась
из сил, бедная. Не по летам ей такие тяжелые пережи-
вания.
Он подошел к ней, поцеловал ее в голову, в пробор
волос, поредевших, поблекших, когда-то иссиня-черных.
— Прости, Соня, это я вовлек тебя,— сказал он.—
Конечно, мы могли бы остаться в благодатном примор-
ском Брайтоне.
— Нет, в Брайтоне остаться мы не могли,— вздох-
нула она.
— В том-то и дело, что могли бы, но не смогли. Не-
возможно было остаться в стороне от таких величайших
событий.—Он зашагал по неприбранной, с грудами книг
у стен гостиной.— Да, Соня, ты права — в России хаос*
Но в этом хаосе рождается новый мир. Роды мучитель-
ны. Разруха, голод, интервенты, белые армии. Всюду гу-
ляет смерть — бои, расстрелы, тиф. Но революции не бы-
вают легкими. Я одну пережил, когда писал ее историю*
Реально пережил, не только в воображении, ты это зна-
ешь. Поверь, она была не менее сурова. А ведь наша ре-
волюция шагнула далеко за пределы, до каких дошла
Великая французская. Да, большевики отвергали и от-
вергают наш общественный идеал, но они делают глав-
ное— до основания разрушают отживший социальный
строй. Остается главная задача революции — созидание
нового. И тут, Соня, мы не лишни. Знаешь, я решил на-
330
писать книгу, за которую несколько раз брался в Анг-
лии.
— «Этику»?
— Да, еще в Москве хотелось вернуться к ней, но
там, ты видела, было не до этого. Теперь освободился от
митингов, от корректур и можно взяться за первостепен-
ное дело, завершающее. Еще одно последнее сказанье...
— Кому нужны сейчас этические сочинения? Основа
твоей «Этики» — взаимная помощь, а здесь идут взаим-
ные смертельные раздоры.
— Именно теперь-то и надо положить начало новой
этике. Она так необходима людям, которым предстоит
строить жизнь на новых нравственных началах. После
таких всемирных потрясений человек должен задумать-
ся, как ему дальше жить. Нет, я должен написать «Эти-
ку». Должен! Во что бы то ни стало!
Софья Григорьевна покачала головой.
— Неуемная ты душа, Петруша. Все такой же, хоть
и бел как лунь. Переиздаются твои старые книги, по-
смотрел бы, как воспримут их теперь в России, а тогда
уж брался бы за новую.
— Нет, с «Этикой» тянуть нельзя, это же будет итог
всего, что я написал. Завершение всей моей работы.
Только бы успеть. Завтра засяду.
— А огород? — улыбнулась жена.
— Одно другому не помешает. Возделаем и огород.
•Помогу.
— Ладно уж, обойдусь без твоей помощи, садись за
свою «Этику».
Назавтра он принялся за свое главное теперь дело.
Половина библиотеки оставалась еще в гостиной, и он
уже во время работы отыскивал в грудах нужные книги,
переносил их охапками к себе и расставлял по полкам.
Через неделю плотные ряды книг, поднявшиеся от пола
до потолка, заняли все стены его комнаты (Брокгауз не
331
вместился), осталось лишь место для небольшого сафья-
нового дивана. Софья Григорьевна за эту неделю нашла
прислугу, очистила с ней усадебную землю от завала бе-
тонных и кирпичных обломков, нашла потом человека с
лошадкой и плужком, и тот вспахал и помог засадить
картошкой огород, занимавший центр старого липового
сада. Петр Алексеевич, стыдившийся в первые дни, что
не принимает участия в обработке земли, мог теперь без
угрызения совести сидеть над «Этикой».
Да, эта книга должна была явиться итогом его мно-
гих трудов, а непосредственной ее предшественницей
была «Взаимная помощь как фактор эволюции». Над той
он размышлял и работал годами, изучая факты взаимной
помощи последовательно — в животном мире, среди ди-
карей, среди варваров, в средневековом городе и, нако-
нец, в современном обществе. Мысли о природном про-
исхождении нравственности начали у него проклевывать-
ся еще во время сибирских путешествий, когда он, позна-
комившись с открытиями Дарвина, только что обнародо-
ванными, наблюдал за жизнью диких животных. Эти
мысли не оставляли его и в Петропавловской крепости,
и в Клерво, куда он попал, уже прочитав в «Трудах
Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей»
доклад зоолога Кесслера, в котором впервые было выска-
зано предположение, что в природе рядом с законом борь-
бы за существование действует и закон взаимной помо-
щи. Голос Кесслера тогда мало кто услышал: шумно тор-
жествовали разноголосые дарвинисты. Однобокие после-
дователи Дарвина, скорее мальтузианцы и ницшеанцы,
переносили закон борьбы за существование в социальную
среду («гибель слабых целесообразна»). И когда серьез-
ный английский ученый Гексли, опираясь на этот закон,
выступил со своей жестокой статьей, направленной про-
тив идей социализма, Петр Алексеевич, вооруженный изу-
ченными фактами и подготовленными доводами, пошел в
332
наступление на социальный дарвинизм, оправдывающий
классовую иерархию. Чтобы доказать, что взаимная по-
мощь в природе и в человеческом обществе является
другой стороной естественного отбора и не менее суще-
ственным фактором эволюции, он с жаром принялся за
давно задуманную книгу. Работая над ней, он уже про-
кладывал путь к «Этике», которой и предстояло теперь
завершить труды всей его жизни. Только бы успеть ему
управиться! Здоровье, как ни бодрись, заметно падает.
Впервые взбунтовалось сердце почти два десятилетия
назад. Тогда оно долго отказывалось нормально работать,
и в конце концов пришлось выехать из Бромли, лондон-
ского пригорода, на берег Ла-Манша. Брайтонский кли-
мат успокоил сердце, но в нынешнее тяжелое время оно
в любой момент может забастовать. Соня всегда насторо-
же, особенно теперь. Не позволяет перегружаться, огра-
ничивает в работе, прогоняет на прогулки.
Гулять молодцеватый старичок выходил в элегантном
английском костюме, в светлой фетровой шляпе, с чер-
ной тростью. Прямой, легкий, как-то особенно чистый, он
выходил из сада, за углом забора поворачивал па Серги-
евскую улицу и поднимался по ней к старинному парку.
Тут останавливался отдышаться (никак не мог приучить
себя к тихой ходьбе). Потом надолго погружался в про-
хладные недра тучного березово-липового леса. И в свои
мысли. Иногда он отправлялся гулять по другому пути.
Не сворачивал на Сергиевскую, а шел прямо к зеленому
крепостному валу, поднимался на него и ходил вокруг
древнего кремля, который в двенадцатом веке был начи-
сто сожжен Святославом Черниговским, а в тринадцатом
дважды до основания разрушался ханскими ордами. Во-
инствующая знать разрушала, а изнуренный люд про-
должал строить и строить. Двадцатое столетие, разразив-
шееся такой небывалой народной бурей, должно поло-
жить конец этому неравному состязанию разрушителей
333
и строителей, думал Петр Алексеевич. Он ходил круга-
ми по валу, обозревая кремлевские церкви и дома, живо-
писный городок, тонущий в зелени, окрестные леса и
поля, деревеньки и отлогую долину Яхромы, обращаю-
щуюся вверху в широкую пойму.
К людям города он присматривался еще со стороны, не
торопясь вступать в тесные сношения с ними, чтобы пе
отвлекаться от начатой работы, пока по-настоящему в
ней не укрепился. Некоторые горожане, узнав, видимо,
кто такой этот красивый старик с белой бородой во всю
грудь, уже здоровались с ним, и он поспешно и радушно
им кланялся, снимая шляпу.
Однажды, проходя по улице мимо деревянного зеле-
ненького дома, он увидел через открытые окна столы с
камнями и молодых женщин, разбирающих на полу дре-
весные ветки. Он замедлил шаги, потом, глянув на откры-
тую калитку, завернул во двор и вошел в помещение, про-
сторное, с двумя рядами столов вдоль стен и огромной
печью посреди. Женщины торопливо встали.
— Простите, я отвлек вас от занятия,— сказал он,
сняв шляпу.— Захотелось посмотреть, что вы тут сози-
даете. Кажется, музей?
— Да, это будет музей,— сказала девушка, похожая
на петербургскую курсистку далеких семидесятых го-
дов.— Проходите, пожалуйста, посмотрите.
Он пошел осматривать все то, что помещалось на сто-
лах,—камни, горшки с землей, папки с растениями, куч-
ки мха, пласты дерна и торфа... Женщины тихо двига-
лись за ним, а «курсистка» рассказывала ему о союзе ко-
операторов, который имеет отдел культуры, библиотеку,
типографию, а теперь вот создает музей краеведения.
— Очень хорошо, что вы зашли, Петр Алексеевич,—
говорила «курсистка».— Я слышала, что в прошлом вы
занимались географией и геологией. Хотела просить вас,
чтоб помогли разобраться.
334
— Рад помочь,— сказал он.— Прекрасное дело начи-
наете. Люди труда становятся теперь хозяевами своего
.края, и они должны знать его природу. Страна окружена
белыми армиями и войсками интервентов, всюду гремят
бои, а вы уже закладываете основу новой культуры.
Прекрасное начало.— Он подошел к мамонтовым бивням,
лежащим на длинном столе.
— Загадочные диковинки,— сказала девушка.— Наши
ученики часто находят их в северной части уезда.
— Загадка простая. Широкая долина Яхромы в се-
верной стороне — это ведь ложе бывшего послеледнико-
вого озера. Мамонты гибли в болотных топях. Вот я вижу
тут пласты торфа — это тоже памятники древних болот.
Ваш музей может заняться исследованием торфа. Как с
научной целью, так и с практической.
— А кооператоры уже начинают хозяйственное ос-
воение торфа.
— Уже теперь, в такое тяжелое время?
— Да, теперь.
— Весьма знаменательно! Люди почувствовали себя
хозяевами земли и берутся за важнейшие общие дела,
не ожидая указания сверху. Это свободный почин.
Он долго и дотошно расспрашивал о новой жизни
уезда. Аня (так назвалась «курсистка») была работни-
цей культурно-просветительного отдела кооператоров и
готовно обо всем рассказывала, рассказывали и другие
молодые женщины (дмитровские учительницы), обсту-
пившие юношески любознательного старичка.
Расставшись с ними, он не пошел гулять, поспешно
вернулся домой и, возбужденный, радостный, обрушил на
Софью Григорьевну свои новые впечатления и обновлен-
ные мысли о кооперации — главной носительнице его со-
циалистических идей.
— Вот он, Соня, вот истинный путь преодоления
хаоса и разрухи,— говорил он, рассказав о жизни мест-
335
пых кооператоров.— Народ, именно сам народ наведет
порядок, не ожидая указаний правительства. Правитель-
ство республики свое сделало. Большевики передали зем-
лю крестьянам, а крестьяне сумеют распорядиться ею
по-хозяйски — крестьяне, объединенные кооперацией.
Кооперация — верный путь к коммунизму.
— Ну, вскочил на своего конька, понесся — не оста-
новить,— сказала с улыбкой Софья Григорьевна.—
Не резвись, побереги сердце. Мечешься, как моло-
денький.
Он действительно метался по столовой вокруг стола,
приготовленного к обеду,— ожидали пустые тарелки, от-
крытая парящая кастрюля и три крохотных ломтика чер-
ного хлеба на блюдце.
— Садись, ретивый, остынь.
Прислуга, Марья Филипповна, разлила овсяный суп,
который и составлял весь обед.
— Не взыщите, мяса и сегодня не могла достать,—
сказала она.— Рынок пустой, продавали двое говяди-
ну — одни кости. И те нарасхват. Сто двадцать рублей
фунт. Я не решилась взять.
— Ничего, старикам можно обойтись без мяса,—
сказал Петр Алексеевич.— Скоро огород будет кормить.
— Купить бы вам корову. С молоком легче жить. Хо-
зяин-то продает ведь скотину. Вам, поди, по сходной
цене уступит.— Марья Филипповна говорила о владель-
це усадьбы Олсуфьеве.
Последнее время в Москве Кропоткины жили в на-
ционализированном доме князя Евгения Трубецкого, где
частенько бывал Дмитрий Адамович Олсуфьев, который
и предложил им поселиться на его «дмитровском пепе-
лище, пока оно не реквизировано большевиками», и ста-
рики без сожаления оставили свое временное жилище,
холодное, тесное и такое шумное (кругом непрестанный
топот и гвалт вселяющихся и выселяемых), что рабо-
336
тать можно было только глубокой ночью, когда затихали
окрестные комнаты и коридоры.
— Разве Олсуфьев еще имеет скот? — спросил Петр
Алексеевич.
— Осталась корова с телкой. Они в его имении со-
держатся, в Обольянове. И он продает их. Я от бывшего
скотника слышала, ему и велено продать. Купите. Пере-
гоним корову и телочку сюда, я буду пасти за городом.
А осенью можно сена купить, сено еще привозят на
рынок.
— Может быть, и вправду обзавестись нам хозяй-
ством? — сказала Софья Григорьевна.
— Боюсь, мы перейдем в класс собственников,—
рассмеялся Петр Алексеевич.— Впрочем, есть выход —
вступим в кооператив. Покупай, Соня. Ничего страш-
ного.
— Хорошо, я куплю,— серьезно сказала жена.—
А как с деньгами? Сытинских нам едва хватит до зимы.
И с хозяином за мебель надо расплатиться.
— Сытин нам должен еще за одну книгу, она скоро
выйдет, так что к осени получим... Марья Филипповна,
как вы смотрите на дмитровских кооператоров?
— Толковые люди, хозяйство ведут умеючи. Только
их почему-то в совдепе недолюбливают, косо на них
смотрят.
— Косо? — удивился Петр Алексеевич.— Наверное,
еще не понимают значения кооперации, этой великой
силы. Она зарождалась еще в недрах старого строя.
Пробивала и тогда себе дорогу. Помнишь, Соня, на-
ших заочных курганских знакомых? Кстати, надо
йм написать...— Он встал и вышел из столовой в ка-
бинет.
Курганцы когда-то часто писали ему в Лондон о сво-
их кооперативных делах. Присылали свою «Народную
газету», в которой однажды прочел он их смелое заяв-
22 Алексей Шеметов
337
ление, что сибирские кооператоры возьмут в будущем па
себя все, что тогда делало земство.
Теперь он обращался через курганцев ко всем сибир-
ским кооператорам.
«Вы знаете,— писал он,— в каком ужасном положе-
нии находится теперь Европейская Россия в тисках не-
мецкого нашествия. Я уверен, его отразит русский народ,
но, чтобы залечить глубоко нанесенные раны, потребу-
ется не один десяток лет, и потому-то вы — жители
Сибири — сможете во многом и очень многом помочь
вашей Родине материально в виде жертв, а также раз-
вивая свое собственное благосостояние, разрабатывая
непочатые богатства Сибири и помогая России возро-
диться в виде молодой федерации Соединенных Штатов.
Только возьмитесь дружно за работу...»
Итак, он и в Дмитрове не остался в стороне от теку-
щей жизни. Познакомившись вскоре с кооператорами, он
обсуждал с ними пути развития кооперативного хозяй-
ства. В доме будущего музея он помогал приводить в
систему собранные материалы. И уже подбирал моло-
дых учительниц и любознательных учеников в комис-
сию для исследования северной части уезда, то есть ши-
рокой речной долины — места послеледникового озера,
где за многие тысячелетия скопились залежи торфа. Об-
щение с людьми помогало ему в работе над «Этикой».
После каждой встречи он садился за письменный стол
с обновленными мыслями и подъемом настроения. Омра-
чало его и зачастую выбивало из равновесия лишь
одно — вести с фронтов. Осадное окружение республики
все опаснее сужалось. Гражданская война прорвалась
теперь и в Сибирь. Продвинул туда ее Чехословацкий
корпус, поднявший на пути эвакуации мятеж (происки
интервентов, конечно). Эшелоны с войсками корпуса
тянулись по великой магистрали от Волги до Японского
моря. Белочехи и спешно сколоченные белогвардейские
338
отряды за каких-то две недели захватили восемь горо-
дов. Но больше всего тревожила и злила Петра Алексее-
вича Германия. Она хозяйничала, как когда-то во Фран-
ции, на землях Украины, Польши, Литвы, Курляндии,
Лифляндии, Эстляндии... Уже после Брестского договора,
презрев его, она захватила Крым, взяла Ростов и теперь
помогала генералу Краснову истреблять революцию на
Дону и устанавливать там власть Всевеликого войска
донского.
Германскую империю он ненавидел со времени осады
Парижа, особенно с трагических дней падения Париж-
ской коммуны. Десятилетиями, следя за ростом ее мрач-
ной силы, он с тревогой ждал другого немецкого нашест-
вия на Францию — страну его революционных надежд.
А с девятьсот пятого года, разразившегося народной бу-
рей в России, он с нетерпением ждал второй и уже по-
бедной революции на родине. В конце тринадцатого года
Германия послала военную миссию в Турцию для обу-
чения армии, и тут он убедился, что эта империя напа-
дет не только на Францию, но и на Россию — другую
страну надежд. И вот надвинулось лето четырнадцатого.
Англичане и французы, съехавшиеся на брайтонский бе-
рег Ла-Манша отдыхать, беспечно купались в спокойных
волнах, блаженствовали на песке под нежными лучами
солнца, не чуя приближения всемирной катастрофы.
Кропоткин седьмой год жил в Брайтоне, с того времени,
когда врачи заставили его покинуть лондонский при-
город и поселиться на этом курортном берегу Ла-Манша,
в тиши уединения. Но его небольшой двухэтажный дом
с фруктовым садиком недолго оставался тихим. Скоро и
сюда, как в пригородный Бромли, стали один за другим
приезжать русские эмигранты, французские и швейцар-
ские товарищи, итальянцы, испанцы, ученые разных
стран, путешественники, журналисты. В то лето, в во-
скресные дни, когда он отрывался от работы, в его гос-
22*
339
тиной собиралось до десятка весьма разных собеседни-
ков. И он всем, горячась, доказывал неизбежность всемир-
ных бедствий.
— Война с каждым днем приближается. Ужасная,
всесветная! Не видят этого только близорукие. Взгля-
ните на газетные сообщения.— Он вскакивал и убегал
вверх, в свой кабинет, через минуту с дробным топотом
и треском сбегал по деревянной крутой лестнице и бро-
сал на стол кипу газет.— Читайте, читайте! Разве не
пахнут все известия пороховым дымом? Германия в лю-
бой час готова двинуть войска. Союзным странам надо
немедленно объединить все силы, встретить врага сокру-
шительными ударами и в конце концов разгромить его.
Нельзя медлить ни часа. Война вот-вот разразится.
...И она разразилась, эта всемирная война. И Кро-
поткин бросился в «бой». Враг всяких правительств, он
кинулся на помощь правительствам России, Франции и
Англии. Он принялся писать статьи для «Русских ве-
домостей», разоблачая захватническую наглость Герма-
нии и призывая всех, «кому дорого то, что было лучшего
в европейской цивилизации, и то, за что боролся Интер-
национал», помочь «Европе раздавить врага самых до-
рогих нам заветов: немецкий милитаризм и немецкий
завоевательный империализм». Его воинственно-патрио-
тические статьи, публиковавшиеся в «Русских ведомо-
стях», вызывали резкую критику большевиков, выступав-
ших за поражение царского правительства в империали-
стической войне. Ленин уличил его, как и Плеханова, в
«содействии благородному делу умножения снарядов»,
а в одной публикации насмешливо зачислил его в «ры-
цари шовинистической битвы». Кропоткин, однако, про-
должал призывать к полному разгрому ненавистной
кайзеровской Германии.
Он и теперь считал Германскую империю главным
врагом революции. Жажда видеть это чудовище пол-
340
ностыо раздавленным привела его, противника всякого
государства, на Государственное совещание, созванное
в августе семнадцатого года Временным правительст-
вом. Керенский настойчиво обхаживал революционера,
вернувшегося с европейской славой. Встретив его на
Финляндском вокзале, он потом не раз приезжал к нему
па Каменный остров в роскошном темно-синем «Паккар-
де», а когда поднялся уже до премьерства, предложил
ему, отрицателю власти, пост министра в своем «револю-
ционном правительстве». Петр Алексеевич круто осадил
его. А вот поехать в Москву на совещание не отказался.
Тогда, до этого совещания, он еще надеялся, что рево-
люция избежит гражданской войны, и решил обратиться
ко всем партиям — объединить силы, разбить Германию,
спасти революцию и довести ее до конца, до построения
социализма. Решил также потребовать от Временного
правительства провозглашения республики, пока не
объявился диктатор.
В Москве Кропоткина поместили в Кремле, в Ма-
лом дворце, где родился Александр Второй, кумир его
ранней юности, впоследствии враг и преследователь.
Царь погиб, не успел покарать. Но его смерть должна
была повлечь за собой и смерть «первейшего государст-
венного преступника», как решила «Дружина». «Пре-
ступник», однако, остался жив. Он смотрел из окна двор-
цовой комнаты и видел на краю Ивановской площади,
на линии фигурной решетки, золоченую галерею памят-
ника, а под ее сенью — бронзового императора. Не уда-
лось тебе, государь, остановить русское революционное
движение, думал он. А ведь мог бы надолго его задер-
жать, если бы дал полный ход начатым реформам и за-
кончил их принятием конституции. Когда сама жизнь
требует социального преобразования, а правители не
идут на коренные реформы, они обрекают их желанный
государственный строй на гибель. Эволюция, наталки-
341
ваясь на непреодолимые препятствия, прибегает к по-
мощи революции. Вот чего ты не понимал, государь.
А может быть, и понимал, но, колеблясь, не решался па
смелые шаги. Тебя погубили государственные ретрогра-
ды. Ты слушал их, усиливал репрессии и заставил на-
родников взяться за револьверы и бомбы. Революция
надвигалась неотвратимо, и ты, государь, особенно твои
преемники, сын и внук (где он теперь, кажется, в То-
больске?), невольно ее приближали, герметически заку-
поривая пары свободы, каковые и взорвали империю.
Конец трехвековой романовской монархии. Теперь ре-
шается судьба ново!! России. Государственное совеща-
ние не решит ее, конечно. Но оно выявит, каково состоя-
ние революции.
Накануне совещания он узнал, что рабочие Москвы,
протестуя против этого «сборища», начинают всеобщую
стачку и готовы толпами выйти на улицы.
«Мы призываем товарищей воздержаться в этот день
от уличных демонстраций и митингов,— обращалась к
рабочим газета «Социал-демократ».— Никаких манифе-
стаций, никаких поводов к тому, чтобы гг. участники
совещания могли преждевременно по частям пустить
кровь рабочим... Да здравствует всеобщая стачка, наше
первое грозное предупреждение, предостережение про-
летариата гг. контрреволюционерам и их пособникам!..
Пусть не работает ни один завод, пусть станет трамвай,
пусть погаснет электричество, пусть, окруженное тьмой,
будет заседать собрание мракобесов контрреволюции».
Вот как! Он, Кропоткин, начав свою революционную
жизнь среди рабочих и не прервав с ними связи за все
долгие годы эмиграции, теперь попадал в «сборище» их
врагов! Изволь порадоваться, ты — мракобес контрре-
волюции, думал он бессонной ночью в дворцовой комна-
те, где спокойно спали трое других делегатов — петро-
градские цикисты-меньшевики. Но ты же не представи-
342
тель какой-либо партии, успокаивал он себя. Ты при-
ехал на совещание как частное лицо. Независимое. Рабо-
чие ни в чем не могут тебя упрекнуть. Большевики ведь
тоже хотели выступить на совещании, но их не допу-
стили, побоявшись какого-то разоблачения. Какого? Вот
и надо посмотреть, что оно таит в себе, это «сборище».
Он вошел в зал Большого театра в три часа дня, как
раз перед самым открытием совещания. «Пусть погаснет
электричество»,— вспомнил он. Нет, оно не погасло. Зал
сиял торжественно и царственно. На сцене, за длинным
бархатно-красным столом, сидело правительство с мини-
стром-председателем во главе. Ярусы и партер были уже
заполнены. Продвигаясь по среднему проходу, Петр
Алексеевич заметил, что проход этот разделяет делега-
тов на правых (солидных) и левых (разношерстных).
На левой стороне он видел там и сям знакомые лица.
Его заметила Брешко-Брешковская, народница семидеся-
тых годов, многолетняя каторжанка, бабушка революции,
как ее именовали ныне сопартийцы эсеры. Она закивала
головой и показала ему на свободное кресло рядом с со-
бой. Он прошел к пей и сел.
В зале еще стоял гул негромкого говора, и прави-
тельство не открывало заседания, ожидая полной тиши-
ны. Керенский, положив на бархат сцепленные руки, по-
хозяйски оглядывал свое грандиозное собрание. За его
креслом стояли, парадно вытянувшись, два гвардейских
офицера — его адъютанты.
— Да, полновластие развращает не только царей,—
сказал Петр Алексеевич.— Какое напускное величие.
— Александру Федоровичу можно это простить,—
сказала Брешковская.— Правительство должно сегодня
выглядеть внушительно. Посмотрите, как надменно смот-
рят на него генералы.
Генералы сидели около самой сцены, в бывшей им-
ператорской ложе.
343
Гул говора затих, и Керенский поднялся на трибуну.
Водопадом хлынул шум овации. Правая сторона партера
рукоплескала бурно, левая — потише, как и верхние яру-
сы. Хлопали и генералы в ложе, но как-то вынужденно,
снисходительно. Керенский с величавой неподвижностью
стоял за пюпитром трибуны, заложив пальцы за борт
темно-серого френча. И вот он резко выдвинул руку,
повелевая прекратить овацию.
— Временное правительство,— заговорил он медлен-
но, с паузами,— созвало вас сюда, граждане... не для
обсуждения программных вопросов...
— Но для чего же? — спросил Петр Алексеевич, по-
вернувшись к Брешковской.
Та пожала плечами.
А с трибуны артиллерийскими снарядами падали
слова угрозы, предупреждающие, заверяющие, что вся-
кое выступление против власти будет подавлено желе-
зом и остановлено кровью.
Премьер (он же военный и морской министр) гово-
рил о голодающих городах, о хозяйственной разрухе, о
расстройстве транспорта, о падении производительности
заводов и (уже яростно, быстро, захлебываясь гневом) о
позоре русских войск, отступающих от линии фронта.
И опять угрозы, опять уверения в том, что у Времен-
ного правительства хватит сил установить такой поря-
док, чтоб русская армия стала «образцом дисциплини-
рованности и подчинения младших старшим, а всех —
власти верховной...».
После Керенского на трибуну один за другим под-
нимались его министры. Все они говорили о разрухе и
о том, что только укрепление правительственной власти
может спасти Россию от полного государственного раз-
вала и военного разгрома.
— Вот так, Екатерина Константиновна,— сказал
Петр Алексеевич старой каторжанке.— Таковы речи «ре-
344
волюционных» министров. Укрепление государственно-
сти, усиление власти, и ни слова о земле и воле. Где
же забота о народе?
— И все-таки правительство надо поддержать,— от-
вечала «бабушка русской революции».— Если совещание
его не поддержит, к власти придут генералы. Или боль-
шевики.
Одиноким и подавленным вышел Петр Алексеевич из
театра. У колонн подъезда, где стояли вооруженные юн-
кера, охраняющие совещание, было светло, а дальше
весь центр Москвы тонул во мгле. Значит, электричест-
во все-таки погасло. Откуда же идет ток в театр? Пре-
дусмотрело правительство, нашло, вероятно, какую-то
запасную электростанцию.
Трамваи по улицам не ходили. Бастовали четыреста
тысяч рабочих, протестуя против заседающих. Рестора-
ны, оставшиеся без прислуги, были закрыты. Даже пова-
ра и официанты присоединились к рабочим, бойкотирую-
щим «сборище контрреволюционеров». Петр Алексеевич
чувствовал себя отвратительно. Не появляться бы ему
больше на этом одиозном совещании, но он хотел, одна-
ко, узнать, чем оно кончится. К тому же он должен был
все-таки выступить с речью, с призывом к народному са-
моуправлению и к объединению всех сил в борьбе с
Германией, заклятым врагом революции, с требованием
провозглашения республики.
Перед открытием второго заседания он опять сидел
в левой стороне партера, но не с Брешковской рядом, а с
Плехановым, с которым он познакомился в Берне сорок
лет назад, в годовщину Парижской коммуны, на демон-
страции, когда тому и другому пришлось кулаками отби-
вать у полиции красное знамя... Да, тогда они могли сра-
жаться и физически, а теперь... Завтра им предоставят
слово, а сегодня они должны только слушать. Зал гудит
гигантским ульем. Зал ожидает появления правитель-
345
ства. Но вдруг правая сторона поднимается и разража-
ется бурей овации. Нет, появился не Керенский со своей
свитой. Это вошел в бывшую императорскую ложу ма-
ленький сухой человек, смуглый, азиатского облика, в
генеральском мундире с серебряным аксельбантом.
— Вот кого надо опасаться, а не Керенского, Петр
Алексеевич,— сказал Плеханов.— Это главнокомандую-
щий. Корнилов.
— Догадываюсь, — сказал Кропоткин. — Вероятно,
правительство его вызвало? Тоже для угрозы?
— Не думаю. Должно быть, сам приехал. Правитель-
ству он здесь не нужен. Ни здесь, ни в Петербурге.
Пусть воюет с Германией. Правительство ждет его фрон-
товых побед.
Корнилов стоял среди генералов, опершись руками на
барьер ложи. Буря правой половины партера не утихала,
а левая сторона, где сидели представители солдат,
крестьян и рабочих, не поднималась и не рукопле-
скала.
— Солдаты, встать! — кричали правые.— Позор! По-
зор!
Но тут на сцене появилось правительство, и левая
сторона поднялась с громовой приветственной овацией,
а правая сразу села, оборвав рукоплескание,— значит, Ке-
ренский и другие министры не убедили вчера правых,
не заставили их поверить в силу правительства, а Кор-
нилов встревожил своим приездом левых, и они, вчера
жиденько и вяло рукоплескавшие временной власти, се-
годня вот дружно изъявляли готовность встать под ее
защиту.
На трибуну поднялся точеный аристократ Набоков,
депутат Первой Государственной думы, либерал, кадет,
потомственный юрист (Кропоткин когда-то знавал его
отца — сенатора-правоведа), ныне управляющий делами
Временного правительства. Он сразу заговорил, как и
346
министры вчера, о необходимости сильной власти, еди*
ной, ни от кого не зависимой.
Набокова сменил на трибуне другой думский депу-
тат, а того — третий.
Потом Керенский объявил, что Временное правитель-
ство сочло нужным вызвать верховного главнокомандую-
щего, дабы он изложил перед собранием положение
фронта и состояние армии.
Корнилов перешел из ложи на трибуну. Правая
сторона зала встала, неистово аплодируя.
— Солдаты, встать! — опять кричали правые.— По-
зор! Холопы!
Корнилов, хмуро морщась, заговорил сердито, отры-
висто, как перед военным строем. Он говорил о пораже-
нии на фронтах и требовал восстановления строжайшей
дисциплины в армии.
— Требования довольно умеренные,— сказал Плеха-
нов Кропоткину.— Я с опасением ждал, что он призовет
к военной диктатуре, чтобы самому ее и возглавить.
Говоря о все понижающейся производительности во-
енных заводов, Корнилов намекнул, что, если в тылу не
будет применена суровая мера дисциплины, Россия ско-
ро может потерять Ригу, а беспорядок транспорта за-
ставит уступить врагу Молдавию и Бессарабию. Под
суровой мерой он разумел, конечно, смертную казнь, но
произнести эти слова верховный не рискнул. И правая
сторона проводила его с трибуны весьма жидкими ап-
лодисментами. Зато она бурно приветствовала под-
нявшегося на трибуну генерала Каледина, ожидая от
него того, что недосказал Корнилов. И правые не ошиб-
лись в ожиданиях. Каледин потребовал полного запре-
щения митингов и собраний, упразднения в армии всех
советов и комитетов... Его слова потонули в таком шуме,
какого, вероятно, не знавал еще зал Большого театра.
347
Правая сторона ошалело рукоплескала, а левая ревела,
кричала сотнями голосов:
— Контрреволюция!
— Не пройдет!
— Долой генералов!
Каледин терпеливо пережидал бурю и снова говорил,
требуя самых решительных дисциплинарных мер в
армии.
— И смертную казнь?! — крикнули с левой стороны.
— Да,— сказал Каледин.
Ревом и выкриками проводили его с трибуны сол-
датские, крестьянские и профсоюзные делегаты, а среди
них ведь не было представителей рабочих, вовсе не при-
знающих этого совещания, протестующих против него.
Петр Алексеевич теперь вполне убедился, что револю-
ции не избежать большой гражданской войны, что нача-
ло ее таится сейчас в зале театра, в бывшей император-
ской ложе. И все-таки назавтра, когда уже отгремели речи
таких тузов правой стороны, как Гучков, Родзянко и
Шульгин, когда отговорили и многие представители раз-
ных организаций, когда дали слово никого не представ-
лявшим Брешко-Брешковской, Плеханову и ему, Кропот-
кину, он не отказался, поднялся на трибуну.
Теперь, почти год спустя, после всего того, что за этот
год произошло, ему смешно и стыдно вспоминать ту
речь, не имевшую никакого практического смысла. Ему
ли, автору истории Великой французской революции,
вскрывшему ее глубокие противоречия, подробно описав-
шему столкновения французского народа с буржуазией,
ему ли не понять было, что русская дворянско-буржуаз-
ная знать не пойдет с революцией до конца. Не прошло
после того совещания и недели, как верховный сдал
Ригу, а затем двинул войска на Петроград. Стало быть,
для Корнилова и его сообщников более необходимой
была не война с немецким нашествием, за которую ра-
848
товали все участники совещания, а война с революцией.
Ныне эта война со всех сторон огнем охватывала
Центральную Россию, врывалась в ее внутренние пре-
делы, даже в столицу республики, и быстро продвига-
лась по Сибири, и железнодорожная магистраль, занятая
эшелонами Чехословацкого корпуса, являла собой бик-
фордов шнур, на всем протяжении которого один за
другим вспыхивали мятежи. Недавно мятежники и бе-
логвардейские отряды разгромили Советы в восьми горо-
дах, а теперь они захватили Симбирск, Уфу, Златоуст,
Екатеринбург, Красноярск и Владивосток.
С тревогой Петр Алексеевич следил за Восточным
фронтом. Гражданская война бушевала в Сибири, в стра-
не его юношеских познаний, в стране его заочных дру-
зей-кооператоров, на которых он возлагал надежды в по-
мощи России, зажатой в тисках.
Однажды под вечер, просматривая только что полу-
ченные газеты, он вдруг ударил кулаком по столу, пу-
лей вылетел из кабинета, выбежал из дома в огород, где
жена полола гряды.
— Соня,— вскричал он,— белочехи захватили Казань
и золотой запас! Весь золотой запас России!
— Золотой запас? — переспросила Софья Григорьев-
на, разогнувшись.— А как он попал в Казань?
— Увезли его из Петрограда, когда подступали нем-
цы. Весь золотой запас! Россия может потерять его на-
всегда. Сибирь наши в конце концов отвоюют, но золото
мятежники увезут во Владивосток, а оттуда — за океан.
Как же не успели вывезти?! Ведь ясно же было, что бе-
лые дойдут до Казани, раз они взяли Самару, Симбирск
и Уфу. Проворонили! Черт знает что! — Петр Алексее-
вич с досадой пнул башмаком жестяную пустую лейку,
стоявшую на грядке, и лейка, пролетев по воздуху мет-
ров пять, упала в картофельную ботву.
— Ну что мне с тобой делать? — сказала Софья Гри-
349
горьевна.— Дорогой, мильон раз твержу — нельзя тебе
так волноваться. Ведь знаешь свое сердце, и все-таки...
Побереги себя хоть для своей «Этики», если для меня
не хочешь. Торопишься оставить меня одну?.. Каждый
день страшные вести, так что же теперь — биться голо-
вой о стены? Неужто не в силах держаться спокойнее?
— Хорошо, хорошо, Соня, буду держаться. Не ворчи.
Уже успокоился. Проживем как-нибудь без золота.
— То-то же,— улыбнулась она.-— Посмотри, как цве-
тут огурцы.
Он подошел к огуречной гряде, сплошь покрытой
цветками, ярко-желтой под лучами предзакатного солн-
ца. Опустился на корточки и раздвинул сплетение круп-
ных шершавых листьев.
— О, появились уже крохотные плодики,— сказал
он.— Дружное цветение. Пчелки слетелись. Копошатся,
добывают для семьи пищу и огурцам помогают распло-
жаться. Урожайное лето. Говорят, хлеба хорошие под-
нялись. Природа работает неостановимо. Создает блага,
а люди никак не могут их справедливо поделить. Воюют.
Все могли бы жить в довольстве, думал он, смолкнув.
Чего пе хватало этой проклятой Германии?.. Нет, пе
избежать ей возмездия. Возмездие — такой же закон
природы, как взаимная помощь и как борьба за сущест-
вование. Возмездие поднимает все живое па отмщение.
На отмщение и самопожертвование. Пчела погибает, по-
винуясь этому закону. Ужалит и погибает. В человече-
ском обществе воля к возмездию зреет иногда целое
столетие. Народ долго может терпеть несправедливость,
подавление свободы, но в конце концов разом поднима-
ется и беспощадно рушит все, что на него давило дол-
гими десятилетиями. Классический пример тому — Рос-
сия, где возмездие всегда было чисто народным, где
мощные социальные взрывы следовали один за другим
приблизительно через столетние промежутки. Болотни-
350
ковцы, разницы, пугачевцы и, наконец, подряд две ре-
волюции. Вечное народное рвение к справедливости и
свободе никто и ничто не в силах погасить, его можно
только на время притушить, но впоследствии оно раз-
горается с большей силой... Человеческое понятие спра-
ведливости развилось из понятия возмездия и награды,
присущих самой природе. С этой мыслью он оставил
грядку с пчелами на цветках и поспешил в кабинет, к
своим рукописям.
Работа над «Этикой» подвигалась медленно. За два
последних десятилетия он собрал огромный материал,
на основе которого теперь должен был создать двухтом-
ный труд. В первом томе следовало исследовать проис-
хождение нравственности, а также изложить историю
этических учений от пифагорейцев и Сократа до пози-
тивистов и социалистов.
До второго тома, до обоснования и разработки новой
этики автору было еще далеко, но главные ее принципы
он уже выявил, исследовав природное происхождение
нравственности и развитие таковой в человеческих обще-
ствах. Теперь оставалось дать исторический обзор нрав-
ственных учений. Это была огромная работа, и Петр
Алексеевич спешил с ней, чтоб через год-полтора закон-
чить ее и приступить ко второму тому. Он знал, что жить
ему остается недолго, и напрягал все силы, а в творче-
ском напряжении он всегда чувствовал себя гораздо
лучше, чем в праздной расслабленности.
Однажды его позвали к обеду как раз в ту минуту,
когда он закончил главу о древнегреческих этических
учениях. Он вышел из кабинета, радуясь, улыбаясь, по-
тирая руки от удовольствия. А в столовой на него повея-
ло запахом огурцов, только что снятых с грядки и раз-
резанных на дольки.
— Батюшки, какая благодать! — изумился он.— Пер-
вый подарок нашего огорода. Теперь живем, Соня!
351
— Да, голод пережили,— сказала опа.— Скоро кар-
тошку можно будет подкапывать. И молоко есть. Коров-
ка наша оказалась удойливой.
— Коровка покамест еще не наша. Не выкуплена.
Надо послать Олсуфьеву деньги.
— Он сам собирается навестить нас. Приедет, тогда
за все и расплатимся.
Марья Филипповна сидела за столом молча, о чем-то
задумавшись, и Петр Алексеевич спросил ее, почему она
сегодня грустна.
— Душа не па месте,— сказала она.
— Какая-нибудь неприятность?
— Боюсь вас расстроить, а не сказать тоже нехоро-
шо... Слышала, вас хотят из дома выселить.
— Кто?! — вскинулась Софья Григорьевна.— Кто это
хочет выселить?
— Уисполком. Сюда из Москвы едут латышские
стрелки, их и задумали поместить в доме. Хозяина-то
считают здесь врагом. Да и о вас нехорошо говорят.
О Петре Алексеевиче.
— Что же о нем говорят?
— Ну, князь, мол... Приютился, мол, у Олсуфьева,
а мы этого дворянского предводителя до сих пор не при-
жали, усадьбу за ним оставляем, а он, может, в Москве
в заговоре против Советской власти участвует... От племя-
ша слышала, он в исполкоме служит.
— Зачем же латышские стрелки сюда едут? — спро-
сил Петр Алексеевич.
— В уезде бунт.
— Бунт?! Где, в деревнях?
— В Рогачеве. Это большое торговое село. Много
купцов. Исполком налог потребовал с них, они и под-
няли бунт. Послали туда красноармейцев, их перебили,
один только сумел вырваться.
— Значит, настоящий вооруженный бунт?.
852
Должно быть, вооруженный, раз стрелков из Мо-
сквы запросили. О бунте-то в союзе кооператоров, поди,
хорошо знают, туда только что рогачевский крестьянин
приехал.
Петр Алексеевич вышел из-за стола.
— Пойду разузнаю. И здесь война. Нашей доченьке
уезд показался тихой заводью. Заводей в России теперь
нет. Война идет не только на фронтах, но и в каждом
уезде. Чем дальше идет революция, тем отчаяннее
сопротивление.
— Надо позвонить в исполком, объяснить, какой ты
кНязь,— сказала Софья Григорьевна.
— Я звонить не буду.
— Тогда позвоню я.— Софья Григорьевна встала и
пошла в гостиную к телефону.
— Соня, прошу тебя, не звони,— остановил ее Петр
Алексеевич.
— Господи, неужели позволят выпихнуть стариков
на улицу? — сказала Марья Филипповна.— Может, все-
таки не станут выселять. Один член исполкома крепко
за вас заступался. Говорил, что вы знакомы с Лениным.
— Вот что, я дам телеграмму Бонч-Бруевичу,— ска-
зала Софья Григорьевна.
— Соня, Соня, никакой телеграммы. Как же мы, про-
пагандируя безвластный социализм, можем обращаться
за помощью к власти?
Он не шутил. Верный своим идеям, он неуклонно
следовал их принципам и в личной своей жизни, дохо-
дя в этом до какого-то ребяческого ригоризма, над ко-
торым посмеивались его друзья. Бонч-Бруевич, давний
близкий знакомый, не раз гостил у него в Англии, а
теперь он был управляющим делами Совнаркома, но
Петр Алексеевич не захотел обращаться к власти даже
в те трудные московские дни, когда его дважды высе-
ляли из национализированных домов. Дочь Саша, однако,
Алексей Шеметов
353
разыскала в Кремле старого знакомого отца и рас-
сказала ему о предстоящем втором выселении. Бонч-
Бруевич тотчас же сообщил об этом Председателю Сов-
наркома, и Ленин распорядился выдать охранную гра-
моту, запрещающую выселять не только Кропоткина и
его жену, но и хозяина конфискованного дома — Евге-
ния Трубецкого, доктора философии. Управляющий де-
лами Совнаркома вскоре навестил Петра Алексеевича и
долго расспрашивал, как ему живется, не нужна ли ка-
кая-нибудь помощь. И конечно, сейчас стоило бы только
дать ему телеграмму, как решение уисполкома, если
таковое уже есть, немедленно было бы отменено.
— Выселят — переедем в Москву,— сказал Петр
Алексеевич.
— Друг мой, в Москве тебе никогда не закончить
«Этику».
— Бог с ней, с «Этикой». Такое тяжелое время.
Республика стиснута со всех сторон вражескими вой-
сками, а внутри — мятежи, бунты. Романовской монар-
хии теперь, конечно, не ожить, но ведь к власти может
прийти какой-нибудь диктатор. Или какая-нибудь бур-
жуазная директория. Революция надолго определит
судьбу человечества. Сумеем построить истинно сво-
бодное социалистическое общество — за нами пойдут
многие другие народы, не сумеем — на другую такую
великую революцию народы смогут подняться разве что
через столетие, а то и через два. Выселят нас из это-
го домика или не выселят — какое это имеет значе-
ние?
— Значит, опять упаковывать книги и перебираться
в Москву по такой адской дороге?
— Посмотрим, _Соня, посмотрим. Я сбегаю в союз
кооператоров, узнаю, что это за бунт.
В конторе союза уже известны были подробности.
Рогачевские купцы, мясники-заводчики и владельцы ро-
354
говых мастерских должны были уплатить налог в один
миллион рублей. Они разложили этот налог на все насе-
ление, собрали деньги и закупили в Рыбинске керосин,
затеяв крупный спекулятивный оборот. Но рыбинские
чекисты конфисковали бочки с керосином, погруженные
на баржи. Тогда рогачевские торговцы объявили населе-
нию, что налог выплачен, однако из Дмитрова едут ко-
миссары, чтобы силой оружия взять еще один миллион
рублей. И вот собралась в селе огромная толпа с дуби-
нами и топорами, которая и растерзала прибывших крас-
ноармейцев, упустив живым лишь одного.
И теперь уезд ждал латышских стрелков, и потому
исполком решает выселить Кропоткиных. Странное сте-
чение обстоятельств: разгром контрреволюционного бун-
та должен был ударить и по человеку, который полвека
своей жизни отдал революции. Но это не удручало Пет-
ра Алексеевича. Он только жалел Софью Григорьевну,
так старательно возделавшую усадебную землю, чтобы
покинуть ее как раз в то время, когда она начала давать
плоды. Правда, и самому ему страшно не хотелось пере-
езжать с библиотекой из дома, где так хорошо пошла
работа над «Этикой». И все-таки он не мог пересилить
себя и обратиться к власти с просьбой или протестом.
А против чего, собственно, он стал бы протестовать? Не
он ли всегда неустанно предупреждал будущую рево-
люцию, что первое дело ее — экспроприация всех дво-
рянских и буржуазных владений. Стало быть, теперь
ему надо было спокойно ждать выселения.
Но прошел день, прошел второй, а никто от уездного
исполкома в олсуфьевском доме не появлялся. Прибыли
латышские стрелки. Прямо с вокзала выехали в Рога-
чево. Вскоре оттуда были привезены тела погибших во
время бунта красноармейцев.
Красноармейцев хоронили в центре города, в сосно-
вом сквере. Вся площадь, жаркая, солнечная, была заби-
23*
355
та народом. Петр Алексеевич и Софья Григорьевна не
могли протиснуться к могиле, куда только что пронесли
на плечах шесть красных гробов.
От сквера доносилась речь председателя уисполкома,
стоявшего в матросской блузе на каком-то возвышении.
Голос его звучал громко и грозно:
— Смерть врагам революции! Рогачевские буржуи
подняли бунт против Советской власти. Мятежники гото-
вились к восстанию. Собор своего села они превратили
в крепость. На колокольне они запасли много винтовок
и обрезов, затащили туда даже пулемет. Мятеж подав-
лен, контрреволюционеры разоружены и арестованы, а
главари по решению чрезвычайной комиссии расстреля-
ны в Рогачеве у пожарного сарая. Так будет со всеми
врагами революции. Кто поднимет оружие на Советскую
власть, погибнет от оружия сам. Ни буржуям, ни поме-
щикам, ни графам, ни князьям не вернуть прошлого, не
вернуть награбленного ими богатства...
— Слышишь, князь? — спросила Софья Григорьев-
на.— Тебе не вернуть награбленного богатства. Навер-
ное, этот человек в матроске и предлагал выселить нас.
Надо все-таки объяснить ему, что от княжества ты отка-
зался еще в юности.
— Да? — нехорошо усмехнулся Петр Алексеевич.—
Может быть, сейчас, у раскрытой братской могилы, и
объясниться?
— Зачем же так язвить?
Это была уже их ссора.
Они возвращались с похорон не в духе, печальные,
расстроенные, утомленные жарой и теснотой толпы.
В саду их встретила Марья Филипповна, поспешно
выбежавшая из дома.
— Хозяин приехал,— сказала она,— ждет вас, привез
всякой всячины, сам и стол накрыл.— В стеклянной
крыльцовой террасе она попридержала Петра Алексееви-
356
ча.— Хоть бы он поскорее уехал, а то опять вам непри-
ятность.
— Голубушка, мне незачем скрывать свои знакомст-
ва,— сказал Петр Алексеевич.— Я живу и буду жить
совершенно открыто.
В столовой был накрыт стол — две бутылки мадеры,
ветчина, красная рыба, фрукты. И целая горка нарезан-
ного белого хлеба!
— Он там,— сказала шепотом Марья Филипповна,
показав на закрытую дверь гостиной.— Вздремнул, ка-
жется.
Но тут дверь распахнулась, и в столовую вошел хо-
зяин в оранжевом шелковом халате.
— Мир дому сему.— Олсуфьев поцеловал руку Софье
Григорьевне, слегка обнял Петра Алексеевича.— Про-
шу к столу. Я спешу. Вот-вот за мной подкатит коляска
из Обольяново. Известил телеграммой. Решил еще раз
побывать в именье. Попрощаться. Переезжаю в Киев.
— Но там же немцы,— сказал Петр Алексеевич.
— А что, разве они хуже большевиков? — Олсуфьев
налил в бокалы вина.— Лучше немцы, чем комиссары.
Кстати, поклон вам от князя Евгения Трубецкого. Он
уезжает в Добровольческую армию. За ваше благополу-
чие, уважаемые социалисты... Что, в уезде тоже граж-
данская война?
— Да, в Рогачеве был мятеж.
— Нет, не удержаться Советской власти. К зиме
поднимется вся деревенская Русь. Разверстка поднимет.
Большевикам в России не царствовать. Никакого социа-
лизма вы не дождетесь, Петр Алексеевич. Русский народ
его не примет. Наш народ рожден для монархии. Демо-
кратия ему чужда по его природе. Любую демократию
какой-нибудь диктатор легко превратит в единовластие.
Если французы это позволили, то русские — поготово.
Русский человек шагу не может ступит:* без указания
357
свыше. А уж ваш безгосударственный социализм, Петр
Алексеевич, тотчас же обратился бы в хаос.
— Дмитрий Адамович, вы ведь спешите, не будем
затевать затяжную дискуссию.
— Не будем, Петр Алексеевич. Я слишком вас ува-
жаю, чтоб грубо вторгаться в ваши убеждения. Угощай-
тесь, угощайтесь, дорогие. Оробели, что ли? Вижу, вы
тут голодаете. В кухонном шкафу — шаром покати. Мо-
сква тоже голодна. Но еще не все запасы выгребли боль-
шевики... Дом этот еще не конфискован?
— Пока не извещают нас,— сказала Софья Григорь-
евна.
— Вас не тронут. Дочь ваша на днях была в Совнар-
коме. Говорила, кажется, с управляющим делами.
— Не утерпела все-таки,— качнул головой Петр
Алексеевич.
Софья Григорьевна улыбнулась.
— Это же Саша! — сказала она.— Надо с вами рас-
считаться, Дмитрий Адамович. За мебель, за корову.
— А, это все равно пропало бы,— отмахнулся Ол-
суфьев.— Я больше сюда не приеду. Именье, конечно,
конфискуют. Не желаете ли побывать в Обольянове?
Давайте прокатимся. К вечеру вас привезут сюда. Про-
едемся?
— Мы плохо себя чувствуем,— сказал Петр Алек-
сеевич,— такая жара.
— Не хотите, значит. А напрасно. Обольяново —
живописнейший уголок русской земли. Очаровательный,
благотворный. Лев Николаевич, бывало, не раз приез-
жал лечить душевные раны. Покидал Москву и приез-
жал отдохнуть от борьбы с Софьей Андреевной.— Ол-
суфьев сходил в гостиную, принес коробку с сигарами,
протянул ее Кропоткину.
— Спасибо, я уж лет десять не курю,— сказал
Петр Алексеевич.
358
— Да, прекрасное было время,— продолжал Олсу-
фьев, закурив.— Эх, Обольяново, Обольяново! Запустела
наша чудная обитель. Лев Николаевич сразу там духов-
но выздоравливал. Хорошо ему работалось у нас. За не-
делю однажды написал половину повести. «Ходите в
свете, пока есть свет»... И вот уж нет этого света. Есть
ад. Всероссийский ад.
В столовую вошла Марья Филипповна.
— Прибыла коляска, Дмитрий Адамович,— сказала
опа.
Олсуфьев встал.
— Прошу прощения, дорогие мои постояльцы. Вы-
нужден вас оставить.
Он поспешил в гостиную и вскоре вышел оттуда в
сюртуке и шляпе, с большим саквояжем.
— Прощайте, Петр Алексеевич. Прощайте, Софья
Григорьевна. Теперь уж навсегда.
— Позвольте с вами расплатиться,— сказала Софья
Григорьевна.
— А, что там...
— Нет-нет, я расплачусь. Присядьте, прикиньте,
сколько мы должны уплатить.
Олсуфьев сел к столу, не сняв шляпы.
— Хорошо, подсчитаю, раз уж вы настаиваете на
расчете. Что тут остается? Ну, мебель и вся посуда.
Сколько это теперь стоит? Скажем, тысячи три. Рояль —
две тысячи. Вы ведь музицируете, Петр Алексеевич. По-
жалуйста, играйте. Что еще?
— Корова и телочка.
— Три тысячи.
— Несгораемый денежный шкаф. Может быть, вы его
сейчас увезете? Нам он не нужен.
— И мне теперь не нужен. Дайте, пожалуйста, бу-
маги. Напишу расписку.
Софья Григорьевна тотчас принесла лист бумаги, чер-
359
нила и перо. Олсуфьев торопливо начеркал расписку.
— Пожалуйста, Софья Григорьевна. За все — две-
надцать тысяч семьсот рублей. Не дорого?
— Что вы, Дмитрий Адамович! При теперешней до-
роговизне это просто подарок.
Она принесла из своей комнаты целую кучу денеж-
ных пачек и положила их на стол. Олсуфьев смел день-
ги в саквояж.
Он уехал. Петр Алексеевич остался сконфуженным
и недовольным этим барским визитом, разговором, щед-
рым угощением в голодное время, покупкой имущества
у человека, убегающего к немцам, в гетманский Киев.
А Софья Григорьевна, узнав о Сашином посещении
Бонч-Бруевича и убедившись, что выселение теперь не
грозит, была очень довольна и визитом, и дешевым при-
обретением добротного имущества, но она, хорошо зная
мужа, стыдилась выказать свое довольство, однако он
видел ее насквозь. И они натянуто молчали. Никогда
еще не бывало между ними такого душевного разлада.
Петр Алексеевич ушел в кабинет и лег на диван, чув-
ствуя себя усталым, разбитым. На душе у него было
мутно. Русское дворянство разбегается, думал он.
Одни — к немцам в Киев, другие в Добровольческую ар-
мию, к Деникину, Краснову. Неужели Трубецкой, фило-
соф, не мог подняться выше классовых интересов? Не
мог. Дом его конфисковали. Самого оставили в трех
комнатах, но эта снисходительность, наверное, его шоки-
ровала. А ведь вел он себя лояльно, говорил осторожно.
Вот кого надо бояться, товарищи исполкомовцы,— того,
кто помалкивает, хитрит. А вы подозреваете в чем-то
бывшего князя Кропоткина. Кропоткину незачем та-
иться. Кто искренне болеет за судьбу родины, тот гово-
рит открыто, не скрывая своих мыслей, если они и рас-
ходятся со взглядами руководителей. Молчание — порок
общества, ведущий к его застою... Да, разбегаются рус-
360
ские дворяне. Бегут от революции. А в прошлом веке, в
семидесятых годах, молодое поколение шло в револю-
ционные кружки и общества. Шло, конечно, не все дво-
рянское поколение, а те, чьи души пронзила совесть,
кого охватила жажда искупления — искупления много-
вековой вины их тунеядствовавших предков. «Чайков-
цы» в большинстве своем были дворяне. Но с какой ис-
кренностью они отдавались революционному делу!
Душевная чистота, истинное бескорыстие, готовность к
самопожертвованию — вот чем жило все юное общество,
эта дружная веселая община, противопоставившая себя
мрачной нечаевщине. Дорогие друзья, братья, самоот-
верженные сестры, где вы? Отзовитесь. Нет, они не мо-
гут откликнуться. Соня Перовская повешена. Миша
Куприянов, гениальный юнец, умер в Петропавловской
крепости. Анатолий Сердюков, кому Клеменц предрекал
судьбу великого революционера, сошел в тюрьме с ума
и, высланный в Тверь под надзор, застрелился. Сергей
Синегуб, голубоглазый красавец, революционный поэт,
отбыл девять лет каторги и умер на поселении. Лариса
Чемоданова, освобожденная им от домашнего заключе-
ния, стала его женой и повсюду добровольно следовала
за мужем. Николай Чарушин тоже прошел по долгим
годам каторги и поселения вместе с Анной Кувшинской,
обвенчавшейся с ним в тюрьме. Где они теперь? Живы
ли? Сергей Кравчинский, бесстрашный богатырь, рево-
люционный воин, повстанец, совершивший столько герои-
ческих подвигов, написавший такие жаркие книги, был
приговорен за участие в вооруженном восстании италь-
янских крестьян к смертной казни, но, амнистирован-
ный, нелепо погиб много лет спустя в Лондоне, попав
под поезд. Его друг, артиллерист-поручик Рогачев, си-
лач, разгибавший подковы и державший двухпудовые
гири в вытянутых руках, умер на каторге. На каторге
погиб и Орест Эдуардович Веймар, твой спаситель, друг
361
многих тайных кружков, так и не вступавший ни в ка-
кую организацию, чтобы всегда оставаться абсолютно
свободным. Его осудили за участие в покушениях, в ко-
торых он не участвовал. Револьверы, долго лежавшие в
его кабинете на зеленом сукне, в конце концов попали
в «решительные руки». Один оказался в руках Соловье-
ва, и тот стрелял из него в Александра Второго. Куп-
ленный доктором вороной Варвар, умчавший тебя из
тюрьмы Николаевского госпиталя, умчал через два года
и Сергея Кравчинского, заколовшего кинжалом шефа
жандармов Мезенцева. Кравчинский скрылся, а доктора
Веймара упекли на каторгу, откуда он не вернулся.
Сергей несколько раз уходил от прямой смерти, а погиб
совершенно случайно. Из всех «чайковцев» только его
одного пришлось хоронить, остальные гибли вдалеке.
Нет, в Петербурге всем обществом хоронили Веру Кор-
нилову, умершую от чахотки. Где ее сестры? Любы,
говорят, нет в живых. Многих нет. Нет Дмитрия Кле-
монца, смешного, добрейшего Митеньки. Этот скрылся
от следствия и Большого процесса. Полгода бродил с
Сергеем по деревням, потом — Европа, сотрудничество
в журналах «Вперед» и «Община». Вернувшись в Рос-
сию, редактировал «Землю и волю», за что и сослали в
Сибирь. Полтора десятка лет путешествовал по Сибири
и Центральной Азии как геолог и археолог. Завершил
свою жизнь в Петербурге этнографом и антропологом.
Три года не дожил до революции. Как бы он ее принял?
Как бы ее приняли другие «чайковцы», если бы дожи-
ли? Чайковский, имя которого почему-то привилось об-
ществу, февральскую принял, а от большевистской Ок-
тябрьской сбежал. Возглавил ныне в Архангельске
контрреволюционное правительство. Каков зигзаг! Он
вообще жил зигзагами, покладистый, всегда улыбчивый
Николай Васильевич. От народничества кинулся в «бого-
человечество», в Лондоне увлекся «Фондом Вольной рус-
362
ской прессы», потом примкнул к эсерам, потом отошел
от всякой политики, а теперь с врагами. Во вражеский
стан перебежал и Лев Тихомиров. В этом всегда боро-
лись два совершенно противоположных чувства — жаж-
да опасности и страх. Пропагандист, затем народоволец,
член Исполнительного комитета, он полтора десятилетия
жил под угрозой гибели и в конце концов не выдержал:
спустя семь лет после казни главных народовольцев,
будучи за границей, подал царю прошение о помилова-
нии. Раскаялся. Вернувшись в Россию, объединился с
Катковым и стал журналистом-монархистом. Что может
быть вероломнее?
В кабинет вошла Софья Григорьевна, бледная, встре-
воженная.
— Телеграмма от Екатерины Николаевны,— сказала
она, подавая синюю бумажку.
Петр Алексеевич вскочил с дивана, прочел теле-
грамму.
— Этого и следовало ожидать,— сказал он.— Конфи-
скация была неизбежна.
— Бедная Катя! — вздохнула Софья Григорьевна.—
Имущество конфисковано, семья разрушилась. Одиноче-
ство. Почему она не заехала к нам? Прямо в свою Бори-
совку. Конфискуют же и этот ее хутор.
— Не хутор ей нужен. Там ее кружевная артель.
Все-таки дело. Я ее понимаю, хочет успокоиться в ра-
боте.
— Здесь бы лучше успокоилась. У нее ведь нет более
близких людей, чем мы. И вот не заехала. Прямо в Ря-
занскую губернию. Нет, я напишу ей, пускай немедлен-
но едет сюда.
— Не поедет. Зачем? Поплакать на груди? Катя не
такова.
— Нет, я дам ей телеграмму, позову.
— Хорошо, Соня, позови. Может быть, и приедет.
363
Софья Григорьевна вышла. Он остался наедине с
Катей. Он видел ее совершенно явственно, видел такой,
какой она в прошлом году встретила его, возвратившегося
в Россию, на станции Белоостров. Только тогда она вся
сияла, радуясь долгожданной встрече, а сейчас предстала
печальной. Ну что, Каточек, что, милая, тебе тяжело?
Конфисковали имущество? Черт с ним, с этим имуще-
ством. Разрыв с дочерью и сыном — это пострашнее. Оста-
лась под старость одна. Ни детей, ни близких друзей. Да,
неладно сложилась твоя жизнь. Когда-то думалось, что
ты пойдешь по пути Сони Перовской, по пути девушек,
отдавших жизнь революции. Нет, тебе выпала иная судь-
ба. Дядя возбудил твою мысль и душу сказками Вагнера
и «Эгмонтом», но к тому времени, когда нужно было по-
мочь тебе выбрать дорогу, он оказался на чужбине.
По окончании гимназии Катя писала в Швейцарию
тревожные письма. Она рвалась к какой-то высокой цели,
к служению народу, но не знала, чему учиться, что делать.
Он звал ее к себе, звал настойчиво, она все собиралась,
готовилась к выезду и вдруг вышла замуж за действи-
тельного статского советника, переехала от матери в Анич-
ков дворец, поскольку ее муж был высоким чиновником
кабинета его императорского величества. Дядя не стал ей
больше писать, тогда замолчала и она. Их размолвка дли-
лась много лет. В конце прошлого века Катя взмолилась,
попросила дядю приехать на свидание в Голландию, в
страну, наименее для него опасную. Но он выехал из
Англии в Америку читать лекции о русской литературе.
На свидание поехала Софья Григорьевна с дочкой Сашей.
Однако в следующем году встретились наконец и дядя
с племянницей, встретились в той же Голландии, в зарос-
шем платанами Арнеме. Трое суток они провели в тихом
уютном отеле, и тут он узнал, какое смятение чувств пе-
режила она перед замужеством. Она уже сблизилась со
студентами, вступающими в борьбу, как вдруг на нее
364
обрушилась неодолимая любовь, любовь к человеку, ко-
торый сочувствовал радикалам, но никак не мог отойти от
дел его императорского величества. Ей стыдно было
укрыться во дворце от человеческих страданий. «Милый
дядюшка,— рассказывала она,— знал бы ты, в каком чаду
я жила последние дни перед свадьбой! Головокружитель-
ное ожидание счастья и гнетущее чувство вины. Я вспо-
минала ту ночь в нашем доме, когда ты дрожащим го-
лосом читал сказку о Максе и Волчке. Именно в те ми-
нуты в моей душе вспыхнул огонек. Потом я непрестанно
думала о новой жизни. И вот как раз в то время, когда
почти вышла на дорогу, встретился он, с кем мне сужде-
но было соединить жизнь. Я готовилась к переезду в
Аничков дворец и чувствовала себя предательницей.
И все же не могла отказаться от любимого человека».
Через несколько лет муж привез ее на лето в Рязан-
скую губернию, в свое именье, на хутор. И тут она столк-
нулась с голодом и нуждой местных крестьян. Здесь и
нашла она дело, которое должно было искупить ее
вину — праздную петербургскую жизнь. Она сколотила
артель кружевниц. Закупала в городе нитки, раздавала
их крестьянам, те приносили ей изготовленные кружева,
кружева она продавала в городе и привозила артельщи-
цам деньги или ржаную муку. В особенно голодные годы
она открыла на хуторе столовую для окрестных деревень.
Средства для всех этих предприятий доставлял ей со-
чувствующий муж — не без помощи, конечно, разных
благотворительных обществ. Но муж давно уже умер,
оставив весьма тощенькое наследство, и с тех пор она с
трудом сводит концы с концами, живет на грани разоре-
ния, однако кружевниц своих не оставляет. Она видит
в артели зачаток кустарного кооператива — объединения
крестьянок. Идеи кооперации как основы будущего со-
циализма Катю заинтересовали лет двадцать назад, когда
до нее стали доходить книги дяди.
365
Теперь, покинув Петроград, она целиком отдастся
своей артели, думал Петр Алексеевич. Что ж, это поддер-
жит ее жизнь. Ничего другого у нее не осталось. Дети
навсегда разошлись с ней. Сына унесло какое-то течение
в Сибирь. Дочь, презрев устаревшие взгляды матери,
ушла от нее, вступила в какую-то партию, враждующую
с большевиками. Сколько расплодилось этих партий и
групп! Й каждая считает себя «истинно революционной».
Революция расщепила старые объединения. Чем ближе
она надвигалась, тем больше расщепляла былые органи-
зации, союзы, общества. Народники семидесятых годов
шли, можно сказать, единым фронтом. Потом появились
землевольцы, народовольцы и народники-либералы, по-
том — социал-демократы, потом — эсеры. Социал-демокра-
ты раскололись на большевиков и меньшевиков, эсеры —
на правых и левых. А уж теперь, когда по всей стране
катится девятый вал революции, всюду кишат разные
партии, группы, организации и просто заговорщицкие
компании, и все они хотят остановить это движение. А где
анархисты, где сторонники твоих социалистических идеа-
лов? Разбрелись в разные стороны, творят что кому
вздумается, безобразничают. Предали идею, попрали прин-
ципы анархической нравственности, о великом значении
которой ты писал в своих книгах. Молодые анархисты
третируют своих предшественников, старых борцов. «Все
позволено» — вот как понимает свободу эта молодежь.
Б Москве появились десятки анархических групп и
коммун, но между ними нет никакого согласия, никакого
единодушия, все идут вразброд, и объединяющая их фе-
дерация бессильна навести какой-либо порядок. Тебе
предлагали возглавить борьбу. Какую борьбу? Против
кого? Никто из молодых не понимает истинных целей
анархического движения. Отвергается всякая созидатель-
ная работа, признается лишь разрушение. Ты всегда
разъяснял в речах своих и книгах, что революция — не
366
только разрушение, но и строительство, что анархия — это
не беспорядок, а высший порядок, основанный на безуко-
ризненной нравственности. Теперь это забыто. Под зна-
менем анархии действуют и преступники, именующие
грабеж экспроприацией. В коммуны и группы проникло
много уголовников, и федерация не может очистить от
этого сброда свои организации. Горстка честных идейных
анархистов остается бездейственной в таком хаосе. Нет, в
Москве тебе нечего делать. Хорошо, что подвернулся слу-
чай выехать оттуда. Сейчас главное твое дело— «Этика».
Да, «Этика» была его главным делом, но он не отстра-
нялся и от другой работы. В музее он помогал создавать
отдел геологии, классифицировал собранные в уезде ми-
нералы, знакомил с ними сотрудников и учеников. Он
подобрал небольшую группу наиболее любознательных
ребят и учил их топографической съемке (для чего по его
совету кооператоры раздобыли в Москве мензулу и бус-
соль), чтобы следующим летом эти ребята смогли присту-
пить к ч исследованию широкой поймы Яхромы — дна
послеледникового озера. Собственно, он уже готовил бу-
дущих географов и геологов для новой России.
В конце августа его пригласили на уездный съезд
учителей, собравшийся в бывшей мужской гимназии. Едва
вошел он в актовый зал, учителя встали и целую минуту
приветствовали его овацией. Поклонившись, он стоял у
двери со шляпой в руке. Потом подошел к ближнему ряду
и сел на крайнее свободное место. Но председательствую-
щая женщина, молодая, подстриженная, в мужской ру-
башке, с портупеей через плечо, с красным бантом на
груди, сразу предоставила ему слово.
— Петр Алексеевич,— сказала она,— мы не хотим
отнимать у вас много времени. Желали бы только выслу-
шать вас, узнать ваше мнение о новой системе образо-
вания.
Он легко взбежал по ступенькам на помост и подошел
367
к кафедре. Как всегда, он написал свою речь, по, как
всегда, читать ее не собирался.
— Товарищи и друзья! — начал он негромко.— Поз-
вольте прежде всего поблагодарить вас за любезное при-
глашение. Ваш съезд, посвященный новой системе народ-
ного образования, имеет ныне огромное значение, и я с
удовольствием выскажу некоторые свои соображения.
Во-первых, я от всей души приветствую реформу школы.
Гимназия, зародившаяся еще в Древней Греции и просу-
ществовавшая много веков, отныне в нашей республике
упраздняется. Она служила привилегированным классам,
но революция положила конец всякой классовой привиле-
гированности. Перед вами, товарищи учителя, встает ве-
личайшая задача — воспитание растущего поколения, то
есть формирование нового, свободного человека, и от вас
будет зависеть его любовь к родине, свободе и труду, его
нетерпимость к слепой покорности, несправедливости, ко
всяческой лжи. Революция открывает перед вами работу,
важнее которой, пожалуй, и не сыскать. Мы все много
читали о прошлых революциях, хорошо знаем их драмати-
ческие события, подробно описанные историками. Но мы
почти не знакомы с революционной работой прошлого.
Борьба на улицах скоро заканчивается. Но именно после
победы народа и даже во время его битв начинается дли-
тельная революционная работа, определяющая судьбу па-
рода, совершившего революцию. Вам, учителям, предстоит
перестроить народное образование на новых началах —
самую суть образования и его приемы. За перестройку
преподавания естественных наук опасаться, пожалуй,
нечего. В этом есть опыт. Есть и новые начинания. Как
разумно отнеслись к своему делу сотрудницы нашего
местного музея, в какой интересной и поучительной фор-
ме они сумели представить собранный материал! Такие
музеи у нас появятся во всех городах, и они будут неоце-
нимым подспорьем для преподавания истории земли и
368
растительного мира. Но вот где начнутся ваши трудности —
в преподавании истории человеческих обществ. Вам при-
дется заново изучать развитие этих обществ от каменного
века до нашей революции. Заново, потому что учебники, ко-
торыми пользовались гимназии и училища, оказались
страшно далеки от современной науки, от новых открытий
и разработок в антропологии, социологии и истории. Вам
придется вырабатывать в себе творческое отношение к
наукам. Строить жизнь надо снизу, а если все будем на-
деяться на указания сверху, неизбежно окоченеем в бю-
рократии.
И тут Петр Алексеевич «вскочил на своего конька»,
как сказала бы Софья Григорьевна. Он заговорил о лич-
ном почине, об этом главном двигателе новой социалисти-
ческой жизни. Говорил горячо и долго. Если в обществе
открывается простор личному почину, оно будет разви-
ваться и совершенствоваться, но если личной инициативе
станет тесно, никакого развития нельзя ожидать.
— Мне вспомнилась чья-то замечательная мысль,—
говорил он.— «Если творчеству тягостно в вашем здании,
значит, допущена ошибка в построении. Перекладывайте
стены, пока созидательный дух не обретет свободу». Это
сказано о творчестве, а личный свободный почин и есть
творчество. Как бы скромно ни было свободно начатое
вами дело, будь то изучение местного промысла, или
геологическое исследование родного края, или агрономиче-
ское освоение учениками участка земли, оно, это дело,
принесет свои плоды, если в него будут вложены добрые
намерения, настойчивость и, главное, творческое горение.
На этом он и закончил свою речь, и зал опять под-
нялся, разразившись громом овации.
— Петр Алексеевич, разрешите отпечатать ваше вы-
ступление в кооперативной типографии,— сказала, встав
за столом, председательствующая.
Он подал ей тетрадку.
24 Алексей Шеметов
369
— Пожалуйста, но этот текст не совсем совпадает с
тем, что я тут говорил.
— Тем лудше,— сказала председательствующая,—
текст дополнит вашу речь.
Петр Алексеевич спустился в зал и сел в первый ряд,
на место, к которому его пригласил молодой человек в
красноармейской гимнастерке.
Один за другим учителя поднимались на помост к
кафедре. Петр Алексеевич слушал их с радостной заинте-
ресованностью, убеждаясь, что почти все они, за исклю-
чением старых педагогов, неохотно расстающихся с гим-
назической системой образования, удивительно верно по-
нимают задачи новой школы. Он думал о том, что именно
молодые учителя, так решительно идущие в новую жизнь,
хорошо воспримут и поймут его «Этику», что именно они
могут знакомить с ней растущее поколение, кому при-
надлежит строительство социализма.
После съезда он сел за «Этику» с новым приливом сил.
Три дня он работал с утра до позднего вечера, выходя
лишь на один час погулять в городском парке. И вдруг
его ошеломили два опаснейших события—покушение па
Ленина в Москве и убийство Урицкого в Петрограде.
Ленина Петр Алексеевич знал лично. Он видел его деся-
ток раз в девятьсот седьмом году в Лондоне, в церкви
Братства, где проходил съезд РСДРП, на который были
приглашены как гости Горький и он, Кропоткин. Еще
тогда, слушая Ленина, с разящей силой полемизирующего
с меньшевиками, он признал в нем великого революционе-
ра и лучшего вождя из социал-демократических лидеров.
И ныне он, глашатай безвластия, считал, что, пока Ленин
стоит во главе правительства, большевики доведут револю-
цию до конца, не допустив захвата власти какой-либо
узкой политической группой. Именно на Ленина он в
этом надеялся. И этого человека заговорщики вывели из
строя!
370
Тревожило Петра Алексеевича и другое. Два покуше-
ния в один день явно давали понять, что эсеры (вероятно,
это их дело, как и июньское убийство Володарского) пере-
ходят к открытому контрреволюционному террору, кото-
рый, конечно, не мог остаться без ответных мер Советской
власти. Автор «Великой Французской революции», хоро-
шо знающий, к чему в это время привел террор, серьезно
опасался, как бы и большевики не повторили ошибок
прошлого. Надо поговорить с Лениным.
И он стал ждать выздоровления Председателя Совнар-
кома.
Ждал десять дней. Вечером семнадцатого сентября,
торопливо просматривая «Известия», он нашел ожидаемые
строки. Очень короткие. «Нам сообщают, что здоровье
товарища Ленина настолько улучшилось, что вчера,
16 сентября, Владимир Ильич впервые принял участие
в заседании ЦК РКП».
Он тут же, отложив газету, написал Владимиру
Ильичу письмо. Сам отнес его на почту, не доверяя жене
(Софья Григорьевна не хотела, чтоб он вмешивался в
государственные дела). Он даже не сказал ей, что отпра-
вил свое послание.
У него не хватало терпения ждать. Страшно медленно
шли мокрые осенние дни. Он коротал их с трудом. Са-
дился писать, но мысли его уносились в Москву. Вставал
и ходил из комнаты в комнату в раздумье. Вызовет ли
его Председатель Совнаркома? Примет ли? Трудно Лени-
ну урвать время для разговора. Но отказать он не должен.
Да, он резко критикует анархические идеи. Да, он не
раз нападал на твой шовинизм, усмотренный им в
статьях, публиковавшихся в «Русских ведомостях». Лад-
но, пускай отношение Кропоткина к войне с Германией
было ошибочным. Допустим, что Кропоткин ошибался и
во многом другом. Но разве он не внес свой вклад в ре-
волюцию? Неужто все забыто?
24*
371
И однажды он спросил жену:
— Соня... допускаешь ли ты, что все мое прошлое
теперь в России зачеркнуто? Я послал в Совнарком пись-
мо. Ленину. Как полагаешь, вызовет?
— Петруша, милый, ты-то ведь знаешь свои револю-*
ционные заслуги. Зачем тебе беспокоиться о том, что о
тебе думают в Совнаркоме?
— Я не о себе, Соня. Мне нужна встреча с Лениным.
Хочу о многом поговорить.
— Лучше поговори о том, как к тебе относится дмит-
ровская власть...
В первый морозный осенний день Петр Алексеевич по-
лучил приглашение Совнаркома.
Софья Григорьевна проводила его до платформы вок-
зала. Она видела, как его стиснула хлынувшая к вагону
многолюдная суматошная толпа, как он, невысокий, сразу
затерялся в ней, как из нее вынырнул, взбираясь на под-
ножки, как потом появился у окна, притиснутый к нему
той же толпой. Она видела широкую белую бороду, при-
жатую к стеклу, видела грустно улыбающееся лицо, и ее
пронзила жалость к этому милому, бесконечно родному
старичку, едущему в такой ужасной тесноте к суровым
большевикам, к их вождю, сраженному недавно враже-
ской пулей, от которой, вероятно, еще не совсем зажила
его рана.
Три тяжких дня и три бессонных ночи с непрестан-
ной ноющей болью в сердце ждала она мужа.
Он вернулся таким, каким никогда ниоткуда не воз-
вращался,— неприступно задумчивым, необычно молчали-
вым. Жена догадывалась, что он, всегда откровенный,
пылкий, вступил, наверное, в спор с Лениным и потерпел
поражение, о чем рассказывать не хочет.
Ей пришлось просто вытягивать из него слова.
— Так о чем ты все-таки говорил?
— О том, о чем и хотел.
372
— И тебя, конечно, не очень-то слушали? Какой ответ
ты получил? Чем кончился ваш разговор?
— Владимир Ильич посоветовал мне прочитать мою
«Великую Французскую революцию». Там, мол, найдете
верный ответ на теперешний ваш вопрос.
— Что же он имел в виду?
— Вероятно, мое осуждение нерешительности Конвен-
та в борьбе с контрреволюцией. Может быть, и то, что
я одобрял Марата, предложившего объявить короля за-
ложником.
— Не надо было ездить,— сказала она.— Ладно, доро-
гой, успокойся. Не вмешивайся, пиши «Этику».
Назавтра он весь день сновал по комнатам в раздумье,
не в состоянии сесть за работу. После ясных морозных
дней опять надвинулась мокрая хмарь, за окнами серели
низкие тучи, сад тонул в нежно-дождевом сумраке.
В доме было холодно и неприютно. Затопить камин или
печь нечем. Марья Филипповна дежурит на рынке, ждет,
не привезет ли кто дров или сена, но едва ли чего-нибудь
дождется.
— Без тебя, Петруша, тут у нас произошло столкнове-
ние с комбедом,— говорит Софья Григорьевна, кутаясь в
белую пуховую шаль.— Хотела телку отдать на прокорм
в деревню. Марья Филипповна погнала, а на дороге ее
встретил председатель комбеда и вернул. Продавать, спра-
шивает, погнали? Не имеете права без разрешения испол-
кома. Я позвонила в комбед, позвонила в исполком, пору-
галась — никакого толку. Что за надзор? Видно, подозре-
вают нас в какой-то тайной связи с Олсуфьевым. И не нра-
вится им наша дружба с кооператорами.
— Не понимаю, почему кооператоров-то притесняют?
— Потому что у них довольно крепкое хозяйство.—
Софья Григорьевна вдруг бросилась к окну.— Господи,
дрова! Марья Филипповна купила дров!
К бывшему каретному кирпичному сараю подъезжала
373
телега, громоздко нагруженная березовыми поленьями.
На возу сидел маленький мужичок в сермяжном зи-
пуне.
— Бедняжка, он весь промок,— сказала Софья Гри-
горьевна.— Как это ему вздумалось ехать на рынок в
такую непогодь? Нужда, конечно, заставила. Спасибо
тебе, добрый человек.
Через час была затоплена большая печь, стоящая в
центре дома и обогревающая своими кафельными степа-
ми все четыре комнаты. В гостиной к этой печи примы-
кал камин, и он тоже был затоплен. В доме сразу стало
уютнее и веселее. Какая же это благодать — тепло!
Спустя два дня, когда дом хорошо прогрелся, при-
ехали (точно этого тепла и ждали) гости — дочь Саша и
ее муж Борис. Они привезли обитателям олсуфьевского
дома охранную грамоту, выданную Совнаркомом по рас-
поряжению Ленина.
«Занимаемый старым революционером Петром Алек-
сеевичем Кропоткиным дом по Советской улице (бывшая
Дворянская) не подлежит никаким реквизиям, ни уплот-
нению, и как имущество его, так и покой старого заслу-
женного революционера должны пользоваться исключи-
тельным покровительством Советских властей».
За вечерним застольным разговором, длившимся поч-
ти до полночи, Саша рассказала, что Совнарком послал
Дмитровскому уисполкому бумагу, и в ней тоже распо-
ряжение — не вмешиваться в жизнь старого революцио-
нера и оберегать его покой.
— Что это они старость мою выпячивают? — рас-
смеялся Петр Алексеевич.— И больно уж о покое моем
заботятся. Не потому ли, чтоб я погрузился в этот покой
и ни во что не вмешивался? А, Сашенька? Это ведь ты
все хлопочешь. Не так ли?
— Нет, папа, я никого ни о чем не просила после
того разговора с Бонч-Бруевичем, когда тебя хотели
374
выселить из дома Трубецкого. Правда, еще два раза была
у Владимира Дмитриевича, но без всякой просьбы. Он
спрашивал, как вы тут обосновались, я рассказывала —
вот и все. Никакой жалобы. Знаю ведь, как щепетилен
мой папенька.
— А давно послано предписание нашим исполкомов-
цам? — спросила Софья Григорьевна.
— На днях. Наверное, уже получено.
— Ну довольно об этом,— сказал Петр Алексеевич.—
Борис, сыграл бы что-нибудь. Я, как выехал из Москвы,
с тех пор не слышал ни звука музыки. «Блютнер» стоит,
а сесть за него некому.
— Что же сами-то не садитесь, Петр Алексеевич?
— Не тянет меня к инструменту. Постарел, должно
быть. Да и время не то. Переживаем все наедине друг
с другом. Спасибо, что навестили. Дом сразу ожил. По-
играй, дружок.
Перешли все из столовой в гостиную. Тут приветли-
во пылал камин. Петр Алексеевич сел к огню, стал слу-
шать. И шуманские «Фантастические отрывки» (Борис
знал, что играть) мгновенно унесли старика в Петербург,
в город его молодости, в дом на Екатерининском канале,
в квартиру, где он жил с братом Сашей и его женой Ве-
рой, к которой каждый вечер приходили ее сестры Люд-
мила и Соня Лаврова, так любившие домашние концер-
ты. Братья играли попеременно. И пели попеременно.
Саша пел хуже, зато играл гораздо лучше. Как он пони-
мал Шумана, как вдохновенно раскрывал его! Милый
Саша, друг мой незаменимый, талантливейший ученый,
философ, зачем ты наложил на себя руки? Расстались
мы с тобой в тюремной комнате свиданий и больше пе
свиделись. Из-за меня ты попал в Сибирь. Втянулся в
дело, в которое долго не верил, и на первых же шагах
попал в капкан. Надо было научить тебя конспирации,
такого открытого, бурно возмущающегося. Братец не смог
375
подготовить тебя к тайному опасному делу. Проста,
родной.
Саша заметила слезы в глазах отца, быстро подсела
к нему, обняла, прижалась.
— Папочка, что с тобой?
— Вспомнил человека, имя кого ты носишь, дочень-
ка,— улыбнулся он, превозмогая грусть.— Ничего, не
тревожься, милая. Борис, играй, играй. Что ты остано-
вился?
Борис, чтобы развеять грусть Петра Алексеевича,
сыграл «Марсельезу», завершив этим вечер.
Саша и Борис гостили целую неделю, и как раз в эти
дни Петр Алексеевич переживал самую большую ра-
дость со времени его приезда в Россию: потерпела пол-
ное поражение империя, десятилетиями стоявшая чудо-
вищным военным гигантом на пути европейского рево-
люционного движения и вот наконец рухнувшая под
ударом революции. Восстал немецкий флот, восстали
берлинские рабочие. Советская республика аннулировала
Брестский договор.
— Величайшие события! — торжествовал Петр Алек-
сеевич.— Зверь немецкой военщины ранен наповал, ра-
вен смертельно. Человечество не позволит ему поднять-
ся, не допустит другой мировой войны. Не должно до-
пустить. Европа вздохнет теперь свободнее, особенно
Франция.
О падении Германской империи, о возможностях ев-
ропейской революции, о любимой им революционной
Франции Петр Алексеевич говорил без умолку, выходя
из кабинета к семейному столу. Но вот гости уехали в
Москву, и он опять остался наедине с Софьей Григорь-
евной.
Однако не успел он остыть от разговоров с Сашей и
Борисом, как приехала Вера Фигнер — ближайший и лю-
бимейший друг. С Верочкой, снежно-седой, но удивитель-
376
но молодой душой, он мог говорить сутки напролет. Они
вспоминали прошлое и размышляли о судьбах былых
товарищей. Она знала друзей его революционной моло-
дости, избежавших Большого процесса и вернувшихся к
народническому делу. Она оставила Цюрихский универ-
ситет и возвратилась в Россию за шесть месяцев до его
побега. Натансон «выманил» Фигнер из Швейцарии, а
Кропоткина проводил за границу. Кропоткина захватила
волна европейского революционного анархизма, а Фиг-
нер кинулась в русское народничество. От пропаганди-
стской работы в деревне она потом перешла к прямой
борьбе с правительством и царем. Двадцать лет проси-
дела в одиночной камере Шлиссельбургской крепости.
В девятьсот шестом году выехала за границу и встрети-
лась с человеком, о знаменитом побеге которого в Рос-
сии ходили легенды, одна другой фантастичнее.
Да, с Верой Петр Алексеевич мог говорить сутками,
но она, зная, что он пишет книгу, завершающую труд
всей его жизни, частенько гнала его от себя:
— Ладно, поболтали и довольно. Марш в свою нору!
И он, прирожденный артист, смешно съеживался и
семенящей трусцой убегал в кабинет, точно дворовый
мальчик, перепуганный сердитым приказанием ба-
рыни.
Приезд Веры Николаевны как бы открыл путь в
Дмитров другим друзьям и знакомым Кропоткина. Ка-
жется, ни на один из зимних дней олсуфьевский дом не
оставался без какого-нибудь гостя или визитера. Приез-
жали товарищи по эмиграции и люди, познакомившиеся
с Петром Алексеевичем в Петрограде и в Москве. При-
езжали и просто пристрастные читатели его книг. По-
являлись также корреспонденты, советские и даже ино-
странные, интересующиеся революцией и тем, как от-
носится к ней всемирно известный теоретик анархическо-
го коммунизма.
377
В начале февраля приехал бывший военный министр
Временного правительства Верховский, числившийся еще
недавно в рядах врагов. Он нагрянул в час домашнего
концерта: в гостиной пела русские песни артистка Ев-
докия Денисова (она познакомилась с Кропоткиным в
Лондоне во время своих английских гастролей). Петр
Алексеевич принял неожиданного посетителя в ка-
бинете.
— Чем могу служить?
— Хочу с вами посоветоваться, Петр Алексеевич.
Я недавно вышел из тюрьмы. Сидел не за то, что был
военным министром. Я ушел в отставку за несколько
дней до свержения правительства. Арестовали меня
только в июне минувшего года за участие в эсеровском
заговоре. Да, я состоял в эсеровской заговорческой ор-
ганизации. Но меня, военного, скрытая борьба не ув-
лекала. И я сомневался, нужна ли эта борьба. Она тяго-
тила меня. Я был на распутье. И знаете, арест принял
даже с некоторым облегчением. Сказал себе: «Ныне от-
пущаеши». Дзержинский долго со мной говорил, потом
предложил мне помочь строить Красную армию. Я, ко-
нечно, не мог тут же согласиться. В тюрьме много ду-»
мал. Недавно дал согласие.
— Так о чем же вы хотите посоветоваться?
— Меня что-то смущает. Не то, что я, бывший офи-
цер русской армии, поступаю в Красную армию, а то,
что вступаю после тюрьмы. Не выглядит ли это так, что
я спасаю свою личную жизнь?
— Почему вы решили поговорить об этом именно со
мной?
— Я ведь тоже был камер-пажом, Петр Алексеевич..
После кровавого события девятого января меня выгна-
ли. За возмущение. Выгнали и заклеймили вашим име-
нем. Я остался горд этим проклятием, потому что перед
тем познакомился с одной из ваших книг на английском*
378
А в тюрьме ныне прочел «Великую Французскую револю-
цию». Знаете, она сильно меня встряхнула.
Петр Алексеевич внимательно всмотрелся в лицо
Верховского, еще совсем молодое, с пушистыми офицер-
скими усиками.
— Я вас видел, кажется, на Государственном сове-
щании. Вы были в военном мундире. Сидели в ложе. Да?
— Да, в ложе, только не в той, где сидели Корнилов
и Каледин, не в императорской, а под ней. Я тогда коман-
довал Московским округом и с Корниловым в сговоре
не был.
— Да разве я вас подозреваю? — улыбнулся Петр
Алексеевич.
— Я предупреждал Корнилова, когда он приехал на
совещание. Вы, должно быть, знаете, как его встречали
в Москве?
— Не видел, не имел чести.
— Встреча была прямо-таки царская. Оркестр, строй
георгиевских кавалеров, рота юнкеров, рота женского
батальона, толпа дам с цветами. Я задержал верховного
на перроне; предложил вернуться в вагон и там сказал
ему, что при малейшей попытке переворота дам приказ
войскам Московского округа выступить против мятежа.
После совещания я ездил в ставку и еще раз предупре-
дил Корнилова. Предотвратить мятеж, однако, не удалось.
— Александр Иванович, пусть вас не смущает, что
идете в Красную армию из тюрьмы,— сказал Петр Алек-
сеевич.— Решение верное и честное. Что я мог бы по-
советовать? Всеми силами и помыслами защищать рево-
люцию. Она и только она борется за великую мечту на-
рода, за его свободу.— И он заговорил о том, какое зна-
чение имеет пролетарская революция для человечества,
которое рано или поздно, но непременно придет к без-
государственному коммунистическому строю.
Верховский слушал его, смотрел на этого белого стар-
379
да, чистого, светлого, душевно насквозь открытого, Ж
думал, что и в самом деле, если бы все люди были та-
кие, как он, можно было бы уже завтра упразднить го-
сударство.
Петр Алексеевич пригласил Александра Ивановича
в гостиную, но тот вдруг заспешил, сказав, что должен
успеть к поезду, отправляющемуся в Москву...
А через два дня Петр Алексеевич беседовал с чело-
веком, приехавшим от Ленина,— работником Наркомата
внешней торговли Мильнером.
— Владимир Ильич предлагает издать четыре тома
ваших сочинений.
— Четыре тома? Весьма и весьма интересно. Что же
он выбрал?
— «Великую Французскую революцию», «Записки ре-
волюционера», «Поля, фабрики и мастерские» и...—
Мильнер вынул из кармана записную книжку,— и
«Взаимную помощь как фактор эволюции».
— Я рад, что Ленин находит нужным опубликовать
эти вещи, но согласиться на предложение не могу. Изда-
ние-то государственное, а я «безгосударственник». Вот
если бы нашлось кооперативное издательство.
— Не знаю, есть ли таковое... Петр Алексеевич, а не
смогли бы вы приехать в Москву?
— Хочется. Мне надо посидеть в Румянцевской библио-
теке, но очень уж тяжела ныне дорога. Для нас, стариков.
Толковали, толковали, как быть, и договорились, что
Мильнер поговорит с Владимиром Ильичем и затем из-
вестит Петра Алексеевича письмом.
Письмо вскоре пришло, но в нем не оказалось ни сло-
ва о кооперативном издании. Это, однако, не огорчило
Петра Алексеевича. Его занимала сейчас новая книга, а
не переиздание старых. Раз в Советской России интере-
суются «Взаимной помощью», значит, найдет хороший
прием и «Этика», думал он.
880
Хотя в доме по-прежнему гостили друзья и знакомые,
Петр Алексеевич отдавался разговорам лишь тогда, ког-
да выходил из кабинета в столовую. Позавтракав или
пообедав, он тут же уходил работать. Но однажды, встав
с рабочего стула, он вдруг покачнулся, схватился, чтоб
не упасть, за книжную полку и долго стоял, ничего не
видя, кроме мелькающих во тьме искр. Переждав, пока
в кабинете не посветлело, он опустился на диван. И тут
ощутил острую боль в беспорядочно бьющемся сердце.
Нет, «Этику» не закончить, подумал он.
Об этом серьезном предупреждении своего сердца он
ничего не сказал Софье Григорьевне, чтоб ее не трево-
жить и чтоб она не отлучила его на время от работы. Он
втайне начал писать наставление, как распорядиться
его рукописью. Пусть он не закончит книгу, но, может
быть, найдется кто-нибудь из его близких друзей, кому
удастся разобраться в рукописи и продолжить работу.
Если труд останется незавершенным, он пригодится ко-
му-нибудь как материал для разработки новой реальной
этики, свободной от религии и от всякой абстракции
(наподобие кантовского нравственного императива),
твердо основанной на природном законе взаимной по-
мощи.
Сердце, однако, больше не давало о себе знать, и
Петр Алексеевич опять обрел надежду па завершение
своего труда, а наставление все-таки продолжал поне-
многу писать.
В конце апреля пришло письмо от Бонч-Бруевича.
«Дорогой Петр Алексеевич,
Я слышал от тов. Мильнера, что Вы собираетесь при-
ехать в Москву. Как бы это было хорошо! Владимир
Ильич, который шлет Вам привет, говорил мне, что очень
был бы рад с Вами повидаться. Если соберетесь в Мо-
скву, телеграфируйте, чтобы знать, когда Вы приеде-
те,— мне тоже хотелось бы с Вами повидаться».
381
— А что, Соня, надо мне поехать,— сказал Петр
Алексеевич.
— И я с тобой,— сказала Софья Григорьевна.
Они послали телеграмму в Москву. Бонч-Бруевич
вскоре сообщил, что Владимир Ильич распорядился пре-
доставить им отдельное купе в вагоне первого класса.
И через три дня они ехали в Москву, как не езжали, ка-
жется, даже в Европе. Поезд на станциях осаждали яро-
стные толпы, как орды крепость. Петр Алексеевич смот-
рел в окно, болезненно морщился. «Стыдно сидеть вдвоем
в таком купе, когда вон что творится,— говорил он.—
Отрицатели власти, а едем под покровительством тако-
вой».— «Дорогой мой, не будь слишком щепетиль-
ным,— успокаивала жена.— С такой щепетильностью не
выживешь в нынешнем хаосе».— «Я не хочу никакой
привилегии».— «Это не привилегия. Просто оберегают
старика, чтоб живым привезти в Совнарком».— «Нет, я
не могу. Приведу людей из другого вагона, хоть немного
разряжу там тесноту.— Он вскочил и вышел в коридор.
Но минут через пять вернулся один, разгневанный.—
Это не кондуктор, а столб! Не прошибешь. Приказано,
видишь ли, никого не впускать в купе. Вот она, власть.
Ни шагу в сторону. Приказано — и все тут».— Он сел, на-
супился и до самой Москвы молчал. И не глядел в окно.
В Москве они остановились в Леонтьевском переулке,
в маленькой, чистенькой квартире Раи Выдриной, близ-
кой знакомой. Петр Алексеевич сразу известил по те-
лефону Бонч-Бруевича, и тот сейчас же приехал пови-
даться с «дмитровским отшельником». Петр Алексеевич
видел его год назад. За этот тяжелый год заметно поста-
рел и сдал Владимир Дмитриевич. Глаза, прежде такие
искристые, смотрели из-под очков устало. Бородка, рань-
ше такая ухоженная, выглядела как-то растрепанно. Он
расспросил Петра Алексеевича о его дмитровской жизни,
о работе над «Этикой».
382
— Книга ваша просто необходима,— сказал оп.—
Сейчас такая сумятица в этических воззрениях. Многие
блуждают, особенно те молодые революционеры, кото-
рые не успели хорошо ознакомиться с коммунистиче-
скими учениями. Появляются какие-то неонигилисты.
Отвергают любовь, благородство, родственную привя-
занность. Это все, мол, старье. Замахиваются на искус-
ство прошлого... Я знаю вашу «Взаимную помощь» и с
нетерпением жду продолжение — «Этику». Пишите.
Если есть трудности — поможем.
— Спасибо.
— Вам спасибо. Работаете, во многом нас поддержи-
ваете, в отличие от ваших ложных идейных единомыш-
ленников. Владимир Ильич очень хочет с вами встретить-
ся. Как вы?
— Да-да, мне надо с ним поговорить. Много времени
не отниму. Знаю, как он занят. Слышал, он написал
прекрасную книгу о государстве. Говорят, он ставит
прогноз, что государственная власть в конце концов
отомрет.
— Да, отомрет, пишет Ильич,— сказал Бонч-Бруе-
вич.— Не отменится, а отомрет,— добавил он, не сказав,
однако, что Ленин, критикуя анархическую отмену го-
сударства, довольно саркастически отозвался и о нем, о
Кропоткине.
— Это огромный прогресс в марксистской мысли,—
говорил Петр Алексеевич.— До такого интересного и оп-
ределенного вывода никто из социал-демократов до сего
времени не доходил. Владимир Ильич одним этим сме-
лым раскрытием учения Маркса заслуживает самого
глубокого уважения и внимания, и всемирный пролета-
риат никогда ему этого не забудет. Я рассматриваю
Октябрьскую революцию как попытку довести до логи-
ческого завершения Великую французскую с переходом
к коммунизму и федерализму.
383
— Кстати, Владимир Ильич очень высоко ценит
вашу «Великую.Французскую революцию»,— сказал Бонч-
Бруевич.— Считает ее классическим исследованием,
впервые вскрывшим роль народа в тогдашнем револю-
ционном движении. Настаивает издать ее стотысячным
тиражом и бесплатно распространить по всем библиоте-
кам. Но об этом он, вероятно, сам поговорит с вами.
Я сообщу, когда он может вас принять. Позвоню.
Назавтра в четыре часа дня раздался телефонный зво-
нок, слишком резкий и громкий. И послышался мягкий
голос Бонч-Бруевича.
— Петр Алексеевич, Владимир Ильич примет вас в
пять. В Кремле, в моей квартире. В четыре сорок к вам
подъедет автомобиль.
Петр Алексеевич зашагал по комнате, волнуясь.
— Спокойнее, дорогой,— сказала Софья Григорьев-
на.— Не горячись там. Помни о своем сердце... Не го-
рячись, не обостряй отношений.
В четыре сорок он вышел в Леонтьевский переулок,
и как раз в эту минуту к дому подъехал старенький ан-
глийский «роллс-ройс». Какая точность!
Автомобиль выехал из переулка, пронесся по Твер-
ской, по Красной площади и подкатил к подъезду крем-
левского здания.
На лестнице Петра Алексеевича встретил Бонч-Бру-
евич. Он провел его в коридор. И тут Кропоткин увидел
Ленина. Владимир Ильич быстрыми и легкими шагами
шел навстречу, радушно улыбаясь.
— Здравствуйте, дорогой Петр Алексеевич, здравст-
вуйте!
— Очень рад вас видеть, Владимир Ильич,— сказал
Петр Алексеевич.
Ленин взял его под руку и повел в квартиру.
— Мне так необходимо с вами поговорить,— говорил
Петр Алексеевич.— Наши взгляды на ближайшее обще-
884
ственное устройство расходятся, но цели у нас одина-
ковы.
Владимир Ильич провел его в кабинет, посадил в кре-
сло, сам сел на стул по другую сторону стола. Владимир
Дмитриевич сел сбоку.
— Да, цели у нас одни,— продолжал Петр Алексе-
евич,— и то, что делаете вы и ваши товарищи во имя
коммунизма, мне очень близко и радует мое стареющее
сердце.
— Ну, раз цели одни, то нас уже многое сближает в
нашей борьбе,— сказал Владимир Ильич с искренней
радостью.— Конечно, к одной и той же цели можно идти
разными путями, но я думаю, что и пути наши во мно-
гом должны бы сойтись.
— Да, должны были бы,— сказал Петр Алексеевич,—
но вот вы оттесняете кооперативное движение, а я всей
душой за кооперацию.
— И мы — за! — нетерпеливо воскликнул Владимир
Ильич.— Но мы против той кооперации, в которой скры-
ваются кулаки, купцы и вообще частный капитал. Мы
хотим снять маску с ложной кооперации и дать возмож-
ность широчайшим массам населения вступить в дей-
ствительную кооперацию.
— Да, я с вами согласен,— сказал Петр Алексе-
евич.— Если под личиной кооперации скрывается бур-
жуазия, против такого явления надо бороться всеми си-
лами. Но вот в Дмитрове преследуют кооператоров, ни-
чего общего не имеющих с теми, о которых вы говори-
те. Происходит это потому, что местные власти, может
быть вчерашние революционеры, успели обюрократи гь*
ся, сейчас же превратились в чиновников.
— Мы против чиновников всегда и везде,— сказал
Владимир Ильич,— мы против бюрократизма и бюрокра-
тов. Это старье мы должны вырвать с корнями, но вы
же прекрасно знаете, Петр Алексеевич, что людей пере-
25 Алексей Шеметов
885
делывать очень трудно. Как говорил Маркс, самая ужас-
ная и самая неприступная крепость — это человеческий
череп! Мы принимаем все и всяческие меры в борьбе с
тем, что нам мешает строить новую жизнь. Наша не-
культурность, наша безграмотность, конечно, всюду
дают о себе знать, однако никто не может нам припи-
сать как партии, как государственной власти то, что де-
лается неправильного в аппаратах этой власти, тем более
там, в глубине страны, в отдалении от центров, при те-
перешней оторванности.
— Однако от этого не легче тем, кто подвергается
влиянию этой непросвещенной власти, которая уже сама
по себе, как всякая власть, является отравой для тех, кто
ее берет на себя.
— Но в белых перчатках революции не сделать! —
сказал Ленин.— Мы прекрасно знаем, что сделали и еще
много сделаем ошибок, что зачастую допускали неволь-
но несправедливости, что многие пострадали совершенно
зря, но все, что можно исправить,— исправляем, сознаем-
ся в своих ошибках и даже в прямой глупости. Но не де-
лать ошибок во время революции нельзя. Если не де-
лать их, значит отказаться от жизни и вообще ничего не
делать. Мы хотим делать и будем делать и доведем нашу
социалистическую революцию до самого последнего и
обязательного победного конца... А вы помогайте нам,
сообщайте нам о всех неправильностях и будьте уве-
рены, что каждый из нас отнесется к вашим сообщениям
самым внимательным образом.
— Это хорошо,— сказал Петр Алексеевич.— Ни я, ни
кто-либо другой не откажется вам помогать.— И он вдруг
завел разговор о кооперации в капиталистических странах,
о западном кооперативном движении как о поступатель-
ном общественном движении к социализму. Владимир
Ильич слушал внимательно, но в его прищуренном
взгляде теперь поблескивала насмешливая улыбка.
386
— Да неужели вы думаете, что капиталистический
мир уступит дорогу кооперативному движению? — пере-
бил он уважаемого гостя и, поднявшись из-за стола,
стремительно прошелся по комнате.— Капитал поста-
рается всеми мерами и всеми способами забрать коопе-
рацию в свои руки. И эта безвластная кооперативная
кучка английских рабочих будет им самым беспощадным
образом задавлена и превращена в слуг капитала, ко-
торый тысячами нитей, как паутиной, оплетет зарождаю-
щееся столь симпатичное вам кооперативное направле-
ние. Простите меня, но это все пустяки! Нам нужны
прямые действия масс, революционные действия, те
действия, которые схватят за горло капиталистический
мир и повергнут его, а пока этих действий нет,— нечего
говорить ни о федерализме, ни о коммунизме, ни о со-
циальной революции. Борьба, прямая и открытая борь-
ба — вот что нам нужно.
Петр Алексеевич как-то поник под напором разящих
слов пролетарского вождя.
— Конечно, вы правы,— сказал он,— без борьбы дело
не обойдется ни в одной стране, без борьбы самой от-
чаянной.
— Но только массовой! — поправил Ленин.— Нам
не нужна борьба отдельных лиц, и это давно пора по-
нять анархистам и перестать разбрасывать революцион-
ную энергию на ненужные дела. Только массы, только
через массы и с массами. Только такая борьба может
увенчаться успехом. Все остальные способы, в том чис-
ле и анархические, сданы историей в архив, они никому
не нужны, они никуда не годятся, никого не привлека-
ют и только разлагают тех, кто так или иначе вовлека-
ется на этот старый, избитый путь.— Владимир Ильич
остановился и озабоченно посмотрел на уставшего се-
дого-преседого революционера.— Простите, я, кажется,
увлекся, но вот такие мы все, большевики, это наш воп-
25*
387
рос, и он тай нам близок, что мы не можем говорить об
этом спокойно.
— Нет-нет, — оживился Петр Алексеевич,— я с не-
обычайным интересом вас слушал. Если вы и все ваши
товарищи так думают, если они не опьяняются властью,
то они делают много. Революция тогда действительно в
надежных руках.
— Будем стараться, чтобы никто из нас не зазнался
и не закомчванился. Это болезнь ужасная. Но у нас есть
прекрасное лечение, таких наших товарищей мы отправ-
ляем к станку, в массы.
— Вот это правильно! — радостно воскликнул Петр
Алексеевич.— Вот это прекрасно! Никогда не надо от-
рываться от рабочих масс. Всегда быть с ними вместе и
неустанно их просвещать.
— Да, нам нужны просвещенные массы, и как бы
хотелось, чтоб некоторые ваши книги, например, «Вели-
кая Французская революция» была издана немедленно в
самом большом количестве экземпляров. Ведь она так
полезна для всех.
— Но где издать, в каком издательстве?
— Нет-нет, конечно, не в Госиздате,— улыбнулся
Владимир Ильич, глянув на Бонч-Бруевича.— Найдем
кооперативное издательство.
— Что ж, если вы считаете книгу интересной и нуж-
ной, если найдется кооперативное издательство...
— Найдется, найдется.— Владимир Ильич вынул из
кармана жилета часы.— Простите, Петр Алексеевич, я
должен пойти подготовиться к заседанию Совнаркома.
Желаю вам плодотворной работы. Приезжайте, не забы-
вайте нас. Ездить вам по теперешней дороге, конечно,
нелегко, но сообщайте вот Владимиру Дмитриевичу —
поможем. И пишите нам, помогайте исправлять ошибки.
Бонч-Бруевич проводил Петра Алексеевича до авто-
мобиля, ожидавшего у подъезда.
388
Домой Кропоткин вернулся, однако, с прежней верой
в кооперацию, коей должно заменить государство.
Он не пропускал ни одного заседания союза коопера-
торов, частенько заходил в исполком. Наблюдал за
жизнью уезда и, если замечал проявление бюрократии,
ошибки местной власти или их неспособность к само-
стоятельной деятельности, писал об этом в Совнарком, а
чаще — лично Ленину. Писал запальчиво, резко критикуя
и центральную власть, призывая к «строительству снизу»,
к «личному почину» народных масс. Настаивал на ско-
рейшем переходе от государственного управления к коопе-
рации. Ленин читал все его письма, отвечал на них или
поручал отвечать другим, незамедлительно принимал меры
по устранению неполадиц в работе властей. Но стратеги-
ческие социальные предложения дмитровского теоретика
вызывали у пролетарского вождя неприятие и досаду.
«Как отстал наш ветеран! — говорил он Бонч-Бруевичу.—
Живет в стране, где все поднято на борьбу, где все кипит
революцией, а ничего другого придумать не может, как
говорить о кооперативном движении. Вот бедность идей
анархистов!.. А как писал, какие прекрасные книги, как
свежо и молодо чувствовал и думал, и все в прошлом и
ничего теперь... Правда, он очень стар, и о нем нужно
заботиться, помогать ему всем, чем только можно. И по-
могать деликатнейшим образом. Мы возглавляем новую
власть, а он не признает никакой...»
Республику по-прежнему, даже еще яростнее, напря-
гая последние силы, осаждали белые армии и войска ин-
тервентов. К Петрограду рвался Юденич, с юга напирал
Деникин, возглавлявший поход на Москву. По совет-
ским тылам, прорвав фронт, носился конный корпус Ма-
монтова, разрушавший железнодорожные узлы и вры-
вавшийся в безоружные селения. В Сибири властвовал
Колчак, владелец всего золотого запаса России. Но глав-
889
ная угроза революции, считал Кропоткин, отпала — Гер-
манская империя, так люто им ненавидимая, больше не
существовала. Скоро должна была рухнуть и колчаков-
ская власть, ибо леса Сибири полнились партизанскими
отрядами, а красные войска Восточного фронта отнима-
ли у верховного правителя один за другим города, при-
ближаясь к его столице — Омску. К тому же от него
откололся Чехословацкий корпус, отказавшийся воевать
с Красной армией и требовавший эвакуации.
В победе революции Петр Алексеевич не сомневался
и гневно спорил с теми, кто не хотел большевистской по-
беды, а у него иногда появлялись и такие визитеры.
Как-то осенним морозным днем, когда дом опять ос-
тыл из-за недостатка дров, заявился нагловатый чело-
век с ало пылающим лицом, с запорожскими усами,
очень странно одетый — в белой кавказской папахе, в
красном башлыке и солдатской шинели. Раздевшись и
пройдя в гостиную, он протянул Петру Алексеевичу
руку:
— Беркут. Я приехал с Гуляй-Поля, от Махно.
— Немцы ушли, с кем теперь он воюет?
— С деникинцами, с петлюровцами, с красными.
— Какая неразбериха!
— Никакой неразберихи. Он воюет со всеми государ-
ственниками. Неужели вы за большевиков?
— Я за их нынешнее дело. Только они могут довести
революцию до конца.
— Какая же это революция? Свалили одну власть, но
вместо нее воцаряется другая.
— Но свергнута не только монархическая власть,
повержены имущие классы, земля и фабрики передаются
народу, а при таких обстоятельствах легче перейти к со-
циализму, к полной свободе.
— Нет, уважаемый, начинается третья революция. За
ней, может быть, грядет четвертая. Вечная борьба.
390
— Борьба ради борьбы?
— Да, только в борьбе человек обретает свободу.
Преодолеть все, подняться выше своих человеческих
сил, испытывать свою сверхчеловеческую мощь — вот в
чем свобода и наслаждение свободой.
— Ну, это уж ницшеанство.
— Ницше — величайший гений. Он открыл источник
беспредельных снл человека. Эти силы — в наших страс-
тях. Страсти рождают борьбу, а борьба и есть подлин-
ный смысл человеческой жизни.
— Заблуждаетесь. Борьба человека с человеком —
вынужденное явление, порожденное социальным неравен-
ством. Истинная суть человеческой жизни — взаимная по-
мощь и труд на благо всех.
— Да, не напрасно один французский писатель на-
звал ваш анархизм «лирическим», в противоположность
бакунинскому — «фанатическому». Фанатизм — великая
сила. Вы поселились в Европе, Петр Алексеевич, после
смерти Бакунина и увели анархизм в сторону от воору-
женной борьбы. Вы отрицали политический террор, ког-
да народовольцы, ваши сверстники и друзья, воевали с
царизмом динамитом, револьверами и кинжалами. Вот
были герои!
Беркут расшагивал по гостиной, скрестив на груди
руки. Софья Григорьевна тревожно смотрела на мужа,
недоумевая, почему он спокойно сидит и слушает этого
дерзкого критика, отчитывающего человека, вдвое его
старше, известного всему миру.
— Я уверен, что Желябов шел на смерть с наслаж-
дением,— продолжал Беркут.— Знаете, я сидел три года
в одесской тюрьме. И торжествовал! Часто вспоминал
слова Монтеня о состоянии человека, презирающего
смерть. «Вот где подлинная и ничем не стесненная сво-
бода, дающая нам возможность презирать насилие и
произвол и смеяться над тюрьмами и оковами». Да, я за
391
вечную борьбу
— Но Монтень вовсе не ратовал за борьбу. Кстати,
там же, откуда взяли вы эти слова, он пишет, что же-
лает, чтоб смерть застала его за посадкой капусты. Нет,
господин Беркут, вечен труд человеческий, а борьба лю-
дей друг с другом сразу же прекратится, как только об-
щество, построенное на принципах равенства и справед-
ливости, достигнет совершенства.
— Такое совершенство привело бы к смерти всего об-
щества. Раз нечего достигать, не за что бороться, зачем
жить? И ваша идеальная всемирная взаимная помощь
тоже привела бы человечество к расслабленности, к раз-
неженности и гибели.
— Гибнут как раз те общества, в которых нарушает-
ся природный закон взаимной помощи. Племена, уби-
вавшие беспомощных стариков, не выжили, потому что
вместе со стариками они убивали не только опыт и муд-
рость, но и самое нравственность, то есть то, что только
и скрепляет общество, без чего оно начинает развали-
ваться, распадаться и в конце концов гибнет.
— Далась вам эта нравственность! Единственная
ценность жизни — свобода. Моя личная свобода. И толь-
ко такая, если она обращается в силу, в мою силу.
Я для самого себя — все. И я делаю все лишь для себя.
— Но это же самый жалкий эгоизм! — вдруг вспых-
нул Петр Алексеевич и встал.— Человек, делая для дру-
гих, делает и для себя. Только этим он обогащает свою
жизнь. Ваш эгоизм — это душевная нищета. И у меня
нет желания продолжать наш разговор.
Софья Григорьевна опять тревожно смотрела на мужа,
теперь уже опасаясь, что он выбежит, оставив сконфу-
женным и оскорбленным гостя, нагловатого, но все-таки
гостя, преодолевшего тысячу верст адской дороги, чтобы
повидаться с теоретиком анархизма, хотя и для него, ин-
дивидуалиста, неприемлемого.
— Я прошу к столу,— сказала Софья Григорь-
392
евна.— Пойдемте, Марья Филипповна уже подает обед.
За обедом (которому только гость и придал вид обе-
да, выложив из баульчика копченую азовскую осетрину
и яблоки) Беркут к теоретическому разговору не возвра-
щался, а рассказывал о гуляйпольской жизни, не скры-
вая моральной разнузданности махновцев. Добродушно
посмеивался над Нестором Ивановичем, который счита-
ет себя великим пролетарским полководцем, претворяю-
щим идею анархизма в жизнь. Петр Алексеевич молчал,
хмурился, но гость как бы не замечал нерасположения
хозяина и все рассказывал, рассказывал о жизни гуляй-
польской вольницы.
Наконец он уехал, этот Беркут. Улетел.
— Черт знает, что у них за клички! — сказал Петр
Алексеевич.— Бонапарт, Барон, Мрачный. И разве это
анархизм? В голове у этого Беркута какая-то смесь из
нахватанного у Ницше и Штирнера. Зачем он ко мне
ехал? Должен был знать, что штирнеровский индивидуа-
листический анархизм не имеет ничего общего с анар-
хическим коммунизмом. Как исказили наши идеи!
— Но не все же анархисты такие, как эти махнов-
цы,— сказала Софья Григорьевна.
— Нет, Соня, идея анархизма погублена.— Петр
Алексеевич ушел в кабинет и лег на диван, расстроенный,
утомленный ужасной болтовней Беркута. Он почувст-
вовал себя страшно одиноким среди русских «единомыш-
ленников».
Русские анархисты стали объединяться в группы на-
кануне первой революции. Они признавали Кропоткина
выдающимся теоретиком анархизма, но в делах своих с
ним не считались. Первая группа возникла в Женеве,
начав издавать журнал «Хлеб и воля». Название журна-
ла, как и самой группы, было подсказано, вероятно,
книгой Кропоткина «Хлеб и воля». Он обрадовался из-
данию и решил всеми силами его поддерживать, пола-
393
гая, что журнал, близкий ему по направлению, будет
трибуной анархии в дни революции. Находясь в Лондо-
не, он поспешил связаться с женевскими издателями,
чтобы помочь им. Но вскоре увидел, что они проповеду-
ют террор как главный способ борьбы. Потом стали до-
ходить вести о делах анархистов в России — о захватах
имуществ, убийствах городовых и прочих «героических
подвигах». Петр Алексеевич пытался воздействовать на
«хлебовольцев», а через них — на русское анархическое
движение, но молодое поколение анархистов не слушало
его. И вот еще тогда, в Англии, в пригородном Бромли,
он почувствовал себя одиноким, не понятым его «едино-
верцами». Не нашел он их понимания и в России. В Пет-
рограде анархисты захватывали помещичьи дачи и се-
лились коммунами, похожими на шайки разбойников.
Такие же коммуны бесчинствовали и в Москве. Петр
Алексеевич, общаясь с немногими идейными анархиста-
ми, сохранившими верность нравственным принципам,
избегал встреч с молодчиками из разгульных вольниц, но
иногда все-таки сталкивался с ними, и они отравляли
его душу. В Дмитрове таковые не появлялись и не до-
саждали ему. Но сегодня этот Беркут омрачил его своим
разговором и рассказами о махновщине. Как можно так
превратно понимать свободу! Плохо мы пропагандиро-
вали, не подготовили своих сторонников, не донесли сво-
их идеалов до народа. Зато большевики хорошо подго-
товились, увлекли массы и стеной идут к цели, расчи-
щают дорогу для будущего социального строя. И тут от-
крывается великая работа для нас, истинных анархистов.
Мирная строительная работа. А все портят эти беркуты,
бароны, бонапарты...
Он встал, подошел к окну, увидел густо летящие хлопья
первого снега и побелевшие крыши домов. Вот и зима.
Время летит. Жизнь подходит к концу. Закончит ли оп
«Этику»? Одолеть бы за зиму первый том.
394
Зимой хорошо работалось. Посидев полдня за письмен-
ным столом, он обувал валенки (Софья Григорьевна за-
ставила носить их), надевал шубу, шапку-ушанку и ухо-
дил в городской парк — в этот пышно-заснеженный, це-
лительно-чистый лес. Возвращался в дом с порозовевшим
лицом, с лохматым инеем на бороде. Обедал и опять са-
дился за работу.
Но первый том в эту зиму он все-таки не закончил.
Дошел в историческом обзоре этических учений до Спен-
сера и остановился: занемог с наступлением весны. В по-
стель не слег, а работа застопорилась. Весна выдалась
тяжелая, хмурая, мокрая. По Московской губернии рас-
ползался тиф. Москвичи не посещали теперь Кропоткиных.
Зато чаще стали заходить кооператоры, сотрудники му-
зея, учителя. Вечерами хозяева подолгу засиживались
с гостями за чаем в столовой, освещенной электриче-
ской люстрой. Эту люстру соорудил из карка-
са висячей керосиновой лампы телефонист Петя Золо-
тин. В Дмитрове заработала электростанция, и связист
Золотин пришел подключить дом к сети и наладить ос-
вещение. Управившись со своим делом, он, приглашен-
ный к чаю, остался поговорить, и тут Петр Алексеевич
расспросил его о жизни связистов. Оказалось, что слу-
жащие почты и телеграфа живут на окладах в две-три
тысячи рублей (на что можно купить лишь восемь — де-
сять фунтов муки) и не получают ничего из продоволь-
ствия. «Вот что, дорогой товарищ,— сказал Петр Алексе-
евич,— соберите-ка свой рабочий комитет, если такой у
вас есть, и напишите мне о своей жизни». Через день
Золотин принес три листа «докладной записки», и Петр
Алексеевич, прочитав ее, написал письмо Владимиру
Ильичу. Спустя две недели в Дмитров пришло распоря-
жение наркомпрода Цюрупы, и связисты стали получать
муку, пшено, сахар и растительное масло по общим нор-
мам. А люстра в столовой была для Петра Алексеевича
395
особенно приятна, потому что она помогла улучшить
жизнь дмитровских почтово-телеграфных служащих, да,
наверное, не только дмитровских.
Иссякла, наконец, весенняя сырость. Засияли солнеч-
ные дни, такие благодатные, такие миротворные! Каза-
лось, нет места в этом сияющем мире кровавым схват-
кам. А гражданская война еще свирепствовала на Ук-
раине, в Крыму и на Дальнем Востоке, закончившись в
Сибири разгромом Колчака, не успевшего вывезти из
страны золотой запас России. Петр Алексеевич попра-
вился и начал работать.
Разгоралось ясное лето. В зеленый Дмитров, слыв-
ший когда-то дачным, потянулись москвичи, которые
знали его таковым, но забыли в бедственные годы о нем,
вспомнили только теперь, на исходе войны. Потянулись
сюда и близкие Кропоткиных, и олсуфьевский дом ста-
новился все более людным, веселым, вечерами в нем зву-
чал рояль, звучали песни, романсы. Часто приезжали
Саша, ее муж Борис, актриса Евдокия Денисова. Пере-
бралась из Борисовки Катя, покинувшая свою кружев-
ную артель, поскольку хутор ее конфисковали. Надолго
приехала Вера Фигнер.
В конце июня в один из знойных дней (солнечная
благодать уже грозила обернуться засухой) прибыла ан-
глийская рабочая делегация, возглавляемая лейборист-
кой Сарой Ливингстон. Петр Алексеевич принял англичан
в саду, в тени раскидистых лип, меж могучих стволов ко-
торых стоял длинный тесовый стол. Посидели за чаем, по-
говорили, и делегаты захотели встретиться с жителями
города. Саша побежала в исполком и через час сообщила
оттуда по телефону, что люди уже собрались в клубе.
Небольшое помещение было битком набито. Сидели
на тесно составленных скамьях, стояли у стен, сплошь
оклеенных яркими, броскими плакатами. Плакаты крича-
ли, призывали, приказывали — дать по зубам Антанте,
396
разгромить белополяков, раздавить Врангеля, добить бело-
гвардейских генералов, смести с дальневосточной земли
японских интервентов, остановить разруху...
Делегаты сидели на помосте за красным столом (сбо-
ку — переводчица Саша). Сара Ливингстон приветствова-
ла с трибуны, обтянутой кумачом, русскую революцию.
Прерываясь после каждой фразы (чтобы Саша могла пе-
ревести), она каждый раз утирала платочком лицо, зали-
вающееся потом (впервые, наверное, переживала такую
нестерпимую жару). Когда она села за стол, делегаты
стали расспрашивать дмитровчан о новой их жизни. Каж-
дый вопрос поднимал в рядах три-четыре человека. Отве-
чали все бодро, не скрывая, однако, ни голода, ни нужды.
Грозили Антанте, грозили мировому капитализму. Под-
нялся сухонький седенький старик и спросил английских
рабочих, будет ли у них революция. «Будет, но не ско-
ро»,— отвечали делегаты. «Посмотрим, как у вас пойдут
дела,— сказал англичанин в белом костюме, совсем моло-
дой, с едва пробившимися усиками.— Вы — пример для
всего мира...»
Петр Алексеевич, сидевший в задних рядах, поднялся
и тихонько, пригибаясь, вышел из клуба. Он вернулся
домой, вошел в кабинет и начал писать по-английски
обращение к рабочим западных стран.
«Трудящиеся культурных стран и их друзья из дру-
гих классов должны прежде всего заставить свои прави-
тельства отказаться от мысли о вооруженном вмешатель-
стве в дела России, как открытом, так и замаскированном,
в форме ли вооруженной помощи или в виде субсидий
разным державам.
Россия в настоящий момент переживает революцию,
какую пережили Англия в 1639—48 гг. и Франция в
1789—94 гг., и все нации должны отказаться от позорной
роли, какую во время Французской революции играли
Англия, Пруссия, Австрия и Россия.
897
Надо иметь в виду то, что, пытаясь создать строй, в
котором весь продукт соединенных усилий труда, техни-
ки и научного знания будет принадлежать обществу в
его целом, русская революция не является простым эпи-
водом в борьбе партий. Эта революция подготовлялась с
эпохи Роберта Оуэна, Сен-Симона и Фурье почти целым
столетием коммунистической и социалистической пропа-
ганды...»
Когда Саша привела делегацию в дом, Петр Алексее-
вич вошел в гостиную и отдал свое обращение Саре Ли-
вингстон.
— О, это прекрасно! — сказала она.— Вас знает вся
Европа, и письмо к рабочим Запада будет иметь огромное
значение. Мы постараемся распубликовать его в европей-
ских газетах.
— Буду очень признателен,— обрадовался Петр Алек-
сеевич.
Делегация уехала, пообещав всеми мерами содейство-
вать рабочему движению в защиту Советской республики.
А дни шли все более знойные. Свирепствовала засуха.
Рынок умирал, и бешеная дороговизна была его пред-
смертным бредом: мера картофеля — 6000 рублей, фунт
квашеной капусты — 200, четверть молока—1900, деся-
ток яиц — 2000, одна луковица — 75, мясо в рыночных
рядах вовсе не появлялось. Редко кто заходил в эти опу-
стевшие ряды. Город вообще казался пустыней в такую
жару. Люди, потные, разморенные, двигались по улицам
медленно, вяло. Если Петр Алексеевич выходил из дома,
горожане здоровались с ним без всякого радушия, как
бы по обязанности. Гулять было тяжко даже в тени де-
ревьев. В воздухе висело сизое марево дыма. Где-то го-
рели леса, и почти ежедневно (а иногда и ночью) разда-
вался набатный звон колокола. Гости Кропоткина, почти
все старые, не могли, конечно, бежать на призыв коло-
кола. Они отсиживались в усадьбе. Теперь тут не звучал
398
вечерами «Блютпер», не пела Денисова. А днями дом
совсем затихал. Повздыхав утром, поговорив о грозной
засухе, все разбредались по углам. Вера Фигнер уходила
под навес тучных липовых ветвей и читала за тесовым
столом книги Петра Алексеевича, которые ей прочесть
раньше почему-либо не удалось. А он запирался в каби-
нете. Софья Григорьевна шла поливать огород, чтоб спа-
сти урожай от гибели. Катя садилась в затененной поло-
вине терраски, что-нибудь переписывала или выписывала
для дяди, для его «Этики». Об этой последней его работе
она непременно заводила разговор вечерами, когда все
выходили из укрытий и собирались в столовой.
— И все-таки я с тобой не согласна, милый дядюш-
ка,— говорила она.— Все верно, все прекрасно в твоей
книге, но одного никак не могу принять. Нельзя в этике
обойтись без религии. Ты заменил веру в бога верой в че-
ловека. Ты слишком любишь народ, слишком веришь в
его доброту, в его непогрешимость.
— Слышите? — улыбался Петр Алексеевич.— Верочка,
что ты на это скажешь? Оказывается, зря мы верили в
народ.
— Нет, мы надеялись, что народ совершит революцию,
и он совершил ее,— говорила Фигнер.— Но твой народ,
Петр Алексеевич, действительно слишком добр и свят.
В «Великой Французской революции» ты затушевываешь
жестокость народа. А зачем? Его жестокоёМ была выз-
вана гнетом.
— Нет, Верочка, я ничего не затушевывал. Я опи-
рался на документы. На полицейские доклады, на частные
письма и дневники, на мемуары, на газеты времен рево-
люции. И нигде лишней жестокости не находил. Народ
великодушен.
— Милый, милый дядюшка! Ты потому так светло
смотришь на народ, что сам-то слишком уж светлый. Про-
шел через тюрьмы, через людские подлости, а остался
399
поразительно чистым. Помню, актриса Полевицкая, когда
приехала из Англии, рассказывала о встрече с тобой,
Сашей и Бернардом Шоу. Шоу, говорила, сыпал свои
остроты, Саша переводила, а дядюшка ваш был такой
тихий и светлый, как прозрачный ручеек, в котором видно
все дно с разноцветными камушками.
— Тихий, как ручеек? — рассмеялся Петр Алексее-
вич.— Вот так революционер! Незавидная похвала.
— А что, разве революционер должен быть свирепым?
Ты не террорист. Когда я встретилась в Петербурге с
Тургеневым и разговорилась с ним, он сказал, что ты ни-
когда не сможешь совершить террористический акт. Он
хорошо тебя знал, не ошибался. По душе ты истинный
христианин, а христианство вот отвергаешь.
— Христианство, Катенька, действительно имело
нравственную силу, когда, па заре своей, было религией
бедных. Христиане вместо страха перед мстительным
Иеговой проповедовали любовь к жертве насилия. Их
нравственным учителем был не жрец, не мстительное бо-
жество, а человек высокой духовной красоты. Христиане
создали прекрасный идеал личности, идеал человеческой
жизни. Это не спокойная жизнь греческого мудреца, не
римский герой военных подвигов, а проповедник, готовый
идти на смерть за свою проповедь, проповедь любви к
ближним, равноправия и прощения обид. Но ныне этот
идеал мертв, и убила его сама церковь, воюющая за
свое господство над людьми. Нет, ни религиозный идеал,
ни кантовский условный императив нравственности не
могут быть основой этики. Нужны другие опоры, реаль-
ные. Новую этику нужно строить на принципах социаль-
ной справедливости и взаимной помощи, на законах при-
роды и развития человеческого общества.
— Нет, дорогой дядюшка, этика без религии будет
тоже мертва,— сказала Катя.
— Ну, милая, придется мне отказаться от твоей по-
400
мощи, раз ты меня не понимаешь,— серьезно и с какой-то
детской обидой сказал Петр Алексеевич. И тут, чтоб не
допустить размолвки, вмешалась Вера Николаевна.
— Петр Алексеевич, разреши мне прочесть твою ру-
копись,— сказала она.
— С превеликим удовольствием. Буду рад выслушать
твои замечания.
— Вот дочитаю «Идеалы и действительность в русской
литературе» и возьмусь за рукопись.
— И как? Что-нибудь стоят эти «Идеалы»?
— Я просто поражаюсь, как ты сумел в Лондоне, где
не вдруг достанешь нужную русскую книгу, написать
целую историю русской литературы. От былин и «Слова
о полку Игореве» до Толстого и Достоевского. Никто из
писателей, даже самых скромных, не остался забытым.
Пе забыл и писателей-народников, с такой трогательной
теплотой писал о них.
— А как же, они наши.
— И такой серьезный разбор произведений, особенно
Толстого и Достоевского, хотя на автора «Бесов» ты дол-
жен был бы сердиться.
— Нет, отчего же? «Бесов» породила нечаевщина,
это страшное явление времен нашей молодости. Спасибо,
Верочка, за похвалу. Не ожидал высокой оценки. Это ведь
мои американские лекции. Я читал их и публиковал,
чтобы познакомить Америку и Европу с великой русской
литературой, тогда еще мало там известной. Очень рад,
что книгу находят интересной и соотечественники...
Жара вечерами спадала, но накаленная земля не успе-
вала за ночь остывать, утра были без туманов и рос.
Сохли леса, грибов совсем не было. Засуха губила хлеба.
В конце августа выпало, казалось, прохладное утро.
Повеивал северный ветерок, небо затягивали тучки,
правда тощенькие, бледно-серые, не несущие влаги, но
все-таки сулившие какую-то перемену погоды.
26 Алексей Шеметов
401
За утренним чаем высказывались надежды на лучшее.
Софья Григорьевна вышла из-за стола, высунулась в от-
крытое окно и оглядела небо.
— Нет, дождя не будет,— сказала она.— Пойду поли-
вать огород. А ты, Петруша, вижу, намерился нырнуть
в кабинет? Нет, дружок, погуляй, пока жара не разъяри-
лась.
— В самом деле, дядюшка, надо погулять,— подхва-
тила Катя.— Пойдемте. И куда-нибудь подальше, за го-
род.
— А как Вера Николаевна? — спросил Кропоткин.
— С удовольствием присоединюсь,— ответила Фигнер.
— Ну что ж, двинемся, коль так,— сказал он.
По улицам он всегда гулял в своем сером английском
костюме, в светлой фетровой шляпе, а сегодня, раз со-
брались за город, надел белую полотняную куртку и ста-
ренькое канотье, оставшееся от какого-то прежнего оби-
тателя дома.
Они поднялись по Сергиевской улице к городскому
парку и пошли по главной его дорожке. Шли молча и
печально смотрели на жухлую, вянущую, преждевремен-
но пожелтевшую листву лип и берез. Все трое думали о
засухе, но не говорили о ней, потому что ежедневные раз-
говоры о еще большем голоде, грозящем народу, стано-
вились уже нестерпимо тяжелыми. Зачем омрачать друг
друга лишними словами?
Через парк они вышли к деревне, а оттуда проселоч-
ная дорога повела их к полям.
Северный ветерок, слабенько подувавший ранним ут-
ром, теперь совсем выдохся, иссяк. Исчезли куда-то да-
вешние тучки, и в небе, чуть замутненном дымкой от
какого-то дальнего лесного пожара, неукротимо пылало
белое косматое солнце.
— Вот вам и перемена погоды,— сказала Вера Нико-
лаевна.
402
— Да,— вздохнула Катя,— этому пеклу пе будет?
конца.
Петр Алексеевич молчал, задумавшись.
По дороге, устланной мягким слоем горячей пыли,
они дошли до полей. Остановились у первой полоски.
Чахлая, низкая, редкая пшеница едва прикрывала зем-
лю. На тоненьких стебельках виднелись крохотные урод-
ливые колоски, почти черные. Петр Алексеевич сорвал
один колосок и вышелушил из него всего семь зерен,
щупленьких и тусклых.
— Погиб урожай,— покачал он головой.— Сколько
возьмут мужички с этих полосок? Ничтожно мало. И что
за мука получится из такого зерна? Непонятно, почему
не косят. Все-таки кое-что ведь можно собрать. Еще
ждут дождей? Поздно. Теперь уж никакие дожди не по-
могут оправиться хлебам.
— Пекло и есть пекло,— сказала Катя, опахиваясь
сорванным лопухом.— И все это в наказание за челове-
ческие грехи. Неужели люди и после таких бедствий не
обратятся с истинной верой к господу богу?
— Не к богу надо обращаться, а к самим себе,— ска-
зал Петр Алексеевич.— И войны, и засухи человек может
устранить. О борьбе с естественным послеозерным осуше-
нием я писал еще полвека назад. Но в ледниковую теорию
тогда мало кто верил, а ныне опа признана всеми. И ока-
зала большое влияние на почвенные исследования Доку-
чаева, который так глубоко проник в тайны русского чер-
нозема. Человек, освободившись от уродливого соци-
ального устройства, может во всей полноте изучить
земную природу и спасти ее даже от космических
стихий.
— Да, дядюшка, твой человек все может. Твой, тот,
кого ты знаешь по себе и по немногим другим, живущим
высокими идеями. Но ведь таких людей — горстка по
сравнению с огромными миллионами, а этим миллионам
26*
403
чужды человеческие идеи, пускай и прекрасные. Их мо-
жет вразумить только кто-то свыше.
— Да, да, бог, конечно, бог,— усмехнулся Петр Алек-
сеевич.
Фигнер поняла, что сейчас они поссорятся, коль кос-
нулись того единственного вопроса, который только и
приводит их к резкому разногласию, а частенько и к
размолвкам.
— Пойдемте вон в лес,— сказала она,— до него но
так уж далеко. Там легче дышать, посидим в тени.
Они пошли дальше по дороге, пересекающей здесь по-
лоски с худосочными хлебами. Вере Николаевне не уда-
лось, однако, увести дядюшку с племянницей от спора.
— Да, дядюшка,— продолжала Катя,— эти миллионы
не воспримут прекрасные идеи твоей «Этики», если и про-
читают книгу. Ты ушел от религии...
— Ладно, Катенька, оставим этот бессмысленный раз-
говор,— перебил ее Петр Алексеевич, начиная уже сер-
диться.
— Нет, родимый, выслушай меня хоть один раз до
конца, наберись терпения. Надо помочь людям понять,
откуда и за что насылаются на землю нашу кары.
— Что ж, помогай им в этом, а меня уволь, пожалуй-
ста. Ты ведь хорошо знаешь, что кары насылает бог за
грехи человеческие.
— Да, я в этом убеждена.
— А за что же бог тебя-то карает, тебя, верующую?
— Значит, были какие-то грехи.
— Нет, дорогая племянница, был просто неверный
шаг в твоей юности. И наказала тебя сама жизнь.
Катя остановилась, потом повернулась и быстро по-
шла в обратную сторону, как-то странно ссутулившись.
Сгорбленная, с понуренной головой, повязанной по-бабьи
белым, с цветочками, платком, она показалась Петру
Алексеевичу худенькой старушкой. Его больно пронзила
404
жалость к несчастной племяннице. Он понял, как глупо
и жестоко обидел ее. Никогда он не допускал такой бес-
тактности, никогда и ни единым словом не упрекнул, не
осудил ее за неверный шаг. А тут вот сорвалось...
Он кинулся догонять ее. Вера Николаевна, ничего не
поняв, тоже заторопилась за ним, но скоро отстала, по-
тому что с нее слетела широкополая соломенная шляпа.
Петр Алексеевич остановил племянницу.
— Катенька, родная, прости,— заговорил он тороп-
ливо, задыхаясь и отнимая ее ладони от лица.— Прости,
голубушка, это я сгоряча ляпнул, от глупого раздраже-
ния.
— Дядя Петя,— сказала она, плача и обращаясь к
нему так, как обращалась в детстве,— дядя Петя, ты же
простил мне этот неверный шаг еще до нашего свидания
в Голландии... Да, я пошла во дворец, когда ты проклял
все дворцы. Да, я не пошла по пути девушек вашего тай-
ного общества. Не смогла, полюбила... Но я хотела слу-
жить народу. И пыталась, долго пыталась. В мыслях я
всегда была с вами, социалистами. Не отнимайте у меня
веру. Куда же я без нее? Совершенно одинока, даже род-
ные дети покинули. Дядюшка, милый, не покушайтесь на
мою веру.
— Катя, родная,— заговорил он, отдышавшись,— ни-
кто не должен насиловать чувства и веру человека, тем
более в социалистическом обществе. Я вовсе не покуша-
юсь на твою веру.
Вера Николаевна, чтоб не мешать их разговору, сто-
яла поодаль и, не прикрывая от палящего солнца седую
голову, все трясла и трясла поднятую с дороги широко-
полую соломенную шляпу, хотя на ней, конечно, давно
уж не осталось ни пылинки.
— Еще раз прошу — прости, Катя,— говорил Петр
Алексеевич.— Нельзя же придавать такое значение слу-
чайно сорвавшимся словам. Успокойся.
405
— Я уже успокоилась,— сказала Катя, утирая лицо
платочком.
Тут подошла Вера Николаевна. Она ни о чем не спро-
сила Катю и Петра Алексеевича.
— Жара становится невыносимой,— сказала опа.—
Надо идти домой.
Дома Петр Алексеевич старался не думать о вспыхнув-
шей, но улаженной ссоре. Он говорил без умолку, за-
бавляя женщин шутками и остротами. Однако в душе у
него скреблись тревожные чувства.
После обеда он заперся в кабинете, чтобы разобраться
в самом себе.
Отчего мне так нехорошо? Обидел Катю? Но она ведь
успокоилась. Поняла, что я действительно ни в чем ее
не упрекаю, ни за что не осуждаю. Расхождения во взгля-
дах на религию? Ничего не поделаешь. Мы прошли по
разным путям жизни.
Однако как странно, что этические идеи мои она счи-
тает прекрасными, но все-таки решительно заявляет,
что народ их не воспримет. А, вот в чем дело! Вот отку-
да тревога-то. Катя все же заронила сомнение в мои на-
дежды. В самом деле, найдет ли «Этика» признание в
народе, если даже Катя, в мыслях социалистка, не при-
нимает ее за истину. Допустим, ей помешали понять ве-
дущую идею религиозные чувства, но я ведь должен был
их поколебать. Книга-то пишется не для одних лишь
единомыслящих. Если я могу убедить только тех, кто не
расходится со мной в воззрении, то какая же сила моих
идей? В миллионных народных массах они окажутся со-
вершенно бессильными. Ах, какую печальную судьбу про-
рочишь ты, Катя, моей книге! Страшно подумать, что
окажешься права. Может, действительно я взялся за не-
посильное дело? Мало предвидеть гармонию будущего
человечества, мало горячо верить в эту гармонию, мало
самому быть готовым к жизни в таком совершенном об-
406
ществе. Надо, раз взялся писать об этом, увлечь людей
строительством нового мира. Неужели мой завершаю-
щий труд окажется совсем бесполезным?.. Нет, не долж-
но это случиться. Вера Николаевна вот понимает и при-
нимает мои этические идеи. Или она просто не хочет ни
в чем мне возражать? Полно, Верочка не такова. Как мы
спорили с ней за границей, расходясь во взглядах на тер-
рор! И теперь она не умолчала бы, если бы в чем-то не
соглашалась... И все-таки надо подумать, проверить, не
слабы ли основания моей этики. Может быть, упустил
что-то важное, а то и главное.
И оп принялся перечитывать всю рукопись.
Читал несколько дней и находил, что главная идея
«Этики» прочно держится на тех основаниях, которые
были хорошо разработаны еще в книге «Взаимная помощь
как фактор эволюции».
Он попросил Веру Николаевну еще раз прочитать всю
рукопись. Она прочла, поговорила с ним и укрепила веру
в успех его последнего труда.
Однажды зашли к нему дмитровские ребята, будущие,
как он надеялся, географы и геологи новой России. Они
принесли в сумках камни, собранные в речных долинах
и оврагах. Развернули на столе в гостиной карту уезда,
составленную им по их топографическим съемкам. Они
окружили стол и отмечали па этой карте места, на ко-
торых были найдены образцы пород.
Он сейчас не вмешивался в работу ребят, чтобы при-
учить их к самостоятельным исследованиям. Сидел в сто-
ронке и наблюдал. Среди них особенно выделялся Митя
Сазонов, двенадцатилетний смышленый мальчик, самый
младший, неказистый, конопатый, курносый, но несом-
ненно талантливый. Он и возглавлял этот кружок юных
исследователей. Сейчас он стоял около стола, брал пода-
ваемые ребятами камни, рассматривал их и определял
породы. Петр Алексеевич пристально смотрел на него.
407
Будь он лет на пять постарше, предложил бы ему про-
честь «Этику».
Ребята закончили работу. Сложили в сумки камни,
чтоб отнести их в музей. Петр Алексеевич поговорил с
прилежными своими учениками и вышел из дома прово-
дить их. Улица просто пылала, залитая отвесными солнеч-
ными лучами.
— Сахара,— сказал Митя.
— А ты задумывался, дружок, почему бывают засу-*
хи? — спросил Петр Алексеевич.
— Задумывался, только разгадать не мог,— ответил
паренек.
— Вот вырастете, станете настоящими исследователя-
ми, тогда не только разгадаете эту страшную загадку, во
и найдете средства предотвращать природные бедствия.
Он простился с ребятами у калитки.
Когда же, в самом деле, кончится это пекло, думал
он, возвращаясь в дом по дорожке сада.
Даже на этой дорожке, под сенью липовой листвы,
довольно густой и сочной (Софья Григорьевна поливала
пе только огород, но и эти ближние липы), было жарко
и душно.
С одиннадцатого сентября пошли дожди. С таким
опозданием! Потянулись осенние дни, мокрые и холодные.
Гости Кропоткиных стали разъезжаться. Уехала в Пет-
роград Катя, надеясь вернуть расположение к ней дочери.
Нет, разрыва с детьми ей не устранить, ибо они совсем
на других путях. Осталась совершенно одинокой. Никаких
надежд на лучшее будущее. Что это? Возмездие? Воз-
мездие за неверный шаг в молодости? За жизнь в Анич-
ковом дворце?
Уехала Вера Николаевна. В начале зимы дочь Саша
собиралась за границу, чтоб начать в Англии, где хорошо
знали ее отца, агитацию за помощь голодающим детям
России. Она подала просьбу Лепину и получила загра-
408
личный паспорт. Теперь ей оставалось лишь купить би-
лет и сесть в поезд. Но едва она успела доехать до
Москвы, как слег в постель отец. Мать задержала дочь
телеграммой.
Еще в середине ноября, выступая на юбилее Союза
кооператоров, он почувствовал такую острую боль в
сердце, что вынужден был сократить речь и покинуть
собрание. Дома об этом приступе ничего не сказал ни
жене, ни дочери, опасаясь, что они запретят работать.
Крепился, крепился и вот слег. Он лежал в своем каби-
нете на диване. Лежал не пластом. Не сдавался, сопротив-
лялся болезни. Почувствовав малейшее облегчение, под-
нимался, садился за письменный стол и начинал рыться
в папках, приводя в порядок материал для второго тома
«Этики» — свои опубликованные статьи о нравственности,
наброски глав, планы, выписки, записи мыслей. Первый
том он закончил, но эта работа была посвящена проис-
хождению нравственности, ее природным законам, исто-
рии и критике этических учений прошлого. Именно во
втором томе предстояло изложить основы новой этики.
Софья Григорьевна ежедневно звонила в Москву до-
чери, извещая ее о состоянии здоровья отца.
Утрами он чувствовал себя почти здоровым. Надевал
свежую белую рубашку, лучший свой английский костюм
(серый, с черными крапинами) и садился за рукописи
второго тома. Но часа через два его начинало знобить.
Он раздевался, разбирал на диване только что прибран-
ную постель и ложился. Согреваясь, отдавался течению
дум, а они, как он ни старался проникнуть в будущее,
уносили его в далекое прошлое. В эти дни он часто ви-
дел перед собой высеченного поддворецкого Макара, ко-
торый то стоял у стола с мелово-бледным лицом, испят-
нанным красными оспинками, то, отдернув от плачущего
мальчика руку, уходил по коридору с жалко и укоризнен-
но сгорбленной спиной. «Оставь меня, вырастешь — такой
409
же будешь». Много лет спустя дряхлый старик умилял-*
ся—«не такими вы выросли». Нет, Макар Иванович,
вырасти не таким — мало, мало, ничтожно мало. Надо,
главное, что-то сделать для построения такого человече-
ского мира, в каком не будет не только высеченных, по
и как-либо наказанных, униженных и голодных. Мальчик,
когда-то кинувшийся к тебе со слезами, со временем не
остался в стороне от великого дела. Пожалуй, ты первый
распалил его совесть, совесть же разожгла ищущую
правды мысль, а мысль вывела на путь революции. Да,
мы, те, кто бесповоротно перешел в стан погибающих,
чтобы спасти их, что-то для этого все же сделали, вино-
ватыми перед народом не остались. Идет генеральная пе-
рестройка мира, и в это вложены и наши усилия... Сози-
дание новой, истинно высокой нравственности — вот глав-
ная проблема послереволюционного времени. Ах, если
бы закончить «Этику»! Не надо от нее отступаться.
И он не отступался. Каждое утро часа на два садил-
ся за письменный стол.
В последние дни двадцатого года он получил прислан-
ный Сашей берлинский журнал «Синдикалист». В нем:
было опубликовано воззвание о помощи бедствующему
Кропоткину, угнетенному большевиками, лишенному пра-
ва выезда из России. Петр Алексеевич выскочил с жур-
налом пз кабинета.
— Прочти, Соня, прочти, что пишут немецкие мои
заступники. Не о Кропоткине они пекутся. Я понадобил-
ся им, чтобы поднять еще одну шумиху о жестокости
большевиков. Это уже подлость!
Он вернулся в кабинет и написал гневный ответ авто-
рам воззвания, заявив, что ни в какой помощи не нуж-
дается, что ныне всюду много врагов революции, готовых
воспользоваться любым предлогом, чтобы выступить про-
тив большевистского правительства.
Погорячился и сразу получил такой удар в сердце,
410
что потемнело в глазах. Поднялся, оперся рукой на угол
стола, шагнул к дивану и лег. И тут почувствовал, что
конец его жизни уж совсем близко. С прощальной тоской
посмотрел на стол, на стопы осиротевших рукописей.
Потом перевел взгляд на ту полку, где стоял длинный,
метра в полтора,— ряд его книг и брошюр. Их составила
в одно место дочь, недавно решившая собирать все сочи-
нения отца для будущего полного собрания. Да, немало
оп написал за всю свою жизнь. Тут далеко не все, что
опубликовано в зарубежной и русской прессе, в известиях
и записках Географического общества, в Британской
энциклопедии, во «Всеобщей географии» Элизе Реклю, в
«Девятнадцатом столетии». На той же полке, поверх книг
и брошюр, лежит пузатая папка с рукописью второго,
неопубликованного тома «Исследования о ледниковом пе-
риоде». Рукопись, пролежавшая два десятилетия в жан-
дармском архиве, была разыскана Русским географиче-
ским обществом и отправлена автору в Лондон. Она ведь
осталась в госпитальной тюрьме, откуда он бежал почти
сорок пять лет назад. Он сошел тогда с парохода в
Гулле, переехал в Эдинбург, поселился временно в тихом
предместье, в мансарде укромного дома, и стал писать
для «Nature» и «Times» заметки о русских и норвежских
экспедициях, уже успев в дороге добыть о них сведения.
Надо было заработать сколько-то денег, чтобы выехать в
Лондон, а затем — в Швейцарию, к юрским друзьям-ре-
волюционерам. Получив первый гонорар, он приехал в
Лондон и посетил редакцию журнала «Nature». «О, го-
сподин Левашев! — обрадовался юркий приветливый ре-
дактор и выскочил из-за стола пожать руку россияни-
ну.— Нам очень понравились ваши корреспонденции. Пи-
шите и дальше о русских исследованиях. Вот к нам посту-
пил весьма интересный труд господина Кропоткина.
Кстати, не родственник ли он тому Кропоткину, о побеге
которого так шумели газеты? Вам, наверное, известен
411
этот княжеский род?» — «Нет, не известен»,— сказал Ле-
вашов, страшно смутившись. «Жаль. Интересно было бы
кое-что знать об авторе смелой гипотезы.— Редактор до-
стал из шкафа толстенный фолиант «Исследования», опуб-
ликованного в те дни, когда автор его сидел в Петропав-
ловской крепости.— Знаете, совершенно новый взгляд на
историю Земли,— продолжал редактор.— Напишите рецен-
зию». Левашов совсем растерялся, но все-таки принял
поданный ему том и положил его в саквояж. Но через
неделю признался редактору, что не может ни хвалить,
ни ругать свой труд. Редактор понял, что перед ним не
только автор «Исследования», но и «автор» знаменитого
побега. Понял и поздравляюще пожал ему руку. «Вам
вовсе не надо хвалить или ругать труд,— сказал он.—
Просто изложите содержание. Вот вам комната, садитесь
и пишите». Левашов не сел сразу за рецензию. Пошел к
Лаврову, переселившемуся из Цюриха в Лондон. Полагая,
что за редактором журнала «Вперед» следят русские
шпионы, беглец все это время не позволял себе встре-
чаться с Лавровым в его окружении. Но на этот раз не
утерпел, решил повидаться с Петром Лавровичем, пона-
деявшись, что в солидном господине в цилиндре и фраке,
без бороды, никто не признает Кропоткина. Лондон гре-
мел потоками экипажей, кругом кишели чуждые толпы,
и в этом чуждом людском водовороте беглец чувствовал
себя в безопасности, но у Лаврова он, конечно, должен
был встретить кого-нибудь из русских. Однако ветеран
революционной эмиграции принял его в маленькой пу-
стой гостиной, и визитер, увидев бородатого седеющего
человека, спокойного в каждом движении, с умными,
надежными глазами, сразу понял, что тут можно не
таиться, и назвался своим именем. «А я догадался бы,
кто вы такой,— сказал Лавров, садясь рядом с гостем на
диванчик.— Вы очень похожи на вашего брата, с кото-
рым я имел честь сдружиться в Швейцарии. Думаете
412
остановиться в Англии?» — «Нет, здесь как-то уж слиш-
ком спокойно. Намереваюсь поехать в Швейцарию, пора-
ботать в Юрской федерации, а потом — в Россию, как
поиск утихнет».— «Резонно. В Англии покамест действи-
тельно спокойно, деятельным революционерам скучновато.
Я тоже перебрался бы куда-нибудь, где пожарче, но здесь
издавать запретное легче, да и стареем мы для жарких-то
дел. Вот Бакунина уже нет. Спорили мы с ним, сердито
спорили, а вот ушел он, и грустно стало. Поклонитесь его
могиле и за меня. Да, поезжайте в Швейцарию. Там го-
рячее заживете...» Верно предсказал тогда Петр Лавро-
вич. В Швейцарии, среди прежних юрских друзей, с
Элизе Реклю, с бывшими парижскими коммунарами, на-
чалась действительно горячая жизнь. Боже, сколько жар-
ких битв предстояло тогда впереди! Бернская демонстра-
ция, кулачный бой с полицией за красное знамя — это
было начало европейской жизни русского изгнанника.
Потом сорок лет (минус три года Клервской тюрьмы)
непрерывной борьбы с мировым капитализмом и гневных
разоблачений российского деспотизма, петлей и каторгой
расправлявшегося с революционерами. Да, сорок лет он
воевал с гнетущими силами, призывая народы к револю-
ции — речами, газетами, брошюрами и книгами. Теперь
все позади. Осталась одна борьба — борьба со смертью.
Отвоевать бы хоть несколько месяцев, чтоб закончить
«Этику» — заложить основу новой, коммунистической
нравственности.
Болезнь не отступала, он уже не садился за письмен-
ный стол, не рылся в папках, не брался за перо. Только
читал и думал. Лежа. Читал свою программную записку
«Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будуще-
го строя». Она (копия, снятая писарем Третьего отделе-
ния) вынырнула, как привидение, из архивов охранки.
Ее прислала редакция «Былого». Он должен был просмот-
реть ее и отослать для печати. Просмотрел еще весной, а
413
отправить забыл. На днях обнаружил ее в одной из папок
и прочел. Теперь захотелось еще раз внимательнее пере-
читать, подумать, поговорить с собой, молодым, только
что ступившим на путь в революцию, поговорить и с
тогдашними друзьями. Записка вобрала ведь не только
его мысли, но и настроение, устремление и надежды всего
общества «чайковцев», даже всей русской революционной
молодежи тех лет. Ею потом воспользовалась «Земля и
воля»... Да, как нетерпеливы мы были! Победную рево-
люцию ждали через пять — десять лет. А она, победная-
то, разразилась только через четыре с лишним десятиле-
тия! И не так, как тогда думалось. Не крестьянство яви-
лось главной силой. И многое за минувшие десятилетия
произошло не так. Может быть, история движется совер-
шенно независимо от всех нас, ломая наши планы и иде-
алы? Что, если мы вносим в мир только помехи, вмешива-
ясь в события, пытаясь их планировать? Неужели безгосу-
дарственный строй неосуществим?.. Анархисты остались в
стороне от решающих событий революции, попрали прин-
ципы коммунистической анархии. Трагедия идеи? Того ли
мы хотели, отдавая великому делу всю свою жизнь? На
тот ли алтарь я принес ее?.. На тот, все-таки на тот. На
алтарь революции и науки. Горят, рушатся вековые сте-
ны, разделяющие человечество на сословия, и в этом
всесветном пламени есть и моя доля огня. Да, революция
покамест не упразднила государства, но это не значит,
что оно вечно. Ничем еще не доказано, что безгосудар-
ственный коммунизм неосуществим... Всем и каждому
должно быть понятно, что абсолютно свободным чело-
век быть не может. Он должен избавиться от принужде-
ния и страха наказания в своих поступках и сознательно
направлять все помыслы и действия на благо общества.
В этом весь смысл истинной свободы. Анархисты-инди-
видуалисты никак не поймут, что безвластие — это не
беспорядок. Это высший порядок. А что такое естествен-
414
ный порядок? Это свободное равновесие всех сил, дей-
ствующих на одну и ту же точку. Такое равновесие воз-
можно лишь в свободной созидающей жизни всего народа.
Так помогайте народу созидать, берите на себя больше дел,
чтоб их все меньше оставалось в руках государства. Дей-
ствуйте творчески, не «геройствуйте», как воинствующий
Беркут. Где он теперь? Может, еще прилетит критико-
вать? «Лирический анархизм»... В чем он, этот лиризм?
В том, что я отвергаю террор? Что отстаиваю великий прин-
цип нравственности? Что призываю ныне, в дни битв, к
мирной строительной работе? Что вижу в будущем тор-
жество природного закона взаимной помощи? Это, что ли,
вы презрительно называете лиризмом? А в чем фанатизм
Бакунина? Разве что в его способе борьбы, в характере
этого человека. Да, в самой натуре его бушевала неукро-
тимая сила. Он был могучим, грозным и стихийным, как
пугачевский бунт. Как жаль, что не удалось с ним сви-
деться. В Сибири его не застал, не застал в горах Юры,
не застал в Европе и тогда, когда попал туда надолго. Он
умер за несколько дней до моего побега. Не довелось
услышать от него ни единого напутственного слова.
Хлопнула входная дверь, послышался разговор в сто-
ловой, за дверью кабинета. Это Софья Григорьевна и
Мария Филипповна вернулись с рынка, куда ходили с
санками за картошкой. Картошка в своем огороде минув-
шим засушливым летом не уродилась, приходится поку-
пать. «Двадцать тысяч мешок — с ума сойти!» — возму-
щалась за дверью Мария Филипповна.
Софья Григорьевна вошла в кабинет:
— Ну, как себя чувствуешь, Петруша? Зачем сбросил
одеяло?
— Жарко, Соня. Утром знобило, а сейчас вот...
Жена подошла, приложила руку к его лбу.
— Батюшки, ты просто пылаешь! — Она взяла с
письменного стола термометр, вложила его под мышку.
415
Села на стул к дивану.— И еще читаешь в таком жару?
— Не читаю, все просматриваю свою записку. Свиде-
тельство давней молодости. Отправь, Соня, это в редак-
цию «Былого». Там хотят опубликовать. Пригодится, когда
будут писать историю русской революции. Помнишь, как
я радовался, когда находил в Британском музее достовер-
ные документы?.. До национального архива Франции так
и не удалось добраться. А книга все-таки удалась. Влади-
мир Ильич считает ее классическим исследованием. Обе-
щал подыскать кооперативное издательство. Я не подго-
товил «Великую» к новому изданию. И «Этику» пе успел
закончить. Досадно. Материал для второго тома подобран,
написано несколько глав. Пригодится, если кто-нибудь
возьмется разработать основы новой этики. Я написал
наставление. Вот тут оно, в папке, в правом ящике
стола.
— Какое наставление?
— Как поступить с рукописями «Этики».
— Закончишь сам. Вот поправишься...— Софья Гри-
горьевна вынула термометр, глянула на него и побледне-
ла. Ничего не сказала, положила градусник на стол и
быстро вышла.
Он слышал, как она выбежала из столовой в прихо-
жую, как хлопнула входная дверь. Побежала за доктором,
догадался он.
Он приподнялся, дотянулся рукой до стола и взял
термометр—ровно сорок градусов!.. В чем дело? Вчера
донимала боль сердца, мучило удушье, ио температура
так не поднималась. Сегодня никакой боли, а сорок гра-
дусов.
Через час пришел доктор Ивановский, очень опытный,
бывший земский уездный врач. Он осмотрел, выстукал,
выслушал больного.
— Картина вполне ясная, Петр Алексеевич,— сказал
он.— У вас воспаление легких. Придется круто менять
416
лечение. Взяться за легкие и поддерживать сердце. Поло-
жение весьма опасное.
Ну, теперь конец, подумал Петр Алексеевич. Воспале-
ние легких. Где он мог простудиться, если уж две неде-
ли не выходит из дома? Неужели в тот раз его прихва-
тило, когда сидел у рояля перед открытой форточкой? За-
хотелось сыграть этюд Рахманинова, присланный в кон-
верте Евдокией Денисовой. Вот и расплачивайся за удо-
вольствие. Но ведь посидел-то перед форточкой всего ми-
нут десять — прогнала Сопя. Ладно, не отчаивайся, одо-
леешь, возможно, и это. Температура спадет.
Но прошли сутки, а температура не понижалась.
Софья Григорьевна послала телеграмму в Москву Саше.
Доктор Ивановский почти пе выходил из дома.
Прошла еще одна ночь — температура не падала. Тело
горело огнем. Нет, это конец, думал Петр Алексеевич.
Прощай «Этика». Рукописи и наставление надо передать
Саше. Соне будет не до бумаг. Страшно представить, что
с ней станется. Хорошо, что дочь задержалась в Москве.
Скоро приедет. Наверное, сейчас уже едет.
Да, дочь уже ехала в одном из двух вагонов специаль-
ного поезда. Она сообщила о тяжелой болезни отца Бонч-
_ Бруевичу, тот уведомил Ленина, и Владимир Ильич рас-
порядился немедленно отправить в Дмитров экстренный
поезд с лучшими врачами столицы.
В поезде ехали управляющий делами Совнаркома
Бонч-Бруевич, нарком здравоохранения Семашко, профес-
сора Кончаловский, Плетнев, доктор Щуровский, врачи
Кремлевской больницы Левин и Капель, медицинская
сестра Екатерина Линд, близкая знакомая Кропоткиных,
приглашенная Сашей.
На дмитровском вокзале эту когорту спасителей ожи-
дали трое саней — распорядился уисполком, предупреж-
денный Совнаркомом.
Медики, войдя к больному, едва вместились в малень-
27 Алексей Шеметов	417
ком кабинете, загроможденном книгами. Бонч-Бруевич
представил Петру Алексеевичу прибывших. Больной
взволновался, быстро привстал.
— Вот ведь сколько доставил хлопот!
Врачи долго и внимательно осматривали больного,
подробно расспрашивали его о прошлых днях болезни.
— Да, у вас воспаление легких,— сказал Щуров-
ский.— Ограниченное. Сердце работает довольно исправно,
наполнение пульса хорошее. Можно надеяться на благо-
получный исход. Организм ваш сильный — справится.
— Это было бы прекрасно! — засиял больной.— Хочет-
ся еще поработать.
— И поработаете,— сказал Плетнев.— Только не рви-
тесь раньше времени. Сейчас вам необходим полный по-
кой. Установим режим лечения, и вы постарайтесь не-
укоснительно его соблюдать. Выздоравливайте.
Врачи ушли в гостиную совещаться. Больной устало
откинулся на горку подушек. Бонч-Бруевич остался в ка-
бинете.
— Комната мала, и окно на север,— сказал он.—
Не переместиться ли вам в другую, Петр Алексеевич?
— Нет, мне здесь лучше,— сказал больной.— Тут ра-
бочая обстановка, не чувствуешь себя отрешенным.
— Петр Алексеевич, лечение поручается местному
врачу. Он получит обстоятельную консультацию. Ежеднев-
но будет сноситься с нами. Я хотел бы знать, чем можно
помочь вам и вашей семье? Владимир Ильич просил под-
робнейшим образом выяснить, в чем вы нуждаетесь.
— Я теперь ни в чем не нуждаюсь. Бульон и чай —
вся моя потребность. Семья получает, кажется, все, что
положено. Спросите Софью Григорьевну.
— Хорошо, я поговорю с ней. Что ж, сердечно желаю
вам скорого выздоровления, дорогой друг.
Петр Алексеевич приподнялся, взял Бонч-Бруевича за
руку, притянул его к себе и поцеловал.
418
— Спасибо за все, Владимир Дмитриевич. Передайте
Владимиру Ильичу мою искреннюю благодарность и то-
варищеский привет. Желаю вам полной победы. Мужай-
тесь в борьбе, но никогда не забывайте справедливости,
благородства. И не будьте мстительны — пролетариат
выше мщения.
Бонч-Бруевич вышел. Петр Алексеевич опустился на
подушки. Напряг слух, силясь расслышать, что говорят
совещающиеся врачи. Может быть, Щуровский только
успокаивал, заверяя, что организм справится?.. Из гости-
ной доносились голоса, но слов не разобрать было.
Когда комиссия, выйдя из гостиной, проходила по
столовой мимо дверей кабинета, послышался отрывок
фразы: «...не столько сильный организм, сколько могучий
революционный дух». Кто-то, очевидно, все-таки говорил
о сильном организме, раз последовали эти добавочные
слова.
Медики уехали, но в доме не стало пусто. Осталась
Саша, осталась медицинская сестра Катя Линд. А на-
завтра пришел дежурить член исполкома. В метельный
февральский день приехала актриса Евдокия Денисова,
приехал близкий знакомый врач Атабекян — редактор
«Почина». Врач Ивановский и дежурный исполкома два
раза в день посылали телеграммы в Совнарком. Бонч-
Бруевич составлял бюллетени для «Известий» и лично
для Ленина. Владимир Ильич прочитывал их и отдавал
распоряжения о помощи больному и его семье. Кремлев-
ский посыльный привез лекарства, продукты, спички и
керосин (как раз в эти дни лихорадила электростанция,
свет постоянно гас).
Больного не оставляли одного в кабинете.
— Напрасная тревога,— говорил он.— Я уже поправ-
ляюсь.
Да, Щуровский был, кажется, прав. Организм довольно
успешно справлялся с болезнью. Температура понижа-
ет*	419
лась, появлялся аппетит. Петр Алексеевич все чаше при-
поднимался на диване. А однажды, оставшись на какое-то
время один, сел за письменный стол. Порылся в бумагах
несколько минут и вдруг почувствовал, как его закачало,
закружило на стуле. Держась за кромку стола, он с тру-
дом перебрался на диван и лег. И больше не поднимался.
Лежал круглосуточно. Лежал, горел и работал. Работать
теперь никто не мог ему запретить. Он хотел во что бы то
ни стало написать еще один абзац «Этики» — выразить
главную мысль о взаимной помощи, ведущей человече-
ство по пути общественного развития и нравственного со-
вершенствования. Абзац должен был уместиться на ма-
леньком листе бумаги. О, как мучительно трудно выра-
зить эту главную мысль! Десятки раз ложится она на
голубенький линованный лист, совсем уж, кажется, отчет-
ливо сформулированной, но достаточно прочесть написан-
ный абзац, как суть ее исчезает, а когда он открывает
глаза, исчезает и голубенький линованный лист. На стуле
у стола сидит Катя Линд. Больной рад ее видеть: с ней
можно поговорить (другие сдерживают), поговорить и
отдохнуть от изнурительной работы.
— Катенька, вы напоминаете мне другую Катеньку,—
говорит он.— Я оставил ее девочкой, а встретила она
меня в Голландии вот такой же, как вы в ваши цвету-
щие годы. Не по той дороге пошла и оказалась под ста-
рость печально одинокой... За что же я вас-то мучаю,
Катенька? Болезнь тем особенно досадна, что тяготишь
других. Дайте, голубушка, попить.
Катя берет со стола термос и наливает в стакан чаю.
— Спасибо, милая. А знаете, Катюша, кто изобрел
термос? Бывший парижский коммунар. Он жил в изгна-
нии в Англии, где пребывала и Луиза Мишель. Опа очень
любила кофе, пила его почти ежечасно, и коммупар, друг
ее, изобрел для нее термос, чтоб она всегда имела горячий
любимый напиток.
420
— С Луизой Мишель вы, наверное, выступали на ми-
тингах?
— Да, выступал. Я со многими, Катенька, выступал.
С Бернардом Шоу, Уильямом Моррисом, с Элеонорой
Маркс, с Элизе Реклю.
Он смолкает, увидев, как идут к нему из далеких ми-
нувших лет названные друзья, как за ними появляются
другие заграничные его товарищи — Петр Лаврович Лав-
ров, Жан Грав, Эмиль Готье, Джемс Гильом, спасший
его в Бельгии от ареста... А вот он сидит уже за столом с
Верой Фигнер и Германом Лопатиным, а напротив —
толстый сладострастник Азеф, чудовище порока, пред-
ставшее перед третейским судом за предательство и про-
вокацию, за подлость, какой еще свет не знал. Отврати-
тельная наглая усмешка, кривящиеся мокрые красные
губы. Прочь, прочь, нечисть!
— Катя, выведите его, уберите!
— Кого, Петр Алексеевич?
— Да вот он... Фу, исчез, слава богу. Спасибо, Катя.
Помогли избавиться. Заговорили, и он убрался. Предстал
один мерзавец. Мы с Верой и Германом судили когда-то
провокатора. Теперь уж нет его в живых. Подло жил,
нелепо умер. Дайте, голубушка, попить.
— Может быть, поедите что-нибудь? Есть свежая
рыба, посыльный Совнаркома привез. Приготовить?
— Рыба? Рыбы, пожалуй, поел бы. Тургенев в Пари-
же славно когда-то меня угощал. С каким-то особым
соусом. Такой поел бы.
Катя вышла и через несколько минут привела Софью
Григорьевну, оживленную и радостную.
— Петруша, дорогой, ты захотел рыбы? Как тебе при-
готовить? Какой соус был у Тургенева?
— Нет, Соня, так вам не приготовить. И я уже не
хочу рыбы. Жажда.
Софья Григорьевна поникла, потемнела.
421
— Ну хорошо, хорошо, сварите уху,— поспешил он
успокоить ее.— Ухи, пожалуй, поем. Соня, родная, мне
больно на тебя смотреть. Зачем так убиваться? Сколько
раз тяжело болел — выкарабкивался. Выкарабкаюсь и
теперь.
— Я верю, друг мой, поправишься. Пойду варить уху.
Петр Алексеевич проводил ее взглядом, закрыл глаза
и сразу, увидев голубенький лист бумаги, начал писать.
Надо же было все-таки справиться с главной мыслью,
облечь ее в ясную, единственно подходящую ей словес-
ную форму. Он быстро написал абзац. Прочитал его —
бессмыслица. О, какая мука!
— Петр Алексеевич, вам тяжело? Вы стонете. Прими-
те, пожалуйста, укол.
— Как все-таки тяжел процесс умирания! — вздох-
нул он.
— Вы не умрете, Петр Алексеевич.
— Я уже умираю, голубушка... Странно — никакого
страха. Жаль только, что не закончил последнюю книгу.
Зато дожил до революции и убедился, что мир будет пе-
рестроен, о чем всю жизнь говорил и писал. Да, мир будет
перестроен. Что-то удалось и мне для этого сделать, как
и моим давним друзьям, погибшим в пути. Ничего не
сделали бы, остались бы виноватыми перед народом.
Ныне нам отпускается. Я умираю свободным на родине.
Боже, как я рвался, когда появилась первая возможность
вернуться не в тюрьму!.. Катенька, повремените с уко-
лом. Мне уже легче. Совсем легко. В голове так ясно...
Да, возможность-то появилась, но оказалась обманчивой.
Скоро друзья стали писать — ни в коем случае не возвра-
щаться. А мы уже книги упаковывали.
И он увидел себя, Соню и Сашу в Бромли, в лондон-
ском пригороде, в маленьком двухэтажном доме, в кото-
ром сразу, как только дошли вести о московских
баррикадах пятого года, рухнул весь уют, устоявшийся
422
за долгие годы. В комнатах беспорядочно громоздились
дощатые ящики, валялись выброшенные из шкафов не-
нужные вещички, клочья бумаг. Опустели книжные пол-
ки. Оборвалась работа над «Этикой», тогда только что
начатая. В домик один за другим забегали возбужденные
друзья, кипели, спорили. Одни видели в нарастающих со-
бытиях России начало великого переворота, который опро-
кинет вековую деспотию. Другие не верили в силу вос-
стающих рабочих и крестьян, предсказывали неизбежный
разгром всего русского революционного движения. Одни
эмигранты готовились к выезду, другие хотели сначала
хорошо разузнать, какова будет в действительности амни-
стия^ объявленная перепуганным императором.
Он рвался на родину, но вынужденно задерживался
в Лондоне. Он хотел перед отъездом возобновить связь
(после недавней размолвки) с женевскими издателями
«Хлеба и воли» и склонить этих товарищей к тому, чтоб
они в дни революции призывали русских анархистов к
организованной борьбе, а не к террору, не к частным
захватам имуществ. Главная сила революции, разъяснял
он, не в материальных средствах, а в ее нравственном
величии, в величии ее цели — завоевании свободы и жиз-
ненных благ для народа. Он написал и опубликовал
статью о русской революции, выявив замечательную ее
черту — пробуждение народных масс, ведущую роль про-
летариата. Он пытался обратить «Хлеб и волю» в такую
газету, которая помогла бы русским анархистским груп-
пам объединиться в истинно революционную партию.
Но женевские «хлебовольцы» не спешили делом ответить
на его настойчивые горячие призывы. А друзья из России
уже писали о поражениях революции, о правительствен-
ной расправе, о повальных арестах. Они настаивали — не
появляться в России. Книги Кропоткина, писали они,
прорвались, но сам он немедленно будет схвачен, как
только пересечет границу. Соня Лаврова категорически
423
запретила возвращаться. «Черт с ним, с таким отече-
ством!»— заключила она одно из своих писем. «Папа, ты
не поедешь,— заявила юная Саша,— поеду я, разведаю».
И она поехала. Но даже и дочь не впустили в Россию.
Отцу пришлось отказаться от выезда из Лондона. Он
опубликовал статью «Террор в России», полную гнева к
русскому правительству и боли за жертвы расправы. По-
том он выехал в Париж, чтоб наладить выпуск листков
«Хлеба и воли» (газета бесславно скончалась) и поддер-
жать революционный дух французских рабочих.
И вот он в доме Всеобщей федерации труда. Входит
в большой зал, битком набитый. Люди встают, гремит
овация, несутся крики: «Вив Кропоткин!» Кто-то берет
его под руку и ведет на эстраду, где в табачном дыму
стоят и рукоплещут трое — юрский друг Джемс Гильом,
парижский соратник Жан Грав и поэт Эмиль Пуже, ре-
дактор «Голоса труда». Они обнимают его. И Грав обра-
щается к залу: «Товарищи, мы собрались сегодня встре-
тить всемирно известного революционера, друга трудово-
го народа, которого двадцать лет назад власти изгнали из
Франции...» Говорил Грав взволнованно, горячо. Гость
смигивал слезы. Но вот он вышел из-за стола, выдвинул
стул и оперся обеими руками на гнутую спинку. И услы-
шал свой дрожащий, вибрирующий голос. «Дорогие то-
варищи, друзья! Европа ускоренным ходом идет к ре-
волюции. Революционное движение захватывает все но-
вые страны, распространяется все дальше на восток. Не
надо бояться поражения русской революции, она вновь
разгорится через несколько лет. Да, разгорится, явит не-
сокрушимые силы и потрясет весь мир!»
— Петруша, что с тобой? — Прохладная рука прикос-*
пулась к его горячему лбу. Он увидел над собой склонен-»
вую жену.
— Что ты встревожилась? — сказал он.
— Ты кричал, что-то говорил. Приснилось что-нибудь?
424
— Нет, я вспоминал. Ты прервала разговор с фран-
цузскими рабочими. Где сестра Катя?
— В столовой пьет чай. Ты не хочешь, чтоб я с
тобой сидела?
— Хочу, Соня. Хочу, родная. Но тебя тревожит всякий
пустяк.
— Хорошо, я не буду тревожиться. Ухи принесла.
Поешь.
Она покормила его и ушла. Пришла Катя.
— Как с уколом, Петр Алексеевич? Еще повременить?
— Да, повремените, голубушка. Мне хорошо. В голо-
ве опять так ясно, светло.
Его голубые глаза, заметила Катя, были сейчас тоже
необыкновенно ясны. И весь он со своей белой серебря-
щейся бородой был ясен и светел.
— Значит, дело идет на поправку, раз хорошо себя
чувствуете,— сказала Катя.
— Едва ли,— сказал он.— Говорят, перед смертью
становится так легко. Что это за книга у вас?
— Ваша «Мораль анархии».
— Ну почитайте, почитайте, а я подумаю. Пройдусь
еще по дороге, по которой шел к этому одру.
И он опять перенесся в Париж. Но увидел уже не
большой людный зал, а маленькую комнату бистро. Дру-
жеское скромное застолье. Фрукты, дешевое крестьянское
бордосское вино. Пылающий камин. Оживленный разго-
вор с итальянскими и французскими рабочими. Как заду-
шевны были эти разговоры! Вечера он проводил с рабочи-
ми, а днями готовил с товарищами-анархистами издание
листков «Хлеба и воли». Издание было налажено, и он
вернулся в Англию. В Лондоне собрался съездик рус-
ских анархистов. Собралось всего несколько человек. Он
пытался оживить русское анархическое движение, нрав-
ственно оздоровить его, отвести от террористических актов
и мелких экспроприаций, повернуть к народным массам.
425
Однако он видел тщету своих речей и чувствовал себя
одиноким среди «единомышленников». Вскоре его при-
гласили в церковь Братства гостем на съезд русских со-
циал-демократов. Он послушал жаркие споры Ленипа и
его сторонников с меньшевиками и понял, что в будущей
революции главной силой станут большевики. Ни с ними,
ни с другими партиями полемики он не затевал, чтоб не
вносить разобщения в общую борьбу. Горько было ему
сознавать, что он так и оставался в стороне от практиче-
ских революционных дел России. И как раз в это время
ему начало отказывать сердце. Врачи предписали берег
Ла-Манша. Он поселился в курортном Брайтоне и взялся
за книгу, которая должна была завершить его теорию
анархии и внести ясность в воззрения тех ее сторонников,
в чьих умах она так неузнаваемо искажалась. Он хорошо
знал учения предшественников от Зенона до Бакунина и
продолжал развивать свою идею анархического комму1-
низма (в противовес индивидуалистическому анархизму).
Исследуя природные и общественные явления, он рассмат-
ривал анархию не просто как свободу человеческих дей-
ствий и не только как идеал свободного (безгосударствен-
ного) социального строя, но и как мировоззрение, как фи-
лософию природы и общества. Он писал «Современную
науку и анархию». До этой книги им столько было уже
написано газетных и энциклопедических статей, столько
научных обозрений, очерков и трудов, что, если бы издать
их все вместе, собрание сочинений заняло бы, пожалуй,
с яолсотни томов. Его прошлые исследования, географиче-
ские, геологические, биологические, генетические, истори-
ческие и социологические, позволяли ему привлекать са-
мые разнообразные научные доводы в работе над этой
книгой и в подготовке следующей—«Этики». Сосредото-
чить все силы на теории ему, однако, не удавалось. В его
маленький уютный двухэтажный дом постоянно приезжа-
ли и приходили люди. Он мог бы, конечно, запираться от
426
них в кабинете, но ведь его самого, человека общительно-
го, тянуло к ним неудержимо. С одинаковым радушием он
принимал европейского ученого и русского интеллигента-
революционера, лондонского рабочего и курортника, ка-
кого-нибудь крестьянина из соседнего поселка... Иерархи-
ческое отношение к людям ему по природе было чуждо.
Перед обедом он стремительно сбегал по крутой лесенке
к посетителям и с ходу врезался в разговор. Революция
и грядущее свободное человечество — об этом мог гово-
рить беспредельно много и долго. Только поздним вече-
ром он возвращался к своим рукописям. Книга разраста-
лась, сокращалась, дополнялась, исправлялась, переписы-
валась. Несколько лет он отдал этому капитальному труду.
И закончил его накануне войны. А дальше? Дальше —
всесветная катастрофа. Война, обрушепная на мир Гер-
манской империей. И он, «рыцарь шовинистической бит-
вы», пошел с пером и трибупными речами в наступление
па «европейских гуннов». В защиту Франции, от которой
он ждал новой революции. За Россию, где должно было
повториться то, что грянуло в девятьсот пятом. В годы
войны совсем оборвалась его связь с революционным дви-
жением родины. Пока кайзеровская Германия не будет
сокрушена, русская революция не повторится, считал ои.
И ошибся. Но ошибка оказалась для него никак не до-
садной, когда ее вскрыла действительность. Однажды,
прочитав наиболее полное сообщение о февральско-мар-
товских петроградских событиях, он сбежал с шальным
топотом и треском по деревянной лесенке в гостиную, где
жена сидела за столом с двумя русскими эмигрантами.
— Друзья! — крикнул он, потрясая газетой.— В Рос-
сии — революция! Конец монархии. Теперь уже конец.
И не только монархии. Эта революция сметет капитал,
сметет и дворянство. Рухнула империя. Соня, едем в
Россию. Дорога наконец открылась. Едем!
...И началась упаковка книг. Купили пятьдесят доща-
427
тых ящиков. Упаковывали трое — он, жена и прислуга.
Саша была уже в России. Вторая ее попытка уехать, за-
думанная через полтора года после первой, удалась. Про-
жив несколько лет в Петербурге — Петрограде, дочь лишь
незадолго до революции разузнала и сообщила, что амни-
стия девятьсот пятого года действительно не коснулась
опаснейшего преступника Кропоткина, что его ждет на
родине сто вторая статья уголовного уложения.
— Не дождалась,— сказал больной, улыбнувшись.
— О ком вы, Петр Алексеевич? — спросила Катя.
— О сто второй статье. Ждала меня и не дождалась.
Сама сгинула вместе со всеми законами империи. Придет
время, когда не будет ни государства, ни его законов.
Кто-то стукнул в стекло окна. Больной, чуть припод-
няв с подушек и повернув голову, увидел галку, севшую
на наружную сторону подоконника. Птица тут же улете-
ла. Зачем она за1лянула в комнату? Кого-то ищет? Может,
знакомых грачей, давно улетевших?.. Он вспомнил, как
осенью галки провожали грачей. Огромная стая (тысячи
птиц) кружила в синей высоте, и небо казалось морским
водоворотом, захватившим множество каких-то черных
хлопьев. Грачи парили молча, а галки возбужденно вскри-
кивали, точно напутствовали своих сородичей перед их
трудным и опасным перелетом. То было прощальное еди-
нение пернатых, подтверждающее природный закон взаим-
ной помощи.
— Читаю вот и думаю, когда придет такое время? —
спросила Катя.
— А это теперь будет зависеть только от народа,—
сказал Петр Алексеевич.— Считаю, государство можно
отменить уже теперь. Советы — это прекрасно. Они созда-
ны самим народом. Это начало самоуправления. Народ
скоро раскроет свои творческие силы. Ах, как не хо-
чется уходить! — Он рывком поднялся, но тут же упал
на подушки, потеряв сознание.
428
И в следующие сутки он не раз терял сознание, ли-
шался речи, однако вновь обретал то и другое. Однажды
ночью, под утро, он попросил куриного бульона и выпил
полную чашку. Потом лег навзничь, сомкнул на груди
руки. Задумался, что-то вспоминая.
— Что, гражданская война кончилась? — спросил он.
— Нет, остался Дальний Восток,— сказала Софья Гри-
горьевна.
— Ну, это уже полная победа... Но я почему-то не
радуюсь. Вернее, радуюсь, но только умом. Странное
равнодушие. Ко всему. Чувства ушли. Природа мудра,
избавляет... Соня, не плачь... Я пойду. Где он? Пускай
подождет. Иду, иду.— Он повернулся к спинке дивана и
закрыл глаза. И сразу увидел голубенький линованный
листок. А, вот он. Надо дописать, выразить. Сейчас, сей-
час. Но голубенькая бумажка куда-то исчезает. А являет-
ся рабочий Игнатий Бачин в нагольном полушубке и
заячьей шапке. «Идем, Бородин».— «Куда?» — «В нашу
общину». И Бачин ведет в зеленые поля с редкими кра-
пинами желтой сурепки. За хлебами открываются черные
пары. «Вот здесь будешь работать,— говорит Бачин.—
Четыре часа в день, как всем предлагал. Или не хочешь?
Вернешься в Петербург читать лекции?» — «Нет, я в ту
жизнь вернуться не могу. Остаюсь. А где ваши люди?» —
«Еще отдыхают».— Бачин показывает рукой вдаль. Там
виднеется большое село. Красные черепичные крыши
освещены солнцем, только что выкатившимся из-за холма,
но еще затянутым багровой облачной пеленой. Перед
селом — огромный пруд, и по розовой воде движутся
белые вереницы гусей. Солнце высвобождается из пелены
и заливает все таким ослепительным светом, что в нем
мгновенно растворяется весь мир. Не видно уж ни зеленых
полей, ни черных паров, ни розового пруда с белыми гу-
сями. Один сияющий свет. Свет во всей вселенной.
Таруса, 1981—1984 гг<
В 1986 году в серии
«Пламенные революционеры»
выйдут следующие книги:
Соломон Демурханашвили
«Солнцеворот»
Повесть об Авеле Енукидзе
Николай Кузьмин
«Огненная судьба»
Повесть о Сергее Лазо
Анатолий Левандовский
«Первый среди равных»
Повесть о Гракхе Бабефе
Радий Фиш
«Спящие пробудятся»
Повесть о Бедреддине Симави
Юрий Чернов
«Сподвижники»
Повесть о Пантелеймоне Лепешинском
Алексей Эйснер
«Человек с тремя именами»
Повесть о Матэ Залке
Шеметов А. И.
Ш-46 Искупление: Повесть о Петре Кропоткине. —
М.: Политиздат, 1986.— 429 с., ил.— (Пламенные ре-
волюционеры) .
Ш
0505020000—093
'	152—86
079(02)-86
Р2+9(С)16
84Р7+63.3(2)51
АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ
ШЕМЕТОВ
ИСКУПЛЕНИЕ
ПОВЕСТЬ О ПЕТРЕ КРОПОТКИНЕ
Заведующий редакцией В. Г. Новохатко
Редактор Г. Е. Щербакова
Младший редактор М. В. Водолагина
Художник А. Б. Архутик
Художественный редактор В. И, Терещенко
Технический редактор И. А. Золотарева
ИБ № 3107
Сдано в набор 20.11.85. Подписано в печать 10.03.86. А 00047. Формат
70x108V32. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Обыкновенная новая».
Печать высокая. Усл. печ. л. 19,51. Усл. кр.-отт. 23,36. Уч.-изд. л. 19,91.
Тираж 300 тыс. экз. Заказ М 573. Цена 1 р. 50 к.
Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Типография изд-ва «Уральский рабочий».
620151, г. Свердловск, пр. Ленина, 49.


г<
irlllll
ItlEIIII

Н ИМ