Михаил БАКЛАНОВ МЕЖ ДВУХ АМЕРИК

Михаил
1 р. 80 к.

Михаил Бакланов был ре-
портером в Панаме почти
четыре юла.

Его вилял на страну.

..г4Й

«Ресиуб тки чикроскопическач
Па карте мира пупонина
Вечности ко мпас

Конкисты мост

В бесбрсмсности ча.чк .»

Новости

Михаил
БАКЛАНОВ

|Наво<^'

Москва, 1991
ББК 26. 89 (7)

Б19

© М. Бакланов, автор текста и фотографий, 1991

© О. Семенов, художественный оформитель, 1991
От автора

В ночь с 25 на 26 декабря (в Панаме был день 25-го)
мне в Москву дозвонилась Итсель. Уже вторую
неделю московская телефонистка повторяла моно-
тонно: «Связь с Панамой прервана». Но оттуда, из
Панамы, оказалось возможным дозвониться.

— Вчера было рождество,— сказал я.

— Да, рождество. Ты знаешь, я не смогла ку-
пить детям подарков.

Старшие все поняли, а Адриане пришлось объяс-
нить, что Санта-Клаус не может прийти в Панаму
из-за войны. И тогда она тоже поняла...

На фотографии, которую я храню, мой младший
сын, Илюша, и Адриана, младшая дочь Итсель,
счастливые, шлепают ладошкрми по упругой коже
тамтама; за ними ослепительно багровое солнце
падает в неправдоподобно синий океан. Как в сказке.
Это было совсем недавно, в маленькой, благополуч-
ной стране, на узкой полоске земли меж двух океа-
нов. Этой страны, этой Панамы, уже нет.

В ночь на 20 декабря 1989 года (в Москве был день
20-го) американские самолеты бомбили Панаму. Га-
зета «Вашингтон пост» сообщила, .что Пентагон
испытал какие-то сверхсекретные истребители-
бомбардировщики при атаке на базу Рио-Ато. Еще
бомбили Чорильо, где расположены центральные, ка-
зармы сил национальной обороны. Вокруг казарм —
самый густонаселенный район столицы. Три школы.

Наутро в морг только одной больницы Санто-
Томас, по соседству с посольством США, было свезе-
но 53 трупа. В следующие дни погибших подбирала
прямо на улицах специальная команда американской
армии вторжения; их свозили в неизвестное место и
тайно хоронили. У тех немногих иностранных жур-
налистов, что оказались в Панаме в эти дни, амери-
канские солдаты отбирали фотоаппараты и удосто-
верения. Свободно ходить по городу могли только
американские репортеры. Но они предпочитали си-
деть на американской военной базе, пользуясь сюже-
тами, отснятыми военными операторами южного
командования Пентагона.

В первый же день вторжения, когда еще шли бои
в отдельных районах столицы, город был отдан на
разграбление уголовникам. В маленьком уютном
«дворце цапель» не осталось ни одной вилки из столо-
вого прибора. Разбивая витрины магазинов, мародеры
тащили все, что попадалось под руку. Не осталось
ничего от изобилия богатейших супермаркетов «Га-
го» и «Рей», опустели склады предновогодних подар-
ков в аптеках «Арроча». Всеми позабытые, сиротли-
во жались друг к другу настоящие северные елки,
завезенные к рождеству из Канады. Со всем, что
создавалось годами упорного труда, варварство по-
кончило за несколько часов.

И гибли люди. Гибли солдаты, не сложившие
оружия, ополченцы, взявшие в руки автоматы, не
зная точно, как с ними обращаться. Гибли дети и
женщины под бомбежкой.

Гибли и те, кто в первые часы вторжения при-
ветствовал «освободителей». В бывшей американ-
ской зоне канала компания молодых парней устроила
по этому случаю веселую попойку. Наутро один из
них возвращался домой. Его застрелили американ-
ские солдаты в тот миг, когда он радостно при-
ветствовал их. У своего дома в районе Паитилья
панамскими ополченцами был застрелен молодой
американец, живший здесь со своей женой-панамкой.
Он стал одним из немногих американских граждан,
убитых во время вторжения. Оба погибших—
племянники видного деятеля оппозиции, ждавшего
прихода американцев, как манны небесной.

Президент Буш объявил, что цель вторжения —
восстановление демократии в Панаме. За час до на-
чала бомбежки, находясь на американской военной
базе, лидер оппозиции, Гильермо Энддра, провозгла-
сил себя Новым президентом Панамы: Тот самый
д Гильермо  Эндара, безобидный толстяк по кличке
Сладкая булочка, который еще совсем недавно
устраивал показательную голодовку протеста в
«стиле Ганди», как он выразился. Он сидел в глубо-
ком кресле за стеклянной витриной высотного зда-
ния «Вальярино», и толпы сторонников оппозиции
приходили смотреть, как он сбрасывает вес, и газе-
ты шутили, что вовсе это не голодовка, а диета,
которую ему предписал врач ввиду неминуемого ин-
фаркта от ожирения. Этот безобидный толстяк, у
которого когда-то я брал интервью, а он мило под-
шучивал над своим животом, благословил американ-
ское вторжение и, прячась, как вор, на американской
базе, провозгласил себя президентом. Через час нача-
лась бомбардировка. Фарс стал трагедией.

«Мир наблюдает и судит о каждой стране не по
тому, что она хотела бы, что бы мир услышал, а по
тем действиям и политике, которые он видит». Эти
верные слова — из интервью президента Рейгана
журналу «Огонек» накануне его приезда в Москву в
1988 году. Президент, назвавший нас «империей зла»,
был готов отказаться от этого, изобретенного им
словосочетания. Что вселяло надежду на лучший
мир, более справедливый, разумный, где политики не
будут убеждать друг друга в справедливости своих
доктрин и формулировок войнами в малых странах.

Незадолго до вторжения в Панаму президент
Буш встречался на Мальте с нашим лидером и тоже
говорил абсолютно верные слова о справедливости,
демократии, о том, что не силой надо добиваться
перемен в мире. А между тем в Пентагоне уже была
спланирована в деталях панамская операция. Это
потом станет известно, что она готовилась давно, а
тогда мир ничего не знал об этом и радостно
приветствовал встречу двух руководителей, прошед-
шую под знаком нового мышления. Как быстро мно-
гое забывается, как быстро надежда вытесняет
точное знание. За это всегда кому-то приходится
расплачиваться. В том новом мире без насилия,
который начали строить, не нашлось места крохот-
ной Панаме. Ее бомбили суперсовременные бомбарди-
ровщики, и кто-то доложил, что испытание техники
прошло успешно.

Итсель, прощаясь, говорит: «Мне пора за деть-
ми. Они у соседей, надо забрать их до наступления
комендантского часа. Мы привыкаем жить в услови-
ях комендантского часа».

Где же тот новый мир, приход которого мы так
радостно приветствуем?

Эта книга была начата в Панаме, окончена в
Москве, после того как я вернулся из Панамы
2 ноября 1989 года. Вторжение произошло потом.

Это рассказ о той Панаме, которой уже нет и,
боюсь, никогда больше не будет. В ночь с 19 на 20
декабря началась другая Панама, другая жизнь, ко-
торой я не знаю и о которой писать не имею права.

«Ты понимаешь, что прошлое, начиная со вчераш-
него дня, фактически отменено?» Так у Джорджа
Орузлла.

Если есть какой-то смысл в этой книге, то он в
том, чтобы прошлое Панамы не было отменено.

Я посвящаю ее Итсель Веласкес, панамской жур-
налистке, которая так любила свою Панаму. Ту,
прежнюю Панаму, которой больше нет. Панаму,
которую и я во многом увидел глазами Итсель.
Страна,
живущая
без прогнозов
погоды

Эта страна

Снов неисполненных,

Дней дождливых...

Херардо Малона, панамский поэт

Январь 89-го был в Панаме дождливым. Для
панамца дождь в январе, что для нас снег в
июле. И все же в разгар панамского лета
зарядили дожди.

Уже кусты бугенвилии окутались воз-
душными облачками красных, оранжевых, фиолето-
вых цветов. Бугенвилию здесь называют веранерой,
и это не случайно. «Верано» — по-испански лето, в
названии определен сезон цветения бугенвилии. Ма-
ло что на свете может соперничать в постоянстве с
тропической природой. Цветы расцветают лишь
тогда, когда кончаются ливни. Лепестки опадут в
пик жары, где-то в апреле, и трава пожухнет, холмы
пожелтеют. Но уже грядут майские дожди, и новая
зелень пробивается из раскаленной земли. Поэтому
и говорят панамцы: «Зимой все зеленеет».

А разве не странно вообще упоминание зимы в
тропиках? Наполеон советовал своим законодате-
лям: «Пишите коротко и непонятно». Именно так и
поступили в Панаме: вместо двух слов — «сезон
дождей» — произносят одно — «зима». Коротко и
непонятно для иностранца, точно и совершенно оче-
видно для местного жителя, ибо «зима» и «дождь»
здесь одно и то же.
Общепринятые географические понятия абсо-
лютно безразличны панамцу. Что из того, что стра-
на расположена в северном полушарии: даже ребе-
нок знает, что лето начинается в январе, потому что
в январе цветет веранера. Весна и осень? Их вообще
здесь не бывает. Смена времен года происходит в
Панаме в два раза медленней, и оттого кажется, что
медленней течет само время.

В конце концов к этому привыкаешь. И вслед за
панамцами удивляешься январскому дождику. Но,
кажется, невозможно свыкнуться с ощущением оста-
новившегося времени, вязкого и тягучего, подобно-
го влажному воздуху тропиков.

Время в Панаме — невидимый маятник: вправо-
влево, зима—лето. В январе 89-го время застыло в
положении «зима», и это рождало какое-то трево-
жное предчувствие. Память не сохранила никаких
событий того месяца, но иррациональное ощущение
тревоги запомнилось хорошо.

В Никарагуа, где климат сходный, дожди в янва-
ре, по народному поверью, предвещают землетрясе-
ние. В Панаме землетрясений не бывает, но тревога
висела в воздухе, из которого наступившее лето не
смогло выжать влагу.

Листая записи предыдущих лет, наткнулся на
т^акую: «Панама, 7 января 1987 г. В вечернем выпу-
ске теленовостей диктор пятого канала сообщил: «В
Панаме лето. А чтобы нам еще больше ценить свой
климат, напомним: ночью в Москве было 39 граду-
сов ниже нуля!» Телевизионный диктор выбрал для
примера Москву не потому, что там в этот день
было холоднее всего по сводкам. Просто для него
Москва ассоциировалась с чем-то слишком уж дале-
ким. Мало кто в Панаме слыхал, что всего в пятиде-
сяти километрах от их столицы есть точка, не обо-
значенная на карте, и называется она тоже Москва.
И почему бы не начать знакомство с этой удиви-
тельной страной именно с Москвы панамской?

— Далеко ли до Москвы будет, сеньор?

— Докуда?

Пожилой крестьянин снимает «панаму», то есть
узкополое панамское сомбреро, вертит ее в руках.
отирает пот со лба и вновь водворяет «панаму» на
место.

— Москва,— повторяет он, удивляясь непривыч-
но звучащему названию.— Нет, сеньор, такого в
наших местах не слыхивали...

Говорят, язык до Киева доведет. Но это если
искать Киев на Днепре. А если Москву разыски-
ваешь рядом с Панамским каналом? Что толку от
адреса, записанного в блокнот: пос. Москва, кор-
рехимьенто Эль-Арадо, район Ла-Чоррера, пров. Па-
нама. Среди холмов, пышущих жаркими испарения-
ми после тропического ливня,— ни дорог, ни указа-
телей. Если не обращать внимания на пальмы, оран-
жевые пятна цветущей веранеры и прочие приметы
тропиков — полное ощущение потерянности во вре-
мени и в пространстве. Форсируем на «джипе» пол-
новодную лужу с вывороченными по краям пласта-
ми блестящего жирного краснозема. Поодаль стоят
две женщины, по их жестам можно понять, что они
спорят: проедем или застрянем в грязи? Ну совсем
как у Гоголя: доедет ли колесо чичиковской брички
до Москвы. А может, Гоголь потому и вспомнился,
что мы Москву разыскиваем.

После долгих расспросов, предваряемых вежли-
выми разговорами об урожае маиса и необычно
сильных в этом году дождях, наконец получаем
ориентир — курятник на холме. Как увидим курят-
ник, значит, почти у цели.

Курятник неожиданно оказался настоящим агро-
индустриальным комплексом. Тысячи птиц разгули-
вали под красными светильниками, но если не счи-
тать их птичьих душ—нигде ни души. Еще полчаса
карабкаемся в гору по змеиной тропке, и вот —
лай собак, вот уже и Москва.

Мои сведения об этом населенном пункте, если
не считать туманных слухов, основывались исклю-
чительно на переписи населения Панамы 1980 года
(последней), из которой, в частности, почерпнуты
следующие данные: количество домов — 3;
народонаселение —21 человек; домов с земляным
полом — 3; домов без водопровода и электроэнер-
гии — 3; домов без радио — ни одного. Из семерых
детей лишь двое ходят в школу, и только четверо
взрослых имеют работу. Десять человек — пол-
ностью неграмотные.

Что же зго за .поди, панамские москвичи? Что
это за место такое, где нет электрическст о света, ко
в каждом доме радиоприемник? Откуда здесь, под
небом тропиков, появилась Москва?

В странах, где много омитранзсв (Панама как
раз такая страна), обычно иностранные названия
сьязаны с главными миграционными потоками Бы-
ло бы естественно найти на карте Панамы, скажем.
Мадрид Но нег Мадрида С точки зрения историче-
ской в Панаме, испытывающей сильное влияние
США, логично было бы ожидать возникновения
Вашингтона, Нью-Йорка или Майами. А их не было
и нет. Зато есть Париж и Старый Париж. Есть
Лондон, Рим, четырнадцать Ьуэнос-Айресов. Ну и,
наконец, есть Москва, хотя иммигрантов русского
происхождения в Панаме можно пересчитать по
1альцам

Ну что ж, познакомимся с «земляками».

Хуан Кабальеро и Фермина Медина встретили
нас радушно, как встречаю незнакомых людей по-
всюду в панамской провинции. Угостили ничей —
мут ы и сладковатым напитком из толченой кукуру-
зы. Кроме двух стариков в хижипе был еще маль-
чик. На склоне холма паслась кобылица с жеребен-
ком. Куры расхаживали в тени матового тереиэ
Здесь же примостились две собаки, черная и белая.
Вот и все население панамской Москвы, заметно
сок ратившееся с момента последней переписи.

Нашему появлению не удивились. Оторванные
от внешнего мира, единственная связь с которым -
старенький транзистор, обитатели Москвы вообще
мало чему удивляются. Где-то, почти за гранью
памяти, осталась другая жтгзнь, рыбацк а я деревуш-
ка на берегу Тихого океана многолюдье, золоти-
стый морской песок, шум прибоя. Весь мир сузился
до пределов вечнозеленой торы, поросшей буйной
растительностью. В сухую пот оду с ясс виден сосед-
ний холм и курятник на нем. Когда серая пелена
дождя накрывает гору, виден только очаг из глад-
ка, х валунов и закопченные горшки на кем. В дождь
Фермина и Хуан остаются наедине с мальчиком, со
10 своими курами, собаками хобылицей и жеребенком.
отрезанные от остального мира на долгие недели и
месяцы.

Где-то там, за дождем и холмами, остались их
семьи, дети, братья, внуки. Все, кто мог уйти, ушли
из Москвы в поисках лучшей доли. Остались Хуан
Кабальеро, Фермина Медина и мальчик Хустино
«Джуниор» Диас. Последние обитатели панамской
Москвы не родственники по крови. Они родственни-
ки по судьбе.

Так и живут, не считая дней и лет. Хуан лишь
почесал в затылке, когда я поинтересовался, сколько
ему лет. «Можно документы поискать»,— робко
предложила Фермина, но старик не двинулся с ме-
ста. На вопрос, сколько лет мальчику, я получил
более определенный ответ: «Примерно пять».

— Откуда сами будете?—вежливо поинтересо-
валась Фермина.

— Из Москвы.

Мой ответ долго обдумывался под завывание
ветра, свободно входившего в хижину без дверей.
«Ближе всего к нам Рио-Пескадо. Дальше Чоррера.
Москвы поблизости нет. Стало быть, вы из другой
Москвы. Издалека, значит». Придя к такому заклю-
чению, Фермина осталась довольна собой и, улыб-
нувшись, совершенно успокоилась. На лице Хуана
вообще ничего не отразилось.

Более следуя законам гостеприимства, нежели из
любопытства, Фермина стала расспрашивать о той,
«другой Москве». Велика ли, что за люди там живут
и говорят ли, «как мы, по-христиански». Неожидан-
но Хуан подал голос: «Не врет он. Есть другая
Москва. Я сам по радио слышал». Но даже он,
живущий на этой горе «лет сорок, а может, и боль-
ше», не знает, почему их поселок называется Моск-
вой. «Так люди назвали».

Потом разговор зашел о дождях, о маисе, почат-
ки которого были сложены в шалашике на просуш-
ку. Напротив хижины телепалась привешенная к
ветке пластиковая коробка из-под молока.

— Для чего это?—спросил я.

— А, коробочка,— обрадовалась Фермина.—
Это так, для веселья. Когда ветер дует, весело смо-
треть на коробочку, как она вертится...

Жарко светило солнце. Пестрая змейка выползла
погреться на камень. Высоко в небе парили стервят-
ники. Мы спустились по тропинке к оставленному у
подножия горы «джипу» и уже через час сидели с
моим спутником, директором газеты «Баяно»
Эфраином Рейесом, в придорожном ресторанчике и
пили запотевшее на жаре холодное пиво. «Скорее
всего, Москвой этот поселок назвали во время вто-
рой мировой войны. Тогда слово «Москва» было у
всех на слуху,— говорит Эфраин.— Вот кому-то и
пришло в голову назвать эти хижины Москвой. У
нас вообще любят давать странные названия,
имена».

В тот же день, вернувшись в Панаму, я услышал
по радио экстренное сообщение о надвигающемся
урагане. Циклон приближался со стороны Атланти-
ки. В тот час, вероятно, Хуан, Фермина и Хустино
тоже слушали свой транзистор. И видели черную
тучу, нависшую над горой. А потом мир исчез в
потоках дождя, приемник укутали в кусок клеенки, и
Фермина молилась на иконку святой, вырезанную
из журнала.

Ураган быстро пронесся над Панамой, задев ее
лишь краем, и устремился к северу. В отличие от
других центральноамериканских республик Панама
обращена к океанам не восточным и западным по-
бережьями, а северным и южным. Говорят, именно
поэтому настоящие ураганы бывают здесь раз в сто
лет. Солнце всходит со стороны джунглей на грани-
це с Колумбией и опускается за горами на границе с
Коста-Рикой. А вот зенита оно достигает как раз
над холмом, где под крышей из пальмовых листьев
живут два старика и мальчик, и зовется это их
жилище Москвой.

Часто именно географическим фактором объяс-
няют многие особенности исторического развития
Панамы, с ним связывают и надежды на будущее.
Главный парадокс, пожалуй, заключается в том, что
панамцы не знают, в какой части света они находят-
ся. Житель какой еще страны не может ответить на
этот элементарный вопрос? Панамец же гордится
неопределенностью географического расположения

’ • своей родины, видя в-этой неопределенности некий
12 сокровенный смысл -В историческом^ культурном
отношении Панама, бывшая провинция Колумбии,
тяготеет к Южной Америке. Географически и геоло-
гически она ближе Центральной Америке.

Так говорят ученые. Но коллективное сознание
панамцев питается не научными доводами, а эмоци-
ями. В этом отношении совершенно логичной пред-
ставляется строка из стихотворения панамского
поэта Начо Вальдеса: «Панама — мост мира, сердце
Вселенной». Если бы Начо Вальдес за всю свою
жизнь больше ничего не написал, место в истории и
в сердцах панамцев ему все равно было бы обеспече-
но: с такой точностью он передал мироощущение
соотечественников. «Сердце Вселенной»—это со-
знание уникальности месторасположения своей
страны — в равной степени присуще и неграмотному
рыбаку из провинции Бокас-дель-Торо, и управляю-
щему банком в столице, и лоцману на Панамском
канале, и рабочему на банановых плантациях аме-
риканской компании «Чирики лэнд». Присуще каж-
дому из двух с половиной миллионов панамцев. И,
конечно же, оно неизменно вдохновляет каждого из
пятисот панамских поэтов (откуда это точное число,
спросит читатель, возможно, догадывающийся, что
в Панаме не существует Союза писателей. Союза
действительно нет, но точное число поэтов известно
всем, причем с годами оно не меняется. В этом —
тоже Панама).

В дни мартовского кризиса 1988 года, когда
Панама с ее уникальным стилем жизни и неповто-
римостью национального самосознания, казалось,

прекратила свое существование, а на смену надвига-

лось что-то неведомое и уже потому страшное, я
получил от своего товарища, социолога Гильермо
Кастро, телексное послание. Накануне Гильермо,
ставший в дни кризиса еще и журналистом, пишу-
щим для зарубежных изданий в надежде объяснить
миру, что же происходит в его стране, спросил
устало: «О чем еще написать?» Я посоветовал напи-
сать просто о Панаме, какой он ее себе представ-
ляет. На следующий день телекс в бюро АПН начал
отстукивать эссе Гильермо Кастро, которое вопреки
всем географическим справочникам было -названо:
«Эта карнбская-страна...»	м- .

•' Приведу ив него несколько отрывков^ они позвол
ляют почувствовать вкус, запах «этой карибской
страны». „

Гильермо Кастро: «Столько за последнее время
передается сообщений: и об агрессии, и о сопротивле-
нии ей. Но о Панаме почти ничего не прочтешь. Кажет-
ся, речь идет о стране банкиров, военных — американ-
ских и панамских, политиков в белых костюмах и с
сигарой в зубах,— и все это окружено... ничем. А меж-
ду тем страна эта—один из самых поразительных
уголков Латинской Америки, где живут потомки че-
тырнадцати различных национальностей, где народ-
ная культура богата и разнообразна и имеет ярко выра-
женное национальное лицо. Не случайно Колумб попы-
тался основать здесь первое на континенте поселение
испанцев за четыреста лет до того, как на американ-
ские доллары и трудом антильских рабочих был по-
строен канал.

Чтобы объяснить Панаму, наверное, надо сказать
прежде всего, что это карибская, а не центральноамери-
канская страна. Граница с Коста-Рикой не только по-
литическая разделительная линия. Она еще и вообража-
емый водораздел, отделяющий два различных мира -
культурных, лингвистических, гастрономических. А ка-
кие разные привычки, традиции! До границы — Цен-
тральная Америка индейцев, испанцев, метисов, земля
маисовых тортилий, культурный полюс которой — в
Мексике. От границы — Карибы выходцев из Африки,
испанцев и индейцев, обогащенных влиянием Азин и
европейского Средиземноморья; земля жареных в ма-
сле пирожков и даров моря, культурный полюс
которой — где-то между Кубой и Доминиканской Рес-
публикой. Земля гитары — первая; земля барабана —
вторая...

Испанский — официальный язык этой республики,
жители которой сообщаются между собой еще на три-
надцати языках, от индейских — гуайами и куна — до
хинди и гортанного музыкального английского выход-
цев с Антильских островов. Национальная конституция
провозгласила католицизм религией большинства насе-
ления. Потомки испанцев и метисов исповедуют хри-
стианство с весьма отчетливым привкусом тропиков. А
рядом мусульмане, китайцы со своими религиями, буд-
дисты и целый сонм протестантских сект, каждая из
которых, исключительно она одна, знает верный путь к
спасению. Все верующие, помимо этого, в той или иной
форме проникаются исполненными суеверий и магии
народными верованиями...

Никого не должно удивлять, что на такой земле
самые отличительные черты народа—это беэзабот-
ность и интуитивное ощущение справедливости и не-
справедливости. Первая проявляется в безудержном
стремлении жить легко и весело в условиях зачастую
непростых и даже тяжелых. Вторая — в солидарности с
более слабыми, что дало основание генералу Торрихо-
су* сказать в свое время, что этот народ более жалост-
лив, чем справедлив. И та и другая черта способствует
росту национальной гордости, одновременно сильной и
простой, настолько большой, насколько велики были
трудности, с которыми сталкивались панамцы в про-
цессе формирования нации в противовес стремлению
Соединенных Штатов превратить Панаму в окрестнос-
ти канала...»

Такой видит Панаму один из панамцев. Многим
его соотечественникам этот взгляд покажется точ-
ным. Другие найдут его оскорбительным для себя.
Третьи... Впрочем, в Панаме, как в любой другой
стране, каждый своими глазами смотрит на себя,
хотя в целом панамцам свойственно обостренное
любопытство к взгляду со стороны. Ну а со сторо-
ны тоже можно смотреть по-разному и разным
вещам удивляться.

Латиноамериканец, живущий в сходном с Пана-
мой климате, не удивляется жаре и влажности, но
его поражает обилие и разнообразие товаров в ви-
тринах местных магазинов. Нас, к сожалению, ви-
трины поражают везде, и поэтому встреча с панам-
ской торговлей не самое сильное впечатление, во
всяком случае—не самое оригинальное. Вспоминая
свои первые впечатления от этой страны, я вижу
мокрые пятна на асфальте перед гостиницей. Сухой
сезон, лето — откуда лужи? «Дождь» пролился... из
автомобильных кондиционеров. И потом еще не раз
придется удивляться, как жители тропического го-
рода создали для себя (разумеется, те из них, кому
это по карману) отгороженный кондиционирован-
ный мирок в самом центре адского пекла. Холод-
ный воздух, часто ароматизированный, сопрово-
ждает панамца дома, на работе, в машине, в магази-
не, в банке, куда он попадает из подземных или
наземных многоэтажных гаражей. Кондиционер в

* Омар Торрихос — первый глава военного режима, установив-
шегося в Панаме в 1968 г. в результате переворота. Погиб в
1981 г. в авиакатастрофе. — Ред.
Панаме — не только способ переносить жару, это —
образ жизни. Не будь кондиционеров, кому бы в
голову приходило облачаться в костюмы, как это
делают мужчины в банковском центре, или демон-
стрировать кожаные наряды (примета панамских
модниц)? Это довольно странная закупоренная гер-
метическая жизнь без натуральных запахов моря,
жареного мяса, бензина, приторного аромата
южных цветов, которыми пропитаны панамские
улицы, без солнечного света, отражаемого дымча-
тыми стеклами, без шума и гама толпы, карибской
музыки и всего того, что, собственно, и составляет
неповторимость этого города. Кондиционирован-
ный город — это тоже Панама.

Другое сильное панамское впечатление (вернее,
ощущение неудобства) пришло чуть позже. И связа-
но оно было с полным и абсолютным отсутствием
здесь ... прогнозов погоды. Никто, кажется, еще не
объяснил, почему нас самих так страстно интересует
погода. Есть любители спортивных передач, люди,
интересующиеся политикой, меломаны. Но все мы в
последние минуты программы «Время» приникаем
к экранам телевизоров, чтобы выслушать прогноз,
никак не способный повлиять на жизнь каждого из
нас. Наверное, это следствие тех не столь давних
времен, когда прогноз погоды был едва ли не
единственной новостью на нашем телевидении. А
если синоптики ошибались — кто же не ругал у нас
синоптиков! Как японский рабочий в обеденный
перерыв разряжает запас агрессивности, обламывая
бока чучелу начальника, так москвичи весь свой
нерастраченный общественный пыл изливали на
синоптиков.

В Панаме прогнозы не передают по телевиде-
нию. Их не транслирует ни одна радиостанция.
Единственная газета — «Эстрелья де Панама»—по-
мещает нечто, отдаленно напоминающее прогноз
погоды: она печатает «расписание» приливов и от-
ливов на Тихом океане. Они чередуются каждые
шесть часов, по два прилива и отлива в сутки. Рас-
писание скользящее, но интервалы постоянны. И это
вечное движение, не зависящее от людей с Их бедами,
Лремлешбеии, радосТямн, как сменяемость фаз лу-
ны топке Печатает гааепН»создает чмцутаснне
неподвижности времени. Одно дело видеть в опре-
деленные дни полную луну на небе. Совсем иное —
возможность следить за неуклонным ее ростом или
убыванием по утренней газете. Утренний прилив —
полуденный отлив. Вечерний прилив — полуночный
отлив. Полная луна — серебряная дорожка на чер-
ной маслянистой воде залива. Молодой месяц —
светящаяся подкова на небе, таком же, как вода,
черном.

«Время больше, чем жизнь»,— говорят панамцы.
Природа в тропиках вечна, человек остро ощущает
здесь ничтожную краткость своего жизненного сро-
ка. Мне кажется, что, если бы даже прогнозы пого-
ды в стране вечной жары и имели какой-то практи-
ческий смысл, эстетическое чувство, присущее па-
намцам, не позволило бы им опускаться до таких
банальностей. И есть какая-то мистическая загадка
в том, что «Эстрелья де Панама» ни разу за 140 с
лишним лет своего существования не упустила слу-
чая проинформировать читателя о приливах и фазах
луны. Прагматики скажут, что эта информация
важна для моряков. Наверное, так оно и есть. Но в
стране, где международный банковский центр с его
современной компьютерной техникой мирно ужи-
вается с верой в колдунов и «дурной глаз», не все
можно объяснить прагматически.

Однажды я прочитал в газете заметку, показав-
шуюся если и не совсем невероятной, то, во всяком
случае, сюрреалистической. В городе поймали кро-
кодила. Несколько дней обзванивали местные зоо-

парки, но ни один из них не захотел его взять —
словно речь шла о приблудной собаке. Вот такое
сообщение я прочитал в газете, и мне захотелось

поглядеть на этого крокодила и его новоявленных
хозяев.

Место действия — Педрегаль, пригород Панамы.
Ряды одноэтажных домов, пыльная немощеная ули-
ца, пустыри, заросшие высокой травой. По дороге

встретилась довольно крупная мастерская по ре-
монту автобусов. Раскрашенные пестрыми аляпова-
тыми картинами гиганты автобусы—единственное

яркое пятно, оживляющее картину.

На улице «Н»; (згго. не «энская» улица, а именно
улицами») под марговым.деревом еще стоаяджеде-
зная миска и валялась толстая веревка — все, что
осталось от крокодила, которого накануне моего
приезда увезли солдаты. Молодой парень, участник
происшествия, показал мне также палку, которую
засовывали в пасть крокодилу, чтобы можно было
его связать. Из миски крокодила кормили вареной
юккой. «Мать думала, он не станет есть нашу еду,
но эта тварь всю миску вылизала в момент, видать,
голод пригнал его к людям».

По словам парня, он появился ночью и стал
стучать в дверь соседа хвостом. Сосед вышел, испу-
гался, позвал людей на помощь. Все вместе они
повязали крокодила и оттащили на веревке под
дерево. В рассказе парня — никакого особого удив-
ления, только гордость за свою силу и ловкость —
это он засунул жердь в пасть крокодилу.

Педрегаль, конечно, поселок невзрачный. Но в
нескольких километрах отсюда сверкает огнями меж-
дународный аэропорт, превосходное шоссе соеди-
няет его с центром города, где высятся небоскребы
банковских офисов. Оттуда уж совсем рукой подать
до Панамского канала, порта, где на рейде стоят
суда с флагами всего мира. А тут, в Педрегале,
входящем в столичный округ, буднично и умело
поймали люди крокодила, и, оказывается, это не
первый крокодил, выловленный в Педрегале.

«Вы не расстраивайтесь,— говорит парень.— Я
вот сейчас вас на озеро отведу, там их много».

«Крокодилами интересуетесь?—средних лет му-
лат, у которого мы попросили разрешения пройти
через его участок, внимательно меня рассмотрел,
будто убеждаясь в серьезности наших намерений.—
Ну что же, милости просим. Сами мы на эту дрянь в
жизни бы не глядели. Да куда же от них деться?
Проходите, проходите». И он гостеприимно махнул
рукой в сторону зарослей камыша.

Человек двадцать пришли поглазеть, как ино-
странный журналист лезет на дерево, чтобы оттуда
увидеть крокодила. «Есть бульки на воде? Там, где
бульки, там он и сидит. Нет? Жалость какая...»

С чужим человеком проще говорить о своих
проблемах; с соседями не поделишься, потому что у
них все то же самое. И пока я сидел на дереве,
всматриваясь в мутную воду болотца, мне расска-
зывали, что крокодилы по ночам кур таскают; что
ни день—собаки исчезают, того и гляди ребенка
утащат. Между тем с дерева хорошо было видно,
что ни один из дворов, спускавшихся к камышам, не
огражден даже проволокой. У камышей играли
дети.

«Вот-вот, я и говорю, куда только власти
смотрят,—кричал хозяин-мулат, единственной оде-
ждой которого были поношенные шорты.— Как
наводнение—так эти твари лезут. В прошлый раз
вода дошла до дома, все матрасы унесла. Прибило
их к дому коррехидора, да там и остались. Видно, не
побрезговало начальство нашими матрасами».

«Ты бы лучше штаны подтянул, все-таки с ино-
странцем разговариваешь»,— голос из толпы. Все
смеются.

«К нам депутаты только перед выборами заез-
жают,—продолжал мулат.— А так их не видно, жи-
ви как хочешь. А ведь раньше болота здесь не было.
Как надумали военные строить район на горе, речку
перегородили, так болото и получилось. А уж вся-
кая дрянь в нем быстро заводится... Наша улица
называется улицей «Н». А я бы назвал ее «Калье
дель Ольвидо» — «улицей Забвения» — вот как я бы
ее назвал».

Часто повторяют слова Габриэля Гарсиа Мар-
кеса: «магического реализма» не существует; есть
латиноамериканская, карибская реальность, абсо-
лютно неизвестная остальному миру и потому вос-
принимаемая как фантазия. В один прекрасный день
в сети аргентинских рыбаков попадаются жирафы,
львы, тигрята... Оказывается, в небольшом поселке
на самом юге континента чудовищный ураган смел
шатер бродячего цирка-шапито; на третий день не-
счастных зверей прибило к берегу. Об этом проис-
шествии Гарсиа Маркес узнал из газет.

Читатель панамских газет тоже найдет немало
диковинного. К примеру: в одной из центральных
провинций объявился гигантский тигр-людоед. Сви-
репое животное, правда, никого еще не съело, но
напугало видевшего его крестьянина. Вслед за
тигром-людоедом предметом внимания газет стал
крокодил-альбинос, тоже на редкость свирепый. Но-
вости неприятные сменялись радостными. Так, ста-
ло известно, что в Панаме найдено лекарство от
рака, которое якобы уже стали изготовлять из высу-
шенного мяса акулы. Произведя сенсацию, это сооб-
щение, так же как известия о тигре-людоеде и
крокодиле-альбиносе, никогда более в газетах не
упоминалось.

А в один прекрасный день «Сигло» вышла с
рисованным изображением странного волосатого
существа. Человекоподобный волосатик имел обык-
новение, как стало известно репортерам, совершать
ночные прогулки на велосипеде по окраинам столи-
цы. Однако встречавшие его прохожие и даже дамы
ничуть не были скандализованы явлением столь
странного существа, которое к тому же было «оде-
то» лишь в собственный волосяной покров. Напро-
тив, опрошенные журналистом полуночницы выска-
зались в том духе, что волосатик должен быть
«сладостно-романтической натурой»: при виде да-
мы он «задерживал ход своего велосипеда, снимал с
плеча гитару и исполнял серенаду».

Ощущение нераскрытой тайны и присутствия чу-
да сопровождает панамца постоянно. Собственно,
газеты потому и печатают такое количество стран-
ных, на . взгляд новичка, сообщений, что их есть
кому читать. Существует множество объяснений
суеверности панамцев, их простодушной готовности
верить в любую небылицу. Но одно мне кажется
несомненным: загадка растворена в самом воздухе
панамских тропиков, в дикой и буйной их природе, с
которой человек здесь буквально сливается.

В поселке Ла-Пальма, при впадении полновод-
ной реки Туира в Тихий океан, я услышал поразив-
шую меня историю. Местный колдун вспоминал,
что во времена его молодости с одним из жителей
поселка случилось несчастье: кто-то накликал на
него порчу. Был тот человек высок ростом, силен
необычайно, ни в бога, ни в черта не верил, и вот за
гордыню был наказан: у него раздулся живот. Ник-
то не мог понять, что происходит с этим человеком,
но было замечено, что его несчастье каким-то обра-
зом связано с уровнем воды в Туире. По мере того
как вода в реке прибывала, подчиняясь мощному
нарастанию океанского прилива, все сильнее и силь-
нее раздувался его живот. Дикие крики пугали сосе-
дей. Начинал спадать прилив — опадал живот у за-
колдованного, и он забывался сном. Только тогда
засыпали жители Ла-Пальмы. Так повторялось
много дней, пока во время особенно сильного при-
лива не лопнул живот несчастного...

Дома в Ла-Пальме на сваях. Ночами, пытаясь
заснуть под жужжание комаров, проникавших через
щели дощатых стен, я слышал, как вода плещется
под полом, как она бурлит у свай, прибывая. И меня
охватывало странное ощущение почти физической
связи с нарастающим приливом. Это было явствен-
ное ощущение неблагополучия. Днем оно пропада-
ло, но на следующую ночь появлялось вновь. Уле-
тая из Ла-Пальмы, я испытал настоящее чувство
освобождения и с этим чувством рассматривал в
иллюминатор самолета реку, свинцовыми прожил-
ками пронизавшую зеленую ткань джунглей.

В Ла-Пальму я летал на первый сход колдунов
провинции Дарьей.
В поисках чуда

Испанец времен Конкисты подчинен
четырем элементам: ветру, огню, воде
и земле,— и его защита заключена в
сверхъестественном. Все для него
вращается на орбите суеверия,
мистики, святости, чуда, провидения,
магии. Чем больше диспропорция
между ничтожностью человека и
бесконечным милосердием Господа,
между нищетой грешника и
могуществом демона, тем легче
понять этот мир. Формула защиты —
чудо. И чем абсурдней, тем чудо
милей.

Херман Арсиньегас,
колумбийский историк

Никто не знает, когда в Панаме начались
чудеса. Но по крайней мере одно из них —
Панамский канал—прочно обосновалось
в истории. Современников поражали и раз-
мах работ, и безукоризненная точность ин-
женерного расчета, и новейшая по тем временам
техника. Все было до мельчайших деталей продума-
но (и в точности исполнено), а церемония, предшест-
вовавшая открытию, действительно уподобилась чу-
ду: стоило американскому президенту Вильсону на-
жать в Вашингтоне кнопку электрического прибора,
как за тысячи километров, в Панаме, сработало
взрывное устройство, и рухнувшая запруда позво-
лила соединиться водам двух океанов, доселе разде-
ленных природой.

Восхищаясь невиданным зрелищем, очевидцы,
однако, и не подозревали, что они лишь отдавали
дань многовековой традиции: по крайней мере, с
того дня, как первый европеец ступил на землю
Панамского перешейка, вся история Панамы связа-

на с предвосхищением чуда.

Всем известно: испанцы искали в Новом Свете
золото. Но только ли страстью к обогащению мо-
жно объяснить одержимость Бальбоа, прорубавше-
го путь в джунглях к неизвестному Европе Тихому
океану? Рядом с Бальбоа шагал безвестный солдат
Франсиско Писарро, будущий завоеватель Перу.
Его жажда золота легендарна, на пути к цели он не
пощадит ни своих товарищей, ни индейцев. Ибо
Писарро искал не просто золото, даже не тонны
золота — его манила сказочная страна Эльдорадо.

Тем временем другая экспедиция испанцев выса-
дится во Флориде и отправится, не ведая пути, в
глубь материка. Что искали они среди гнилых фло-
ридских болот? Источник Вечной Молодости.
Шестьсот человек будут умирать от лихорадки, го-
лода и ран. Они съедят своих лошадей, из подков и
шпор выточат топоры и пилы, срубят деревья, из
них сработают корабли и сошьют паруса из солдат-
ских рубах. В конце пути шторм разметает само-
дельные корабли, экспедиция погибнет, в живых
останутся лишь четверо. Четверо из шестисот,
искавших чудо: Источник Вечной Молодости.

Путь к чуду начинался в Панаме.

Есть какой-то роковой парадокс в том, что Аме-
рику открыли случайно. Искали Индию — нашли
Америку. Мексиканцы даже изобрели шуточный
термин: «синдром Колумба». Колумб, говорят, от-
правляясь в путь, не знал, куда плывет, а приплыв,
не понял, где оказался. Но даже открыв Новый Свет
и упорно именуя его Индиями, испанцы все еще
истово продолжали поиски пути в настоящую Ин-
дию. Путь этот, кратчайший, лежал, по их разуме-
нию, через самое узкое место нового континента, то
есть через Панамский перешеек.

Географический детерминизм стал судьбой Па-
намы. Ее землю, ее обитателей никто и никогда не
«открывал» ради них самих. Панама с древних вре-
мен была—и во многом остается—путем к чему-
то. Страна-путь. Судьба-путь. Путь к Чуду.

Чудо в разные века именовалось по-разному.
Индией. Эльдорадо. Источником Вечной Молодо-
сти. Чудом называли богатейший на континенте
панамский порт Портобело. Чудом до сих пор на-
зывают канал.

Легенду и Чудо творили люди. И с годами те,
чьи имена сохранились для истории, сами стали
легендой. Более всех, наверное, повезло великому
авантюристу, мечтателю и неудачнику Бальбоа. Его
профиль - на панамских монетах, которые чеканят
в США. Его памятник — в столице, напротив амери-
канского посольства. Монумент Бальбоа и по-
сольство США разделяет авенида, также названная
в честь испанского конкистадора. И даже имя Ана-
янси, дочери индейского вождя, возлюбленной
Бальбоа, увековечено в названии парка, располо-
женного позади посольства.

Кто такой Бальбоа? Блестящий колумбийский
историк Херман Арсиньегас отвечает на этот вопрос
кратко: «Господин Никто».

«Господин Никто»—это потому, что Бальбоа не
был ни знатен, ни богат, ни учен. Он был одним из
тысяч авантюристов, занесенных из Европы в Но-
вый Свет. Собственно, историки до сих пор не зна-
ют, как он появился в Панаме. Достоверно известно
лишь то, что, проигравшись до последней рубахи в
притонах Санто-Доминго, он избежал долговой
тюрьмы, тайно проникнув на судно, шедшее к бере-
гам Панамы. Историки спорят, однако, вот о чем:
путешествовал ли он в пустой бочке или в складках
запасных парусов. Херман Арсиньегас, в свою оче-
редь, считает обе версии вздорными, так как Баль-
боа пробрался на корабль не один: с ним была
собака. Когда Бальбоа обнаружили, капитан судна
настолько рассвирепел, что хотел высадить авантю-
риста на необитаемом острове. А закончилось путе-
шествие тем, что по прибытии корабля в Панаму
команда слушалась приказов только одного челове-
ка. Этим человеком, разумеется, был Бальбоа.

До наших дней дошло любопытное свидетельст-
во: для укрепления единоличной власти Бальбоа
потребовалось прежде всего избавиться от склонной
к неповиновению «интеллигенции». И вот уже гар-
низонный музыкант отправлен на утлом паруснике
в открытое море, где его ждут акулы. И посажен за
решетку мятежный писарь. Астролога попросту ка-
знили. И пишет Бальбоа послание испанскому коро-
лю: «А пуще всего, Ваше Величество, соизвольте
повелеть, дабы ни единый бакалавр-законник не
ступал на эти земли под страхом кары великой, ибо
24 нет из них ни одного, кто бы с диаволом не знался и
диавольской жизни не вел, и мало того, ч*о сами
плохи, еще и ссоры затевают, многие и многие беды
от них...»

Как современно звучали бы этч слова в Панаме
сегодняшней, где адвокат -одна из самых распро-
страненных профессий в преуспевающих средних
слоях. Адвокат—едва ли не главная шестерня хоро-
шо отлаженного бюрократического механизма па-
намского государства, позволяющая делать деньги
буквально из воздуха. Можно представить Панаму
без ученых, инженеров, хлебопашцев, даже без пяти-
сот поэтов можно вообразить эту страну, но она
немыслима без «бакалавров-законников» ..

В Бальбоа поражает сочетание практицизма с
чистой верой в свою особую миссию. Ведя хитрые
интриги, которым мог бы позавидовать опытный
царедворец, этот безродный солдат ни на минуту не
забывает о своем предназначении первооткрывателя
великого Южного моря, и все его поступки подчине-
ны этой грандиозной цели. Бальбоа входит в дове-
рие индейских вождей и даже совершает «династиче-
ский брак» с Анаянси. Точно так же поступит впо-
следствии завоеватель Мексики Эрнан Кортес, пер-
вым завоеванием которого было покорение сердца
Малинче, дочери местного вождя. Потомки будут
именовать Малинче и Анаянси «первыми преда-
тельницами». «О, проклятие Малинче,— воскликнет
мексиканский поэт,— когда освободишь ты мой на-
род?» Между тем как раз благодаря грехопадению
Малинче и Анаянси и возникли латиноамериканские
народы. Лапида, установленная на площади Трех
Культур в Мехико, бесстрастно повествует, что на
этом месте отряды Кортеса разгромили в решаю-
щей битве войско ацтекского императора. Но это не
было ни победой одних, ни поражением других, а
началом новой нации метисов—мексиканской
нации.

Анаянси приобщает Бальбоа к тайне. История,
наверняка приукрашенная потомками, донесла до
нас удивление индейского вождя, поразившегося
детской склонности испанцев к золотым побрякуш-
кам. «Если ты ищешь золото, почему не отправишь-
ся ты по ту сторону гор, где есть все, что тебе
надобно: и другое море, и страны богатые и доволь-
ные? Зачем воевать за то, что важдый может
иметь?»

По понятиям нашего врс мели Бхшбоа доверил-
ся слухам. и его поведение в высшей степени безот-
ветственно. Он не <олько сам увероват в чудо, но и
заразит, своей верой испанскою монарха, направив
ему письмо с изложением чудесных историй о новом
море. Король в свою очередь, действуя в годном

соответствии с нравами века, передоверяет эк-
спедицию царедворцу Педрариасу Давиле Чино-

внику поручено «открыть» новые земли и моря, а
безродного выскочку Бальбоа заточить в крепость.

Одновременно вершатся драма и фарс. Бальбоа
снаряжает на свой с трах и риск экс петицию верных
ему авантюристов. Но и 1.елрариас готовится вы-
полнить короле эский приказ. У Бальбоа ничего нет,
кроме страстной жажд 1.1 славы и чуда. Педрариас зо
исполнение монаршей воли, говоря сегодняшним
языком, «выбил централизованные фонды», пока
един прорубает путь в тропическом аду джунглей,
другой закупает шелка, бисквиты и вино. Разница

между тем»., кто делает дело, и теми, кто служит, и в
XVI вехе огремча. Арситчегас приводит гример.
Колумбу 1.осле всех его великих открытий испан-
ская корона дозволила приобрести для резиденции
на Эспаньоле следующие предметы: простыни —
3 пгг., подушки -4 шт., матрац—1 шт., полотен-
ца—6 шт., чашки серебряные—2 шт., графи-
ны—2 шт., солонку — 1 шт., ложки—12 шт., за тки
большие для го-овки —2 шт., сковороды - две
большие и две малые, кастрюли—2 шт., чач боль-
шой медяый—1 шт., другой чан малый—I шт.
Потрясающий документ—вечный, несмотря на
почти пятисотлетнюю давность! А вот Педрариас,
царедворец, так ничего и не открывший, плывет к
берегам Панамы с шелками и бисквитами, и сопро-
вождают его штатные физик, хирург, аптекарь и
счетовод -- считать жемчужикы, буре найдены - -и
это не г оворя о сытом и вооружен ном войске.

Ба льбоа мечом прокладывает путь среди лесов и
холмов панамских. По образному 1 араженшю исто-
рика, сн несет на своих плечах корабли Конкиста-
дор настолько уверен в достижении великой цели,
что отдает приказ рубить самые стройные деревья,
пилить их на доски, чтобы на берегу Великого океа-
на построить корабли.

И вот последний холм, с которого, по словам
индейцев, видно море, безбрежное море. Бальбоа в
тяжелых латах сам взбирается на вершину. Он идет
один. Момент своего величия он ни с кем не хочет
делить. Легенда повествует, что в час, когда экспе-
диция подошла к берегу Тихого океана, был силь-
ный отлив. У Бальбоа достало терпения дождаться
прилива, а затем уже в полном боевом облачении, с
мечом и штандартом, вошел он в теплые воды
Южного моря и грозным голосом провозгласил и
воды, и земли прилежащие собственностью испан-
ской короны.

Королевские чиновники не простят Бальбоа его
подвига. Педрариас найдет предлог обвинить его в
измене, Бальбоа отрубят голову. И совершится
фарс. Шестидесятилетний царедворец повторит об-
ряд Бальбоа. Он наденет тяжелые для его возраста
латы, возьмет в руки ненужный ему меч и станет
бродить по мелководью, произнося заклинания
Бальбоа.

Отрубленная голова Бальбоа красуется на па-
намских монетах. И бронзовая статуя кон-
кистадора—подарок испанского короля, знак за-
поздалого признания — всматривается день и ночь в
океанский горизонт. Вокруг монумента на подстри-
женном газоне парка Бальбоа резвятся дети, под
пальмами спят бездомные. За спиной Бальбоа не-
сется разноцветный поток машин по авениде Баль-
боа. Девчонки-домработницы выводят малышей на
прогулку в парк Анаянси.

Если категория времени в Панаме неопределен-
на, то ощущение истории буднично и повседневно.

12 октября 1987 года, в годовщину открытия

Америки Колумбом, перед зданием Посольства

Испании в Панаме собралась манифестация индей-

цев гуайами, куна и чокоэ. Вывесили лозунги: «До-

лой 500-летний юбилей!», «12 октября 1492 года

начался геноцид против индейцев». Изрисовали
оскорбительными надписями посольство. Обраща-
ясь к толпе в мегафон, парламентарий, представля-

ющий в Законодательной ассамблее народ гуайами
заявил, что 12 октября следует отмечать как «день
траура».

В тот же час в Кафедральном соборе монсеньор
Лакунса служил торжественный молебен по случаю
годовщины открытия Колумба, Религиозная цере-
мония проводилась в рамках кампании по подго-
товке празднования юбилея «встречи двух миров».

Среди тех, кто в этот день организовал манифе-
стацию протеста индейцев против такого понима-
ния событий пятисотлетней давности, был невысо-
кий человек, длинноволосый на богемный манер.
Аристеидес Турпана — первый поэт индейского на-
рода куна. Так его, во всяком случае, представляют
панамским читателям, хотя сам Турпана уточняет:
он — первый поэт своего народа, стихи которого
можно прочитать на бумаге. Стихи его предшест-
венников живут лишь в изустной традиции.

Турпана родился на крохотном островке архипе-
лага Сан-Блас, учился в Панаме, Коста-Рике, Фран-
ции, Бразилии. По профессии — преподаватель
испанского языка, на котором говорит с акцентом.
Он издает небольшие сборники стихов, один из
которых называется «Мой дом между детством и
сном».

...Я родился там,
Где тени дрожат,
Где гамаки скрипят.

Гамак — гениальное изобретение индейцев, кото-
рое переняли моряки Колумба и которым с тех пор
пользуется мир, забывший отблагодарить або-
ригенов— авторов изобретения. Но это не единст-
венная несправедливость истории к индейцам, счи-
тает Турпана. Историю Латинской Америки, по его
мнению, следовало бы полностью переписать. С
величайшей естественностью он сообщает: «Все, что
человечество знает о Латинской Америке,— не боль-
ше чем миф».

Один из самых опасных мифов, по убеждению
Турпаны,— это миф о гармоничном слиянии двух
миров: мира испанских колонизаторов и мира пора-
бощенных индейцев. Мол, пришел добрый испанец
и не побрезгал смешать свою благородную кровь с
,. кровьюдикаркн.Длярядового панамца фэюз Баль-
2^ боа • н, Анаянси—символ, которым гордятся. Для
Турпаны эти имена отвратительны. «Кого открыл
Бальбоа? Что он открыл? Тихий океан мой народ
знал за много веков до пришествия безграмотных
варваров-европейцев».

Сама по себе позиция Турпаны не кажется мне
неожиданной. Неожиданны гнев и ярость поэта в
его споре с иными толкованиями событий пятисот-
летней давности: «Мне бы хотелось привезти в го-
род группу молодых индейцев, чтобы они изнасило-
вали женщин из семьи ученого, пропагандирующего
теорию «ненасильственной метизации». Интересно,
как бы он отреагировал на это. Метизация вовсе не
продукт любви, это результат насилия».

Трудно судить, как отреагировали бы противни-
ки Турпаны на такое предложение, но я рассказал о
нашем разговоре епископу провинции Колон, испан-
цу монсеньору Хосе-Марии Арису. Священник по-
морщился, как от физической боли. И в этой первой
реакции, собственно, был ответ. Но я недооценил
своего собеседника.

Монсеньор Хосе-Мжрвя Арас: «Панама — удиви-
тельная страна. Для меня самая ее поразительная ха-
рактеристика заключается в том, что это страна без
дистанций. Можете толковать это наблюдение в пря-
мом смысле, как констатацию краткости здешних рас-
стояний, малочисленности населения. Все это тоже пря-
мо влияет на поведение людей. Но не только в этом
проявляется феномен. «Инмидиатес» — непосредствен-
ная близость—проявляется в социальных отношениях.
Вы можете повстречаться в магазине с президентом и
оказаться в одном кафе с министром. Политики могут
спорить до хрипоты, но быть друзьями детства. Имен-
но эта непосредственная близость придает столько жа-
ра панамской политике и столько тепла жизни, и она же
окрашивает эмоциями дискуссии. То же и в истории.
Панама — слишком молодая страна, процесс формиро-
вания нации еще не закончился. Исторических дистан-
ций тоже нет. Поэтому вас не должно удивлять, что о
событиях пятисотлетней давности спорят так страстно,
как если бы речь шла о перипетиях вчерашнего дня!»

В заочном споре поэта-куна и епископа-испанца,
Невольным пос^едгшком которого я оказался, йет
прайШ'й'нёпраЬых • Для каждОЙточКй ^ёния на#
дутся достаточйо'убедительные4 аргументы' Но Но-
ражает ожесточение, с каким выпускник Сорбонны и
автор лирических стихов обращает на испанцев-
конкистадоров гнев, не остывший в его роду за
полтысячи лет! Однако и то верно, что не одни
воспоминания о геноциде поддерживают этот гнев.
Вскоре после открытия Колумба испанские теологи
вели ученый спор: есть ли у индейца душа. Пятьсот
лет спустя в Панаме по-прежнему можно услышать
поговорку: «Индеец, рыба, кот—один поганый
род»...

Однако весьма распространен некий стереотип:
Панама—«тигель рас». Люди многих национально-
стей действительно довольно мирно уживаются в
маленькой стране. Но насколько далека правда от
мифа, если и за пять веков два главных «составляю-
щих» сплава нации ничего друг другу не простили и
не забыли! И, наверное, не скоро забудут. И едва ли
когда-нибудь простят.

Погас фонарь моей пироги.

Покрытый тенями, замерзший,
Ищу я голос человечий —
Но только весел плеск в ответ.

«В Пгнаме человек все1да чувствуез себе частью
истории»,— говорит меч собеседница американ-
ская писательница, много лет живущая в Панаме.
С просторного балкона ее квартиры, где современ-
ная мебель соседствует с глиняными фи-урками,
найденными на раскопках, открывается вид на Па-
намский залив. Совсем рядом позеленевшая от вла-
жности статуя мексиканского национального героя
Морелоса, подаренная Панаме правительством
Мексики. П амятник настолько неухожск, что кажет-
ся древним. Наверное, гсэтому из проезжаю лето
мимо туристскою автобуса ветер доноси-, фразу
гида: «перед вами—памятник пирату Моргану, ко-
торой сжег Панаму!»

Неподалеку от этого дома — развалины, окру-
женные буйной тропической зеленью. С высоты они
выглядят очень живописно. Вблизи картина иная
Прямо под стенами бывшей крепости лепятся лачу-
ги из фанеры и жести. И я думаю о том, что слова о
близости истории можно воспринять десято. Для
тех, кто, не имея крыши над головой, захватывает
пустующие земли рядом с развалинами старого 1 о-
рода, соседство с историей — не поэтический образ,
а образ жизни.

По вечерам старухи собираются во дворе какой-
нибудь доньи Фелисидад и рассказывают страшные
истории о призраке пирата Моргана, беспокойно
мечущегося в порывах ветра, среди скрипучих ман-
говых деревьев. Но еще страшней историй о воинст-
венном корсаре слухи о неминуемой инспекции му-
ниципальных властей. Все обитатели лачуг живут
здесь незаконно. У властей, впрочем, нет другого
выхода, как мириться с существованием «барьядас
брухас» — «колдовских поселков», возникающих с
ночи на утро. Муниципальный инспектор появится
здесь с такой же долей вероятности, что и призрак
Моргана.

И вправду, легенда и действительность образо-
вали в этой стране прочный союз.

Панама, разумеется, не единственная страна,
происхождение названия которой не поддается од-
нозначному объяснению. Но наверняка ни одна из
них не может соперничать с Панамой в количестве
таких объяснений. Для того чтобы убедиться в
этом, достаточно мини-опроса среди столичных
учителей, каждого из которых я спрашивал: как они
объясняют своим ученикам происхождение назва-
ния «Панама»? Вот наиболее типичные ответы:

— первый губернатор Панамы Педрариас Дави-
ла сообщал королям Испании: «Ваши Величества
знают, что Панама—это рыбацкая деревушка на
берегу Южного моря; из-за занятий ее жителей и
обилия здесь рыбы индейцы называют ее «Панама»;
отсюда—распространенное толкование названия
страны как «места многих рыб»;

—	название страны происходит от названия ши-
роко распространенного здесь дерева «панама»;

—	испокон веков люди наблюдали загадочное
природное явление: нашествие, в строго определен-
ные дни, голубых и желтых бабочек. Это явление
индейцы будто бы назвали «панама»;

— первые испанские конкистадоры спрашивали
индейцев, где золото; в ответ они слышали: «Панна-
май», что означало: «Золото далеко»; непонятливые
испанцы приняли эти слова за название страны.

Отсутствие среди множества версий одной —
канонической—дает каждому возможность вы-
брать ту, которая ему больше по душе. Мне близко
последнее толкование. Оно перекликается с леген-
дой майя о происхождении названия полуострова
Юкатан. Задав традиционный вопрос: где золото?—
испанец услышал: «Сью-тан». Смысл этих слов стал
известен уже после того, как название Юкатан поя-
вилось на карте. Они означали: «Мы не понимаем
тебя».

Никому не дано оживить историю, прожить
жизнью своих предков. Но мне посчастливилось
стать одним из немногих жителей XX века, кто, стоя
на каравелле Колумба, приблизился к берегам
Нового Света и имел полную возможность дать
волю фантазии и попытаться представить себе, что
чувствовал великий мореплаватель, глядя на эти
берега, не столь уж сильно изменившиеся за послед-
ние полтысячи лет. С учетом технических возмо-
жностей нашего времени мы не только увидели
Атлантический берег Панамы, но и совершили путе-
шествие, Колумбу недоступное: пересекли перешеек
с севера на юг, пройдя Панамским каналом из одно-
го океана в другой. Испанский путешественник Ви-
таль Альсар построил на свои средства точную
копию каравеллы первооткрывателя Америки, сна-
рядил экспедицию, которая повторила его путь. Аль-
сар щедро позволил разделить с ним эмоции перво-
проходца, ибо в одном можно быть совершенно
уверенным: никогда еще корабль XV века Точнее—
его двойник) не проходил фарватером чуда века
XX—Панамского канала.

Со сложенными парусами и растянутая на кана-
тах буксиров, как бабочка из коллекции собирателя
редкостей, каравелла медленно продвигалась по ка-
налу, оставляя пенный след на мутно-зеленой воде.
Вдруг резкий хлопок: трос оборвался. Сразу став-
ший беспомощным, парусник разворачивается в
сторону берега. Выскакиваю из трюма и вижу на
берегу американских солдат со спиннингами. Они
ловили рыбу, а сейчас в недоумении смотрят на
диковинную посудину, невесть откуда появившуюся
д .тихих водах канала и угрожающую испортить им
падубе дара велим моряки в костюмах
^2 времен Колумба пызшот.вредогвра<ят» корабле-
крушение с не меньшим тщанием, чем это делали
бы в подобной ситуации мореплаватели всех времен
и народов. Поскольку стоишь на палубе, то именно
этот мир, мир XV века, кажется реальным, а солда-
ты в полевой форме американской армии — при-
шельцами, инопланетянами. Вот никем не под-
строенная «встреча двух миров», столкновение двух
веков: каждая из сторон вправе произнести заклина-
ние «сью-тан»—«мы не понимаем тебя».

Столкновения веков все же удалось избежать.
Подоспевший буксир выровнял ход парусника, и два
мира разошлись, так ничего и не узнав друг о друге.
В те дни в Панаме начались американские маневры.
Можно предположить, что, поудив рыбку, встре-
ченные нами солдаты заняли свои места на бор-
ту боевых вертолетов. А каравелла продолжила
свой путь в Тихий океан. В порту панамской столи-
цы, носящем имя Бальбоа, мне пришлось поблаго-
дарить путешественников и сойти на берег. После
восьмичасового плавания на корабле прошлого
порт показался мне особенно будничным. Как раз
напротив, на другом берегу канала, расположена
американская военно-морская база «Родман». В
порту Бальбоа швартуются сухогрузы и парусники,
у причалов «Родмана»—торпедные катера и под-
водные лодки. Это тоже два мира, ежедневно глядя-
щие друг на друга, но не ставшие от этого более
близкими. «Сью-тан»,— говорили майя бородатым
пришельцам пятьсот лет назад. «Сью-тан», «мы не
понимаем тебя»,— отвечает Старый Свет через пол-
тысячелетия открытому им новому миру.

Пятьсот лет назад начался грандиозный истори-
ческий эксперимент, в который были вовлечены жи-
тели трех континентов и последствия которого неяс-
ны по сей день. Но, как точно заметил панамский
историк Доминго Милиани, «прежде чем началось
насилие, было удивление». Дневники Колумба, без-
удержная фантазия которого — плод изумления и
непонимания того, что он увидел, населены людьми
с собачьими головами и одноглазыми циклопами,

тучи попугаев «затмевают солнце», вампиры, чело-
векообразные существа с хвостами, сирены возника-
ют перед изумленными путешественниками. «Вы-
мышленная Америка», как назвал мир Колумба
один исследователь, происходит из слияния двух
фантасмагорий: трагикомической — в воображении
европейца, не понявшего, куда он попал, и
трагической — у побежденного индейца, впервые
увидевшего странных бородатых пришельцев, «пал-
ки» которых извергали огонь. Но и сейчас уровень
взаимопонимания между Старым и Новым Светом
не намного выше, чем во времена Колумба. Более
того, многие латиноамериканцы считают, что они
сами страдают «синдромом Колумба». Так что фан-
тазии и легенды «магического реализма» оказались
удобным способом для одних—не понимать чужой
жизни, для других — скрывать собственную, в том
числе и от себя. Недаром открытие Америки часть
латиноамериканских историков называют «сокры-
тием Америки».

Оказавшись- в октябре 1988 года на Гаити, я
захотел разыскать в столице памятник Колумбу. В
свое время на меня сильное впечатление произвел
роман Грэма Грина «Комедианты». Почему-то за-
помнилось, что главный герой встречался со своей
возлюбленной у памятника Колумбу.

Набережной в Порт-о-Пренсе просто нет. Есть
нечто вроде разрушенного парапета в зарослях сор-
ной травы, и на этом парапете бродячие художники
выставляют свои картины. Знакомый остановил ма-
шину и вышел.

— Картины смотреть будем?

— Колумба.

Под палящим солнцем мы пересекли совершенно
пустынную в этот час площадь, буквально пропи-
танную острым запахом моря, прочно смешанным с
теми запахами, которые возникают в тропических
городах по причине отсутствия в них общественных
туалетов. На подходе к пристани — постамент, на
нем свежей краской неровно выведено имя «отца»
гаитянской независимости Шарлемана Перальта.

— А где Колумб?

— Поехали дальше.

Дальше мы оказались перед зданием мэрии. По-
сле длительных переговоров с охраной, подозри-
тельно косившейся на мой фотоаппарат, нас подве-
ли к воротам гаража, но внутрь войти не позволили.

34 Из темноты гаража на яркий солнечный свет под-
собный рабочий начал вытаскивать лопаты, тачки и
иные строительные принадлежности. Когда мы на-
конец все же вошли в гараж, взгляду предстал...
Колумб, уже частично освобожденный из плена
строительных отходов. Бронзовая статуя колено-
преклоненного морехода хранила следы засохшей
тины. Правая рука, в которой, по описаниям, Ко-
лумб держал крест, была отбита.

Вот и все, что осталось от некогда знаменитой
площади Колумба.

Только теперь мой спутник рассказал предысто-
рию памятника. После бегства диктатора Дювалье
толпа направилась на площадь Колумба и свалила
статую «первого колонизатора» с пьедестала. Под
радостные крики ее сбросили в море. Прошло какое-
то время, прежде чем мэр Порт-о-Пренсы осмелил-
ся распорядиться, чтобы вытащили статую из воды.
Но ее по-прежнему держат в гараже, заваленную
хламом, дабы не возбуждать страсти.

Историки Гаити и историки Доминиканской
Республики—двух стран, расположенных на одном
острове,— не устают доказывать друг другу, что
именно их территория была той землей, на которую
впервые ступила нога европейца. А тем временем
бронзовый символ их полемики покрывается зе-
ленью во влажной духоте гаража в Порт-о-Пренсе.
Так непросвещенные жители этого города внесли
свой вклад в спор об открытии Америки. Что же до
правой длани Колумба, осенившей крестным знаме-
нием аборигенов, то она таинственно исчезла вместе
с крестом. Чему же удивляться, если даже прах
Христофора Колумба и поныне не нашел пристани-
ща в каком-либо одном месте. В Гаване туристам
показывают ту колонну Кафедрального собора, за
которой якобы захоронен великий мореплаватель, а
другие столицы приводят неопровержимые доказа-
тельства собственной причастности к историческим
мощам.

Исчезающие и странствующие монументы,
равно как их далекие прототипы,— отнюдь не ред-
кость и в Панаме. Так, в 1987 году, в разгар
политического кризиса, совершенно буднично исчез-
ла многотонная статуя Франклина Делано Рузвель-
та. Осиротевший постамент, залитый красными и
синими чернилами, исписанный антиамериканскими
лозунгами, так и стоит, зарастая сорняком, на аве-
ниде, ведущей из аэропорта в столицу.

Перемещениям и исчезновениям подвержены
также и предметы, служившие выдающимся истори-
ческим личностям при их жизни, а после смерти
обретшие символическое значение. Именно в Юж-
ной Америке партизаны похитили шпагу Симона
Боливара, поклявшись вернуть ее в музей не ранее,
чем восторжествуют идеалы Освободителя.

В то время как где-то в Андах шпага Боливара
охраняется не менее ревностно, чем взрывчатка и
иное оружие нашего века, в Панаме, где Боливар
полтора века назад безуспешно пытался реализо-
вать мечту об объединении Латинской Америки,
загробные мистерии продолжаются.

Панамские газеты с завидным постоянством
описывают одиссеи великих мужей и безвестных
граждан, после того как они покинули сей мир. При
жизни разделенные невидимыми барьерами сосло-
вий и состояний, панамцы после смерти имеют
равную возможность прославиться, если только в
воздухе витает хотя бы малейший намек на тайну.
«Таинственное исчезновение тела из морга» — такой
заголовок может украсить первую полосу любой
местной газеты, даже в том случае, если имя покой-
ного малоизвестно.

Тайна и чудо не только сопутствуют смерти, они
постоянные спутники жизни панамца.

Неожиданно исчез президент Дельвалье.

36

Обстоятельства его исчезновения интересны не
менее самого факта: еще вчера входивший в прези-
дентский дворец, глава администрации как сквозь
землю провалился; однако его физическое отсутст-
вие компенсировалось подпольными видеоин-
тервью, снятыми «в некоем районе Панамы». Пре-
зидент уже был низложен Законодательной ассамб-
леей, но по американским телеканалам можно было
видеть его бледное лицо и слышать произносимые
им слова. Затем власти сделали невозможной транс-
ляцию этих телеканалов на национальной террито-
рии, и исчезновение стало более или менее полным.
Предшествующие события развивались так.

В сентябре 1986 года исполнилась годовщина
пребывания Дельвалье на посту президента. Амери-
канская газета «Майами геральд», анализируя его
деятельность на этом посту, привела чьи-то слова:
«Он не эрудит, но он ловкий бизнесмен». В панам-
ском журнале «Аналисис» год правления Дельвалье
заслужил такой оценки: «В противоположность то-
му, что утверждали его противники, он смог преодо-
леть кризис и удержаться у власти. Теперь никто не
сомневается, что он сможет остаться на посту до
1989 года».

Генерал Норьега выразился в том же духе, под-
черкнув, что президент продемонстрировал «боль-
шие способности, умение, а главное, это человек,
который говорит правду». Публикуя эти слова, газе-
та «Критика» сочла нужным поместить на первой
полосе фотографию, подпись под которой гласила:
«Вот наглядная демонстрация нерушимого единства
между гражданской и военной администрацией ре-
волюционного правительства: президент дон Эрик
Артуро Дельвалье весело смеется в компании мини-
стра президентского дворца д-ра Нандера Пигги
Веласкеса, главнокомандующего силами националь-
ной обороны генерала Мануэля Антонио Норьеги и
начальника генштаба полковника Роберто Диаса
Эрреры. Встреча состоялась во время вчерашнего
визита генерала Норьеги и его высших офицеров,
который был нанесен с целью пожелать руководите-
лю счастливого Нового, 1987 года».

Между тем панамо-американские отношения
продолжают ухудшаться, усиливаются атаки оппо-
зиции на правительство, и в июне 1987 года отправ-
ленный в отставку полковник Роберто Диас откры-
то выступает против режима. Начинается кризис.

Чем занят президент? Фотография, помещенная
в газете «Критика», запечатлела его в кругу дру-
зей— политиков и предпринимателей — отмечаю-
щим победу принадлежащего ему скакуна на скач-
ках, носящих имя Дельвалье.

Спустя десять дней Норьега произносит серди-
тую речь по случаю четырехлетия своего пребыва-
ния на посту главнокомандующего. Обращаясь к
Дельвалье, он позволил себе достаточно едкий пас-
саж: «Мы уважаем вас не столько как президента, а
скорее как справедливого человека. Мы знаем, что
вы не удерете в Вашингтон, господин президент...
Вы по-прежнему будете смотреть на ваших скакунов
на ипподроме».

В сентябре президент Дельвалье, никогда не
отличавшийся сильными политическими заявления-
ми, поразил страну своей сверхпатриотической ре-
чью: «Панама,— заявил он,— заставит выполнить
договоры Торрихос — Картер*, и я убежден, что,
если будет нужно, все панамцы до последнего отда-
дут свои жизни на берегах канала...» Это воинствен-
ное заявление сугубо миролюбивого президента
вызвало полный восторг официальной прессы Пана-
мы. Лишь независимый журнал «Сьете диас» откли-
кнулся на заявление Дельвалье иронической статьей
«Спите спокойно, господин президент». В ней автор
справедливо заметил, что, во-первых, договоры та-
ковы, что ни одному панамцу нет необходимости
жертвовать за них своей жизнью; а во-вторых, в
выполнении их в гораздо большей степени заинтере-
сованы американцы, чем панамцы, и потому не с
кем сражаться на берегу канала. Исходя из этих
соображений, автор статьи советовал президенту
«спать спокойно».

Но Дельвалье уже понесло. Осенью в Мексике, в
Акапулько, на встрече президентов латиноамери-
канской «восьмерки» — руководителей крупных
стран, известных политиков,— он неожиданно для
всех произнес самую радикальную, самую антиаме-
риканскую речь. «Недопустимо, когда сильные и
богатые нации требуют от слабых и бедных прове-
дения демократической политики, в то же время
осуществляя в отношении их экономическую тира-
нию...»

В декабре Дельвалье наградил Норьегу орденом
и в соответствующей речи восславил замечательные
националистические качества главнокомандующего.
Затем президент, страдающий сердечным заболева-
нием, отбыл на лечение в Майами.

14 января 1988 года «Эстрелья де Панама» поме-

* Договор, подписанный в 1977 г. президентом США и лиде-
ром Панамы, установил срок передачи канала под полный суве-
2 о ренитет Панамы: 31 декабря 1999 г.— Ред.
стила маленькую заметку о возвращении президен-
та после десятидневного отсутствия. Сообщалось
также, что в ходе приватного визита в США Дель-
валье побывал в Майами и в Нью-Йорке.

4 февраля в газетах печатается резолюция пар-
тий правящей коалиции, в которой выражается «го-
товность поддерживать президента и его прави-
тельство», а генералу Норьеге — «уважение, под-
держка и уверенность в нем и во всех его офицерах».

Вечером 25 февраля я видел Дельвалье по теле-
визору. Бледный президент срывающимся голосом
обращался к нации. Он объявил, что принял реше-
ние ... сместить генерала Норьегу с его поста. По-
следние фразы я дослушивал уже в дверях: надо
было срочно ехать в центральные казармы. Следую-
щий акт драмы должен был разыграться там.

С этого дня президент Дельвалье исчез. Ходили
слухи, что переодетым его вывезли на американской
посольской машине.

Через два месяца после описываемых событий
газета «Република» подбросила пикантный сюжет:
«Дэвис прогуливает Тутуро*, переодетого в розовое
женское платье».

В заметке «Броский наряд» сообщалось: «Не-
сколько дней назад посол Дэвис вел машину, а
рядом с ним сидел «Тутуро» Дельвалье, который,
как обычно на этих прогулках, был переодет в
женщину. Костюм «Тутуро» был очень ярким, осо-
бенно бросались в глаза дорогая бижутерия и парик
блондинки. Его губы были выкрашены в кричащий
красный цвет, щеки нарумянены. Воздушное платье
розового цвета—таково одеяние президента, про-
живающего в подвале на военной базе «Куорри
Хайтс»...»

Анонимный автор добавлял, что узнать экс-
президента можно только по его длинному носу. Но
на этом не заканчивался набор невероятных подроб-
ностей: оказывается, в той же машине с некоторых
пор на заднем сиденье восседает пожилая дама в
пестром тюрбане. Газета «Република» распознала в

* «Тутуро»—производное от имени президента: Эрик Арту-
ро.— Ред.
«даме» свергнутого вместе с Дельвалье вице-
президента Родерико Эскивеля. Для большей наг-
лядности заметка сопровождалась карикатурой: в
машине с надписью «Посольство США» едут Дэвис
и Дельвалье в парике и с сережками в виде амери-
канского флага.

Так президент Дельвалье из болезненного пяти-
десятилетнего мужчины, руководителя двухмил-
лионной страны, превратился в нечто вроде призра-
ка, «оживляемого» время от времени американским
телевидением: интервью с ним, взятые в «некоем
районе Панамы», распространялись в видеокассе-
тах. Остряки нарекли Дельвалье «видео-прези-
дентом». Кстати, ему принадлежал в Панаме, поми-
мо многочисленных плантаций сахарного тростни-
ка, скаковых лошадей и иной собственности, еще
пятый телевизионный канал. Телеканал тут же ре-
квизировали военные. Пройдет год, та же судьба
постигнет чистокровных скакунов.

Прогноз, высказанный журналом «Аналисис» в
связи с первой годовщиной президентства Дельва-
лье («теперь никто не сомневается, что он сможет
остаться на посту до 1989 года»), парадоксальным
образом сбылся. Хотя был назначен другой прези-
дент, Мануэль Солис Пальма, это не помешало
американцам продолжать признавать в качестве за-
конного панамского президента Эрика Артуро
Дельвалье. Несколько месяцев ему пришлось тер-
петь неудобства на американской базе, а затем он
попросту переселился в Майами. Признанный лишь
Соединенными Штатами, этот президент-фикция из
изгнания продолжал издавать указы, которые и вы-
полняли одни американцы. Его незримое присутст-
вие служило оправданием любой антипанамской
акции, совершаемой американцами в отношении
своего бывшего союзника. И так продолжалось до
1 сентября 1989 года—дня, когда по конституции
кончался срок полномочий этого полумифического
президента.

Год спустя, уже в Москве, мне представится
возможное! I» встретиться с «живым Дельвалье» и
взять у него интервью, и вот—его собственная
40 оценка своего президентства:
Зрак Артуро Дельвалье, экс-презлдеят Пявамы:
«Важно отметить, что я, будучи в основном предприни-
мателем, участвовал в переходном правительстве—от
военных к демократии. Это было правительство, кото-
рое победило на выборах, и мы прилагали все усилия,
чтобы достичь перехода к демократии, действуя осто-
рожно и со здравым смыслом. Во время моего пребы-
вания на посту президента удалось в экономическом
плане повысить темпы развития: 3,5 % в один год,
2,8 % — в другой. Ни одна страна Латинской Америки
тогда не могла похвастаться последовательным
экономическим ростом. Но, к сожалению, генерал
Норьега все порушил.

Должен сказать, что, когда я узнал, что против
сеньора Норьеги возбуждены уголовные дела, я отпра-
вил его в отставку. Это уже вошло в историю. Но —
сила оружия, грубая сила оружия... Вместо него убрали
меня. Под надуманным предлогом решения Законода-
тельной ассамблеи — не имевшей, кстати, права меня
снимать. Но это было сделано. Сейчас мне остается
испытывать удовлетворение, что я начал процесс, при-
ведший к падению Норьеги. Я скрывался не просто для
того, чтобы скрываться, а затем, чтобы гарантировать
законное президентство. И поэтому Соединенные Шта-
ты признали мое правительство, они признали, что
Законодательная ассамблея предприняла неконститу-
ционные действия, и вот через двадцать месяцев мы
добились падения Норьеги..»

Дельвалье был одет в черный костюм с зеленым

галстуком, имел горделивую осанку и, когда гово-
рил, прижимал правую руку к груди, к тому месту,
где помещается сердце и куда центральноамерикан-
ские президенты прикладывают руку на торжествен-
ных церемониях во время исполнения национально-
го гимна. Он говорил громким голосом уверенного
в себе человека, и на его голос подошла бывшая
первая дама Панамы, Мариэла Диас де Дельвалье,
маленькая, еще не старая женщина, затянутая в
зеленое платье того же оттенка, что и галстук быв-
шего президента. Бывшая первая дама с неудо-
вольствием смотрела на мой диктофон и ела шоко-
ладную конфету.

Я задал вопрос:

— Господин Дельвалье, ходили различные слухи
относительно места, где вы скрывались. Прошло
время, и, вероятно, сегодня вы могли бы раскрыть
эту тайну: где вы находились в первые недели после
свержения?

— Не в первые несколько недель, а в течение
десяти месяцев! --рассмеялся он.— Я переменил
семь, нет, восемь мест: два дома, а затем шесть
квартир в столице. Я переезжал с одного места на
другое по ночам, тайно — и меня не нашли.

— Вы могли бы назвать адреса?

— Нет, лучше нет. У Норьеги все еще осталось
несколько друзей, и они могут причинить вред моим
друзьям...

К моменту нашего разговора Норьега уже содер-
жался в ожидании суда в федеральной тюрьме по-
вышенной безопасности во Флориде. В Панаме ра-
ботала правительственная комиссия, выяснявшая
размеры его тайного состояния, а бывший дом гене-
рала предлагалось превратить в «Музей дикта-
тора».

Я тянул время, надеясь, что бывшая первая дама
отойдет от нас, мне не хотелось задавать при ней
следующий вопрос. Но, доев конфету, она по-
прежнему не спускала глаз с диктофона, как будто
от него исходила угроза, и уходить не собиралась.

— Означает ли сказанное вами, что вы отвергае-
те версии, которые, в частности, появились в амери-
канской печати, что сразу после свержения вы нахо-
дились на американской базе в зоне канала?

— Я никогда не был на американской базе, и
американская печать никогда ничего подобного не
сообщала!—улыбка исчезла с лица бывшего
президента.— Я лишь дважды использовал амери-
канскую базу, чтобы вылететь из Панамы, а затем,
по истечении десяти месяцев, я перебрался в Соеди-
ненные Штаты, так как полагал, что меня должны
признавать, основываясь на том факте, что я —
законный президент Панамы, нахожусь я в Панаме
или нет!

Собственно, все, что я хотел услышать, уже было
сказано, но я задал еще несколько вопросов.

— Чем вы теперь намерены заниматься?

— Я займусь бизнесом. Пока еще в Панаме
можно заниматься бизнесом.

— А политика?

— Ну, политикой всегда занимаешься в той или
иной форме. Нам в Панаме нравится заниматься
политикой, почти как спортом ...

Бывший президент опять улыбался, и мне пока-
залось, что на этом удобно закончить интервью и
поблагодарить его.

Еще год назад кто мог предположить, что сверг-
нутый президент, о котором чиновник американско-
го госдепартамента отозвался, что «он сидит в по-
гребе», будет вновь горделиво улыбаться на приеме
среди титулованных особ? А прием, на котором мы
встретились, состоялся в московской гостинице ЦК
КПСС «Октябрьская». На международную конфе-
ренцию съехались несколько десятков бывших пре-
зидентов, и среди них — Эрик Артуро Дельвалье.
Они жили в гостинице «Октябрьская» с женами,
детьми, поднимались в зеркальных лифтах и спуска-
лись по беломраморным лестницам, и покупали
сувениры в гостиничном магазине на первом этаже.

Бывшие президенты прибыли знакомиться с
практикой перестройки.
Большой палец
или маленький
бучерброд?

«...Я чувствую себя очень хорошо,—
ответил Торрихос.— С момента
народных выборов я передал управление
повседневными делами правительству
президента. Большую часть времени
провожу, размышляя о внешней
политике». Он сделал короткую паузу
и добавил с легкой улыбкой: «В любом
случае я продолжаю держать палец
на бутерброде».

к Это большой палец».—
прокомментировал я.
«Нет, это маленький
бутерброд»,— ответил он.
Гамкльтм Джердаа, амервсавосий
/^ломжт

Камерный духовой оркестр тихо наигрывает
марши. Черные музыканты в черных фраках
осторожно согревают дыханием замерзшую
под кондиционером медь труб. В такт дре-
безжанию тарелок шевелятся живые цветы
на венке. С больших и малых портретов, фотогра-
фий грустно глядит в зал покойный генерал.

13 февраля 1986 года. Отмечают день рождения
того, кому уже нет дела до нас, живых. Пять лет
назад взрыв адской машины разметал тело генерала
Омара Торрихоса по склону горы Серро-Марта, и
даже дух его не витает над Панамой. Но живые
продолжают делать вид, что «Торрихос с нами»,
что «дело его живет в делах наших». Бывшая пра-
чечная бывшей американской зоны канала служит
штаб-квартирой Фонда Торрихоса; бывшие мини-
стры генерала, старшие и младшие братья и сестры.

пережившие его, кузены, племянницы заполняют
зал, где раньше стиральные машины выжимали
грязь из американских военных мундиров, а ныне
панамские полковники и майоры в военной форме,
столь похожей на американскую, рассаживаются
под портретами. Торжественно и грустно.

Произносятся речи. Покойный лидер, по словам
ораторов, все знал, предвидел, предвосхитил. Он
боролся, сражался, руководил и завещал. Он проло-
жил путь. Он поднял знамя. Субтильная девушка в
розовом платье, племянница Торрихоса, патетиче-
ски декламирует под фонограмму патриотическую
балладу «О, Знамя». Нос девушки непропорцио-
нально велик на узком продолговатом лице, руки в
широких рукавах воздушного платья подняты над
головой, чем-то она напоминает экзотическую пти-
цу тропиков, которая вот-вот улетит.

Вновь звучат с трибуны мужественные голоса
соратников генерала. Постепенно героические эпи-
зоды уступают место забавным случаям. Однажды
Торрихос, которому не терпелось перебраться через
реку, бросился в воду и поплыл — прямо в генераль-
ском мундире. И тут же за ним нырнул молодой
офицер, тоже в форме, не раздумывая, как предпи-
сывает воинский долг. Теперь он уже убелен седина-
ми и чин подполковничий, но парадный мундир
будто и сегодня не просох от того важного эпизода
в его карьере, подполковник хранит воспоминание
как награду. И другие выступающие вспоминают,
как летали с Торрихосом на вертолете, сидели с ним
за столом переговоров, делили трапезу. Генерал
умер, но дело его живет, и эта посмертная близость
к нему живых — залог грядущих успехов. Рассказы-
вают о генерале, но, в сущности, каждый говорит о
себе. Это так естественно, ведь «Торрихос с нами».

Невысокий седеющий мулат Ромуло Эскобар
Бетанкур—когда-то он возглавлял панамскую ко-
манду на переговорах с американцами по каналу, а
теперь возглавляет «торрихистскую» партию —
говорит, что генерал 1ерпеть не мог «идеологиче-
ских этикеток». Он не был ни левым, ни правым, ни
коммунистом, ни фашистом, не надевал пальто,
когда в Москве шел снег, и не выходил с зонтиком,
когда в Вашингтоне была дождливая погода. «Он
имел собственный аспирин от всех национальных
недугов». Все это классические фразы самого Торри-
хоса, мне они в диковинку, я всего неделю в Панаме.
Сидящие в зале согласно кивают знакомым цита-
там, так музыканты выводят привычную мелодию,
подчиняясь движениям дирижерской руки. Всего
пять лет прошло после гибели генерала, официаль-
ная версия — несчастный случай; многие из собрав-
шихся знают что-то большее, как знают они больше
о жизни покойного лидера, но и его жизнь, и его
смерть, и даже его слова уже канонизированы, запи-
саны на скрижалях и призваны служить примером и
поводом собраться на торжества в здании бывшей
прачечной: 13 февраля — в годовщину рождения, 31
июля—в годовщину смерти. В остальные дни и без
напоминаний ясно, что малая благополучная страна
движется Им указанным путем, к завещанной Им
цели, ну и слава богу. Тени прошлого не особенно
тревожат панамцев, будущее не совсем ясно, но
обещает быть не хуже, чем настоящее, а заботы —
они о сегодняшнем дне. «Торрихизм» — верный
щит, панацея от бед.

В тот день в зале не было полковника Роберто
Диаса, начальника генштаба и двоюродного брата
Торрихоса. Но если бы он был, то говорил бы те же
слова о величии лидера «октябрьской революции»
(так официальная панамская историография име-
нует военный переворот 11 октября 1968 г.), как
говорил он их до и после, с убеждением, верой,
страстностью. Полтора года спустя, летом 1987 го-
да, полковник Роберто Диас заговорит по-другому.
Насильно отправленный в отставку, он вспомнит о
коррупции, тайных махинациях режима — при жи-
зни и особенно после смерти Торрихоса, об убийст-
вах, шпионаже, контрабанде наркотиков. И нач-
нется в Панаме кризис.

Кризис, конечно, создали люди: их слова, по-
ступки или отсутствие таковых. Как в калейдоскопе,
замелькали президенты, полковники, одних стави-
ли, других свергали, сажали в тюрьму, высылали. А
кризис разрастался. Уже и пышные собрания в зда-
нии бывшей прачечной потускнели, и чем больше
правители клялись в верности «торрихистской» мо-
дели, тем яснее становилось: сама модель общества
переживает кризис. И странно было видеть, как
участники кризиса обвиняли друг друга в том, что
кто-то недостаточно смазывал механизм, кто-то не
так руль держал, не следовал инструкциям... Про-
изошло же то, что часто происходит на всех широ-
тах. Торрихос и его команда отлили некий образец,
а дальше он ожил и уже сам диктовал людям свои
законы...

Есть фантастический рассказ о машине времени.
Будто бы изобретена некая супермашина, позволя-
ющая совершать путешествие в доисторическое про-
шлое. И отправляются, и смотрят на динозавров, а
потом благополучно возвращаются в день сегод-
няшний. Но есть обязательное правило: никуда не
сходить со специальной тропы. И вот герой рассказа
идет по тропе и случайно оступается, и наступает на
бабочку, кажется. А когда он возвращается в
сегодня, то видит, что вывески написаны в городе с
грубыми грамматическими ошибками и, пока он
путешествовал в прошлое, на выборах победил
президент-фашист.

Примерно то же произошло и в Панаме: незна-
чительные на первый взгляд действия, поступки и
даже слова дали катастрофический результат. Вои-
стину бессмертны слова: «Не ведают, что творят».
Механизм власти оказывается сильнее властелина.
Но люди обращают свой восторг и ненависть к
мощам того или иного лидера, воздвигают ему
монументы или разрушают их, и только время спо-
собно приглушить бесполезные страсти и все расста-
вить по своим местам.

Торрихос любил принимать иностранных го-
стей, в том числе европейских послов, босым, лежа в
гамаке. Послы обижались, слава об экстравагантно-
сти военного лидера обрастала невероятными под-
робностями. Сам Торрихос отшучивался, повторял,
что он не руководитель европейской державы, а
всего лишь первое лицо крохотной Панамы.

Простота Торрихоса не была позой. Он удиви-
тельно беспечно относился к внешним удобствам, не
интересовался материальной стороной своего иск-
лючительного положения в государстве. За всю па-
намскую историю не было случая, чтобы правитель
страны не поправил своего благосостояния за казен-
ный счет. После смерти генерала его наследники не
получили ни миллионов, ни дворцов. Единственный,
довольно скромный дом, оставшийся от него, по-
строен на его собственные деньги. Этим он выгодно
отличался не только от предшественников и после-
дователей, но и от своего окружения, в том числе
родственного.

В Коклесито, небольшом поселке, затерянном в
горах Атлантического побережья, сохранился про-
стой деревянный дом на сваях. В нем часто ночевал
Торрихос, возил сюда иностранные делегации. Рас-
сказывают, что первоначально дом ничем не отли-
чался от крестьянских хижин и пол в нем был
земляной.* Дети, собаки постоянно вбегали и выбе-
гали, резвились на полу, генерал не обращал на них
ни малейшего внимания. Однажды бродячая собака,
приняв ногу высокого иностранного гостя за столб
или дерево, обошлась с ней по-свойски. Это смутило
генерала, и он распорядился перестроить дом.

Когда, уже после гибели Торрихоса, мне дове-
лось побывать здесь, в спальне стоял кондиционер,
да и все в доме больше отражало вкусы наследников
генерала. А от Торрихоса остались крюки на терра-
се, где он любил растягивать гамак. Сосны, когда-
то посаженные им, разрослись и отчасти закрывали
вид на Серро-Марту. Как и в день гибели генерала,
синяя гора была в' шапке тумана. Сосны, склон
горы, на котором разбился его самолет. В послед-
ние годы Торрихос часто говорил о смерти: «Меня
оденут в сосновую пижаму...» Сосны, склон Серро-
Марты.

Слова людей, которых уже нет среди нас, часто
обретают какую-то особую многозначительность.
Но, насколько я понимаю, Торрихос не претендовал
на сверхглубину своих умозаключений, всегда под-
черкивая различие между президентом крупной дер-
жавы и своим положением лидера малой страны с
двухмиллионным населением. Панама действитель-
но «маленький бутерброд». Здесь не только каждый
человек на виду, но и путь его к власти короче, а
сама власть весомее, особенно если она не ограниче-
на демократическими рамками. При Торрихосе его
портретами не украшали улицы, его бюсты не кра-
совались в официальных учреждениях, но его при-
сутствие было несомненным.

«Да, сознаюсь, я—диктатор»,— шутил генерал.
Это был довольно своеобразный диктатор. И
4$ диктатура — необычная.
Первое мое впечатление от личности Торрихоса,
первое сильное впечатление—его голос. Писатель
Чучу Мартинес, сохранивший записи выступлений
генерала, однажды дал послушать магнитофонную
кассету. Не помню, о чем была речь, но хорошо
запомнился голос генерала, его невнятная дикция,
полное отсутствие всего того, что обычно ассоции-
руется с красноречием. Это не речь образованного

человека, скорее простонародная, создающая ощу-
щение застенчивости, какой-то даже робости, кото-
рую преодолевал этот человек, обращаясь к нации.
И это настолько противоречило традиционным
представлениям о Торрихосе как трибуне, народном
лидере, красавце генерале, в которого влюблялись

женщины и иностранные политики, что, казалось,
Чучу Мартинес по ошибке дал мне не ту кассету. Но
не было ошибки. Из динамиков доносился голос
генерала Торрихоса.

Между прочим, это несоответствие еще до меня
отметили. Например, перуанский писатель Марио
Варгас Льоса, обративший внимание на «словесную
пышность» генеральской речи, не проясняющую,
однако, смысл произносимых им фраз. Варгасу
Льосе панамский генерал вообще не понравился. К
моменту их встречи на родине писателя уже завер-
шился эксперимент «военные у власти». Свергнув-
шие президента в октябре 1968 года, всего на не-
сколько дней раньше, чем это сделали панамские
военные в своей стране, перуанские генералы успели
получить всю полноту власти, провести реформы,
запутаться в них, развалить экономику и бесславно
отойти в тень в разгар вызванного их правлением
кризиса. В Панаме эксперимент продолжался. И
потому Варгас Льоса, ненавидевший перуанских
военных, увидел в Торрихосе лишь еще одного че-
ловека в погонах, «ураганного героя, который нахо-
дится поверх всего и всех».

Но есть и другой масштаб измерения личности
генерала. «Абсолютная власть» в стране, абсолютно
зависящей от Соединенных Штатов: это реальная
власть или паллиатив?

Классический исследователь природы власти
Элиас Канетти сравнивает последнюю с игрой в
кошки-мышки. Он рассуждает о различии между
силой и властью. Кошка настолько сильна, что
пойманная ею мышь может быть задавлена мгно-
венно. Однако кошка начинает играть с мышью, и в
этот момент возникает безграничная власть сильно-
го над слабым.

Но изначально власть кошки ограничена тем
пространством, в котором мышь достигаема. В од-
ном случае это пространство (как и время!) может
быть очень большим, а в другом—ничтожно ма-
лым. Применительно к любому латиноамерикан-
скому диктатору, определенно зависимому от внеш-
ней силы, гораздо большей, чем его собственная
власть, в схеме «кошка — мышка» не хватает еще
одного элемента. У кошки есть хозяин.

Пространство Торрихоса — географические пре-
делы Панамы, в самом центре которой находится
иностранный колониальный анклав: зона Панамско-
го канала. Генерал очень хорошо знал эти пределы.
Одним из главных его занятий было облетать свою

страну на вертолете или самолете, приземляясь в
самых неожиданных уголках; он любил ходить
пешком, месить красную грязь военными ботинка-
ми американского производства. Любил встречать-
ся с людьми и быть с ними откровенным, чтобы
быть понятым. Все это на его языке называлось
«домашним патрулированием». Но чем больше он
патрулировал свою небольшую родину, тем больше
должен был ощущать себя тигром в клетке, выр-
ваться из которой он был не властен.

Не случайно Габриэль Гарсиа Лорка назвал Тор-
рихоса «помесью тигра и мула». От первого —
сверхъестественный инстинкт и немалая толика хи-
трости и коварства, от второго — бесконечное уп-
рямство, выносливость и терпение. Это определение
несет в себе и намек на границы генеральской вла-
сти. Качества тигра и Мула нужны были Торрихосу
не сами по себе, а в той ежедневной изнурительной
борьбе за власть (понимаемой им как единственная
возможность осуществить определенное предназна-
чение, сделать дело), которую он вел до последнего

дня.

Торрихос держал «большой палец» на «малень-
ком бутерброде». Он осознавал «пространство»
своей власти, но не мог знать времени, отпущенного
ему. Стрелки его часов пришли в движение 11 ок-
тября 1968 года.

В Панаме, по словам журналиста Марио Вела-
скеса, политика представляет собой не столкновение
идей, а столкновение личностей.

Вечером в пятницу 11 октября 1968 года прези-
дентский «дворец цапель» был окружен войсками.
Через некоторое время в окружении солдат в касках
появился на белоснежной лестнице худой мужчина в
черном костюме. Это был трижды президент Пана-
мы, ни разу не правивший страной полный утвер-
жденный конституцией срок. В краткой, но бурной
панамской истории Арнульфо Ариас — не единст-
венный президент, которого свергали военные. Од-
нако только он удостоился этой «чести» трижды. В
последний раз правление продлилось целых... 10
дней.

В толпе, постепенно покидавшей дворец, зате-
рялся астролог-чилиец. Президент Арнульфо Ариас
выделил ему комнату в своих личных покоях на
третьем этаже «дворца цапель», вменив в обязан-
ность предсказывать судьбу президентства и нации
по звездам. Вероятно, астролог не справился со
своей миссией. За десять дней Арнульфо Ариас
только и успел, что подписать приказ об отставке

нескольких военных и гражданских чинов да ввести
в употребление странный, особого покроя тропиче-
ский фрак. Иностранные дипломаты потели в не-
удобных фраках на церемонии вступления в дол-
жность Арнульфо Ариаса, мечтая о том дне, когда
президент заменит неуместный в тропиках наряд на
нечто более соответствующее климату. Перемены
во «дворце цапель», однако, наступили раньше, чем
кто-либо предполагал. Вместе с Арнульфо Ариасом
исчезли: тропические фраки, президентская лен-
та, которую он прихватил с собой в изгнание в
Майами, астролог-чилиец и—эпоха, когда Пана-
мой управляли 20 родственных семей, что дало
основание назвать страну «республикой племянни-
ков».

Средь белых цапель вокруг фонтана на первом
этаже тесного президентского дворца разгуливают
молодые офицеры, «спасители нации». Они свергли
президента и готовы тут же передать бразды прав-
ления гражданскому лицу, вице-президенту Аранго.
Но тот не соглашается. Тогда создается временная
хунта из двух полковников. Она временная еще и
потому, что в затылок полковникам уже дышит
молодой подполковник Омар Торрихос. Он вскоре
их заменит, превратившись в единоличного прави-
теля Панамы.

Приход Торрихоса к власти тривиален для Ла-
тинской Америки. Это классический военный пере-
ворот, захват президентского дворца, интриги среди
военных, расталкивание локтями, быстрое «усмире-
ние» уличных беспорядков, и наконец — самоизбра-
ние в «лидеры нации».

Военный режим входит в общество, как нож
бульдозера, срезая верхний слой управления стра-
ной. На поверхности — новые люди, которым пред-
стоит интегрироваться в структуру власти. Это
среднее сословие, со своей культурой, традициями.
Происходит любопытный процесс. Диктаторский
режим демократизирует политическую жизнь.

Судьба семьи Веласкес из пригорода столицы
Чоррера типична для панамского среднего класса
последних десятилетий. Старики Веласкесы до сих
пор живут в провинциальной глуши Чорреры. Сред-
нее поколение — ныне пятидесяти-шестидеся-

тилетние — прошло путь от активного неприятия
военного режима до столь же активного содействия
его успешному функционированию. Марио Веласкес
станет очень близок к Торрихосу, не в последнюю
очередь благодаря его телерепортажам будет созда-
ваться образ «отца нации», «ураганного героя». Со-
вмещая журналистику с дипломатией, Марио Вела-
скес станет состоятельным человеком. Его брат,
Роберто Веласкес, изберет политическую карьеру,
будет мэром столицы, министром. И тоже разбога-
теет. Единственный из братьев, Освальдо Веласкес,
сохранит на всю жизнь неприятие режима. Извест-
ный врач-офтальмолог, он будет активным лидером
оппозиции, возглавит Комитет по правам человека.

Итсель Веласкес, дочь Марио,— уже третье поко-
ление. Когда мы познакомились, ее имя знала вся
страна, ее узнавали на улицах. Итсель — единствен-
ная в Латинской Америке женщина — директор
телевизионного канала.

Итсель Веласкес: «...День переворота я—тогда сем-
надцатилетняя студентка — помню очень хорошо. В
этот день арестовывают моего отца вместе с Солисом
Пальмой*. Отца выпустили в тот же день. Мама обзво-
нила уйму народа, ей удалось установить контахт с
отцом в тюрьме. А вот Солиса не выпустили. Отец был
очень обеспокоен судьбой своего друга, посылал ему в
тюрьму деньги — у Солиса в те годы гроша за душой не
было. Его какое-то время продержали за решеткой,
затем выслали из страны...»

Элиас Канетти дает поразительное описание
прихода к власти некоего африканского царька.
Умер предыдущий владыка, вновь избранному
предстоит последнее испытание, перед тем как при-
нять в руки жезл. Он, беззащитный перед толпой,
должен вынести любые издевательства. Ему плюют
в лицо, его толкают, бьют, оскорбляют его мать.
Все эти знаки народного возмущения будущий вла-
стелин переносит со стоическим терпением, ибо
знает, что запоздалый гнев направлен не лично про-
тив него, а против власти, которую он олицетво-
ряет. Правление начинается с того, чего он больше
всего боится: с народного восстания. И хотя восста-
ние скорее ритуальное, оно на весь срок, отпущен-
ный ему, должно стать грозным предостережением
от злоупотребления властью.

Латиноамериканский военный, захватывающий
президентское кресло, если отбросить чисто внеш-
ние атрибуты минувших эпох и нравов, в чем-то
напоминает африканского короля, описанного Ка-
нетти. Латиноамериканскому генералу народ не ру-
коплещет, его ненавидят. Гражданский президент
входит во дворец, приветствуемый толпами сторон-
ников, под звуки музыки и вспышки блицев. Генерал
приказывает разбивать фотоаппараты и проклады-
вает себе путь во дворец ночью, на танке. А наутро
он встречает возмущенный народ штыками.

Итсель Веласкес: «...В один из дней устраивают
большую манифестацию, с нами, студентами, ректор,
преподаватели. В тот день мама дала мне машину. .

• Мануэль Солис Пальма, будущий президент Панамы (с 25.2.
1988 по 31.8.1989 г.) — Ред.
Мы вышли на улицу, но все было блокировано солда-
тами. Началась стрельба, тогда еще не вошли в моду
дробь и слезоточивые газы, стреляли боевыми. Мы
воспринимали все это скорее как приключение. Побе-
жали, укрылись в госпитале. Не думаю, чтобы пере-
стрелка была очень интенсивной, хотя бы потому, что я
волновалась за машину, не дай бог ее продырявят,— я
знала, что мама убьет меня за машину,—но мне не
пришло в голову, что попасть могут в меня. В машину
набилось несколько студентов, сколько влезло,— и мы
удрали. В тот день университет был закрыт, как
оказалось — на полтора года...»

Тривиальный латиноамериканский переворот.
Но в Панаме он не исчерпывается традиционной
схемой. Торрихосу (как и всем остальным панам-
ским диктаторам) еще не раз предстоит испытать на
себе «синдром африканского царька», а проще —
столкнуться с угрозой насильственного свержения.

В декабре 1969 года Омар Торрихос настолько
уверенно чувствует себя в седле скакуна, именуемо-
го «Власть», что отправляется в Мексику посмо-
треть на скачки. Тем временем на авениде «А», где
расположены центральные казармы национальной
гвардии Панамы, зреет заговор.

Еще сто лет назад французский офицер Арман
Реклю, побывавший в Панаме, поражался легкости,
с какой в стране совершаются перевороты: «Доста-
точно всего нескольких интриганов, а их тут хватает
среди сторонников партий более или менее
либеральных, более или менее ретроградских». Так
было сто лет назад. Но когда по прошествии века
военные замышляют контрпереворот против собст-
венного командующего, требуется определенная
подготовка. По рации заговорщики связываются с
командующими военных зон в провинциях и полу-
чают почти единодушную поддержку. Заговор дает
сбой лишь в отдаленной провинции Чирики на
коста-риканской границе. Командир гарнизона, мо-
лодой майор Норьега, остается верным Торрихосу.

День, когда Торрихос вернулся в Панаму и с
помощью Норьеги возглавил марш на столицу,
принято именовать в официальной панамской исто-
риографии «днем верности». Качество это, прояв-
ленное Норьегой, им же возведено в степень образ-
цового и считается главным атрибутом панамского
офицера. Есть, правда, различные мнения относи-
тельно того, почему Норьега проявил верность
Торрихосу.

Они были знакомы задолго до декабря 1969
года. Норьега служил под началом Торрихоса в
Колоне. Как утверждают, Норьега оказался заме-
шанным в грязную историю с проституткой, начал-
ся скандал, который Торрихос смог притушить. Так
это или не так, но достоверно известно: когда Тор-
рихоса переводят командовать гарнизоном Чирики,
он просит направить к нему группу им же отобран-
ных офицеров, среди которых — Норьега.

В Панаме, как нигде, на услугу принято отвечать
услугой. Само понятие услуги в Панаме чрезвычай-
но значимо. Два человека могут не иметь ничего
общего, годами не встречаться, занимать противо-
положные политические позиции, но если один ока-
зал другому услугу, можно не сомневаться: когда-
нибудь она будет возвращена.

Торрихос знал толк в услугах и не только умел
их оказывать, но и извлекал из этого максимальный

капитал.

Когда, например, он согласился принять в Пана-
ме беглого иранского шаха, это надо было обста-
вить так, чтобы и услуга была оценена по до-
стоинству, и цена ее была ясна американцам. На
улицах Панамы стихийно возникли студенческие
волнения, Однако тот, кто знал нравы панамского
Национального университета, возможно, не был
удивлен версией о не вполне стихийном характере
этих волнений. Дело в том, что военная служба
безопасности наводнила университет своими

агентами—и не только осведомителями, но и свое-
го рода «возмутителями спокойствия», и часто сту-
денты устраивали марши протеста, когда это было

на руку режиму, нисколько не сомневаясь, что ини-
циатива принадлежит им самим.

Итак, студенты вышли на улицу, переворачивали
и поджигали автомобили, строили баррикады. Они
искренне протестовали против присутствия в Пана-
ме иранского шаха. Поднятые по тревоге полицей-
ские столь же искренне обламывали бока студентам
резиновыми дубинками, полагая, что стоят на стра-
же порядка. Но и студенты и полицейские выполня-
ли, в сущности, некую более важную миссию, и ее
навязал им Торрихос. Ему нужно было назначить
американцам цену за услугу. Счет за нее был предъ-
явлен Торрихосом по всем правилам тропического
искусства.

Но вопрос в Панаме не может ставиться катего-
рично: хорошо или плохо, прав или не прав был
Торрихос, прибегая к тем или иным средствам упро-
чения своей власти. Его несвобода единоличного
правителя в зависимой стране ставила его в доста-
точно жесткие рамки, диктуемые извне. Оказание

услуг могущественному союзнику в принципе не
зависит от воли диктатора. Хочет он того или нет,
услуги все равно приходится оказывать. Умение
Торрихоса заключалось в осознании этой неизбе-
жности. Не можешь отказать — получи максималь-
ную выгоду от своей слабости. Что с блеском и

делалось.

Вся панамская политическая жизнь с приходом к
власти военных строилась на этом принципе. Воен-
ные оказывали услуги гражданским, гражданские —
военным. Внутри корпоративных групп сильный по-
кровительствовал слабому; последний, в свою оче-
редь, поднимаясь по лестнице успеха, не забывал,
кому он этим обязан. Сложная система компромис-
сов, негласных договоренностей, уз родства и ку-
мовства делала жизнь в стране малопонятной по-
стороннему, но удобной и легкой для панамца. Это
верно и в отношении государства. Удел стран могу-
щественных выбирать между «да» и «нет». Панама
нашла для себя гораздо большую выгоду в том,
чтобы неизменно говорить «да» там, где другие
говорят «нет». В Панаме можно создавать любые
акционерные общества, не платить налоги, ввозить
и вывозить беспошлинно товары и совершать еще

многое из того, что в иных местах граничит с
преступлением. Панама охотно посредничает между
агрессором и жертвой агрессии, между враждующи-
ми соседями, между военными и партизанами.
Какие-то из этих услуг оказываются открыто,
другие — без лишнего шума, но сам принцип неиз-
менен. Так делают бизнес в стране, не располагаю-
щей природными богатствами, хоть сколько-нибудь
сопоставимыми с ее выгодным географическим по-
ложением. Так ведется политика в карликовом госу-
дарстве, сила которого измеряется не численностью
армии или потенциалом экономики, а внешней си-
лой других, чьи могущественные интересы перепле-
лись, сошлись в этой точке земного шара. С удиви-
тельной прозорливостью «отцы» панамской незави-
симости выбрали при рождении республики госу-
дарственный лозунг «Про мунди бенефицио»— «На
службе миру».

Но вернемся в декабрь 1969 года. Услуга, ока-
занная Норьегой, не была забыта. Вскоре невысоко-
го офицера с лицом, изъеденным оспой, назначат
шефом службы безопасности (Г-2). Так началось
восхождение Норьеги к власти.
Транзит

Республика микроскопическая
На карте мира — пуповина
Вечности компас

Конкисты мост

В безбрежности маяк...

Демегрво Корст, пмамооЫ иоэт

В запутанной панамской географии есть точка,
где ощущение смещенности координат и сто-
рон света становится почти физическим. Рано
утром, часов в шесть, вы въезжаете на Мост
Америк, перекинутый через канал, и, если
ехать в сторону Коста-Рики, солнце окажется точно
за спиной, и тень автомобиля будет опережать коле-
са. Вы едете на запад, но лежащая на коленях карта
подсказывает, что путь на запад есть лишь ничто-
жный в масштабе карты крюк в движении на север.
Потому что Мост Америк соединяет Южную Аме-
рику с Центральной и Северной.

Минуя невидимую черту, вы попадаете из одной
части континента в другую, а тень продолжает
бежать впереди колес. Под колесами стальная арма-
тура моста, под мостом океанские корабли проде-
лывают путь с севера на юг—это в «панамском
масштабе»; на самом деле идут они из Атлантики в
Тихий океан, то есть с востока на запад. А в розове-
ющем небе беззвучно возникнет серебристая точка
самолета, в какую сторону он летит, откуда — и не
поймешь сразу. Безбрежно небо, огромен океан,
58 нескончаемы просторы Америки, а вы—на пере-
крестке всех этих небесных, морских, земных путей.
«Панама — мост мира, сердце Вселенной...»

Панамец склонен к возвышенной экзальтации,
поэтическим преувеличениям, но при этом судит о
себе строго и беспощадно, настолько беспощадно,
что мало кто на это решится. «Положение моста
мира создает у нас, хотя мы этого и не замечаем,
психологию транзитного народа, если можно так
выразиться. Психология легкая, беззаботная, не
опирающаяся на чувство традиций, непостоянная,
не отвечающая даже правильно понятому национа-
лизму...» Это Октавио Мендес Перейра, блестящий
панамский мыслитель, чье имя носит Националь-
ный университет, писал пол века назад. Таков взгляд
«изнутри», справедливый или нет — не столь важно;
он не единственный.

Иностранец весьма поверхностно смотрит на
Панаму. В 1888 году была сделана такая запись:
«Можно с буквальной точностью заключить, что
хлеб насущный (панамца) зависит от муки, которую
поставляют из Сан-Франциско и Нью-Йорка; то же
можно сказать о большей части других продуктов
питания и овощах. Торговля и значение перешейка
зависят исключительно от его географического по-
ложения». Если чем и страдает это умозаключение,
то как раз отсутствием буквальной точности. В
прошлом веке панамцы ели не пшеничный хлеб, а
маисовые лепешки и потому не зависели от приво-
зной муки. Хлеб ест иностранец, и, естественно, ему
бросается в глаза: мука привозная. Равным образом
овощи, которые традиционно потребляет панамец,
не импортируются из Соединенных Штатов по той
простой причине, что встречаются только в Цент-
ральной Америке и производятся в Панаме до сих
пор в достаточном количестве. Нов данном случае
важна не буквальная точность, а образ страны и
народа, каким его видели современники. Вот в этом
отношении образ точен, он зафиксировал господ-
ствовавшее — и мало изменившееся по сей день —
представление о Панаме.

Вроде бы о разных вещах идет речь: у панам-
ца — о «транзитной психологии», у иностранца — о
самом «транзите». Но это именно разный способ
увидеть и запечатлеть одно и то же. Взгляд ино-
странца статичен, он, как мгновенная фотография,
регистрирует факт. Панамца интересует не столько
конкретный результат, сколько процесс. Иностран-
ца привлекает перекресток, панамца — жизнь на
перекрестке...

По сравнению с Мостом Америк этот мост, Ко-
ролевский, неказист, мал и лишен какого-либо вели-
чия. В сезон дождей он зарастает высокой травой, и
тогда его не разглядишь даже вблизи. В мутной
воде квакают лягушки. Время от времени садятся на
воду белые цапли. Кажется, эти цапли точно такие

же, что разгуливают по президентскому дворцу,—
то единственное, что осталось тут от былых времен
и былой славы. Поодаль, в зарослях травы, угрюмо
громоздятся развалины Старой Панамы, сожжен-
ной пиратом Морганом.

Как переменчива судьба. В стране, претендую-
щей на звание «моста мира», самый важный ее
мост — в полном запустении, забыт. Туристам пока-
зывают ажурные конструкции, перекинутые через
канал, а Королевский мост, Пуэнте-дель-Рей, слу-
жит только домохозяйкам, выкладывающим на его
жаркие камни белье на просушку. А ведь знавал он
и славу, и, что самое любопытное, роль его в минув-
шие века мало чем отличалась от нынешнего назна-
чения Моста Америк. Здесь начинался путь из одно-
го мира в другой, из Нового Света в Старый. Обме-
левшая ныне речушка под Королевским мостом
когда-то была полноводной, а каменный контур
моста должен был представляться современникам
не менее величественным, чем нам сегодня Мост
Америк. Оба моста — точный символ движения па-
намской истории, перехода ее из одного качества в

другое, процесса, в котором изменение внешних
форм не меняет сути.

Путь, движение — вот смысл жизни на перешей-
ке, но это не движение самой страны, а транзитное
движение через Панаму. Взлеты и падения, сказоч-
ные богатства и провинциальное запустение, центр
мирового внимания и почти полное забвение — все
это меньше всего зависело от народа малой страны,
но главным и решающим образом определялось
потребностью великих держав в удобном транзите.
Панамца трудно удивить, здесь все уже когда-то
было.

Когда американцы в 1850 году приступили к
строительству первой на континенте трансокеанской
железной дороги через Панамский перешеек, это
казалось им событием всемирного значения. В Ка-
лифорнии уже началась «золотая лихорадка», тыся-
чи авантюристов хлынули в Панаму, путь через
которую к Тихоокеанскому побережью с Атлантики
занимал меньше времени, чем через бескрайние про-
сторы Северной Америки. Ну и построили всего за
пять лет железную дорогу, что, конечно же, было

рекордом по тому времени, и пошли поезда, и в
поездах тех везли несметные сокровища — по крупи-

цам, маленькими кусочками, а в целом—кто знает,
сколько тонн калифорнийского золота перекочевало
тогда через Панаму. И оживились таверны на обоих
концах железной дороги, звенели бокалы и гремели
выстрелы, кровь лилась, и лилось вино. Легкие
деньги, легкая смерть. Все это не имело никакого
отношения к малочисленному народу, панамцам, но
все это стало частью их истории. Точно так же, как
само строительство железной дороги, потребовав-
шее рабочей силы, которой стали завезенные на
перешеек тысячи китайских кули; они строили эту
дорогу под наблюдением американских инженеров.
Не знающие языка, запуганные, обманутые, китай-
цы тысячами гибли в джунглях Панамы от желтой
лихорадки. Но выжившие осели в этой стране, и

сегодня их потомки — тоже панамцы, а история
Панамы — и их история.

Почти полтора века спустя еду по Панамерикан-
скому шоссе, в глаза бросается вывеска ресторана:
«Типичный сад». Вот, думаю, где подкрепиться бы
обедом по-панамски. Подъезжаю. Чуть ниже над-
пись мелкими буквами: «Китайская кухня». Молча-
ливое нашествие китайцев на центральные провин-
ции Панамы можно сравнить разве что с Конки-
стой. В таком исконно панамском городе, как
Сантьяго, в географическом центре страны, вы не
найдете ни одной панамской забегаловки или ме-
лочной лавки. Наступление ведется по стратегиче-
скому Панамериканскому шоссе, и. закрепившись
на нем, китайцы движутся в глубинку. Помню, в
захолустном городке Оку я искал фотопленку. На
центральной площади, похожей на площади всех
испаноязычных городов: парк, каменные беседки,
собор, мэрия,— помещалась единственная лавка, и
за ее кассой сидел пожилой китаец.

Это лишь одно из отдаленных последствий
строительства железной дороги через перешеек. Но
в историческом опыте панамцев событие, казавшее-
ся современникам грандиозным, было лишь эвеном
в длинной цепи аналогичных событий. Задолго до
«золотой лихорадки» американской перешеек уже
пережил «золотую лихорадку» испанскую. Из Перу
испанские галеоны доставляли золотые и серебря-
ные слитки в Панаму. Драгоценный груз в мешках
навьючивали на мулов, и сотни мулов трусили через
Королевский мост на Атлантику, в Портобело. Он,
кстати, потому и назывался королевским, что золо-
то принадлежало испанской короне. Есть свиде-
тельство: в 1550 году из Панамы отправился «коро-
левским путем» караван в 1200 мулов, груженных
драгоценным металлом. А побывавший почти век
спустя в Портобело странствующий монах Томас
Гейдж так описал свои главные впечатления: «Боль-

ше всего меня поразило количество мулов, гружен-
ных серебром, прибывавших из Панамы. Однажды
я насчитал их двести. Разгружали прямо на город-
ском рынке; груды серебра высились, как куча кам-
ней на улице, и никому в голову не приходило
волноваться за судьбу драгоценного металла».

Разве сравним с американской железной дорогой
«королевский путь» из Панамы в Портобело! «Это
самый блестящий путь мира,— читаю у уругвайско-
го писателя Эдуардо Галеано.—От моря до моря
змеится длинная серебряная нить».

А пышные ярмарки Портобело, перед которыми
бледнели торговые города Европы и Востока! Ско-
пление богатств привлекало сюда авантюристов со
всего света, и порт этот считался не только одним из
самых процветающих, но и самых опасных. Порто-
бело, где «ловушку зовут сделкой, а грабеж —
доходом».

Сегодня при въезде в Портобело дорожный щит
осведомляет вас о том, что это город районного
масштаба, где обитает пять с лишним тысяч чело-
век. За развалинами бастионов кривые немощеные
улицы разделяют покосившиеся дома, для многих
из которых одной из стен служит старинная кирпич-
ная кладка Старого Портобело. От былой славы

остались развалины, ржавые пушки, глядящие на
безмятежную гладь залива, да пивное заведение,
названное для туристов «У пирата».

Нынешнюю славу Портобело составляет разве
что икона местного собора. Это необычное изобра-
жение Черного Христа. Лик святого должен был
украшать церковь где-то в Южной Америке, в Пор-
тобело он попал транзитом. Каждый раз, когда его
пытались вывезти из порта, разыгрывалась буря.
Суеверные испанцы не стали испытывать судьбу, и
Черный Христос так и остался в Портобело. Раз в
год к нему отовсюду стекаются паломники. В эти
дни вы встретите их, облаченных в лиловые кафта-
ны, на всем протяжении Панамериканского шоссе.
Считается, что Черный Христос покровительствует
заблудшим, грешникам и преступникам. Многие не-
сут в Портобело самодельные деревянные кресты.
Говорят, однажды в таком кресте (он был полым!)
полиция обнаружила несколько фунтов марихуаны.

Почти два века, вплоть до середины восемнадца-
того, гремела слава ярмарок Портобело. А потом
изменился путь, и славный порт погрузился в прозя-
бание. А в Панаме, на другом побережье перешейка,
стал зарастать травой Королевский мост. Тяжкая
тропическая дрема охватила страну. Так продолжа-

лось сто лет.

Сто лет панамского одиночества были разбуже-
ны строительством железной дороги. И вновь пов-
торилась история. Пока длилась калифорнийская
«золотая лихорадка», Панама была средоточием
путей, оживленным перекрестком. Затем—спад, об-
нищание, глушь.

В семидесятые годы прошлого века, незадолго
до начала строительства французского канала через
перешеек, здесь побывал галльский офицер Арман
Реклю. С грустью пишет он в своих путевых очерках
о процветании панамской столицы в XVIII веке, ибо
ничто, им увиденное, не напоминает о былом
блеске. «Едва сходишь с поезда на конечной оста-
новке Трансконтинентальной железной дороги, как
шагу нельзя ступить, чтобы не споткнуться о разва-
лины; повсюду разрушенные дома, куски стен, угро-
жающие обвалиться, огромные дыры, разор».

Но запустение и кризис обычно предшествуют
новому подъему. Это так же верно, как и то, что за
очередным взлетом неизбежно следует падение.
Кризис конца семидесятых годов прошлого столе-
тия предшествовал первой попытке реализации ве-
ковой мечты: прокладки межокеанского канала. За
дело возьмутся французы.

Тремя десятилетиями ранее, незадолго до строи-
тельства американской железной дороги, ничто на
перешейке не предвещало стремительного взлета.
Историк свидетельствует, что экономический упа-
док был настолько глубок, что лошадь продавали за
80 центов серебром. И тогда же Руфино Куарво,
колумбийский дипломат, произнесет свою, ставшую
знаменитой фразу: «Кто хочет увидеть Панаму,
пусть поторопится, потому что она кончается».

Со строительством железной дороги Панама
вновь стала «мостом мира». Американец-инженер
высадился с каноэ и воткнул топор в первое попав-
шееся дерево—столь незатейливой была его инау-
гурация. Так началось строительство. Когда первая
очередь дороги была закончена, газеты в Сан-
Франциско печатали объявления — мы бы сегодня
назвали их рекламными: «31 миля по железной до-
роге! Надежность, быстрота, не устаешь, и нет ну-
жды добираться по воде!». Таким это казалось
чудом.

Потом подсчитали убытки и прибыли. Убытки
исчислялись человеческими жизнями. Сколько по-
гибло при строительстве дороги, точно не знает
никто. Есть версия: по одной жизни на одну шпалу.
Это 74 тысячи погибших от малярии, желтой лихо-
радки, укусов змей. Компания считала только аме-
риканцев. Число погибших иностранных рабочих ее
не интересовало — равно как и массовые самоубий-
ства доведенных до отчаяния китайцев (панамцы
на сооружении дороги не работали). Ну а прибыли
американской компании Трансокеанской железной
дороги — миллионы долларов.

О том, каков оказался эффект для самой Пана-
мы, точно скажет историк: «Только панамцам
строительство этой дороги не принесло ничего, кро-
ме отблеска прогресса. Как удачно выразился один
из жителей этого города, «со своей стороны, Пана-
ма ощутила вибрации прогресса, потому что желе-
зная дорога стала артерией, питающей все Тихо-
океанское побережье, все, за исключением перешейка;
и так новая и чистая жизнь, влившаяся в нее через
Колон, по этой же артерии и вытекла».

И вот три десятилетия спустя, в 1882 году, фран-
цузы приезжают к строительству новой артерии, на
этот раз—водной. С легким пренебрежением к ту-
земцам Арман Реклю заносит в дневник: «Это насе-
ление, результат бесконечного скрещивания белых,
негров, индусов, китайцев,—люди в глубине души
мягкие, услужливые и хорошие, но ленивые...»
Француз уже знает о планах его правительства по-
строить канал. Дневник отражает намерение приме-
риться к панамцам, как примеряют сомбреро с узки-
ми полями—то самое, что вскоре с легкой руки
французов станет известно миру как «панама».

Кстати, нетрудно заметить: «бесконечные скре-
щивания» разных рас, о которых пишет Реклю,—
они ведь вынужденный результат панамской тран-
зитное™, а не следствие свободного выбора. Все это
сказалось, не могло не сказаться, на характере
народа.

Чучу Мартинес: «Географическое положение Пана-
мы распорядилось, почти обрекло нас на транзитносТь
и на экономику, основанную на услугах всему тому, что
проходит через нас: продавать арбузы тем, кто пересе-
кал перешеек в прошлом веке по пути к калифорнийско-
му золоту; продавать воду кораблям, идущим через
канал, продавать секс американским пьяным морякам;
сдавать внаем наш флаг кораблям как предмет
«удобства». И так далее. Продавать, сдавать, улыбать-
ся, терпеть и, помимо этого, благодарить».

Мне представляется очевидным, что каждый
период процветания панамцев так или иначе связан
с прокладкой того или иного пути через перешеек.
Так было при испанцах, когда «королевская» дорога
сделала Панаму центром испанских владений в Но-
вом Свете; или во времена строительства американ-
ской железной дороги. То же произошло и в годы
сооружения Панамского канала. Меняются техно-
логия, транспортные средства, но неизменен сам
механизм развития Панамы: почтовая эстафета на
пути каравана; полустанок, мимо которого проно-
сятся поезда; пристань и порт для океанских лайне-
ров. Путь, транзит, ставший судьбой.

В феврале 1940 года на борту эсминца в зону
Панамского канала прибыл Франклин Делано Руз-
вельт. В Европе уже шла война, американцы пока в
войну не вступили, но возможное нападение японцев
на Тихоокеанское побережье Соединенных Штатов
рассматривается как серьезная угроза. Панама—не
США, но канал американский, зона американская.
Президент прибыл лично инспектировать оборони-
тельные сооружения.

В годы второй мировой войны Панама стала
перевалочной базой для американских войск, от-
правлявшихся на фронты Европы и Азии. Помимо
уже имевшихся баз в зоне канала панамское прави-
тельство разрешает построить десятки других воен-
ных объектов. Так в жаркой саванне в самом центре
перешейка возникла база Рио-Ато.

Ровно в трех километрах от базы (теперь она
принадлежит панамцам) — типичный провинциаль-
ный городок, надвое разделенный Панамерикан-
ским шоссе. Но есть одна особенность, которая
отличает его от себе подобных (их много нанизано
на прямую стрелу шоссе): огромное количество пи-
тейных заведений. Всего на протяжении нескольких
сот метров я насчитал с десяток баров, кантин,
лавок со спиртным. Веселые вывески глядят на шос-
се, зазывая посетителей, гигантские бутыли пива на
плакатах «потеют» крупными каплями. Но пустын-
но в прохладе баров, выцветают рекламные выве-
ски. Местные жители посещают бары только по
субботам-воскресеньям, стойки пылятся в ожида-
нии, что проезжающий клюнет на приманку.

Бары здесь строились в годы войны, для амери-
канцев. Правда, вывески тогда были другими:
«Второй фронт», «Дунай». Давно переименованы
питейные заведения, многие разорились, а те, что
остались, напоминают об ушедшей эпохе — так же,
как казино на выезде из Рио-Ато. Собственно, и сам
поселок обязан своим существованием только одно-
му обстоятельству: войне. В Рио-Ато до сих пор
живут люди, в войну работавшие на американской
базе.

Вспоминают о тех временах по-разному. Есть
свидетельства вполне доброжелательные. Напри-
мер, бывший начальник секретной полиции с удо-
вольствием рассказывает о сотрудничестве с амери-
канцами, говорит, оно было «дружественным». Пра-
вда, в свои дела американская военная полиция
панамцев не пускала, предпочитая обходиться соб-
ственными силами.

Большинство вспоминают, как с приходом аме-
риканцев стали появляться в Рио-Ато кабаки. Как
крестьяне покидали свои земли и стекались сюда на
заработки. Как впервые появились в этих местах
иностранки, работавшие в солдатских кабаре. «И
наши женщины становились проститутками»,—
сокрушается крестьянин. В официальной истории
базы Рио-Ато, составленной панамскими военными,
есть интересные наблюдения о влиянии английского
языка на язык панамцев. Действительно, со времен
войны в местный вариант испанского вплелось мно-
го англицизмов, которые сегодня настолько прочно
вошли в лексикон, что не сразу разберешь их «аме-
риканское» происхождение. Панамец улавливает
иностранное слово на слух, обсасывает его, как
леденец, и в результате из «куортер» (название аме-
риканской монеты в 25 центов) получается «квара».

Есть последствия и более серьезные. Одно из
них—контрабанда, принявшая массовый характер
именно в те годы. На американских базах появились
так называемые «комиссариаты» — магазины, где
солдаты покупали продукты лучшего качества и
гораздо дешевле, чем в Панаме. Эти продукты,
ввозимые в страну безпошлинно, продавались на
сторону. Постепенно торговля американскими това-
рами с баз стала чем-то совершенно естественным.

Где-то бесконечно далеко отсюда шла страшная
война, а в Рио-Ато, перевалочном пункте для аме-
риканских солдат, отправляющихся на эту войну,
ночи напролет гремела музыка в кабаре «Второй
фронт», горел красный фонарь перед входом в заве-
дение «Дунай». В Европе и на Тихом океане сверст-
ники этих молодых ребят сражались, гибли, и об
этом будут написаны книги, сняты фильмы; будут
памятники, легенды, слава. Даже унылые аттолы,
где шли боевые действия,— их названия сегодня
звучат героически. Но никто не знает и не помнит
имени провинциального поселка, затерянного в
жаркой саванне Панамы. Здесь не совершали подви-
гов, а в тоске ждали отправки на фронт. И судоро-
жно веселились. Те же американские мальчики, у
которых впереди слава и смерть, молодые ребята,
гордость Америки, здесь шалили и безобразничали,
что, впрочем, вполне объяснимо. Богатая Америка
щедро платила за удовольствия своих солдат, Пана-
ма радостно принимала свалившееся на нее богатст-
во. Вторая мировая война стала панамским «Эльдо-
радо». «Пляска миллионов» — так это здесь назы-
валось.

Давно отошла в прошлое память панамцев о
войне, единственной потерей в которой для них
стала отмена карнавалов с 1941 по 1945 год. Но
термин «пляска миллионов» живет как апофеоз
транзитной истории, транзитного стиля жизни. Ди-
ко и странно нам, с нашим историческим опытом, с
нашими жертвами, понесенными в войну, думать о
неудобствах панамцев, вызванных той же войной и
оплаченных миллионами долларов. Но то — наша
жизнь. У панамцев—своя.

Кстати, далеко не все панамцы с умилением
вспоминают о «пляске миллионов».

Гильермо Кастро: «В войну моя мама была совсем
молодой, двадцати летней. Она из семьи мелких чино-
вников, людей бедных, но очень достойных. Войну она
вспоминает с ужасом. Когда американские военные
корабли приходили в Панаму и морские пехотинцы
толпами шли по улицам, город отступал. Женщины
запирались в домах, боясь выйти. А постыдная эта
толпа солдат растекалась по городу. И росло возмуще-
ние... Панамец по-своему зафиксировал те времена в
своем коллективном сознании. Еще в пятидесятые годы
в кантинах можно было видеть росписи на стенах. Их
оставляли самодеятельные художники. На этих карти-
нах всегда одно’и то же. С одной стороны—дома-
развалюхи, переполненные людьми, люди на улицах,
нищета. Это— Панама. И всегда на картине—же-
лезная решетка, отделяющая город от зоны канала. По
другую сторону решетки «легкая жизнь», какой ее ви-
дел народ: удобные дома, белые американцы загорают.
подстриженные газоны... Мальчишками мы забирались
на высокие здания и смотрели на город. С одной сторо-
ны были прогнившие ржавые крыши Панамы, с дру-
гой— новенькие цинковые крыши, покрашенные в зеле-
ный цвет, зона. Такой была Панама во вторую миро-
вую войну».

...От Аррайхана до Рио-Ато почти сто киломе-
тров, это пригород столицы. Мы приехали туда
однажды с моим панамским товарищем Эфраином
Рейесом. Между городом и пригородом — амери-
канский учебный полигон. Здесь, по договорам о
канале, одна за другой расположены военные зоны:

совместные панамо-американские и просто амери-
канские. На карте их различают по цвету. А в жизни
вот как: красная земля, клочки зелени. И колючая
проволока. Ну какой же мальчишка под нее не
подлезет! И лазают постоянно, и, как и полвека
назад, собирают на продажу металлолом. В Аррай-
хане этим кормятся целые семьи.

Когда мы подъехали, взрыв уже прогремел. Три
мальчика и один взрослый парень, женатый и с
ребенком; их увезли, еще не зная, кто из них выжи-
вет, кто нет.

В те дни лета 1988 года отношения между Пана-
мой и США были напряженными, газеты предупре-
ждали о возможном американском вторжении. Но
смерть мальчиков в Аррайхане никакого отношения
к политическому кризису не имела. Для их родите-
лей война началась пол века назад. Так они и
живут — у порога нескончаемой войны. Хорошие ли
отношения у Панамы с Соединенными Штатами,
плохие ли, пушки бахают на стрельбище, по ночам
проносятся самолеты, пугая младенцев. Американ-
цы отрабатывают одним им ведомые действия, ско-
рее всего не имеющие отношения к Панаме. Но они
имеют прямое отношение к этим полукрестьянам-
полугорожанам, постоянно живущим в пригороде
столицы между войной и миром, и настолько давно,
что, кажется, привыкли. У мэра Аррайхана на столе
макет американской авиационной бомбы. Вот, гово-
рит, на этой бомбе они и подорвались. Спрашиваю,
откуда он знает, что именно на такой. Так не в
первый же раз, говорит он...

Жизнь на перекрестке сообщает страдательный
характер панамской истории. Коллективная память
малого народа хранит даже самые малые обиды и
происшествия (впрочем, они всегда здесь имели
большие последствия).

В апреле 1856 года, всего через год после оконча-
ния строительства железной дороги, пьяный амери-
канец не заплатил панамскому торговцу 10 центов
за ломоть арбуза. Произошла стычка между мест-
ными жителями и американцами, ожидавшими на
пристани корабль. Раненые и убитые были с обеих
сторон, но больше пострадали американцы. Вот
суть происшествия, которое вошло в историю под
названием «инцидент с ломтем арбуза».

Если бы такой случай произошел где-нибудь на
Диком Западе США, куда и направлялся неудачли-
вый пассажир, о нем никто бы не узнал. Но он
произошел в Панаме, и американцев убили панам-
ские негры. Это вызвало совершенно неадекватную
реакцию американского правительства: спустя пол-
года в Панаме высадились американские морские
пехотинцы для «наведения порядка». К тому време-
ни полное спокойствие уже восстановилось на пере-
шейке, США нужен был предлог, и они им восполь-
зовались. Кроме того, в течение многих лет велись
переговоры о денежном возмещении потерь. Пере-
говоры были прерваны на время Гражданской вой-
ны в США, но затем возобновились. В конце концов
Соединенным Штатам была выплачена тогдашним
колумбийским правительством колоссальная по тем
временам контрибуция: почти полмиллиона долла-
ров. А все началось с десяти центов...

С тех пор американцы высаживались в Панаме
регулярно. Никто не в состоянии сосчитать число
оккупаций, потому что зачастую американцы пере-
правляли вооруженный контингент по железной до-
роге, и не было ясно, едут ли американцы по своим
делам, или это уже оккупация. Конец неясности был
положен со строительством канала. Тогда на его
берегах построили американские военные базы, и
периодическая оккупация стала постоянной.

«Транзитная психология» возникла у панамца,
как видим, не на пустом месте. Однако страдатель-
ный характер панамской истории не выработал со-
ответствующих черт в его национальном характере.
Скрытность, замкнутость, коварство — этими чер-
тами панамцы наделены не больше, чем любой
другой народ. Зато доля веселости и беззаботности
явно превышает «среднестатистическую».

А может быть, это один из факторов выживания
нации? Панамец выработал в себе спокойное,
добродушное отношение к иностранцам, за кото-
рым скрыта ирония, не мешающая, впрочем, уме-
нию заработать на иностранце. С годами панамский
образ жизни вобрал в себя и знание чужих слабо-
стей, и космополитизм, и подражательность, и от-
торжение чуждых ценностей. В мировой торговле и
в политике он трезво довольствуется ролью посред-
ника. «Панама — как женщина с тонкой талией,—
довольно цинично заявил однажды полковник Ро-
берто Диас в бытность начальником генштаба.—
Все хотят обладать ею». Если принять терминоло-
гию полковника, эта женщина знает свою привлека-
тельность и умеет нравиться многим, умело исполь-
зуя их соперничество.

Так что жизнь на перешейке отнюдь не лишена
удобств и удовольствий.

Время от времени по телевизору показывают
рекламу транспортной полиции. Предупреждая об
учащающихся автокатастрофах, реклама заканчи-
вается словами: «Ведь ни один панамец не лишний
для Родины». Не всегда рекламные лозунги имеют
отношение к действительности, но в данном случае
обыгрывается конституционный принцип: нет такой
силы, которая могла бы сделать панамца непанам-
цем. Ни исполнительная, ни законодательная, ни
судебная власть не вправе лишить панамца гра-
жданства. Даже если он сам захочет его поменять и
принять гражданство другой страны, по закону он
сохраняет панамское.

Сменявшие друг друга правительства не раз ме-
няли конституцию, но на этот принцип не покушал-
ся никто. Он столь же свят, как запрет на собствен-
ную валюту. По панамо-американскому договору
1904 года страна лишалась права на денежную эмис-
сию, в обмен американцы гарантировали свободное
хождение долларов в Панаме. С тех пор панамец
так же рьяно отстаивает свое право на националь-
ность, как безусловно противится печатанию собст-
венных денежных знаков. Для компенсации нацио-
налистических чувств изобретен эвфемизм: «баль-
боа». Так именуют несуществующую панамскую де-
нежную единицу. Условность — одна из основных
черт панамского образа жизни. Никого не смущает,
что цены обозначаются в бальбоа, а платить надо в
долларах. Лишь одна страна на свете имеет схожую
систему, это африканское государство Либерия.

При этом отношение к деньгам серьезное, почти
религиозное. В разгар кризиса один панамский
предприниматель заявил по телевидению: «Вы вхо-
дите в церковь, потому что вы верите. Вы входите в
банк, потому что вы верите. Без доверия нет банков-
ской системы».

Часто панамец гордится не тем, что у него есть, а
тем, чего у него нет. Отсутствие собственной валю-
ты, например, избавляет его от массы проблем. В
стране не бывает инфляции, как это происходит во
всех странах Латинской Америки. Иногда склады-
вается впечатление, что власти гораздо упорней от-
стаивают то, чего они сделать не могут, нежели
стремятся расширить предел своих возможностей.
Парадоксальным образом именно эта слабость при-
носит государству дивиденды, в то время как сила
зачастую его разоряет.

«Тайна,—утверждает Элиас Канетти,— самая
сердцевина власти». Подразумевается, что прави-
тель должен быть обладателем тайны, и чем больше
у него тайн, тем сильнее власть. Но вот вам пара-
докс. Военный режим при Торрихосе учреждает в
Панаме международный банковский центр, осно-
ванный на строжайшем банковском секрете. Прави-
тельство ни при каких условиях не имеет права
нарушить его. Тем самым, казалось бы, режим огра-
ничил пределы собственной власти. На деле он ее
увеличил. Неподконтрольные властям иностранные
банки сделали Панаму финансовым раем, и госу-
дарство получило на этом больше, чем потеряло. В
сравнении с активами международного банковского
центра, сосредоточенного в районе всего одной
квадратной мили — ее еще называют «золотая
миля»,—слитки серебра, сваленные на площади
Портобело, покажутся жалкими побрякушками.

Продолжая находить силу в слабости, панамское
правительство частично отказалось от святая свя-
тых каждого правительства и основало зону свобод-
ной торговли в Колоне. Свободная зона означает
отказ от взимания пошлины на ввозимые товары. В
результате на Атлантическом побережье сформиро-
вался гигантский склад товаров, которые без всяко-
го контроля со стороны правительства затем реэк-
спортируются по миру.

Если в XVIII веке Панаму называли «испанским
складом в Америке», то два века спустя она стала
«общемировым складом». Зона свободной торговли
в Колоне—самая крупная в Западном полушарии, а
в мире уступает только гонконгской.

Транзитный фактор, как видим, с течением вре-
мени не только не утратил значения для Панамы, но
и приобрел новое. Страна, особо не располагающая
полезными ископаемыми, нашла «золотую жилу» в
самом своем местоположении. В отличие от при-
родных ресурсов транзитный фактор пределов не
имеет. Что Панама и доказывает на протяжении
последних пятисот лет: то, что раньше эксплуатиро-
вали другие, теперь изобретательно используют са-
ми панамцы.

Придумано немало. Республика с населением два
с половиной миллиона гордо носит славу второй
морской державы мира. Разумеется, панамский
флот — бумажный, он значится лишь в регистра-
ционных документах, и панамского на кораблях —
всего только флаг. Но это дело прибыльное, и тор-
говля флагом остается одним из существенных
источников пополнения государственной казны.

Когда корабль поднимается на шлюзах Панам-
ского канала, становится виден его корпус, оброс-
ший ракушками. Так облепляют «тело» междуна-
родной торговли панамские акционерные общества.
В этом смысле нет ничего проще, чем стать панам-
ским бизнесменом: тысячи серьезных иностранных
фирм и сомнительных дельцов, привлеченные па-
намской налоговой политикой и простотой проце-
дуры, ежегодно обретают панамскую прописку.

...В ресторане сидят два бизнесмена — панамец и
его гость-иностранец. Официант приносит кофе,
проливает несколько капель на костюм гостя. Ино-
странец взбешен. «Вы особенно не кричите на
него,—говорит панамец.—Он, между прочим, пре-
зидент вашей только что созданной компании». Это
похоже на анекдот, но это быль. Панамские
адвокаты-посредники знают, что для образования
акционерного общества нужно одно условие: найти
ее президента, который по закону должен быть
панамским гражданином. Все остальное—дело
техники. Поэтому президентами компаний могут
быть посыльные, официанты, безработные —
словом, совершенно случайные люди. Вот еще одна
невероятная, но вполне панамская история. За
чашкой кофе создают очередное акционерное
общество. Мимо по улице проходит нищий. Чем не
президент будущей компании? Ему объясняют суть
дела, на свет извлекается гонорар — десятидол-
ларовая бумажка. Нищий, разумеется, рад неожидан-
ному заработку. Но тут возникает непредусмотрен-
ная проблема: он не умеет расписываться. Приходит-
ся президента учить грамоте.

Если продаются или сдаются в аренду панамские
компании, флаг, территория — может быть, и па-
намский паспорт можно купить?

Да, можно. Правда, покупая «паспорт», иностра-
нец приобретает вид на жительство в Панаме, ибо
паспортов как таковых внутри страны нет. Ежегод-
но население страны пополняется не поддающимся
учету числом китайцев, индусов, латиноамерикан-
цев, которые, договорившись с панамскими мигра-
ционными властями, вначале получают временный
вид на жительство, а затем оформляют и постоян-
ный. Для кого-то это сложнее, для кого-то проще,
но в принципе это вопрос не политический, а фи-
нансовый.

В восьмидесятые годы кризис обострил находчи-
вость местных властей, и выяснилось, что предме-
том купли-продажи может быть даже национализм.
По закону никто не вправе препятствовать выезду
панамского гражданина куда бы то ни было и на
какой угодно срок. Для этого нужно только офор-
мить заграничный паспорт. Раньше он стоил 20
долларов. Но 23 января 1988 года газета «Критика»
опубликовала заметку: «Новый паспорт национали-
стического содержания», которую, думаю, было бы
74 небезынтересно процитировать:
«В конце текущего месяца министерство вну-
тренних дел выпустит новый образец паспорта, со-
держащего глубоко националистические нововведе-
ния. Эти нововведения станут постоянным посла-
нием, которое будет нести каждый панамский гра-
жданин, выезжающий за рубеж, подчеркивая сувере-
нитет Панамы над всей национальной территорией
и нерушимую решимость панамцев распространить
свой полный контроль над каналом начиная с 2000
года... Среди новшеств фигурируют цветные изо-
бражения наших национальных символов; фотогра-
фия владельца паспорта будет помещаться на фоне
национального флага; страницы паспорта будут вы-
полнены в светло-голубых тонах, и на каждой поя-
вятся контуры Панамского канала, цветные фото-
графии руин Старой Панамы и т.д. ...» Между
прочим, сообщалась и такая деталь: новый паспорт
будет стоить 50 долларов, то есть бальбоа, конечно.
Местные остряки тут же окрестили этот документ
«туристским путеводителем». Парадокс, однако,
заключался в том, что националистическим налогом
обложили тех, кого официальная пропаганда
именует «плохими панамцами». Когда начался кри-
зис, из страны стали выезжать в основном сторон-
ники оппозиции. Именно им и предстояло выкупить
новые паспорта «глубоко националистического со-
держания». А тем временем газеты режима называ-
ли их предателями. Ну что ж, «ни один панамец не
лишний для Родины...».
«Земля
разъединенная—
мир
соединенный»

Панамский канал—самая большая
вольность, какую позволил себе человек
в отношении природы.

Джеймс Брайс, американский диплома!

Из двух с половиной миллионов панамцев
один миллион живет в столице. Из двух с
половиной статистических панамцев один,
безусловно, убежден: все, что расположено
за Мостом Америк,—это другая страна.
«Страна за мостом»,— говорят в Панаме.

Но и те панамцы, которые населяют столицу, и
те, которые проживают в «стране за мостом», ска-
жут вам: Панама—это не Панамский канал. Или
так: это не только Панамский канал.

Однако, если бы кто-то провел общемировой
статистический опрос на этот счет, ответ был бы, я
думаю, предопределен: Панамский канал это и есть
Панама.

Египет ассоциируется с пирамидами, Мексика—с
сомбреро и кактусами, Япония—с Фудзиямой и элек-
троникой, Испания—с боем быков, Австралия —
с кенгуру и бумерангом, список можно продолжать
до бесконечности. Как бы ни были условны симво-
лы, в них всегда есть нечто исконное, существующее
от века. И только Панама составляет исключение: ее
символ — сооружение, причем относительно неда-
внее, построенное по иностранному проекту, на ино-
странные деньги, руками иностранных рабочих и к
тому же ей до сих пор не принадлежащее. Ведь мало
кто знает, что для панамцев холм Анкон — это то
же, что Фудзияма для японцев, или что белосне-
жный цветок «эспирито санто» («святой дух») почи-
тается не меньше сакуры. Проще было бы сказать,
что о Панаме вообще мало что известно, но о
Панамском канале наслышан каждый.

Сами панамцы по-разному относятся к этой
своей исключительности. Еще до того как первый
корабль проделал путь между двумя океанами, пре-
зидент Панамы Пабло Аросемена заявил: «Госу-
дарства жили, живут и могут жить без межокеанско-
го канала; для Республики Панама это соору-
жение— условие ее независимого существования.
Если бы было установлено с научной точки зрения,
что канал невозможен, республика умерла бы из-за
недостатка средств, которые поддерживают жизнь
государства». Это было сказано в 1912 году. Семь-
десят пять лет спустя в одной из панамских газет я
прочел, что канал — историческое проклятие панам-
ской нации, постоянный источник всех ее бед, рако-
вая опухоль колониализма, и ничто не нанесло тако-
го ущерба национальным традициям, культуре па-
намцев, как канал, в насмешку названный Панам-
ским.

Первое суждение — типичный образчик панам-
ского прагматизма, второе—панамского национа-
лизма. Правда, они лишь внешне противостоят друг
другу, а’в обыденной жизни, как правило, мирно
сосуществуют.

Мне кажется, канал можно было бы сравнить с
инородным телом, опущенным в насыщенный соле-
вой раствор. Вокруг него тут же начинает образовы-
ваться кристалл. Так произошло и в Панаме. Поли-
тическая жизнь здесь с давних времен насыщена
националистическим «солевым раствором», стрем-
лением к самостоятельности. Но отделиться от Ко-
лумбии страна на перешейке смогла только благо-
даря «инородному телу» — каналу, вокруг которого
и выкристаллизовывалась панамская государствен-
ность.

И хотя справедливость требует напомнить, что
панамцы осознали себя нацией еще до того, как
получили независимость, саму особенность возни-
кновения панамского государства никакими закли-
наниями не изменить. А таких заклинаний в панам-
ской истории было немало. Летом 1903 года буду-
щий президент Панамы Белисарио Поррас писал об
американских претензиях на строительство меж-
океанского пути:

«Но они не пройдут!.. Раньше, чем исполнится
эта якобы неизбежная судьба, пусть поглотит нас
море, пусть похоронит оно нас среди кораллов и
устриц!!..»

Ирония судьбы, однако, заключается в том, что,
когда 15 августа 1914 года американский пароход
«Анкон» открыл движение по Панамскому каналу,
на его борту среди других почетных гостей находил-
ся... президент Белисарио Поррас.

Да, любили панамцы сильно выразиться. И сей-
час любят. За городом Читре, провинция Эррера,
расположен, как считается, худший пляж Панамы,
Эль-Альгито. При въезде красуется транспарант:
«Господь создал Вселенную, а нам, читреанцам,
довелось создать Эль-Альгито». Туча комаров ви-
сит над созданием рук читреанцев, случайный посе-
титель потягивает пиво в баре, любуясь на илистое
дно того, что так и не стало пляжем,— море слиш-
ком далеко.

Так вот, Господь создал Вселенную, панамский
поэт Начо Вальдес поместил в ее сердце Панаму,
читреанцам довелось сотворить Эль-Альгито, а
американцы удовольствовались сооружением кана-
ла— между Атлантическим и Тихим океанами: вид-
но, все прочие монументальные творения к тому
времени были уже созданы. Но и то сказать, повез-
ло и американцам. Достаточно снисходительный
составитель путеводителей, побывав на перешейке,
отнес Панамский канал к одному из чудес света. В
ряду прочих чудес он присвоил каналу порядковый
номер— 11-й.

Как и подобает всякому приличному чуду, Па-
намский канал и его история окружены десятками
легенд. В 1525 году губернатор Панамы докладывал
в Мадрид: по словам индейцев, здесь существует
некий «сомнительный пролив». Годом ранее испан-
ский король КарлУ, не полагаясь на природу, рас-
порядился приступить к первым топографическим
исследованиям перешейка в целях строительства ка-
нала. Это, конечно, была чистая фантазия, но по
прошествии времени она обрела характер предвиде-
ния. Напротив, примером недальновидности счита-
ют волеизъявление короля Филиппа II. Ознакомив-
шись с проектом сооружения канала, он запретил
его под страхом смертной казни; изрек: «Моря,
разъединенные Провидением, не вправе соединить
человек».

Так уже с XVI века Человек и Провидение
спорили — быть или не быть Панамскому каналу, а
история шла своим чередом, не допуская вмеша-
тельства человека в дела провидения без лишней
надобности.

В 1825 году Освободитель Латинской Америки
Симон Боливар тоже попытался опередить свое вре-
мя, составив некий документ, обосновывающий
идею соединения двух океанов кратчайшим водным
расстоянием — каналом. Но человечество не было
готово к этой идее, да, видимо, и не очень в ней

нуждалось.

Кстати, в идеях не было недостатка ни до, ни
после Боливара. Великий Гёте, например, предре-
кал, что межокеанский путь принесет неисчислимые
выгоды всему человечеству, «цивилизованному и

нецивилизованному».

Мысль эта довольно лукавая. Ибо для того,
чтобы Великая Идея послужила всему человечеству,
«цивилизованная» его часть обычно силой вторгает-
ся в жизнь «нецивилизованных» своих собратьев, их
руками и вопреки их воле воплощает идею и силой
ведет «варваров» к лучшему будущему. Достигну-
тый прогресс измеряют мерками «цивилизации».

Идея опережает Необходимость, а Возможность
колеблется где-то между ними. И уж совсем непред-
сказуем Его Величество Случай.

В 1878 году в Париже собрался международный
конгресс, на котором рассматривалось 50 проектов
строительства канала в Центральной Америке.
Отобрали два: через территорию Никарагуа, со
шлюзами, и через Панаму, на уровне моря. Францу-

зы отдали предпочтение панамскому варианту, но
первая попытка строительства канала обернулась
колоссальной авантюрой, и само слово «панама»

стало символом грандиозного надувательства.

По прошествии времени стало ясно, что первый
эксперимент приблизил и облегчил миссию амери-
канцев. Но в те годы этого никто не понимал. А
сами будущие строители канала, американцы, не
знали ответа на два главных вопроса: когда? где?

Ответ на первый из них был найден довольно
скоро — во время испано-американской войны 1868
года, когда возникла необходимость переброски
военного корабля США «Орегон» с западного побе-
режья на Атлантику. Переход занял 68 дней, и это
стало решающим аргументом в пользу строительст-
ва канала. Но все еще неясно было, где его строить:
в Никарагуа или в Панаме.

В Никарагуа расстояние между океанами боль-
шее, но там природа создала почти готовый канал.
Река Сан-Хуан соединяет Атлантический океан с
озером Никарагуа на западе страны, а уж расстоя-
ние от озера до Тихого океана совсем незначи-
тельное— настолько, что в нем водятся акулы; ни-
карагуанцы считают это одним из местных чудес,
ученые — подтверждением того, что когда-то озеро
было частью океана.

На вопрос: где? — ответил Случай.

В 1902 году вулкан Мон-Пеле на Мартинике
пробудился и залил лавой целый город. Погибли
все, кроме узника местной тюрьмы. Он, единствен-
ный, сидел в подземной камере, и это спасло ему
жизнь. Страшное извержение засыпало вулканиче-
ским пеплом полсвета и показалось современникам
плохим предзнаменованием: наступивший XX век
обещал быть неблагополучным.

В сентябре 1989 года со смотровой площадки на
берегу канала я фотографировал пассажирское суд-
но «Стар Принсес», проходившее через шлюзы Ми-
рафлорес. В этот момент устанавливался очередной
рекорд самой большой платы за проход канала,
что-то больше 100 тысяч долларов. «Стар Принсес»
совершает круизы по Карибскому морю. В иллю-
стрированном журнале, который издается для пас-
сажиров, я обнаружил описание карибских остро-
вов. О Мартинике сообщалось, что это «уникальная
комбинация Нового Орлеана и Ниццы в карибском
соусе», а главная достопримечательность острова —
та самая тюрьма бывшей столицы Сен-Пьер, где во
время извержения вулкана уцелел единственный
человек.

Регулярные рейсы круизного судна связали две
точки на географической карте, но пассажиры, веро-
ятно, не подозревают, что эти две точки соединены
историей.

В 1903 году американский конгресс вел финаль-
ные дебаты, которые должны были наконец опреде-
лить судьбу канала: быть ему Панамским или Ни-
карагуанским. Французский авантюрист Филипп
Бюно-Варилья, выступивший от имени панамцев,
придумал забавный аргумент. Он разослал каждому
из конгрессменов по открытке с никарагуанской
почтовой маркой. На марке красовался вулкан Мо-
мотомбо — гордость Никарагуа. Воспоминания об
извержении вулкана на Мартинике еще были свежи
в памяти, и смысл послания не нуждался в коммен-
тариях.

Филателисты могут гордиться: по крайней мере
один раз почтовая марка сыграла важную историче-
скую роль; спор о месте строительства канала был
решен в пользу Панамы. Идея, Необходимость и
Случай пересеклись в самом узком месте Американ-
ского континента. Задача, которую история решала
почти четыре века, сегодня доступна школьнику,
достаточно измерить линейкой расстояние на карте.

В истории Панамского канала десятки событий,
фактов, слов подтверждают невероятную на первый
взгляд мысль: все здесь произошло так и тогда, как
и когда должно было произойти. Это история, кото-
рую писали наперед. Президент США Теодор Руз-
вельт, рассматривавший канал как свое детище, так
сказал об этом: «Если существовало когда-нибудь
правительство, которое могло сказать о себе, что
оно было уполномочено цивилизацией свершить де-
ло, которое служит интересам всего человечества,
то это правительство Соединенных Штатов, на до-
лю которого выпала миссия построить Панамский
канал». Может показаться, что это мессианство
вполне в духе времени. Но вот факт, о котором
мало кто знает. За двести лет до того, как Рузвельт
произнес эти знаменательные слова, небольшая
группа смельчаков-шотландцев попыталась колони-
зовать восточное побережье Панамы в районе архи-
пелага Сан-Блас. Экспедиция была предпринята с
вполне конкретной целью: установить контроль над
международными торговыми путями, проходящи-
ми через перешеек. Однако английская корона не
поддержала авантюру. Через некоторое время шот-
ландцам пришлось покинуть Панаму. Корабль, на
котором они плыли, «Восходящее солнце», утонул в
шторм. Спаслось всего несколько человек, и среди
них — преподобный Арчибальд Стобо с дочерью.
Поразительно: то, что не удалось шотландскому
священнику, ровно через пять поколений удастся его
прямому потомку. Теодор Рузвельт — прапрапра-
внук Арчибальда Стобо.

А между тем все то, что не соответствовало
скрытому ходу истории, наталкивалось на непрео-
долимые препятствия, безотносительно к тому, ка-
кие бы блестящие люди ни брались за дело. В 1780
году английская военная экспедиция под руководст-
вом 20-летнего капитана Нельсона высадилась на
Атлантическом побережье Никарагуа в Сан-Хуан-
дель-Норте и по реке Сан-Хуан поднялась почти до
озера Никарагуа, сокрушая на своем пути сопротив-
ление испанских крепостей. Отсюда до начала
строительства канала через Никарагуа — всего один
шаг, тем более что такие планы у англичан были.
Будущий адмирал строил честолюбивые планы рас-
сечения надвое испанских владений в Америке. Все
планы великого флотоводца и мореплавателя осу-
ществились, а этот закончился бесславно, англича-
нам пришлось ретироваться; климат и болезни по-
бедили экспедицию, из двухсот человек на родину
вернулись десять.

Когда французы приступили к строительству
Панамского канала, проект возглавил знамени-
тый инженер Фердинанд Лессепс, который ранее
построил Суэцкий канал. Ни один строитель мира
к тому времени и позже не имел опыта и зна-
ний Лессепса, но и это не помогло французам. Не
судьба.

Однако же судьба Панамского перешейка была
предсказана задолго до того, как исполнилась со
строительством канала. В середине прошлого века
колумбийское правительство, серьезно обеспокоен-
ное претензиями иностранных держав на Панаму,
задумало перенести сюда столицу из Боготы. Пла-
ны эти оживленно обсуждались, и в 1863 году была
даже созвана специальная ассамблея, которая дол-
жна была принять окончательное решение. Раздава-
лись на ней голоса «за» и «против», но всех убедил
аргумент, который привел представитель штата Бо-
ливар. Он сказал: «Колумбия, обратите внимание,
сеньоры, имеет форму петуха, шея которого Панам-
ский перешеек. Так вот, что прикажете делать, если
вдруг кто-то придет и открутит эту шею?» Иногда
обращение к образу точнее, чем логические доводы,
основанные на информации. Столицу переносить
раздумали. А уже после отделения Панамы от Ко-
лумбии историк Эдуардо Леметр прокомментиро-
вал эпизод: колумбийцы, писал он, слишком рано
поняли невозможность сохранить Панаму, так как
она «что красивая дочка на выданье: рано или позд-
но либо сама уйдет, либо ее похитят».

Впрочем, когда же произошло похищение? Со
строительством американцами железной дороги в
середине прошлого века? При отделении Панамы от
Колумбии? После окончания строительства меж-
океанского пути и возникновения зоны Панамского
канала? Во время второй мировой войны, когда
свыше 100 американских военных баз обосновались
на панамской территории? После каждой из интер-
венций США в Панаму в нынешнем веке?

Или, может быть, «похищение Панамы» нача-
лось в 1849 году, когда три американских авантюри-
ста, у которых не хватило средств добраться до
Калифорнии в период «золотой лихорадки», начали
издавать в Панаме газету? До этого было несколько
попыток основать орган печати на перешейке, но
каждая не пережила и нескольких номеров. А соз-
данная неудавшимися золотоискателями газета су-
ществует до сих пор, это старейшая и самая влия-
тельная газета страны, «Эстрелья де Панама».

В прошлом веке она выходила на английском.
Современному человеку, привыкшему узнавать но-
вости через несколько часов или даже минут после
того, как они произошли, странно представить, что
первая панамская газета получала известия из США
раз в месяц с каботажным судном. И это были
главные ее новости!

Но даже о событиях местной жизни она опове-
щала панамцев довольно своеобразно. Так, о том,
что в Колоне американцы приступили к строи-
тельству железной дороги, читатели «Панамской
звезды» узнали из номера от 15 сентября 1850 года.
Газета перепечатала статью из одного американско-
го журнала, который, в свою очередь, воспользовал-
ся заметкой в английской газете, получившей сведе-
ния от экипажа английского военного корабля, на-
ходившегося у Атлантического побережья Панамы.

Только в последней четверти XIX Века «Панам-
ская звезда» стала кроме английского выходить и на
испанском языке. Издавалась она одновременно и
по-французски, вплоть до 1904 года, когда рекламо-
датели окончательно убедились: канал построят
американцы.

Как видим, привычка панамцев смотреть на себя
чужими глазами, узнавать о своей жизни из чужих
уст родилась не сегодня, она возникла значительно
раньше строительства канала.

Ровно через год, после того как перестало выхо-
дить французское издание «Панамской звезды», в
Панаме был объявлен национальный праздник. Он
совпал с 4 июля, годовщиной независимости США.
Но отмечали этот день в Панаме по совершенно
особой причине: 4 июля 1905 года в столице был
торжественно открыт водопровод, построенный аме-
риканскими инженерами. К тому времени амери-
канский военный врач Горгас, прозванный «меди-
цинским диктатором» Панамы, трижды фумигиро-
вал столицу, рассеял 120 тонн дезинфекции и окурил
ее тремястами тоннами серы, что в США составляло
весь годовой запас этих веществ. «Диктатура»
Горгаса вызвала живейшее неудовольствие панам-
цев, но избавила их от желтой лихорадки и малярии
на многие десятилетия вперед, а сооружение водо-
провода, о котором страна и понятия не имела,
резко сократило желудочные заболевания. И только
после этого американцы приступили к строительст-
ву канала.

Средний американец убежден: Соединенные
Штаты не просто построили Панамский канал, са-
мое удивительное инженерное сооружение века, но и
создали страну на его берегах. Колумбийцы культи-
вируют историческую обиду родителей, у которых
похитили несовершеннолетнюю дочь; они до сих
пор полагают Панаму искусственным государст-
вом, созданным исключительно благодаря «праву
сильного», осуществленному американцами. Сами
панамцы, разумеется, не разделяют точки зрения ни
тех, ни других, утверждая, что Панама существова-
ла... всегда.

Примечательно, что спор о том, кто «создал»
Панаму, ведется не только между странами, но
имеет и, так сказать, сугубо личностный характер. С
тех пор как 3 ноября 1903 года бывшая провинция
Колумбии в результате бескровной революции ста-
ла независимой страной, участники тех событий, во
всяком случае многие из них, до конца жизни были
твердо убеждены, что сыграли в создании Панамы
решающую роль.

Самая решительная заявка на приоритет прозву-
чала, естественно, из уст президента США Теодора
Рузвельта: «Я взял Панаму».

Филипп Бюно-Варилья, который был посредни-
ком в переговорах между панамскими заговорщика-
ми и американским правительством, утверждал, что
номер 1|62 в нью-йоркском отеле «Уолдорф Ас-
тория» следует считать «колыбелью Республики
Панама» — на том основании, что в нем Бюно-Ва-
рилья встречался с будущим панамским президен-
том Амадором для обсуждения планов восстания.
«Я подготовил текст провозглашения независимо-
сти, — писал он в своих воспоминаниях, — методи-
ческий план военных операций, равно как и план
защиты перешейка на первые три дня; наконец, я
составил шифрованный код для поддержания пере-
писки между мной и Амадором. Конституция Кубы,
которую разработали люди высокого юридического
таланта, должна была стать образцом конституции
Панамы; не хватало лишь образца флага новой
республики».

Но и перед этой трудностью предприимчивый
француз не отступил. Эскиз флага подготовила его
жена. Однако панамцам флаг не понравился. «Я
знал, что флаг изменят,—жалуется Бюно-Варилья в
дневнике.—Такова уж природа центральноамери-
канцев: они более склонны к изменениям, чем к
творчеству».

Сын первого президента Панамы, Мануэль
Амадор-младший, который все заслуги создания
республики, разумеется, приписывает своей семье,
излагает собственную версию возникновения панам-
ского флага. После того как Амадор-старший кате-
горически отверг эскиз Бюно-Варильи (во-первых,
автор — «иностранная дама», во-вторых, «цвета, ри-
сунок и идея очень мало отличаются от американ-
ских»), Амадор-младший решительно направляется
в сторону отцовского дома, где на столе будущего
президента находит остро отточенные карандаши:
синий и красный. Надо полагать, что только этому
обстоятельству обязаны цвета панамского флага
(совпадение с цветами американского флага —
случайность). Итак, Мануэль Амадор проводит две
линии, образующие крест. В левом верхнем квадра-
те он изобразил синюю звезду, в правом нижнем—
красную. Оставшиеся свободными два поля заштри-
ховал красным и синим. Флаг готов. Времена были
простыми, и потому Амадор-младший делает такое
пояснение: «Должен совершенно откровенно со-
знаться, что в тот момент у меня не было никакой
конкретной концепции...» Но символы вскоре роди-
лись сами собой, и когда Амадора спросили, что, к
примеру, означают звезды на флаге, он ответство-
вал: «Синяя—чистоту и честность, которыми дол-
жны характеризоваться гражданские устои родины,
красная — власть и закон, каковым надлежит под-
держивать эти устои». Услышав сие, Амадор-
старший растрогался и немедленно напутствовал
супругу, донью Марию, на изготовление нового
флага. Согласно легенде, предусмотрительная дама
покупала красный, синий и белый шелка в разных
лавках, дабы ввести в заблуждение подозрительных
колумбийцев, следивших за каждым шагом заговор-
щиков. Флаг был пошит в доме племянницы супру-
ги президента, доньи Анхелики Бергамота де Осса.

Но не только особы столь значительные претен-
дуют на главную роль в создании Республики Пана-
ма. Например, суперинтендант американской желе-
зной дороги Панама—Колон был абсолютно убе-
жден, что без него революция не состоялась бы.
Когда колумбийские войска высадились в Колоне,

намереваясь двинуться на столицу, суперинтендант
ласковым обращением завлек двух колумбийских
генералов в специальный вагон и отправил их тихим
ходом в Панаму, в то время как обезначалившие
войска оставались в Колоне. Доверчивых генералов
по прибытии в столицу препроводили в тюрьму.

Американский консул в Колоне полагал, что
причина успеха революции — в его личном даре по-
литического предвидения. Госдепартамент, торопя
события, прислал ему телеграмму: не произошла ли
еще революция? На что прозорливый дипломат 3 ноя-
бря ответствовал так: «Восстание еще не произош-
ло. Говорят, оно будет вечером». Убежденный в
своей исключительной роли в истории, он сошел в
могилу, оставив потомкам непревзойденный обра-
зец политического прогноза.

Единственный участник событий, внуки которо-
го не рассчитывают на благодарность человечест-
ва,—это безвестный китаец Вонг Конг Йи. «Вече-
ром 3 ноября с колумбийской канонерки «Богота»
было произведено несколько выстрелов по Пана-
ме,—свидетельствует американский историк Мак-
кейн.— Мирный китаец Вонг Конг Йи... стал единст-
венной жертвой войны за независимость Панамы.
Взрыв снаряда прервал его жизнь в тот момент,
когда он спокойно ужинал в своем доме, превратив
его в единственного мученика независимости. Дру-
гим участникам памятных событий установлены мо-
нументы и сложены панегирики, но прах Вонг Конг
Йи пребывает в безвестной могиле, и имя его не
упоминается в анналах панамской истории героев».

Говорят, что тот же снаряд, что прервал жизнь
несчастного китайца, убил лошадь (по другим
сведениям —осла) на улице Сальсипуэдес. Название

улицы, состоящее из нескольких слов, означает:
«Спасайся, если можешь». Она существует до сих
пор в бывшем китайском квартале, и слава ее, как
одной из самых опасных улиц в столице, не помер-
кла. Правда, теперь горожане опасаются здесь не
колумбийских снарядов, а ограблений.

Вот такие частные истории предшествовали по-
явлению Панамы в «концерте наций», как пишут
здешние газеты. Каждая из упомянутых персон (не
считая китайца) была уверена: «Я!»; и все они вместе
не могли или не хотели понять, что появление ново-
го государства менее всего зависит от чьей бы то ни
было индивидуальной воли, а есть результат многих
и многих важных и второстепенных обстоятельств,
крупных и мелких событий.

В этой цепи событий и обстоятельств историков
привлекают деятели, которые так или иначе оказа-
лись в центре общественного внимания. Но в созда-
нии Панамского канала, а значит, и Панамы участ-
вовали тысячи безвестных людей, чьи лица на отда-
лении лет стерлись, не видны. А между тем, для
того чтобы вырвать их из мрака истории, в Панаме
и сегодня нет необходимости изучать пыльные ма-
нускрипты. Самая молодая испаноязычная респу-
блика Американского континента все еще не вышла
из «человеческого возраста», многие панамцы —
живые свидетели ее рождения. Это, конечно, времен-
ная привилегия, и репортеру, который побывает на
берегах канала в XXI веке, она будет уже недоступ-
на. Поэтому, разыскивая панамских стариков —
участников того или иного события, я постоянно
сознавал, что занят делом необычным. С каждым
днем «ровесников Панамы» становится все меньше.
И память живущих, как море, подвержена приливам
и отливам...

— Сестра Адриана, как поживает Джеймс
Коннел?

— Мистер Коннел?—переспрашивает красивый
женский голос на том конце провода.—Он чувст-
вует себя хорошо, слава богу. Вы, наверное, сможе-
те с ним поговорить, если он, конечно, не возражает.
Приезжайте попозже, я подготовлю его.

За психиатрической больницей, на окраине Пана-
мы, на холмах, среди пальм и цветущего кустарника
расположено богоугодное заведение «Приют Боли-
вар». Очень красиво и чисто, много цветов. Обыч-
ная загородная вилла. Но лестниц в ней нет, а есть
многоярусные пандусы—для каталок. Идя к адми-
нистративному зданию, я уперся в контору, где
8$ стоял автомат прохладительных напитков, а за сто-
лами сидели две девушки в обычных платьях. В
дальней комнате восседала строгая монахиня в бе-
лом. Довольно скоро мне был выдан в сопровожде-
ние санитар, по случаю жары раздетый до пояса; он
ввел меня в мужское отделение.

У палаты № 1 заканчивали выбривать без мыль-
ной пены редкую щетину на лице худого-худого
негра. Это и был Джеймс Коннел. Сестра Адриана,
оказавшаяся молоденькой смешливой мулаткой,
сдержала обещание—«приготовить мистера Конне-
ла». На нем топорщилась свежевыглаженная гуаябе-
ра, на внутренней стороне воротничка которой си-
ним карандашом был выведен инвентарный номер.

У Коннела три зуба, и он плохо слышит. Но по-
своему в здравом рассудке. «Мне 100 лет и 9 меся-
цев, и я читаю без очков. Скажите, вы много видели
столетних стариков, которые читают без очков?»

Я показал ему старую газетную вырезку с замет-
кой о нем. Коннел долго изучал ее, что-то его
рассмешило, а потом он сказал, что здесь все правда
и что я могу задавать ему любые вопросы. Говорит
он только по-английски, на том гортанном языке,
на котором говорят на его родине, Барбадосе. Про-
жив большую часть жизни в Панаме, он так и не
ассимилировался.

— Откуда ты?—спросил он меня.

— Из России.

— Оу!..— Выцветшие голубые глаза с коричне-
выми прожилками некоторое время живо рассма-
тривали меня из-под седых бровей.— Благослови
тебя Господь...

В тот майский день 1988 года, когда мы встрети-
лись, Джеймс Коннел был самым старым из уцелев-
ших строителей Панамского канала. Он не погиб от
эпидемии желтой лихорадки, не заболел малярией,
не умер с голоду в годы великой депрессии. Он
пережил свою жену, единственная дочь живет в Со-
единенных Штатах, и последние полвека у него нет
от нее никаких вестей. Может быть, он и ее пережил.
Все, что у него осталось,—это воспоминание о кана-
ле, на строительство которого он прибыл девятнад-
цатилетним юношей. Прибыл, чтобы подзарабо-
тать и вернуться на Барбадос. Это было в 1906 году.
С тех пор он никогда не возвращался на родной

остров.

В романе панамского писателя Хоакина Беленьо
«Банда Гамбоа-Роуд» есть такие строки: «За не-
сколько часов до того, как «Миссисипи» вошел в
порт Колона на Атлантике, среди завербованных
рабочих на корабле распространился слух: в Панаме

эпидемия холеры — и они отказались выходить на
берег. Со временем методы убеждения меняются. В
ту пору, чтобы сломить сопротивление восставших
рабочих, американские солдаты — во имя со-
оружения канала, его безопасности и здоровья —
брали корабли на абордаж и штыками наводили
порядок...» Так попал в Панаму и Джеймс Коннел.

Его судьбу разделили тысячи других жителей
Антильских островов, завербованных американской
компанией на строительство по грандиозному про-
екту. И швартовались у причала Колона корабли, и
дымили их трубы на рейде. А уже другие пароходы
везли в своих трюмах китайцев, индусов. Так
строился канал. Так зарождалась новая латиноаме-

риканская нация.

Джеймс Коннел вспоминает, что начинал рабо-
тать подручным подрывника. Переносил на голове
тяжелые корзины со взрывчаткой. Эта сопряженная
со смертельным риском работа не казалась ему
тогда ни тяжелой, ни опасной. Но он до сих пор
помнит, сколько платили ему за нее: 10 центов в час.
Это потом он найдет новую работу, станет офи-
циантом в ресторане гостиницы «Тиволи» в зоне
канала. И еще будет работать в механической ма-
стерской. И однажды даже совершит путешествие в
США как член экипажа плавучей драги, приобретен-
ной комиссией канала. «Всякое в жизни было, я не
тужу. За годы работы у меня скопились кое-какие
деньги. Но потом заболел, два месяца лежал в
госпитале «Горгас» в зоне канала — и денег не ста-
ло. Теперь вот живу здесь».

Речь его путается, взгляд тускнеет. Я прощаюсь,
и он вновь благословляет меня.

Все время, что мы разговаривали с Коннелом, в
проеме двери стоял высохший мулат с тонкими
чертами лица и страдальческими глазами. Он си-
лился что-то сказать, но Коннел нетерпеливо отма-
хивался от него, объясняя словами и жестами, что у
его соседа по комнате не в порядке с головой.

— Мистер Коннел добрый, у него золотое
сердце,— говорила сестра Адриана, провожая
меня.— Вы бы знали, как он заботится о своем
соседе. Вы, конечно, узнали его?

— Нет.

— А это ваш коллега, знаменитый когда-то жур-
налист (и она назвала фамилию). Что поделать,
болезнь Паркинсона.

Когда шел по галерее, уставленной цветочными
горшками, старики в каталках и на стульях уже
погрузились в немощную дрему, разморенные после-
обеденной духотой. Еще недавно они были оживле-
ны приходом незнакомого человека, показывали на
меня пальцем и что-то говорили. Теперь, застыв в
своих каталках, с острыми, торчащими из-под пи-
жам лопатками, они напоминали нахохлившихся
птиц.

В часовне приюта ударили в колокол, и тягучий
гул его, расталкивая влажный воздух, пошел шеле-
стеть лепестками бугенвилий на окрестных холмах.
Пряный запах цветов еще долго преследовал меня в
разогретой на солнце машине, когда я возвращался
в город...

Происхождение каждого пятого панамца — ка-
рибские острова, а причина тому — канал. И если
строительство межокеанского пути «создало Пана-
му» как государство, то его строители, смешиваясь с
коренным населением перешейка, в немалой степени
оказались родоначальниками нации. Однако про-
цесс этот шел крайне болезненно: зараженный, не
без влияния американцев, бациллой расизма еще
при рождении, организм молодой республики от-
торгал негров как «чуждый элемент».

Любой панамец не преминет рассказать приезже-
му о том, как американцы насаждали расизм в зоне
канала. Гораздо реже вспоминают о расовых пред-
рассудках собственных правителей.

«Чтобы осуществить свою судьбу во всей полно-
те, Панама должна неизбежно улучшить свой био-
логический потенциал. Не вдаваясь в глубокие ди-
скуссии, не соответствующие цели настоящего вы-
ступления, мы должны признать, что в нашей стране
существует тяжелая этническая проблема, которая
возникла со строительством Панамского канала,
когда североамериканское правительство привезло
сюда обширные контингенты «цветных» элементов,
противных нашей культуре». Это не цитата из про-
кламации ку-клукс-клана. Так говорил, обращаясь к
нации в инаугурационной речи, президент Панамы
Арнульфо Ариас Мадрид, и было это на второй год
второй мировой войны. По конституции Панамы
1941 года, негры были лишены национальности,
многие профессии были им недоступны. Тысячи лю-
дей оказались фактически вне закона: их не призна-
вали ни панамцами, ни американцами, ни поддан-
ными Британской империи.

Сейчас в Панаме расизм перестал быть госу-
дарственной политикой. Но он не исчез. И хотя в
панамских городах нет гетто и «гарлемов», но имен-
но по цвету кожи того или иного панамца вы точно
можете определить уровень его благополучия. Боль-
шинство потомков строителей канала живет в Коло-
не, на Атлантике. Абсолютное большинство жите-
лей— темнокожие. Самые страшные панамские тру-
щобы— именно здесь, в Колоне, городе, носящем
имя первооткрывателя Америки.

Завуалированный расизм не исчез и из повседне-
вной жизни. Это тем более поразительно, что боль-
шинство панамцев—мулаты и метисы. Кскда аме-
риканцы вводили расистские законы в зоне Панам-
ского канала, к «цветным» относили всех панамцев
без разбора. Давно уже не существует зоны, но
пренебрежительные клички сохранились, ими награ-
ждают друг друга сами панамцы. «Чомбо»—это о
неграх; «чоло»—так называют индейцев, «чино» —
о любых выходцах из Азии. Привычка смотреть на
себя глазами «белых» иностранцев оказалась удиви-
тельно живучей. Воспитанный панамец назовет
негра — «морено», то есть «смуглым». При этом он
будет искренне полагать, что выразился деликатно,
как бы скрывая от обладателя черной кожи этот
очевидный факт и тем самым возвышая его до себя.

15 августа 1914 года в Панаме царило ликование.
Первый корабль, американский пароход «Анкон»,
должен был пройти по только что открытому Па-
намскому каналу.

На холме Анкон экскурсия школьников располо-
жилась под деревьями в ожидании корабля. Сотни
детских глаз всматривались в горизонт, и многие из
этих детей, наверное, чувствовали себя, как Родриго
де Триана — тот моряк, который с мачты каравеллы
Колумба первым узрел землю и закричал: «Вижу!»
«День был жаркий и совершенно безоблач-
ный»,— вспомнит 74 года спустя сухонький стари-
чок, известный всей Панаме публицист Луис Рестре-
по. Тогда десятилетний мальчик, он стоял в толпе
школьников и, как все, с замиранием сердца ожидал
приближения корабля.

Что тогда волновало мир, что это была за эпоха?
Перелистаем испанскую энциклопедию «Хрони-
ка XX века», уникальное издание, в котором собра-
ны наиболее важные газетные сообщения за восемь-
десят лет нашего столетия.

Итак, год 1914-й:

1 толя:

Теле-виденяе?

На конференции инженеров-электриков, проведенной
в одном известном лондонском клубе, британский ученый
Арчибальд Лау представил аппарат, способный переда-
вать изображение на значительное расстояние. Лау объ-
яснил коллегам действие своей машины, которую он
называет «теле-видение» и которая способна передавать
1500 изображений в минуту в определенной последова-
тельности, как в кино. Коммерческое использование изо-
бретения не предвидится.

Европа на грани войны

Убийство эрщерцога Франца-Фердинанда, совершен-
ное 28 июня, нарушило шаткое равновесие сил на Евро-
пейском континенте. Преступление сделало очевидным
факт: все европейские державы наращивают гонку воору-
жений, пагубную для их финансов.

Август:

Вильсон открывает Панамский канал

Президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон офи-
циально объявил открытым Панамский канал, колос-
сальное предприятие, которое еще больше привязывает
Вашингтон к этой маленькой стране.
16 августа:

Карранса входит в Мехико

Копсгвтуцвонялвстскве войска под комавдонием
генерала Обрегона, подчввяющвеся приказам вождя ре-
волюции Венустъяяо Каррансы, вошла в Мехико месяц
спустя после отставки президента Уэрты и через трн дня
после роспуска федеральной армии.

(На фотографии барабанщики в сомбреро из
армии Обрегона проходят по улицам мексиканской
столицы, за ними бегут дети. Между домами растя-
нут плакат «Народная БЛАГОДАРНОСТЬ обес-
смертит ТВОЕ ИМЯ».)

Хроника начала первой мировой войны

1	августа. Во Франции отдан приказ о мобилизации войск.
Германия захватывает Люксембург и объявляет ультима-
тум Белым.

2	августа. Германо-турецкий договор. Турция объявит вой-
ну России, как только начнутся военные действия между
Германией и Россией.

3	августа. Германия объявляет мийу Франции.

4	августа. Немецкая армия входит в Бельгию.

Рейхстаг единодушно одобряет выделение военных кре-
дитов.

5	августа. США объявляют о своем нейтралитете в
конфликте.

б августа. Австро--Венгрия объявляет войну России, а Сер-
бия объявляет войну Гермаии.

8	августа. Гермавскй1 флот бомбардирует Дар-эс-Салам.

12	августа. Фрая^я в Англия объявляют войну австро-
венгерской империи.

20 августа. Немецкие войска захватывают Льеж...

Таков дух эпохи. Уже изобретено телевидение,
но его коммерческое использование—то, что сде-
лает XX век непохожим ни на один из предыду-
щих,— еще трудно себе вообразить. Зато войны раз-
дирают человечество. В Мексике второе десятилетие
длится гражданская война. В Европе уже началась
первая мировая. В день, когда Германия объявила
войну Франции, пароход «Кристобаль» вышел из од-
ноименного порта на Атлантическом побережье Па-
намы и совершил пробный проход по еще не открыто-
му каналу. 9 августа пароход «Эдванс» прошел путь
от Кристобаля до шлюзов Мирафлорес на Тихом
океане и в тот же день вернулся на Атлантику. Тем
временем германские корабли подходят к берегам
Африки, готовясь бомбардировать Дар-эс-Салам. 11
августа пароход «Панама» совершил еще одно проб-
ное плавание по каналу, а на следующий день Фран-
ция и Англия объявили войну Австро-Венгрии.

В то время как в Панаме готовилось величайшее
событие на благо мира, в других концах земного
шара уже совершалось невиданное в истории крово-
пролитие. По прошествии времени история спрессо-
вала и то и другое, и кажется, будто весь мир в
августе 1914-го жил только вестями с фронтов. Но
это не так. Совсем иные настроения были в те дни в
Панаме. Подъем, гордость за человеческий гений,
сознание, что отныне мир стал совершенней,
континенты — ближе друг к другу, волнение при-

частности к истории и надежды на лучезарное
будущее — вот что определяло чувства панамцев.

Сколько выдающихся умов мечтало о наступле-
нии этого дня, сколько усилий было воплощено в
грандиозном проекте! Поистине это была «самая
большая вольность, какую позволил себе человек в
отношении природы», как определил смысл собы-
тия современник, посол Англии в Вашингтоне сэр
Джеймс Брайс, чьи слова вынесены в эпиграф этой
главы. Маленький духовой оркестр, игравший 15
августа 1914 года бравурные марши на холме Ан-
кон, представлялся участникам события музыкой
планетарного звучания. Не от этого ли дня идет
возвышенное мировосприятие, столь свойственное
панамцам, их уверенность в своей особой роли в
мире?

Среди больших и малых последствий открытия
Панамского канала есть одно частное. 15 августа
1914 года дым трубы «Анкона» увидел мальчик,
которому судьбой было определено стать летопис-
цем Панамского канала.

Дождливым июньским днем мы сидели на терра-
се его дома в Панаме, разделенные столом и дикто-
фоном на нем. Я предложил Рестрепо не пользо-
ваться магнитофоном, мне казалось, так он будет
чувствовать себя свободнее. Но он не согласился.
«Многое из того, что я вам расскажу, я никому не

говорил — просто моя жизнь никого не интересова-
ла. Ко мне приходит множество иностранных жур-
налистов, которым надо уточнить информацию, свя-
занную с историей канала. Но никто еще не интере-
совался моими личными наблюдениями».

Сделали так. Когда Рестрепо говорил об исто-
рии Панамы, я выключал магнитофон. Но как толь-
ко речь заходила о чем-то личном, близком ему, он
сам брал диктофон и, согревая его в ладонях, тихо
надиктовывал. Восьмидесятипятилетний старик, ро-
весник Панамы, говорил не для интервью—для
истории.

Луис Рестрепо: «Вы спрашиваете меня, почему я
столько лет пишу о канале... Мне было 12 лет, шел
1916 год, я жил в старом городе. Вообще я всю жизнь
прожил в столице, если не считать кратких поездок по
Латинской Америке, Европе, Африке. Но все это будет
много лет спустя, когда я стану репортером. А тогда
двенадцатилетний мальчик дважды в день ходил с суд-
ками за обедом и ужином к одной сеньоре, продавав-
шей готовую еду. Я был старшим ребенком в семье и
помогал маме.

Было воскресенье. Я шел от своего дома на площа-
ди Чирики (сейчас площадь Франции) по теперешней
авениде «А», через площадь Триумфа (сейчас площадь
Эрреры, на которой стоит статуя генерала Эрреры, а
раньше этой статуи не было). Когда я дошел до площа-
ди Триумфа, я увидел нечто такое, что меня удивило и
испугало. Площадь была заполнена американскими сол-
датами, и еще стояли их повозки и мулы — в то время
автомобилей в Панаме не было. Повозки были запол-
нены травой, как я подумал; впоследствии узнал: это—
люцерна, которой американцы кормили мулов.

Это был день выборов в Панаме. Американские
войска заняли столицу и город Колон «для поддержа-
ния порядка». Я пошел дальше со своими судками. И
на обратном пути выбрал другую дорогу, чтобы не
столкнуться с американскими солдатами. Но, не доходя
до дома, я опять увидел их. Солдаты с примкнутыми к
ружьям штыками выравнивали очередь и указывали
людям, куда им идти... Я остановился на углу, пора-
женный этим зрелищем. Солдат — вероятно, он не имел
в виду напугать меня, просто он поддерживал порядок,
как ему приказывали,— направил на меня ружье и сде-
лал знак, чтобы я уходил.

Вот самое тяжкое впечатление моего детства. Я
пронес его через всю жизнь, и сейчас, стоит закрыть
глаза, я опять вижу эту картину. Этого унижения, этого
сознания, что я — гражданин оккупированной страны,
не забыть. С ним и уйду в могилу».
Луису Рестрепо, прожившему жизнь с сознанием
униженности своей страны, перед смертью выпало
еще более страшное унижение: видеть, как амери-
канские солдаты вновь оккупировали его Панаму.
Ему, всю жизнь писавшему о Панамском канале,—
видеть, как во имя этого канала убивали панамцев.
И как другие панамцы радостно приветствовали
оккупантов. Луису Рестрепо не дано было продол-
жить себя в детях, внуках. Своими статьями, книга-
ми он воспитывал чужих детей, не одно их поколе-
ние. Учил достоинству, любви к Панаме. Все это в
один день было растоптано.

В канун семидесятипятилетнего юбилея канала
через его шлюзы прошло 700-тысячное судно. Ока-
залось оно не американским, не панамским — юж-
нокорейским. Это не случайное совпадение. С мо-
мента начала эксплуатации водного пути междуна-
родное экономическое разделение труда претерпело
существенные изменения, и канал был не только
свидетелем, но и участником этих перемен. Пред-
приятие, которое на заре своего существования бы-
ло задумано как почти исключительно американ-
ское, обслуживавшее интересы американской эконо-
мики и внешней политики, активно участвует ныне в
мировых делах.

К концу восьмидесятых годов Соединенные
Штаты продолжали оставаться главным пользова-
телем канала, но их уже существенно потеснили
Япония, другие азиатские промышленно развитые
страны (Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Синга-
пур). Шестой по значению клиент канала —
Советский Союз. Правда, разница между первым и
шестым местом — огромная. Так, 69 процентов всех
грузов, направляющихся через канал с Атлантики в
Тихий океан,— из портов США. Доля грузов из
СССР в том же направлении—1,1 процента. Верно
и то, что подсчеты—кто на каком месте в исполь-

зовании канала—ведутся не по тоннажу грузов,
а по количеству проходов судов. Вот такой под-
счет и ставит нас на шестое место. Ну а по гру-
зоперевозкам наша доля значительно скромнее.
Часть советских судов, курсирующих в этом рай-
оне,— рыболовецкие. Но, наверное, и привычка
гонять корабли порожняком сказывается.

Движение судов из Тихого океана в Атлантику и
в обратном направлении неравноценно. Первое на-
правление существенно проигрывает второму. Схе-
матично это можно себе представить следующим
образом. Две трети грузов, идущих из атлантиче-
ских портов, выходят из США и направляются в
Азию. Иными словами, это направление обслужи-
вает преимущественно азиатский экспорт США.

Поток товаров с Тихого океана распределяется
по-другому. Здесь почти треть грузов идет из Юж-
ной Америки, чуть меньше — из Азии. А главный
получатель — Соединенные Штаты, на их долю при-
ходится почти пятьдесят процентов тихоокеанского
импорта. Четверть объема грузов следует в Европу.

Роль Панамского канала в перемещении разных
грузов тоже неодинакова. Когда стоишь на смотро-
вой площадке шлюзов Мирафлорес, самыми впе-
чатляющими кажутся суда, перевозящие автомоби-
ли. Фирменный японский теплоход «Тойота»—это
огромный небоскреб, несущий на своих палубах
автомобильное «население» небольшого города.
Но, оказывается, доля машин, проходящих через
канал, ничтожно мала: вместе со станками—0,6
процента с Атлантики на Тихий океан, 1,8
процента — в обратном направлении. Всего два про-
цента мировых поставок нефти используют Панам-
ский канал. Зато он имеет важное значение в торгов-
ле зерновыми; порядка двенадцати процентов их
поставок проходит через Панаму.

Во времена существования зоны Панамского ка-
нала ее герб украшал лозунг «ЗЕМЛЯ РАЗЪ-
ЕДИНЕННАЯ—МИР СОЕДИНЕННЫЙ». Пре-
жде чем канал соединил континенты, он способство-
вал интеграции Тихоокеанского и Атлантического
побережий Соединенных Штатов в единый рынок.
Современники поражались каналу как инженерному
чуду. С этим трудно спорить. Но, на мой взгляд, в
еще большей степени есть основание говорить об

экономическом чуде.

Утверждают: канал—единственное государст-
венное предприятие США, построенное в срок и без
превышения сметы. Оно обошлось американским
налогоплательщикам в 40 миллионов долларов —
ничтожная сумма в сравнении с теми неисчислимы-
ми выгодами, которые дало строительство канала.
Англичане говорят, что смысл пудинга в том, чтобы
его съесть. Именно этот принцип был положен в
основу самой идеи: Соединенным Штатам путь ме-
жду двумя океанами нужен был не как доходное
предприятие, а как необходимый регулятор их эко-
номики, ее связующее звено.

По нашим представлениям, важность проекта
могла бы компенсировать его убыточность. Но ни о
чем таком не помышляли американцы. Канал не
сверхдоходное предприятие в смысле его ежегодной
выручки, но доход оно дает постоянно. Его как раз
хватает на работы по поддержанию бесперебойного
функционирования шлюзов, оплату американских и
панамских служащих, выплаты Панаме, которые
будут осуществляться до 2000 года; вот за вычетом
всего этого еще получается прибыль, которая уже
окупила вложенные в строительство средства.

Ну а что касается Панамы, эффект канала не
столь однозначен. Безусловно, есть плюсы. После
заключения договоров Торрихос—Картер канал
дает стране прямых и косвенных поступлений при-
мерно 300 миллионов долларов. Еще 200 миллионов
в год получает Панама от американского военного
присутствия. Тут подсчитываются и зарплата па-
намских служащих канала и баз, и доходы панам-
ских подрядчиков, и выплаты американцев за ком-
мунальные услуги и аренду, а также прямые выпла-
ты правительства США.

Труднее выразить в цифрах косвенный экономи-
ческий эффект канала для панамской экономики, но
ясно, что он огромен. Та модель развития, которую
выбрала (слово «выбрала», наверное, не совсем
удачно) Панама, была бы невозможна без канала.
Международный банковский центр, зона свободной
торговли, ориентированность панамской экономики
преимущественно на производство услуг, а не
товаров — все это прямо связано с каналом. Меж-
океанский путь стал кульминацией «транзитной»
модели, «транзитного» образа жизни—это не-
сомненно.

Ясно и другое. Насколько канал интегрировал
американский рынок, настолько же он разобщил
рынок панамский. Не просто землю разъединили —
страну разорвали пополам. Только четверть века
назад американцы построили мост через канал, а
раньше единственным видом транспорта, связываю-
щим восток и запад страны, был паром. Более того,
сообщение между двумя главными городами: Па-
намой, на юге, и Колоном, на севере, осуществля-
лось исключительно по железной дороге, принад-
лежавшей американцам. Только в 1956 году США
согласились на строительство автотрассы Пана-
ма— Колон.

Панама оказалась всецело привязанной к Соеди-
ненным Штатам. Это были не просто исторические,
политические связи, их иначе как жизненными не
назовешь. Другие латиноамериканские государства
зависят от внешнего рынка, как правило, американ-
ского. Но для Панамы самый главный ее внешний
рынок был внутренним; зона Панамского канала,
расположенная в центре страны, и была тем
«внешним внутренним рынком», который до неда-
внего времени почти полностью заменял собственно
панамский. После очередного пересмотра догово-
ров о канале панамцы получили право продавать в
зоне свои сигареты и пиво. Последствия этого собы-
тия для местной экономики вполне сопоставимы с
эффектом промышленной революции для Англии
XVII века.

Но, кажется, еще большими оказались психоло-
гические последствия: в сознании панамца прогресс
приобрел только один адрес — США. Деньги —
американские. Товары — американские. Помощь —
американская. Новости, телевидение, моды, празд-
ники, обычаи. Образ мышления. Мечты. Пример
для подражания.

4 июля 1986 года на американской базе Клейтон
в районе канала отмечалась очередная годовщина
независимости Соединенных Штатов. Одновремен-
но в Панаму съехались участницы конкурса «Мисс
Вселенная», который должен был состояться чуть
позже. В присутствии панамского правительства в
полном составе, в присутствии генерала Норьеги,
который в те дни еще не был столь пламенным
националистом, американский генерал принимал
। парад войск южного командования. А перед солда-
тами шли «мисс», отобранные для торжества. Это
были: мисс США, мисс Гуам, мисс Виргинские
острова, мисс Пуэрто-Рико и — мисс Панама. Ины-
ми словами, американская красавица шла в окруже-
нии девушек из американских протекторатов, и па-
намская «мисс» входила в их число. И газеты ра-
достно печатали фотографии шествия, особо выде-
ляя то обстоятельство, что их соотечественница бы-
ла удостоена чести войти в свиту. Сразу же после
парада взяли интервью у панамской «мисс». Она
поделилась своей заветной мечтой: получить работу
в американской компании. Девушку хвалили, ее на-
зывали выразительницей панамской национально-

сти.

Уже в разгар кризиса я вырезал заметку из раз-
дела происшествий газеты «Република». Не без
юмора сообщалось: нетрезвый человек выбежал на
дорогу и бросился на проезжавший автомобиль.
«Я — Суперробот,— кричал он.— Я — непобеди-
мый! Я разрушу эту машину! Никто не сможет
справиться с Суперроботом!» В помутненном созна-
нии гражданина маленькой униженной страны
всплыл образ некоего сверхсильного существа, не-
победимого и всемогущего. Все, чего в реальной
жизни он был лишен, явилось к нему в момент его
безумия в образе Суперробота — персонажа из аме-
риканского мультфильма.

Когда Амадор, будущий первый президент Па-
намы, прибыл в Вашингтон накануне отделения
Панамы от Колумбии и узнал от Бюно-Варильи,

что договор с американцами уже подписан, он
успокоил себя такими словами: «По крайней мере,
на перешейке не будет больше желтой лихорадки».
По договору 1903 года Панама теряла на вечные

времена право на канал и прилежащие к нему зе-
мли. Но Амадор, врач по профессии, нашел в этом
то удобство, что отныне американцы в соб-

ственных интересах будут заботиться о санитарии в
Панаме. И не ошибся. Оттуда, из 1903 года,

протянулась нить к году 1989-му, к Суперроботу.
«Президент» Дельвалье, призрак которого управ-
лял страной с американской военной базы, и
«президент» Эндара, принявший присягу на той
же американской базе,—тоже звенья этой цепи.
Большинство статей договора 1903 года начи-
нались словами «Республика Панама уступает...».
Со временем эти слова превратились в образ жизни,
образ мышления. Уступить многое, чтобы не
потерять все. Уступать, чтобы жить. Жить, чтобы
продолжать уступать. Эту привычку нельзя считать
ни плохой, ни хорошей, как не может быть плохого
или хорошего народа. Но сложилось именно так.

Когда Чучу Мартинес писал, что панамцу
свойственна «психология официанта» (слово «офи-
циант» он называет по-английски, «уэйтер»),— он
именно об этом писал.

Но и Чучу Мартинес, столь безжалостно назвав-
ший вещи своими именами, не смог избежать иллю-
зий. Даже после смерти Торрихоса ему казалось,
что разбуженное генералом достоинство панамца
окажется сильнее его склонности уступать. Он воль-
но или невольно забывал: сам проект Торрихоса
был основан на бесконечном ряде уступок. Главная
из них — оставление за США права по собственному
усмотрению вторгаться в Панаму под предлогом
защиты канала. Не будь этого компромисса, амери-
канцы, конечно, нашли бы другой предлог в декабре
1989 года. Но компромисс был торжественно скре-
плен подписью панамского лидера, и это облегчило
панамцам другой компромисс: стерпеть американ-
скую интервенцию, смириться с правительством,
принявшим присягу на военной базе. А на горизонте
маячит цель — 2000 год. Год, когда американцы
добровольно обязались передать канал Панаме. Ра-
ди этой цели военный режим двадцать лет оправды-
вал подавление демократии. Затем ради этой же
цели американцы свергли Норьегу. А панамцы тер-
пели и то и другое. Как будто возвращение канала
может стать возвращением достоинства.

Да, совсем не просты для панамцев последствия
«одиннадцатого чуда света».

Если экономический эффект строительства кана-
ла можно условно разделить на «положительный» и
«отрицательный», если его влияние на националь-
ный характер панамцев стало фактом и потому уже
не может быть ни хорошим, ни плохим, то экологи-
I (р ческие издержки «чуда» близки к катастрофическим.
По словам видного панамского экономиста
Омара Хаэна, «никогда в тропиках, а возможно, и в
истории человечества до тех пор, не было сделано
так много и за столь короткий срок, чтобы нару-
шить географическое пространство настолько об-
ширной зоны». В течение почти 20 лет французы
переместили 60 миллионов кубометров грунта. За
десять следующих лет американцы переместили 100
миллионов кубометров земли и камня. Это настоль-
ко большие величины, что «почувствовать» их мо-
жно только в сравнении. Скажем, метровой в диаме-
тре ленты грунта хватило бы на то, чтобы опоясать
земной шар по экватору четыре раза. Ну а если
сделать эту воображаемую ленту более плоской,
сантиметров сорок в толщину при ширине в метр,
она бы достала до Луны! Вот сколько грунта приш-
лось извлечь из крохотной полоски земли, называе-
мой Панамой, чтобы соединить два океана.

Но это—не единственная «вольность», которую
человек допустил в отношении природы при соору-
жении канала. На высоте 26 метров над уровнем
океана было вырыто искусственное озеро Гатун. По
тем временам (1914 г.) это было самое большое в
мире водохранилище — 423 квадратных километра.
Позднее, в 1936 году, было создано еще одно
искусственное озеро, Алахуэла (57 квадратных ки-
лометров). Оба озера — на месте тропических лесов,
которые пришлось затопить. Затоплению также
подверглось несколько поселков. На Тихом океане
есть курортный поселок Горгона. Мало кто уже
помнит, что назван он так в честь ныне несуществу-
ющего населенного пункта, похороненного под во-
дами озера Гатун.

Это — прямой результат строительства канала.
Однако главный его негативный эффект — кос-
венный.

Панамский эколог Стенли Хекадон объяснил
мне это на простом примере. С 1500 по 1950 год, то
есть за 450 лет, население Панамы достигло одного
миллиона. А всего за двадцать последующих лет
оно удвоилось. 450 и 20: беспрецедентный демогра-
фический взрыв. И канал имеет к нему непосредст-
венное отношение.

Когда американцы уничтожили наиболее опас-
ные эпидемии в сельских районах, где дети мерли от
«болезни семи дней», то есть от столбняка, когда
начали делать прививки,— все это само по себе обе-
спечило резкий прирост населения. Одновременно
столица и Колон, в начале века два тихих провин-
циальных города, становятся «полюсами развития».
Между тем техника обработки земли в сельских
районах практически не меняется, и земля уже не
может прокормить более многочисленные семьи.
Начинается массовое переселение крестьян из вну-
тренних районов страны в «коридор» Панама —
Колон. До строительства канала в столице прожи-
вало 20 тысяч человек, семьдесят пять лет спустя —
почти миллион! Провинциальный городок стал сов-
ременным метрополисом, со всеми внешними при-
знаками космополитической столицы: банками, не-
боскребами, кабельным телевидением, магазинами
на все вкусы — все это произошло на протяжении
жизни одного поколения. Внешние обстоятельства

изменились радикально, но психология не меняется
так быстро. Гильермо Кастро как-то сказал мне:
«Панама — это электронная деревня». Искусствен-
ная сверхбыстрая эволюция затронула лишь внеш-
ний пласт жизни, штормы и бури разыгрываются на
поверхности, а в глубине мало что изменилось.
Контраст между жизнью внешней и жизнью вну-
тренней в Панаме поразителен. Диктатор, использу-
ющий самую современную электронику, чтобы кон-
тролировать каждый шаг оппозиции, а по ночам, в
тишине своего бункера, протыкающий булавками
фигурки врагов, как это делали средневековые кол-
дуны за сотни лет до него,— это Панама. Панамец,
сидящий перед экраном компьютера, и панамец,
расчищающий от леса поляну подсечно-огневым
способом,— это граждане одной и той же страны.
Цветные телевизоры и видеомагнитофоны в районе
трущоб Курунду—это тоже Панама. Американские

доллары и кокосы, одновременно служащие валю-
той на архипелаге Сан-Блас,— Панама.

Но вернемся к экологии. Крестьяне движутся к
берегам канала и делают то единственное, что они
умеют делать: вырубают леса, создают на их месте
поля. Но тропические почвы очень хрупкие. Огонь
разрушает их плодородный поверхностный слой, и
вскоре поля уже не служат для посевов, они превра-
щаются в луга. А луга надо постоянно расширять,
потому что и они имеют короткую жизнь. И кресть-
янин идет все дальше, и все больше расползается
пятно вырубленных лесов. Леса становятся симво-
лом отсталости, прогресс является в виде топора.

И вот к чему все это приводит. Главное нацио-
нальное достояние — канал, который еще таковым
не стал и бог весть когда станет, живет исключи-
тельно за счет пресной воды. Только на проход
одного судна тратится 240 миллионов кубометров
воды, причем она теряется безвозвратно. За сутки
озеро Гатун теряет 10 миллиардов литров пресной
воды, это в двадцать раз больше того, что потреб-
ляет панамская столица! Пресная вода — кровь жи-
вого организма канала, но она не циркулирует, ее
надо постоянно впрыскивать, иначе канал умрет,
его шлюзы работать на соленой воде не могут.

Воду дают реки. Реки питаются за счет осадков.
Панама — одно из самых влажных мест мира, и тут
проблемы, казалось бы, не должно быть. Сторонни-
ки теории избранности панамской географии утвер-
ждают: что бы ни происходило в мире, ветры с двух
океанов всегда будут поддерживать уровень вла-
жности в Панаме на постоянной отметке. Стенли
Хека дон и группа его сотрудников решили эту тео-
рию проверить. Данные метеослужбы за последние
сто лет действительно показывают примерно посто-
янный уровень влажности на обеих побережьях. Но
внутри перешейка, в бассейне канала, он ежегодно
падает на пять миллиметров. Окруженная холмами
чаша бассейна, оказывается, не зависит от океанских
ветров. Влагу дают леса. С исчезновением лесов
исчезает источник пресной воды. Пока еще природа
с этим справляется, пока она еще противостоит
произволу человека, но тенденция тревожна.

31 декабря 1999 года межокеанский путь должен
полностью перейти под контроль Панамы. Не прев-
ратится ли к тому времени главное достояние респу-
блики (оно же — «одиннадцатое чудо света») из па-
мятника человеческому гению в надгробную стелу,
на которой потомки высекут грустные слова: «Здесь
была совершена самая большая вольность, какую
позволил себе человек в отношении природы...»
Большой палец
или маленький
бутерброд?

1973 год:
возвращение

...«Вспоминать» по-испански дословно
означает: «пропускать через
сердце»...

Хосе де Хесус (Чучу) Мартинес,
панамский писатель

Итсель Веласкес: «В октябре 1968 года На-
циональный университет был закрыт. Через
несколько месяцев я уехала учиться в Чили.
В Сантьяго единственный мой контакт с
Панамой — через панамских ссыльных. Как-
то приехал один невероятный тип, он приехал и тут же
был посажен в чилийскую тюрьму. Совершенно
очевидно, что панамская госбезопасность имеет влия-
ние в Чили, и все мы, студенты, чувствовали, что за
нами следят. Но мы не понимали опасности ситуации
до тех пор, пока не узнали, что попал за решетку
панамец. Парень этот, кажется, участвовал в партизан-
ских действиях в Чирики... Мы стали приносить ему
еду, журналы, помогать ему.

У него было лицо вечного подростка. В тюрьме
Хулиан рассказывал поразительные истории, одну я
даже записала, это история о том, как он вырастил и
приручил крокодила. Он жил в Рио-Абахо* со своим
крокодилом. И крокодил приобрел все повадки собаки,
выползал из дома к реке и сам возвращался домой. Он
ждал, когда его накормят, сам неспособен был прокор-
миться. Хулиан старался варить такую еду, чтобы кро-

• Рио-Абахо — бедный квартал панамской столицы, через ко-
торый протекает река того же названия.— Ред.
кодил отвык от вкуса свежей крови. Я сейчас не помню,
как звали крокодила, но это какое-то очень симпатич-
ное имя. И вот все время, что парень находился в
тюрьме, он думал о своем крокодиле, - не о кошке, нс
о собаке, не об отце с матерью о крокодиле! Он о
нем заботился, я даже сейчас припоминаю, что по его
просьбе мы написали письмо в Панаму, чтобы за кро-
кодилом ухаживали, потому что крокодил не мог про-
кормиться сам».

Чучу Мартянес: «После той октябрьской манифеста-
ции в университете мне пришлось покинуть Панаму. Я
уехал в Гондурас, преподавал в университете Тегуси-
гальпы, потом на короткий срок вернулся в Панаму и
затем уехал во Францию, где мне удалось получить
стипендию в Сорбонне. За это время в Панаме от меня
уходит жена. Я впоследствии часто говорил Торрихосу:
«Мой генерал, вы должны мне женщину», а он: «Я
найду тебе ее, ты слишком безответственный»... В об-
щем, когда в 1973 году я возвращаюсь в Панаму, меня
никак нельзя назвать «торрихистом», скорее наоборот.

В 1973 году военный режим в Панаме уже не тот,
что пять лет назад. «Национальная гвардия вторг-
лась в политическую жизнь в 1968 году с намере-
нием управлять политикой страны, опираясь исклю-
чительно на огневую мощь и способность
маневрировать»,— вспоминал впоследствии Омар
Торрихос. В 1973 году огневая мощь армии возро-
сла, но в политике упор делался именно на «способ-
ность маневрировать».

Военный костяк обрастает гражданскими совет-
никами. В этом изначальная слабость армии, она не
может управлять страной, просто не подготовлена к
этому. Противоречие заключено в самой сути воен-
ного режима. Неограниченная власть — и неспособ-
ность распорядиться ею. А зуд власти торопит,
заставляет принимать волевые решения. Это исто-
рия города Глупова по-панамски. То вводят в упо-
требление прованское масло, поощряют науки и
мостят мостовые, то запрещают употребление про-
ванского масла, закрывают университет, а из камня
мостовой сооружают памятник какому-нибудь

герою.

Правят интуитивно. Интуиция подсказывает не-
обходимость гражданских в среднем звене управле-
ния. И их находят. Власть военных привлекает раз-
махом, невиданными возможностями проявить се-
бя. То, что в демократическом государстве требует
долгих процедур, сопряжено с риском конкуренции,
при военном правлении достигается мгновенно, од-
ним росчерком пера или устным распоряжением
одного человека. Чистый лист бумаги, пиши на нем.
Берут и пишут.

Соблазн власти велик, привлекает и карьеристов,
и людей, способных делать дело. И тех и других
сбивают в общую команду. Критерий один — ин-
туиция лидера. Пока еще не родилась новая револю-
ционная бюрократия, еще не изобрели головолом-
ных хождений по коридорам власти — все это
впереди,— нет четких политических критериев, да и
откуда им взяться, ведь партии запрещены, берут и
справа и слева, был бы человек хороший. Могут
посадить за решетку студенческого активиста, из-
бить хорошенько для острастки, а на следующий
день пригласить в правительство и наделить неви-
данными полномочиями. Ты критикуешь воен-
ных за неспособность разобраться в финансах —
бац, вот тебе финансы, управляй Национальным
банком.

Кипят страсти, страна на подъеме. Водоворот
идей, хорошие намерения, неспособность разо-
браться в приоритетах... Вспоминаю, в Никарагуа
один крупный военный рассказывал мне о первых
днях после победы революции. Выстроен взвод, ко-
мандир спрашивает: «Кто умеет водить машину?»
Никто не умеет. Мотоцикл? Молчание. Ну хоть
велосипед кто-нибудь видел в глаза? Несмело выхо-
дит из строя парень, говорит, был у соседа велоси-
пед, ему давали иногда покататься. Прекрасно, ты
будешь шофером. Этот военный сам признался, что
однажды командовал диверсией с катеров, и лишь
на том основании, что когда-то в Москве катался на
речном трамвайчике...

Энтузиазм заменяет умение. Велико желание
учиться. В учителях недостатка нет, каждый хочет
попробовать что-то свое. Нетрудно и растеряться.
Вот в этом кипении идей Торрихос нащупывает
одну, главную, которая способна объединить всю
108 стрииу1 канал.
В дальнейшем, что бы ни делал Торрихос—
земельная реформа и создание банковского центра,
реформа системы образования и изобретение новых
органов власти на местах,— все будет подчинено
этой главной цели, возвращению Панамского кана-
ла панамцам. То, что в традиционной политике
можно было бы считать признаком государственно-
го мышления, у Торрихоса и сложнее, и проще. Он
интуитивно выполняет свое предназначение, как за
сотни лет до него это делал испанский конкистадор
Бальбоа. Цель не менее амбициозна: вывести страну
из состояния вечной национальной униженности. И
кто это делает? Самый униженный, самый пре-
зираемый— не лично, кастово. В других странах
военные могут гордиться своей военной формой, на
которой пыль дальних походов, кровь героических
сражений. Но чем гордиться панамскому военному?
В 1904 году американцы распустили панамскую ар-
мию, разоружили ее, оставив ей роль полиции с
дубинками. С 1919 по 1927 год во главе панамской
полиции — американский военный. Во время второй
мировой войны в Панаме 114 американских воен-
ных баз. В январе 1964 года американцы расстрели-
вают манифестацию панамских студентов, а панам-
ская армия не выходит из казарм, предает свой
народ. С 1911 года Панама постоянно оккупирована
американскими войсками, расквартированными в
зоне канала.

Ромуло Эскобар Бетанкур, руководитель панам-
ской делегации на переговорах по каналу, как-то
вспомнил характерный эпизод. Панамская делега-
ция возвращается из Вашингтона, чтобы доложить
Торрихосу о ходе переговоров. Бетанкур рассказы-
вает, что американцы особенно настаивают на том,
чтобы их военные корабли проходили через канал
на приоритетной основе. Панамцы, естественно, со-
противляются, из-за чего переговоры зашли в ту-
пик. Ну и реакция Торрихоса совершенно неожидан-
на, он требует уступить. Сопоставьте, говорит он,
что лучше для Панамы: быстро избавиться от аме-
риканского военного корабля или терпеть на нашей
территории присутствие пьяных морских пехотин-
цев? Торрихос, которому в свое время довелось
служить в портовом городе Колон,—за то, чтобы
корабли ВМС США проходили не задерживаясь,
даже если это будет означать политическую уступку.

Унижение человека, родившегося в завоеванной
стране, Торрихос чувствовал сильнее многих и ни-
когда не забывал его. Добиваясь возвращения Па-
намского канала, он возрождает панамский нацио-
нализм и пробуждает дремлющую гордость панам-
ских военных. Интересы нации и корпоративные
интересы вооруженных сил в тот момент совпада-
ют. Армия предлагает общенациональный проект.
Торрихос сплачивает нацию вокруг этого проекта.
И он блестяще вовлекает до сих пор равнодушный
мир в панамскую проблему. «Карлик с голосом
гиганта»—так он сам назовет Панаму тех лет. И
будет прав. Мир с удивлением узнает, что на бере-
гах Панамского канала есть не только зона, но и
страна. Есть народ. Есть лидер. Торрихос, Панама,
Панамский канал — вот символы страны тех лет.

Чучу Мартмес: «Однажды с группой кинодокумен-
талистов мы оказываемся на военной базе Рио-Ато.
Под утро в палатке слышу голоса. Еще не рассвело,
строй солдат бежит в ночи, мерно раздается их бег по
утрамбованной сухой земле. Они бегут и поют строе-
вую песню. Это даже нс песня, а куплеты без рифмы,
которые выкрикивают, чтобы бежать было легче, под
шаг. «Либерасьон, соберания!* Мы покажем этим янки,
мы их в воду сбросим!» У меня седая борода, я недавно
из Сорбонны, жена ушла, Нобелевскую премию я не
получил, профессор из меня никудышный, моя жизнь —
сплошной кризис. В общем что-то со мной происходит,
чувствую, с ума схожу. Подзываю офицерика: «Эй,
сеньор, я хочу в национальную гвардию вступить!»
Офицерик смотрит на меня, как на привидение...»

Новости из Панамы доходят в Чили редко.
Главная чилийская новость — приближающийся во-
енный переворот.

Итсель Веласкес: «Я чувствовала, что-то страшное
должно произойти, говорила об этом моим чилийским
друзьям. Но они смеялись: «Это твой тропический
каннибализм. У вас в Центральной Америке военные
то и дело устраивают перевороты. Другое дело Чили,

но

«Освобождение, суверенитет» (исп.).
здесь прочные демократические традиции, армия под-
чиняется конституции». Но именно «тропический кан-
нибализм» подсказывал мне, что переворот будет...»

В 1987 году мне довелось беседовать с советни-
ком президента Коста-Рики чилийцем Джоном Би-
лем. Между прочим Биль вспомнил, как накануне
переворота он, тогда университетский профессор, не
только сам был убежден в невозможности переворо-
та, но и всех убеждал в этом. По прошествии лет
Биль, облысевший и умудренный опытом, говорил:
«Мы слишком мало знаем собственные страны, соб-
ственных военных».

Итсель Веласкес: «...Когда начали бомбардировать
Ла-Монеду, я решила, что бомбардируют город, то
есть жилые кварталы. Мой муж, который пропал с
самого утра, появляется к концу дня и приводит с
собой человек десять, я никого из них не знаю. Сообща-
ют, что Альенде погиб. И я не могу связаться ни с кем
из знакомых... Но среди всего этого я отвлеклась, взяла
на себя роль хозяйки, покормить, разместить людей,
которых привел муж...

Стали думать, что делать с моим пистолетом. Все
говорили, что надо его оставить. Но меня убедила
прислуга, женщина, которая приходила раз в неделю
помогать мне по дому; она говорит: «Нинья Итсель,—
потому что так она меня называла, «девочка Итсель»,—
прошу тебя, выбрось эту гадость». И мы вместе с
женщиной разобрали пистолет на три части. Потом я
попросила мужа помочь мне избавиться от них, но он
не захотел выходить из дому, это меня взбесило, приш-
лось самой идти выбрасывать...

В субботу мы вместе с другими панамцами смогли
добраться до дома посла, в понедельник, как я узнала
потом, мою квартиру взломали карабинеры. В течение
следующих десяти дней мы жили в посольском доме,
там были другие панамские студенты... По дороге в
посольство я видела трупы, плывущие по реке
Мапочо...

В один из этих дней удается переговорить по теле-
фону с Панамой, с моим отцом. К тому времени он
вместе с Норьегой составил группу, которая должна
была обеспечить безопасность панамцев в Чили. Они
там себе плохо представляли, что происходит в Санть-
яго. Отец советует мне как можно скорей выбраться из
Чили, я объясняю, что это совершенно невозможно,
что, если они не пришлют самолет, никто отсюда не
выберется. Он очень хорошо усвоил мои слова, хотя
поначалу пытался меня переубедить, ссылаясь на Норь-
егу, по мнению которого в Чили «все под контролем».
Я полагаю, что для Норьеги «под контролем» означа-
ло, что чилийские военные контролировали положение.
Но это никоим образом не означало гарантии безопас-
ности для нас.

По рассказам отца я знаю, что ему удалось добить-
ся, чтобы Норьега взял ответственность на себя за
безопасность панамцев и даже чилийцев, нашедших
убежище в нашем посольстве. Панамская госбезопас-
ность ведет себя с нами очень хорошо, уважительно,
одинаково со всеми, независимо от положения бежен-
цев, от счетов с панамскими военными в прошлом...

Поразительно, первый самолет, который вылетает
из Чили с беженцами,— кубинский, за ним венесуэль-
ский, а третий — наш, панамский. Мы опередили даже
такие более важные страны, как Швеция, например,
шведы вели себя исключительно солидарно... Мы пони-
мали, для того чтобы это так произошло, Норьега
должен был иметь — он или Торрихос — прекрасные
отношения с Пиночетом.

Когда я прилетаю в Панаму, говорят,— я этого не
видела, потом объясню почему—сотни людей приеха-
ли в аэропорт Токумен встречать нас—настолько силь-
на была солидарность с беженцами. Мы увидели в
иллюминаторах огни Токумена, но неожиданно само-
лет сделал вираж, и огни исчезли. В салоне началось
что-то вроде паники. И так нервы были на пределе, да
еще ром, который нам раздали... Словом, мы не знали,
куда летим, кто-то говорил, что нас везут в Коста-
Рику...»

Чучу Мартнвес: «...Так получается, что пожилой
профессор становится рекрутом и проходит полный
курс обучения. Мне досталось, пожалуй, самое трудное
подразделение, «Мачо-э-Монте»*. Помимо общей
строевой подготовки здесь учат войне в джунглях...

Вероятно, Торрихосу доложили о странном рекруте.
Потому что вскоре меня зовут к генералу. Честно
говоря, идти мне не хотелось, наша рота раздобыла
корову, и мы собирались ее зажарить.

Дом Торрихоса в Фа рал ь он е недалеко от базы.
Торрихос встречает меня в дверях, он ел манго.
«Пойдемте,— говорит,—хочу вам показать, как управ-
ляют этой страной...»

* «Мачос де Монте» (так правильно) — «лесные обезьяны»,
элитное подразделение панамской армии, предназначенное для
ведения партизанской войны.— Ред.
Пятнадцать лет спустя после описываемых Чучу
событий он отвез меня в Фаральон, в бывший дом
генерала. Чучу здесь бывать не любит, и, когда мы
по каменной лестнице поднялись на второй этаж, я
понял почему. Темные комнаты с зашторенными
окнами создают впечатление запущенности; пахнет
сыростью. Личных вещей Торрихоса здесь почти не
осталось. Иногда сюда возят делегации, дом
используют для гостей. Неприятное ощущение мно-
жества побывавших здесь посторонних людей. Если
когда-то здесь и витал дух Торрихоса, то ныне он
совершенно испарился.

Смотрит за домом тот же человек, что прислу-
живал генералу. Я задал ему вопрос, который, види-
мо, задают все, посещающие этот дом: что он пом-
нит о Торрихосе? С полнейшим равнодушием слу-
житель ответил: «Он был справедливый».

Когда-то каждое воскресенье мимо этого дома
проходил пьяный рыбак. И если Торрихос в этот
момент находился на террасе, рыбак окликал гене-
рала, и на главу государства выливался поток руга-
тельств. Торрихос мгновенно «заводился» и отвечал
рыбаку тем же. Не раз охрана генерала пыталась
унять пьяницу, но Торрихос не позволял. Со време-
нем еженедельная перебранка вошла в обычай.

Ныне дом перестроен, расширен, вокруг него
высокие каменные стены. Если генерал сегодня ока-
зался бы на террасе, рыбак бы его не увидел...

Чучу Мяртивес: «...Я вхожу за Торрихосом немного
униженным. В те годы форма рекрута состояла из
защитного цвета майки и джинсов, да еще огромные
военные ботинки, которые мне были на несколько раз-
меров велики, а там, в комнате, сидят министры. Ники
Барлетта* читает какой-то доклад. Торрихос: «Профес-
сор, вы что-нибудь понимаете в этом?» Нет, говорю, во-
первых, потому что я поздно пришел, а во-вторых, я
мало что смыслю в экономике. Тогда Торрихос, обра-
щаясь к Ники Барлетте: «Ну вот. какого черта ты
хочешь, чтобы я понимал это дерьмо, если профессор
математики ничего не понял? Переделай-ка все это,
чтобы было по-испански».

* Николас Ардито Барлетта—президент Панамы в 1984—
1985 гг. Не пробыв и года на этом посту, «добровольно подал в
отставку».— Ред.
Так в 1973 году Торрихос управлял Панамой.

Есть свидетельство более позднего периода. Уже
после заключения договоров о канале в Панаме
побывал Гамильтон Джордан, личный представи-
тель президента Картера, хорошо знавший Торри-
хоса по переговорам о канале. Теперь Джордан
появился в Панаме в роли человека, который наме-
ревается просить о деликатной и важной услуге. В
Соединенных Штатах находится беглый иранский
шах. В Иране—американские заложники. Кризис с
заложниками превратился в глобальную проблему
администрации Картера, и она не может быть реше-
на до тех пор, пока шах находится на американской
территории. Сложность положения еще и в том, что
шаха нельзя просто выдворить из страны. Но никто
из союзников США не соглашается добровольно
принимать беглого монарха. Торрихос согласился.

Джордан готов был кричать от радости. Но он
при этом не мог не подумать: «Месяцы и месяцы
дебатов в моем правительстве понадобились, чтобы
сделать возможным въезд шаха в Соединенные
Штаты. А Омар Торрихос, одинокий в своем доме в
Панаме, раскуривая сигару, принял решение в тече-
ние нескольких секунд».

Никакого особого глубокомыслия нет в этом
пассаже. Просто такова разница между демократи-
ческой системой и единоличным правлением.

Итсель Веласкес: «...Огни Токумена исчезли, мы
летим в ночь. Наконец самолет садится, мы — на базе
Рио-Ато. Потом я узнала, что агенты госбезопасности,
которые летели с нами, заставили командира корабля
садиться в Рио-Ато, приставив пистолет к его виску.
Пилот, как профессионал, отказывался сажать тяжелый
самолет на неприспособленную полосу, да еще в пол-
ной темноте -единственные огни вблизи полосы были
огнями автобусов, на которых нам предстояло возвра-
щаться в город.

Но почему весь мот цирк с посадкой в Рио-Ато?
Причина—столпотворение в аэропорту Токумен, лю-
ди, приехавшие выразить солидарность с жертвами
чилийской хунты; в то время страх перед левыми в
Панаме был очень велик, ну и еще что там мог напри-
думывать Норьега, не знаю...

На следующий день отец сказал, что Норьега заедет
ко мне домой, отец просил поблагодарить его. От той
встречи я помню лишь молчание Норьеги. Говорят, это
характерно для него. Он умеет слушать... Естественно,
я сказала ему, что переворот в Чили — фашистский.
Вероятно, этого не следовало говорить, но я сказала.
Норьега никак не отреагировал. Больше его я не видела
до тех пор, пока мне не пришлось работать в контакте с
ним».

Двадцатидвухлетняя женщина возвращается до-
мой, в страну, где не была почти пять лет и где
военный режим уже прочно обосновался, перестал
быть репрессивным, люди как-то приспособились
и — живут. Ее отец, сидевший, пострадавший от
военных, уже сотрудничает с режимом, занимает
видный пост на телевидении. Все это ей пока стран-
но, ко всему этому надо привыкать. Надо начинать
жить.

Итсель Веласкес: «Дней через десять в Панаму до-
ставляют новых беженцев из Чили, там нс только
чилийцы, но и бразильцы, аргентинцы, уругвайцы. Отец
едет на базу Рио-Ато снимать репортаж. Я убеждаю
его взять меня с собой, он не хочет, но я—девчонка,
ничего не боюсь, и он в конце концов соглашается.

Когда мы приехали, беженцы уже были на месте:
мужчины, женщины, дети, кто-то босой, женщины по-
сле жутких пыток, не знаю, доводилось ли тебе видеть
людей, после того как их пытали «пиканой»... И там
были мои знакомые. Хожу среди этих людей, расспра-
' шиваю, больно мне, меня обнимают, целуют, в общем,
такие вот дела... Мое поведение возмутило одного
военного, лейтенанта Рухано, я не знаю, что с ним
сейчас. Тогда он, кажется, отвечал за всю операцию,
всех выстроил по порядку. А я появилась — и порядок
нарушился, что его покоробило.

Тем временем мой отец говорит с Омаром Торрихо-
сом, и генерал замечает меня, видит, что я делаю, и это
привлекает его внимание, и он говорит отцу, Чтобы
меня ему представили.

Моя первая встреча с Омаром была необычной,
думаю, она определила тон наших отношений до кон-
ца. Как я понимаю, он хотел проявить ко мне любе-
зность, расспросить о моих приключениях в Чили, и
мне следовало повторить ему ту же историю, что я
рассказывала Норьеге. Но мне показалось абсурдным
говорить о политике на глазах этих людей, этих жен-
щин с кровотечением после пыток... И вот перед этими
людьми генерал пытается быть любезным и даже вести
себя галантно — перед лицом всего этого горя. И я
говорю ему:

«Вы простите, генерал, но тут проблема, ее нельзя
решать по-военному. Это человеческая проблема, лич-
ная каждого из этих людей. Тут женщины только после
родов, тут пережившие пытки; немедленно нужен вер-
толет...» В общем, все это я ему говорю, мой отец меня
хватает за руку, начинает отчитывать — он чуть не
послал меня в этот момент бог знает куда; мол, он не
учил меня быть нахалкой, за кого я себя принимаю...

На этом закончилось, и я вернулась к своим подру-
гам. Минут через пятнадцать меня опять зовут к Ома-
ру. Тут я по-настоящему перепугалась. Омар смотрит
на меня по-другому, цинично, что ли, а я растерялась,
зачем он меня второй раз зовет.

В руках у генерала бумажный пакет, такой коричне-
вый обычный пакет, в каких в Панаме перед магазина-
ми пирожки продают. И он меня спрашивает—это я
хорошо помню: «Слушай, Итсель, ты что изучала?» —
«Социологию». Он говорит: «Держи» —и пакет мне
дает. В этом пакете было сто тысяч долларов...

Я стою с раскрытым ртом, не зная, к чему все это.
Он говорит: «Вот ты рассказывала, что должен быть
кто-то из гражданских, кто позаботится о беженцах,—
вот ты и займись этим! Лейтенант Рухано будет тебе во
всем помогать. Будет создана политическая комиссия,
но ты будешь отвечать за конкретную работу». То есть
он начинает давать мне военные приказы.

Беру деньги. Омар: «Ты замужем? Хочешь вовлечь в
это дело мужа? Тогда я пошлю за ним. я не собираюсь
разлучать вас».

Свидетельства Итсель Веласкес, так же как Чучу
Мартинеса, интересны еще тем, что это взгляд лю-
дей как бы со стороны. Они застали приход военно-
го режима в Панаме, первые репрессии, а потом
долгое время не были в стране; вернувшись, они
увидели режим уже не таким. То есть все то, что для
их соотечественников совершалось постепенно, к
чему за эти годы привычка выработалась, они обна-
руживают внезапно. И так же внезапно на себе
испытывают новые правила игры. Каждый из них
по-своему личность, характер; и режим, а проще
говоря — Омар Торрихос, дает им шанс сыграть
свою роль. И каждый из них этот шанс использовал.

Рассказы Итсель, Чучу—цепь маленьких откры-
тий, непосредственные свидетельства эволюции
режима — изменений в механизме власти в тот или
иной момент. И здесь уже взгляд не со стороны, а
изнутри, взгляд людей, которые сами во многом
участвовали и в известной степени несут ответствен-
ность за все, что произошло потом.

На меня особенное впечатление производит про-
стота, с какой принимаются решения. Некоторые из
них могут показаться частными, несущественными,
но в сумме они складываются в некую, по-своему
цельную систему управления государством. Ты
предложил идею — вот тебе бумажный пакет с сот-
ней тысяч долларов, трать на свое усмотрение, но
дело делай. Полная импровизация, основанная
лишь на инстинкте верховного правителя — ка-
честве, которое помогало ему столь же часто, как и
подводило.

Деньги на чилийских беженцев поступали к
Итсель, их было гораздо больше, чем те первые сто
тысяч. Но никто не интересовался, на что эти деньги
расходуются.

Итсель Веласкес: «Однажды я сделала финансовый
отчет обо всех тратах и поехала в дом на 50-й улице — в
то время это еще был дом друга Торрихоса, Рори
Гонсалеса, теперь здесь музей... В столовой сидели
Рори и Омар. Я достаю свой гроссбух со всеми
счетами — а Омар на меня рассердился и начинает от-
читывать: никто нс просил твоих счетов, это никому не
нужно. Я настаиваю, но тут вмешивается Рори, они
начинают смеяться надо мной. Какой-то фарс. Помню,
в тот раз я полезла критиковать генерала, как потом
случалось много раз. Говорю ему: «Такое отношение к
деньгам чрезвычайно опасно не только для вас, но
прежде всего для страны. Женщина, как я, за это не
будет вам благодарна». На все мои доводы—смех.

Тот случай помог мне понять, как генерал и его
окружение обращались с деньгами. Омар чрезмерно
доверял своему окружению, и это мне никогда не
нравилось...»

История с беженцами из Чили интересна не толь-
ко тем, что о ней не прочитаешь ни в одной из книг
о Панаме. Она гораздо лучше, чем какой-либо дру-
гой эпизод, показывает противоречивый, неодно-
значный характер панамского военного режима.

После переворота в Чили панамцы ведут себя
почти безупречно. Помощь, оказанная беженцам, не
только безвозмездна, но и значительно превышает
возможности небольшой страны. Но какова даль-
нейшая судьба беженцев? По распоряжению Торри-
хоса (трудно сказать, была ли это собственная идея
генерала, или на него оказали влияние его консерва-
тивные друзья вроде миллионеров Рори Гонсалеса и
Льюиса Галиндо) все беженцы до последнего дол-
жны были покинуть Панаму. Им позволяли вы-
брать страну, им давали билеты, но приказ не допу-
скал исключений. Напрасно Итсель пыталась убе-
дить генерала, что многие чилийские интеллектуалы
были бы незаменимы как преподаватели панамско-
го университета, что это интеллектуальное богатст-
во, от которого панамцы не вправе отказываться.
Для военных все эти аргументы не имели смысла.
Беженцы были «левыми», и от них надлежало изба-
виться. И избавились.

Этому предшествовал этап, о котором также
стоит упомянуть. Всю практическую огранизацион-
ную работу с эмигрантами координировал полко-
вник Норьега, глава секретной службы. Омар Тор-
рихос мог не вникать в детали, быть плохим адми-
нистратором, потому что знал: за его спиной —
гений бюрократии, идеальный исполнитель. Омар
Торрихос занят общим руководством, но детали в
руках Норьеги. А он-то знает цену информации.

Южноамериканских беженцев из Чили помести-
ли как в стеклянную пробирку—расселили в про-
винциальных городах Читре, Лас-Таблас, Пеноно-
ме. Маленькие городки, традиционно консервати-
вные, отношение к приезжим почти нескрываемо
враждебное. Враждебность усилилась, когда стало
известно, что правительство Торрихоса дает бежен-
цам деньги. При бедности и косности панамской
провинции в этом нет ничего удивительного. Удиви-
телен контраст официальной солидарности и массо-
вой враждебности. Этого контраста можно было бы
избежать, если бы беженцам разрешили жить в сто-
лице. Но как раз этого военный режим не допустил.

Эмигранты живут не в безвоздушном про-
странстве. С кем-то они общаются, кому-то поверя-
ют свои секреты. Эта информация ручейками сте-
кается в кабинет Норьеги, в полуподвальный бункер
центральных казарм: уже тогда шеф секретной
службы начал собирать и хранить здесь коллекцию
жаб, впоследствии ставшую уникальной. Жаба в
этой части Латинской Америки — нечто вроде свя-
щенного животного, обладающего таинственной си-
лой. Но в Панаме «сапо» (жаба) — еще синоним
соглядатая, шпиона.

В окружении жаб полковник Норьега получал
информацию о пригретых Панамой беженцах. Из
отдельных фраз, деталей складывались подробные
«дела». Когда все южноамериканские беженцы (а
среди них было много членов революционных и
просто левых организаций) покинули Панаму, Норь-
ега уже был обладателем огромного досье. Одному
богу известно, как он им распорядился...*

* Известно, однако, что обмен данными входит в повседне-
вную практику секретных служб Западного полушария. Трудно
избавиться от ощущения, что какие-то сведения о чилийских
эмигрантах могли попасть в руки чилийской секретной службы
ДИНА. В семидесятые годы она особенно интересовалась чилий-
ской эмиграцией в Западной Европе. ДИНА нанимала западноев-
ррпейских террористов, совершавших покушения на лидеров
эмиграции. Круг замыкается.— Авт.
Когда два отца
лучше одного

Как хороша моя Панама!

Из рекламного проспекта

Панамский экономический пейзаж не укра-
шен заводскими трубами. Здесь не собира-
ют автомобили, не варят сталь, не создают
точные приборы. Из недр не выкачивают
нефть на экспорт, не добывают бокситы
или медь — природа не наградила страну крупными
месторождениями полезного сырья. И хотя панам-
ские бананы, дыни, креветки и сахар имеют некото-
рое распространение на мировом рынке, в целом
продукция с маркой «Сделано в Панаме» челове-
честву неизвестна. Панамское экономическое чудо
основывается на поразительной способности произ-
водить деньги в чистом виде.

Не знаю, насколько оно верное, но зеркало па-
намской экономики — панамские витрины. Одна на-
ша журналистка, побывав в Панаме, поразила Гиль-
ермо Кастро таким умозаключением: «Послушай,
Гильермо,—сказала она,— что ты мне все гово-
ришь о каком-то вашем кризисе. Кризис — это у нас,
а в ваших магазинах только птичьего молока не
хватает». Гильермо, ожидавший от советского чело-
века объективного анализа, был поражен: «Неужели
она не понимает, что судить о наших проблемах по
витринам магазинов—это мещанство и глупость?»
Представление о нас как о стоиках, равнодушно
скользящих взглядом по нарядным витринам, ибо
«не хлебом единым живы», довольно распростране-
но среди панамской интеллигенции, особенно у тех,
кто своим образом жизни противостоит безудерж-
ному потребительству. Вынужденный аскетизм на-
шей жизни представляется им как нечто идейное и
возвышенное. Это люди, по нашим представлениям,
всего многообразия удобств, предлагаемого жизнью
в Панаме, они пользуются самым минимумом.
Сознательно выбирают блага духовные и не участву-
ют в погоне за материальным сверхблагополучием.
И это в стране, где культ вещей значительно опере-
жает всякие иные культы.

Именно поэтому нам бывает так трудно понять
друг друга. Но если кто-то и виноват в этом, то,
конечно, не панамцы. Мы слишком долго существо-
вали как бы в разных плоскостях. Они жили и
продолжают жить, сталкиваясь с реальными пробле-
мами — как прокормить семью, как дать, детям хо-
рошее образование, как оградить их от болезней
и соблазнов. А тем временем где-то далеко су-
ществовал Пример. Жизнь в пространных преде-
лах нашего Примера представлялась многим, и не
только в Панаме, такой, какой мы ее изображали. В
этой нашей придуманной не только для других, но
и, увы, для себя жизни государство окружало нас
отеческой заботой о нашем жилье, о нашей работе,
об отдыхе, здоровье и образовании. Мы были са-
мым читающим народом в мире, устремленным к
самым прогрессивным идеалам. За это нас любили,
нами восхищались. Мы так долго с презрением
отзывались о якобы постыдном культе вещей на
Западе, что смогли многих убедить — нет, не в по-
стыдности иметь элементарные удобства, а в том,
что мы сами радостно можем без них обходиться.
Панамцу неизвестны слова: «очередь», «дефицит»,
«дают», «прописка». Он не понимает, как это госу-
дарство может вмешиваться в частную жизнь гра-
жданина и зачем государству заниматься определе-
нием того, сколько пар сапог и носовых платков
должно произвести, в каких машинах ездить, какие
фильмы смотреть и о чем думать человеку, если все
это решается в их стране «само собой». Но они
полагают (наверное, и потому, что «это» где-то
очень далеко), что ради Примера подобное возмо-
жно и нужно в большой стране Всеобщего Идеала.

Сами же панамцы никогда и ни для кого приме-
ром не служили и не служат. И может быть, поэто-
му, в то время как я в университете из курса полит-
экономии социализма с интересом узнавал, что на
Западе есть деньги, а у нас тоже есть, но «особого
рода», мой панамский сверстник, ни о чем таком не
осведомленный, уже с детства знал, что единствен-
ная проблема денег заключается не в том, какого
они рода, а в том, есть они у него или их у него нет.
Хотя если уж говорить о деньгах «особого рода», то
как раз в Панаме. Ибо панамец считает своим то,
что ему абсолютно не принадлежит, он пользуется,
как читатель, вероятно, помнит, долларами, назы-
вая их «бальбоа».

В добрые старые времена в порт Бальбоа на
Тихоокеанском побережье Панамы приплывали
американские корабли, груженные новыми доллара-
ми. Из порта Бальбоа в США направлялись кораб-
ли, груженные выбывшими из обращения дене-
жными знаками. Злые языки утверждают, что ни-
когда этот груз отслуживших свое долларов не до-
ходил в сохранности до места назначения, по дороге
случалась «утруска». Казалось бы, неудобно, если
деньги надо привозить из-за океана. А вот ничего,
привыкли, и в обыденной жизни об этом не задумы-
ваются. Весной 1988 года задуматься заставил
кризис.

В апреле 1988-го в Панаме закрылись все банки.
Американцы заморозили активы панамского На-
ционального банка в США, и панамская банковская
система, во избежание тотального бегства капита-
лов, что привело бы к ее немедленному банкротству,
вынуждена была пойти на эту меру. Это был гром
среди ясного неба. В один день рухнул символ наде-
жности панамской экономики.

За всю историю Латинской Америки ни одна
нация не чувствовала себя в такой степени обману-
122 ТОЙ’ КаК панамцы весн0® 88-го. Даже аргентинцы в
Мальвинскую войну, когда американцы предали их
и стали помогать англичанам, не испытали столько
горечи и недоумения.

Младенец в чреве матери, связанный с ней пупо-
виной, не более зависим от нее, чем Панама от
американских долларов. В течение считанных не-
дель американцы своими руками разрушили то, что
тщательно создавалось десятилетиями при их не-
посредственном участии и поощрении.

Когда США участвуют в войне в Никарагуа или
Сальвадоре, это можно объяснить идеологическими
причинами. Но как объяснить намерение уничто-
жить свою точную копию, «кусочек» американского
образа жизни в Латинской Америке? Десятилетиями
Панама преподносилась латиноамериканцам не
просто как «образцовая республика», но как некий
символ процветания, основой которого служил дол-
лар. Зависимость от доллара выдавалась за благо.
Процветание Панамы зримо подтверждало док-
трину.

Кто-то сравнил возникшую ситуацию со взры-
вом экономической нейтронной бомбы. Представь-
те себе прилавки, витрины, ломящиеся от товаров,—
и полное отсутствие покупателей: нет денег. Подъ-
емные краны, стрелы которых застыли в воздухе
над недостроенными этажами. Остановившиеся си-
гаретные фабрики. Очереди на бензоколонках из-за
страха, что исчезнет бензин. Разоряющиеся мелкие и
средние фирмы. Нет кредитов. Крестьяне, которые
не везут свой урожай в город...

Вся панамская финансовая система строилась на
абсолютном доверии к доллару. Настолько, что
сами по себе денежные купюры почти не фигуриру-
ют в процессе купли-продажи, предоставления кре-
дитов или погашения задолженности. Люди не дер-
жат на руках денег, а пользуются чековыми книжка-
ми или кредитными карточками. Промышленные
предприятия и банки обмениваются письменными
гарантиями. Банки не имеют и малой доли налично-
сти своих вкладчиков, все пущено в оборот. В нор-
мальной ситуации деньги не лежат мертвым грузом,
а производят новые деньги. Вся система —это не-
кий, чисто символический, печатный станок, генери-
рующий доходы, поскольку гарантировано неогра- ^3
ниченное поступление долларовых бумажек в случае
нужды. Мелкий вкладчик доверяет банку. Банк до-
веряет другому банку. Частные компании доверяют
друг другу и банкам. Зарплата платится в чеках.
Долги отдаются в чеках. Вы идете в банк и делаете
вклад, тоже в чеках. Банк признает бумажки за
деньги и обязуется в любой момент обратить их в
наличность. Каждый крупный магазин выпускает
для удобства постоянных клиентов свои кредитные
карточки, отвечая за них своими товарами. Ни одна
крупная покупка, будь это машина или дом, телеви-
зор или земельный участок, не покупается за налич-
ные и даже чеком полностью не оплачивается: вы
покупаете в кредит. Предполагается, что слово, бу-
мага, вексель обеспечены долларами.

Доллары исчезли.

В дни спокойствия оплата, особенно крупной
покупки, наличными вызывала подозрение и неудо-
вольствие: неудобно. Даже опасно. Никто не ходит
по улице с крупной суммой. Чем богаче человек, тем
тоньше его бумажник — там вместо денег набор
кредитных карточек. Фасады банков роскошные, их
архитектура — плод творческой фантазии лучших
зодчих. Но посмотрите на очередь к кассирам. Аб-
солютное большинство в ней —люди очень скром-
ного достатка, скромно, а иногда бедно одетые.
Мелкие служащие, посыльные, пенсионеры. Они
входят в банк с сознанием торжественности момен-
та и чувства собственного достоинства.

И вот двери банков закрылись.

На дверях магазинов объявления: «Извините, мы
временно не принимаем кредитных карточек»; «Из-
вините, здесь торгуют только за наличные». Прави-
тельству нечем платить зарплату. Лицо китайца из
мелочной лавки на углу, обычно такое улыбчивое,
сейчас непроницаемо: в кредит он сегодня не про-
дает. Официанты бродят как потерянные, клиентов
мало, а те, что есть, враз забыли о чаевых. С
перекрестков исчезли мальчишки, моющие автомо-
бильные стекла: этот вид добровольного дорожного
«налога» уже никто не оплатит. Гигантские очереди
желающих расплатиться за свет, воду, телефон. Го-
сударство еще принимает чеки, но люди стоят в
очереди не для того, чтобы заплатить за комму-
нальпые услуги, а а надежде обменял ь чех ча пол па-
ры' вдруг какоп-пибуд*. сумасшедший принес налич-
вссть? По всей стране возчткасг масса менял: они
обменивают чеки на наличн ь.е та колоссальные про-
центы Окуда у них доллары? Этого никто не знает.

Знакома» учительница показывает длинную пла-
стиковую ленту с запаянными в нее к>би.лйными
монетами. «Видипть, чем мне зарплату выдали?»
Так Национальный банк избавляется от своего кол-
лекционного фонда, но обладателю юбилейных
«бальбоа» не так просто от них избавиться, магази-
ны стараются их не принимать.

По радио звучит новая песня на развеселый
мо~ив:

Этот кризис,

Он меня очень напугал.

Конца не видно?

Нет, что-то не видал...

На ипподроме, однако, забеги проводятся, как и
прежде. Новость сезона: чистокровный жеребец по
кличке «Разменяй мне чек!».

Способность панамцев большую неприятность и
даже беду обратить в анекдот сравнима только с
нашей. Здравый смысл народа находит средство от
повседневного абсурда. Но слишком долгое вышу-
чивание всего и вся не обходится без последствий:
когда наступают серьезные времена серьезных пере-
мен, многие уже не в состоянии воспринять их се-
рьезно. Застой в обществе мстит за себя не только
экономическим кризисом, но и деформированным
мышлением: надо бы работать — а мы шутим.

Так и в Панаме.

В разгар кризиса знакомые пригласили провести
субботу-воскресенье в их доме на берегу моря.
Ночью на пляже вспыхнул костер. В его отблесках
было хорошо видно, как молодые ребята из сосед-
него дома выносили стулья и бросали их в огонь. В
саду был слышен стук топора. Рубили прекрасные
фруктовые деревья, такие выращивают годами, и
волокли их, как дрова, в огонь. На потеху, шутки
ради, сжигали мебель, фруктовый сад. Пропади все
пропадом! Молодежь вокруг костра веселилась
вовсю. В этой удивительной стране, не знавшей
особых бед, солидарность людей проявляется в
веселье, на карнавале...

31 июля 1981 года круглолицый мулат, с чуть
пробивающимися усиками и уже начавшей редеть
курчавой шевелюрой, сидел в вагоне русского поез-
да и пил чай, держа в руках стакан, вставленный в
диковинную железную кружку*. Поезд шел по си-
бирской тайге. Было утро.

Дверь в купе открылась рывком, и проводница,
тетя Таня, как он успел привыкнуть ее называть за
недельное путешествие, жалобным голосом запри-
читала: «Ой, панамчик ты мой, вашего генерала
ЦРУ убило!»

«Так, в сибирской тайге, от простой русской
женщины, проводницы тети Тани, я узнал о гибели
генерала Торрихоса»,— говорит Алехандро Корде-
ро. Доктор экономических наук, единственный пана-
мец, защитивший докторскую диссертацию в СССР,
один из лучших панамских экономистов, с призна-
тельностью вспоминает годы, проведенные в Совет-
ском Союзе. «В те годы панамца в вашей стране
можно было встретить не чаще марсианина. И я
пользовался плодами своей экзотичности. Тетя Та-
ня отнеслась ко мне, как к сыну, мне первому давала
чай, к зависти других аспирантов».

Кордеро учился в Плехановском. Как всякий
левый интеллектуал, приезжающий в Москву, он
был убежден в реакционности загнивающего капи-
тализма и собирался посвятить себя изучению иной
социально-экономической системы. Но изучать ему
пришлось не экономические законы социализма, а
как раз принципы функционирования капиталисти-
ческой экономики, и, по его словам, именно совет-
ские профессора убедили его в том, что капи-
тализм— это серьезно. И он поверил, как если бы не
жил всю жизнь в капиталистической стране, а услы-

* Все-таки любопытно, что поражает панамцев у нас в стране.
Знакомая журналистка, побывавшая в СССР, рассказывала мне,
что на нее очень большое впечатление произвело путешествие в
поезде. «Но самое чудесное — эти ваши такие штуки, такие краси-
вые, в которых чай подают»,— восторженно говорила она. Речь,
конечно, шла о подстаканниках.— Авт.
шал это впервые. Обучавшийся у нас в самые что ни
на есть застойные годы в Плехановском, о котором
шла мрачная слава школы коррупционеров, Корде-
ро утверждает, что у него были прекрасные препода-
ватели, благодаря им он по-настоящему разобрался
в предмете. Они сильнее профессоров панамского
университета. Из России он вернулся с намерением
и дальше заниматься серьезными исследованиями.
Что он и делает по сей день в прекрасной естествен-
ной лаборатории — родной Панаме.

Алехандро Кордеро: «Панамский кризис—это не
кризис, выдуманный политиками. Это не противостоя-
ние военного режима и оппозиции и не конфликт аме-
риканцев с Норьегой, хотя все это тоже присутствует.
Наши проблемы гораздо глубже. Это кризис стиля
жизни, кризис модели развития.

Панамский образ жизни основан на своеобразном
способе потребления, который я бы назвал массовым
потреблением без масс. Посмотри, как мы жили в
лучшие годы экономического бума. С 1982 по 1986 год
спрос на экспортные товары рос едва на 0,7 процента в
год. Капиталовложения в производительные отрасли
ежегодно снижались на 6,9 процента. В то же время
спрос на производство предметов потребления и услуг
рос на 5,5 процента годовых. Совершенно очевидно,
что в таких условиях потребление становится единст-
венным динамичным фактором развития экономики. В
1986 году, последнем году до кризиса, общая сумма
кредитов на цели потребления составила свыше 80 про-
центов от всех, предоставленных национальной банков-
ской системой.

Это кажется парадоксом: при снижающихся капита-
ловложениях потребление неуклонно росло. Мы жили в
кредит и проедали кредиты. Мы стали обладать сомни-
тельным первенством в Латинской Америке по внешне-
му долгу в пересчете на душу населения. Мы брали в
кредит, чтобы расплатиться с процентами по долгам. В
таких условиях страна превращается в экспортера ка-
питалов. В 1986 году внешний долг достиг почти пяти
миллиардов в стране, где население едва достигает двух
с половиной миллионов человек.

Мы жили на деньги, но без денег, поскольку дене-
жная масса не росла и не участвовала в экономическом
процессе. Деньги заменяло «честное слово». Смотри, в
1986 году внутренний валовой продукт вырос на 4,5
процента, а срочные вклады в панамские банки —на
23,2 процента. Процесс потребления не основывался на
реальной производительной способности общества, и
мы даже не позаботились принять меры предосторо-
жности на случай любой неожиданности. А ведь Пана-
ма со времен панамо-американской валютной конвен-
ции 1904 года по сей день остается «валютной коло-
нией» США. По мере того как Панама становилась все
более важным международным финансовым центром,
эта зависимость возрастала. Тридцать лет назад два
крупнейших американских банка контролировали 60
процентов банковских активов страны. В середине 80-х
годов в Панаме насчитывалось более ста представи-
тельств иностранных банков, и они распоряжались бо-
лее чем 80 процентами активов. А в целом суммарные
активы панамского финансового центра в шесть раз
превышали внутренний валовой продукт Панамы!

Система функционировала только «на бегу». Все в
долгах у всех. Правительство должно местным част-
ным фирмам и иностранным банкам. И все бежим, и
это единственное спасение, потому что, даже чтобы
стоять на месте, надо продолжать бежать. Панамский
международный финансовый центр, наша гордость и
панацея от всех бед, стал дамокловым мечом, который
в равной степени навис и над правительством, и над
частными лицами. Кризис нетрудно было предсказать:
в 1986 году объем внутренних кредитов, выданных
финансовым центром, опустился до уровня 1975 года.
Мы остановились.-И лишь два года спустя, когда вес-
ной 1988 года двери всех банков в Панаме захлопну-
лись перед вкладчиками, люди осознали: это кризис».

Немногие з Панаме обладаю", как Алехандро
Кордеро, способностью к такому экономическому
анализу и таким даром предвидения. Но не надо
быть специалистом. чтобы увидеть специфику па-
намского образа жизни. Это прежде всего показная
жизнь, стиль потребления, рассчитанный не на удов-
летворение реальных потребностей, а на внешний
эффект.

Ко мне пришел мас,ср устанавливать телефон
Ждал я его о нетерпением: при кажущейся простоте
утверждения—«все в Панаме можно получить за
деньги» то. что принадлежит государству (напри-
мер, гелефонная связь, энерго- и водоснабжение),
находится в руках бюрократии, а значит, здесь воз-
можен любой произвол. А может быть, просто надо
было дать взятку. Так или иначе, я честно ждал
четыре месяца установки телефона. Благодать сии-
зошла в лице молодого негра в потертых джинсах, с
двумя тяжеленными золотыми цепочками на шее,
стоимость которых явно превышала его годовую
зарплату. Казалось бы, лучше купить приличные
брюки. Но так может рассуждать только иностра-
нец, потому что носить золото в Панаме престижно,
а значит, важнее, чем выглядеть прилично.

Смело берусь утверждать: ни в одной стране
стоимость золотых украшений, обременяющих шеи
и запястья, а также щиколотки ее граждан, не в
состоянии соперничать с панамской. Золото здесь
носят все, начиная с новорожденных. Мужчины зо-
лото любят не меньше, чем женщины. Кажется, что
Эльдорадо, которого тщетно искали испанцы на
Панамском перешейке, наконец найдено его обита-
телями. И они же, по данным Алехандро Корде-
ро,— рекордсмены по сумме внешнего долга на
душу населения. Если бы экономические пробле-
мы имели простое решение, то панамцам для вы-
платы своих долгов достаточно было бы лишь
снять с себя некоторую часть золотых украшений.

Страсть панамцев к благородному металлу наш-
ла неожиданное проявление в структуре панамского
уголовного мира. Самая распространенная и самая
«панамская» специализация местных воров — сры-
вание золотых цепочек. Женщину и мужчину могут
ограбить в уличной толчее и на пустынной автобус-
ной остановке, за рулем автомобиля и во время
политической манифестации. Считается, что наи-
большее число ограблений приходится на время
карнавала. В тот момент, когда панамец с лихора-
дочной быстротой тратит деньги на карнавальном
гулянии, «друзья чужого» (так высокопарно имену-
ют воров газеты) помогают ему избавиться заодно
и от обожаемых золотых цепочек, серег, колец и
браслетов. Совершается это без насилия, с чисто
тропической элегантностью.

Рассказывая о панамском стиле жизни, а значит,
и о неудержимой тяге к показному шику, я просто
обязан воздать должное панамским секретаршам. В
Панаме это вовсе не рабочая «единица», как приня-
то в иных, менее счастливых краях. Это почти
особая каста воздушных, неземных существ. Вы
130

едете в лифте большого банковского здания в час
обеденного перерыва. Бог ты мой, какое великоле-
пие красок! Как тщательно подобраны наряды! Если
веки Роситы подведены фиолетовой краской, то то-
го же цвета каблучки ее туфель. Можно поклясться,
что Марибель сегодня не меньше часа провела у
зеркала, устраивая свою замысловатую «растрепан-
ную» прическу. Если Лупита поднялась в лифте, вы
еще по меньшей мере два часа ощущаете аромат ее
французских духов. Но когда Лупита не одна, а
вместе с ней еще дюжина не менее воздушных Ма-
рий, Росио, Вьелек и Илек, Сандр и Мари-Кармен,
атмосфера сгущается до степени газовой атаки. Бе-
гом на улицу глотнуть жаркого влажного воздуха!

Между тем стайка секретарш, весело щебеча,
окружает уличного торговца съестным. В стеклян-
ной его тележке, снабженной грушей клаксона, кото-
рую нетерпеливая рука негра постоянно сжимает,
извлекая резкие, пронзительные гудки, выставлены
на обозрение дешевые пирожки с мясом сомнитель-
ного происхождения и пирожки ни с чем, жаренные
на прогорклом масле. Здесь же бутыли с жид-
костью-сиропом агрессивно-химических цветов. За-
чарованные нарядами секретарш, вы с удивлением
знакомитесь с их более чем скромным обедом.

Удивление будет расти, если вам доведется быть
в чьей-нибудь конторе или государственном учре-
ждении в день получки. В этот день в коридорах
офисов еще с утра томятся мрачного вида типы. Это
ростовщики. Едва распечатав конвертик с двухне-
дельной зарплатой, секретарша начинает раздавать
долги. Раздав всю зарплату, она тут же вновь берет
в долг. И тогда вы узнаете, что каждая деталь
тщательно продуманного туалета не только куплена
в рассрочку, но и деньги на нее одолжены. Чтобы
окончательно не разочароваться, не вздумайте про-
следить, на какой автобусной остановке сходит по-
сле работы Мари-Кармен. Если все же это произош-
ло, вы увидите, как осторожно ступает она своими
нарядными ту4юльками, обходя лужи грязи, в кото-
рой барахтаются голопузые малыши, направляясь к
дощатому многоквартирному дому, где зияющие
щели позволяют видеть все его убогое убранство.

Общество, которое заставляет своих секретарш
быть витриной процветания, заставляет их дорого
за это платить.

Правда, ежегодно в Панаме отмечают день се-
кретарши, тем самым возводя ее профессию в ранг
государственно необходимой. В этот день телевиде-
ние транслирует репортаж из президентского двор-
ца, сам господин президент одаривает своих секре-
тарш чем-то воздушным, облаченным в подароч-
ную бумагу и перевязанным нарядной ленточкой.
Говорят, праздники в Панаме изобрели торговцы. В
день секретарши вы повсюду найдете набор недоро-
гих безделушек, а любая из аптек «Арроча» предло-
жит на любой случай жизни — от рождения люби-
мого племянника до кончины кошки вдовы подпол-
ковника — специальные открытки.

К слову, панамские аптеки—это те же магазины,
в них лекарства продаются лишь в дальнем, наиме-
нее заметном уголке, а вся остальная площадь заня-
та самыми неожиданными товарами, на все вкусы и
финансовые возможности. Где купить: газету, пода-
рок ко дню рождения, трубочный табак, гвозди,
запечатанные по десять штук в нарядный целлофа-
новый пакетик, кофейный сервиз, игрушку-робота,
жаровню для мяса, французские духи—и где все это
и многое другое бесплатно и элегантно для вас
упакуют? В аптеке. Как, впрочем, и во многих дру-
гих торговых домах Панамы. Вы никогда не знаете,
с какой покупкой вернетесь домой, хотя отправля-
лись из дома с совершенно конкретной целью —
купить, например, хлеб. Или фрукты. А покупаете
книгу. То, что для вас — полная неожиданность, для
владельца магазина—плод его неусыпных стараний
и ухищрений. Это он и его помощники расставляют
на каждом шагу маленькие ловушки, мимо которых
может пройти разве что слепой.

Как нельзя представить себе Панаму без карна-
вала, так невозможна панамская жизнь без рекла-
мы. В стране, где лучшие умы не заняты изобрете-
нием новейших видов оружия (любимое занятие
интеллектуальной элиты так называемых развитых
держав), весь потенциал изобретательности отдан
коммерческой рекламе. На этом поприще крохотная
Панама обогнала очень многих, куда более могу-
шественных, соперников. Запас сконцентрированной
энергии настолько велик, что мог бы обернуться
созданием сверхмощной бомбы. Нечто аналогичное
по силе воздействия, хотя и менее катастрофическое
по последствиям, ежедневно создается усилиями па-
намских специалистов по рекламе.

Панамская реклама предельно конкретна. Она не
сулит златые горы завтра, но зовет совершить по-
купку сейчас, в этот миг, предупреждая, что завтра
будет поздно. Завтра будет дороже, завтра изменят-
ся ваши возможности, поменяется мода, и вообще
завтра будет завтра. А реклама учит жить сегод-
няшним днем. И этот ее принцип настолько панам-
ский, что нельзя понять, пришел ли он в рекламу из
жизни, или сама реклама породила его. «Вивир аль
диа»—это значит тратить деньги в день получки,
отмечать день рождения, как если бы он был по-
следним, покупать машину образца текущего года,
танцевать до упаду на карнавале, не задумываясь о
завтрашней головной боли. По неслучайному совпа-
дению таблетки от головной боли, самые совершен-
ные, все более сильнодействующие,— одна из гла-
вных рекламных тем.

Принципы панамской рекламы просты. Она ис-
ходит из того, что мир несовершенен. Для рекламо-
дателя ваша квартира слишком мала, и он предла-
гает вам большую и более удобную. До сих пор
ваша жизнь была скучной и бессодержательной
только потому, что вы не проводили вечера в диско-
теке «Бакус». А как вы относитесь к своей даме
сердца? Плохо, если до сих пор вы не пригласили ее
в «Пьяно-бар» («пьяно»—это пианино, а совсем не
то, что кто-то мог подумать), где проводятся «лей-
диз найтс». «Дамские вечера» означают, что один
коктейль дама пьет бесплатно, а в придачу ей дарят
одну розу.

Реклама бичует безынициативных, недогадли-
вых. Вы, например, не знаете, что два отца—лучше,
чем один, но реклама в миг это вам докажет на
таком примере. Ангельски кудрявый ребенок пишет
приглашения на крохотных открыточках своим
подругам. «Приходите ко мне на рождество, мой
папа положил деньги на срочный вклад в «Каха де
132 аорро», и теперь у меня новые игрушки, а на ро-
ждество будет настоящий праздник». Недогадли-

вым родителям, которые еще до сих пор не сделали
того же, голос за кадром подсказывает: «Предусмо-
трительный отец стоит двух!»

Реклама любит слабого человека, она знает его
пороки и в трудный миг протягивает руку помощи.
«Ты опять гулял со своими друзьями, Деметрио»,—
упрекает молодая жена симпатичного толстяка, ко-
торый находится в столь плачевном состоянии, что
может только пробормотать с гримасой боли на
лице: «Как я наелся!» Но жена и реклама знают о
нем больше: «Наелся и напился, Деметрио»,—с при-
творной строгостью произносит приговор супруга.
И тут же сменяет гнев на милость. «Ладно, вот тебе
твой «Саль Андрюс». Слово «твой» ключевое, ибо
чудодейственный порошок, избавляющий от по-
следствий слишком весело проведенного времени,

должен стать «своим» в каждом доме как предмет
интимного обихода, вы должны любить его, как
свой дом, свою семью, этот свой «Саль Андрюс». И
преображенный Деметрио под влиянием чудодейст-
венного порошка уже улыбается счастливой улыб-
кой и радостно восклицает: «Как я наелся!» «Ну спи
же, Деметрио»,—кокетливо произносит молодая
жена и выключает свет в спальне.

Один из основных законов панамской рекла-
мы— работа на контрастах. Особо удачные реклам-
ные новеллы могут вызвать у покупателя состояние
шока. На экране вдребезги разносят прекрасные
телевизоры. Голос за кадром: «Мы не делаем теле-
визоров». Новейший видеомагнитофон превращает-
ся под прессом в лепешку. Голос: «Мы не делаем
видеомагнитофонов». Уничтожение электроники
продолжается на глазах зрителя, изумленного этой
вакханалией разрушения. И вдруг выплывает ска-
зочный агрегат. Голос: «Мы только делаем лучшие
фотокопировальные машины «Митта».

Рекламе не чужды такие общегосударственные
ценности, как почитаемый в Панаме национализм.
Когда по радио вы слышите знакомую фразу: «Как
хороша моя Панама!»—вы, конечно, ни на минуту
не задумываясь, направляете стопы в ближайший
бар, чтобы освежиться стаканчиком пива. Потому
что «Панама»—это марка самого распространен-
кого в стране пива. Отвратительный денатурат,
именующийся «сухим эрреранским», в глазах потре-
бителя обретает неожиданную прелесть, ведь рекла-
ма утверждает: «Его пьет вся Панама». Иным това-
рам придается статус национального достояния, и
не случайно одна рекламная заставка начинается
призывом: «Панамец!..» Так в других странах ведут
на бой и на ратный подвиг.

Но не подумайте, что любовь панамской рекла-
мы к своему, панамскому, хоть на миг делает ее
национально-ограниченной. Если панамцу внуша-
ют, что лучше его рома и пива на свете не бывает, то
точно так же нет виски лучше, чем шотландское, а
телевизоров — чем японские. В некоторых реклам-
ных роликах название того или иного товара заме-
няется более привычными международными клише.
Так, видеомагнитофоны реклама называет «бета-
максами»—по имени одной из самых известных и
популярных моделей фирмы «Сони». Впрочем, и мы
говорим «ксерокс», не подозревая, что это лишь
название одной из фирм, производящих фотокопи-
ровальные машины.

А знаете, как рекламируют в Панаме русские
«Жигули», которые, кстати, занимают на местном
внутреннем рынке третье место, уступая только
японским «тойотам» и «ниссанам»? Панамская фир-
ма, продающая их, использует в пропаганде наших
автомобилей ... библейский мотив: «Как Новый За-
вет, распространяются по миру «Лады»’..»

Между прочим, самый известный панамский
исполнитель калипсо в свободное время водит со-
ветские «Жигули», поскольку в это время он
таксист.

Рассказ об этом человеке, его монолог как будто
не имеют прямого отношения к тому, о чем идет
речь в этой главе, то есть к панамскому стилю
потребления. Но в конечном счете жизнь страны, ее
людей на темы и подтемы не разделяется. И более
всего мне бы хотелось избежать представления о
панамцах, как об однородной массе. Лорд Панама,
с которым вы сейчас познакомитесь, оберегает свой
маленький мир в мире панамском, непохожий на
него и тем интересный.
Итак, единственный панамский лорд работает
таксистом, разъезжая по столице в потрепанной
«Ладе».

Это шестидесятилетний негр, высокий и худой,
совершенно седой. У него есть имя — Джордж Ал-
лен. Это имя не знают даже друзья. Ну к примеру: в
кантине собралась компания таксистов, поэтов и
безработных, и кто-нибудь кричит через стол: «Эй,
Лорд, еще кружечку пива?»

Не то чтобы в Панаме панибратство с лордами
вошло в привычку. Но Джордж Аллен—лорд осо-
бый. «На острове Тринидад, откуда идет с незапа-
мятных времен традиция калипсо,— говорит он,—
каждый исполнитель калипсо — «лорд», на худой
конец — «сэр». Я даже не знаю, почему исполнители
калипсо присваивают себе дворянские титулы анг-
лийской империи, вероятно, это реакция раба,
чувствующего себя не менее свободным, чем его
«хозяин». Калипсо — высшая свобода антильского
негра, когда я исполняю калипсо—я действительно
лорд!»

Лорд Панама — лучший исполнитель калипсо в
Панаме, самый знаменитый и самый любимый.

Рублю бананы до самого утра,
Вот день настал —
И я хочу домой,
Банан так сладок, он, как мед.
Вот день настал —

И я хочу домой...

Это из старинного калипсо «Банана боут». На
крохотном островке негры всю ночь рубят банано-
вые гроздья и грузят их на корабль. Ритм калипсо
подчинен движениям работающих, а песня превра-
щает тяжелую работу в забаву. Выдох — строфа. А
хор подхватывает:

Вот день настал —

И я хочу домой...

Лорд Панама явно засиделся на диване. Он
встает и скользящей походкой приближается к кни-
жному шкафу. «Вот представь, что мне нужно одно-
му погрузить всю мебель твоего кабинета на грузо-
вик. Я, конечно, могу расстроиться, как это я, один,
да я не справлюсь, да это так тяжело... Что я делаю?
Конечно же, я пою». И на ходу, движения плавны,
мягки, Лорд начинает припевать: «Вот книги мы
снимаем...» Длинные худые руки точно имитируют
движения грузчика; «И шкаф теперь полегче, сейчас
мы его сдвинем...» Ей-богу, у меня возникло
ощущение—сдвинет. Легко, играючи. А Лорд уже
потух, так же внезапно, как загорелся, и он уже
опять сидит на диване и философствует. «Теперь ты
видел, как сочиняют калипсо. Просто, правда?»

Отец Лорда — негр с Барбадоса, попал в Пана-
му, на строительство канала, в 1906 году вместе с
другими наемными рабочими. Мать Лорда—с
острова Гренада. Они познакомились в Панаме, и у
них родилось шесть детей. Один сейчас электрик,
есть учительница, секретарша, медсестра, живущая
в США. И Лорд Панама, композитор, поэт, фило-
соф, таксист.

Лорд Панама (монолог): «Мы никогда с отцом не
говорили о работе. Достаточно того, что я видел, как
мой бедный отец всю жизнь работал. Говорят, работа
облагораживает, в работе смысл жизни... Чушь все это.
Когда работа из-за куска хлеба, когда над тобой стоит
надсмотрщик и погоняет, когда сегодня ты не пришел
на работу, а назавтра тебя выгнали на улицу и тебе
нечем накормить семью,— это не работа, а рабство.
Это повинность. Я был мальчишкой, я видел своего
бедного отца, работавшего каждый день, и уже тогда я
сказал себе: я так жить не хочу.

Дело, конечно, не в том, чтобы вообще не работать.
Предположим, у меня есть собственное дело. Рабочий
пришел, поработал восемь часов и ушел домой. А я,
хозяин, буду вкалывать все 16 часов, но это мое дело, и
я свободен. А вообще я так тебе скажу: работа — это не
благословение, ни у нас в Панаме, ни у вас в России, ни
в Китае. Ты подумай, я пою две песни и зарабатываю
за двадцать минут больше денег, чем многие панамцы
за месяц тяжкого труда. Я не бездельник. Я тоже
тружусь. Вот я поднакопил деньги и купил такси. Когда
я не занят, я работаю в такси. Когда я занят, в такси
работает другой таксист, и мы делим доход. Теперь
получается, что если я скоплю еще денег, то могу
купить еще одну машину, и у меня будет два такси.
Потом опять скоплю и смогу купить автобус на шесть-
десят пассажиров. Такой автобус в день дает сто долла-
ров. Но вот вопрос, зачем мне этот автобус и зачем мне
сто долларов в день, если у меня и моей семьи и так
есть все, что нужно нормальному человеку?

А в моей артистической жизни от скольких выгод-
ных предложений я отказывался? Мне предлагали це-
лый год плавать на роскошном круизном корабле во-
круг света. Плавать и петь. И получать за это большие
деньги. А я отказался, потому что здесь, в Панаме, мой
дом, моя семья, и я никуда не хочу от них уезжать. У
меня есть свобода отказаться, и эту свободу я ценю
гораздо больше, чем любые деньги. К этому я стремил-
ся с детства, глядя на моего бедного отца, который
работал каждый день.

Теперь возьмем мою жену. Моя сеньора работает
преподавателем английского. Она работает всего четы-
ре часа в день и зарабатывает больше того, кто от зари
до зари таскает кирпичи. Но у нее есть свободное
время, и дома она печет пирожки с мясом. Иногда она
приносит эти пирожки в школу и продает их по 25
центов. Зачем она это делает? Я думаю, для того,
чтобы показать детям, что существуют тысячи спосо-
бов заработать деньги, но для этого нет никакой нужды
работать, как раб на хозяина. Опять же, продавать
пирожки — выгодно. Почему бы нам всей семьей не
заняться выпечкой пирожков и не зарабатывать по-
больше? Опять тебе скажу: даже когда человек рабо-
тает на себя, работа не должна превращаться в хозяина,
который тобой помыкает.

У каждого человека в жизни своя амбиция. Один
мечтает купить машину. Но есть «Лады», а есть «мерсе-
десы». И человек говорит: зачем мне «мерседес», если я
на «Ладе» доеду туда же, куда другой — на «мерседесе».
И он, конечно, будет прав. Но другой захочет «мерсе-
дес», и он тоже будет прав. Лишь бы ради «мерседеса»
он не стал рабом работы.

Вот ты — иностранец. Ты приезжаешь в Панаму и
видишь в парке Санта-Ана оборванных, опустившихся
людей, грязных, заросших (не забыть позвонить парик-
махеру!), спящих на скамейках. Эти люди живут подая-
нием, приворовывают. Ты приехал из страны с другими
порядками и, увидев нищих, конечно, скажешь:
виноваты капиталисты, вся система. Но система тут ни
при чем. Ты можешь устроить этих людей на работу,
но назавтра они опять будут ночевать на скамейке
парка Санта-Ана, потому что нм так нравится. И это
тоже хорошо, потому что их амбиция в этом. Они по-
своему чувствуют себя свободными. Вот как я думаю, и
все это я тебе говорю потому, что ты спросил меня,
рассказывал ли мой отец о работе на канале. Нет, мне
никогда не нравилось говорить о работе, и слушать о
работе мне не нравится».
В воскресенье у Лорда концерт в отеле «Холидей
инн». Он направляется к телефону договориться с
парикмахером. Не дозвонившись, возобновляет
прерванный монолог.

Лорд Панама (нродолжеане монолога): «Я чувствую
себя таким же панамцем, как Норьега, как любой дру-
гой, чьи родители родились в Панаме. Что из того, что
мои родители — негры, выходцы с островов? Для меня
это не имеет никакого значения. Я чувствую себя па-
намцем, и этого мне достаточно. Но есть люди, для
которых национальность важнее самого человека. Или
цвет кожи. А для меня негр, который меня оскорбил,—
это мой враг. А белый, который ко мне хорошо отно-
сится,— мой друг. Важен не цвет кожи, важен человек.
Послушать многих панамцев, получается, панамец-
капиталист лучше гринго-капиталиста. Это не так. У
гринго рабочие добились таких завоеваний, которые
нам не снились. По мне, свой, панамский капиталист
еще хуже, потому что он угнетает больше. Только за
его «панамство» я его любить не намерен.

От вашей, коммунистической системы я, честно го-
воря, тоже не в восторге. Предположим, человек —
парикмахер (кстати, напомни мне позвонить парикма-
херу). Парикмахер работает хорошо, с любовью. И к
нему всегда очередь, потому что людям нравится, ког-
да человек работает с любовью. Чтобы не затягивать
историю, скажем, парикмахер разбогател, и вот у него
уже десять парикмахерских. Что в этом плохого? Но
обязательно придет бездельник и скажет: теперь давай
поделим твое добро поровну. Где тут справедливость?

А вообще миру больше, чем справедливость, нужна
любовь. Любовь к ближнему, к соседу, прохожему.
Когда у меня заводятся деньги, знаешь, что я делаю? Я
покормлю ребенка, угощу нищего, я позову его к себе
домой или я куплю ему еду на улице, и его утоленный
голод меня насыщает. А вот другой человек живет,
копит деньги и, когда умирает, оставляет наследство
детям либо завещает его на благотворительность, на
борьбу с раком например. Но я спрашиваю: почему же
ты сейчас, пока еще жив, не поделишься деньгами со
своими детьми или не поможешь больным раком? Для
того чтобы сделать добро, вовсе не обязательно ждать
смертного часа.

У человека есть вызов. Вызов рождается вместе с
ним и заставляет его соревноваться с другими, застав-
ляет его быть лучше других. Мне бы не хотелось иметь
сына-боксера, но в спорте соревнование — это главное,
138 __________________________________________________________
это суть жизни. Так и во всем. Соревнование—главное
в жизни, важнее только свобода. У человека должна
быть свобода дойти до грани мечты. Это я понял,
когда видел моего бедного отца, который каждый день
работал.

Еще у человека должна быть дисциплина. В моей
профессии очень много соблазнов. Я — шоумэн, это
привлекает женщин. Когда я еще юношей был, я пел на
карнавалах. И я замечал, что женщины идут за мной, я
им нужен. Но кончался карнавал, начинался сезон бейс-
бола или бокса, и те же женщины уже не смотрели на
меня, они искали чемпиона. Уже тогда я понял, что
женщина идет за чемпионом. Не каждый станет чем-
пионом, но важно не размениваться на мимолетные
соблазны. То же к вину относится, к наркотикам. У
меня всегда была дисциплина отказываться от собла-
знов, быть самим собой.

Люди любят обобщать. Все артисты, говорят, нар-
команы. Или все таксисты — жулики. Я спрашиваю,
как можно так судить по одному человеку обо всех?
Есть таксисты, у которых большое сердце, и не все
артисты наркоманы. А потом приедет иностранец и
скажет: все панамцы — лентяи. Нет ничего хуже, чем по
одному человеку судить о нации, профессии. Я, напри-
мер, люблю водить такси. Никогда не подсчитывал,
сколько человек просиживали сиденье моей «Лады».
Может быть, тысячи. И все это разные люди, которые
рассказывают мне о своих проблемах или, не обращая
на меня внимания, разговаривают между собой. А я еду
и думаю о своем. Но я все время в контакте с людьми.
Я еду по своему городу и слушаю людей, которые мне
понятны. Зачем я поеду в другую страну? Многие
исполнители калипсо подались в Соединенные Штаты.
Они приезжают в Панаму, живут в роскошных отелях,
снимают лимузин на месяц... Они мне говорят: «Ты,
Лорд, сумасшедший, что ты делаешь в Панаме? Поез-
жай в США, ты станешь миллионером». Но я счастлив
здесь, мне другой жизни не надо.

Счастливый ли я? Конечно, всегда в жизни есть что-
то, не позволяющее почувствовать себя полностью
счастливым. Но я уверен, что нахожусь на пути к
счастью. Мои калипсо — это ступенька в лестнице, ко-
торая уходит в глубины времени. Я делаю то, что
другие не могут. Я сочиняю свои калипсо. Я чувствую,
что делаю что-то очень хорошее для тех миллионов
безвестных антильских негров, которые канули в небы-
тие, не оставив о себе памяти. Я пою голосами тех
безвестных негров, которые, как мой бедный отец,
строили Панамский канал и гибли сотнями от малярии,
недоедания, забитости. Я пою их голосами. Я пою
голосом моей матери, пусть душа ее пребудет в мире.
Бог ты мой, как она пела, когда стирала, работала по
хозяйству. Как она пела! И я, мальчишка, слушал ее
песни. И теперь я за нее пою. Я пою с десяти лет,
сочиняю калипсо, и этому меня никто не учил. И я тоже
никого нс научил сочинять калипсо, потому что этому
научиться невозможно. Меня не тревожит, что мое
искусство умрет вместе со мной, что у меня нет учени-
ков. На Тринидаде, на Гренаде живет много негров,
они поют и сочиняют калипсо. С моей смертью лестни-
ца не закончится...»

В канун очередного дня поминовения усопших —
он отмечается в Панаме 2 ноября — одна местная
газета провела интересное исследование этого фено-
мена. Оно оказалось очень точным экономическим
диагнозом общества живых, хотя речь в нем шла о
тонкостях траурных церемоний. Потому что не
только жизнь, но и самая смерть панамца—это
дань потреблению. Более того, с годами последний
путь становится кульминационным актом в цепи
потребительских действий.

Мало кто из панамцев планирует свою жизнь.
Нов последнее время признаком высокого стандар-
та жизни стало планирование своей смерти: «Да,
времена меняются, и если раньше никто не осмели-
вался запланировать свои похороны, ныне стано-
вится гораздо удобней заранее позаботиться обо
всем, вплоть до мельчайших деталей».

Стоимость смерти вошла составной частью в
стоимость жизни панамцев. И эта стоимость посто-
янно растет. Газете присущ философский взгляд на
проблему: «Как жизнь не всех балует одинаково,
так и встреча со смертью — не в физическом, а в
чисто экономическом плане — имеет свои различия,
которые в момент похорон так или иначе сказыва-
ются».

Разница начинается с места погребения. Одни
заключают договор на аренду могилы на городских
кладбищах, другие при жизни предпочитают выпла-
чивать взносы за вечное успокоение в окружении
садов. Минимальная стоимость годовой аренды мо-
гилы составляет 10 долларов, но, борясь с должни-
ками, администрация кладбищ настаивает на двух-
140 летних договорах. Объявления о сдаче в аренду
могил и склепов ничем не отличаются от аналогич-
ных объявлений о сдаче квартир. Вам предоставля-
ют возможность выбора, дополнительных услуг.
Эффективно, надежно, удобно. Например, стои-
мость кремирования для погребаемых в могиле —
10 долларов, а для тех, кто готов платить по 25
долларов в год за склеп,— скидка: 7 долларов. Пре-
дусмотрены возрастные скидки. Могилы для лиц, не
достигших семилетнего возраста, стоят всего 4 дол-
лара в год.

Все это, так сказать, традиционные услуги. Но в
пятидесятые годы новая революционная идея про-
никла в мир панамских похоронных бюро, и к жизни
был вызван «Сад мира». Газета комментирует: «Это
новая концепция обретения покоя после жизни.
Никаких контрактов на аренду, никаких семейных
склепов. Проявление памяти и уважения отныне
осуществляется перед небольшой лапидой и
скромным венком цветов в окружении девственной
природы». Похороны в «Саду мира» за почти четы-
ре десятилетия отработаны в совершенстве. Еще
при жизни вы можете выбрать индивидуальный или
семейный участок нескольких стандартных размеров
и заранее оплатить стоимость такового в зависимо-
сти от размеров и престижности расположения мо-
гилы. Поскольку общая стоимость похорон может
быть достаточно высокой (сравните тарифы одной
из похоронных контор: «экономический класс» —
530 долларов, «средний»—1287 долларов, «выс-
ший»— 7395 долларов), компании предлагают рас-
платиться за уход в мир иной в кредит. При этом
кредитование беспроцентное, за исключением слу-
чаев, когда будущий покойник не в срок выплатил
пай. «Такая система,— подчеркивается в исследова-
нии газеты,— кажется, пользуется широким спро-
сом». Разнообразные формы кредитования приво-
дят к тому, что 96 процентов могил в «Саду мира»
приобретается заранее и лишь 4 процента — в «мо-
мент нужды». Когда «Сад мира» только возник, с
гордостью сообщает его владелец, ситуация была
прямо противоположной.

Обрисовав «погребальную панораму», газета
приходит к заключению: «Стоит уже сегодня начать
вкладывать средства, чтобы обеспечить церемонию
в соответствии с вашими интересами. Есть на все
вкусы и на все карманы».

Остается добавить, что в Панаме существует
даже похоронное кооперативное движение. Заинте-
ресованные в том, чтобы гарантировать достойные
похороны, люди вступают в кооператив. Каждый
его член платит месячный взнос. Удобство в том,
что членом кооператива может быть один предста-
витель от семьи, зато его взнос покрывает расходы
не только на его собственную кончину, но и на
смерть родителей, супруга или детей моложе 18 лет.

Тема для размышлений отечественным коопе-
раторам.
Карнавал

Карнавал находится на границе
искусства и самой жизни. В сущности,
это сама жизнь, но оформленная
особым игровым способом.

Михаил Бахтм

Что самое панамское в Панаме? Может быть,
знаменитая «панама», известность которой
простерлась так широко, что у Ильфа и Пе-
трова читаем: «Размахивая газетами, канотье
и панамскими шляпами, старики затрусили
по мостовой»? Однако узкополые сомбреро, извест-
ные со времен строительства канала под общим
названием «панама», изготовляют в Эквадоре. На-
циональный панамский ритм «тамборито» в Вене-
суэле считают своим. Национальное панамское
платье «польера» в Колумбии известно как исконно
колумбийское.

Туристские проспекты предложат вам такой
истинно панамский элемент фольклора, как раскра-
шенные самодеятельными художниками городские
автобусы. Не верьте проспектам. В Боготе автобусы
раскрашивают точно так же, и даже на острове
Гаити от них мало чем отличаются местные «тап-
тап». Тогда, возможно, лотерея? Страсть панамцев
к лотерее действительно уникальна, она настолько
сильна, что здесь существует министерство Нацио-
нальной лотереи, помещающееся в одном из самых
высоких зданий столицы. Но в Мексике, скажем,
есть не только аналогичное министерство, но даже
Институт спортивных прогнозов.

Самое панамское в Панаме—это, конечно, кар-
навал. Правда, бразильцы считают его бразильским
изобретением, кубинцы — кубинским, а когда я на
Гаити спросил, бывают ли там карнавалы, мой
собеседник долго укоризненно качал головой, цокал
языком, поражаясь моему невежеству: «Самые луч-
шие карнавалы на свете—гаитянские!» Более того,
даже в Соединенных Штатах, и там есть некое
подобие карнавалов. Но нигде, кроме Панамы, нет
панамского карнавала.

«Панамец ко всему может относиться несерьез-
но, кроме карнавала». Это изречение неизвестного
автора повторяется так часто, что почти стало по-
словицей. Вот что такое панамский карнавал.

«С началом второй мировой войны карнавалы
отменили. Это был один из вкладов панамского
народа в боевые усилия; значительная жертва, если
принять во внимание, что речь идет о самом глав-
ном национальном гулянии, которого все население
с нетерпением ждет одиннадцать месяцев в году».
Так писала панамская газета «Пренса» в ходе карна-
вала 1986 года. Вот что такое панамский карнавал.

В начале 1945 года, сообщает хроникер газеты
«Пренса», судьба войны была решена. «Потому бы-
ло вполне уместным для нас, панамцев, начать свя-
зывать те нити, которые были прерваны нападением
на Перл-Харбор, нити праздничной традиции. И
решили назвать карнавал 1945 года Карнавалом
Победы. Он обещал стать лучшим во все времена.
Мы отдались делу душой и телом, с удвоенной
энергией, накопившейся за годы вынужденного воз-
держания. Чтобы карнавал стал достоин своего наз-
вания и своего символического назначения, стали
готовиться с большим запасом времени. Забыв о
нашей национальной характеристике, решено было
все организовать вплоть до мельчайших деталей,
чтобы обойтись без экспромта. Задолго начали ре-
петировать выезд колесниц; в каждом районе из
ночи в ночь совершались репетиции. Каждый день с
началом темноты под соответствующую музыку
1поднимали флаг карнавала. Репетиции шли месяц с
лишним. Плохо то, что переборщили с подготовкой.
Нельзя безнаказанно каждый день устраивать
шествия, танцевать и прыгать по ночам в течение
столького времени. Когда наступил великий день,
мы выдохлись».

Прерву хроникера, чтобы сообщить: приведен-
ный им случай—единственный в истории Панамы,
когда избыток карнавального веселья утомил
панамцев.

«Карнавал Победы,— продолжает «Пренса»,—
по канонам того времени оказался не оправдавшим
надежд. Его можно было бы с равным правом
назвать Карнавалом Третьего Возраста или Ярмар-
кой Больных. Дисциплинированно, как хорошие сол-
даты, мы принялись за дело. Но хотя дух не подвел,
плоть слаба. Или, возможно, нельзя организовать и
направить коллективную радость, которая должна
рождаться и течь абсолютно спонтанно. В решаю-
щий час мы послушно выступили под звуки прилип-
чивой песни:

Пин-Пин,

Упал Берлин;

Пон-Пон,
Упал Ниппон.

Не только это упало. По дороге свалился бог
Мом*, полностью обессиленный (впрочем, на следу-
ющий год он поднялся как ни в чем не бывало,
полный жизненных сил). И все же мы на славу
развлеклись. Меряя сегодняшними мерками, это
было великое событие. К несчастью, память о до-
военных карнавалах еще была свежа у всех, и пото-
му Карнавал Победы подкачал. Поскольку мне не с
чем было сравнивать, он показался мне и кажется до
сих пор,— заключает хроникер,—замечатель-
ным».

Вот такой это был Карнавал Победы, и таким он
запомнился панамскому журналисту. Ну а мой пер-
вый панамский карнавал назывался Бриллианто-
вым, и тоже мне запомнился и показался
замечательным.

...Когда движение на трассе перекрыто и пронзи-
тельный вой сирен и клаксонов плывет в воздухе,

• Мом — в греческой мифологии божество злословия. В Па-
наме считается покровителем карнавалов.— Ред.
когда глаза слепят красные тормозные огни стоя-
щих впереди машин, думаешь: там, впереди, что-то
случилось. Наверное, крупная авария? Но ничего не
произошло, хотя парализовано не только Панаме-
риканское шоссе — вся страна.

В Панаме идет карнавал.

«Наступила эйфория карнавала. Четыре дня
праздника, радости, беззаботного веселья... И забы-
ты на миг проблемы, долги, неурядицы»,— прилетев
в Панаму накануне карнавала, я прочитал эти слова
в местной газете «Република». И с каждым следую-
щим днем все толще становились предпраздничные
номера газет, все больше времени посвящали карна-
валу многочисленные радиостанции и каналы
телевидения.

«Жизнь настолько сложна, с каждым днем при-
бавляется столько забот,—рассуждала другая
газета,— что карнавалы просто необходимы для
здоровья». И лишь небольшая газета «Сигло» в
этом потоке нарастающего восторга не изменила
своей традиции ежедневно информировать читате-
лей об огромном внешнем долге страны. Каждый
день на ее первой полосе появляется ряд цифр,
заключенных в рамку. С поразительной точ-
ностью—до центов—«Сигло» сообщает сумму
долга: общего и в пересчете на душу населения. По
сведениям газеты, накануне карнавала каждый пана-
мец был должен международным банкам 2126 дол-
ларов 5 центов. Это как раз те самые проблемы, о
которых реклама призывала забыть в дни праздни-
ка.

По традиции во время карнавала столица пу-
стеет. Потоки машин направляются в провинции. В
созвездии празднеств карнавал столичный — самый
бледный, безликий. Так было до сих пор. А в 1986-м
«хунту карнавала» возглавил крупный предприни-
матель Рикардо Гаго, владелец одноименных супер-
маркетов. И дело пошло. На сотни тысяч долларов
были закуплены пиротехника, костюмы. Но это ме-
лочь по сравнению с прибылями, которые должен
был дать карнавал частным компаниям. На пресс-
конференции Рикардо Гаго назвал сумму: 20 мил-
лионов долларов соберет карнавал только в столи-
146 це. Председатель карнавальной хунты бросил клич,
подхваченный всеми столичными изданиями и ра-
диостанциями: не покидать город в дни праздников!

Шум невообразимый. Трещотки, трубы, бараба-
ны, крики. Полицейские, включив на полную гром-
кость сирены, выписывают «восьмерки» на мощных
японских мотоциклах, пытаясь расчистить место
для карнавального шествия. Особенно виртуозна
женщина-полицейский. Ох, как она управляет своим
мотоциклом, как блестят ее глаза из-под форменной
каски!

В дыму и грохоте петард, будто передовой отряд
некоего войска, появляется на Виа-Эспанья первая
колонна шествия. Блестит на солнце медь труб, в
глазах рябит от красочных костюмов. А улица
смеется, танцует, поет. Так продолжается не час, не
день — все четыре дня карнавала. И все четыре дня
реклама, породившая это грандиозное смешение
красок, музыки, подхлестывает, торопит: спешите
видеть, спешите участвовать... Карнавал в столице
имел небывалый успех.

Но был и другой карнавал. Не такой зрелищный,
не такой дорогой, но, как уверяют панамцы, «насто-
ящий». Чтобы увидеть его, мы выехали из города в
воскресенье рано утром в потоке автомобилей.

Карнавал в провинции, как всякое серьезное на-
чинание, имеет свои законы. В том числе писаные.
Алькальд каждого города издает по сему случаю
специальный декрет, в котором перечисляется, что
можно делать во время празднества, а чего нельзя.
Например, «разрешается поливаться водой в уста-
новленные часы—с 8 утра до 13.00; поливать водой
разрешается только тех, кто участвует в празднике,
и с их согласия». Ибо: «здоровые развлечения, а не
насилие суть главное в панамских карнавалах».

Впрочем, как мы убедились, никто не следит за
буквальным соблюдением этих декретов. В придо-
рожных поселках выстраиваются дети с ведрами,
водяными пистолетами, ушатами. И даже поли-
вальные машины с подсоединенными шлангами.
Где уж тут спрашивать согласия! В таких случаях,
как говорят панамцы, надо иметь «глаз на воду», то
есть вовремя закрыть стекла машины.

«Агуа, агуа, агуа!» Ты еще не видишь карнавала,
но клич многотысячной толпы, как языческое закли-
нание, разносится по городу. «Агуа!»—«Вода!»—
ключевое слово праздника. Культ воды объяснить
несложно: жарко! И потому толпы гуляющих соби-
раются под балконами домов, кидаются к проезжа-
ющим цистернам, и на их головы льются освежаю-
щие потоки. Вода течет по улицам, вода течет по
лицам, капли воды жемчужинами дрожат в жестких
курчавых волосах. «Агуа, агуа!..»

Мы ехали смотреть карнавал. Оказалось, это
невозможно. Стоит выйти из машины — неистовый
вихрь праздника захватывает тебя. Толпу несет, она
вползает в узкие улицы, раздвигая их. Ты — часть
толпы, тебя уже облили водой с головы до ног, лицо
перемазали синей краской. Нет ничего вокруг —
только солнце, вода, танец. И так—до поздней
ночи, когда веселье стихает. Первый акт карнавала
закончился.

Воспользуемся «антрактом», чтобы поговорить
со знатоком карнавалов Франсиско-Хавьером Соли-
сом, бывшим губернатором провинции Лос-Сантос,
ныне представляющим ее в парламенте страны.

— Вспоминаю карнавалы моего детства, лет со-
рок назад. Тогда все было по-другому. Не существо-
вало духовых оркестров—только ударные. Шествие
возглавляла женщина в белом одеянии. Она
запевала — толпа ей вторила. Не было и «королев»
карнавала, зато ни один из них не обходился без
шествия со свечами. Во времена моего детства же-
них дарил даме сердца свечи на карнавале, а сам
выходил на шествие с флаконом духов: как сейчас
льют воду, так раньше опрыскивали духами. Возмо-
жно, эти традиции молодым кажутся старо-
модными.

Сколько ни читай в газетах о карнавальном
шествии, сколько ни смотри его по телевидению,
участие в празднике оставляет незабываемое впечат-
ление. Со всех концов города выплывают кареты
«королев». В свете прожекторов изумрудной зе-
ленью переливается костюм первой красавицы «ниж-
него» города; пурпурно-красный цвет символизирует
«королеву» соперников. По ритуалу кареты во время
шествия не должны встретиться. Все заранее знают,
где пройдут процессии. Туристы переходят из одного
14$ шествия в другое. Трудно сказать, что зрелищней:
нарядные, изящные «королевы» или сами толпы по-
клонников. Красивый народ, панамцы, это заме-
чаешь и в обычные дни. А уж на карнавале...

Последний день праздника — вторник. На следу-
ющее утро, в среду, я вышел на центральную улицу
столицы — Виа-Эспанья. Казалось, город вымер. За-
крыты магазины, не работают банки, исчезли вере-
ницы автомобилей. Ветер гоняет тучи конфетти, в
проводах запутался серпантин. Единственные оби-
татели улицы — специальные машины, напоминаю-
щие гигантские пылесосы. Двое рабочих с трудом
направляют трубчатый «хобот» агрегата, в него с
урчанием устремляется все то, что оставил после
себя праздник.

«Почему панамцы так любят свой карнавал?—
задает вопрос радиокомментатор.— Может быть,
потому, что на эти четыре дня каждый может стать
тем, кем в жизни ему быть не суждено: дурнушка —
красавицей, слабый — богатырем, нищий переоде-
нется королем, и еще каким!»

Закончился праздник. Одна из самых маленьких
стран латиноамериканского континента, стряхнув с
себя карнавальный сон, вернулась к действительно-
сти. До следующего карнавала.

Напрасно латиноамериканцы считают карнава-
лы исключительно своим изобретением. Энциклопе-
дия «Мифы народов мира» определяет традицию
как европейскую, скорее всего, восходящую еще к
Древнему Риму. По этой версии название праздника
происходит от культовой повозки, по латыни
каррус-навалис, «колесница-корабль».

Народная традиция в Европе определяет слово
«карнавал» по-другому. Она ведет его от итальян-
ского (или испанского) «карне» — «мясо», «плоть»
плюс «вале»—«да здравствует!». В целом карнавал
означает что-то вроде «Да здравствует плоть!». Лю-
бопытно, что одна панамская газета также предпри-
няла попытку расшифровать любимое слово. Нас-
чет «плоти» сомнений нет. Но корень «вале» панам-
цы определили грустным словом «прощай!». И зна-
чит, в панамском варианте переводится: «Прощай,
плоть!»

В средневековой Европе карнавалы проводились
как праздник прощания с зимой и встречи весны.
Проводы зимы одновременно означали канун Пас-
хи, карнавал проводился ровно за сорок дней до ее
прихода.

Нет сомнения, что в Панаму и в целом в Латин-
скую Америку карнавальная традиция была завезе-
на испанцами. Парадокс в том, что в Испании и
Португалии с их климатом, подходящим для празд-
ника проводов зимы, карнавалы забыты, а в Латин-
ской Америке, на большей части территории кото-
рой зимы вообще не бывает, они прижились и стали
своими. Более того, в тех латиноамериканских стра-
нах, где климат холоднее (например, в Чили, Арген-
тине, Уругвае, на севере Мексики), карнавалов нет.
Кстати, и еще один парадокс: казалось бы, европей-
ская традиция должна лучше прижиться там, где
население в большей степени состоит из потомков
европейцев, то есть опять же в Аргентине, Уругвае.
На деле происходит прямо противоположное. Луч-
шие карнавалы — в странах, где значителен процент
негров и мулатов, а это как раз Бразилия и Кариб-
ский бассейн. Так, европейский праздник зимы в
Латинской Америке стал апофеозом лета.

Но религиозная традиция внешне соблюдена. В
Панаме, как когда-то в Европе, вслед за карнавалом
наступает Пасха. Правда, панамцы не чрезмерно
религиозны. Помню, в провинции Дарьей, на грани-
це с Колумбией, познакомился я с одним священни-
ком. Он оказался костариканцем. Кроме него на
всю провинцию было еще три священника, все
трое — испанцы. «А что, панамцев нет?» — удивился
я. «Да нет, панамцы просто не идут в священники,—
улыбнулся мой собеседник.— Говорят, они для это-
го слишком «сальсосос»...»

Точно перевести это панамское слово трудно.
Оно идет от названия карибского ритма «сальса»,
который в танце сопровождается совершенно не-
двусмысленными телодвижениями; так что «сальсо-
сос» можно было бы лишь с очень малой долей
приближения назвать «жизнерадостными».

Панамский карнавал—это не столько дань
чревоугодию (что-то мне не приходилось видеть на
нем обжор: больше пьют, чем едят, да и климат
। зд обжорству не способствует), сколько праздник пло-
дородия, чувственности. Недаром в Бразилии, где
СПИД превратился в общенациональную пробле-
му, власти с 1989 года бесплатно раздают на карна-
вале презервативы...

Карнавал в Панаме — символ радости, ее куль-
минация. А радость в тропиках — вещь серьезная.
Она ничего общего не имеет с веселостью, потому
что это не черта характера, а некое жизненно важное
для панамца состояние духа. Посмотрите брачные
объявления в газетах. Девушки ищут спутника жи-
зни, который бы хорошо зарабатывал, имел поло-
жение в обществе, был добр, но прежде всего —
радостен. Более того, «алегрия» (радость) в Панаме
возведена в степень общенациональной ценности. О
ней печется государство, градус «общественной але-
грии» свидетельствует о популярности режима. Тот,
кто покушается на радость народа,— безусловно,
враг нации.

20 января 1989 года в Панаме «хоронили»
Рейгана.

...Средних лет гражданин в шляпе, опасно зави-
сая с платформы над толпой, серьезным голосом
объявляет первую песню:

— «Пляж, ветерок и море!»—несется через уси-
лители в толпу, и люди радостным вздохом подхва-
тывают мелодию, и женщины уже ритмично пока-
чивают бедрами.

— По-моему, этот тип пьян с рождения,—как
нечто само собой разумеющееся констатирует па-
намский журналист, и мы киваем, улыбаясь. А тол-
пу уже несет ритм, людские волны колышутся на
площади, простенькая мелодия увлекает, множество
самых игривых мыслей проносится в голове, и даже
жара, немилосердная в этот час, не мешает, а
представляется — как панамцы говорят—«вкус-
ной».

Пляж, ветерок и солнце

Вот красота моей земли...

На больших фанерных часах, именуемых
«ЧАСЫ ДОСТОИНСТВА», стрелки приближаются
к 11 утра. Еще вчера на месте часов помещался
«КАЛЕНДАРЬ ДОСТОИНСТВА», на нем отмеча-
ли дни, остававшиеся президенту Рейгану до 20
января,— инаугурации нового президента.

И вот 20 января наступило. Ровно в 11 утра в
Вашингтоне новый американский президент будет
приведен к присяге. Церемонию по кабельному те-
левидению в прямой трансляции увидят тысячи па-
намцев. Но здесь, в центре столицы,— своя церемо-
ния. Здесь хоронят «печально знаменитый режим
геноцида Рональда Рейгана».

На листовках, которые раздают в толпе, изобра-
жен грустный Рейган в полевой форме американско-
го солдата. Он держит в руках черепно-полосатый
флаг (вместо звезд — черепа) своей страны и со сле-
зами на глазах наблюдает, как тонут в море амери-
канские военные корабли, падают самолеты и вер-
толеты. Над головой президента карта Панамы.
Там маленькие веселые человечки с панамскими
флагами провозглашают: «Янки, гоу хом!»

«Вот и наступил конец бесславного правления
убийцы-ковбоя!» — выкрикивает оратор, располо-
жившийся под «ЧАСАМИ ДОСТОИНСТВА». Му-
зыканты совершенно неожиданно затягивают сенти-
ментальную песню «Вернись скорей»:

Вернись скорей,

Ты видишь, сердце плачет...

В толпе, уже довольно плотной, медленно про-
кладывает путь грузовичок. Из открытого его чрева
вытаскивают крашенные в черный цвет фанерные
коробки, изображающие гробы, на вытянутых руках
добровольцев они проделывают путь над толпой,
приплясывающей в такт музыке. Под трибуной
свалены в кучу большие тряпичные куклы. На одних
написано: «РЕЙГАН». На других — «РЕМБО».

Бенхамин Коламарко, директор Института чело-
веческих ресурсов (институт распределяет стипендии
для учебы за границей), он же по совместительству
командующий «батальонами достоинства», в
черной майке и черном кепи, объясняет мне, что
куклы подлежат сожжению. Но сжигать их будут не
здесь, на площади, а в сторонке, за Музеем
Панамского Человека,— чтобы избежать несчаст-
1 ных случаев.
К Бенхамину Коламарко все время подходят
молодые парни и девицы в черных майках и обра-
щаются к нему: «Команданте!» Командующий ин-
структирует их. Но на трибуне уже мелькают плечи-
стые ребята, яркие бермудские рубахи которых не
скрывают военной выправки. Они из охраны друго-
го командующего, настоящего—генерала Норьеги.
Охранники по привычке, как если бы они были в
форме, расталкивают журналистов и сгоняют их с
трибуны. Журналисты вяло протестуют.

Площадь 5 Мая имеет треугольную форму. С
одной стороны магазины электроники, «Сони»,
«Нэшнл»... С другой —отель «Сентраль» и казино.
На третьей стороне наиболее заметное сооружение:
Музей Панамского Человека. В центре площади —
монумент. 5 мая 1912 года загорелись пороховые
склады, теперь на их месте музей. Пожарные броси-
лись тушить огонь и погибли. Героям поставили
памятник.

Сегодня на этой площади близ памятника ге-
роям-пожарникам разожгут «КОСТЕР ДОСТО-
ИНСТВА».

Костер еще не разожгли, но из пожарной цистер-
ны протянулись брезентовые рукава, и потоки бле-
стящей на солнце воды низвергаются на толпу. Ра-
достный женский визг, крики одобрения. Карнавал
наступит еще через две недели, поливание («мохаде-
ра») едва ли не его главный атрибут, но кто же в
Панаме не любит «мохадеру»! К тому же жарко.
Мокрые с головы до ног, пляшут люди на площади,
и аккорды эхом отражаются от высоких домов.
«Похороним Рейгана, он покусился на веселье па-
намского народа, а вот мы его похороним!»

Лозунги, несущиеся из микрофона, все громче.
Есть «домашние заготовки», и молодые люди в
черных майках хором скандируют призывы, в кото-
рых «панталонес» мистера Рейгана рифмуются со
словом, не столь благозвучным по-испански. Толпа
весело реагирует на призывы, но мало кто их под-
хватывает. Бойко торгуют мороженщики, продавцы
прохладительного. Волны музыки заставляют под-
рагивать тяжелый, жаркий воздух площади. В такт
музыке танцуют над головами черные гробы и тря-
личные куклы, изображающие уходящего американ-
ского президента.

Вдруг метнулась искра. Вспыхнула одна из кукол
на палке. И уже горит она, прямо над головами
людей и не думающих расступаться. Бенхамин Ко-
ламарко прихлопывает в ладоши на трибуне. Еще
одна кукла загорелась. Жар все-таки раздвигает
людей. В огонь кидают фанерные гробы.

«Пропустите его, он с фотоаппаратом!»—какие-
то парни подталкивают меня к костру. Помогают
журналистам работать в искренней надежде: вот
разойдутся по свез у фотографии сожжения Рейгана,
и Панама завоюет симпатии человечества.

Новые гробы, новые куклы летят в костер. Хоро-
вод восторженных людей с панамскими флагами
скачет вокруг огня. И жарят с трибуны лозунгами,
один хлеще другого, и достается в них Рейгану,
«которого не испугался наш команданте».

Уходя с площади, слышу: «А очень кстати сегод-
ня заплатили». По чистому, разумеется, совпадению
сегодня, 20 января, государственным служащим с
раннего утра раздали зарплату.

В вечернем репортаже американской телекомпа-
нии Си-эн-эн показали торжества в Вашингтоне,
приводили одобрительные высказывания иностран-
ных политиков- о Рейгане. «Но не все радовались
радости американцев. В Панаме...» А дальше веду-
щий ничего не сказал, и на экране возникли пляшу-
щие вокруг костра панамцы, и генерал Норьега в
тренировочном костюме и сомбреро, потрясающий
сжатыми кулаками над головой.

Площадь 5 Мая—излюбленное место проведе-
ния карнавальных потех и политических манифеста-
ций. Виа-Эспанья, центральная улица столицы, в
равной степени служит Мому, Норьеге и его оппози-
ции. Я видел улицу после карнавала, и я видел ее
после предвыборных митингов. Наутро не поймешь,
что было вчера. Груды мусора, горы пустых банок
из-под пива и кока-колы, деревянные подмостки, с
которых то ли оркестр гремел, то ли ораторы
витийствовали. У политики и праздника в Панаме
арена общая.

В этом не только своеобразие маленького горо-
да. Сама политика в Панаме карнавальна, а карна-
валы могут иметь политический оттенок. В стране,
где радость провозглашена официальной доктри-
ной, иначе и быть не может.

История знает аналогии. Король Франции Карл VI
(конец XIV — начало XV в.), прозванный «Безум-
ным», обожал маскарады. Однажды это чуть не
стоило ему жизни. Переодевшись в костюм медведя,
он едва не задохнулся, когда одежды загорелись.

Панамские политики, продолжатели его тради-
ции, носят карнавальные костюмы с гораздо боль-
шей элегантностью.

Маска панамского националиста пользуется осо-
бым успехом. Соответственно соперника выставля-
ют в чудовищно гротескном свете. Предвыборная
кампания—сплошной карнавал. В отличие от обыч-
ного этот растягивается на несколько месяцев. В
1989 году политический карнавал взял старт в во-
скресенье, 7 февраля. В этот день в Панаме про-
изошло два знаменательных события: отмечался по-
следний день карнавала-89; в тот же день все партии
правящей коалиции, и тоже под грохот барабанов,
утвердили единый список кандидатов в президенты
и вице-президенты от официоза. Произошло уни-
кальное совпадение двух карнавалов.

Выборы были назначены на 7 мая. По мере
приближения этой даты политический карнавал на-
бирал силу. И чтобы усилить сходство, Норьега в
одном из интервью заявил: выборы—-это соперни-
чество «верхней улицы» и «нижней улицы»; посмо-
трим, кто победит. В традиционном панамском кар-
навале соперничают королевы «верхней» и «ниж-
ней» улиц, то есть состоятельная часть квартала —
против бедной. Победа обычно достается «золуш-
ке». Норьега в костюме «золушки»? Ну что же, это
любопытно. Действительно, карнавал—это «сама
жизнь, но оформленная особым игровым спо-
собом».

Эмблема оппозиционной партии МОЛ ИРЕНА*
— петух. Председателя партии Гильермо Форда (он
кандидат на пост второго вице-президента от
оппозиции) сторонники Норьеги называют «хрипа-

• МОЛИРЕНА—либерально-1 «ационалистическое движение,
одна из консервативных партий. Ред.
тым петухом». Лозунг МОЛИРЕНА: «7 мая запоет
петух!». Лозунг сторонников генерала: «7 мая сва-
рим суп из петуха!». Кандидата в президенты от
официоза Карлоса Дуке правительственные газеты
изображают в поварском колпаке за приготовле-
нием петушиного супа. Тем временем в штаб-квар-
тиру МОЛИРЕНА неизвестные злоумышленники
подбрасывают трех замороженных цыплят. Пред-
ставитель оппозиции выступает по телевидению и
дрожащим голосом обличает «зловещий намек»
норьегистов.

Лозунг Карлоса Дуке: «Ношу в себе народ». По
городу ходит анекдот: «Слышал, Дуке проопериро-
вали? — Не может быть...— Ну да, у него вырезали
народ, который он в себе носит».

27 апреля, за двадцать дней до выборов, пра-
вящая коалиция устраивает «большой ужин по-
беды». Накануне приезжаю во дворец конвенций
АТЛАПА* аккредитовываться. За время работы в
Центральной Америке мне доводилось аккредито-
вываться на различных съездах, конференциях, засе-
даниях Контадоры и встречах президентов, на кон-
курсе Мисс Вселенная и даже на Первой Вседарьен-
ской встрече знахарей и колдунов. Но на ужин ак-
кредитовываюсь впервые.

Слащавая девица, воркуя и приговаривая, что
там будут специальные столы для прессы, «будут
закусочка и напиточки», вмиг соорудила аккредита-
ционную карточку, сделав всего две ошибки в фами-
лии и названии агентства. Сквозь прозрачные стены
салона «Фаральон», обращенные внутрь здания,
видно, как в огромном выставочном зале расставля-
ют столы, собирают по частям 01 ромные плакаты с
изображением Карлоса Дуке.

На «большой ужин победы», как сообщила деви-
ца, звано ни много ни мало 10 тысяч человек. Го-
ворят, в стране кризис...

Машинам тесно на огромной стоянке. Два гро-
мадных портрета — Омара Торрихоса в сомбреро и
Норьеги в фуражке—смотрят друг на друга с про-

* АТЛАПА (исп.) —название дворца; составлено из началь-
ных букв Атлантического и Тихого океанов.— Ред.
тивоположных концов зала. Детали амуниции
Норьеги—кокарда, звезды, дубовые листья и проч,
тщательно прорисованы, но лицо совершенно не
похоже. Вероятно, в морге с таким лицом его опо-
знали бы только по погонам, ведь в стране всего
один генерал.

Ведущий, мужчина с красным от возбуждения
лицом, в белой пропотевшей гуаябере, «подогре-
вает» толпу, заставляя присутствующих хором
скандировать:

Омар, Норьега и Дуке —
Капитаны корабля!

При этом, повинуясь одному богу известным
правилам митингового искусства, он разделяет сло-
во «капитаны», отрывая последний слог: «капитал-
ны». На столах разложены листочки со словами
песни:

Панамец избирает панамца

Панамец, панамец.

Панамец любит Панаму,
Панамец, панамец (бис),
Панамец избирает панамца.

Дуке уже наш президент (4 раза)...

Столики, выделенные журналистам, поставлены
рядом с огромными ревущими колонками, укре-
пленными в гнезда стойки, как соты. Вчерашняя
слащавая девица, воркуя, подводит к нам маленько-
го взлохмаченного распорядителя. Не переставая
вещать в «уоки-токи» («канаты можно снять»,
«срочно пришлите официанта»...), он со всеми здо-
ровается за руку. Как бы только сейчас вспомнив о
журналистах, организатор «большого ужина побе-
ды» громко распоряжается в «уоки-токи»: «Срочно
пришлите для журналистов по бутылке, и воды там,
и вообще...»

Новая девица раскладывает под вилку, как сал-
фетки, текст песни о Норьеге:

Хор: (бис)

Панама, Панама,

Есть у тебя надолго команданте.

Голос:

Вдохновленные Торрихосом,
Мы идем вперед,
С верой им завещанной,
Куда любимый команданте зовет...
Хор: (бнс)

Голос:

Панама будет счастливой,

Когда вернут канал.

Который всем нам принадлежит,

Янки, вон с канала...

Приписка между прочим сообщает интересную
деталь: автор музыки, слов и аранжировки—ку-
бинец Хосе Луис. Исполняет данное произведение
кубинский же ансамбль «Новое поколение».

После почти трех часов ожидания в душном
зале, напитавшемся человеческими испарениями, за-
пахами духов, спиртного и масляной краски, во-
сторженный голос ведущего объявляет приближение
претендентов с женами, а также действующего пре-
зидента Солиса Пальмы. Полутемный для больше-
го эффекта зал прорезают пляшущие лучи прожек-
торов. В высоте два прожекториста, вцепившись в
ручки прожекторов, как в гашетку пулемета, наи-
скось рассекают толпу лучами, блестит лысина Кар-
лоса Дуке, обрамленная венчиком седых, мягких,
как у младенца, волос. Гром оркестра, хор (бис):

Панамец, панамец.
Панамец любит Панаму...

Затем следуют речи. Соседка по столу шепчет:
«Мне кажется, я это уже где-то слышала». Мне тоже
так кажется.

Слово берет строптивый шурин генерала Норье-
ги, кандидат на пост первого вице-президента Ра-
мон Сиейро. Речь его неприлично длинна, и в ней за
восторженной лестью в адрес Карлоса Дуке про-
скальзывают оскорбительные намеки. «Избирая
президента,—говорит он,— наши партии не учиты-
вали таких поверхностных атрибутов, как оратор-
ское искусство». Косноязычие Дуке общеизвестно. А
вот намек посерьезней: «Дуке—человек, сделавший
культ из дружбы, что является одним из главных его

достоинств».

На Сицилии члены мафии никогда не произносят
слова «мафия». Они говорят: «друг своих друзей».
Лучший друг Карлоса Дуке, сделавшего «культ из
дружбы»,— генерал Норьега.

Все принимаются обнимать Карлоса Дуке, а с
потолка из огромных серых мешков сыпятся сотни
разноцветных шаров. Шары спускаются и отскаки-
вают от голов и поднятых рук восторженной, при-
танцовывающей толпы. Шары летят на сцену, кан-
дидаты отталкивают их в толпу. Всеми забытый
президент Солис Пальма—это не его праздник—с
видом доброго дедушки отпихивает от себя назой-
ливый шар. И гремит оркестр, и раздувает щеки
толстый мулат-солист:

Панамец, Панамец,
Панамец любит Панаму...

В стране, не знающей снега, карнавал накаты-
вает гигантским снежным комом, разрастаясь день
ото дня по мере приближения выборов. 3 мая, в
среду, оппозиция проводит финальное предвыбор-
ное шествие. 4 мая, в четверг, официоз закрывает
свою кампанию митингом.

В среду носят гроб Норьеги с прикрепленными к
нему настоящим ананасом и фотографией улыбаю-
щегося генерала. В четверг носят гробы всех трех
кандидатов от оппозиции. Противники режима изо-
бражают Дуке в мундире с серпом и молотом в
петлицах. Сторонники режима изображают Гильер-
мо Форда со свастикой. Возможны варианты. На
одном из плакатов оппозиционеров Дуке изображен
в очках в виде двух ананасов, генеральском мундире
и с белым голубем на лысине, загаживающим лицо
кандидата. На следующий день можно лицезреть
Форда в виде петуха.

Лозунги: в среду — «Эндара уже наш президент».
В четверг: «Дуке уже наш президент». В среду: «Ни
дня больше!». В четверг: «Ни шагу назад!».

В среду: «7 мая закукарекает петух». В четверг:
«7 мая съедим суп из петуха». На сладкое сторонни-
кам режима норьегисты предлагают гигантскую бу-
лочку из папье-маше: это легкий намек на прозвище
оппозиционного кандидата Эндары, которого так и
зовут: «сладкая булочка».

В среду главные цвета марша: белый («граждан-
ский крестовый поход»), зеленый (демохристиане),
красно-желтый (МОЛИРЕНА). В четверг: красно-
сине-белый (революционные демократы). По городу
ходит шутка. Вопрос: кто такой красно-сине-бе-
лый снаружи и зеленый внутри? Ответ: государст-
венный служащий. Шутка оказалась точным поли-
тическим прогнозом. На выборах многие госслужа-
щие тайком проголосовали за оппозицию.

В среду марши и карнавальная музыка, женщи-
ны выразительно покачивают бедрами. В четверг
карнавальная музыка и марши, женщины вырази-
тельно покачивают бедрами. В среду оппозиция
срывала флаги партий официоза, их кучами сжигали
на асфальте. В четверг сторонники генерала занаве-
сили вывески магазинов на площади 5 Мая своими
флагами. В среду собирались на Виа-Эспанья, у
церкви Дель-Кармен. В четверг митинг проходил на
площади 5 Мая, в обители бога Торговли.

Но и те, кто собирался у Храма Христова, и те,
кто вторгся во владения Меркурия, занимались од-
ним делом: «продавали» иностранным журналистам
образ подавляющего превосходства «нижней» ули-
цы над «верхней» и наоборот. И на площади 5 Мая,
и у церкви Дель-Кармен звучали текстуально совпа-
дающие призывы в иностранной прессе «донести до
мира всю правду как есть».

В среду мальчишка притащил с собой на митинг
бойцовских петухов. Один петух, сильный, откор-
мленный, весь в наклейках оппозиционных партий.
Другой тощий, ощипанный, на нем наклейки пар-
тий официоза. Под восторженный рев толпы маль-
чишка стравливал петухов, и, разумеется, победите-
лем всегда выходил петух оппозиции. Так, в среду,
3 мая, оппозиция «победила» на выборах.

А уже через несколько дней грузовики с солдата-
ми патрулировали улицы города, еще не снявшего с
себя мишуру карнавала, и запах слезоточивых газов
стоял над столицей. Когда правительство подавило
выступление оппозиции, все его силы были брошены
на уничтожение следов предвыборного карнавала.
Буквально за несколько дней тысячи плакатов, фла-
гов и портретов были сняты со щитов, отскоблены
от стен и парапетов набережной. Карнавал прошел,
и следов от него не осталось.

Политика в Панаме всегда была несколько кар-
навальной, в этом отношении кризис не принес ни-
чего нового. Но никогда прежде карнавалы не были
политизированы. Более того, на время карнавала
160 политические страсти стихали. Ходила даже пого-
ворка: «В день, когда в Панаме закроют ипподром,
упадет правительство». Кризис все поставил с ног
на голову. И ипподром закрывался, и закрывались
на полтора месяца все банки страны, и карнавал
стал формой политической борьбы. Единственное,
чего не произошло,— не упал режим Норьеги.

6-3665
Большой палец
или
маленький
бутерброд?
«'Геория иячика»

Со времен ярмарок Портобело и
вплоть до зоны свободной торговли
Колона в Панаме то, что не продает-
ся, сдается внаем. И панамец либо
продает мула, либо дает его в долг,
либо извечные эксплуататоры делают
мула из него самого.

Хосе де Хесус (Чучу) Мартинес

Банко де Бостон» — серое высотное здание в
самом сердце панамского банковского
центра, на Виа-Эспанья. Летом 1986 года,
когда я впервые попал сюда, подыскивая
помещение для бюро АПН, это было весьма
респектабельное учреждение. Блестящая доска на
первом этаже информировала о размещенных здесь
адвокатских конторах, посольствах, торговых пред-
ставительствах и корпунктах международных
агентств и изданий. Первый этаж занимает филиал
американского «Бэнк оф Бостон», отсюда название
небоскреба.

На двадцатом этаже довольно долго располага-
лось заведение под названием «Реджин». Мне объ-
яснили, что сейчас 20-й этаж пустует, сохранилась
лишь вывеска. Это заведение, славящееся самой до-
рогой дискотекой Панамы и ночным клубом, было
закрыто после гибели владельца, Сесара Родригеса.

А погиб Сесар Родригес так.

11 марта 1986 года он сел в самолет панамской
авиакомпании КОПА, вылетавший в колумбийский
город Медельин. С ним были: двадцатипятилетний
. Рубен-Дарио Паредес-младший, сын бывшего глав-
162 ________________________________________________
нокомандующего панамской армией, и колумбийка
Нубиа Пино, вдова пилота, совершавшего рейсы в
Центральной Америке (замешанный в контрабанде
наркотиков, он был убит мафией).

Позже, когда все трое бесследно исчезнут,
следствие натолкнется на первую странность: в на-
рушение всех правил имена Родригеса, Паредеса и
Пино в списке пассажиров не значились.

В Медельине, втором по величине городе Ко-
лумбии, столице колумбийского текстиля и кокаи-
новой мафии, они остановились в дорогом отеле
«Нутибара». В последний раз их видели вечером 13
марта.

Тем временем из панамского порта Колон отош-
ла яхта «Крил», взяв курс на колумбийский архипе-
лаг Сан-Андрес.

Ночью 13 марта в пригороде Медельина были
обнаружены неопознанные тела двух мужчин и жен-
щины. Руки покойных были связаны за спиной,
черепа прострелены. Поскольку при убитых не было
найдено документов, ночной судья после вскрытия
распорядился захоронить их на местном кладбище.

21 марта колумбийское радио передало сообще-
ние: на островах Сан-Андрес задержана панамская
яхта «Крил» с 304 килограммами чистого кокаина
на борту. Стоимость груза оценена в 150 миллионов
долларов. Судя по судовым бумагам, 4 марта яхта
сменила владельцев. До этого она принадлежала
акционерному обществу, среди владельцев которого
значились Сесар Родригес и Рубен-Дарио Паредес-
младший.

В номере «сьют» отеля «Нутибара» найдены не-
тронутыми вещи Родригеса и Паредеса, их паспорта
и туристские карточки. Сверка отпечатков пальцев
на паспортах с отпечатками, снятыми у убитых в
пригороде Медельина, позволила однозначно уста-
новить личность погибших.

Кажется, никто не сомневался, что за убийством
панамцев стоит колумбийская мафия, скорее всего
«медельинский картель», благо дело было в Медель-
ине. На этом, собственно, интерес к тройному
убийству в Колумбии был исчерпан. Медельин —
город с самым высоким уровнем насилия в Запад-
ном полушарии; колумбийцы говорят: по сравне-

в*
нию с Медельином столица страны, Богота,—
спокойный город, по сравнению с Боготой спокой-
ным городом можно считать Нью-Йорк. Так или
иначе, но мафия ежедневно убивает кого-то в Ме-
дельине, и к этому привыкли.

В 1988—1989 годах мне четырежды доводилось
бывать в Колумбии, и я пытался разузнать какие-то
дополнительные детали мартовской трагедии, но—
тщетно. Никто этого случая не помнил. Правда, в
разговоре с коллегой из газеты «Эспектадор» я
узнал одну любопытную подробность, но об
этом — ниже.

В отличие от Колумбии в Панаме известие об
убийстве Паредеса и Родригеса стало сенсацией:
первенец генерала Паредеса, предшественника гене-
рала Норьеги на посту главнокомандующего, ока-
зался замешанным в грязную историю с наркотика-
ми! Со временем и другой его сын займется тем же.

Но вернемся к Сесару Родригесу. И нравы режи-
ма, и близость к его лидерам, и личная трагедия —
все переплелось в судьбе этого человека.

Сесар Родригес был когда-то личным пилотом
Омара Торрихоса, выполнял его самые деликатные
поручения.

В 1977 году с подписанием договоров о Панам-
ском канале завершился первый этап военного ре-
жима. Одним из негласных условий договора был
отход Торрихоса от активного управления страной,
постепенная демократизация. Торрихос удаляется
от публичной деятельности, но продолжает «дер-
жать палец на бутерброде». Только размеры «бутер-
брода» увеличиваются. Теперь деятельность генера-
ла распространяется и на Центральную Америку.
Он активно помогает сандинистам. В июле 1979
года, после победы сандинистской революции, па-
намский лидер переключается на Сальвадор.

Чу чу Мартинес: «Однажды в разговоре с генералом,
не помню уж точно, о чем шла речь, я сказал ему: «Как
грустно, мой генерал, что, даже когда мы делаем поли-
тику, мы вынуждены прибегать к системе услуг, оказы-
вая их то никарагуанской, то сальвадорской революции
(потому что именно это он и делал), и не только им, но
и людям, которые бывают здесь проездом,— чилийцам
и так далее...» Ничего не поделаешь, ответил он: надо
вначале преобразовать соседние страны, чтобы стала
возможной революция в Панаме... Она, как мячик —
мячик надо бросить, чтобы он, отскочив, вернулся. Вот
как появилась «теория мячика»...»

По сведениям Чучу Мартинеса, впервые Торри-
хос помог сандинистам в 1975 году. Это не была
еще помощь панамцев в полном смысле слова. Тор-
рихос выступил тогда лишь посредником между ни-
карагуанцами и президентом Венесуэлы Карлосом-
Андресом Пересом, который хотел избежать пря-
мой связи с сандинистами.

Чучу Мартинес: «...Один телохранитель Карлоса-
Андреса Переса вручил деньги мне. я отправился и
передал их Серхио Рамиресу, это были первые деньги,
которые давал Карлос-Андрес Перес, не помню точно
сколько, полмиллиона долларов или что-то в этом
роде...»

В том же, 1975 году в Панаме побывал предста-
витель сандинистов Эдуардо Контрерас. Торрихос
принял его. Незадолго до этой встречи сандинисты
осуществили свою первую крупную операцию, зах-
ватили заложников в доме известного сомосиста
Хосе-Марии Кастильо. Участник операции, Контре-
рас послал Торрихосу подарок. История в чисто
панамском духе. Чучу Мартинес узнает от знакомо-
го университетского профессора о приезде никара-
гуанца, который хочет встретиться с Торрихосом.
Для Чучу рекомендация левого интеллектуала по
части конспирации — предложение со знаком «ми-
нус»: сам левый интеллектуал, Чучу хорошо знает
своих коллег. Но все-таки он информирует Торри-
хоса, не скрывая своих сомнений, стоит ли встре-
чаться с неизвестным. Торрихос, к удивлению Чучу,
устраивает ему разнос: «У революционеров,— гово-
рит генерал,— не просят визитных карточек».

Однако Торрихос слукавил. Чучу ему говорит:
«Речь идет о том никарагуанце, который утвер-
ждает, будто раньше послал вам подарок». И Тор-
рихос требует тут же привести Контрераса. И лишь
позже Чучу узнает, что «подарок» — пистолет, зах-
ваченный в доме Кастильо,— был своего рода паро-
лем, или «визитной карточкой».

Так это продолжается до конца 1978-го—начала
1979 года. В Панаму наезжают сандинисты, оста-
навливаются на конспиративных квартирах. В то
время они еще разобщены на три «тенденции», и
представители каждой из них встречаются с Торри-
хосом. Строятся планы, иногда невероятные, напри-
мер покушения на Сомосу. Бывает, договариваются
и о чем-то конкретном. Торрихос помогает доста-
вать небольшие партии оружия, их переправляют
через Коста-Рику в Никарагуа. Через Панаму идет
помощь кубинская, венесуэльская.

Кстати, неожиданное подтверждение этому я на-
шел в воспоминаниях Анастасио Сомосы. Они на-
диктованы американскому журналисту вскоре после
свержения диктатора. Изданная небольшим тира-
жом, книга сегодня — библиографическая редкость.

Так, по сведениям Сомосы, 13 и 16 марта 1979
года на границе Никарагуа с Коста-Рикой были
перехвачены партии оружия, в том числе 70 караби-
нов М-1 американского производства, закупленных
панамской компанией «Каса и песка», являющейся
подставной фирмой панамской секретной службы
Г-2. В то время возглавлял ее полковник Норьега.

Сомоса упоминает лишь один из многочислен-
ных эпизодов того периода, когда сандинисты пере-
ходят в финальное наступление, а Торрихос в Пана-
ме уже осуществил свой «тактический отход» от
управления государством. Из Панамы вовсю идет
реальная помощь сандинистам. Более того, отряд
панамцев во главе с бывшим заместителем мини-
стра здравоохранения Панамы Спадафорой—за-
помним это имя — участвует в боях на южном
фронте в Никарагуа.

Одновременно с панамской территории, с амери-
канских баз в районе канала взлетают американские
военные самолеты. Это помощь Сомосе, которую
администрация Картера оказывала диктатуре до
конца. А с бывшей американской базы Рио-Ато
вылетали небольшие самолеты, на которых люди
Торрихоса доставляли оружие сандинистам. Так это
и будет продолжаться до самой победы революции
в Никарагуа. Американцы с панамской территории
перебрасывают военную технику Сомосе и закрыва-
ют глаза на помощь Торрихоса сандинистам. Пото-
му что уж если в чем не приходится сомневаться,
так это в полной осведомленности американцев о
действиях Торрихоса: каждый самолет, взлетающий
с панамского аэродрома, «ведут» американские ра-
дары с баз.

Для Торрихоса это опасная игра ка грани ката-
строфы. Генерал все время немного шантажирует
американцев своей помощью центральноамерикан-
ским повстанцам. Это вызывает раздражение ЦРУ,
Пентагона. Но одновременно Торрихос сознает, что
оказывает услугу администрации Картера, которая
ищет способа избавиться от «сукина сына» Сомосы,
но не может это сделать открыто. Это очень хорошо
понимает и Сомоса, в воспоминаниях которого нет
более ненавистных ему персонажей, чем Торрихос и
Картер. Сомоса так ненавидит Торрихоса, что
здравый смысл полностью изменяет свергнутому
диктатору, и он записывает:

«Я хорошо знаю Торрихоса, и мне прекрасно
известно, что он—диктатор, а у панамского народа
очень мало прав человека. Там нет свободных выбо-
ров, и индивидуальные права граждан нарушаются
более откровенно, чем в любой другой стране Ла-
тинской Америки. Для меня все это совсем не ново,
и не надо обладать слишком глубоким интеллек-
том, чтобы понять, что в Панаме нет прав чело-
века».

Воспоминания Сомосы вышли примерно за год
до гибели Торрихоса, и я бы хотел думать, что
панамский генерал пролистал их. Если это так, он
наверняка получил немалое удовольствие.

Вообще в Центральной Америке весьма распро-
странена логика «от противного». Здесь часто чело-
века характеризуют не по его слабостям и доброде-
телям, а по тому, чьим другом или врагом он был.
На мой взгляд, Сомоса не мог сделать Торрихосу
лучшего комплимента, чем публично объявив его
своим врагом.

Враги при жизни, Сомоса и Торрихос закончили
жизнь примерно в одно и то же время: «мерседес»
Сомосы разнесла в клочья базука партизан на улице
Асунсьона, а Торрихос разбился на военном само-
лете. Но это к слову.

Вернемся во времена, когда Торрихос играет
важную роль в свержении Сомосы. Он ведет тонкую
политическую игру с присущим ему чутьем, точным
знанием момента для решительных действий, без-
ошибочной интуицией.

При этом Торрихос не отказывает себе в удо-
вольствии чуть-чуть повеселиться за счет своих аме-
риканских партнеров-соперников. Чучу Мартинес
вспоминает эпизод, когда за несколько месяцев до
победы сандинистов Торрихос вызывает его и гово-
рит: президент Картер просил меня сохранить в
абсолютном секрете то, что я тебе сейчас сообщу;
мы отправляемся с конфиденциальной миссией в
Вашингтон.

Прилетают в Вашингтон, и Торрихосу удается
на выделенной ему машине удрать от американской
охраны. Панамцы приезжают в дом своих знако-
мых, откуда Чучу звонит по телефону в Белый дом.
Там уже волнуются, спрашивают, где их искать.
Торрихос: поскольку президент Картер настаивал
на абсолютной секретности, я теперь сам не знаю,
где нахожусь...

Откровенность Чучу заканчивается там, где на-
чинаешь его расспрашивать о его собственном уча-
стии в помощи никарагуанцам. «До сих пор сущест-
вуют вещи, о которых я не могу рассказать»,—
говорит он. Его положение пилота, участника кон-
кретных операций и доверенного лица Торрихоса,
его негласного советника, вероятно, оправдывает
подобную скрытность. Но Панама — маленькая
страна. Не все здесь может долго держаться в
секрете.

Центральноамериканские операции координиро-
вал Норьега.

Однажды через своих агентов-«жаб» он получил
список военной техники, которую американцы на-
правляли из Панамы в помощь Сомосе. Надо пола-
гать, эти списки вскорости оказались у сан-
динистов...

Норьега встречался с лидерами никарагуанцев,
по крайней мере однажды Торрихос направил к
нему Даниэля Ортегу, и, по словам Чучу Мартине-
са, Ортега в то время был чрезвычайно доволен
встречей, ему так понравился Норьега, что он ска-
зал: «Какой он революционер!»

Но главное, чго делал Норьега,— это его руко-
водство полетами в Никарагуа. Ему подчинялись
«соколы Торрихоса»* — пилоты, вылетавшие с се-
кретными заданиями. Вообще история «соколов
Торрихоса» многое объясняет в эволюции панам-
ского военного режима. При жизни генерала моло-
дые смелые летчики выполняли тайные, связанные с
риском для жизни и в то же время почетные, миссии,
служившие, как представлялось летчикам, правому
делу. Торрихос не мог открыто помогать сандини-
стам: между Панамой и Никарагуа существовали
нормальные дипломатические отношения. Поэтому
были найдены люди, формально не связанные с
панамской национальной гвардией, и самолеты,
принадлежащие частным лицам. Полная конспира-
ция. В видах конспирации все приближенные Торрихо-
са говорят на странном жаргоне паролей. Универси-
тет — «книга», Контадора — «остров», дом Рори
Гонсалеса на Пятидесятой улице — «бассейн». Счет-
веренный пулемет носил поэтическое название «певец
с четырьмя горлами». Торрихос был «красным»,
президент — «белым». От частой смены паролей —
постоянная путаница. Охранники генерала шутили:
«Едем в то место, которое вчера называлось так-
то...»

Помимо энтузиазма у пилотов есть еще и деньги,
большие деньги. За каждый полет хорошо платят.
По сути дела, это пилоты-наемники.

С помощью наемников вершится правое дело.
Когда речь идет о свержении кровавой диктатуры
Сомосы, моральной проблемы соотношения целей и
средств не существует, она как бы отодвигается на
второй план. Сами сандинисты захватывают зало-
жников, грабят банки, прибегают к террору... Со-
мнительные средства оправдывают благородной
целью. Как и действия тех, кто помогает сандини-
стам.

При жизни Торрихоса цель будет главенствовать

* Может показаться, что термин «соколы Торрихоса» изобре-
тен автором по образцу, скажем, «сталинских соколов». На
самом деле перед вами дословный перевод с испанского. Что до
удивительного совпадения революционной терминологии
почему бы словам не совпасть, когда и режимы в чем-то схожи.—
над средствами. Пока это так, пилоты, летающие в
Никарагуа, держатся в тени. Они выполняют дели-
катные задания, получают за выполненное деньги, и
никто не знает, на что эти деньги тратятся, джинн
еще не вырвался из бутылки. По «теории мячика»
Торрихос забрасывает в Центральную Америку по-
мощь, ожидая, что когда-нибудь «мячик» отскочит
в сторону Панамы. Однако ожидавшийся рикошет
окажется совсем другого рода...

Познакомимся с пилотами, «соколами Тор-
рихоса».

Карлос Уитгрин. Дальний родственник Норьеги
из провинции Чирики. Среднего роста, коренастый,
похож на боксера. Он приблизительно ровесник
Норьеги, ему за пятьдесят. Носит распахнутые ру-
башки, на волосатой груди—тяжелые золотые це-
почки, редкая драгоценность — золотое распятие ра-
боты Сальвадора Дали. Волосатые руки обвешаны
браслетами и цепочками из чистого золота, на паль-
цах золотые кольца. Так выглядит когда-то скром-
ный пилот, а сейчас, в 1987-м,— один из главных
деловых партнеров генерала Норьеги. Офис Карло-
са Уитгрина находится на Виа-Архентина, 62, в
столичном районе Кангрехо. В этом двухэтажном
особняке без вывески, с бронированными дверьми
размещена фирма по торговле недвижимостью —
так принято объяснять любопытным. На самом
деле в дом на Виа-Архентина, 62 тянутся нити мно-
гих темных дел. Люди, знакомые с панамским дело-
вым миром, утверждают, что Карлос Уитгрин —
один из боссов местной мафии.

Брат Карлоса, Гаспар Уитгрин,— посол Панамы
во Франции и Люксембурге.

С 1979 года, по крайней мере, имя Карлоса
Уитгрина связывают с контрабандой оружия. В ар-
хиве федерального суда США значится, что Уитгрин
был обвинен в Майами в контрабанде партии
оружия из США в Панаму. Как предполагалось,
Уитгрин выполнял тогда поручение Норьеги, а ору-
жие предназначалось для сандинистов. После побе-
ды никарагуанской революции дело было закрыто.
Позднее имя Уитгрина неоднократно всплывало в
связи с нелегальной торговлей оружием. В 1986 году
170 американская печать опубликовала данные о панам-
ской фирме «Сервинавес де Панама». Эта компания
была основана в 1977 году и лишь для прикрытия
занималась сервисом — обслуживала проходящие
через Панамский канал суда. С 1980 года в числе ее
владельцев фигурирует Карлос Уитгрин, а с 1985
года он президент совета директоров.

...В международном аэропорту «Омар Торри-
хос» пассажиры, вступающие в зал прилета, где
расположены магазины, не облагаемые налогами,
не могут не заметить вывеску роскошной ювелир-
ной лавки «Претельт». Золотые украшения, швей-
царские часы «картье», лучшие французские духи,
напитки со всего света... В финансовом центре сто-
лицы, в небоскребе «Комоса», два этажа занимает
акционерное общество «Претельт». Еще один эле-
гантный офис этой компании находится на Виа-
Брасил, одной из центральных улиц Панамы. По
дороге в свободную зону Колона на обочине можно
видеть красочные щиты, рекламирующие ювелир-
ные изделия Претельта.

Такова официальная вывеска финансовой импе-
рии, во главе которой стоит бывший пилот Норьеги
Энрике Претельт, известный в панамских деловых
кругах по кличке «ювелир». В отличие от других
панамских мафиози Претельт изысканно одет, золо-
том себя не обвешивает (предпочитает выставлять
его в витринах своих ювелирных лавок). Ему сорок с
небольшим, худощав. По упорно ходящим в Па-
наме слухам — гомосексуалист, что вообще-то в
окружении Норьеги не такая уж редкость.

Фамилия «ювелира» глухо упоминалась в па-
намских оппозиционных газетах в связи со смертью
Сесара Родригеса: вроде бы в те дни Претельт
находился в Медельине. Отвечая на вопрос журна-
листа о связях с Родригесом, Претельт заявил: «Я
только бизнесмен, и ничего больше». Любопытная
деталь. Один из работников панамской прокурату-
ры поспешил проинформировать печать: дескать,
убийство в Медельине будет расследоваться в Пана-
ме, возможна причастность к нему Энрике Претель-
та. На следующий же день генеральный прокурор
страны Карлос Вильялас категорически опроверг
своего сотрудника, утверждая, что расследование
убийства панамцев в Медельине не входит в компе-
172

тенцию панамского правосудия. Возможно, некото-
рый свет на эти противоречивые заявления прольет
фотография, опубликованная в газете «Пренса» 11
февраля 1988 года. На ней генпрокурор Карлос
Вильялас стоит в обнимку с Энрике П ретел ьтом и
Сесаром Родригесом. К тому времени Родригес уже
два года как был мертв. Через несколько дней газе-
та «Пренса», как и все остальные оппозиционные
издания Панамы, была закрыта властями.

В октябре 1989 года имя Претельта вновь упоми-
налось в международных средствах массовой ин-
формации, на этот раз в связи с бегством его брата,
майора Леонидаса Претельта, в Соединенные Шта-
ты. До этого момента майор Претельт был воен-
ным атташе Панамы в Сеуле. Такого рода посты
считаются «золотым дном». В Панаме ни одна газе-
та, ни один телеканал, ни одна радиостанция не
осмелились упомянуть о происшедшем. Майор Лео-
нидас Претельт направил Норьеге письмо: во имя
интересов панамских вооруженных сил генерал дол-
жен подать в отставку.

Занятное совпадение: и Претельт, и Уитгрин,
сами сколачивая состояния в Панаме, не забыли, с
помощью Норьеги, обеспечить своим братьям вы-
сокопоставленные посты за пределами страны. Там,
где речь идет о международных связях, доверяют
только родственникам и ближайшим друзьям. Да и
то, как показывает история майора Претельта,
иногда ошибаются...

По мере того как росли капиталы бывших пило-
тов Претельта и Уитгрина, «соколы Торрихоса»
становились все более независимыми от генерала
Норьеги (вернее, их бизнес). Это, разумеется, отно-
сительная независимость. Оба продолжают оказы-
вать важные услуги режиму. В панамских прави-
тельственных кругах не секрет, что чиновники само-
го высокого ранга получают ежемесячно запечатан-
ные конверты с Виа-Архентина, 62. Этот «приварок»
к зарплате, естественно, не облагается налогами.
Претельт, как утверждают, оказывает генералу
услуги «натурой». Во всяком случае, один из аген-
тов секретной службы генерала время от времени
сбывает с рук драгоценности «от Картье».

Уитгрин, Претельт—счастливчики. Судьба дру-
гих «соколов Торрихоса» сложилась далеко не так
удачно. Например, еще один бывший личный пилот
покойного генерала, Теофило Уотсон, занялся было
контрабандой наркотиков, но вскоре был похищен
колумбийской мафией, и с тех пор никто не знает,
что с ним. Еще недавно разъезжал по Панаме в
роскошных лимузинах, кутил в самых дорогих
барах —и вдруг исчез. Нет человека, как будто и не
было никогда.

Несколько больше повезло другому «соколу»,
Флойду Карлтону. Личность он в известном смысле
легендарная. Вскоре после победы сандинистской
революции начались полеты панамских самолетов с
оружием в Сальвадор. Летчику, доставлявшему
груз для сальвадорских повстанцев, выплачивали 20
тысяч долларов. В июне 1980 года самолет Сесара
Родригеса потерпел аварию в горах Сальвадора. Но
его спас Флойд Карлтон, который на другом само-
лете совершил рискованную посадку и вывез това-
рища. В свое время эта история обошла мировую
прессу, а для сальвадорских властей послужила ос-
нованием заявить протест панамскому режиму в
связи с его поддержкой повстанцев. Панамцы,
естественно, ответили, что ни Родригес, ни Карлтон
не имели ни малейшего отношения к правительству
и действовали исключительно как частные лица.

На какое-то время имя Карлтона исчезает со
страниц газет. А когда оно вновь появляется, Карл-
тон уже арестован (31 июля 1987 г.) в Коста-Рике по
обвинению в контрабанде наркотиков. Через не-
которое время его выдали американским властям.
Суд приговорил его к длительному тюремному
заключению.

В феврале 1988 года Карлтон выступил свидете-
лем на заседании сенатского комитета США на од-
ном из слушаний по делу Норьеги. Его свидетельст-
ва заслуживают того, чтобы привести достаточно
пространные выдержки из газетного отчета: «Па-
намский пилот заявил, что генерал Мануэль Анто-
нио Норьега заключил в 1982 году пакт с «медель-
инским картелем» с целью обеспечивать доставку
партий кокаина в Соединенные Штаты.

Флойд Карлтон Касерес, 38 лет, выступая в сена-
те, в деталях рассказал, как действовал в качестве
посредника между шефами «медельинского карте-
ля» и Норьегой при организации доставки кокаина
из Колумбии в Панаму.

Свидетель также показал, что Норьега лично
распорядился направлять оружие левым партиза-
нам в Сальвадор и сандинистским повстанцам в
Никарагуа во время их войны против диктатора
Анастасио Сомосы, свергнутого в 1979 году.

«Мы ничего не делали без его разрешения»,—
заявил Карлтон, имея в виду Норьегу.

Карлтон... заявил, что Норьега расхохотался,
узнав, что наркоконтрабандисты предлагали выпла-
тить ему 30 тысяч долларов в обмен на разрешение
приземляться на панамских аэродромах. «Норьега
сказал: «Я не соглашусь меньше чем на 100 тысяч
долларов за первый полет, и я хочу получить их
вперед». Карлтон сказал, что Норьега получил 100
тысяч долларов за первый полет, 150 тысяч — за
второй и 200 тысяч — за третий.

Свидетель сообщил, что, начиная с 1980 года и
действуя по приказу Норьеги, он и другие панамские
пилоты начали перевозить оружие сальвадорским
повстанцам. Карлтон заявил, что он совершил 17
полетов, как правило, на гражданских самолетах.
Но в единственный раз, когда был использован
панамский правительственный самолет, этот само-
лет разбился, и его коммерческий партнер Сесар
Родригес сломал обе ноги.

По словам свидетеля, Норьега добился, чтобы
Родригес был помещен в военный госпиталь, с тем
чтобы избежать интервью с журналистами; Норьега
также «предоставил адвоката, чтобы замять
историю».

Пилот заявил, что получал по 400 долларов за
килограмм перевезенного кокаина. Наркоконтра-
бандисты уверили его, что партия весила 400 кило-
граммов, но его опыт авиатора заставлял его пред-
положить, что вес каждой партии был больше.

Карлтон заявил, что со временем узнал, что
колумбийские наркотики были предназначены для
контрабанды в США и что их доставляли в Майами
(Флорида)...»

Этот отчет был опубликован в панамской оппо-
174 зиционной газете «Пренса» 11 февраля 1988 года.
Можно было бы привести и другие детали, но ва-
жны не частности, а схема, которая вырисовывается
из показаний бывшего «сокола». Она проста. Внача-
ле он перевозил оружие повстанцам, это было еще
при жизни генерала Торрихоса. Затем перешел в
распоряжение Норьеги и начал возить наркотики.

Наемнику, в сущности, все равно, что перево-
зить, были бы клиенты, которые платят за риск. Не
все равно стране.

При Торрихосе умелыми руками Норьеги была
создана структура тайных операций. Повторюсь, ее
создавали вроде бы для благой цели. И, кстати,
структура была значительно более всеобъемлющей,
нежели просто организация тайных полетов в Цент-
ральную Америку.

Однажды, кажется, летом 1986 года или чуть
позже, мне довелось присутствовать на необычной
церемонии. В бывшем «Гольф-клубе», а ныне парке
имени Омара Торрихоса власти столичного района
Белья-Виста устроили чествование предпринимате-
ля Карлоса Дуке. Его объявили «почетным гражда-
нином района». Было много приглашенных, играла
веселая музыка, спиртное лилось рекой, ораторы
превозносили отменные моральные качества вино-
вника торжества. Из речей выступавших можно бы-
ло понять, что Дуке прочат большое политическое
будущее. Тогда же впервые публично было сказано,
что он, возможно, станет кандидатом в президенты
на выборах 1989 года.

Потом выступил сам «почетный гражданин». Он
говорил тихим ломким голосом, много благодарил,
поминал свою дружбу с покойным генералом Тор-
рихосом, верность которому, по его словам, пронес
через всю жизнь.

Сознаюсь, я попал на церемонию в полнейшем
неведении относительно того, кто такой Карлос Ду-
ке. «Как, разве тебе неизвестна история «Тран-
сит»,—поразился знакомый.— «Трансит»—это под-
ставная фирма, во главе которой Торрихос по-
ставил Дуке и которая помогала генералу прово-
дить тайные операции в обход официальных ассиг-
нований на национальную гвардию».

В дальнейшем у меня была возможность собрать
довольно обширный материал о деятельности этой
своеобразной фирмы, тем более что ее президент,
Карлос Дуке, действительно стал кандидатом в пре-
зиденты Панамы на выборах 7 мая 1989 года.

История начинается в Колоне, главном городе
панамской Атлантики, где с давних времен процве-
тал подпольный тотализатор «болита». Задолго до
военного переворота 1968 года этот бизнес контро-
лировал Карлос Дуке. 50-е и 60-е годы в Колоне—
эпоха процветания азартных игр, кабаре и прочих
увеселительных заведений сомнительной репутации.
В одном из колонских кабаре, кстати, танцевала
будущая жена Дуке, Кони.

Военный переворот 1968 года покончил с «боли-
той». Новая власть жестко брала бразды правления
в свои руки, не только в политике, но и в экономике,
и поэтому режим не был заинтересован в процвета-
нии подпольного бизнеса, который он не полностью
контролировал. Но Карлос Дуке, с которым Торри-
хос познакомился еще в бытность командующим
военной зоны Колона, не был забыт. Его поставили
во главе вновь созданного акционерного общества
«Трансит». С тех пор в течение двух десятилетий
панамские военные осуществляли неприметный, но
жесткий контроль над деятельностью самой круп-
ной в Западном полушарии зоны свободной торгов-
ли в Колоне. Как это делалось? Очень просто:
«Трансит» взимал налоги с большинства товаров,
входящих или выходящих через ворота свободной
зоны.

Любопытное совпадение дат. Колумбийские ис-
следователи наркомафии отмечают, что с 1968 года
оживляется контрабанда из Панамы через залив
Ураба на Атлантическое побережье Колумбии.
Вообще контрабандная торговля из Панамы велась
с 50-х годов, сразу после возникновения зоны сво-
бодной торговли в Колоне. «Но с 1968 года,—
отмечают авторы работы «Наркобизнес: империя
кокаина»,— контрабанда из свободной зоны Колона
не только оживилась, но и стала регулярной».

Речь пока не идет о торговле наркотиками, она
возникнет чуть позже. Интересно, что интенсифика-
ция контрабандной торговли между Панамой и Ко-
лумбией почти совпадает по времени: во-первых, с
приходом к власти военных в Панаме (1968 г.), во-
вторых, с созданием фирмы «Трансит» (1969 г.). Ны-
не взаимовыгодный контрабандный обмен настоль-
ко вошел в практику, что осуществляется в откры-
тую. На улицах Панамы мальчишки торгуют кон-
трабандным колумбийским кофе, а на улицах Бого-
ты их колумбийские сверстники предлагают тайно
вывезенные из Панамы сигареты «Мальборо». Ав-
торы упоминавшейся выше книги, серьезные колум-
бийские журналисты Марио Аранго и Хорхе Чайлд,
называют свободную зону Колона «международ-
ным центром контрабанды».

С приходом военных к власти зона значительно
расширила свои операции. Вместе с зоной расширя-
ла деятельность и «Трансит». Вышедшая в 1987 году
книга «Хозяева Панамы: кто они?», выдержанная во
вполне благонамеренном тоне и потому не упоми-
нающая ни одно из тайных и явных предприятий
военных, все же не смогла игнорировать очевидный
факт; компания «Трансит» в ней фигурирует в спи-
ске фирм, контролирующих экономику страны.

7 февраля 1988 года издающаяся в Майами газе-
та «Нуэво геральд» посвятила «Трансит» статью,
которую хотелось бы частично процитировать.

«Нуэво геральд», 7 февраля 1988 года: «Из всех част-
ных фирм ни одна не вызывает столько критики, как
акционерное общество «Трансит», зарегистрированное
как фирма, оказывающая услуги международной тор-
говле. Например, организацию складирования и осу-
ществление бюрократических процедур в зоне свобод-
ной торговли Колон. Среди директоров «Трансит» —
Карлос Дуке, давний соратник Норьеги, и Гильермо
Вега, один из лучших друзей генерала, нынешний посол
в Великобритании. Но бывшие правительственные чи-
новники утверждают, что «Трансит» на самом деле не
оказывает услуг. Главный источник обогащения
фирмы—плата за оформление документов на товары,
отправляемые в Колумбию, основной рынок панамско-
го экспорта. Без штампа «Трансит» таможенники отка-
зываются разрешить экспорт из свободной зоны.

В помещении фирмы в свободной зоне Колона тру-
дятся 15 человек, время которых занято подсчетом денег
и штемпелеванием документов, как утверждают много-
численные предприниматели свободной зоны.

«Это деньги, которые платят за протекцию, все
очень просто»,— говорит бывший правительственный
функционер, знакомый с операциями.

По данным многочисленных бывших функционеров
панамского правительства, среди них Хосе Бландона,
близкого сотрудника Норьеги, доходы «Трансит» колеб-
лются в пределах 8—20 миллионов долларов в год.

Панамский предприниматель, ведущий дела с сила-
ми национальной обороны, заявил, что доходы «Тран-
сит» используются на выплаты примерно 2,5 тысячи
долларов каждому из 10 старших офицеров сил
обороны.

Паредес, бывший командующий силами обороны,
который ныне призывает покончить с коррупцией среди
военных, вспоминает, что в бытность командующим он
постоянно пользовался фондами «Трансит» для расхо-
дов, не включенных в военный бюджет.

Администратор «Трансит» Дуке получает приказа-
ния Норьеги, по словам Паредеса и бывшего консула
Бландона. Дуке назвал эти обвинения «полностью лжи-
выми и смешными». О своих отношениях с Норьегой
он сказал: «Нас связывают многие годы дружбы, но мы
не имеем никаких деловых связей».

Доходы «Трансит» зависят от груза. На спиртное,
экспортируемое в Колумбию, накладывается налог —
I доллар за ящик плюс один процент от стоимости.
Только экспорт спиртного дает «Трансит», по офи-
циальным данным свободной зоны, чистый доход 3,5
миллиона долларов в год.

Импортеры колумбийского кофе платят «Трансит»
около 12 долларов за ввоз 150-фунтового мешка. Этот
импорт дает «Трансит» 1,7 миллиона долларов в год
(по подсчетам импортеров кофе).

«Трансит» была создана Торрихосом в 1969 году
отчасти потому, что панамское правительство не хоте-
ло официально фигурировать в связи с товарами, кото-
рые позднее контрабандно были ввезены в Колумбию,
указали правительственные служащие, знакомые с опе-
рацией...»

Выскажу свою точку зрения. Конечно, власть,
пришедшая незаконно, вынуждена прибегать и к
незаконным методам правления. Ей всегда нужны
тайные фонды и скрытые механизмы. Но есть и
более непосредственная причина возникновения
фирм типа «Трансит». Военный переворот 1968 года
впервые в панамской истории привел к правлению
страной представителей среднего и низшего сосло-
вий. До сих пор ею управляли администрации тра-
диционной олигархии, для которых президентский
дворец был средством преумножения капиталов, а
не их создания. Торрихос отдавал себе отчет, что
любой из его офицеров чрезвычайно уязвим—его
запросто могут подкупить. Генерал предпочитал де-
лать это сам, из тайных фондов. До поры до време-
ни этот механизм гарантирования верности сраба-
тывал. Позже, уже в разгар кризиса, Норьега облек
его в форму испанской пословицы: «нерешитель-
ным — палку, врагам — свинец, друзьям — сере-
бро». Палка, свинец, серебро — по-испански начина-
ются на «п» («пало, пломо, плата»), отсюда прин-
цип управления страной, который Норьега назвал
«принципом трех «п». Но было уже поздно. Ни
пули, ни палки не справлялись с противниками ре-
жима, да и серебро не гарантировало лояльности
друзей...

«Плата», и вообще «услуга»—одна из вну-
тренних пружин «теории мячика». Для обеспечения
тайных операций (пока речь идет только об опера-
циях по оказанию помощи центральноамерикан-
ским повстанцам) нужны подставные компании,
штат наемных пилотов, самолеты, не связанные с
правительством. Чучу Мартинес вспоминает, что
однажды его вызвал Торрихос—это было незадол-
го до победы сандинистов в 1978 году — и, не объяс-
няя зачем, попросил «одолжить» самолет. Чучу по-
морщился, дал понять, что ему жаль передавать
самолет в чужие руки, но что сам он готов выпол-
нить миссию. Разговор на этом закончился, а вскоре
Чучу узнал, что самолет для того дела одолжил
приятель Торрихоса, миллионер Льюис Галиндо.
Такого рода приятельские услуги не забывались.
Льюис Галиндо, в свое время купивший остров
Контадора за бесценок, продал его государству при
Торрихосе за миллионы. А когда Торрихосу потре-
бовалось укрыть в Панаме иранского шаха от по-
сторонних глаз—где лучше это можно было сде-
лать, как не на вилле Льюиса Галиндо на острове
Контадора?

Но все эти детали бледнеют в сравнении с разра-
станием военного присутствия во всех эшелонах
власти в Панаме. Традиционно армия и полиция в
этой стране—одно целое. Но с годами националь-
ной гвардии, превращенной Норьегой в «силы на-
циональной обороны», подчиняются таможенная и
миграционная службы, гражданские аэропорты и
порты морские, железная дорога. Норьега восполь-
зовался кризисом 1987 года, чтобы поставить под
свой контроль такие ключевые сферы, как госу-
дарственные компании, ведающие электроэнергией,
телекоммуникациями и водоснабжением.

Торрихос-политик осознавал опасность излиш-
ней милитаризации страны. Торрихос-практик де-
лал или позволял делать прямо противоположное,
превращая панамскую армию в государство в «госу-
дарстве». Оценивая многие аспекты правления воен-
ных в Перу, Торрихос прекрасно понимал, что их
слабость происходит от их чрезмерной силы. По
мнению Чучу Мартинеса, он считал, что перуанские
военные слишком милитаризировали страну, что
все ключевые посты находились в руках военных и
что это не должно было быть так; если правительст-
во хочет опираться на активное участие армии,
санкционированное конституцией, само прави-
тельство должно находиться в руках гражданских.

«Поскольку никто из высших офицеров нашего
военного института не имел диктаторских устремле-
ний, ни намерения находиться у власти, чтобы узур-
пировать ее,— писал Торрихос о первых годах после
переворота,— мы поставили себе цели в рамках
разумных сроков».

Это—программа. Но реальность оказалась
иной. Созданный Торрихосом механизм военной
власти вышел из-под контроля. Джинн вырвался из
бутылки.

«Как политическая фигура, Омар Торрихос был
настолько выше своего окружения, что при нем все
как бы находились в тени,— вспоминает человек,
хорошо знавший генерала.— Он был выше не толь-
ко отдельных людей, но и государственных учре-
ждений. При нем сформировался стиль в политике,
когда один человек решал вопросы национальной
важности за целые министерства и в целом за госу-
дарство. В результате все политические институты
при Торрихосе были ослаблены, единственный, ко-
торый набрал силу и непропорционально развился,
это—армия...»
Даже незначительные действия генерала впо-
следствии приобрели серьезное значение. Сесар Род-
ригес был не просто одним из пилотов Торрихоса, а
кем-то вроде «вожака стаи соколов», ему доверяли
особо ответственные и секретные миссии. Несколь-
ко лет спустя, когда Родригеса «унаследовал» Норь-
ега, с ним познакомился американский контрабан-
дист Стивен Кэлиш. Давая показания американско-
му суду, он так описал свою первую встречу с
Родригесом: «Меня доставили в офис Сесара Родри-
геса. У него была впечатляющая штаб-квартира,
занимавшая два этажа в «Банко де Бостон». Пора-
жали возможности Родригеса. В мой первый визит в
его офис я познакомился с адвокатами, банкирами,
правительственными служащими...»

По некоторым данным, Родригес вместе с Энри-
ке Претельтом и Норьегой владел фирмой «Серви-
сное туристикос». Компания располагала несколь-
кими самолетами, которые сдавала в аренду прави-
тельству и силам национальной обороны. Интерес-
но, что Сесар Родригес, будучи частным лицом,
некоторое время возглавлял государственную авиа-
компанию «Аэроперлас», совершавшую рейсы на
остров Контадора.

Еще от Родригеса остался ... реактивный самолет
стоимостью более двух миллионов долларов.
Самолет был приписан к частной авиакомпании,
легальным представителем которой был в то время
майор Паскуаль Гонсалес, начальник департамента
гражданской авиации. Повышенный в чине, Гонса-
лес затем возглавил гражданскую авиацию Пана-
мы...

После эксгумации трупов в Медельине тела Род-
ригеса и Паредеса были кремированы, прах захоро-
нен в Панаме. Три года спустя в Боготе я встретился
с известным колумбийским журналистом Игнасио
Гомесом, возглавляющим отдел специальных рас-
следований газеты «Эспектадор». Профессиональ-
ные интересы Гомеса определяются одним словом:
мафия. Это неудивительно, газета «Эспектадор» за-
нимает первое место среди колумбийских средств
массовой информации по числу покушений на ее
сотрудников. Я попросил Игнасио вспомнить, что
ему известно об убийстве панамцев в Медельине.
Поначалу мой вопрос не вызвал никакого энтузиаз-
ма, в Колумбии слишком много убийств, и дело,
которое меня интересовало, явно не принадлежало к
числу сенсационных. Тогда я стал рассказывать все,
что мне известно об обстоятельствах происшедше-
го, случайно упомянув имя владельца небоскреба
«Банко де Бостон», где размещался офис Родригеса.

— Как? Сауль Малька владеет этим зданием?—
оживился Игнасио Гомес.—Тогда все становится на
свои места. Братья Малька—это «картель Кали»,
главный конкурент и смертельный враг «медельин-
ского картеля». В 1986 году, когда убили панамцев,
между двумя картелями как раз началась война, не
прекращающаяся до сих пор. Если верить сообще-
ниям газет, уверявших, что панамцев ухлопал «ме-
дельинский картель», если учитывать, что убитые
явно имели отношение к наркотикам, то вот тебе
разгадка головоломки: их убили за то, что они вели
дела с «картелем Кали». Едва ли это простое совпа-
дение, что офис Родригеса располагался в здании,
принадлежащем Саулю.

Прожив почти четыре года в Панаме, я перестал
верить в легкие объяснения чего бы то ни было.
Думаю, версия Игнасио Гомеса — лишь одно из
возможных объяснений преступления. Другая при-
надлежит отцу одного из убитых, генералу Пареде-
су. Он утверждает, что приказ об убийстве его сына
и Родригеса отдал генерал Норьега. Кстати, всего за
две недели до преступления в Медельине Норьега
побывал в Колумбии, что, правда, само по себе еще
ничего не доказывает.

Но кто бы ни был виновен в гибели Сесара
Родригеса, суть дела не меняется. Из хорошо опла-
чиваемого летчика он превратился в подпольного
миллионера, действовавшего в масштабе страны и
от имени страны. «Капитан-Яд»—так называли его
в последние годы — счел себя настолько сильным,
что решил, будто может действовать независимо от
военной верхушки. Он явно переоценил свои силы.
«Республика
племянников»

... Ненависть, зависть, амбиции
разделяют граждан; с жаром ведутся
политические баталии, но не для того,
чтобы восторжествовали принципы, а
с целью потопить или возвысить
отдельных людей или группу;
общественное спокойствие,
необходимое каждому гражданину,
чтобы наслаждаться благополучием,
дарованным судьбой или трудом, нам
неизвестно; мы живем болезненной
жизнью; кризис - наше нормальное
состояние...

Из инаугура*о«нон речи
президента Колумбии Хосе Маррокина,
7.8.1898 г.

Пойдем познакомлю тебя с одним чело-
веком,— с улыбкой сказала Итсель.—
Это врач, он принимал всех моих де-
тей.

Это был Родерик Эскивель. Следуя
примеру Итсель, я назвал его «доктором». Еще
полгода назад он был вице-президентом Панамы.
Высокий седой господин с любопытством разгляды-
вал меня, нарушившего сразу два абсолютно незы-
блемых правила «Клуб-Уньон». Впервые коммунист
поднимался по ступеням этой святая святых
панамской аристократии. Впервые в «Клуб-Уньон»
входил советский человек.

«Клуб-Уньон», острит американская «Уолл-
стрит джорнэл»,—это любимый «детский сад» па-
намской элиты.

У входа в клуб на блестящей доске объявлений в
тот вечер красовалось: «ЛА-ПЕРЕСТРОЙКА». Ас-
социация предпринимателей пригласила меня вы-
ступить именно на эту тему. Из подъезжавших ли-
музинов выходили пары в вечерних костюмах, зна-
комились с программой и, странно улыбаясь, под-
нимались по лестнице. На некоторых лицах было
выражение мазохиста-новичка, который только что
причинил себе сильную боль и пытается разобрать-
ся в ощущениях.

Был август 1988 года. В мире происходили ко-
лоссальные перемены, мир менялся. Рушились идео-
логические заслоны, отпадали табу и запреты. Но
представить себе выступление советского журнали-
ста в «Клуб-Уньон» — это было еще немыслимо,
что-то вроде крушения Берлинской стены в центре
Панамы.

В потоке людей, поднимавшихся по лестнице, я
видел многих, которые принесли с собой книгу
М.С. Горбачева «Перестройка». Из книг торчали
закладки.

— Где хотите сесть?—спросил меня председа-
тель ассоциации предпринимателей Роберто Бренес.
Я развел руками: «Где командует капитан, не ко-
мандует матрос». Известная испанская пословица
вызвала болезненную реакцию моего собеседника:
«У нас тут не командуют капитаны. И майоры тоже
не командуют»,—сказал он, нервно засмеявшись, и
подвел меня к столу, где перед каждым стулом
стояли именные таблички.

Люди рассаживались, выкладывая перед собой
экземпляр книги Горбачева. Банкетный зал «Клуб-
Уньон» чем-то смахивал на институтскую ауди-
торию.

За ужином, предшествовавшим по традиции клу-
ба выступлению (традиция выверена десятилетия-
ми: нельзя выступать на голодный желудок, все
будут думать о еде; нельзя во время ужина —
мешаешь пищеварению и внимание расслаблено, а
после—в самый раз, все насытились, наобщались,
отчего и не послушать?), разговор не клеился. При-
сутствие постороннего сковывало хозяев. Неожи-
данно в общей неловкой тишине Луис Морено, мил-
лионер, бывший управляющий панамским отделе-
нием «Чейз Манхэттен Бэнк», вспомнил, что нака-
нуне он прочел книгу покойного архиепископа Па-
намы монсеньора Клавеля. В ней говорится, что нет
ничего опаснее для Панамы, чем изощренное ком-
мунистическое проникновение. Луис Морено сидел
как раз напротив меня, а за моей спиной помещался
1§4 геР$ «Клуб-Уньон». «Вы знаете,— говорю,—я ду-
маю, монсеньор прав». За соседними столами пре-
кратился звон приборов. «Если уж в «Клуб-Уньон»
ужинает советский, да еще за одним столом с Лучо
Морено...»

Раздался хохот. Люди смеялись, с их лиц сходи-
ла напряженность: «Он шутит. Он—как мы». Я
вдруг понял, что не только им приходилось преодо-
левать предубежденность, но и мне в не меньшей
степени. Это собрание чопорных господ, с их ар-
хаичными консервативными нравами, их женами,
усыпанными бриллиантами,— просто люди. И они
еще тем на нас похожи, что десятилетиями культи-
вировали собственную изолированность; мы—от
мира, они — в собственной стране. Впрочем, в отли-
чие от нас они при этом испытывали гораздо мень-
ше неудобств.

В зале сидели наследники «республики пле-
мянников»—двадцати семейств, которые в течение
полувека управляли Панамой, а в последние двад-
цать лет насильственно от этого привычного дела
отстранены. Банкиры и промышленники, инженеры-
электронщики, унаследовавшие крупные состояния
и обучавшиеся в США и Европе, издатели оппози-
ционных газет и интеллектуалы. Все те, кого в наро-
де именуют презрительным термином «рабиблан-
кос», «белохвостики». Среди моих панамских друзей
и знакомых «рабибланкос» никогда не было, и
потому взгляд на них — это взгляд человека со сто-
роны. Предубежденный, а в чем-то и окарикатурен-
ный. Как-то я наткнулся на мнение Торрихоса о
панамской олигархии, и оно показалось точным:
они, говорил генерал, в изгнании не в Майами (куда
он их ссылал), а в Панаме. Все их интересы, культу-
ра, язык остались там. Здесь у них лишь магазины,
бизнес, а это нельзя назвать родиной.

И еще генерал говорил: «Пусть господа коммер-
санты знают ... что гимн Родины нельзя путать со
звоном кассовых аппаратов».

Как бы все было просто, если бы можно было
всех развести по углам, как боксеров, и навесить
ярлыки: в красном углу такой-то, в синем — такой-
то, такой упрощенный взгляд до сих пор присутст-
вует в нашей оценке событий в Панаме. Если оли-
гархия— то «продажная», если консерваторы—то
«реакционные». Мы меняем свои представления об
американцах, европейцах, японцах, но почти ничего
не меняется в наших представлениях о малых стра-
нах. Здесь по-прежнему все просто и ясно: для
одних—гимн Родины, для других — звон кассовых
аппаратов. Эти представления соответствуют уров-
ню сознания секты манихеев во времена Христа.
Для манихеев есть лишь черная ночь и белый свет.
Такое сознание историки называют «манихейским
мифом».

Но все же, что это такое, панамские «раби-
бланкос»?

Помню первый вечер в Панаме. Едем по тесному
от машин старому городу. Облупившиеся фасады
старых каменных домов, балконы в испанском сти-
ле, с которых слезла краска,— все это вечером, пре-
ображенное светом фар и уличных фонарей, кажется
таинственным, привлекательным. Очень интересно
смотреть на незнакомый город, в котором пред-
стоит прожить несколько лет.

Толпа — поток машин выдавил ее с асфальта
авениды, прижал на узких тротуарах к стенам
домов—раскованная, шумная. Масса неоновых вы-
весок, какие-то лавки еще работают; яркий свет
внутри обувного магазина, женщина примеряет бо-
соножки, мальчишка-посыльный тащит на голове
коробки с обувью. Несмотря на поздний час, повсю-
ду дети.

Бывший аристократический район Сан-Фелипе
сейчас один из самых бедных.

«Раньше здесь жили «рабибланкос»,—сообщает
мой спутник, полагая, что слово мне известно. Впо-
следствии часто придется сталкиваться с этой наи-
вной уверенностью панамцев: а на самом деле для
столь малой страны здесь, пожалуй, слишком много
понятий и терминов, которых не найдешь ни в
одном толковом словаре испанского языка; их не
понимают не только иноязычные иностранцы, но и
жители соседних государств. У панамцев вызывает
искреннее удивление, если спрашиваешь значение
какого-нибудь слова или выражения; а меня ничуть
не меньше удивило, что средний панамец очень
186 часто не может толково объяснить что к чему. Го-
ворят, что все эти словечки появились «с незапамят-

ных времен».

Применительно к Панаме незапамятные времена
начались 3 ноября 1903 года. Видимо, в коллекти-
вном сознании граждан молодой республики су-
ществует стремление продлить век своей государст-
венности. Ничего странного в этом нет, если вспом-

нить страсть североамериканцев всему давать ста-
рые английские, шотландские, ирландские названия.

Ну а «рабибланкос», как уже говорилось, в пере-
воде означает «белохвостики». В панамской сельве,
там, где она еще сохранилась, водится серый кро-
лик. Есть его очень редкая разновидность—с белым
хвостом. Вот откуда идут «белохвостики». «Раби-
бланкос»—значит «непохожие на других», что-то
вроде «белой вороны», а еще точнее — «белой

кости».

Панамская «белая кость»—это потомки отцов-
основателей республики. Травмированные потомки
ущемленных в национальной гордости отцов. Когда
Панама отделяется от Колумбии, она фактически
становится протекторатом Соединенных Штатов.
Американцы, говаривал Торрихос, повели себя как
повивальная бабка, которая, приняв роды, решила
оставить себе ребенка. С тех пор панамцам запре-
щалось: иметь свою армию, печатать свои дене-
жные знаки, полностью распоряжаться своей терри-
торией, считать своим Панамский канал. Единст-
венное, что не возбранялось и даже поощрялось.—
это зарабатывать деньги.

«Соединенные Штаты во имя «прогресса и мира»
сочли для себя вправе сделать из нашей страны
«образцовую республику» в Латинской Америке,—
считает панамский исследователь Селестино Андрес
Ара ус.— Но было бы исторической близорукостью
считать американцев единственными виновниками
создавшейся ситуации. На протяжении первых трех
десятилетий века мы во многих случаях выступали в
роли «соучастника»...»

Первые «соучастники»—это «рабибланкос».
Американцы правят, олигархические правительства
Панамы администрируют страну. Проще всего бы-
ло бы назвать их за это «предателями», как и посту-
пают восемь десятилетий спустя другие «соучастни-
ки», те, кто (тоже во имя идеалов!) администрирует
страну, управляемую военными. Но это было бы
слишком просто.

Посмотрим на соседей Панамы. Разве их прави-
тельства были большими хозяевами своих стран,
чем панамские? До второй мировой войны это клас-
сические «банановые республики», где власть при-
надлежит американским банановым компаниям.
Панамское своеобразие в том, что здесь зависи-
мость от США более прямая. Канал—государ-
ственное предприятие Соединенных Штатов. Вот
почему зону канала постоянно оккупируют амери-
канские войска, и военные базы здесь создают по
той же причине.

Американцы исходили из «естественного права»
на Панамский перешеек, так как они в нем нужда-
лись. Панамская олигархия исходила из «естествен-
ного права» администрировать свою страну в тех
рамках, которые установлены по праву сильного.

Еще в 1848 году французский консул в Панаме
писал о местной олигархии как о «камарилье, объ-
единенной семейными узами». Эта группа контро-
лировала богатства и ту часть политической власти,
которую ей оставляло центральное правительство
Колумбии. С приходом американцев в Панаму этот
принцип повторился, только и всего.

Зависимость — такой же постоянный фактор па-
намской политики, как транзитность—ее геогра-
фии. Со времен колонии панамская буржуазия учит-
ся мириться с первым фактором, извлекая макси-
мальную выгоду из второго. Ее власть по преиму-
ществу экономическая, даже в тот период, с 1903 по
1968 год, когда она контролирует свои правительст-
ва. Это ограниченная и разделенная власть. Но
историческая тенденция «рабибланкос»—тен-
денция к соединению двух половинок «яблока».
Когда военный режим устанавливает новые правила
игры с американцами, добившись новых договоров
о канале, а значит, большей независимости для
страны, олигархия с новой силой устремляется к
власти. Впервые появляется реальная возможность
не администрировать, а править. Так военный ре-
жим в самой своей сердцевине несет зародыш собст-
венного падения.
Первый президент Панамы, Мануэль Амадор,
колумбиец по происхождению, был женат на колум-
бийской даме из аристократической семьи Де ла
Осса. Он состоял в родстве с семействами Диас,
Лефевре, Роблес Мендес. Все они дадут будущих
президентов Панамы. В свою очередь Диасы —
родственники семей Ариас, Аросемена, Бойд, Ча-
нис, Де ла Гуардиа, Хименес, Обальдиа, Ремон. Из
этих семей также выйдут президенты республики, из
некоторых —по нескольку. Список гораздо длиннее,
но остановимся на этом. Всего двадцать семей,
управлявших 65 лет Панамой, и все находятся в
родственных связях. Все племянники, двоюродные
племянники, дяди и тети. «Республика племянни-
ков». Одна большая разветвленная семья занимает
ключевые посты в государстве. По сути дела, речь
идет о семейной фирме.

Критики Торрихоса из числа левых интеллектуа-
лов любят повторять, что его главной ошибкой
было лишение олигархии политической власти при
сохранении за ней власти экономической. На самом
деле все обстояло не совсем так. Военные действи-
тельно потеснили «рабибланкос», но не вытеснили
их полностью из политики. Мне всегда было не-

множко странно покупать в панамском магазине
сахар, на пакетах которого выведено название фир-
мы и имя: Родольфо Чиари. Это имя многолетнего
министра внутренних дел, принадлежащего к одной
из олигархических семей, что не мешало ему вхо-
дить в правительство, контролируемое военными.
Правда, речь идет уже о последних годах военного
режима.

Происходит интересный процесс. По мере того
как военные добиваются все большей квоты незави-
симости от американцев в управлении страной, по
мере того как пирог власти увеличивается, к ней
получают доступ все больше представителей оли-
гархии. В 1985 году военные, свергнув президента
Николаса Ардито Барлетту, впервые с 1968 года
приводят к власти олигархического президента
Дельвалье. Не только сам Дельвалье представляет
клан миллионеров-сахарозаводчиков, но он еще же-
нат на Мариэле Диас, происходящей из семьи, дав-
шей Панаме двух президентов во времена «респу-
блики племянников». Тогда же министром внутрен-
них дел становится Чиари. А в экономике — все
наоборот: здесь военные и связанные с ними группы
гражданских предпринимателей, выходцы из сред-
него сословия, теснят традиционную олигархию.
Власть политическая и власть экономическая сра-
щиваются, и уже труднее разобрать кто есть кто.
Так, едешь по району Альтос де Гольф, и дома
«рабибланкос» мирно соседствуют с домами выс-
ших офицеров.

Тем временем под сенью «революционного про-
цесса» формируется новая «республика племянни-
ков». В первые годы режима это еще не так заметно.
Но со смертью Торрихоса выясняется, например,
что все его многочисленные братья и сестры, пле-
мянники, а также и более далекие родственники
пристроены либо на панамской дипломатической
службе, либо в парламенте, либо в правительстве.
Не отстали от него и остальные высшие офицеры:
читаешь, например, дипломатический реестр панам-
ского МИДа—будто забираешься в дебри генеало-
гии важных чинов генштаба. Ну а уж когда полко-
вник Каль назначает собственную жену Эфихению
начальницей почт и телеграфов, это сущая малость.
Уволили полковника в отставку, а жена его продол-
жает трудиться на ниве почтовых отправлений.

С современным вариантом «республики племян-
ников» я столкнулся в первые же дни в Панаме.
Надо было арендовать квартиру. Делается это через
посредников. Их называют «бегунами». У каждого
«бегуна» свой список квартир и домов. Вначале
подбираешь квартиру, а потом уже, при подписании
контракта, знакомишься с ее хозяином. В моем
случае им оказался некто Эдисон Диас. Запомни-
лась смешная деталь. Диас курил одну сигарету за
другой, прикуривая, бормотал: «Глупый порок».
Еще он сообщил, что очень рад иметь дело с совет-
ским журналистом, потому что сам недолго учился
в Москве, но климат ему не подошел, он стал болеть
и вернулся. «Холодно слишком у вас».

Только через полтора года, когда в Панаме на-
чался кризис и газеты стали поливать грязью полко-
вника Роберто Диаса, я узнал, что Эдисон—его
190 родной брат. Сам он никогда мне об этом не гово-
рил. Я, правда, знал, что когда-то он был консулом
в Сингапуре. Однажды он пришел со своей секретар-
шей. «Помнишь,— говорил он ей,—этот диван, на
котором я сижу, он стоял в моем кабинете в
Сингапуре...»

Эта поразившая меня деталь была упомянута
вскользь, как нечто само собой разумеющееся: чело-
век, находящийся на государственной службе, не
должен стесняться общепринятыми рамками мо-
рали.

«Знаешь, как я поступал, когда был стеснен в
деньгах?— вспомнил он в другой раз.— Приходит
ко мне, скажем, сингапурский бизнесмен. Что это за
валюта такая у вас в Панаме, бальбоа? Каков ее
курс к доллару? Вижу, этому азиату и невдомек, что
курса не существует, бальбоа и доллар — одно и то
же. Ну и, смотря по обстоятельствам, я сам назна-
чал курс: иногда один к полутора, а бывало, и один
к двум...»

Где как, а в Панаме, специализирующейся на
предоставлении международных услуг, место консу-
ла или посла — золотое дно. При средних способно-
стях человек за несколько лет становится миллионе-
ром. У консулов два главных занятия: продавать
панамский флаг на иностранные корабли и содейст-
вовать созданию «панамских» акционерных об-
ществ. Он выступает сразу в двух лицах: от сих до
сих представляет правительство, дальше — «оказы-
вает личную услугу», выступая как частное лицо и
соответственно получая за это гонорар, который
может превышать сумму сделки. Этот узаконенный
грабеж не есть нечто, изобретенное военными. Про-
сто при них роль Панамы как международного
центра множественных услуг возросла, соответст-
венно возросли и дивиденды.

Новые миллионеры возвращаются в страну, и
им надо пустить в оборот свои капиталы. Когда-то
большинство нынешних олигархов сколотили свои
состояния на торговле недвижимостью. В начале
века гордое ныне семейство Ариасов владело квар-
талами трущоб в самых нищих районах города. У
нынешнего поколения миллионеров нет времени со-
бирать капиталы по центу. Им надо сразу пустить в
оборот сотни тысяч. Один из выходов — при-
обретение контор по торговле недвижимостью. В
начале 1986 года строительный бизнес процветал,
как никакой другой. За несколько месяцев в лучшем
районе вырастало высотное здание. Банковский
центр и жилой привилегированный квартал Паи-
тилья уже сравнивали с Майами. Так обретала
плоть новая «республика племянников».

И тут разразился кризис.

«Один из способов понять политические ката-

клизмы, происходящие здесь, это посмотреть на них
через семейную призму. Политические конвульсии,
как правило, имеют провинциальный привкус. Они
сталкивают родственников и друзей и варятся в
соусе слухов и скандалов...» Это из корреспонден-
ции в «Уолл-стрит джорнэл». По мнению американ-
ского журналиста, президент Дельвалье попытался
сместить генерала Норьегу не из принципиальных
соображений, а под давлением родственников и дру-
зей. Кстати, в те дни февраля — марта 1988 года,
помнится, по Панаме ходила острота: говорили,
Дельвалье страдает «комплексом диабетика», на
все, что происходит, он смотрит с точки зрения
«сахара» — как крупнейший в стране производитель
этого продукта.

«Большинство членов семьи Дельвалье и его
друзей,— пишет американец,— ненавидят генерала и
его последователей, считая их низшим социальным
сословием... До сих пор в «Клуб-Уньон» не вхож
никто из панамских офицеров. Здесь продолжает
действовать неписаное правило, запрещающее вход
«чужакам»...»

Дальше в статье рассказывается, что в период
недолгого президентства Дельвалье его традицион-
ные друзья находились одновременно и в прави-
тельстве, и в оппозиции. Скажем, один член олигар-
хической семьи работает в министерстве, а другие
владеют сетью универмагов. Но и тот брат, что
работает в министерстве, тоже акционер фирмы.
Два брата хотят объявить забастовку, осуждающую
политику правительства, третий брат голосует про-
тив нее, но забастовка все равно объявляется, пото-
му что он в меньшинстве на семейном совете. Про-
тиворечия зашли настолько далеко, что семья не
собралась вместе на рождество. Впрочем, когда
«Мост мира, сердце
Вселенной»

Мосг Америк, чсрскию -
тый через Панамский ка-
нал, не только служит
символической границей
между Южной Америкой и
Америкой Центральной и
Северной. Он отделяет
столицу от остальной стра-
ны. о которой столичный
житель скажет: «Там, за
мостом».

Трудно найти что-либо об-
щее между «золотой ми-
лей» банковского центра
и джунглями провинции
Дарьей, курортным остро-
вом Контадора и архипе-
лагом Сан-Блас. Между
ними и нет ничего общего,
кроме одного: все это —
многоликая страна панам-
цев. та, что выглядит точ-
кой на перекрестке миро-
вых путей.


— Город М1МКШ1ЮЯ — снобо йп1я юна к>р>»в.1н Колона. За се (клониро-
ванным набором — юрод |рмиоб. мссь жмв)1 «с. кю рабо1ас) в юнс




— Вот Панамский канал,
а во г — «страна )а мос-
том»

— Сельская идиллии, цер-
ковь а । орах Сора
— Поселок Ла-Пальма при падении реки Т)ира  Тихни океан.
Здесь жимх  индейцы чокоэ

— О былой славе ярмарок Порюбсло напоминает таверна «Покера
пирата Мор«аиа». По преданию, прах ннрасз, ра л рабишис! о Пор1обсло,
покой 1 ся н волах талива



— Москва панамская и се оби1й1С.1И
Карнавал и
политика

На Вна-Эспаиья, главном
проспекте с голицы, я сни-
мал и карнавал, н поли-
тические манифестации.
Праздник и потрясение,
фарс и трагедия — все про-
исходит здесь, на «пятач-
ке» в несколько сот ме-
тров. Одно место, тс же
актеры в комедии и в дра-
ме. Зачаст)>о и маскарад-
ные костюмы те же. Поли-
тики похожи на ряженых.
Ряженые высмеивают тю-
ли тиков.

Впялитесь в ли лица.








— Май 19Х9-Ю, ирон. 1<м> скис выборы. Нс* нсрсиу«а । к бы кандида г он

— Генерил Торрихос, основа в ель режима
— Мавюлсй с очанками пакой-
ши о . и» I ср л охраняю] чс!ырс
чржишых один

— Фр\К1М ня Iснсра.и»: нее, кроме ананасов...

— Со.1.1а1ы присн! аил ни верное и» Норко с


Норьега сверг Дельвалье, все три брата оказались в
оппозиции. «Теперь в правительстве остались лишь
люди низших сословий»,— прокомментировал аме-
риканскому журналисту ситуацию один видный
оппозиционер.

Панамцы говорят: «Пуэбло чико, инфьерно
гранде». Лучше всего переводить эту пословицу не
целиком, а по словам. «Пуэбло»—это и народ, и
поселок. «Инфьерно» — ад, «чико» — маленький,
«гранде» — большой. Что-то вроде «мала деревня —
ад велик». Это очень распространенный взгляд са-
мих панамцев на себя. Скажут, ненаучный взгляд.
Но вот Гильермо Кастро, один из виднейших па-
намских социологов, так не считает. «Моя мать,—
говорит он,— когда слышит имя незнакомого чело-
века, всегда спрашивает, чей он сын и на ком женат.
Ты можешь смеяться, но эти родственные связи для
нас многое объясняют». Да, в сложнейшем и пе-
стром клубке панамских противоречий одна из са-
мых длинных, да и самых прочных нитей — нить
«семейная».

Фейхтвангер как-то заметил: «Мое стремление к
остроте и точности выражения заставляет меня в
случае, если один скажет, что сейчас холодно, а
другой — что жарко, посмотреть на термометр и
сказать: «Господа, сейчас плюс девятнадцать граду-
сов по Цельсию»...» Нет, не скажешь так в Панаме.
В стране, обходящейся без прогнозов погоды, го-
ворят именно: жарко, холодно. Так и в политике.
Ничто не однозначно, не определенно.

В президентство Дельвалье оппозиционная газе-
та «Пренса» ежедневно обливала грязью режим и
самого президента. Но Дельвалье почему-то не про-
тивился попыткам закрыть «Пренсу». Оказалось,
что у него и у издателя газеты Роберта Эйсенмана —
общие племянники. Возможно, правда, это не
единственное объяснение.

Главная газета страны, «Эстрелья де Панама», и
по сей день издается дедовским способом, в редак-
ции нет даже электрических машинок. А бульвар-
ный листок «Ультимас нотисиас», который никто не
читает, полностью компьютеризирован. Почему
так? Все просто: брат издателя «Ультимас
нотисиас» — один из руководителей генштаба, под-
полковник Кастрехон.

В 1988 году была опубликована любопытнейшая
статистика панамского МИДа. Из 191 панамского
дипломата, работавшего в США, ни один не был
профессионалом, из 181 в Западной Европе только
10—дипломированные специалисты. А кто же
остальные? Братья, сестры, племянники, друзья...
Сведения были опубликованы всего за месяц до
падения правительства Дельвалье. Самым непос-
редственным следствием этого стала эпидемия «пре-
дательств» в посольствах.

Вспоминаю сцену по телевидению. Два малень-

ких панамца стоят перед камерами операторов.
Один, новый посол в Вашингтоне, протянул руку,
другой свою демонстративно сунул за спину. Посто-
яли и разошлись, но бывший посланник, «человек
Дельвалье» Соса, так и остался представлять в Ва-
шингтоне уже несуществующее правительство, ко-
торое, впрочем, американцы и признавали. Тем вре-
менем президент Дельвалье скрывается на амери-
канской базе в районе Панамского канала.

В те дни из Америки и Европы поступали сведе-
ния о все новых и новых «предательствах», иногда
даже списками. Подал в отставку представитель в
ООН. В нескольких миссиях возникла проблема
двойного представительства, потому что старые
функционеры не хотели уходить, а новых они не
пускали.

Каким замечательным консулом был в США
Гарсиа де Паредес! Этот бывший директор институ-
та по туризму прославился в свое время тем, что
организовал рекламную кампанию «Май нейм из
Пэнема». Она не сходила с телеэкрана вплоть до
начала кризиса. Маленькая фольклорная Панама
представала в рекламном ролике именно такой, ка-
кой ее хотел бы увидеть американский турист: чуд-
ные пляжи, живописные развалины, уютные бары и
услужливое население. И все это в сопровождении
веселой песенки, которая опять же для удобства
понимания исполнялась по-английски. «Мое имя —
Панама». Но и консул изменил. Тут же верные
Норьеге газеты стали отзываться о нем, как об
194 <<о^мочившемся верблюде».
На память о лучших днях «верблюда» храню
рекламную брошюрку, составленную под его руко-
водством и названную, разумеется, «Май нейм из
Пэнема». Там десять «пакетов» знакомства со стра-
ной: «Меня зовут Панама, а вот как лучше всего
меня узнать». Читаем первый «пакет»: знакомство
за 4 дня и три ночи. «Первый день. Прилет и госте-
приимство в аэропорту, поездка в гостиницу. Вече-
ром желающие идут в казино. Второй день. Он
забит до предела и начинается утренним визитом в
интригующий музей Панамского Человека. Вы так-
же посетите дворец конвенций АТЛАПА, где увиди-
те захватывающий фильм, а затем совершите эк-
скурсию по современной Панаме с посещением бан-
ковского центра. Во второй половине отдых, бас-
сейн или прогулка по городским магазинам. Третий
день. Он начинается с визита на Панамский канал,
затем вы осмотрите колониальный город и руины
Старой Панамы. Вечером насладитесь чудесным на-
циональным ужином. Четвертый день. Поездка в
аэропорт и отбытие на родину».

Ей-богу, странно: такой патриот — «обмо-
чившийся верблюд».

Но самым зрелищным был процесс изгнания
предателя-посла из Лондона и въезд нового посла
Аранго, личного друга генерала Норьеги. Старый
посол не пускал нового. Тогда господин Аранго
нанял частное английское агентство. Подогнали
«лэндровер» к зданию консульства. «Джип» вышиб

стеклянные двери, в здание ворвались молодцы с

тяжелыми молотками, и через несколько минут от-
туда уже выбегали перепуганные секретарши и
функционеры мятежного представительства.

Стиль представления МИДа Великобритании

контрастировал с экстравагантным поведением тро-
пического посла: «Различие точек зрения не должно
выплескиваться на улицы Лондона». Панамские га-
зеты объявили Аранго героем и националистом.

Итак, одних «племянников» поменяли на других.
На этом кризис посольств временно приостановил-
ся. В дальнейшем изменяли уже не дюжинами, а

поодиночке.

Панама — в определенном смысле страна типич-

ная: каждый реформатор претендует здесь на то
что создает нечто новое. На самом деле он повто-
ряет забытое старое. Военные приходят к власти,
объявляют, что с «республикой племянников» по-
кончено, отныне начинается «революционный про-
цесс». Нов конечном счете создают на месте старой
новую республику — правда, опять же племянников,
но на этот раз собственных. Военные отстраняют от
власти старую олигархию и — создают новую, соб-
ственную, ничем не лучше прежней.

Но все же есть кое-что новое под луной, о фазах
которой, как мы помним, методично, изо дня в
день, информирует «Эстрелья де Панама». За два
десятилетия военного режима возникло целое поко-
ление «лишних людей», насильственно отторгнутых
от своего традиционного занятия — администри-
ровать Панаму. Отпрыски лучших панамских семей
оказались не у дел. В доброе старое время они
естественно вошли бы в политику и заняли бы в ней
ключевые места. Но они вынужденно выбирают
другое поприще. В деньгах недостатка нет. Сыновья
Ариасов и Де ла Гуардиа, Майолей и Хименесов
учатся в лучших зарубежных университетах, при-
обретают профессии и работают по профессии, чего
никогда не происходило с их отцами и дедами. Они
приобщаются к мировой культуре, к современным
знаниям. Они модернизируют свои фирмы, архаич-
ный семейный бизнес начинает идти в ногу со време-
нем. Эффективно управляя своими предприятиями,
они с раздражением замечают, насколько неэффек-
тивно управляется государство. А в Панаме не се-
годня возникло представление: кто умеет вести
большую политику, тот справится и с большим
бизнесом. И наоборот: плохой бизнесмен — плохой
политик.

Но за два десятилетия не только эти перемены
произошли. Образование в Панаме, бывшее когда-
то элитарным, демократизируется. Сейчас в панам-
ском Национальном университете обучается в два
раза больше студентов, чем в Московском. За два
десятилетия возникло целое сословие, которое при-
нято именовать в Панаме «средним классом». Это
инженеры и врачи, адвокаты и средние предприни-
матели, для которых демократизация образования
стала своего рода лифтом, поднявшим их на новый
этаж всего здания панамского общества. До перево-
рота 1968 года существовала принципиально отлич-
ная ситуация. Дом государства был одноэтажным:
первый этаж — «те, что наверху», и подвал — «те,
что внизу». Военный режим невольно выстроил но-
вый этаж, промежуточный. А поскольку фундамент
был на это не рассчитан, то добавление нового
этажа сделало здание более шатким.

Вся эта масса новых специалистов уже не до-
вольствуется возможностью зарабатывать деньги и
удобно жить в удобной благополучной стране. Она
хочет участвовать в управлении государством. Од-
нако кастовый характер новой «республики племян-
ников» не пускает их в коридоры власти. Так возни-
кает кризисная ситуация.

«Кризис в Панаме,—сказал мне как-то Гильермо
Кастро,—это повторение истории с Франкенштей-
ном: чудовище убивает своего создателя».

Когда-нибудь, когда страсти вокруг панамского
кризиса улягутся, когда появится возможность трез-
во оценить его причины и итоги, социологи и поли-
тики всерьез заинтересуются феноменом «крусады».
В июне 1987 года в Панаме возникло массовое
непартийное объединение оппозиционеров, которое
стало называться «гражданским крестовым похо-
дом за демократию», или коротко—«крусада». Это
феномен новый не только для Панамы, но и в целом
для Латинской Америки.

Именно потому, что он новый, «крусада» не
была понята. В мире, привыкшем наклеивать эти-
кетки на каждое явление, «крусаду» тотчас же отне-
сли к «крайне правым». Это верно лишь в том
смысле, что левой ее не назовешь. Так что этикетка

ничего не проясняет.

Прежде всего, это ненасильственное движение,
для Латинской Америки совершенно нетипичное:
здесь, если собираются вместе хотя бы два револю-
ционера, они начинают изготовлять зажигательную
смесь («коктейль Молотофф»), пожаром освещая
себе путь к светлому будущему. «Крусада» начинает
с того, что устраивает автомобильные караваны;
медленно, с ревом клаксонов, объезжают централь-
ные улицы столицы, в то время как пешие сторонни-
ки «похода», одетые в белые одежды, стоят на тро-
туарах и машут белыми платочками, а из окон
домов разбрасывают белую бумагу. Эта «револю-
ция «мерседесов» поразительно нелогична на пер-
вый взгляд. Ну что могут белые платочки против
слезоточивого газа спецчастей по разгону демон-
страций, обученных американцами и, как американ-
ские, именующихся «доберманами»? С белыми пла-
точками — на автоматы.

Однако нелогичные действия «крусады» оказы-
ваются вполне логичными и даже эффективными.
Военный режим, вероятно, предпочел бы насильст-
венные действия оппозиции, которые дали бы пред-
лог развязать репрессии. Но мирные демонстрации
нельзя расстрелять. Против автомобильных карава-
нов растерянные власти не придумали ничего луч-
шего, как... организовать собственные караваны.
Если в полдень улица принадлежит машинам оппо-
зиции, то в пять часов пополудни (и не раньше!)
выезжает караван сторонников правительства. Не
зная «расписания» караванов, их не отличить: те же
машины, те же флаги национальные. Разве что сто-
ронники правительства используют меньше белого
цвета. И это как раз противоестественно, потому
что в тропическую жару люди, как правило, одева-
ются в белое. А тут по политическим мотивам
сторонникам правительства белый цвет запрещен.
Норьегисты потеют в темных рубашках.

Шествия и манифестации проходят по Виа-
Эспанья — той самой Виа-Эспанья, по которой в
дни карнавала движется праздничное шествие. Все
эти белые платочки, ленты туалетной бумаги, све-
шивающиеся с небоскребов, похожих на рождест-
венскую елку в серпантине... И, как после карнавала,
манифестации оставляют после себя на Виа-Эспанья
груды мусора. Вот вам единство места и вот вам
единство действия. Почти классическое театральное
представление.

Успех (или неуспех) часто бывает связан с тем, в
какой мере действиям придана национальная фор-
ма. Самые продуманные экономические меры, са-
мые умные политические лозунги обречены на про-
вал, если они входят в противоречие с националь-
ным характером.

В этом смысле «крусада» тоже интересна. Ее
обычно рассматривали как выражение протеста
против властей наиболее радикальной части оппози-
ции. Мало кто заметил, что протест направлен не
только против режима, но и против традиционной
оппозиции. Это восстание нового поколения «респу-
блики племянников» против потерявших инициати-
ву политиков, которые на протяжении двадцати лет
ничего другого не делали, как жаловались на судьбу
и потихоньку совершали компромиссы с военными.
Жизнь при военном режиме в Панаме была удоб-
ной, и эти удобства коррумпировали не только ре-
жим, но и оппозиционеров. Новое поколение
антинорьегистов — это средних лет технократы, ко-
торые силой были отторгнуты от политики и пото-
му в меньшей степени несут вину за соглашательст-
во с режимом. Поэтому «крусада» выступает с вне-
партийных позиций, не блокируясь ни с одной из
оппозиционных партий. Именно поэтому выступле-
ние «крусады» было поддержано целым сосло-
вием — «средним классом». Политизированный, но
не участвующий в политике, этот класс считает се-
бя более подготовленным к управлению страной,
чем традиционные политики, с одной стороны, и чем
военный режим — с другой.
Ду лепета,
пристанище
человека

Первые записи в блокноте на острове
Тигре:

рыба — уа

юкка — мама

осьминог — кикыр
мама — нана.

Чтобы начать знакомство с людьми архипела-
га Сан-Блас, надо приплыть на лодке и вта-
щить ее на песчаный берег по чурбачкам,
шлепая босыми ногами по прозрачной голу-
бизне мелководья. И выдержать долгий пря-
мой взгляд женщины, оторвавшейся от шитья. И
дождаться, пока собаки перестанут лаять при твоем
появлении, а дети прятаться в хижины.

Осознание этих простых правил приличия при-
ходит позднее, как запоздалое чувство вины. Пото-
му что прибыл ты, конечно, на самолете, неся с
собой образ и запахи чуждого здесь мира, в мир, где
тебя не ждали. В ушах все еще шум моторов, перед
глазами картины, подсмотренные с небесной высо-
ты, райская красота изумрудных островов, вкра-
пленных в ровную синь океана. Каждый островок,
как драгоценный камень в изысканной оправе, окру-
жен бирюзовым кольцом отмели в барашках волн,
разбивающихся о рифы. Самолет-стрекозка переле-
тает с одного розового облачка на другое. Розовы-
ми, синими, бирюзовыми красками напоен мир. Да-
же шум самолета не нарушает вечной красоты при-
роды. Вот такой она была сто, пятьсот, многие
тысячи лет назад. Так же светило солнце. Таким же
синим был океан, зелеными пальмы, желтым песок.

Есть острова необитаемые и есть острова, где
человек обрел пристанище. Вдруг под крылом вы-
плывает серое пятно, голая земля, сплошь покрытая
хижинами с крышами из пальмовых листьев. Там —
вечнозеленое движение пальм, колеблемых вечным
морским ветром. Здесь — обретшие земные сроки
листья пальм, серые и невзрачные, неподвижные.
Под пальмовыми крышами люди. Ни единого зеле-
ного лоскутка, ни деревца; хижинам тесно, нагромо-
ждаясь одна на другую, они буквально распирают
островок.

До «открытия» Америки народ дуле владел мно-
гими землями Панамского перешейка и части совре-
менной Колумбии. Тогда эти земли назывались Ду-
ленега, и означало это — «Дом Человека». В пред-
ставлении аборигенов имя народа и слово «человек»
были синонимами, потому что, кроме дуле, других
людей тут не было. Пятьсот лет назад мир расши-
рился для одной части человечества, открывшей для
себя Новый Свет, и малую его частицу — Дуленега.
А для жителей Дуленега мир начал сужаться, по
мере того как завоеватели захватывали пядь за
пядью их земли. И вот уже народ именуют непонят-
ным ему словом «индейцы», а для того чтобы выде-
лить именно этих, конкретных индейцев из массы
им подобных, изобретено якобы «индейское» назва-
ние племени; куна. Их вытеснили со значительной
части земель на перешейке, а для многих и на клочке
«большой земли» не нашлось места. Их удел —
острова архипелага Сан-Блас. Ныне название Дуле-
нега переводят как «Пристанище Человека». На па-
намских картах оно именуется: «Индейская резер-
вация».

Сорокаминутный полет из столицы обрывается
стуком шасси о выбоины летной полосы. Вздымая
тучи пыли, самолет подруливает к убогому терми-
налу. Совсем недавно, когда вылетали из Панамы,

самолет казался крохотным, а пилот, занимая место

за штурвалом, приветствовал нас, восьмерых пасса-
жиров: «Доброе утро». Так ведет себя водитель

маршрутного такси. Сравнение еще потому верно
что подобные самолеты зовут «Аэротакси». Здесь,
на острове, все иначе: по сравнению с малостью
земного пространства, жилья человеческого, само-
лет огромен. Индианки в расшитых платьях, при-
крыв голову красными вышитыми платками, робко
теснятся у его жаркого металлического тела.

Одноэтажная хижина «аэропорта» украшена са-
модельными рисунками. Женщина в национальном
наряде. Самолет с непропорционально расположен-
ными крыльями. Красный лангуст. Над входом над-
пись: «Кампания АНСА летает в Панаму и на дру-
гие острова Сан-Бласа». После столицы, жители
которой простодушно убеждены, что Панама —
«мост мира, сердце Вселенной», любопытно ока-
заться на забытом богом острове Тигре, имеющем
собственную точку отсчета. По представлениям
островитян, центр Вселенной расположен именно
здесь, на песчаном, утрамбованном босыми ногами
клочке земли, а Панама — один из островов в
океане.

Идешь по песчаной, чисто выметенной улице,
меж бамбуковых хижин, и ощущаешь на себе сотни
взглядов невидимых в прохладной темноте людей.
Впереди день, в течение которого ты будешь выстав-
лен на обозрение, а сам не увидишь почти никого. С
заходом солнца положение поменяется. В кромеш-
ной тьме улицы, сквозь щели бамбуковых стен ты
будешь узнавать мир этих хижин, видеть колеблю-
щиеся в отблесках керосинок тени, упругие силуэты
гамаков.

Приезд чужого на остров Тигре против всякого
ожидания не производит на его обитателей ни ма-
лейшего эффекта. Никто не выходит навстречу, ка-
жется, ты никому здесь неинтересен. Но уже через
несколько часов понимаешь, что невозможно шагу
ступить, проронить слово, бросить взгляд, чтобы
это тотчас же не стало известным. В темноте бамбу-
ковых жилищ спокойно оценивают приезжего, при-
выкают к этой новой данности: вот приехал чужой,
«мериги».

Психология островного жителя, конечно, в нема-
лой степени определяется условиями его существо-
вания, оторванностью от внешнего мира. По тому,
202 как относятся к постороннему, можно кое-что по-
нять и в жизни аборигенов. На Гаити, например, я
был польщен, когда услышал о себе: «белый негр».
Из учебников истории я знал, что эта островная
республика восставших рабов начинала самоутвер-
ждаться именно с возвышения понятия «негр». Негр
стал не просто синонимом человека, но именно
человека особого, то есть гражданина Республики
Гаити. В этом смысле странновато звучащее «белый
негр» означает всего-навсего «чужестранец». Любо-
пытно, что это определение не имеет ничего общего
с цветом кожи приезжего. В равной степени оно
относится к европейскому журналисту и к темноко-
жему ямайскому коммерсанту.

У индейцев архипелага Сан-Блас—отношение
более дифференцированное. Обозначение «мериги»
употребляется лишь в отношении белых иностран-
цев и панамцев. Черного жителя Атлантического
побережья Панамы или выходца с Карибских
островов назовут «уага». Закрепленное в языке, раз-
личие это свидетельствует: для народа дуле проис-
хождение пришельца отнюдь не столь несуществен-
но, как это может показаться поначалу.

На каждое из этих маленьких открытий нужно
время. И терпение. «Индеец-куна,— говорил мне
знакомый американец, проживший с островитянами
лет двадцать,—имеет терпение дождаться, пока ко-
кос сам упадет на землю». В этом наблюдении нет и
тени порицания, скорее в нем заключено почтитель-
ное удивление и уважение к мудрости людей, не
пытающихся опередить естественный ход жизни.

Что касается времени, то это понятие, достаточ-
но неопределенное в тропиках, у индейцев вообще
трудноуловимо. Зато разница в течении времени
между большим городом и индейским поселком
ощущается сильнее, чем различие в одежде, образе
жизни, даже языке. Ни разу не доводилось видеть,
чтобы кто-то куда-то бежал или просто быстро шел,
спешил. Исключение составляют только дети.

Время у индейцев древнее ветра, солнца, моря.

Неожиданно почти текстуальное подтверждение
этому своему ощущению я нашел в трилогии Эдуар-
до Галеано «Память огня». Вот что он сообщает о
народе майя:
ЭдуардоГалеамо:

Время у майя родилось и получило имя, когда еще
не существовало небо, а земля не пробудилась.
Дни вышли с Востока и отправились в путь.

Первый день извлек из своего чрева небо и землю.

Второй день приставил лестницу туда, откуда идет
дождь.

Деянием третьего дня стали приливы и отливы и
множественность вещей.

По воле четвертого дня земля и небо склонились
друг к другу и повстречались.

Пятый день решил, чтобы все работали.

Из шестого дня родился первый свет...

Первые признаки расположения к приезжему вы-
кажут дети. Пройдет день, и пройдет ночь. И насту-
пит новый день, и вновь багровое солнце порозовит
барашки волн, падая в океан. Тогда стайка мальчи-
шек пробежит между домами и обязательно попа-
дется тебе на глаза, но еще издалека ты слышишь их
звонкие голоса, выкликающие для тебя по-испански
разученное:

— Пирожки по десять сентаво!

Испанский язык и «десять сентаво» — это мостик
к установлению контакта с чужаком.

Впрочем, пусть все идет по порядку, как было.

День первый.

Сойдя с самолета, я имел при себе не только
паспорт, никому здесь не нужный, но и нечто более
практичное — рекомендательное письмо от поэта
Аристеидеса Турпаны. Накануне, разговаривая с
Турпаной, я пытался выяснить, каково будет дейст-
вие этого послания. «Тебя поселят, помогут посе-
тить другие острова и ответят на твои вопросы,—
просто сказал он.— Не забудь захватить рис и
сахар».

— Как найти дом нужного мне человека?

— На острове все друг друга знают.

Слова Турпаны исполнились в точности. Первый
же встречный парень проводил меня в дом Эрасмо
Наваса, расположенный на противоположном конце
острова (восемьсот шагов). К тому же парень ока-
зался племянником Эрасмо. Жена хозяина, узнав,
что я от Турпаны, сказала: «Можно». Знаком было
показано, что можно внести сумку в хижину. Выну-
тые из сумки пакеты с сахаром, рисом и фасолью
встретили понимающий взгляд. Более знаками, чем
словами, было объяснено, что с этого момента пле-
мянник Эрасмо поступает в мое распоряжение в
качестве провожатого, переводчика и собеседника в
первые часы на острове.

Рассудительный и неплохо говорящий по-
испански, он начал с вопроса: «Вы еще не представ-
лялись сайле?»

Ему было отлично известно, что представиться
вождю, или сайле, у меня не было ни малейшей
возможности, тем более что парень был свидетелем
моих шагов на острове, начиная с первого. Я отве-
тил, что с сайлой не знаком, но хотел бы позна-

комиться.

К сайле мы шли не по центральной улице, а
задворками. С одной стороны хижины, с другой —
самодельные загоны для свиней, более напоминаю-
щие по размерам крольчатники. В каждом загончи-

ке, сооруженном из палок, помещалась серая щети-
нистая свинья. В некоторых «крольчатниках» мель-

кали красные косынки женщин, сыпавших корм,—
каждая своей свинье.

Сайла беззуб, морщинист, восседает на табурете.
Провожатый на своем языке изложил цель моего
визита, затем мне была предоставлена возможность
повторить то же самое по-испански. Сайла кивнул и
сказал: «Бьен», «Хорошо». После чего мы вышли.

Чучу Мартинес рассказывал, что на Грэма Грина
встреча с вождями кунов произвела неизгладимое
впечатление. По его словам, знаменитый англий-
ский писатель заявил: «Даже на приеме у королевы в
Букингемском дворце я не чувствовал такой тор-
жественности и величия». Может быть, именно по-
тому, что знакомство с сайлой представлялось мне
таким значительным актом, оно не произвело ожи-
даемого впечатления. Впрочем, мне трудно сравни-
вать, я не был в Букингемском дворце.

Далее мы кружили по острову между хижин, и во
мне все более укреплялось подозрение, что это жен-
ский остров. Кроме нашего «Пятницы» (кстати,
действительно была пятница), кроме сайлы и не-
скольких стариков и юношей, мужчин на острове не
было. Стараясь избегать нетактичных вопросов, я с
самого начала решил положиться на интуицию
своего спутника. И уже через некоторое время был
вознагражден объяснением.

Начал он издалека: «Вы заметили, что в хижинах
гамаки не вывешивают?» Я этого по понятным при-
чинам заметить не мог, потому что снаружи днем
ничего не видно, но все равно кивнул. «А что жен-
щины молы* не шьют — обратили внимание?» Я
опять кивнул. «Так вот, все это потому, что со
вчерашнего дня все мужчины на рубке леса, на
Большой Земле. А гамаки вывешивать или шить
иглой — плохая примета. Там, в лесу, может про-
изойти несчастье».

Большинство встреченных нами женщин одеты в
национальные расшитые платья, руки и ноги туго
оплетены нитями узорчатого бисера, в носу у каж-
дой золотое кольцо: у девушек или молодых жен-
щин оно меньше, у старух иногда достигает немы-
слимой величины. Только девочки носят длинные
волосы, женщины все коротко острижены. В боль-
шинстве случаев, выходя из хижины, женщина наки-
дывает красную либо желтую, с узорами, косынку.
На фоне серых, омытых дождями, высушенных сол-
нцем домиков, на фоне белесого песка улицы цвет-
ные пятна женских нарядов придают острову непов-
торимый колорит, сообщают ему жизнь.

Женская половина острова весьма строга в со-
блюдении национальных традиций в одежде: муж-
чины носят ту же одежду, что и любой панамец,
ничем не подчеркивая своего индейского происхо-
ждения. И вообще — различие между женщинами и
мужчинами куна показалось мне едва ли не боль-
шим, чем между кунами как народом и другими
народами, населяющими Панаму. Оно, это разли-
чие, проявляется во всем, начиная с отношения к
собственности, деньгам и кончая степенью «окуль-
туренности» в западном понимании, открытостью
характера и представлением о своей роли в
обществе.

* Мола—женское платье, сшитое из кусочков материи, обра-
зующих причудливый узор. Для туристов кусочки молы выреза-
ют, заключают в рамку, получается самый ходовой индейский
г сувенир.— Авт.

200 ________________________________________________
Остров мал, имеет овальную форму. Ходишь по
нему кругами. Каждый очередной круг приводил
нас к большой бамбуковой хижине под пальмовой
крышей, где предстояло провести ночь. Это дом
Эрасмо Наваса. Между тем над входом фанерка
украшена надписью: «Семья Мартинес». Получает-
ся, Эрасмо в своем доме не хозяин? Эта догадка
полностью подтвердилась, и не только в отношении
Эрасмо Наваса, но и всех мужчин-куна. Дом насле-
дуется по женской линии. Когда юноша становится
мужчиной, он женится и уходит в дом тещи. Поэто-
му рождение сына в семье кунов не считается ва-
жным событием, а рождение дочери отмечается как
праздник всей общины. Интересно, что и отец ра-
дуется появлению дочери больше, чем рождению
сына. Дочь до последнего дня будет с отцом, будет
кормить и одевать его в старости, а ее муж будет
работником в доме. Мужчина традицией обречен
всю жизнь давить в себе мужское начало. Жен-
щина— как бы та нить во времени, которая поддер-
живает в народе национальную традицию.

Женщина, как правило, хуже говорит по-
испански либо вовсе не говорит, она большую часть
времени проводит дома. Мужчина более мобилен,
нужда или любопытство заставляет его не только

плыть на каюке с острова на остров, но и
добираться до панамских городов, до столицы. Не
каждый из такого путешествия возвращается. Куны
остаются в Панаме, и это жалкое зрелище. Общест-
во, законом запрещающее расовую дискриминацию,
в повседневной жизни ни к кому не относится с

таким открытым презрением, как к коренным жите-
лям Панамы. Тем не менее немало кунов остается в
городах, они рвутся в большой мир, на островах им
тесно.

Мужчины приплыли! Лишь только точки наме-
тились на гладкой воде, отделяющей остров от
Большой Земли, женщины, дети собираются на при-
стани. Пристаней много, ими утыкана вся южная
оконечность острова. Помимо главного причала,
заасфальтированного, куда пристают большие мо-
торные боты колумбийских меновых торговцев и
панамских военных, каждый песчаный пляжик —
тоже пристань. Видимо, места на них распределя-
ются по родственному признаку. Во всяком случае,
у каждого каюка свое место на песке, свои чурбачки,
по которым его втаскивают. Соответственно жен-
щины выстраиваются тоже по местам, каждая в
ожидании своего мужа, своего каюка.

Лодки приближаются. Некоторые идут под до-
мотканым косым парусом, другие полагаются на
силу гребка широких, отполированных руками ве-
сел. Флотилия каюков на подходе к острову рассеи-
вается, сосед по суше остается соседом и по приста-
ни. Мягко шуршит днище долбленой лодки о песок.
Усталые мужчины непослушными, натруженными
ногами делают первые шаги по земле. Каждый кро-
ме мачете несет вязанку жердей. Деревьев на остро-
ве нет, древесина — большая ценность в хозяйстве.

— Так, значит, вы и есть человек, которого при-
слал Турпана?

Уже умытый, в чистой майке, Эрасмо Навас
спокойно рассматривает меня, пока я достаю реко-
мендательное письмо. Письмо подвергается внима-
тельному изучению, от конверта до подписи, затем
складывается вдвое, и Эрасмо передает его жене,
которая скрывается в хижине с письмом и тотчас
возвращается без него.

— У сайлы были? Это важно.

Так закончился этап формального знакомства. В
течение оставшихся дней мы будем присматривать-
ся друг к другу, обмениваться короткими реплика-
ми, из которых составим представление друг о
Друге.

Вечером были танцы. Разрешена, правда, только
национальная музыка, панамская «сальса» или аме-
риканский рок строжайше запрещены. Впрочем, ве-
черами эту музыку можно слышать из транзисто-
ров, скрытых в темноте хижин. Это не запрещено.

Перед тем как побывать на танцах, мы вновь
испросили разрешения сайлы. На этот раз сайла
принимал не в своей хижине, а в самом большом
доме острова, служащем местом проведения
Онмакет-нега, ежедневных конгрессов общины.
Конгрессы проводятся с понедельника по четверг, а
также в субботу. Пятница отводится под танцы,
воскресенье—день отдыха и богослужения в одной
20$ из имеющихся на острове трех церквей.
Главный сайла, Сеферино, сидел, сгорбившись, в
гамаке, свесив разбитые ноги. Рядом в гамаках
располагались второстепенные сайлы, каждый из
них «отвечает» за какую-то конкретную область
жизни общины. Второстепенные сайлы лежали в
гамаках, их черные растрескавшиеся пятки торчали
в нашу сторону. Эрасмо что-то объяснял, сайла
Сеферино мерно раскачивался в гамаке, опираясь то
на одну ногу, то на другую. Второстепенный сайла
тихо смеялся, издевательски поглядывая на меня,
шевелил босыми пальцами ног. Пламя керосинки
выхватывало из темноты смуглые лица прежних
сайл—их грубые самодельные портреты были при-
креплены гвоздями к столбу над головой Сеферино.

Сайла Сеферино сказал: «Бьен», «Хорошо», и мы
вышли.

К сожалению, танцы почти не запомнились. Мы

сидели на деревянных скамьях, в то время как
равное число молодых женщин в национальных
платьях и молодых мужчин, одетых кто как, прыж-
ками двигались по кругу. Мужчины дули в бамбуко-
вые дудки, напоминающие перуанскую кену, женщи-
ны потряхивали маракасами из высушенных плодов
хикаро. Короткие отрывистые гудки дудок, как да-
лекие гудки паровозов, и ритмичное потряхивание
маракасами создавали причудливую, монотонную
мелодию, от которой неудержимо клонило ко сну.
Весь этот длинный жаркий день, обрывки впечатле-
ний возникали перед глазами в такт танцев.

Последнее воспоминание дня — плывущий подо
мной гамак, жжение обгоревших на солнце лица и
рук, и сквозь сон—стихи Турпаны:

Я родился там,
Где тени дрожат,
Где гамаки скрипят...

День второй заявил о своем приходе писком
большой крысы, перебиравшейся по стропилам у
меня над головой. Крыса спустилась по столбу на
землю и исчезла. Я выбрался из гамака и стал
содбражать, где бы умыться. Хотя я старался не

шуметь, принятие гостем вертикального положения
тут же произвело эффект, передо мной возник пле-
мянник Эрасмо.

Умывание в хижине происходит так. В отгоро-
женном бамбуком закутке без крыши стоит жестя-
ной таз с водой, развешано стираное белье. Поло-
винкой плода хикаро зачерпываешь воду. Стока нет,
и надобности в нем нет. Вода тут же впитывается в
песок.

«Ванная» в доме Эрасмо оказалась отличным
наблюдательным пунктом. В предрассветной мгле
мелькали керосинки, женщины собирали припозд-
нившихся мужчин на работу — на Большую Землю.
Дневной свет еще не расцветил многочисленные
флаги над хижинами, и можно было делать вид, что
свастики нет и в помине.

Для непосвященного едва ли не самое сильное
впечатление на архипелаге Сан-Блас—это, безусло-
вно, встреча со свастикой. Джон Мэн, знакомый
американец, владелец небольшого туристского
агентства, устраивавшего круизы на острова, рас-
сказывал мне: когда корабль подходит к какому-
нибудь острову архипелага, его обитатели вывеши-
вают американские флаги, а также собственные по-
лотнища со свастикой. Американских туристов,
большинство из которых люди пожилые, пережив-
шие вторую мировую войну, это шокирует. Многие
отказываются сходить на берег. В то же время
индейцев никакие уговоры не в силах удержать от
демонстрации свастики. Для них «сигу» (так индей-
цы называют свастику, изображение которой в ри-
сунках кунских мол восходит к незапамятным
временам) — символ жизненной силы.

Тут, правда, какая-то лингвистическая путаница,
потому что осьминог на языке дуле будет «кикыр»,
а дословный перевод слова «сигу» — стрела. Самих
индейцев это смешение понятий ничуть не волнует,
тем более что большинство из них ни о какой

свастике и о том, что она означает для цивилизован-
ного мира, никогда не слыхали. В 1925 году во
время восстания кунов против панамского прави-
тельства «сигу» был помещен на флаг индейцев, и с
с тех пор стал символом их надежды на собствен-
ную государственность.

Итак, восходящее солнце начинало освещать
остров Тигре, и из темноты выступали силуэты
хижин, флагштоки с разноцветными флагами. Кро-
ме «сигу» здесь можно было увидеть белое полотни-
ще с зеленой звездой партии христианских демокра-
тов, сине-красно-белые флаги революционно-демо-
кратической партии, а также эмблемы большинства
других политических группировок Панамы. Впечат-
ление такое, что все население острова решило в
один прекрасный день сменить традиционные заня-
тия рыболовством и земледелием на большую по-
литику, но впоследствии забыло об этом намерении,
а флаги так и остались—за неимением других
украшений.

Как бы то ни было, начинался новый день, и
предстояло провести его в компании Плея Дурана.

Плей Дуран—мечтатель. Когда-то вместе с На-
васом он создал артель рубщиков леса, с энтузиаз-
мом взялся за работу, но вскоре остыл. «Земля не по
мне,— говорит он,—я море люблю». Страсть
Плея — подводная охота на осьминога, на лангуста.
Плея пытались переубедить, его хотели вернуть в
истинную веру кунов, но—«Я рожден нырять! —
твердит он.— Больше ни к какому делу не приспо-
соблен». И постепенно жители острова отступились.
В общине, где все мужчины заняты одним общим
делом—работой на земле, занятие Плея Дурана
представляется забавой, чудачеством. На него и
смотрят, как на блаженного.

В субботу на острове Тигре работать не принято.
Есть только одно исключение: это когда сайла зара-
нее созывает общину на общественные работы. Эта
суббота была как раз таким днем. Один из жителей
готовился устроить праздник первой стрижки своей
дочери, то есть праздник превращения девочки в
девушку. И вот все мужчины отправились на Боль-
шую Землю рубить тростник на общинном поле. Из
тростника сделают чичу. Когда чича забродит, все
население острова, мужчины, женщины, старики три
дня будут пить и гулять.

Любопытно, что на таких общественных работах
для каждого устанавливается норма. В данном
случае она была равна 4 стеблям тростника. В свое
время на Кубе мне довелось работать на сафре, и
могу засвидетельствовать, что норма в 4 стебля на
человека абсурдно мала. Поделился этим соображе-
нием с Эрасмо и понял из его ответа, что в подоб-
ной ситуации важен не конкретный вклад каждого в 2Ц
дело, с которым справились бы и двое, а коллектив-
ное участие в нем всей общины. Сайлы рассматрива-
ют общественные работы как важнейшую часть на-
циональной традиции и строго следят за ее соблю-
дением.

Плея Дурана на Большую Землю не взяли.

Возможно, я неточно выразился. Возможно, он
сам отказался плыть. Нам он сказал: «Мне все
равно нечего делать, я покажу вам другие острова.
Заодно посмотрите, как охотятся на осьминога».

На островах не удивляет отсутствие многих при-
вычных атрибутов цивилизации, это воспринимает-
ся как нечто совершенно нормальное. Поражает,
когда к долбленому каюку, ничем не отличающему-
ся от тысячелетней давности каюков, Плей Дуран
прикрепил современнейший мотор «Джонсон». По
дороге на пристань зашли в лавку купить газировки,
и на полупустых ее прилавках в глаза бросились
кокетливые коробочки «тампекс»—дамских гигие-
нических тампонов. Под пальмовыми крышами до-
потопных жилищ мирно уживаются тарелки и чаш-
ки из плодов хикаро и японские ружья для подвод-
ной охоты, самодельные тростниковые дудочки и
японские же двухкассетные магнитофоны, кокосы
(основная валюта) и колумбийские песо, и даже
собственные, островов Сан-Блас, монеты, которые
чеканил для индейцев несколько лет подряд Джон
Мэн.

Знакомство с американцем сделало меня облада-
телем полной коллекции этих монет. Сейчас они
представляют ценность только для нумизматов, но
еще несколько лет назад имели хождение наравне с
долларами. Джон, человек предприимчивый, рас-
сказал, как у него возникла идея обзавестить собст-
венным монетным двором. На Сан-Блас туристов
возят многие компании, каждая старается чем-то
привлечь клиентов. Мэн придумал чеканить монету.
Номинал на ней изобразить нельзя, иначе он вступил
бы в конфликт с законом. Тогда Джон изобразил на
жетонах пять кокосов. В то время каждый кокос
стоил 5 центов (сейчас—20 центов), таким образом
получился двадцатипятицентовик. Но кокосы не
единственное изображение на монете. Там еще паль-
ма, птица и цветок. Название птицы — синоним ело-
ва «завтра» на языке дуле; по преданию, сок изобра-
женного на монете цветка делает человека более
спокойным. В итоге каждая монета—что-то вроде
краткого послания, легенды: «Если ты будешь тер-
пелив, то завтра получишь 25 центов». В цивилизо-
ванных государствах денежные знаки обеспечива-
ются «всем достоянием республики» либо золотым
запасом; валюта Джона Мэна обеспечивалась
фантазией.

Каждый турист получал несколько монет, чтобы
купить на островах кока-колу. Но большинство ту-
ристов монеты оставляли на память, а расплачива-
лись долларами. Индейцы же, к которым попадали
монеты Джона, перепродавали их туристам втридо-
рога. Таким образом, фантазия американца обога-
тила кого угодно, только не его самого. Монеты
постоянно уходили из обращения, ему приходилось
чеканить новые, занятие стало невыгодным. По-
следние монеты он раздарил друзьям.

Пока я вспоминал эту историю, наш моторизо-
ванный каюк вышел в открытое море и ходко пере-
валивался с одной длинной волны на другую. За
бортом теплая соленая вода вскипала бурунами, и
такие же буруны виднелись на отдалении. Порази-
тельное зрелище: ни острова, ни моторной лодки,
прямо посреди моря «островки» белейшей пены.
«Коралловые рифы»,— объяснил Плей. Но больше,
чем дивные виды морские, поразило меня преобра-
жение спутника. Дома Плей ходит ссутулившись,
будто старается пройти незамеченным между хижин
своих земляков-земледельцев. В лодке он распря-
мился во весь рост, полной грудью вдыхает морской
ветер. Он — капитан океанского корабля. Он —
индейский Колумб. Он — первооткрыватель и море-
плаватель. И он, выяснилось как-то между прочим,
владелец целого острова.

Лодка вошла в тихие прибрежные воды неболь-
шого, поросшего кокосовыми пальмами островка.
Мы сошли на песок и увидели, что остров не совсем
необитаем. Между пальмами виднелась крыша хи-
жины. Здесь наездами живет кто-нибудь из семьи
Плея Дурана, охраняет кокосы, главное достояние и
фамильную ценность. Плей хозяйским глазом
оценил кокосы, валявшиеся на песке, и пришел к
заключению, что надо кого-нибудь из родичей под-
бросить на остров, не то бродяги колумбийцы, ры-

скающие в этих водах, могут покуситься на чужое
добро. Как бы в подтверждение опасений Плея не-
вдалеке прошел большой моторный катер.
«Колумбийцы»,—сказал Плей.

Но это все говорилось как бы между прочим,
потому что Плей готовился к охоте на осьминога.
Само снаряжение нехитрое: маска, ласты, длинная
двузубая вилка и пластиковая бутыль с хлоркой.
Отплыв от берега метров на двадцать, Плей начал
совершать кругообразные перемещения. Осьминог
скрывается у дна, между камней. Надо его высле-
дить, это самое сложное. Затем короткий, натрени-
рованный удар двузубцем, осьминог охватывает
щупальцами руку охотника, но в этот момент Плей
другой рукой брызжет хлоркой в самую сердцевину
пульсирующей, извивающейся массы щупалец, от-
брасывает бутыль и вырывает внутренности осьми-
нога. Уже мертвый, осьминог будет в течение минут
десяти цепко держать руку человека, но постепенно
присоски щупальцев ослабнут, и лишь покраснев-
шие следы на руке Плея напомнят о недавнем еди-
ноборстве. Вынутый из воды, осьминог кажется ма-
леньким, как увядший цветок, подрубленный под

корень.

При охоте на лангуста повадки охотника другие
и снаряжение другое. Ловушка на лангуста напоми-
нает детский сачок и лассо одновременно. Прикре-
пленная к палке проволока имеет форму петли,
размер которой устанавливается в зависимости от
величины лангуста. Охотник должен подплыть к
лангусту с хвоста, чтобы накинуть на хвост ловушку
и резко ее дернуть, тогда петля затянется. Так же,
только за клешню, ловят сентойю, гигантского
краба.

В тот день Плей был не особенно удачлив в
охоте. В феврале Атлантика штормит, вода мутная,
видимость плохая. «Беда не в том, что лангуста

плохо видно, а в том, что вовремя не увидишь
акулу. А мне особенно рисковать ни к чему»,—
оправдывался Плей.

Смерть на языке дуле имеет единственный экви-
валент: «бургуэт». Но, когда я попросил перевести с
испанского слово «жизнь», мои собеседники заду-
мывались, и каждый предлагал свою версию.
«Инмарбурган»,—сказал Эрасмо, это дословно
означает «все, что живет». «Инмарбурганнима-
лат»,— предложил Плей, что соответствует словам
«вещи, имеющие жизнь». После некоторого совеща-
ния на непонятном мне языке Эрасмо и Плей приш-
ли к заключению, что «более научным», по словам
Эрасмо, будет термин «мы — жизнь», что ближе
всего к процессу самой жизни. Отдельно от субъекта
жизни процесс в представлении куна не существует.
Иными словами, язык закрепляет единственность
каждой жизни, будь то жизнь вещей, деревьев либо
людей. Но вот еще несколько слов на языке дуле,
просто чтобы почувствовать его звучание:

земля — нала
ветер — бургуа
море—демар
банан — маем

кокос — огоп

лодка — уду.

Может показаться, что Плей Дуран, который
только в открытом море преображается, а на род-
ном острове чувствует себя неуютно, лишен «остров-
ного патриотизма», так сильно развитого в его со-
племенниках. Это не так. На свой манер Плей еще
больший патриот, чем они. Но его любовь к дому

проявляется не в прославлении своего, а в отрица-
нии чуждого ему образа жизни. «Хотите посмотреть
на цивилизованных индейцев? — говорит он.—То
есть на тех, кто считает себя «цивилизованными»?»

Вопрос в известной степени риторический, мы
заранее условились посетить острова Наргана и Ко-
расон, но Плею важно уточнить цель визита и на-
строиться на нужную волну. Тем более что мы
вроде бы плывем с официальным визитом по при-
глашению официального лица. Такое официальное

лицо, а именно индеец-куна в темных солнцезащит-
ных очках и одетый более тщательно, чем принято у
мужчин острова Тигре, посетило нас накануне. Офи-
циальное лицо в черных очках завело разговор

издалека, но уже через несколько минут стало зада-
вать хитрые вопросы с целью измерить уровень
моей лояльности в отношении военных властей Па-
намы. Затем лицо, не снимая черных очков, прибли-
зилось и, с некоторой важностью протянув руку,
обозначило свой официальный статус: «Я—член
Сил национальной обороны!» — и застыло в ожида-
нии эффекта.

Манера говорить и весь вид Бернабе Чиари, так
зовут человека в очках, сильно отличались от того, с
чем я до сих пор сталкивался на острове Тигре.
Каждое предложение он начинал затейливым «пред-
положим...». При этом имел в руках отточенный
карандаш и блокнот. Вскоре в блокноте была запи-
сана моя фамилия под тем невинным предлогом,
что, мол, Бернабе будет писать мне письма. На
меня, однако, особое впечатление произвела аристо-
кратическая фамилия индейца: Чиари — один из са-
мых богатых кланов Панамы, семья президентов и
сахарозаводчиков. Я не удержался и спросил, отку-
да ведет свой род Бернабе. «Предположим, все в
моем роду были Чиари»,— важно ответил облада-
тель черных очков.

И вот по приглашению Бернабе Чиари мы плы-
вем на остров Наргана смотреть, как говорит Плей,
жизнь «цивилизованных индейцев».

Признаки цивилизации видны уже на подходе к
островам. Это мост, соединяющий острова Наргана
и Корасон, купола каменных церквей, каменное зда-
ние военных казарм и оттесненные к воде хижины-
шалаши индейцев. На мосту стоит Бернабе Чиари с
блокнотом в руках. Сегодня его наряд дополняет
панамское сомбреро. Черные очки блестят на солн-
це. Мимо толпящихся на пристани людей (в толпе
замечаю несколько альбиносов; альбиносы есть и на
других островах — верный признак вынужденного
кровосмешения, остров есть остров) Бернабе ведет
нас к своему начальству в лице командующего архи-
пелагом майора Ламбоглиа. Майор в штатском,
спешит переодеться. Он выполняет задание генерала
Норьеги—сопровождает чилийского фотографа.
Чилийский фотограф ругает Пиночета и объясняет,
что прибыл в Панаму отобразить мирный характер
панамских военных и лично генерала Норьеги. Ока-
зывается, фотографии на красочных календарях и
ежегодниках, которыми силы национальной оборо-
ны наделяют иностранных журналистов («напечата-
но в Чили»),—дело рук этого фотографа. Автома-
тический «никои», чудо техники, в руках чилийца не
дремлет. Пытливый взгляд фотографа подметил
мирную сценку: индейские дети играют в баскетбол
на фоне казармы. Стрекочет автоматический зат-
вор. Пленку фотограф явно не экономит.

Распрощавшись с майором и его подопечным,
идем осматривать местные достопримечательности.
Это, прежде всего, казарма, где на пропускном
пункте, рядом с дежурным, восседает жена майора в
джинсовом платье. Майорша протягивает руку —
ладошка лодочкой,— мы пересекаем пустырь, за пу-
стырем кладбище на четыре могилы. В порядке
значимости установлены каменные саркофаги: сер-
жанта, «погибшего при исполнении долга», учителя
и двух вождей-сайл. «Простых людей здесь не
хоронят»,—торжественно сообщает Бернабе. Смо-
трю на Плея. Его фигура опять приняла унылый
вид, длинный нос уткнулся в грудь, как у озябшего
пеликана, руки, не приставленные к делу, находятся
в постоянном нервном движении. Когда Бернабе на
миг отходит, Плей хитро шепчет: «Вот такая у них
цивилизация».

За пустырем, у казармы, босоногие индейцы но-
сят с места на место жерди и камни под навесом
строящейся хижины. Рядом топчутся два вооружен-
ных автоматами солдата. «Предположим,— гово-
рит Бернабе,—-это сами жители решили соорудить
дом для своих конгрессов».

Перед нами были арестанты. На острове Нарга-
на их «статус» максимально приближен к общепри-
нятому. Подневольный труд вроде бы осуществ-
ляется свободно, но для «благоустройства» пристав-
лены часовые.

Между тем традиционная система наказаний у
индейцев куна оригинальна и чрезвычайно интерес-
на. В главных своих чертах она сохранилась до сих
пор. По неписаному соглашению юрисдикция цен-
тральных властей распространяется лишь на два
вида преступлений: убийства и наркотики. Во всех
остальных случаях наказание определяет сама об-
щина. Например, если женщина совершила прегре-
шение в быту, ее могут заставить мести централь-
ную улицу.

Между всеми островами существует нечто вроде
соглашения о выдаче преступников. Действует оно
как бы наоборот. То есть человека, совершивше-
го преступление, направляют отбывать наказание
на другой остров. Ни тюрьмы, ни арестантского
дома не существует, и провинившийся живет в чьей-
нибудь семье. Пять дней в неделю арестант ра-
ботает на общину, субботу и воскресенье отраба-
тывает ночлег и еду приютившей его семьи. Аре-
стантской одежды не существует, и надобности в
ней нет. На острове, где все знают друг друга,
присутствие постороннего человека достаточно
красноречиво само по себе. Срок наказания — от
месяца до трех, после чего человек возвращается на
родной остров...

Суббота—день «Онмакет-нега». О конгрессе жи-
телей оповещает горнист, дующий в большую мор-
скую раковину. Звук напоминает пароходный гудок.
Конгресс проходит в два этапа. Вначале главный
сайла запевает старинную легенду, а его толмач,
второстепенный сайла, растолковывает народу, что
хотел сказать сайла выбранным «псалмом». Обяза-
тельное песнопение сайлы поддерживает в людях
традицию, напоминает им об их уникальном поло-
жении в мире. На языке дуле «солнце» и «дед» —
одно слово. Это так потому, что народ дуле ведет
свое происхождение от Солнца, что весьма естест-
венно для мировосприятия индейцев во всех странах
Латинской Америки.

Вернувшись с «Онмакет-нега», мы обнаружили в
отведенном закутке гамаки, вывешенные заботли-
выми руками дочерей Солнца. Гамак, или «гачи» на
языке кунов, мерно поскрипывая, навевал сон, но
это не был безмолвный сон, гамак пел колыбель-
ную, и в ней можно было различить слова-скрипы:
«Ито-гуа» — «вот так»...

День третий.

Воскресенье — день благостных разговоров, день
умиротворения и самопознания. Мы провели его в
разговорах с Эрасмо, молчаливыми свидетелями
2|§ наших бесед была вся его многочисленная семья.
Женщины кормили грудью детей. Сытый младенец
передавался сестре, а руки только что кормившей
опускались в корзиночку с бисером, и тонкие паль-
цы нанизывали на невидимую нить сложный узор.
Младенцы ходили по кругу между сестрами Марти-
нес, самая смешливая из которых, Альтамира,
умудрялась, не отрываясь от нанизывания бисера,
тихими смешками посылать нам знаки своего вни-
мательного участия в разговоре.

Мы говорили о добре и зле, о смысле жизни, о
прошлом и о будущем. Мужчине, по словам Эрас-
мо, надлежит быть смелым, трудолюбивым, ува-
жать соседей. Женщина должна быть труженицей,
соблюдать традицию, уважать мужа и людей, быть
общительной. Прелюбодеяние в равной мере предо-
судительно для мужчин и для женщин. При этих
словах Эрасмо выразительно посмотрел в сторону
Плея, невозмутимый вид которого, впрочем, не да-
вал ни малейшего основания заподозрить его в чем-
либо подобном.

Воображаемый индейцами рай — это золотые
улицы с золотыми домами, украшенными разно-
цветными флагами. Услышав такое, трудно было не
оглянуться на улицу поселка, утыканную бамбуко-
выми хижинами, улицу без единой соринки, мель-
чайший песок которой еще хранил следы метел и
босых ног утренних пешеходов. Своеобразными
предвестниками рая служили разноцветные флаги
враждующих политических партий, мирно уживаю-
щиеся над крышами островитян.

В раю, говорит Эрасмо, все будут одного роста.
Таким длинным, как Плей, придется укоротить го-
лову. Плей и этот выпад в свой адрес оставил без
внимания, лишь слегка улыбнулся. Ад, как его пред-
ставляют индейцы, мало чем отличается от католи-
ческих канонов, единственный элемент новшества,
привнесенный кунами,—это гигантские золотые но-
жницы, преследующие грешника.

Оказывается, Эрасмо некоторое время жил в
Панаме, но городская жизнь ему не понравилась.
Он с отвращением говорит о нищенках-индианках,
выпрашивающих подаяние на авениде Сентраль, о
юношах-кунах, вынужденных зарабатывать на
жизнь посудомойками в забегаловках. «Сам я ни
одного дня ни на одного патрона не работал!» —
с гордостью утверждает Эрасмо. «Ито-гуа», вот
так.

На острове человек видит смысл в ежедневном
труде, этот труд позволяет кормить семью и под-
держивает жизнь и традицию общины. Вне общины
жизнь потеряла бы смысл, как вне традиции не
может быть жизни общины. Эта жизнь строга,
поведение человека регламентировано множеством
неписаных правил. Даже покинуть остров без край-
ней нужды человек может только с разрешения
сайлы. И все же эта несвобода воспринимается
кунами большей свободой, чем ассимиляция их
соседей с материка или острова Наргана. Остров
Тигре —колыбель национального самосознания
кунов.

Возможен ли прогресс?

С точки зрения нормальных потребностей чело-
века индеец имеет все. У него есть дом, Дуленега, у
него пока есть возможность рубить леса и на выж-
женной поляне сеять маис, море кормит рыбой,
кокосовые пальмы исправно снабжают кокосами.
Индеец одет, его духовные потребности удовлетво-
ряются народной музыкой, танцами и пением сай-
лы. Центральные власти особо не вмешиваются в
его жизнь, за что заплачено кровью в 1925 году.
Чего еще надо?

Выясняется, что еще надо не так уж мало. В доме
Эрасмо Наваса стоит транзисторный телевизор, и
племянник Эрасмо расходует дорогостоящие бата-
рейки, не отрываясь от экрана в часы спортивных
передач и теленовелл. Молодежь хочет учиться в
городе, но, выучившись и получив профессию, мало
кто возвращается на родину. Но даже при постоян-
ном оттоке молодых сил остров переполняется.
Ему тесно в его границах, определенных природой.
Что будет через десять, двадцать лет?

Придется переселяться на Большую Землю,
грустно подтверждает Эрасмо, другого выхода нет.
Сайла может запрещать островитянам покидать
остров, но он не в силах остановить его перенаселе-
ние. Да и авторитет сайл, их пожизненная власть
уже не всеми воспринимается как нечто совершенно
бесспорное.
Остров», говорит Эрасмо, это огромный гамак.
Ты же знаешь, из гамака лень вылезать. Но рано
или поздно приходится покидать «гачи».

Мир мало что знает о жизни кунов. Но куны,
отделенные от мира океаном и традицией, живо
интересуются мировыми делами. Неожиданно
Эрасмо декламирует стихотворение собственного
сочинения «Мир—это мы». Я перевел его как смог,
постаравшись сохранить форму. Вот последние
строки:

Со мною пойте, мои братья.
Страдаю я, как вы.

Пусть крик наш слышит целый свет:

«И у меня на жизнь есть право!»

Вечером в баптистской церкви было богослуже-
ние. Священник-индеец на корявом испанском языке
прочел короткую проповедь. Затем к амвону вышли
два парня с гитарами и запели. Удивительно строй-
ный детский хор с мест вторил поющим. Под свода-
ми полуразрушенной баптистской церкви при
колеблющемся свете керосинки босоногие дети
Солнца старательно выводили по-испански: «Воз-
благодарим Господа!»

На четверым день я улетал с острова Тигре. Еще
до рассвета мужчины погрузились в каюки и отплы-
ли на Большую Землю рубить лес. К самолету меня
пришел провожать Плей Дуран. «Сегодня,—сказал
он,— я иду с тестем на большую рыбалку». И голос
его был светел, он и лицом просветлел, как чело-
век, обретший в жизни собственное предназначение.
Все время, что ждали самолет, Плей беспокойно
бродил по берегу, то присаживаясь на пень, то снова
вскакивая. Подошел. «Все, больше ждать не могу,
надо плыть». Минут через десять тихий воздух
острова прорезал шум мотора, и из удаляющейся
лодки мне помахали рукой. Плей Дуран стоял во
весь рост, гордо откинув бесполезную в индейском
раю голову.

Еще часа через два прилетела авиетка-стрекоза.
В ее крохотном салоне все пространство между
сиденьями занимали велосипедные шины. Прокли-
ная эти шины страшными ругательствами, моло-
денький пилот-панамец сделал круг над островом,
завис над Нарганой и посадил свою стрекозу на
бетонную площадку «цивилизованного острова».
«Сейчас,— объяснил он,—только шины выгружу.
Майор, видите ли, на велосипеде любит кататься».

Потом мы купались в розовом воздушном океа-
не, перелетая с тучки на тучку, а внизу зеленели,
удаляясь, райские острова. Зеленые капельки жизни
в безбрежной синеве моря. Потом и они исчезли.
Большой палец
или маленький
бутерброд?
1982 год: у
президента
болит горло

Наша революция—розовая.

Николас Арднто Барлетта,
экс-президент Панамы

Вертолет сделал круг над расплавленным в по-
луденной жаре поселком — Итсель: капитан,
можно сесть на пляж?—и капитан: вы с ума
сошли, сеньора, это абсолютно исключено — и
Итсель: куда же мы сядем, а капитан смеется,
уж это не ваша забота, высадим как-нибудь...

Вертолет еще раз с грохотом облетел Горгону,
потревожив кур и бродячих собак, застывших в тени
манговых деревьев, пронесся над немощеной ули-
цей, припорошив песком лицо заспанного китайца,
скучающего в пустой лавке,— и мальчишки бегут по
улице, сверкая голыми пятками, им жара нипочем, и
кричат: вертолет!

Наконец капитан выбрал небольшую площадку,
поросшую высокой травой, и стал снижаться. Пыль
столбом, и в этой пылевой воронке сел вертолет.
Итсель сошла на горячую землю, вертолет взмыл,
минуту она окружена пылью, а когда пыль спадает:
«вокруг меня вся Горгона, и все на меня смотрят, а
я — в выходном платье и на каблуках. И день, хоть
бы вечер, а то день, все смотрят, а я—на каблуках.
И я пошла к дому, и все смотрели, как я шла, утопая
каблуками в пыли. Потом я сняла туфли, и идти
стало легче...»
Май 1982 года. Так закончилась для Итсель Ве-
ласкес поездка в Коста-Рику. Тремя днями раньше
большая и веселая компания вылетела из Панамы в
Сан-Хосе для участия в церемонии вступления в
должность нового коста-риканского президента
Монхе. Самолет панамских ВВС нес на борту: гене-
рала Паредеса, командующего национальной гвар-
дией, очередного «сильного человека» страны; пре-
зидента Аристидеса Ройо, очередного «слабого че-
ловека» страны, и еще массу официальных, полу-
официальных и вовсе неофициальных лиц мужского
и женского пола. Впереди было три дня празднично-
го веселья, приемов, коктейлей. Весело и радостно
летели в соседнюю страну отцы маленькой преуспе-
вающей республики. Все у них было благополучно,
будущее безоблачно, как небо над Панамой в мае.
Еще недавно гремели в Панаме карнавалы, еще
беззаботные дни страстной недели не выветрились
из памяти, недели, которая открывает в Панаме
купальный сезон, потому что до марта-апреля вода
в океанах не прогревается выше градусов 22—24 и
считается холодной... От Панамы до Сан-Хосе всего
час лету. Серое застывшее желе Тихого океана — по
левому борту, зеленые холмы — по борту правому.
Взлетели — выпили по коктейлю—сели. Оркестр
гремит, официальные лица выстроились на ковро-
вой дорожке; садятся по машинам и несутся в ро-
скошный отель. Власть, что ни говори, чертовски
приятная штука!

Тем временем где-то в мире, далеко и близко,
шли войны, вершились тайные переговоры, реша-
лись судьбы наций. В Южной Атлантике аргентин-

ские генералы потерпели позорное поражение в
странной войне против Англии. Как утопающий

хватается за соломинку, так коррумпированная,
разваливающаяся диктатура попыталась привести в
действие механизм возбуждения патриотических
чувств путем создания внешней угрозы. И высади-
лись аргентинские десантники на пустынных остро-
вах Фолклендского архипелага, сорвали английский
флаг и провозгласили острова Мальвинскими. Ан-
глия тут же собрала гигантский флот, отвоевала у
Аргентины архипелаг, водрузила вновь свой флаг и
назвала острова Фолклендскими.
Эдуардо Галеано: «...Отечественная война, на миг
объединившая аргентинцев-угнетателей и аргентинцев-
угнетенных... Пальцем не шевельнули аргентинские ге-
нералы и полковники, обещавшие отдать до последней
капли крови. Те, кто объявит войну, не побывали на
ней даже гостями. Чтобы аргентинский флаг взвился
над этими льдами — правое дело в неправедных ру-
ках,— высшие военачальники послали на бойню маль-
чишек, подцепленных на крючок воинской повинности,
и эти мальчишки погибли не столько от пуль, сколько
от холода.

Не участится пульс: твердой рукой подписывают
капитуляцию насильники связанных женщин, палачи
разоруженных рабочих...»

Среди героев Мальвинской кампании — пол-
ковник Сейнельдин. Он еще не знает, что судьба
занесет его в Панаму, где пробудет он несколько лет
в качестве «одолженного» генералу Норьеге совет-
ника. Это произойдет очень скоро. Сейнельдин не
только герой войны, но и «герой» так называемой
грязной войны со «связанными женщинами и разо-
руженными рабочими». Вот он и поедет советовать
Норьеге. Очень скоро.

Весна 1982 года, как считают,— рубеж в совре-
менной латиноамериканской истории. Странная
война Англии с Аргентиной, война, в которой Со-
единенные Штаты оказались в неудобной роли сою-
зника и той и другой стороны (причем союзника,
связанного военными договорами); США выбирают
Англию и НАТО и предают Аргентину и американ-
цами же созданный Межамериканский договор обо-
роны. Это будет иметь самые серьезные последст-
вия, о которых, возможно, не задумываются режис-
серы и актеры этой драмы, занятые решением сию-
минутных проблем.

Панама, расположенная меж двух Америк, как
будто не имеет никакого отношения к мальвинским
страстям. Там война—здесь мир. Там проблемы —
здесь благополучие. Но события уже постепенно
втягивают Панамский перешеек в водоворот кол-
лизий.

...В Сан-Хосе панамская официальная делегация,
полуофициальные и совсем неофициальные лица ве-

село проводят время. В отеле Итсель спрашивает,
где ее комната, а ей: вы не беспокойтесь, номера
свободно! о пока нет, но его уже готовят, подождите
минутку.

Итсель Веласкес: «А тем временем свита Паредеса
на меня хитро посматривает, и слышу намеки стран-
ные, и уже начинают мне генерала расхваливать, какой
он хороший, и так далее. Весь день прошел в хлопотах,
и поездках, и церемониях, и я забыла. Но потом прези-
дент Аристидес Ройо мне как бы невзначай о Паредесе
начинает говорить, а я спрашиваю, где моя комната, а
мне опять: не волнуйтесь, комната скоро будет, а
пока — не угодно ли расположиться в апартаментах
генерала Паредеса? И тут мне все стало ясно, к чему это
на меня с утра все так смотрели, и я вспомнила, что все
мужчины в делегации приехали с девицами, а генерал
Паредес был один. Тут меня такая злость взяла, я к
Аристидесу и, кажется, сказала ему все, что я о них обо
всех думаю, но Аристидес, он испугался, говорит: ты не
волнуйся, я все устрою. Паредесу передали...»

В Буэнос-Айресе итальянская журналистка Ориа-
на Фаллачи берет интервью у президента генерала
Гальтиери. Она интересуется, с чего бы это арген-
тинские газеты отзываются об английском премьере
Маргарет Тэтчер в неуважительном тоне. Генерал
признается, что его личное мнение о госпоже Тэтчер
немногим лучше. «Не беспокойтесь,— говорит жур-
налистка,— госпожа Тэтчер тоже вас не жалует. Она
называет вас фашистским диктатором». Разгневан-
ный генерал бормочет что-то в том смысле, что,
мол, если бы журналистка не была женщиной, он бы
вызвал ее на дуэль.

С кровавой аргентинской диктатурой накануне
ее падения происходит то, что бывает с диктатура-
ми в любой стране: на своем излете они становятся
бессильными и недееспособными. И рушатся.

В Аргентине этому косвенно способствовали
американцы, поддержавшие Англию в Мальвинской
войне. Они снабдили англичан разведывательными
данными. Как говорят, региональный центр шпио-
нажа, расположенный на американских базах в Па-
наме, никогда не работал так интенсивно, как в эти
Между тем последствия падения аргентинской
диктатуры начинают сказываться в Центральной
Америке. В Гондурасе—десятки аргентинских ин-
структоров, они обучают только что созданные
формирования «контрас». Капитан аргентинской
армии Эктор Франсес Гарсиа — один из тех, кто
считает: Соединенные Штаты предали Аргентину;
капитан, выполнявший «грязную» работу за амери-
канцев по подготовке террористов в Гондурасе, де-
зертирует. «Резня аргентинских солдат на Мальвин-
ских островах,— скажет он,— произошла из-за пре-
дательства США, передавших лучшее из своей тех-
нологии английским пиратам-захватчикам». По его
словам, аргентинские советники в Гондурасе, полу-
чавшие, в свою очередь, подготовку у американцев,
для того чтобы передать свои знания «контрас»,
были снабжены подробными картами Никарагуа.
Карты составлялись на основе спутниковой ин-
формации.

Во время Мальвинской войны военно-морским
флотом США командовал Джон Леман. По про-
шествии лет он проанализирует ситуацию и придет
к выводу: поддержка американцами Англии в этом
конфликте стала причиной возникновения годы спу-
стя скандала «Ирангейт». Леман: когда в Латинской
Америке стал известен реальный объем американ-
ской помощи Великобритании, «аргентинцы и дру-
гие латиноамериканцы резко прекратили поддержи-
вать сальвадорских военных и никарагуанских пов-
станцев против коммунистов Центральной Амери-
ки, и это привело к «Ирангейту».

Американцы, конечно, оценивают последствия
своих ошибок с точки зрения той цены, которую им
пришлось заплатить внутри страны. Но совершенно
случайно, как бы между прочим, вместе с американ-
цами в ловушку Мальвинского конфликта попались
и панамцы. Это произошло в какой-то степени даже
помимо их воли. Просто США лишились латино-
американского союзника для проведения своей по-
литики в Центральной Америке. Вакуум, образовав-
шийся после падения аргентинской диктатуры, надо
было срочно кем-то заполнить. Кем? Выбор пал на
Панаму.
В 1982 году, всего через год после гибели Торри-
хоса, Панама уже была совершенно другой страной,
нежели при покойном лидере. Торрихос действовал
в Центральной Америке исходя из того, что его
осторожная поддержка национально-освободитель-
ных движений позволяла держать американских со-
юзников в постоянном напряжении, и это помогало
генералу разыгрывать собственную карту. С прихо-
дом к власти в Панаме генерала Паредеса курс
изменился на 180 градусов. Теперь панамские воен-
ные находили выгоду в том, чтобы во всем помо-
гать американцам. Пока США полагались на таких
серьезных союзников, как Аргентина, поведение па-
намских офицеров не было для них принципиаль-
ным. Но, лишившись поддержки Аргентины, Соеди-
ненные Штаты вынуждены были вплотную заняться
Панамой.

Мальвинская война, которую великий аргентин-
ский писатель Хорхе Луис Борхес назвал «дракой
двух лысых из-за расчески», эта абсурдная и далекая
во всех отношениях от Панамы война неожиданно
сыграла важную роль в судьбах панамцев. Впрочем,
так не раз бывало в панамской истории.

Где-то за тридевять земель что-то произошло, и
на перекрестке мировых путей — «мост мира, сердце
Вселенной» — отозвалось...

...А панамцы беззаботны и веселы. Генерал Па-
редес продолжает кутить в Коста-Рике.

Итсель Веласкес: «Наутро мы опять уехали, опять
были церемонии и встречи, но когда я возвращаюсь в
отель, узнаю, что мои вещи уже собраны по чьему-то
приказу, а я не привыкла, чтобы копались в моих
вещах. Ну-ну, думаю, посмотрим, что будет дальше. А
дальше мы возвращаемся на том же военном самолете
в Панаму, и Паредес на меня нс смотрит, будто меня и
нет вовсе, и кто-то из его приближенных шепчет мне:
«Что ты сделала генералу?» А я говорю: проблема не в
том, что я сделала, а в том, чего я не сделала... И эти
мои слова Паредес, я это поняла по его лицу,
услышал...

Когда прилетели в Панаму, никто о моем приезде не
знает и меня не встречают. Паредес говорит: я
распоряжусь, тебя отвезут домой. Я ему объясняю, что
моя семья за городом, в Горгоне, а у меня даже ключей
от дома нет. Он: ты что же хочешь, вертолет, что ли?
Будет тебе вертолет. И прямо в аэропорту кричит
адъютанту: дайте ей вертолет, пусть ее отвезут, куда
она хочет. Я еще не поняла, что это — шутка или нет,
как ко мне подходит летчик-капитан и говорит: следуй-
те за мной, сеньора

Вот почему я оказалась в вечернем платье и на
каблуках посреди Горгоны. Кажется, это происшест-
вие, когда дочь Марио Веласкеса спустилась с неба, в
поселке помнят до сих пор...»

Идет год 1982-й. Габриэль Гарсиа Маркес удо-
стоен Нобелевской премии. Маленький усатый ко-
лумбиец выступает в Стокгольме и пытается слова-
ми официальной речи передать то, что уже сказано
его книгами:

Габриэль Гарсиа Маркес: «...Я осмеливаюсь пола-
гать, что именно эта необычная действительность, а не
только ее литературное выражение, заслужила внима-
ние Шведской академии словесности. Не бумажная ре-
альность, а та, что служит неиссякаемым источником
вдохновения, полного несчастья и красоты и которого
счастливой звездой отмечен этот ошибающийся и то-
скующий колумбиец. Поэты и нищие, музыканты и
пророки, воины и проходимцы, все суть дети этой
несчастной действительности, и нам мало что прихо-
дится просить у воображения, потому что главный наш
вызов — недостаток обычных вещей, чтобы сделать на-
шу жизнь достоверной. Вот, друзья, узел нашего
одиночества.

...Интерпретация нашей реальности с помощью да-
леких от нас схем лишь делает нас еще более незнако-
мыми, с каждым днем все менее свободными, с каждым
днем все более одинокими... Нет, насилие и боль невы-
разимые явились в нашей истории результатом веко-
вых несправедливостей и бессчетных горестей, а не
сговора, замышленного за три тысячи лиг от нашего
дома. Но многие европейские руководители поверили в
это с инфантильностью дедушек, забывших плодотвор-
ные безумства своей молодости, как если бы не сущест-
вовало иной судьбы, как жить по милости двух великих
хозяев мира. Вот. друзья, масштаб нашего' одино-
чества...»

В Панаме еще не исполнились сроки. В зените
силы генерал Паредес, «сильный человек» Панам-
ского перешейка. Еще блещет изяществом и нездеш-
ними манерами молодой красивый президент Ройо.
Но уже глуховатый его голос предвещает неми-
нуемую болезнь горла — знаменитую болезнь гор-
ла Аристидеса Ройо, которая войдет в Панаме в по-
говорки, многое объясняя в этой удивительной
стране...

Из окон «дворца цапель» — вид на море, старый
порт. Стены складов, покрытые зеленью, крыши
прибрежных строений в ржавых разводах. Лодки,
катера, старые, латаные-перелатаные, покачиваются
на невысокой волне тихой гавани. Жирные стервят-
ники, длинноклювые пеликаны летают над водой. В
открытое окно врываются звуки порта, пахнет ры-
бой, морской солью, сладковатым запахом гнию-
щих водорослей.

Столовая президентского дворца. Не та, с пре-
тензией на роскошь вице-королей, где устраивают
пышные тропические приемы с живыми цветами,
дурманящими голову, декольтированными дамами
в бриллиантах, усатыми лангустами ростом с боль-
шого ребенка и безусыми невысокими военными,
тусклые звезды светятся на темно-оливковых пого-
нах, лица, раскрасневшиеся от выпитого — пьют не-
умеренно много, как привыкли еще во времена,
когда погоны и не снились.

Столовая, где сейчас накрыт стол и крахмальная
скатерть топорщится под серебряными прибо-
рами,— это маленькая уютная комната, служащая
лично президенту и его семье, на третьем этаже
дворца, там же, где расположены президентские
покои. Все здесь носит отпечаток личности
президента—он сам занимался декорацией, выпи-
сывал мебель из Европы.

Вокруг стола ходит высокий стройный мужчина,
красивая голова гордо посажена, тщательно приче-
саны слегка вьющиеся волосы. Президенту — а это
президент Аристидес Ройо—уже давно пора быть в
церкви Дон-Боско, где сейчас служат молебен по
убиенному генералу Торрихосу, другу и покровите-
лю Ройо, сегодня, 31 июля, ровно год, как взрыв
разметал тело генерала по склону Серро-Марта, в
прохладной тени церкви гулкое эхо разносит слова
молитвы, сейчас, наверное, замешательство, разря-
230 женные дамы шепчутся, куда подевался Аристидес...
Маленький, неказистый Де Ла Эсприэлья, вице-
президент, толковый банкир, но не оратор, возглав-
ляет церемонию, и монсеньор в парадном облаче-
нии, как генерал, и военные, впрочем, нет, военных
там как раз не может быть, потому что они едут
сюда, во дворец, только что звонили и просили не
выезжать. Что-то случилось. Что?

«Джипы» с затемненными стеклами подкатыва-
ют к парадному входу. С высоты третьего этажа Ройо
видит, как охрана помогает выйти невысокому
плотному мулату. Короткая стрижка, апоплексиче-
ский затылок под фуражкой, это Паредес, главноко-
мандующий. Мельче фигурами, ниже чинами, следу-
ют за генералом начальник секретной службы пол-
ковник Норьега, совсем карманный с лицом пороч-
ного мальчика полковник Диас Эррера, племянник
покойного Торрихоса, еще какие-то военные, рас-
смотреть которых нет времени, сейчас они войдут,
надо скрыть волнение, похоже, дела плохи, если они
вот так подкатили к парадному крыльцу, как будто
все уже решено. А может быть, ничего страшного,
пронесет, как раньше проносило, ведь год уже со
смерти Торрихоса, а я все еще президент. Пре-
зидент?

Гудит эхо под сводами церкви Дон-Боско. Дамы
веерами отгоняют наползающую в раскрытые двери
влажную жару, сезон дождей в самом разгаре; ше-
пот: «Где же Аристидес, черт возьми, ведь это его
затея с молебном, где генерал, это просто неприлич-
но», малопонятная латынь торжественно и жутко,
только подумать, все было совсем недавно, улыбка
Торрихоса, что вы хотите, как жил, так и умер,
смерть за ним по пятам ходила, какой же это не-
счастный случай — не надо, не надо, не нам судить,
бог ему судья, нынче другие времена, но где же
Аристидес? Дождь будет, парит—теперь каждый
день парит, зима.

В этот час президент Ройо в расслабленной позе
стоит в небольшой уютной столовой, к которой он
привык, как к своей, на третьем этаже «дворца

цапель», из-под двери ветер несет лепестки цвету-
щего кустарника, который растет прямо здесь, в

переходах дворца, и выслушивает слова приговора
232

отмечая про себя неправильности речи генерала-
мулата, волнующегося, кажется, больше, чем пре-
зидент, переставший в это утро быть президентом.
Он готовился к этому моменту давно, он мысленно
его отрепетировал, надо уметь проигрывать. Вне-
запно простота убранства столовой, хрустящая бе-
лоснежная скатерть, серебро на ней — все покажет-
ся декорацией, это не с ним происходит, а он на
себя со стороны смотрит — и что же, как будто не
оплошал.

Все произошло так быстро, что эти гориллы
даже предлога не придумали. То есть не придума-
ли, как объяснить стране и миру мою отставку.
Ничего, я и об этом позаботился. У меня болит
горло, вы обратили внимание, у меня хриплый
голос, надо лечить горло, это может быть опасная
болезнь, чем не предлог, во всяком случае, не хуже,
чем любой другой. Вот уж они точно не ожидали,
что я пойду им навстречу, да еще как, только
Норьега едва заметно ухмыляется, вероятно, это
он все подстроил, интересно, что он на меня наго-
ворил Паредесу, впрочем, какое это сейчас имеет
значение, для себя-то я все давно решил, кто меня
посадил в кресло, тот сгонит, буду проситься по-
слом в Испанию, я всегда любил Испанию, и Адела
наверняка будет довольна, там ее семья. Сейчас
войдет Адела.

-- Любовь моя, Паредес и Генеральный штаб...
словом, они претворили в жизнь нашу мечту. Мы
едем в Испанию. Я буду послом...

Служба окончилась в церкви Дон-Боско. Расса-
живаются в машины, моторы урчат, толпятся маль-
чишки у машин в надежде на монетку — «сеньор,
ваша машина в полном порядке, я с нее глаз не
спускал!»—духота плавит черные костюмы и выжи-
мает пот из крахмальных сорочек—«Возьми,
мальчик» — «а мой на «квару» расщедрился» — «а
мне всего десять центов досталось»—«ну так ты
всегда был недотепой» — «не нравится мне, что
Аристидес так и не показался» — «кажется, жена
нашего общего знакомого кое-кем увлечена» —
«тоже мне новость, об этом вся Панама говорит» —
«да что ты?».

Полковники, неловко озираясь, усаживаются к
столу, все-таки этот Ройо хорошо себя повел, даже
вот завтрак пригласил отведать, это по-мужски,
хочет себя последний раз президентом почувство-
вать, ну что же, это можно. Холодный сок — в
самый раз. И фрукты. Но бифштекс из печени и
патаконес — это уж чересчур, кусок в горле застре-
вает. В горле. Все дело в больном горле прези-
дента.

Несколько часов спустя только что назначен-
ный президент Рикардо Де Ла Эсприэлья, еще блед-
ный от выволочки, которую ему задал Паредес, не
за что-нибудь, а просто так, наперед, чтоб знал, кто
хозяин в этой стране, при вспышках блицев тор-
жественно принял президентскую ленту из рук
своего заболевшего горлом предшественника, Ари-
стидеса Ройо, и адъютант президента, в галунах и
эполетах, застыл за спиной, все тот же адъютант,

то же выражение почтительности, и ненужная шаш-
ка блестит.

Так 31 июля 1982 года, ровно через год после
гибели Торрихоса, в стране, где от «торрихизма»
оставалось всего несколько «торрихосиков», стало
одним из этих «торрихосиков» меньше. Генералу
Паредесу остается быть у власти всего год, о чем он,
естественно, не подозревает, ибо находится в эйфо-
рии всемогущества и успеха. «Уже через пару
недель,— говорил мне социолог Марко Ганда-
сеги,— Паредес произнесет восторженную проаме-
риканскую речь на заднем дворе Пентагона, и там,
кажется, ему какую-то медальку привесят. Более
того, ему даже разыскали и вручили старинный
панамский флаг — один из двух флагов, пошитых
племянницей первого президента Панамы, который
почему-то оказался в Штатах. И вот Паредес при-
был в Панаму с флагом и с медалькой. С этого
момента никаких сомнений относительно политики
Панамы не осталось: военный режим полностью
идентифицировал себя с интересами США в ре-
гионе».

Впрочем, в тропиках существует неповторимая
манера — завуалировать любые действия элегант-
ными маневрами. В одной из соседних с Панамой
стран о правительстве говорили, что оно, даже
намереваясь повернуть направо, включает левую
«мигалку». Нечто в этом роде совершили панамцы.
В январе 1983 года на панамском острове Контадо-
ра министры иностранных дел Мексики, Венесуэ-
лы, Колумбии и Панамы подписали документ о
создании группы, ставящей целью достижение ми-
ра в Центральной Америке. И произошла очень
любопытная вещь. Контадорская группа разраба-
тывала один за другим планы мирного урегулиро-
вания, они обсуждались, создавалось впечатление
активной миротворческой деятельности. На всех
континентах Контадору поддерживали, ей курили
фимиам, с ней связывали мирные надежды. Даже и
в 1986 году, когда я приехал в Панаму из Никара-
гуа, деятельность контадорской группы, хотя и
заметно потускневшая, все еще привлекала всеоб-
щее внимание повсеместно. В Никарагуа мы писа-
ли о войне. О чем вы здесь пишете?— помню, спро-
сил коллегу в один из первых дней. В Панаме,
говорит, мы пишем о карнавале, конкурсах красо-
ты и —о Контадоре.

Панама — инициатор контадорского движения.
Панама—-щедрый хозяин, где постоянно проходят
встречи группы. Лучшие отели столицы — Контадо-
ре в дни совещаний. В холле гостиницы сталкивают-
ся министры и президенты, одетые по протоколу, и
американские купальщицы, раздетые по климату.
Не обращая друг на друга никакого внимания, рас-
ходятся они по своим делам: купальщицы в бассейн,
мшистры в охлаждаемый кондиционером зал засе-
даний. Из бассейна несутся брызги и веселый смех,
из зала заседаний ни звука не доносится. Идут на-
прнженные поиски мира.

Тем временем на американских базах в Панаме
«контрас» проходят курсы на выживание в сельве,
учатсж стрелять, взрывать, допрашивать. Реальная
политика Панамы, за ширмой контадорского дви-
жения» все больше ублажает американцев, которым
Контадора нужна до тех пор, пока она не дает
результатов. Заседания контадорской группы по-
следних двух лет ее существования (а мне довелось
побывать на всех этих встречах) больше походили
на дипломатические рауты. Министры приезжали,
останавливались в «Хилтоне» или в «Холидей инн»,
2зд совещались, обедали и разъезжались, не забыв вы-
разить в интервью журналистам «осторожный опти-
мизм». А на базах без лишнего шума готовили
«контрас». И все это происходило в одной и той же
маленькой гостеприимной Панаме. В дни междуна-
родных форумов местное телевидение еще чаще, чем
обычно, транслировало рекламный ролик с пе-
сенкой «Мое имя Панама».

Социолог Марко Гандасеги считает, что относи-
тельная независимость панамской внешней полити-
ки окончилась вместе с падением президента Ари-
стидеса Ройо 31 июля 1982 года. До этого момента
корабль «торрихизма», все более замедляя ход, ла-
вировал между рифами центральноамериканского
кризиса, не забирая ни особенно вправо, ни влево.
Первая годовщина гибели генерала, однако, стала
концом этой политики, начиналась новая. Реформи-
ровали конституцию, назначили всеобщие выборы
на май 1984 года. Генерал Паредес, как ему пред-
ставляется, прочно держит штурвал корабля. Он
настолько уверен в себе, что хочет даже снять пого-
ны и баллотироваться в президенты. Говорят, Фи-
дель Кастро, узнав об этом, вздохнул с облегче-
нием: добровольный уход антикоммуниста Пареде-
са из национальной гвардии ослаблял позиции пра-
вых в Панаме. Ну а президент, кто в Панаме счи-
тается с мнением президента?

Впрочем, генерал Паредес, приподнявшись с од-
ного стула, на другой сесть не смог. Доверив управ-
ление национальной гвардией Норьеге, он совершил
свою главную и непоправимую ошибку. Норьега
проводил с почестями Паредеса в отставку, сказав
на прощание знаменитые с тех пор слова: «Хороший
прыжок, Рубен». Прыжок Рубена-Дарио Паредеса
оказался прыжком с нераскрывшимся парашютом.
12 лет на посту начальника секретной службы не
прошли для Норьеги впустую. В искусстве плетения
интриг ему нет равных в Панаме. Паредес, перестав
быть главнокомандующим, так и не стал кандида-
том в президенты, а единоличную власть в стране
захватил сам Норьега.

В торжественной обстановке всеобщего ликова-
ния в Панаме начиналась новая эпоха. Ничто еще не

предвещало кризиса.

12 августа 1983 года на плацу центральных ка-
зарм малый ростом под высокой изогнутой фураж-
кой, с лицом, изъеденным оспой, поблескивая хо-
лодными глазами игуаны, новый генерал обратился
к соотечественникам: «Сегодня, когда заря обозна-
чила час Бога в наших сердцах, я совершил исповедь
Тони Норьеги Богу Панамы и Вселенной, пред-
ставил на его суд свои прегрешения и попросил дать
мне мои моральные законы, чтобы следовать им в
пределах человеческих возможностей».
Тысяча тайн
генерала
Норьеги

Журналист: Каково Ваше мнение о
генерале Норьеге? Считаете ли Вы,
что он честный человек?

Фидель Кастро: Я полагаю, что он по
меньшей мере храбрый человек...

Из интервью Ф. Кастро

американской телекомшишя Эн-би-си

24.02.1988 г.

Генерал Норьега часто говорит, что Панама —
«фольклорная страна». Тот, кто сделает из это-
го вывод, что Норьега — правитель фольклор-
ной страны, ошибется. О себе генерал говорит:
«Этот сын божий».

Американцы в последние годы выражаются о
генерале в несколько менее возвышенном стиле:
«Этот сукин сын». Раньше, по заведенной еще со
времен Трухильо и Сомосы традиции, его именова-
ли «наш сукин сын».

Последователи генерала в Панаме утвержда-
ют, что он —величайший деятель национально-ос-
вободительного движения, такого страна еще не
знала.

Противники генерала, выходя на манифестации,
выражают свою ненависть к нему графически, в
виде перечеркнутого ананаса. В этих кругах Норьегу
принято называ гь «ананасной рожей».

Негры, практикующие ритуал «Конго» на Ат-
лантическом побережье Панамы, присвоили генера-
лу малопонятный титул «сеньор Кукутан». Знатоки
диалектов, правда, утверждают, что в переводе это
означает: «господин Главнокомандующий».
Бразильский экстрасенс Иван Трилья, называю-
щий Норьегу своим «крестным отцом», так атте-
стует генерала: «Он христианин, масон, Господь его
охраняет».

Испанский журнал «Уно», проанализировав пу-
бликации 1988 года, пришел к выводу, что «самым
знаменитым латиноамериканцем» является генерал
Норьега. Его фамилия упоминалась в прессе инду-
стриально развитых стран 568 раз. Следующие за
ним по порядку руководители Бразилии, Никарагуа
и Кубы удостоились соответственно лишь 299, 217 и
169 упоминаний.

15 апреля 1989 года президент Панамы Мануэль
Солис Пальма (цитирую по газете «Република»)
«отверг оскорбления главнокомандующего силами
национальной обороны генерала Мануэля Антонио
Норьеги со стороны лидеров оппозиции, которые на
публике квалифицировали его, среди прочего, как
«бандита» и «орангутанга».

Тремя днями раньше держатели бойцовских пе-
тухов устроили показательные петушиные бои в
Панаме в честь господина Норьеги, которого оха-
рактеризовали «генералом мира без Нобелевской
премии». В сообщении для печати держатели бой-
цовских петухов отметили среди прочих его до-
стоинств и то, что и он держит бойцовских петухов,
и «еще в первые годы военного режима его часто
видели на петушиных боях в компании ныне покой-
ного лидера Омара Торрихоса».

12 августа 1986 года на площади 5 мая во время
грандиозной полумиллионной манифестации, орга-
низованной в поддержку Норьеги, я подобрал ли-
стовку. Среди «ударных лозунгов», которые предла-
галось выкрикивать толпе, были:

Продавших Родину — к такой-то матери!

Они лжецы и подлецы!

Чем больше вранья...
Тем больше Норьеги!

И еще были так называемые «содержательные
лозунги», среди них:

Как Омар, Боливар и Марти,
Норьега борется за тебя, учти!

Или:

У верности есть имя — Норьега.
Вот это парень!
Ну да бог с ними, с различными прозвищами,
характеристиками и оценками, которые дают Норь-
еге заинтересованные современники. Одна знакомая
панамская журналистка с обидой сказала мне как-
то: «Теперь невозможно выехать за пределы Пана-
мы, все только и говорят, что о Норьеге. Он стал
символом страны, его лицо отождествляют с лицом
нации, и это очень печально. Думаю, что мы, панам-
цы, заслужили большей объективности».

Конечно, Панама — это не Норьега. Но Норь-
ега— панамец до мозга костей. И даже многоли-
кость Норьеги — вполне панамская.

Говорят, например, о смелости генерала. Но это
не смелость военного в бою, ведущего войска на
штурм, совершающего подвиг. Будучи военным, он
проявляет смелость как политик не только потому,
что в боях ему участвовать не довелось, но прежде
всего потому, что такова особенность его мужества.
Хотя он и физически человек не слабый, опытный
парашютист, знаток дзюдо. Смелость Норьеги осо-
бого свойства, она позволяет ему не ввязываться в
драку, если этого можно избежать, выдерживать
удары со спокойным лицом. Его обвиняют—он не
оправдывается, держит удары, как боксер-профес-
сионал.

Почти легендарен прагматизм Норьеги. Его об-
виняют в том, что он одновременно умудрялся ра-
ботать на американскую и кубинскую разведки,
быть одновременно другом ливийцев и израильтян,
получая помощь от тех и от других. Одно время его
советниками по вопросам безопасности были: от-
ставной израильский полковник, бывший резидент
МОССАД* Майк Харари и аргентинский полковник
арабского происхождения, зоологический антисемит
Сейнельдин. Норьега в прекрасных отношениях с
тайваньцами, но и с представителями КНР находит
общий язык, умудряясь извлекать выгоды из их
взаимной неприязни. Казалось бы, все поступки
Норьеги продиктованы стремлением извлекать мак-
симальную выгоду там, где это возможно. А между

МОССАД — израильская разведка.— Ред.
тем он глубоко, до мистицизма, суеверен. Впрочем,
такое сочетание как раз очень типично для панамца.

Человек, хорошо знавший Норьегу и Торрихоса,
как-то сказал мне: «Норьега значительно умйее по-
койного генерала, но это не помешало ему совер-
шать гораздо больше ошибок, чем Торрихосу, ибо
одна вещь в нем не противоречит другой».

Одни оппоненты генерала обвиняют его в мании
величия, другие уверяют, что он страдает комплек-
сом неполноценности. И те и другие по-своему
правы.

Генерал не чужд роскоши, его владения в Пана-
ме и во Франции явно превышают возможности
профессионального военного, живущего на относи-
тельно скромную зарплату в 1200 долларов в месяц.
Но главная его экстравагантность — гигантская кол-
лекция засушенных и проспиртованных жаб. И
военных кепи. Кстати, в отличие от большинства
панамцев одевается он скромно и не носит никаких
золотых украшений. Единственное украшение, кото-
рое мне доводилось когда-либо на нем видеть,—
нашейная цепочка из черного коралла. Говорят, она
имеет ритуальный смысл.

В Панаме, где все знают всех, о жизни генерала
мало что известно. Он слишком долго находился в
тени Торрихоса, а полем его деятельности были
тайные дела. Норьега не сопровождал усиление
своих позиций традиционными атрибутами преуспе-
вания и богатства. Да, он менял один дом на дру-
гой, более просторный, но делалось это как-то неза-
метно, без помпы. В один прекрасный день он посе-
лился в Альтос де Гольф, это самый респектабель-
ный район столицы, но к тому времени он уже
правил страной. Аристократы, живущие здесь, ко-
нечно, поворчали насчет нуворишей-военных, но в
общем-то ничего не произошло.

Торрихос любил бывать на публике, он стремил-
ся общаться с людьми. Он не проявлял особого
рвения там, где была нужна кропотливая админи-
стративная работа, ее передоверял людям типа
Норьеги. А Норьега тем временем собирал на всех
компромат.

Торрихос совершал «домашнее патрулирова-
ние», встречаясь с крестьянами, индейскими вождя-
ми, рабочими банановых плантаций, рыбаками.
Норьега объезжал гарнизоны и поддерживал кон-
такты с офицерством.

Отношение к Торрихосу в Панаме неодинаковое,
но его лидерство было общепризнанным. Норьега
никогда не стремился быть лидером, он довольство-
вался закулисной властью. О Торрихосе говорят,
чю он был больше политик, чем военный. О
Норьеге —наоборот: больше военный, чем политик.

В чем оба генерала сходятся, так это в любви к
светотени и в нелюбви к политической определенно-
сти. Торрихос мог в один день произнести в столице
речь, обличавшую американский империализм, а
прибыв в провинцию, обрушиться на коммунистов.
Ему претило слово «идеология», и он говорил о
«панамском аспирине», которым он располагает
для лечения национальных недугов. Он установил
тесные отношения с движением неприсоединения в
момент, когда оно было радикально настроено в
отношении США, и восстановил дипломатические
отношения с Кубой, но не осмелился или посчитал
преждевременным устанавливать отношения с
Москвой. После гибели Торрихоса Картер назвал
его своим личным другом, и так же о нем отозвался
Фидель Кастро. Торрихос был единственным гла-
вой государства, который в одну поездку мог побы-
вать вначале в Триполи, а затем отправиться в
Тель-Авив, и везде встречал радушный прием. Он
смог заручиться поддержкой в переговорах по кана-
лу и демократических правительств Латинской Аме-
рики, и диктаторов. Правда, он никогда не смог
расположить к себе Сомосу, да, кажется, и не осо-
бенно к этому стремился. Пожалуй, Сомоса был его
единственным личным врагом. И конечно, у него
были хотя и непростые, но сердечные отношения с
американцами, особенно при Картере.

Заняв место Торрихоса, Норьега вполне усвоил
его многоликость. В человеческом плане отношения
его со многими друзьями Торрихоса стали прохлад-
ней, но политические контакты развивались. О Тор-
рихосе говорят, что он был «теплым человеком». В
Норьеге подчеркивают его холодность. В высшей
степени он овладел искусством не придавать значе-
ния тому, что говорится на публике, сосредоточивая
все внимание на закулисных делах. Торрихос был
обаятелен, умел нравиться. Норьега легко мирится с
отсутствием обаяния, но умеет быть полезным.

В ноябре 1987 года американцы очень ругали
Норьегу. Уже полгода, как приостановлена всякая, в
том числе военная, помощь Панаме, Соединенные
Штаты открыто добиваются ухода генерала.

Во второй половине месяца в Аргентине прово-
дится XVII Конференция главнокомандующих су-
хопутными силами стран Западного полушария. Все
принимаемые на ней документы держатся в секрете,
и поэтому до поры до времени смысл совещания
никому не ясен. Странно лишь то, что в нем одно-
временно участвуют и американские генералы, и
генерал Норьега. К тому времени все официальные
контакты США с панамским режимом заморожены.

Генерал Норьега дает в Буэнос-Айресе ин-
тервью, в которых предает анафеме американцев, и
делает это резче, чем когда-либо. Он пользуется
особой популярностью журналистов, к нему —
самый длинный список записавшихся на интервью.

Но через год становится известным содержание
документов, подписанных в Аргентине. Оказывает-
ся, генералы обсуждали пресловутую «доктрину на-
циональной безопасности», ту самую, что «освяти-
ла» все военные перевороты последних двух десяти-
летий в Латинской Америке. Документ по разведке,
например, делит «внутренних врагов» военных ре-
жимов континента на три «фронта». Первый — это
партизанские движения, второй — «политические
марксистские организации». И третий, что особенно
интересно,— группы защиты прав человека.

В Панаме антинорьегистское движение как раз и
состоит из групп защиты прав человека. Генерал его
подавляет, и в этом отношении он достаточно по-
следователен, подписывая аргентинский документ.
Но Соединенные Штаты понять сложнее. Генерал
Карл Вуоно, начальник штаба армии США, скреп-
ляет своей подписью обязательство бороться с груп-
пами правозащитников, а правительство США под-
держивает такие группы в Панаме и требует ухода
Норьеги, нарушающего права человека. Для амери-
канских военных Норьега — нужный человек. Для
американских политиков он — неудобный человек.
Что делает Норьега? Он продолжает оказывать
услуги своим друзьям — американским военным, а
на брань американских политиков отвечает бранью.

Норьегу называют хамелеоном, и формально
это верно. Он меняет политическую окраску в зави-
симости от конъюнктуры с величайшей естествен-
ностью. Но ведь в природе такое поведение не пре-
досудительно. В моем доме жил хамелеон — их в
Панаме называют «лагартихо», «крокодильчик» —
чудная ящерица, сидевшая над моим рабочим сто-
лом и время от времени верещавшая приятным голо-
сом. Это я к тому, что нельзя автоматически перено-
сить правила игры больших государств на малые,
хотя бы потому, что не малые страны эти правила
диктуют. Если от панамского политика могущест-
венная держава требует быть хамелеоном, он им
становится. Для Норьеги «многоцветность» —
способ выживания в том фантастически противоре-
чивом мире политических интриг, коллизий и инте-
ресов, который именуется Панамой. Другое дело,
что роль, выпавшая ему, точно соответствует его
внутреннему складу. Он такой, каким его хотят
видеть. Для латиноамериканцев — националисти-
ческий деятель, стремящийся внести вклад в мирное
урегулирование конфликтов. Для американцев —
союзник в борьбе с коммунистическим проникнове-
нием в регион. Для кубинцев — человек, закрываю-
щий глаза на то, что с помоШью панамской свобод-
ной зоны Куба прорывает экономическую блокаду
США. Для японцев—деловой человек, пекущийся о
процветании мировой торговли. Для арабов — уме-
ренный защитник их интересов. Для израильтян —
антиарабски настроенный военный, заинтересован-
ный в импорте израильского оружия и советников.

Я бы даже рискнул сказать, что и для панамцев
он такой, каким они его хотят видеть в тот или иной
момент. Когда страна на подъеме, когда экономика
процветает, большинство мирится с его присутст-
вием. В этот период генерал не жесток, не репресси-
вен, ну в крайнем случае, коррупционер, да кто же
свят в Панаме? Пора панамского экономического
процветания — что лето в описании одного из ге-
роев Тургенева. Люблю, говорит он, лето, когда
пчелка с каждого цветочка берет взяточку.
Наступает кризис, Норьега загнан в угол, и тогда
он показывает иное свое лицо: жесткое волевое лицо

тактика, для которого человеческие жизни — пешки
в игре. Но как умный игрок, он бережет и пешки, и
поэтому в Панаме даже во время кризиса почти нет
насилия на улицах.

О Норьеге никто не скажет, что он лучшее из
того, что есть в Панаме, даже его сторонники так не
скажут, за исключением разве что особо заинтересо-
ванных в нем. Но никто не скажет, что он—худшее,
что есть. Генерал это прекрасно осознает. В одной
из программных речей он сам об этом заявил: мной
недовольны,— посмотрите на тех, кто идет за мной,
они гораздо хуже.

Последователи Торрихоса оказались больше
прагматиками, чем идеалистами, и это окончатель-
но завело процесс в тупик. Но при этом Норьега
умудрялся сохранять баланс интересов, шаткий мир
со всеми, позволявший ему избегать насилия.

В чем талант Норьеги? Он — гений панамской
бюрократии. Генерал Норьега — аппаратчик. Он не
«ураганный герой», каким был Торрихос. Он правит
страной из бункера, появляясь на публике вынуж-
денно, без особой охоты и не производя особого
впечатления.

Обладая колоссальной информацией, кропотли-
во собранной за годы управления секретной служ-
бой, он знает все обо всех, и потому силен в расста-
новке кадров. Свою колоду он не выпускает из рук и
постоянно ее тасует. Командующие военными зона-
ми не задерживаются на постах дольше двух-трех
лет. Он не дает им привыкнуть к войскам, стоит
только появиться признакам слишком хороших от-
ношений какого-нибудь майора со своим гарнизо-
ном, как он тут же переводит его в другое место.

Командующие гарнизонами—это реальная
власть. Ее Норьега культивирует особенно тщатель-
но. Молодые капитаны и майоры лично отобраны
генералом, лично ему обязаны своим возвышением,
и их дальнейшее продвижение зависит только от
него. Не случайно при Норьеге в Панаме возникает
первое в стране собственное военное училище, кото-
рое вначале готовило сержантов, а в последние
годы — младших офицеров. Стране объясняют: соб-
ственное военное училище—это шаг к независимо-
сти, до сих пор офицеров готовили за границей,
прежде всего в академиях Латинской Америки и
США, теперь появилась возможность создавать эти
кадры дома. Понятно, что главный резон в том,
чтобы готовить лично преданные генералу кадры
под его контролем. Не случайно училище в Рио-Ато
возглавляет один из самых преданных норьегистов,
автор панегирических брошюр о нем майор Франси-
ско Поррас.

Кабинет Порраса на базе в Рио-Ато как две
капли воды похож на кабинет гражданского чино-
вника. Те же дипломы, развешанные в рамках по
стенам. Молодая секретарша в штатском сервирует
кофе. Среди дипломов—свидетельства об оконча-
нии нескольких офицерских курсов американских
военных академий. Майор высок, статен, белый —
не мулат, не метис, что редко среди панамских
офицеров вообще, а на таком конфиденциальном
посту в особенности. Норьега не слишком доверяет
белым, предпочитая подбирать кадры среди людей,
близких ему этнически, что почти всегда предпола-
гает и общность социальную. «Сделанных из одной

глины»—так он говорит.

Майор Поррас утверждает, что в подведомст-
венных ему сержантской школе и военном училище
готовят кадры, которым в 2000 году придется защи-
щать канал. Это официальная доктрина. Мы беседо-
вали с ним в день первого выпуска офицеров; после
того как отгремел оркестр и приглашенные со стака-
нами «хайбола» разбрелись осматривать базу. Пор-
рас пригласил журналистов зайти к нему в кабинет.
«Сегодняшние лейтенанты — полковники двухты-
сячного года»,— гордо провозгласил немного под-
выпивший майор. Лицо его раскраснелось, глаза
блестели. Это был день его торжества. Торжество
немного омрачалось отсутствием генерала Норьеги.

Майор много говорил о националистической фи-
лософии, прививаемой воспитанникам училища.
Правда, по лицу офицера было заметно, что и «фи-
лософия жизни» ему не менее близка. Он с большим
удовольствием общался с иностранными журнали-
стами, нечастыми гостями на базе, просил присы-
лать ему вырезки репортажей, а молоденький кадет-
ординарец по знаку майора обновлял ему коктейль.
Год спустя я встретил майора Порраса в модной
дискотеке «Бакус», где развлекается панамская зо-
лотая молодежь и наркодельцы. Сбросив с плеч
погоны, майор, по моде одетый, увешанный золо-
тыми цепочками, лихо отплясывал рок. Была пятни-
ца, в этот день по неписаной панамской традиции
мужчины развлекаются вне семьи, и националисти-
ческий майор находился в обществе девиц, которые
по социальному статусу стоят явно выше его
собственного.

Служба в армии в мирное время в любой стране
имеет свои особенности. В Панаме она напоминает
учебу в католических колледжах отцов-иезуитов.
Детей из хороших семей отдают в них для вящего
благонравия, однако строгие правила в стенах шко-
лы не препятствуют свободе нравов вне ее стен. Сын
наших знакомых, четырнадцатилетний мальчик,
услышав в доме вольные речи, улыбнулся: «О, это
мне напоминает язык моих приятельниц из коллед-
жа «Мария ИмМакулада»...» Так и в армии, куда
вместо католических школ попадают выходцы из
низших сословий. Строгая казарменная жизнь не
противоречит общедоступным развлечениям «в
миру».

Знание человеческой натуры, ее слабостей в соче-
тании с вакциной личной преданности — вот цемент,
которым Норьега обеспечивает прочность поддер-
живающей его базы. Преданность хорошо
оплачивается — правда, не собственно армейским
жалованьем, оно как раз относительно низкое. Но
большинство средних офицеров имеют на стороне
небольшой бизнес, например держат через подстав-
ных лиц несколько такси или автобус или ремонт-
ные мастерские. Кормушкой может быть питейное
заведение либо бар со стриптизом, но это уже при-
вилегия старших офицеров. Так кормятся.

Нынешнее поколение панамского офицерства
пришло к шапочному разбору экономических благ в
стране, когда легальный бизнес уже почти пол-
ностью был поделен в недрах традиционной олигар-
хии. Занятие менее легальными делами не свиде-
тельствует о какой-то особой извращенности армей-
ской касты. Скорее так проявляется скрытая касто-
вость панамского общества. Респектабельным
сеньорам — респектабельный бизнес: производство
сигарет и пива, адвокатские конторы и банки. Менее
уважаемым гражданам — менее уважаемые источ-
ники дохода.

Однажды я провел восемь часов с полицейским
ночным патрулем и увидел механизм «кормления»
изнутри. В полночь подъехали к небольшому кафе
на выезде из города. Ночь была свежая, чашка
горячего кофе в такую ночь — как «камешек в за-
крытый глаз»: таким выражением в Латинской Аме-
рике принято обозначать что-либо очень удачно
подвернувшееся. Меня не особенно удивило, что
китаец — владелец заведения — вежливо раскланял-
ся с моими спутниками, а для меня была извлечена
какая-то особая гостевая чашка. Но попытка рас-
платиться была тут же пресечена лейтенантом, ко-
мандиром патруля. «Ты обидишь их, они не берут с
вас денег,— просто сказал он.— Здесь, на отшибе, их
никто не охраняет, вот они и благодарны нам, когда

мы иногда заезжаем их проведать...»

«А сейчас проведаем публичный дом»,— весело
сообщил сидящий за рулем сержант, когда мы по-
кружили по ночному городу. На темной улице мы
свернули в какой-то неосвещенный переулок, окру-
женный высокими стенами, и оказались в простор-
ном дворе. Под вспыхивающей неоновой вывеской
стоял вооруженный частный охранник.

«Ну как тут дела?»—не вылезая из машины,
осведомился лейтенант. «Да ничего, помалень-
ку»,— спокойно ответил охранник. «Никто вас не
беспокоит?»—уточнил лейтенант. «Да нет, слава
богу, а если что, дам знать».— «Ну так мы
поехали».— «Эй, погоди, лейтенант. Тут вот что,
какой-то тип приставал к клиентам, цепочку про-
дает, говорит, золотая, да какая она золотая, мед-
ная она. >ы там с ним разберитесь, а то нехорошо

получается».

Вот так они поговорили, и не надо было особого
воображения, чтобы понять, что свойские отноше-
ния между начальником патрулей и частным охран-
ником публичного дома объясняются просто: заве-

дение принадлежит кому-то из «своих».

Система довольно проста. В такого рода местах
а также в ночных барах со стриптизом работают
иностранки: колумбийки, доминиканки, коста-
риканки. Все они находятся в стране либо нелегаль-
но, либо по «специальному разрешению» мигра-
ционной службы. Эта служба подчиняется военным.
Кого впустить, на какой срок—это они решают.
Разумеется, не бесплатно. А если возникли пробле-
мы, девиц без шума выдворяют из страны как неже-
лательных иностранцев. Ни тебе хлопот с профсою-
зами, ни забастовок. Тихо, спокойно собирают
дань.

Удобно офицерам—удобно генералу, которому
не надо заботиться о прокорме своих людей. Но
принцип негласной договоренности еще тем для
него хорош, что полулегальный бизнес уязвим, и
уличенного в недостатке верности легко наказать. В
таких случаях полиция или миграционная служба
просто выполнит служебный долг, а сложная систе-
ма подставных лиц не позволит общественному
мнению узнать, что в скандале замешан военный.
Лишь однажды на моей памяти оппозиционная пе-
чать, когда она еще существовала в Панаме, раско-
пала грязную историю, начавшуюся с убийства
испанца-миллионера. Испанец владел сетью домов
свиданий. Выяснилось, что в преступлении замешан
армейский капитан, брат которого работал админи-
стратором одного из заведений. Поскольку дело
зашло слишком далеко, капитана отправили в от-
ставку, конечно, не доводя дело до суда.

Существует бизнес нелегальный, но он окружен
плотной завесой секретности, как в иных странах
охраняют государственные секреты. В самом ро-
скошном ночном клубе «Ле Палас» работают толь-
ко колумбийки. Сам он — точная копия клуба в
Боготе. Ясно, что разрешения на пребывание в Па-
наме колумбийкам выдает панамская миграционная
служба. Но дело в том, что в «Ле Палас» и в других
аналогичных клубах не обходится без наркотиков.
Владеет заведением колумбиец. Это — мафия. Как
только я начал наводить справки, знакомый владе-
лец ресторана посоветовал заняться чем-нибудь
другим: «Ты сам не знаешь, куда лезешь».

Как-то разносчик газет, который каждое утро
приносил мне почту, попал в тюрьму. Что-то он
кому-то сказал против правительства, кто-то на не-
го донес, и парень загремел на месяц на остров
Койба. Этот райский уголок с несравнимой красоты
пляжами уже давно стал самой большой и надежной
панамской тюрьмой. Насколько известно, за всю
историю «тюремного острова» оттуда никто не
смог бежать; вплавь до материка не доберешься,
море кишит акулами.

Вернувшись с Койбы, парень рассказывает. Си-
дели с ним в основном мелкие торговцы наркотика-
ми. По его словам, людей этих нанимает армия,
выручкой делится. Время от времени проводят
облаву, и всех этих молодцов ловят с поличным.
Тогда газеты печатают отчет об очередной успеш-
ной операции, которая свидетельствует, что Панама
неустанно борется с распространением наркотиков.
Виновных — на Койбу, наркотики исчезают в недрах
специальной службы криминальной полиции.
Новые кадры подбирают либо в нищих кварталах,
либо в самих же тюрьмах. Моему знакомому, как
он говорил, настойчиво предлагали немедленное ос-
вобождение в обмен на согласие продавать
марихуану.

В Панаме первому лицу в государстве нет необ-
ходимости организовывать контрабанду наркоти-
ков. Он может даже вообще не быть с ней связан.
Единственное, чего он не в состоянии сделать,—это
поставить ей преграду. Наркобизнес настолько мо-
гуществен, что ни национальные правительства, ни
границы, ни мощь армии и полиции не в состоянии с
ним справиться. Коррупция неостановима. Когда в
Колумбии транспортный полицейский случайно
остановил машину, в которой ехал главарь «медель-
инского картеля» Хорхе Луис Очоа, тот попытался
откупиться. Первая предложенная им взятка — сто
долларов. Последняя — миллион. Полицейский ока-
зался честным и не поддался даже на такой неверо-
ятный соблазн. Тогда попытались подкупить судью.
И он не взял. Тогда судье послали фотографии его
детей, и Очоа вышел на свободу. «Вам предлагают
50 тысяч долларов, и вы можете их взять,— говорит
судья.—Либо вам предлагают смерть».

Американцы называют Норьегу контрабанди-
стом наркотиков. То есть предполагают, что он
лично участвует в бизнесе и получает от него доход.
Чучу Мартинес рассказывал мне со слов бывшего
полковника Роберто Диаса, что однажды в его при-
сутствии в кабинет Норьеги вошел пилот Сесар
Родригес и передал ему закрытый чемоданчик. Ро-
берто Диас решил, что там были деньги. Примерно
таковы и другие косвенные улики против Норьеги.
Никто в точности не может сказать, каково его
личное участие в наркобизнесе, и если он получает
от него доход, то за что конкретно. Но я бы хотел
задать другой вопрос: если предположить, что Норь-
ега абсолютно неподкупен и искренне сражается с
контрабандой кокаина, он может реально повлиять
на операции мафии? Думаю, ответ ясен. Чем боль-
ше власти сосредоточивается в его руках, тем силь-
нее давление на него. Чем большее от него зависит,
тем сильнее заинтересованность в нем мафии,
американцев, его собственного окружения. В конеч-
ном счете, это тот же разговор о власти в зависимой
стране. Чем ее больше, тем ее меньше. Но принцип
верен и наоборот. Правитель, отдающий себе отчет
в ограниченности своих возможностей, может сла-
бость превратить в силу. Если не в его власти
побороть коррупцию, он может не замечать ее,
используя в своих целях. В таких случаях борятся не
с явлением, а с отдельными людьми. Именно это,
думаю, и происходит в Панаме.

В 1984 году в провинции Дарьей на границе с
Колумбией была обнаружена подпольная лаборато-
рия по изготовлению кокаина. В деле оказался заме-
шанным секретарь командующего полковник Мело.
Его без лишнего шума отправили в отставку. За всю
историю панамского военного режима это был
единственный случай, когда высокопоставленный
офицер официально был признан виновным в нарко-
бизнесе. Но и в этом случае до суда дело не дошло.

До начала кризиса механизм власти представ-
лялся абсолютно непроницаемым. Ни для кого не
было секретом, кто правит страной, но трудно было
понять, как это делается. Кризис и многочисленные
попытки свергнуть Норьегу позволили заглянуть за
занавес.

До кризиса считалось, что генерал в основном
опирается на командующих военными эонами и в
целом на младшее и среднее офицерство. Несколь-
ко сложнее обстояло дело с генштабом, в который

входят ровесники генерала, люди, как многим
представлялось, более консервативные, чем млад-
шие офицеры. Но в любом случае монолитное
единство внутри генштаба не ставилось под сом-

нение.

Теория основывалась на том верном в принципе
положении, что в Панаме реальную власть дает
лишь непосредственный контакт с войсками. Поэто-
му возможные разногласия Норьеги с членами ген-
штаба, лишенными такого контакта, до поры до

времени не принимались в расчет, и даже слухам о
соперничестве между Норьегой и Роберто Диасом,
начальником генштаба, не придавали существенно-
го значения. Диас, как и другие члены генштаба,
был военным функционером, не располагал реаль-
ной поддержкой армии.

В середине восьмидесятых годов большинство
членов генштаба, включая Норьегу, приблизились к

критическому возрасту, когда по так называемому
закону № 20 каждый из них мог быть отправлен в
отставку. Закон определяет срок службы в 25 лет, и,
хотя он содержит некоторые лазейки, главнокоман-
дующий имеет право отправить.в отставку любого,

кто отслужил этот срок.

На практике, однако, законом пользуются лишь
тогда, когда кто-либо из высших офицеров стано-
вится неугоден командующему. В бескризисную
эпоху такая система функционирует идеально: пол-
ковничья должность обеспечивает высокий доход,
статус в обществе и гарантированные удобства в
случае ухода на пенсию. За двадцать пять лет служ-
бы офицер достаточно обогатился, он независим
материально и знает, что военный институт не поки-
нет его до конца дней—если, разумеется, им соблю-

дены правила игры.

В июне 1987 года отправленный в отставку на-
чальник генштаба Роберто Диас первым нарушил
эти правила. Бывший «человек № 2» публично бро-
сил вызов «человеку № 1в. Этот чисто политический
шаг (подробнее о выступлении Диаса Эрреры мы
еще поговорим) в тот момент развития не получил,
поскольку не был поддержан военными. Кризиса
удалось избежать.

Следующая попытка свергнуть Норьегу была
предпринята президентом Дельвалье, поддержан-
ным американцами. Дельвалье объявил об отстра-
нении генерала, но слетел сам. Казалось, события в
ночь с 25 на 26 февраля 1988 года еще больше
сплотили армию, которая впервые поняла, что под
угрозу поставлены ее корпоративные интересы. Ког-
да Дельвалье предложил пост Норьеги полковнику
Хустинесу, тот с пафосом отверг это предложение.
Но больше всех кричал и возмущался «предательст-
вом» Дельвалье начальник полиции, полковник Ма-
сиас. «Голову Норьеги ему? — восклицал он перед
телекамерами, и это видела вся страна.—Да мы его
самого...» Менее чем через месяц полковник Масиас
возглавил военный путч против Норьеги.

16 марта, располагая примерно ротой полицей-
ских, он поднимает восстание в центральных казар-
мах. Мне потом рассказывали, как это было там,
внутри. Потому что снаружи ничего понять было
нельзя, улицы перегородили баррикады, пришлось
оставить машину и идти пешком. Ясно было только
одно: в городе куда-то подевалась вся полиция. Я
шел в сторону старого города, к казармам, улицы
были полны народа, а по Виа-Эспанья бежал какой-
то тип и палил в воздух из карабина. И горели кучи
мусора, вываленные на мостовую.

А в казармах вот что было. Полковник Масиас
ввел во внутренний двор роту полиции, безоруж-
ную, чтобы не вызывать подозрений. Послал своего
заместителя к начальнику арсенала за оружием. На-
чальник арсенала слыл за дурачка. Еще при жизни
Торрихоса он был начальником тюрьмы, и оттуда
сбежал кто-то важный. На этом его военная карьера
закончилась, и он, которому уже пора было носить
полковничьи погоны, все еще оставался май-
ором. К нему пришел заместитель Масиаса и потре-
бовал открыть арсенал. Майор неожиданно отка-
зался, мол, только полковник лично может ему
приказать. Маленький лысый Масиас подбежал к
арсеналу взбешенным: «Как смеешь не выполнять
мои приказания! Немедленно открыть!» «Так точно,
мой полковник!»—отдал честь начальник арсенала,
отпер бронированную дверь и пропустил полковни-
ка вперед. Как только Масиас вошел внутрь, дверь
за ним захлопнулась. Начальник арсенала оказался
не совсем дурачком. Путч был подавлен за 18 минут
ротой внутренней охраны под командованием капи-
тана Жирольди.

Путч Масиаса был уже опаснее демарша Робер-
то Диаса. Теперь против Норьеги выступил не про-
сто полковник-одиночка, а хотя и малая, но все же
воинская часть. В полиции, секретной службе произ-
вели перестановки, сняли нескольких членов ген-
штаба. Шеренга сторонников генерала вновь со-
мкнула строй. В камерах тюрьмы «Ренасер» («Воз-
рождение») прибавилось обитателей. Впервые в
истории Панамы военные сажали военных.

Когда механизм дает сбой, когда в монолите
появляется трещина, проще всего объяснить это
вмешательством внешних сил. Сколько существует
власть, столько существует эта лазейка. Тем более
что в Панаме никто не сомневается в реальном
существовании внешнего вмешательства Соединен-
ных Штатов, в их стараниях сместить Норьегу. Но
известно и другое. Призрак внешней угрозы помо-
гает силовому режиму уцелеть.

Панамский режим предпринял все, что мог: за-
претил оппозиционные средства массовой информа-
ции, выслал неугодных иностранных журналистов,
ограничил гражданские свободы; взял под непос-
редственный контроль функции, обеспечивающие
деятельность государства. И уцелел.

Однако пришлось ввести дополнительные под-
порки. С началом кризиса был учрежден военно-
стратегический совет — своего рода «теневой» ген-
штаб, сыгравший в какой-то момент определенную
стабилизирующую роль, поскольку смог учесть не
всегда совпадающие, а иногда и противоположные
интересы тех слоев панамского общества, на кото-
рые опирался Норьега.

Одновременно на 15-м этаже «Банко де Бостон»
обосновалось некое политическое учреждение, функ-
ции которого не совсем были ясны. В один прекрас-
ный день у входа в небоскреб остановились мощные
японские «джипы» с затемненными стеклами, на
которых любят ездить деятели режима, и с тех пор в
«Банко де Бостон» зачастили боссы революционно-
демократической партии, министры, парламента-
рии. Несколько раз в вечернее время здесь появлял-
ся Норьега. Шли заседания, консультации. Все, в
лучших панамских традициях, окутано легкой заве-
сой тайны.

Мне трудно судить, зачем потребовалось учре-
ждать новый офис на глазах у всего города. Но
какой-то смысл в этом был. Постоянное дробление
групп власти, передвижение, в том числе и в про-
странстве, центров принятия решений, их множест-
венность помогают сегодня прибегать к помощи
одних, завтра—других, одних зовут в новый офис,
других придерживают в старом.

Любопытно здесь вот что. В «Банко де Бостон»
расположены фирмы и адвокатские конторы деяте-
лей оппозиции. Это их территория. В первые месяцы
кризиса с крыши небоскреба забрасывали камнями
полицию, а из окон свисали ленты туалетной бумаги
и сыпался серпантин в знак «гражданского
протеста». Снять офис в таком здании—это бро-
сить вызов оппозиции, чего в других случаях режим
стремился избегать.

И началась война записочек. Утром подни-
маешься в лифте, все стоят, задрав головы. У кры-
ши лифта прикреплено послание: «Вы там, недоно-
ски с 15-го этажа! Убирайтесь, пока целы». В пол-
день спускаешься в лифте, все стоят, задрав головы.
На прежнем месте новое послание, ответ на преды-
дущее: «Чертовы предатели, американцам прода-
лись». На следующий день рукой неизвестного худо-
жника изображен ананас, перечеркнутый жирным
красным крестом; рисунок красуется на зеркале
лифта. Ответ: «А вы все жулики!»

Я не сомневаюсь в том, что в любой другой
стране Центральной Америки помещение в одном
здании офисов столь открыто противоборствующих
сторон, в разгар кризиса, привело бы к взрыву
бомбы, поджогу, убийству. Но ничего подобного не
происходит в Панаме. В первую неделю раздражен-
ный администратор здания требует от всех тради-
ционных его клиентов сообщать, если на их стоянке
остановится машина «с пятнадцатого этажа»: «Они
там воображают, что купили страну. Здесь им не
казармы, здесь частная собственность». Но уже че-
рез две недели встречаю того же администратора в
коридоре пятнадцатого этажа: он пришел сменить
лампы дневного освещения. Война записочек тоже
длилась недолго.

Норьега тем временем продолжает дробить
группы власти. Он не мешает своим сподвижникам
сводить счеты между собой, следя за тем, однако,
чтобы драчка между ними не зашла слишком дале-
ко, поскольку это может ослабить режим. Подспуд-
но продолжаются консультации с членами «внут-
реннего кабинета», который никак организационно
не оформлен, но обладает реальной властью. В него
входят несколько особо доверенных офицеров, би-
знесмены, наиболее тесно связанные с личными эко-
номическими интересами генерала, кое-кто из дип-
корпуса, тот или иной политик, который на сегодня
пользуется доверием. Местом встречи может быть
офис командующего в Амадоре, где собираются в
окружении коллекции жаб, или штаб-квартира ком-
пании Карлоса Уитгрина на Виа-Архентина, или
бывший дом Торрихоса на 50-й улице. Разрабатыва-
ют не политическую линию вообще, а конкретные
операции. Судьбы нации на таких встречах не реша-
ются, но наутро страна может узнать список нового
кабинета министров, послов. А то миссию тайную
куда-нибудь направят либо бизнес какой-нибудь
изобретут.

Тем временем страна продолжает жить заведен-
ным порядком. В президентском дворце регулярно
проводятся заседания кабинета министров, прези-
дент произносит речи, кипят страсти в штаб-
квартирах политических партий, делят так называе-
мые «политические пространства». Газеты шельму-
ют деятеля «х» и прославляют политика «у», но все
это не реальная политическая жизнь, а ее отголоски.

Вот пример принятия важного политического
решения, механизм которого мне стал известен от
одного из действующих лиц.

Начало 1989 года. Президент Мануэль Солис
Пальма должен ехать в Венесуэлу на церемонию
вступления в должность тамошнего президента
Карлоса Андреса Переса. Оба знакомы уже четыре
десятилетия, но Солис ехать не хочет, понимая, что
на него будут оказывать давление. Тем более что в
Панаме в разгар карнавала завершается процедура
выдвижения кандидатов в президенты на предстоя-
щих майских выборах. Оппозиция назвала свой спи-
сок, а официоз еще тянет. Идут напряженные кон-
сультации, в которых президент, как ему представ-
ляется, тоже играет не последнюю роль. Тем време-
нем в Венесуэлу засылают тайную миссию, в ее
составе несколько членов военно-стратегического
совета, которая должна на месте выяснить, стоит ли
Солису летать в Каракас. Офицеры возвращаются
из Каракаса чрезвычайно довольные проделанной
работой и уверяют, что Солис должен лететь, что
давить на него там не будут. Президент дает себя
уговорить, но до сих пор не решен главный вопрос:
кто будет кандидатом в президенты на майских
выборах. Норьега говорит Солису: отложим реше-
ние до твоего возвращения из Венесуэлы. С тем
президент и отбывает в Каракас.

Уже на аэродроме его ждет первая неприятная
неожиданность: ни действующий венесуэльский пре-
зидент, ни избранный не встречают его. Это плевок
в лицо. Едва Солис оказывается в отведенном ему
гостиничном номере, звонит телефон. На проводе
Норьега. «Ты знаешь, у нас тут изменения. Мы уже
определили, кто будет кандидатом в президенты.
Так что, если тебя будут спраШйвать, скажи —
Карлос Дуке. А то может получиться неудобно: тебя
спросят, ты не знаешь. А все уже знают...»

В Панаме карнавал. Последний его день, 7 фев-
раля, совпадает с установленным по конституции
последним днем объявления кандидатов в президен-
ты. В этот день все партии правящей коалиции,
вместо того чтобы дать политикам возможность
радоваться празднику, проводят съезды. И под гро-
хот петард, под барабанный бой и рев оркестров
объявляют стране и миру: кандидат в президенты от
официоза — Карлос Дуке. Кандидат в первые вице-
президенты— шурин Норьеги Рамон Сиейро. Кан-
дидат во вторые вице-президенты — бывший посол
в США Алеман Бойд.

«Это была формула заведомого поражения»,—
скажет мне впоследствии, когда результаты выбо-
ров были уже аннулированы, Мануэль Солис
Пальма.

На что же надеялся генерал Норьега, если даже
его окружению было ясно, что с такими кандидата-
ми выборов не выиграть? Люди знающие утвержда-
ют: он поддался эйфории политиков из рево-
люционно-демократической партии, которые обе-
щали шапками закидать оппозицию; именно поэто-
му он якобы и решился на проведение выборов, хотя
грубое вмешательство американцев в панамские
дела давало все основания выборов вообще не
проводить. Сохранялась надежда на то, что если
режим и проиграет, то «чуть-чуть», и тогда можно
будет подтасовать результаты голосования, как это
не раз делалось в панамской истории.

Возможно, это и разумное объяснение, но пол-
ным оно мне не кажется. И вот почему. Из всех
возможных кандидатов генерал остановился дейст-
вительно на самых худших. О Карлосе Дуке как о
политике в Панаме ровным счетом не известно ниче-
го, и это понятно: он никакой не политик. Он спе-
циалист по закулисным финансовым операциям,
всю свою жизнь он делал деньги из ничего. В луч-
шем случае может быть администратором. Еще
худшая репутация у Рамона Сиейро. Абсолютно
некомпетентный, этот человек выдвинулся в первые
ряды лишь благодаря родству с Норьегой:
Сиейро — брат жены генерала. Но долгое пребыва-
ние в прихожей, под боком у реальной власти, раз-
вило в нем непомерные амбиции. Говорят, Фелиси-
дад Сиейро, генеральша,— женщина с сильным ха-
рактером. Она примирилась с неверностью своего
супруга, но взамен потребовала и смогла получить
множество уступок. Клан Сиейро обрел реальную
силу. Два брата Фелисидад занимают видное поло-
жение в армии — один майор, другой полковник.
Рамона Сиейро одно время ублажали посольскими
постами в доходных азиатских странах, затем поз-
волили ему обзавестись собственной компанией, де-
лающей деньги из воздуха. Она называется «Мари-
на экзем» и специализируется на выдаче удостовере-
ний панамским морякам. Панама, как я уже гово-
рил, занимает второе место в мире по размерам
торгового флота. На самом деле панамским на всех
этих кораблях является только флаг. Но. как бы то
ни было, одна из обязательных формальностей зак-
лючается в том, что все члены экипажей панамских

судов должны иметь специальные удостоверения.
Их-то и выдает компания Рамона Сиейро, получая
взамен миллионные доходы.

Но и этого Сиейро было мало. Возомнив себя
политиком, он постепенно начал теснить председа-
теля аграрно-лейбористской партии (ПАЛА) Карло-
са Элету. Партия эта по каким-то соображениям
всегда поддерживала режим, а ее председатель, один
из самых богатых людей Панамы, замечательно

уживался с военными, которые в свою очередь не
мешали ему, среди прочего, монополизировать про-
изводство в стране «Мальборо» и владеть телекана-
лом. Деньги Сиейро и влияние генерала позволили
совершить в ПАЛА мини-переворот, и Карлоса
Элету выкинули вон. С тех пор он перешел в оппо-
зицию, а в один прекрасный день американская
служба по борьбе с распространением наркотиков
арестовала Элету, обвинив в контрабанде. И пока
он находился в заключении в Соединенных Штатах,
его под благовидным предлогом лишили и принад-
лежащего ему телевизионного канала. Так во главе
ПАЛА оказался Сиейро, и его пришлось включать в
список кандидатов.

Третьим кандидатом стал Алеман Бойд, кото-
рый до Торрихоса успешно служил олигархическим
правительствам, а с приходом военных к власти
переметнулся к ним. Происходит Бойд из старой
олигархической семьи миллионеров и политиков,
давшей Панаме не одного президента. Любопытно,
что он—дальний родственник кандидата во вторые
вице-президенты от оппозиции Форда Бойда. Это
неудобное совпадение тщательно избегали упоми-
нать и лидеры официоза, и лидеры оппозиции. По
крайней мере одна общая тайна у них была, хотя,
думаю, их было гораздо больше и гораздо более
важных.

Такой вот список кандидатов. Мне кажется, он
достаточно наглядно свидетельствует о несвободе
Норьеги в выборе своих ставленников. Мог бы —
нашел бы получше. Но к тому времени логика функ-
ционирования им же созданного и усовершенствован-
ного механизма власти лишила его свободы манев-
ра. Управляя страной с помощью зависящих от него
группировок, связанных с ним общими тайнами,
коммерческими и иными делами, Норьега сам по-
над в зависимость от них. К тому же кризис не
позволил быстро перегруппироваться. Все это мо-
жно и проще выразить: людей, которым бы генерал
мог довериться, оказалось совсем немного. Способ-
ность к компромиссу, которая всегда была сильным
качеством генерала, на этот раз сослужила ему пло-
хую службу.

Но это не все. Норьега производит впечатление
человека, верящего в свое предназначение, ниспо-
сланное свыше. Разговоры о его склонности к
мистике — это не просто разговоры. Мне кажется,
что Норьега, идя на выборы с заведомо негодными
кандидатами, бросал вызов судьбе, абсолютно уве-
ренный в том, что победит—неважно, какой ценой.
И в известном смысле так оно и получилось: про-
играв, победил. Но эта победа вынудила его сделать
еще один шаг в направлении к пропасти.

Разные люди получают разное удовлетворение
от обладания властью. Одних интересуют деньги.
Другим важны внешние атрибуты власти, ее блеск.
Третьи упиваются самим сознанием своего могу-
щества. Для Норьеги, как мне представляется, все
это в какой-то мере второстепенно, хотя что-что, а
цену деньгам он очень хорошо знает. Для него
главное, тайный смысл власти — в хождении по
краю, в этой смертельно опасной игре, которую он
вел и в дни благополучия и которая стала для него
единственно возможной в дни кризиса. Разумеется,
то, что при этом страна находилась на грани пропа-
сти, было менее существенным.

Признаться, готовя эту книгу, я старался по-
добрать материал о взрыве мистицизма, происшед-
шем в Панаме с приходом кризиса. Этот надлом
характеризует кризисное состояние общества не
меньше, чем любые другие, более традиционные
признаки. Казалось мне и то, что это очень панам-
ская черта. И вот приезжаю домой и вижу сеансы
Кашпировского, номер «Вечерней Москвы», заря-
женный Аланом Чумаком, который на черном рын-
ке распродается по рублю...
Мне рассказывал знакомый панамец, как ожив-
ляли его дядю. Старик лежал в больнице с тяжелым
раком, надежды на спасение не было. Тогда позвали
знахаря. Он смерил иссохшее тело больного вере-
вочкой, затем поехали на пляж и с какими-то ри-
туальными песнопениями похоронили ту веревочку.
И больной ожил. Процесс развития метастаз при-
остановился, это зафиксировали, к изумлению вра-
чей, результаты дорогостоящих анализов. «Ты
представляешь, он встал и пошел!» — говорил мне
мой знакомый, всесторонне образованный и не
склонный к суевериям.

Так и Норьега: он уповает на чудо, и что самое
интересное, только чудом можно объяснить его пре-
бывание у власти, когда, казалось, все обращено
против него. Самая могущественная страна мира
публично бросила вызов генералу, тратятся мил-
лионы, обрабатывается общественное мнение, пле-
тутся интриги, Панама расколота, подорвана ее эко-
номика, кризис такой, какого не было за всю ее
историю, а Норьега — на коне! Этого, кажется, не
может понять никто.

Но не только Норьега уповает на потусторонние
силы, чтобы удержаться у власти. Тому свиде-
тельство и шаг, предпринятый Роберто Диасом.

6 июня 1987 года отставной полковник собрал в
своем доме пресс-конференцию, на которой изобли-
чил Норьегу во всех мыслимых преступлениях — от
коррупции до соучастия в убийствах политических
противников, от подтасовки результатов выборов
до двойного шпионажа. Разоблачая преступления
Норьеги, Роберто Диас и себя не пощадил, с какой-
то болезненной экзальтацией он каялся журнали-
стам в собственных прегрешениях, тоже немалых.
Но самое поразительное: намереваясь свергнуть ге-
нерала, его бывший начальник генштаба не пред-
принял ни малейшей попытки заручиться поддерж-
кой войск. На что же он рассчитывал? Ответ дает
сам полковник Диас в книге, написанной в изгнании:
«...настаиваю, находясь в слишком здравом рассуд-
ке, с диктатором было не сладить».

Иными словами, тому, что Диасу представля-
лось безумием Норьеги, он решил противопоста-
2^0 вить собственное безумие. Объявив войну Норьеге,
он объявил ее и мистическим верованиям генерала,
полагая, что только так можно подавить сверхчело-
веческий источник силы последнего. А для этого
полковник Диас на время сам стал мистиком и
заручился помощью собственных медиумов. Полко-
вник смог убедить себя в том, что он послан Все-
вышним с миссией добра, чтобы покарать зло, кото-
рое олицетворяет генерал. Даже через год после
неудавшегося переворота Диас продолжал настаи-
вать в упомянутой книге на том, что помогавшие
ему потусторонние силы были хорошими и могу-
щественными, в то время как норьегистские — пло-
хими и никудышными.

За несколько месяцев до выступления полковни-
ка мне довелось присутствовать на семинаре панам-
ских предпринимателей, которые ежегодно органи-
зует их ассоциация. В последний день был пригла-
шен весь генштаб во главе с Норьегой. Генерал
произнес удивительно миролюбивую речь, понра-
вившуюся бизнесменам. Создавалось впечатление,
что диалог между военными и деловыми кругами
оппозиции возможен. По крайней мере, к этому
призывал генерал. Потом были вопросы и ответы.
Отвечал в основном Норьега. Неожиданно после
совершенно безобидного вопроса со своего места
вскочил полковник Диас и истерическим тоном зая-
вил: «Ваши вопросы свидетельствуют о том, что
этот семинар должен был бы называться так: «Как
свергнуть генерала Норьегу». Если бы нас заранее
предупредили, мы бы к этому подготовились».
Странные слова, дрожащий голос и истерические
нотки произвели на аудиторию сильное впечатле-
ние. Под протестующие выкрики Роберто Диасу
пришлось покинуть зал. Я видел, как он шел по
коридору с безумными глазами, повторяя про себя:
«Это провокация, они хотят его свергнуть...»

Так мистическая экзальтация Роберто Диаса из
тайной стала явной. Норьега отстранил его от рабо-
ты в генштабе, а через несколько месяцев отправил
в отставку.

Но история колдовского заговора началась зна-
чительно раньше.

В октябре 1986 года полковник Диас почувство-
вал себя усталым, попросился в отпуск. Местом
проведения каникул он выбрал Аргентину. На-
чальник ВВС по распоряжению Норьеги выдал от-
пускнику полагавшийся ему по рангу самолет,
150-местный «Боинг-727» - самый большой, какой
есть в Панаме. Начальник генштаба погрузил себя,
свою жену, своих детей и своих приятелей, а также
ящики с выпивкой («для посольства, надо им по-
мочь отметить наш национальный праздник») — и
полетели. По поводу таких поездок один американ-
ский журналист не без язвительности заметил: само
понятие коррупции исчезает в панамских вооружен-
ных силах; военные—«гаранты национального су-
веренитета, и никакое материальное вознагражде-
ние не представляется чрезмерным за эту ответ-
ственность».

Ни один государственный визит не доставляет
панамскому посольству за рубежом столько хлопот,
сколько развлекательная поездка одного из высших
офицеров. Весь женский персонал миссии сопрово-
ждает высокопоставленную супругу по магазинам, в
то время как мужчины-дипломаты стремятся вы-
полнить любой каприз пресыщенного защитника
нации.

Нов октябре 86-го обычная программа развлече-
ний претерпела изменения. Полковник познакомил-
ся с толковательницей индийских мистических веро-
ваний Шамой Колхаун. Толковательница не только
знала толк в чудесах, но и оказалась молодой прив-
лекательной американкой.

Надо сказать, полковник всегда с большим през-
рением относился к суевериям Норьеги, его страс-
ти к афро-антильским ритуалам черной магии, по-
лагая, что это свидетельство низкой культуры ге-
нерала. Сам Роберто Диас считал себя интеллек-
туалом, общался с артистической богемой и любил
приводить в разговоре цитаты великих мыслите-
лей. Но одно дело типичные для Панамы суеверия
и совершенно другое — изысканная индийская ми-
стика. Полковник и его жена (вторая дама респуб-
лики культивировала в себе артистические наклон-
ности и даже писала маслом безвкусные натюрмор-
ты) потеряли голову. Впечатление было настолько
сильным, что супруга полковника пожертвовала по-
лутора днями походов за покупками, предпочтя
общество мистической девушки. Та, в свою очередь,
посвятила панамцев в культ индийского гуру Сай
Бабы.

Из Аргентины Диас вернулся преображенным.
Он, во-первых, перестал есть мясо и обзавелся в
офицерской столовой специальным поваром-веге-
тарианцем. Во-вторых, сел на диету и начал худеть.
И в-третьих, окончательно уверился в том, что его
божественное предзнаменование—сменить Норьегу
на посту главнокомандующего.

Два обстоятельства способствовали усилению
его мистического настроя. Полковник безумно, бо-
лезненно любил покойную мать. Занятия спиритиз-
мом под руководством Шамы Колхаун помогли ему
сообщиться с духом матери, и она известила его:
«Ты будешь генералом Мира для Панамы, для
Латинской Америки и для всего света». Сам термин
«генерал Мира» изобрел не Диас, это был плод
умственных усилий Норьеги. Главнокомандующий,
не желая отставать от иных правителей, придумыва-
ющих каждому календарному году особое название,
окрестил год 1986-й: «год мира, безопасность без
войны». Это более чем оригинальное изречение кра-
совалось на транспарантах и было выведено кра-
ской на дверях полицейских патрульных машин.
Себе же Норьега присвоил титул «генерал Мира», в
ознаменование чего на пышной церемонии выпу-
стил в небо нескольких белых голубей. Вот на этот
титул, но не в национальном, а, так сказать, в
планетарном масштабе, посягнул Роберто Диас.
Панама — «мост мира, сердце Вселенной», а над
всем этим возвышается фигура малого ростом (пять
футов, четыре дюйма; на дюйм ниже Норьеги), но
сильного духом Роберто Диаса, нового «генерала
Мира».

Вторым обстоятельством, усугубившим мисти-
ческий настрой генерала, стало появление в мае 1987
года некой святой, которая посетила Панаму в рай-
оне атлантического города Портобело. Роберто
Диас тотчас же совершил в означенный район па-
ломничество, на случай, ежели святая имеет что-
либо лично ему сообщить. И не ошибся. Святая
подтвердила: быть Диасу «генералом Мира». В тот
момент, когда Диас общался с потусторонними си-
лами, появилась некстати свидетельница его меди-
таций. 11-й канал панамского телевидения направил
репортера для подготовки сюжета о паломничестве
в Портобело. Увидев Диаса, девушка-репортер под-
носит ему микрофон, и полковник начинает гово-
рить. Когда потрясенная журналистка вбежала в тот
же день в кабинет Итсель Веласкес и они прокрути-
ли видеокассету с записью, обе пришли в ужас. С
экрана на них глядело безумное лицо начальни-
ка генштаба, предрекавшего свержение Норьеги. До
выступления Роберто Диаса оставалось всего две
недели.

В течение этих двух недель Норьеге постоянно
доносили о готовящемся мистическом восстании
Роберто Диаса, но генерал проявлял поразительное
равнодушие. Опытный тактик, всегда умевший на
несколько ходов опередить соперника, генерал ни-
как не реагировал на поступающие сигналы. Он
просто перестал обращать внимание на полковника,
не отвечал на его звонки, записки.

В конце мая в Панаму вновь прилетела из
Буэнос-Айреса американка Шама Колхаун. Она со-
общила полковнику: «Теперь я точно знаю, твой
враг—Норьега. Готовься к большой войне с ним.
Начало войны близко».

Примерно в то же время из Бразилии в Панаму
был вызван экстрасенс Иван Трилья, пользующий
Норьегу. Он заверил главнокомандующего, что то-
му нечего бояться, ибо расположение звезд благо-
приятствует ему. Не в этом ли причина порази-
тельного равнодушия Норьеги к готовящемуся
заговору?

Роберто Диас, отправленный в отставку, устроил
в своем доме алтарь индийскому гуру Сай Бабе и в
окружении родственников и друзей готовился
принести себя в жертву. Для этого надо было
первым делом покаяться публично в своих грехах:
воровстве, коррупции, причастности к махинациям.
Он начал с того, что в присутствии свидетелей при-
знался жене во многих супружеских изменах. Жена
2^ заплакала, но не ушла. Это еще более убедило от-
ставного полковника в величии его миссии. Отчаяв-
шись встретиться с Норьегой, он созвал пресс-
конференцию.

Историки и хроникеры, любящие точные даты,
начинают с этого дня—6 июня 1987. года — отсчет
панамского кризиса. Уже через несколько дней тол-
пы манифестантов заполнили Виа-Эспанья, на ули-
цах горели баррикады из автомобильных покрышек
и опорожненных мусорных баков, а в воздухе, раз-
брасываемые из окон небоскребов, закружились ру-
лоны туалетной бумаги. Впервые в истории Панамы
пошел «снег». Чучу Мартинес сказал мне в эти дни:
«Я подозреваю, и прошу не упрекать меня в изо-
щренном ехидстве, что эта так называемая
революция — сбывшаяся мечта нашей олигархии.
Она так влюблена во все американское, что всю
жизнь мечтала о том дне, когда в Панаме пойдет
снег».

Наблюдая за манифестацией из окон бюро АПН
на девятом этаже «Банко де Бостон», я не мог
отделаться от мысли, что Чучу Мартинес недалек
от истины. Под окнами «Банко де Бостон» текла
автомобильная река. Из окон «мерседесов» и «той-
от» девицы высовывались на полкорпуса, держа в
обеих руках новенькие тридцатидолларовые тефло-
новые сковородки, методично ударяли их одна о
другую, символизируя тем самым голодный бунт.
Испанский журналист из газеты «Эль Паис», при-
бывший в Панаму из страны не самой бедной, пос-
мотрев на манифестации на Виа-Эспанья, назвал
панамский кризис «революцией «мерседесов».

Панамский образ жизни, легкой жизни в преу-
спевающей маленькой стране, созданный по амери-
канскому образцу, но без американской интенси-
вности труда, искренне протестовал против «урода
в семье» — генерала Норьеги. Против него, малень-
кого, некрасивого, да еще и преступника, как выяс-
нилось со слов его же близкого соратника. Долой
его! Демократия да здравствует! Долой коррумпи-
рованный режим! Заметим: тот самый режим, ко-
торый на протяжении двадцати лет создавал и
создал основы и этого благополучия, и этого обра-
за жизни.

Забаррикадировавшись в своем особняке стой-
мосгью полмиллиона долларов, полученных в виде
взятки за визы 01 кубинских эмигрантов, Роберто
Меланио Диас Эррера писал письма. Он называл их
«письмами Меланио», почему-то вдруг полюбив
свое второе имя. Письма были пронумерованы и
ежедневно печатались в оппозиционной газете «Эк-
стра». Содержание их было столь же невнятным,
сколь неразборчивым был почерк отставного полко-
вника. Норьегу он называл «Каином» и предлагал
ему сойтись в рукопашном бою.

Но произошло по-другому. Стряхнувший с себя
оцепенение, генерал ввел в стране чрезвычайное по-
ложение, закрыл оппозиционные газеты.

В 6 утра 27 июля над домом Роберто Диаса
появились военные вертолеты. Штурмовая группа
десантников («черные береты», прошли обучение в
Израиле, вооружены короткоствольными автомата-
ми «узи») захватила дом и, достав из-под кровати
перепуганного полковника — он еще был в пижа-
ме,— увезла его. Арестовали родственников и дру-
зей. В тот же день вечерняя правительственная
газета «Република» поместила фотографию торго-
вого квартала на авениде Сентраль, где люди совер-
шали покупки, как обычно. Подпись: «Для тысяч
панамцев, которые не обходят стороной авениду
Сентраль, сегодня был обычный день, как любой
другой. Магазины были открыты, люди оживленно
разговаривали в различных частях этой торговой
артерии, а общественный транспорт работал беспе-
ребойно». Вот так и написали: обычный день. В этот
обычный день панамская армия провела свою пер-
вую за всю республиканскую историю боевую опе-
рацию; генерал арестовал полковника.

Так закончилось мистическое восстание Роберто
Диаса. Сейчас он живет в изгнании в Каракасе. По
описанию американского журналиста, он живет в
квартале, где селится сословие выше среднего, и в
этом квартале дом Роберто Диаса (оцененный в 250
тысяч долларов) выделяется из всех розовой кра-
ской и колоннами.

У бывшего полковника небольшая фирма по
торговле недвижимостью, у его жены — посред-
_,, ническая контора. Жена ведет дела лучше, чем муж.
2оо _____________________________________________
Она содержит его. В Панаме о них уже никто не
вспоминает.

Разумев 1ся, противостояние генерала и полко-
вника имело прежде всего политический смысл, и
сводить его к дуэли их персональных колдунов было
бы нелепо. Но все же забывать о мистике и ее роли в
кризисе никак нельзя. И уж, во всяком случае,
Норьегу не понять, если не принимать во внимание
и эту ипостась психологического склада его
личности. Как часто случается, причина и следствие
видны одновременно, и трудно разобраться что есть
что. Помимо сомнительных международных медиу-
мов вроде Ивана Трильи, который месяцами живет
в Панаме, находясь на полном довольствии панам-
ской армии, Норьегу пользуют колдуны попроще.
Говорят, он прибегает к черной магии, ее в Панаме
практикуют кубинские эмигранты. Парадокс в том,
что само по себе пребывание кубинцев в Панаме
непосредственно связано с военным режимом.
Практически ни одна другая страна Западного полу-
шария не предоставляет кубинским эмигрантам
своих виз, когда они направляются в Соединенные
Штаты. США впускают кубинцев неохотно, и в
Панаме они, например, ожидают разрешения на
въезд в Америку в среднем восемь месяцев.

То, что для других головная боль, для Норьеги
золотое дно. Никто не хочет проблем с кубинскими
транзитниками-эмигрантами, а Норьега не только
не препятствует их въезду, но и делает на этом
деньги. Знаю об этом не понаслышке, а от самих же
кубинцев. Время от времени они осаждают амери-
канское посольство на авениде Бальбоа, ставят па-

латки и неделями живут в палаточных лагерях в
самом центре города, требуя виз.

Однажды я остановил машину на авениде Баль-
боа и вышел сфотографировать кубинцев. Меня тут
же окружила толпа оживленно жестикулирующих
людей. Кто такой, зачем фотографирую? В прежние
годы нечего было и думать называть свое имя в
этой компании, а тем более место своей работы. Но
вот представляюсь, и лица людей меняются, вижу
улыбки. «Советский? Он нам не враг. У них теперь
перестройка. Горбачев. «Московские новости». Их
наши чиновники боятся больше, чем американцев!»
Ситуация возникла своеобразная: прямо напротив
американского посольства в Панаме в любую мину-
ту мог начаться стихийный митинг в поддержку
перестройки, и устраивали его кубинцы, бежавшие
от дружественного нам режима Фиделя Кастро. Я
перевел разговор на другую тему и стал расспраши-
вать этих людей об их жизни в Панаме.

Выяснилось, что каждый из них заплатил за
въезд в страну и за временный вид на жительство 10
долларов, но их родственники дали взятки от двух
до четырех тысяч долларов представителям панам-
ской миграционной службы. Обычное дело, об этом
говорят вслух. Кубинские тысячи складываются в
миллионы и служат еще одной кормушкой для
властей.

Кубинцы живут в Панаме с временными доку-
ментами, на которых написано: «без права на рабо-
ту». Существуют на деньги, которые им присылают
из США родственники, приторговывают бананами
на светофорах. Особо удачливые занимаются кол-
довством и черной магией. На этом, случается, ско-
лачивают состояния. Так коррупция и мистика,
прагматизм и иррациональность прекрасно допол-
няют друг друга.

Бизнес на кубинцах, кстати, до недавнего време-
ни был и большой политикой. Панама служила
перевалочной базой для эмигрантов из одной дру-
жественной страны в другую, причем панамцы по-
лучали благодарность от обеих враждующих ме-
жду собой сторон. Но даже с началом панамо-аме-
риканского кризиса поток кубинцев не прекращает-
ся. Политика помогает бизнесу, бизнес — кол-
довству.

Раньше я не очень-то верил в разговоры о черной
магии. Читаешь в газете: служба безопасности аре-
стовала в таком-то районе столицы человека, кото-
рый в сговоре с оппозицией пытался свергнуть кон-
ституционное панамское правительство. При нем
найдены предметы, полностью изобличающие его
вину. Эти предметы: сосуды с черными водами,
травки и булавки, предназначенные для сеансов чер-
ной магии с антиправительственными целями. И не
поймешь, как к этому относиться: то ли это шутка,
то ли...
Мы договорились встретиться в баре за полчаса
до полуночи. Условие: ничему не удивляться и не
задавать вопросов. Все, что нужно, будет мне объяс-
нено. В баре гремела музыка, и бармен, зажав в
растопыренных пальцах гроздь пивных кружек, раз-
ливал пиво из-под крана. Какие-то молодцы, ра-
скрасневшись от пива, метали стрелки в цель на
стене. Вырезанный автогеном зад настоящего па-
намского автобуса, по-панамски ярко раскрашенно-
го, мигал всеми огнями; за его железной оболочкой
помещалась светомузыка. Сигаретный дым слоился
пластами, окрашиваясь у автобусных фонарей в
причудливые цвета.

После полуночи к нам с моим знакомым присое-
динились еще двое, и мы вышли. Ночь была про-
хладной, и хорошо было вдохнуть свежего воздуха
после спертой атмосферы бара. Мы сели по маши-
нам и поехали.

Мы ехали: я — смотреть, а они — участвовать в
церемонии культа Святой девы Каридад дель
Кобре. Это кубинская святая. Ее алтарь держит в
доме кубинец, давно живущий в Панаме. Мои зна-
комые сказали, что он очень хорошо отправляет
культ и, скорее всего, все обойдется без эксцессов.

На темной улице один дом был ярко освещен и
по обочинам с обеих сторон стояло много машин. В
саду были расставлены стулья, на них сидели люди.
Они громко разговаривали, некоторые прохажива-
лись по двору, в руках у них были стаканы с напит-
ками. В раскрытое окно дома виднелось что-то
белое, украшенное горящими лампочками. Было по-
хоже на новогоднюю елку.

Мои знакомые достали из багажников своих ма-
шин тамтамы. Пронеся их на задний двор, они
стали их настраивать простыми гаечными ключами.
Тамтам стянут у каждого из оснований толстой
железной проволокой на гайках, и эти гайки подкру-
чивают, добиваясь именно того звучания, какое ну-
жно. Рядом за самодельной стойкой какие-то парни
разливали ром по стаканам из больших бутылей. С
кухни пахло жарящейся свининой.

Началось! Мы протискиваемся в небольшую
комнату, в ней алтарь. Очень душно. Кубинец ти-
хим голосом даег последние распоряжения, его за-
горелая лысина блеоил ог пота. Какие-го женщины
по бумажке чигаюч сгихи в чесгь Святой девы.
Тогда кубинец сдергивает белый занавес с алтаря,
уставленною меж белых гвоздик и белых роз мно-
гочисленными фигурками святой.

Из-за толпы было не очень хороню видно, но
комната стала заполняться дымом, и я увидел в
дыму кубинца, держащего сковородку, на которой
ярко тлели угли. Он стал припадать к земле, что-то
напевая нечленораздельное, тогда заговорили там-
тамы— все громче и во все более убыстряющемся
ритме — вслед за убыстряющимися движениями ку-
бинца. Было нестерпимо душно и жарко в плотной
толпе, окуриваемой дымом. Я оглянулся. Разгоря-
ченные лица людей были внимательны, даже напря-
жены, но печати особой святости я на них не
заметил.

Мы стали протискиваться к выходу. Во дворе
мой спутник — он был совершенно мокрый от пота,
рубашка потемнела, лицо осунулось—спросил:

— Тебе понравилось?

— Да, интересно,— соврал я.

— Было очень хорошо,— сказал он.

У меня сильно разболелась голова. Женщины
разносили пластиковые тарелки с едой: кусок жаре-
ной свинины, рис с фасолью, кусок жареного слад-
кого банана.

— Здесь настоящая кубинская кухня, очень вкус-
но, попробуйте,— сказал мой знакомый.

Есть не хотелось. Было начало третьего ночи.
Мы вышли на улицу и стояли, потягивая ром из
пластиковых стаканчиков. В толпе оказалось много
знакомых. Тележурналисты, директор одной про-
норьегистской газеты — брат члена генштаба. Мы
еще о чем-то поговорили, и около трех часов ночи я
уехал домой. Город был совершенно пуст, и прият-
но было ехать с открытым окном в прохладной
ночи, не включая кондиционера. На Виа-Фернандес-
де-Кордова под фонарями стояли проститутки, од-
на из них вяло договаривалась с клиентом, просунув
270 голову в раскрытое окно его машины. На другой
стороне улицы перед освещенным входом в газет-
ный концерн ЭРСА прогуливался вооруженный ох-
ранник с «ремингтоном». Двое рабочих грузили в
фургончик кипы свежеотпечатанных «Критики» и
«Матутино». Аршинные заголовки оповещали об
очередном националистическом деянии генерала
Норьеги.

Как мне сообщили в тот вечер, среди почитате-
лей кубинской святой — почти все члены генштаба.
Генерал предпочитает более мистические церемонии
богини Ямайя. Та, на которой мне довелось при-
сутствовать, отличалась особой строгостью. Куби-
нец Моноло не допускает жертвоприношений жи-
вотных. Он следит за тем, чтобы степень экзальта-
ции не перешла некие рамки, когда люди бьются на
земле в судорогах с пеной у рта, теряют сознание.
На других церемониях это обычная вещь.

В отличие от Норьеги генерал Торрихос был
абсолютно не склонен к мистике. Чучу Мартинес
вспоминает любопытный эпизод. Как-то Роберто
Диас раздобыл книгу по оккультным наукам и по-
просил Чучу передать ее Торрихосу. Генерал книгу
читать не стал, но через некоторое время она оказа-
лась у Норьеги.

Различия между двумя генералами, конечно, не
сводятся к несходству личностей. Это прежде всего
различия между двумя фазами военного процесса.
При жизни Торрихоса у режима была цель, и весь
сложный механизм военно-гражданского аппарата
власти был создан и подчинен этой цели. После
смерти лидера цель казалась уже достигнутой, и
осталась власть ради власти.

Поэтому Торрихос фигура трагическая. Норье-
га — гротескная.

Торрихос говорил: «Если я упаду, поднимите
знамя...»

Знамя подобрал Норьега.

Мертвые не виноваты в том, что их именем
совершаются дела, которые сами они не одобрили
бы. Но Норьега не только знамя Торрихоса исполь-
зовал, он развил созданную покойным генералом
систему «светотени», когда во имя благих целей
военные контролировали из глубокой тени находя-
щийся на свету гражданский государственный
аппарат.

Средства, которыми хотели достичь цель, оказа-
лись самоцелью.

Торрихос создал революционно-демократичес-
кую партию. Норьега поставил во главе ее унасле-
дованного от Торрихоса казначея военных, Карлоса
Дуке.

Торрихос говорил: «Если партия силой своего
влияния подавит законодательную власть, то мы
нарушим необходимый баланс, который должен су-
ществовать в этой сфере гражданской деятельности.
Если законодательная власть будет навязана народу
с помощью винтовок, мы создадим диктатуру без
униформы. А если гвардия возьмет верх, мы выкуем
обман».

Слова Торрихоса оказались вещими. С его
смертью в Панаме был выкован обман.

Когда учение покойного вождя извращают, ког-
да от дела его ничего не осталось, его особенно
часто цитируют. В минуту горечи Чучу Мартинес
сказал мне: «От Омара Торрихоса не осталось в
Панаме ничего, кроме парка, носящего его имя, да и
то название парку дали со смертью генерала». Это
не совсем верно. От Торрихоса осталось множество
цитат, разумеется, тех цитат, которыми можно
оправдать политику его последователей.

«Я не хочу войти в историю,— говорил
Торрихос,—я хочу войти в зону Панамского кана-
ла». В Амадоре на поле для гольфа, где и сейчас
газон аккуратно подстрижен и американцы по-
прежнему играют в гольф, установлен мавзолей ге-
рою, и сказанные им когда-то слова об истории и
зоне канала отлиты в бронзу. Четыре бронзовых
солдата стерегут останки генерала. Через дорогу —
глухая стена офиса генерала Норьеги. И мертвый
генерал, и генерал живой — оба в бывшей зоне кана-
ла. Но одного охраняют бронзовые солдаты,
другого—живые, и под манговыми деревьями,
укрытые маскировочными сетями, расставлены
272 бронетранспортеры.
Останки Торрихоса помимо его воли внесли в
бывшую зону, но даже это не помешало ему войти в
историю. А о генерале Норьеге лучше всего сказал
он сам: «Что такое Норьега? Это случайность во
времени и пространстве».

12-3665
Голова
Спадафоры

Таинственный знак Ф-8 по крайней
мере трижды появился в Панаме в
течение месяца, в последний раз — на
обезглавленном трупе бывшего
заместителя министра и бывшего
панамского партизана У го Спадафоры.
Знак вырезан ножом на теле
Спадафоры, погибшего в минувший
уик-энд на границе между Коста-
Рикой и Панамой.

«Нуэво Днаряо», Манагуа, 18.9.1985 г.

Где же детектив? — спросит читатель. Где детек-
тив в Панаме, которую журналисты сравнива-
ют с Танжером времен второй мировой войны,
средоточием международных интриг и таинст-
венных происшествий, пересечением путей нар-
кобизнеса и шпионажа, контрабанды и торговли
оружием, повстанческих движений и военных манев-
ров; где все это?

Перед вами больше чем детективная история. Не
только потому, что она не совсем соответствует
закону жанра: у нее есть начало, продолжение, но
нет конца; есть жертва, но нет преступника, есть
обезглавленное тело, но до сих пор не найдена и,
вероятно, никогда не будет найдена отрубленная
голова. Это еще и очень панамская история. Начи-
ная с XVI века, когда губернатор Панамы распоря-
дился обезглавить первооткрывателя Тихого океана
Бальбоа, призрак отрубленной головы витает над
Панамой. Из всех героев панамской истории именно
голова Бальбоа украшает монеты страны, голова,
отсеченная палачом. Четыре с половиной века спу-
стя исчезновение головы панамского врача У го Спа-
дафоры вызовет настолько далеко идущие последст-
вия, что это приведет к падению гражданского пра-
вительства, а затем начнется охота за головой еще
одного панамца, генерала Норьеги, охотой, кото-
рая,завершится вторжением американских войск в
Панаму.

13 сентября 1985 года в районе панамо-коста-
риканской границы пропал без вести доктор У го
Спадафора. На следующий день в коста-риканском
поселке Эль-Робле, под мостом, в высокой траве
прохожий нашел окровавленный мешок защитного
цвета. Из мешка извлекли обезглавленное тело со
следами варварских пыток.

13 сентября президент Панамы Николас Ардито
Барлетта находился в Нью-Йорке.

13 сентября в Панаме не было главнокомандую-
щего генерала Мануэля Антонио Норьеги, находив-
шегося в зарубежной поездке. Его обязанности
исполнял начальник генштаба полковник Роберто
Диас. О своих действиях он сам расскажет спустя
два года на пресс-конференции:

«Сейчас точно не припомню даты. 15-го напеча-
тали. Во вторник 13-го... Труп найден 14-го... Но я
ничего об этом не знал, по чести, до тех пор, пока не
раскрыл газету, то есть не знал о смерти, ну да, я
ведь тогда исполнял обязанности командующего...
Так вот, я первым делом звоню полковнику Оу
Йонгу, начальнику Г-2, он говорит, что ничего не
знает. Звоню майору Кордове, он был в Чирики, а
он мне говорит, что тоже ничего не знает, а кроме
того, говорит, что Уго Спадафора погиб не в Чири-
ки; тогда я звоню майору Мадриньяну, начальнику
ДЕНИ*, и он мне говорит, что Спадафора умер не в
Чирики, что они ничего не знают...»

Итак, через два дня после убийства, которое
потрясло Панаму, высший офицер панамской ар-
мии, Роберто Диас, узнает о нем—из газеты. На-
чальник службы безопасности, Оу Йонг, вообще
ничего не знает. Начальник военной зоны Чирики,
пограничной с Коста-Рикой, ничего не знает, но
знает, что убийство произошло не на панамской
территории. О том же—начальник криминальной
полиции Мадриньян. То есть о преступлении не

ДЕНИ — Панамская криминальная полиция.— Ред.
знают, но знают, что оно совершено не в Панаме.

Между тем последний раз Уго Спадафору виде-
ли именно на панамской стороне. Это подтвержда-
ют три свидетеля: владелец ресторана в пригранич-
ном панамском поселке Пасо-Каноас, шофер и по-
мощник шофера рейсового автобуса, на котором
Спадафора доехал до города Консепсьон. Там авто-
бус делает остановку.

Через несколько лет после убийства Спадафоры
я был в Консепсьоне, бродил по центральному пар-
ку, где пыльные пальмы стоят между стандартными
каменными беседками, исчерченными надписями
типа «Луис любит Марту». Шофер взобрался на
крышу рейсового автобуса и отвязывал плетеные
корзины. Внизу крестьяне в потрепанных сомбреро
осторожно принимали на руки свои пожитки. Рядом
расположился небольшой уличный рынок, и кресть-
яне, такие же, как и приехавшие на автобусе, торго-
вали фруктами.

Утверждают, что на этой остановке в централь-
ном парке Консепсьона Спадафору ссадили с авто-
буса военные и куда-то увели. Больше его никто не

видел.

...Генерал Норьега, узнав об убийстве Спадафо-
ры, срочно возвращается в Панаму.

Но кто такой Уго Спадафора?

Судьба его исключительна. У нас о таких гово-
рят «перекати-поле», а в Панаме никак не говорят,

потому что в тех местах, откуда он родом, люди

рождаются, живут и умирают, не выезжая за преде-
лы родной провинции Читре дальше, чем на карна-
вал в соседний город Лас-Таблас. За читреанцами
идет слава людей чрезвычайно консервативных, за-
коренелых домоседов, здесь налепляют на багажник
автомобиля наклейку «Я люблю Читре» и «Нет —
коммунизму»; по воскресеньям, после воскресной
мессы, семьями отправляются обедать по-панамски;
стоит при дороге хижина без стен под пальмовой
крышей, поленница дров, в дальнем углу в огром-
ном прокопченном чане булькает на огне, распро-
страняя дивный запах, настоящий панамский санко-
чо, опрятные женщины — семья: мать, дочери, ба-
бушка сами готовят, сами обслуживают посетите-
лей; между столиками бегают куры, настоящие се-
льские куры, а не городские инкубаторские, из них и
варят санкочо, приправив его кореньями и зеленью.
В Читре вы в первый день входите в большой
супермаркет, а на второй раз с вами здороваются,
как с давним знакомым; в американской забегалов-
ке «Дейри-Куин», какие есть во всех панамских го-
родах, и прежде всего в столице, кондиционер не
включают, а над кассой висит целлофановый пакет
с водой — говорят, помогает от мух, и рядом с
электронным табло-меню — изображение святой и
лампадка.

Таков Читре, и здесь в семье приличного достат-
ка родился У го Спадафора. Он учился в столице,
затем в Италии, окончил университет в Болонье
доктором медицины. Вернувшись из Италии, на
родине пробыл всего полгода и отправился в Египет
продолжать учебу в аспирантуре Каирского универ-
ситета. 1966 год застает его в Португальской Гви-
нее, где он примкнул к партизанам, сражавшимся
против колонизаторов. В Панаму вернулся в 1967
году — через год происходит военный переворот.

Приход к власти военных Спадафора встретил
враждебно, участвовал в антиправительственных
манифестациях и был арестован. О молодом враче
узнал Торрихос, и по его личному распоряжению
Спадафора был освобожден. Генерал приблизил его
к себе, и уже вскоре Спадафора занимает высокие
должности в министерстве здравоохранения. Пик
его карьеры—заместитель министра здравоохра-
нения.

Но в 1978 году, когда в Никарагуа сандинисты
начинают решающее наступление против Сомосы,
Спадафора отказывается от всех постов и отправ-
ляется добровольцем в отряд Эдена Пасторы,
действовавший на южном фронте. После победы
сандинистов возвращается в Панаму, но опять нена-
долго. В 1982 году Эден Пастора объявил войну
сандинистскому правительству, и Спадафора вновь
в Никарагуа, вновь на южном фронте, но теперь уже
сражается против сандинистов.

Совместная деятельность двух бывших сандини-
стов, ставших антисандинистами, продолжалась не-
долго. Есть разные версии причин разрыва между
ними. По наиболее достоверным данным, они не
поделили деньги от контрабанды оружия. По дру-
гим сведениям, в деле замешаны наркотики. В по-
следние месяцы жизни Спадафора действовал само-
стоятельно, торговал оружием, служил посредни-
ком между разного рода партизанскими группиров-
ками, поставщиками оружия, и — предположи-
тельно— наркомафией. Его штаб-квартира, так же
как Пасторы, находилась в Сан-Хосе, Коста-Рика.
Вот почему в день своей гибели он пересекал
панамо-коста-риканскую границу.

В Колумбии, Коста-Рике, Никарагуа и, конечно,
в Панаме я встречался с десятками людей, каждый
из которых имел собственную версию гибели Спа-
дафоры. В Колумбии склонны считать, что это дело
рук «медельинского картеля», с которым якобы был
связан покойный. В Панаме официальная версия
связывает его смерть с сальвадорскими повстанца-
ми либо с организацией «контрас». Но многие счи-
тают, что приказ об убийстве Спадафоры отдан
лично Пасторой. Семья Спадафоры утверждает, что
в преступлении замешан генерал Норьега. Никара-
гуанцы говорят: это ЦРУ. Еще одна версия: убийцы
подосланы Моаммаром Каддафи, он якобы не про-
стил Спадафоре присвоение большой суммы, кото-
рую будто бы направил ливийский лидер в Цен-
тральную Америку. Самостоятельное расследова-
ние коста-риканской газеты «Насьон» пришло к зак-
лючению, что в преступлении замешана и наркома-
фия, и панамские военные, и антисандинисты. В
прессе я также встречал упоминание имени Спада-
форы в паре с бывшим личным пилотом Норьеги
Флойдом Карлтоном, который в последние годы
занимался контрабандой оружия и наркотиков в
Центральной Америке. Наконец, есть почти фанта-
стическая версия. В свое время Спадафора был ра-
нен во время войны с Сомосой, но в никарагуанских
газетах ошибочно утверждали, что он погиб. И вот
будто бы Сомоса отдал приказ убить и обезглавить
Спадафору, а голову его послать Торрихосу, чтобы
панамскому генералу неповадно было поддержи-
вать сандинистов. Отсюда следует, что годы спустя
оставшиеся верными диктатору «контрас» выполни-
ли его приказ в надежде на вознаграждение — 10
278 ______________________________________________
тысяч долларов, которые Сомоса якобы депониро-
вал в швейцарском банке.

Коста-риканская юстиция отказывается рассле-
довать убийство Спадафоры, потому что, по ее
мнению, он был убит на панамской территории.
Панамская юстиция не довела до конца расследова-
ние, ибо труп Спадафоры найден на коста-рикан-
ской стороне.

В Коста-Рике живет американский журналист
Тони Авирган. В свое время он был тяжело ранен во
время пресс-конференции, когда было совершено
покушение на Эдена Пастору. С тех пор он и его
жена Марта Хани, тоже журналистка, ведут рассле-
дование этого преступления. Расследование уже да-
вно переросло рамки одного происшествия и расхо-
дится концентрическими кругами, в центре которых:
мафия, контрабанда оружия, повстанцы, тайные
операции США в Центральной Америке. Сами су-
пруги стали как бы частью собственного расследо-
вания: им угрожали, их арестовывали, им подсыла-
ли по почте наркотики. Так вот, Тони Авирган,
человек безусловно осведомленный, говорил мне: не
ищи простых объяснений, в этом районе мира все
взаимосвязано. Дела мафии переплелись с контра-
бандой оружия, люди, работающие на американское
правительство, одновременно сотрудничают с тер-
рористами и наркодельцами, а повстанцы всех ма-
стей могут быть связаны и с теми, и с другими, и с
третьими. Тот, кто оказывается вовлеченным в этот
темный мир, как правило, плохо кончает; престу-
пление, совершенное по политическим мотивам, мо-
жет быть закамуфлировано под обычную уголовщи-
ну, оплачено наркотиками, а вырученные средства
обращены на приобретение оружия, с помощью ко-
торого пытаются свергнуть правительство за тыся-
чи километров от места преступления. В таких слу-
чаях причина кажется следствием, и каждая новая
версия не проливает свет, а лишь намеренно все
запутывает.

В той жизни, которую избрал для себя Уго Спа-
дафора, наверняка были десятки людей, имеющих
причины избавиться от него. «Контрас»—за то, что
он обманул их в сделках с оружием. Наркомафия —
потому, что он якобы выдал кого-то американским
агентам по борьбе с наркотиками. Панамский воен-
ный режим — из-за того, что Спадафора не уставал
обрушиваться на него с нападками в панамской
оппозиционной прессе. Наконец,— и это, зная не-
много нравы панамской армии, представляется
весьма логичным — Спадафора мог погибнуть слу-
чайно. То есть его мог убить какой-нибудь панам-
ский сержант, переборщивший при допросе, а затем
пытавшийся замести следы.

Впрочем, логика — отнюдь не главный аргумент
в панамской политике. Мне, например, не кажется
логичным, что генералу Норьеге потребовалось фи-
зически устранять У го Спадафору. Потому что Спа-
дафора никогда не был опасным политическим со-
перником генерала. Разве что темные дела бывшего
партизана и темные дела генерала каким-то обра-
зом пересеклись. Но и в этом случае генерал должен
был понимать, что гибель Спадафоры превратится
для него в большую проблему, чем любые заявле-
ния Спадафоры при жизни.

Однако помимо логики формальной есть еще
внутренняя логика процесса, которая сковывает
действия единоличного правителя, заставляя его
расплачиваться за те поступки, в которых он лично
может быть и не виноват. Норьега явно сделал все,
чтобы замять расследование убийства Спадафоры,
но почему он это сделал?

Майора Кордову, начальника военной зоны про-
винции Чирики, вскоре после убийства перевели в
столицу и назначили начальником транспортной по-
лиции. Того самого Кордову, который «ничего не
знал» о гибели Спадафоры. Был совершен и ряд
других перемещений офицеров из этой провинции.
Спасая их, Норьега не имел выбора: выдать их
правосудию значило подорвать собственную
власть, да и слишком много они знали, а при-
крыть— означало вызвать политический скандал с
далеко идущими последствиями. Норьега отдал
предпочтение долгому и мучительному политиче-
скому самоубийству перед быстрым.

Одно решение повлекло за собой другое, более
серьезное.

Президент Николас Ардито Барлетта публично
обещал провести полное расследование обстоя-
тельств гибели Спадафоры. Через несколько дней
генштаб панамской армии срочно вызвал его в Па-
наму из Нью-Йорка. Прямо из аэропорта президен-
та доставили в центральные казармы, где ему без
особых формальностей дали на выбор подписать
любой из трех готовых вариантов отречения от
власти. В тот же день президентом Панамы был
объявлен первый вице-президент Эрик Артуро
Дельвалье.

Надо сказать, что недолгое пребывание Никола-
са Ардито Барлетты во «дворце цапель» (он и года
не продержался на посту президента) было исклю-
чительно непопулярным, даже по панамским кано-
нам. Он пришел к власти в результате выборов,
которые оппозиция объявила мошенническими.
Бывший вице-президент Международного банка, он
был вписан в революционно-демократическую пар-
тию лишь накануне выборов, что означало под-
держку военных. Став президентом, Барлетта обна-
родовал экономическую программу, которую па-
намцы встретили бурными уличными манифестаци-
ями и беспорядками. Оппозиция ненавидела его,
потому что за ним стояли военные. Военные не
доверяли ему, потому что он был человеком не их
среды. Но у Ардито Барлетты было одно большое
преимущество, которое компенсировало все прочие
недостатки: его кандидатуру одобрили американцы.

Когда-то он учился в США, и одним из его
профессоров был Джордж Шульц. В 1984 году
Шульц, госсекретарь США, освятил своим присутст-
вием в Панаме церемонию вступления Барлетты в
должность, несмотря на весьма правдоподобные
сведения о мошенничестве на выборах. В то время
американцев не интересовала панамская оппозиция,
их интересовал Ардито Барлетта, он был их канди-
датом. Та самая оппозиция, которую в декабре 1989
года американцам пришлось на штыках вести к
власти, в то время была обузой. И на нее наплевали.
Заручившись поддержкой США, панамские военные
во главе с Норьегой пошли на компромисс: обеспе-
чили приход к власти непопулярного президента,
оставаясь силой за троном. Такое положение и аме-
риканцев на тот момент вполне устраивало.

Это был пик панамо-американских отношений.
И это был зенит Норьеги. Оппозиция, преданная
американцами, не представляла собой реальной
угрозы. Президент Барлетта не вмешивался в дела
армии. Американцы ведут себя дружелюбно.

Но в том темном, таинственном мире централь-
ноамериканских интриг, частью которого был Норь-
ега, уже назревала проблема. Она могла найти вы-
ход как угодно. Даже сверхъестественные ловкость
и чутье Норьеги, его умение находить общий язык
со всеми не могли долго обеспечивать ему стабиль-
ность. Нарыв прорвался со смертью Спадафоры. А
дальше действия генерала уже не были свободны.
Все чаще прибегая к силе, вынужденно к ней прибе-
гая, он еще более сужал пространство для маневра.

Свергнув Барлетту, генерал бросил вызов амери-
канцам. Вот момент, когда ранее безоблачные отно-
шения с Соединенными Штатами становятся проб-
лематичными. Американцы слишком долго ждали
своего часа, чтобы «приручить» панамский режим.
Избрание Барлетты как раз давало такую возмо-
жность. Переворот ставил Соединенные Штаты в
зависимость от воли Норьеги. И с этим, конечно, не
смирились.

Первый сигнал тревоги прозвучал уже вскоре;
в декабре 1985 года в Панаму прибыл советник
президента США по национальной безопасности
Пойндекстер.

Когда панамо-американский кризис из тайного
станет явным, генерал Норьега в каждой речи будет
припоминать тот приезд Пойндекстера, чтобы обви-
нить американцев в попытке давления на него. Мол,
Норьегу пытались заставить участвовать в операци-
ях против сандинистского правительства, но он от-
казался. Американцы долго хранили молчание по
этому поводу. Летом 1989 года заместитель госсек-
ретаря Иглбергер нарушил молчание и привел соб-
ственную версию. Он вскользь упомянул, что на
встрече Пойндекстера и Норьеги шла речь о
«центральноамериканских проблемах», но тема эта
была второстепенной, а в центре переговоров нахо-
дились вопросы «демократизации» Панамы.

Есть все основания полагать, что обе версии не
лишены лукавства. И вот почему.

«...Клэрридж присел на кровать. Сильный чело-
век и Лидер Панамы Мануэль Антонио Норьега,
бывший начальник панамской военной разведки,
был в течение некоторого времени информатором
ЦРУ, объяснил он недовольно. Но Норьега играет
на две стороны и имеет дружественные отношения с
кубинцами, что, в свою очередь, представляет и
удобство и неудобство для ЦРУ, поскольку время
от времени дает нам хорошие разведданные о Кубе.
Разумеется, лучше не знать, что он сообщает им. В
сущности, это разрушительная игра. Несмотря на
все это, Норьега позволит ЦРУ разместить в Пана-
ме некоторые тренировочные сооружения. Сооруже-
ния должны держаться в секрете любой ценой. Если
информация просочится, Норьега будет иметь осно-
вания расторгнуть договоренность и отказаться от
базы «контрас».

Это отрывок из книги Боба Вудварда «Тайные
войны ЦРУ», на мой взгляд, самого серьезного
исследования о политике США в Центральной Аме-
рике. Его автор — не рядовой американский репор-
тер, а один из наиболее влиятельных журналистов,
пишущих в жанре документального расследования.
Возможно, читатель помнит, что именно разоблаче-
ния Вудварда в «Вашингтон пост» привели к Уотер-
гейтскому скандалу.

«Тайные войны ЦРУ», написанные на основе
более чем 200 интервью автора с покойным дирек-
тором Управления Кейси,—это в основном рассказ
о другом крупном скандале—«Ирангейте», или
«Иран-контрас», как его назвали по аналогии с пре-
дыдущим. Деньги, вырученные от секретной прода-
жи оружия Ирану, частично передавались антисан-
динистам, в то время как действовал запрет кон-
гресса на такую помощь. Панама в расследовании
Вудварда упоминается лишь раз, в том эпизоде,
который я привел выше. Высокопоставленный со-
трудник ЦРУ Клэрридж вводит в курс обстановки в
Панаме специальную миссию конгресса и раскры-
вает конгрессменам тайну, которая в тот пе-
риод принадлежала к числу особо тщательно охра-
няемых.

Книга издана в 1987 году, в разгар американо-
панамского кризиса. К тому времени сведения о
сотрудничестве Норьеги с ЦРУ уже не были сенса-
цией, об этом много писала американская печать.
Меньше, но тоже впрямую, говорилось и о том, что
Норьега оказывал США некоторые услуги в подго-
товке «контрас». Собственно, об этом и идет речь в
упомянутом эпизоде. Разница, однако, между газет-
ными публикациями и книгой Вудварда в том, что
источники Вудварда — из «первых рук».

Уже один этот эпизод—а я считаю его досто-
верным—делает версию Норьеги несостоятельной.
Пойндекстеру не было нужды давить на панамского
генерала, который и без того оказывал услуги ЦРУ.
Другое дело, что речь могла.идти и о других услугах
в той же области. Кстати, интересно, что визит
Пойндекстера состоялся в тот момент, когда опера-
ция «Иран-контрас» была в разгаре. И это был его
первый зарубежный визит с момента назначения на
пост помощника по национальной безопасности.
Активное участие Пойндекстера в деле «Иран-кон-
трас» стоило ему этого поста, как только разразил-
ся скандал.

Что касается генерала Норьеги, то, по данным
его бывших приближенных, его роль в тайных опе-
рациях ЦРУ в Центральной Америке не ограничи-
вается разрешением на подготовку «контрас» на
территории Панамы. Так, бывший панамский кон-
сул в Нью-Йорке Хосе Исабель Бландон утверждал,
что генерал дважды в течение 1985 года встречался с
подполковником Нортом — ключевым действую-
щим лицом «Ирангейта»—для обсуждения кон-
кретных операций против сандинистов. В докумен-
тах комиссии Тауэра, расследовавшей скандал, упо-
минаются также названия ряда панамских подстав-
ных компаний, участвовавших в Операциях. В
частности, одна из них, получавшая фонды с секрет-
ного счета в швейцарском банке, построила на севе-
ре Коста-Рики взлетно-посадочную полосу для
«контрас».

Вот возможный круг «центральноамериканских
проблем», о которых, по словам заместителя госсе-
кретаря Иглбергера, могла идти речь на встречах
Норьеги с Пойндекстером.

Теперь о «демократизации» Панамы. Нет сомне-
ния, что приезд Пойндекстера должен был послу-
жить серьезным напоминанием: США не намерены
больше терпеть чрезмерную самостоятельность
Норьеги во внутриполитических панамских делах.
Норьеге указали на то, что в Вашингтоне крайне
недовольны свержением президента Ардито Бар-
летты.

Судя по тому как развивались события дальше,
Норьега не прислушался к предостережению Пойн-
декстера. Наказание последовало незамедлительно.
12 июня 1986 года в «Нью-Йорк тайме» была опуб-
ликована статья известного журналиста Сеймура
Херша. В ней подробно анализировалась роль Норь-
еги в международной контрабанде оружия, наркоти-
ков, его обвиняли в коррупции, двойном шпиона-
же... Наконец, утверждалось, что Норьега причастен
к убийству Спадафоры. Правда, журналист ссылал-
ся лишь на анонимные источники. Но вскоре стало
известно, что «утечка» секретных данных организо-
вана ведомством Пойндекстера.

Но еще до того, как визит Пойндекстера и ра-
зоблачения в «Нью-Йорк тайме» связались в одну
логическую цепочку, произошло событие, о кото-
ром стоит рассказать подробно, потому что оно
имеет самое непосредственное отношение и к даль-
нейшей судьбе Норьеги, и к развитию панамского
кризиса.

Июньским утром 1986 года в бюро АПН в Пана-
ме раздался звонок. Представитель пресс-отдела
сил национальной обороны просил срочно приехать
к зданию транспортной полиции. Там уже ждут
автобусы, они повезут иностранных журналистов в
порт Бальбоа. На рейде задержано датское судно
«Пиа-Веста» с большим грузом контрабандного
оружия.

Международные скандалы и интриги имеют ту
особенность, что каждое следующее происшествие
вытесняет из памяти людей предыдущее. Это не

снижает их значимости, просто в мире, где открытая
гласная политика существует как некий отдаленный
идеал, их слишком много. Берусь утверждать,
однако, что летом 1986 года не было происшествия
более странного и таинственного, чем история
«Пиа-Весты». Судно под датским флагом, вышед-
шее из порта ГДР с грузом советского оружия,
--------------------------------------------------- 285
прошло через Панамский канал, направилось к бе-
регам Перу, затем вновь вернулось в Панаму и
здесь было задержано.

Как советское оружие оказалось на борту дат-
ского судна в Латинской Америке? Почему корабль
вышел из порта Росток? Кому предназначалось ору-
жие? Кто продавал его? Почему панамцы беспре-
пятственно пропустили «Пиа-Весту» в первый раз,
но арестовали судно во второй?

Первая версия: оружие в тайне от правительства
закупила перуанская армия. Версия основывалась на
двух посылках. Во-первых, корабль стал на рейде
перуанского порта Кальяо, и создавалось впечатле-
ние, что это конечный пункт плавания. Во-вторых,
еще с семидесятых годов перуанцы закупают совет-
ское оружие, правда, это всегда были открытые
поставки на основе межправительственного со-
глашения.

Вторая версия: оружие предназначалось повстан-
цам из террористической организации «Сендеро лу-
миносо». Перуанские правые давно обвиняли Моск-
ву в поддержке партизан, и если принять версию, то
объясняется тайный характер поставки.

Третья версия: Перу здесь ни при чем, а оружие
предназначалось сандинистам. Тут не совсем ясно,
зачем потребовался столь сложный путь его достав-
ки, если гораздо большие партии вооружений на-
правлялись в Никарагуа совершенно легально.

Четвертая версия: «Пиа-Веста» везла оружие для
«контрас». Тогда непонятно, почему корабль от-
плыл из порта ГДР.

Пятая версия: покупатель оружия — сальвадор-
ские партизаны. В ней и таинственность становится
оправданной, и порт отправки получает объяснение,
но неясно, как намеревались доставить груз к полу-
чателям, груз, который состоял не только из стрел-
кового оружия, но и тридцати грузовиков. И вооб-
ще, что будут делать партизаны с грузовиками?

Шестая версия: оружие закупила сальвадорская
армия. Тогда неясно, зачем сальвадорским воен-
ным, полностью вооруженным оружием американ-
ского и натовского производства, потребовалось
советское.
Наконец, один панамский журналист, хитро улы-
баясь, поделился со мной собственной версией.
Мол, все эти мистерии лишь камуфлируют решение
Советского правительства поддержать Норьегу ору-
жием, а пункт транзита на самом деле — конечный
пункт.

Пока каждая из этих версий подробно разбира-
лась, расследование в Перу установило, что в афере
замешаны по крайней мере 11 стран и 16 различных
компаний.

Вот примерный ход событий, подтвержденный
опубликованными документами.

6 мая 1986 года датский корабль «Пиа-Веста»
выходит из порта Росток, направляясь к ... Первая
загадка. По одной из версий, оружие первоначально
было предназначено для безвозмездной передачи
правительству Мозамбика. Но, когда судно уже бы-
ло в открытом море, груз получил иное предназна-
чение, и тогда «Пиа-Веста» направилась в сторону
Панамского перешейка. 2 июня корабль прошел
через Панамский канал и взял курс на Кальяо, Перу.
Тем временем в Перу происходят драматические
события. В тюрьме Эль Фронтон — массовое вос-
стание террористов из «сандеро луминосо». Власти
принимают решение силой подавить его, что приво-
дит к страшному кровопролитию. Одновременно
правительство Перу получает неясные сигналы, что
в Кальяо должно прибыть судно с грузом оружия.
Опасаясь, что речь может идти об оружии для тер-
рористов, президент Перу отдает приказ ВМФ вый-
ти в море на поиски таинственного корабля.

Между тем в этой темной истории появляется
новое действующее лицо — американский контра-
бандист оружия Дэвид Дункан. Он фигурирует как
посредник и находится в постоянном контакте с
капитаном «Пиа-Весты». Когда корабль входит в
перуанские территориальные воды, капитан полу-
чает инструкции от Дункана срочно их покинуть и
вернуться к берегам Панамы. Одновременно ведет-
ся сложная операция по подысканию новых возмо-
жных покупателей груза. Заинтересованность выска-
зывает сальвадорская армия, но еще ранее груз яко-
бы обещан правительству Гондураса.
13 июня панамские патрульные катера вблизи
острова Тобаго захватывают «Пиа-Весту» и конвои-
руют корабль на рейд порта Бальбоа. Параллельно
обнаруживаются некоторые странности. Так, 2 ию-
ня, проходя через канал, капитан корабля заявил,
что на борту 8 членов экипажа. 13 июня их оказа-
лось семеро, притом что корабль за это время ни
разу не пристал ни к одному порту. А маркировка
на грузе, первоначально определявшая пункт до-
ставки Кальяо, Перу, была изменена на панамский
адресат — компанию «Терминалес Чирики». Вла-
деет компанией перуанский гражданин Ортис де
Себальос, однофамилец, а может быть, родственник
посла Перу в Панаме.

18 июня большую группу иностранных журнали-
стов приглашают посетить арестованную «Пиа-
Весту» и демонстрируют ее груз, уже аккуратно
разложенный во дворе панамской службы госбезо-
пасности. На следующий день официоз — газета
«Република» — в редакционной статье уверенно ут-
верждает: оружие предназначалось никарагуанским
«контрас».

С самого начала причастность ко всему этому
ЦРУ представлялась более чем вероятной по цело-
му ряду обстоятельств. Впрочем, мы настолько при-
выкли к упоминанию ЦРУ в связи с самыми разны-
ми событиями и обстоятельствами, что иногда ка-
жется, что это вообще некая мифическая организа-
ция, к тому же очень удобная для тех, кто хочет
списать на кого-то свои промахи и неудачи: ЦРУ
изобретало СПИД и извращало действительность
«развитого социализма», вызывало падеж свиней на
Кубе и эпидемию тропического заболевания дэнге в
Никарагуа. И не было такого переворота, интриги
или политического убийства в «третьем мире», ко-
торые можно было бы вообразить без участия лю-
дей Лэнгли.

К истории с «Пиа-Вестой» ЦРУ действительно
приложило руку. Дэвид Дункан — об этом сообщи-
ли такие далекие друг от друга журналы, как запад-
ногерманский «Шпигель» и перуанский «Каретас»,—
работает на Центральное разведывательное управ-
ление. В августе 1988 года «Шпигель» привел собст-
венную версию событий. По его данным, ЦРУ через
Дункана закупило партию советского оружия, что-
бы затем завести его в Сальвадор и тем самым дать
сальвадорскому правительству возможность обви-
нить партизан в его получении. Это было первое
серьезное объяснение происшедшего. Но ему еще не
хватало многих деталей, которые могли прояснить-
ся только в Панаме, США и ГДР. Кажется, мне
удалось восполнить этот пробел.

Почему-то при расследовании дела «Пиа-Весты»
никто не обратил внимания на доклад комиссии
Тауэра о скандале «Ирангейт». Между тем на стра-
нице 467 содержится любопытная деталь. Комиссия
обнаружила, что в мае 1986 года подполковник
Норт передал ЦРУ находившееся под его контро-
лем некое датское судно для проведения тайной
операции. Название судна не упоминается, но совпа-
дение дат поразительное! Ведь именно в мае 1986
года «Пиа-Веста» отправилась в тот самый рейс из
Ростока.

И все же одного этого обстоятельства мало,
чтобы понять истинный смысл мистерии. Но вот в
декабре 1987 года панамский консул в Нью-Йорке и
доверенное лицо Норьеги, Хосе Исабель Бландон,
представляет общественности сенсационные ра-
зоблачения. Он утверждает, что в течение 1985 года
Норьега дважды встречался с подполковником Нор-
том и на этих встречах обсуждалось участие Пана-
мы в тайной войне против Никарагуа. Более того,
Бландон приводит свою версию истории «Пиа-
Весты». По его словам, это была операция ЦРУ,
определенную роль в которой играл и Норьега.
Панамскому генералу надо было «не заметить» груз
оружия, который пройдет у него под носом. «Адми-
нистрация Рейгана,— утверждала в этой связи газе-
та «Нью-Йорк тайме» в статье, опубликованной
3 февраля 1988 года,— в течение длительного време-
ни стремилась доказать, что сандинисты экспорти-
руют свою революцию. Целью операции было об-
винить сандинистов в экспорте марксистской рево-
люции, в данном случае—сальвадорским повстан-
цам».

Но операция, подготовленная с размахом и во-
ображением, потерпела крах, и произошло это, на
мой взгляд, по причинам чисто бюрократическим. В
то время как ЦРУ с помощью Норьеги осуществля-
ло свой замысел, другие американские правительст-
венные ведомства—совет национальной безопасно-
сти и госдепартамент — были заняты тем, чтобы
скомпрометировать Норьегу. Более того, даже в
самом совете национальной безопасности существо-
вали проблемы. Норт поддерживает оперативную
связь с Норьегой и облегчает проведение операции
ЦРУ, а Пойндекстер отдает распоряжение органи-
зовать «утечку данных» против Норьеги в. газеты.
Кстати, в докладе комиссии Тауэра эпизод о предо-
ставлении Нортом датского корабля ЦРУ приведен
в связи с тем недовольством, которое это вызвало у
Пойндекстера. В докладе цитируется послание
Пойндекстера Норту: «Я боюсь, вы слишком пуб-
лично позволяете увидеть свою роль в операциях».
Это предостережение. Но было уже поздно.

12 июня «Нью-Йорк тайме» печатает разоблачи-
тельную статью против Норьеги. 13 июня Норьега,
взбешенный предательством американцев, отдает
приказ задержать «Пиа-Весту». В свете организо-
ванной «утечки данных» генерал мог заподозрить
подвох со стороны ЦРУ. А мог и просто дать
понять американцам, что с ним надо вести себя
осторожнее. Как бы то ни было, толпы журнали-
стов, прибывших в Панаму для расследования пре-
ступлений Норьеги, были любезно приглашены для
обозрения «подвигов» ЦРУ. Надо отдать панамско-
му генералу должное: он усвоил урок своих амери-
канских учителей, и его контрудар был проведен с
блеском. История «Пиа-Весты» на полгода вперед
вытеснила в газетах сообщения о коррупции режима
Норьеги.

Но одновременно те невидимые весы, на кото-
рых в США определялась судьба Норьеги, качну-
лись. При всех сложностях с администрацией Рейга-
на генерал числил в своих сторонниках и ЦРУ, и
Пентагон. Провал операции «Пиа-Веста» стоил ему
их поддержки. Шаткое равновесие друзей и врагов
Норьеги было нарушено. Отдав распоряжение аре-
стовать датский корабль, генерал подписал себе
смертный приговор. История в духе Хемингуэя; по-
290 бедитель не получает ничего.
Самое чувствительное для нас в этой истории,
однако,— не участие ЦРУ или Норьеги во всех этих
головоломках, а то, каким образом советское ору-
жие, произведенное в ГДР, оказалось на берегах
Панамского канала. Происшествие чуть было не
привело к разрыву дипломатических отношений ме-
жду Перу и ГДР, перуанский посол в Берлине был
отозван «для консультаций». Впоследствии, по дан-
ным перуанского правительства, Берлин признал,
что его фирмы оказались вовлеченными в контра-
банду оружия. Это было еще при Хонеккере. А
когда режим Хонеккера пал, когда пала Берлинская
стена, диктор программы «Время», перечисляя зло-
употребления бывшего восточногерманского руко-
водителя, упомянул: при нем допускалась «даже
контрабанда оружия».

Знали ли мы об этом? Во всяком случае, история
«Пиа-Весты» не привлекла особого внимания совет-
ских газет. Не претендуя ни на какие параллели,
хочу привести еще одну цитату из «Нью-Йорк
тайме», свидетельствующую о реакции американ-
ского общества на этот эпизод: «Новые детали о
сотрудничестве Норьеги в ходе одной из самых
чувствительных внешнеполитических операций
чрезвычайно важны, поскольку помогают объяс-
нить, почему американские функционеры поддержи-
вали панамского диктатора, хотя существовали до-
казательства, что Норьега продает оружие и техно-
логию Кубе».

Конфискованное на борту «Пиа-Весты» оружие
осталось в Панаме. В январе 1987 года я попал на
совместные панамо-американские маневры в про-
винции Чирики.

Грузовик трясло на ухабах проселочной дороги.
Мы стояли в кузове, держась за железные поручни,
а шофер-американец, здоровый негр, время от вре-
мени высовывался из кабины и отборной руганью
поминал тех, кто создал этот грузовик, и тех, кто
прокладывал эту дорогу. Дорога была панамской,
а грузовик — восточногерманский «робур». Мне
довольно много пришлось ездить на таких грузо-
виках в северных районах Никарагуа с сандинист-
скими войсками. Но никогда не думал, что одна-
жды придется оказаться в его кузове на американ-
ских маневрах. Тот «робур» был частью груза
«Пиа-Весты».

А начиналась эта поездка так. В самолете панам-
ских ВВС нам раздали типовые расписки. Ни я, ни
кто-либо из моих потомков, говорилось в тексте, не
будет в претензии на американское правительство в
случае авиакатастрофы. Повторяю, мы летели на
панамском самолете, который вел панамский лет-
чик, но сопровождавшая журналистов пресс-атташе
посольства США деловито собирала расписки.
Только после этого нам объявили, что в Давиде,
близ границы с Коста-Рикой, нас пересадят на аме-
риканский военный вертолет.

Огромный вертолет «Чинук»—такие раньше ви-
деть приходилось лишь в репортажах о войне во
Вьетнаме -зависает над посадочной полосой. В от-
крытый люк видно подножие вулкана Бару. Красно-
ватая в солнечных лучах, с белыми прожилками
облаков гора похожа на гигантский окорок. Кривым
ножом врезается в него дорога, уходящая ввысь.

Вертолет тяжело оседает на бетон посадочной
площадки, и сразу же на нас надвигается «джип» с
крупнокалиберным пулеметом, затем подкатывает
еще один. Пока идем к штабным палаткам, «джи-
пы» продолжают конвоирование, лавируя между
расставленными в картинных позах солдатами. Мо-
лодые парни, рослые, плечистые, широко улыбают-
ся. Дружественная армия в дружественной стране,
занятая важным делом.

Журналисты фотографировали вертолеты, сол-
дат. Рыжий американец в военной форме, расставив
ноги для устойчивости, прицеливается «телевиком»,
методично выхватывая из толпы лица каждого из
нас. Другой снимает видеокамерой. Вот так, мы их
фотографируем, они нас, и все это напоминает спек-
такль, в котором роли распределены заранее.

В оперативном центре маневров «Киндл либер-
ти-87» панамские офицеры дают пояснения, амери-
канские офицеры молча внимательно слушают. И
здесь роли отработаны. Хотя вся техника американ-
ская, план маневров составлен американцами, аме-
риканский контингент на маневрах значительно пре-
восходит панамский,— панамцы хозяева. Ну а
американцы — они до конца поездки много гово-
рить не будут, но кое-что покажут.

Богом забытый поселок провинции Чирики. Не-
обычайное оживление. По обочинам разбитой доро-
ги военная техника, у домов жмутся в сторонке
крестьянские девушки, смущенно улыбаясь, разгля-
дывают высоких голубоглазых солдат. В центре
поселка, под деревьями, американские военные вра-
чи ведут прием больных. К дереву прибиты таблич-
ки со стрелками: «Педиатр», «Зубной врач». Другие
стрелки указывают направления: «Нью-Йорк»,
«Майами». Это координаты прогресса, адреса дру-
жеской помощи. Вот они, посланцы великой держа-
вы, и посмотрите: дергают зубы крестьянским ребя-
тишкам, очередь собралась.

Выглядит это так. Дантист в военной форме, в
голубой хирургической маске, ковыряется блестя-
щими инструментами во рту своего перепуганного
пациента. Ввиду полевых условий бормашины нет,
зуб разболелся—его выдирают. Ветер несет пыль в
открытые рты хворых крестьян, лица американских
хирургов прикрыты масками. Что тут спрашивать?
Американская армия несет прогресс отсталым наро-
дам. Это единственная «операция» маневров, кото-
рую покажут журналистам.

Вопросы у нас другие. Почему маневры, которые
предназначены для отработки защиты Панамского
канала, проводятся за четыреста с лишним киломе-
тров от него? А все просто, говорят. Разыгрывается
гипотетическая ситуация, когда с коста-риканской
стороны на панамскую просочились партизаны из
террористической организации «Горилла». Соеди-
ненные силы панамцев и американцев встречают их
на дальних рубежах, выслеживают с воздуха, пре-
следуют в джунглях—и уничтожают. Таков сцена-
рий. Местность здесь горная, боевые действия вести
непросто, надо заранее ознакомить войска с предпо-
лагаемым театром войны. Так называемое «гра-
жданское действие»—строительство новых дорог
и мостов, медицинское обслуживание крестьян —
весьма важная составная часть войны «малой интен-
сивности». Местное население должно привыкнуть к
американской военной форме и не относиться к ней
враждебно.
Мы слушали эти объяснения, которые давали
сами же панамские офицеры, с недоверием. В те дни
американские военные корабли курсировали у бере-
гов Никарагуа, шли американские маневры в Гонду-
расе и Коста-Рике, и панамская левая печать утвер-
ждала: «Киндл либерти-87»—отработка агрессии
против Никарагуа.

Потом мы опять летели на «Чинуке». Пулемет
американского стрелка выставлен в открытый люк,
его профиль четко очерчен на фоне залитых солнцем
гор. Мне показалось, что я вновь в Никарагуа, так
похожи эти горы, эти речки, эти пальмы. Только
смотришь на все это с борта американского верто-
лета, из-за спины американского стрелка, и оттого
мысли о Никарагуа особенно тревожны.

Это были последние совместные панамо-амери-
канские маневры. Летом 1987 года начался кризис, и
маневры были отменены. А в декабре 1989 года
американские вертолеты опять появились в небе
провинции Чирики. Но охотились они не за мифиче-
скими партизанами из организации «Горилла», а за
панамскими солдатами и ополченцами, которые с
началом американской интервенции ушли в горы.
Уже подавлено сопротивление в столице, других
крупных городах. Последние бои шли в Чирики.

Почему маневры «Киндллиберти-87» проводи-
лись здесь, за четыреста с лишним километров от
канала? Теперь, слишком поздно, я знаю ответ на
этот вопрос.

Позвонил знакомый из Панамы. Говорит, там
сейчас торгуют сувенирными майками. На груди
надпись по-английски: «Американцы, добро пожа-
ловать в Панаму!». На спине: «Джаст коз» — «Спра-
ведливое дело». Ниже скрещенные американский и
панамский флаги.

«Справедливое дело» — так называлась операция
вторжения в Панаму.

3 января 1990 года генерал Норьега, скрывав-
шийся после начала интервенции в посольстве пап-
ского «нунция, добровольно сдался американским
военным властям. На транспортном самолете его
доставили в Майами. Там его посадили в сверхнаде-
жную тюрьму—до суда.
Перед тем как сдаться американцам, Норьега
поставил условие: журналисты не должны при этом
присутствовать, а сам генерал сохраняет свою гене-
ральскую форму. Умелый организатор массовых
шоу, Норьега чуть-чуть подпортил американцам их
спектакль. Но телевидение все же показало его, в
момент прилета в Майами. Маленький генерал сре-
ди огромных охранников — военный трофей опера-
ции «Справедливое дело».

Кто-то из американских сенаторов заявил: США
гарантируют Норьеге больше, чем сам он гаранти-
ровал панамскому народу,— справедливый суд. На-
до бы добавить: с Норьегой, по американским
представлениям — преступником, Соединенные Шта-
ты обошлись лучше, чем с панамским народом.
Для генерала операция «Справедливое дело» закон-
чилась почетным пленом. Для панамцев, которых
от него «освобождали»,— смертями, разрушениями,
национальным унижением.

На площади в 60 тысяч квадратных метров был
создан концентрационный лагерь для «перевоспита-
ния» тех панамцев, кто отказывается носить майки
«Американцы, добро пожаловать в Панаму!». Со
времен вьетнамской войны это их самый большой
лагерь.

...Пять веков назад испанские конкистадоры не
только разрушали материальную культуру завое-
ванных государств инков и ацтеков, но и убивали их
богов, разбивали фигурки их идолов.

26 декабря 1989 года колумбийская газета
«Пренса» опубликовала телеграмму агентства Ассо-
шиэйтед Пресс:

«Форт Амадор, Панама, АП. Генерал Мануэль
Антонио Норьега, бывший глава панамского прави-
тельства, практиковал оккультистские ритуалы, как
заявила об этом вчера американская армия...

Джеймс Диббл, американский армейский специа-
лист по оккультизму, сказал вчера, что в местах, где
жил Норьега, найдены идолы, ритуальные сосуды и
другие доказательства того, что смещенный главно-
командующий занимался также колдовством.

В одном из домов Форта Амадор, на окраине
столицы, специалисты из отдела гражданских рас-
следований американской армии продемонстриро-
вали журналистам эти предметы, указав, что Норье-
га занимался колдовством.

Различные сосуды и цветные ленточки были
испещрены именами, а также содержали фотогра-
фии и документы многих политических врагов Норь-
еги. Среди других фигурировали Рональд Рейган,
Джордж Буш и панамский лидер Эндара, нынешний
президент, назначенный после американского втор-
жения.

Фотография Эндары была найдена в маисовой
лепешке, обернутой цветными ленточками...

Находка включает коровий язык, продырявлен-
ный многими булавками, который находился в сосу-
де с маисом и тухлыми яйцами, завернутыми в
тряпки. На клочке бумаги написано чье-то имя, но
его не представляется возможным прочесть.

Диббл сказал, что цветные ленточки и сосуды
символизируют различных святых...»

Нецивилизованный панамский генерал перевязы-
вал цветными ленточками фотографии американ-
ских президентов. Просвещенный президент США
отдал приказ бомбардировать Панаму.

Корреспондент «Голоса Америки» сообщает из
Панамы, что жизнь здесь нормализуется. Новые
чиновники заняли посты в министерствах, и «пре-
зидент Эндара пользуется большой поддержкой на-
селения».

Из Майами вернулся издатель запрещенной при
Норьеге оппозиционной газеты «Пренса». Теперь
«Пренса» выходит вновь, но она уже не оппозицион-
ная. Бывшая норьегистская газета «Критика» теперь
называется «Свободная Критика». Вместо газеты
«Република» издается газета «Панама — Америка»,
так она называлась 21 год назад, до прихода воен-
ных к власти.

Со здания аэровокзала сняли имя Омара Тор-
рихоса.

Панамцы, которые были в оппозиции, вошли в
правительство. Панамцы, которые были в прави-
тельстве, бежали из страны или «перековываются» в
концентрационном лагере. Через двадцать один год
после начала неудавшегося эксперимента военных
старая «республика племянников» одела прежний
наряд.

Только карнавал в этом году отменили. Карна-
вал стоит денег. Денег в Панаме сейчас нет.
В канун нового, 1990 года мировые информацион-
ные агентства, как обычно, определили главные собы-
тия минувшего года, назвав то, что запомнилось,
опустив второстепенное. В сообщениях большинства
агентств упоминались перемены в СССР и странах
Восточной Европы, смерть аятоллы Хомейни, смена
президента США, кровопролитие в Китае, скандал
вокруг книги Рушди «Сатанинские стихи». Вторже-
ние в Панаму в списках главных событий отсутство-
вало.

Тем временем в Панаме американские солдаты
запаивали в пластиковые черные мешки обгорелые
трупы погибших под бомбежкой, складывали их в
ямы — во избежание эпидемий. Эффективно и бы-
стро возникали братские могилы анонимных жертв;
строились палаточные лагеря для потерявших кров.
Армия вторжения занялась поддержанием общест-
венного порядка, и военные патрули арестовывали не
только сторонников павшего режима Норьеги, но и
обычных грабителей.

В дом на Виа-Архентина забрался безработный,
пытался стащить пару кроссовок. В Панаме, кото-
рую я знал, этот мелкий инцидент закончился бы
мирно, скорее всего, полицию даже не стали бы вызы-
вать. В Панаме после вторжения озверевшие обыва-
тели чуть было не забили вора до смерти. Его спас
подоспевший американский патруль. Восемь с лиш-
ним десятилетий относительно благополучной па-
намской истории почти исключили насилие из панам-
ского образа жизни. Вторжение за несколько дней
способствовало одичанию нравов. Запас агрессивно-
сти, который скопился в эти дни и не мог найти
выхода в отношении внешней силы, будет еще долго
растрачиваться в опасных столкновениях между
соотечественниками. И, как всегда, за вину сильного
заплатит слабый.

Когда летом 1987 года в Панаме начался кризис,
и толпы возбужденных людей заполнили торговые
улицы, и на смену карнавалу-празднику пришел карна-
вал политический, и караваны машин оппозиции гуд-
ками прокладывали путь на Виа-Эспанья, панамцы
говорили: «Никогда страна уже не будет прежней».
Призрак насилия, дремавший где-то в глубине, возник
в эти дни над Панамой. И показалось: вот оно,
неведомое — и оттого особенно страшное,— на-
чинается.

На самом деле то были отголоски более давнего
насилия, очевидцы которого еще живы, но память о
котором переместилась в подсознание народа. С тех
пор как американцы совершили в Панаме «самую
большую вольность по отношению к природе»—
разъединили землю и соединили воды океанов,—
призрак насилия тихо витал над перешейком, то
пробуждавшимся к бурной политической жизни, то
погружавшимся в тропическую негу.

Должны были пройти десятилетия, чтобы про-
звучал первый звонок тревоги. В октябре 68-го, когда
панамские военные нарушили определенный жизнен-
ный уклад и прежние правила игры, в малой стране на
перекрестке мировых путей начался новый цикл
жизни.

Но для мира Панама продолжала оставаться
перекрестком, роль которого возрастала безотноси-
тельно к переменам в жизни самих панамцев. Как
пятьдесят, и сто, и двести лет назад, разные влия-
ния перекрещивались, сталкивались здесь, и это были
не только внешние обстоятельства, к которым при-
ходилось приспосабливаться. По мере того как ме-
нялся военный режим, несущий в самом себе синдром
собственного крушения, происходили свои изменения
и в мире. Крушение двадцатилетнего режима при-
ближалось, помимо всего прочего, и потому, что
внешние силы, заинтересованные в сохранении
статус-кво, перестали быть в этом заинтересованы.

Жизнь же людей, протекавшая буднично, вне по-
литики, хотя и зависела от нее в большей степени,
чем можно было предположить, казалась неизмен-
ной: всходило солнце над джунглями Дарьена и пада-
ло за горы Чирики; на Тихоокеанском побережье
нарастал прилив и спадал, и в такт ему вздымались и
опадали воды Атлантики. Рыбаки выходили в море на
ловлю креветок, по-прежнему равномерны были дви-
жения рабочего на банановых плантациях, срубаю-
щего своим мачете тяжелую гроздь, и бело-
снежной — сорочка столичного клерка; и, как всегда,
пряными запахами тропических плодов наполнялась
лавка зеленщика-китайца, а в разукрашенных автобу-
сах, с ревом проносившихся по авениде Сентраль,
гремела, вопреки всем запретам, «сальса». Но жизни
этой, имеющей привкус напитка из ягод нансе, уто-
ляющего жажду в жару, настоенной на запахе бен-
зина и жарящегося прямо на улице мяса; жизни,
охлаждаемой кондиционерами и разогреваемой тро-
пическим солнцем и горячей кровью, смешанной из
кровей стольких рас и народов,—этой жизни испол-
нялся срок. Внешние обстоятельства ускорили раз-
вязку. Цикл существования, начавшегося насилием,
закончился кровопролитием.

Мир на бегу, мельком, увидел телерепортаж из
экзотической страны и продолжил свой бег навстре-
чу будущему. Быть может, окажись масштабы
кровопролития побольше, продлись война еще пару
недель, все оглянулись бы. Но все закончилось за
несколько дней. Скальпель в руках опытного хирурга
остро наточен, его движения уверенны, быстры. Бы-
строта происшедшего—как оправдание всем, кто не
оглянулся. Все уже в порядке. Панама вернулась на
путь цивилизации.

Движение судов через Панамский канал было
прервано лишь на несколько дней. Вновь корабли со
всего света устремились из Тихого океана в Атлан-
тический, из Атлантического — в Тихий. За десять
часов они преодолевают три шлюза и похожий на
реку водный путь меж двух океанов. В течение этих
десяти часов капитаны не уходят с мостика, проход
через канал считается в судовождении преодолением
трудной преграды. Малые мирки плывут себе в спо-
койных водах канала мимо берегов малой страны,
избравшей себе девизом «Про мунди бенефицио» —
«На благо мира». Страны, в наивности посчитавшей
себя «мостом мира, сердцем Вселенной». Страны, о
которой ее поэт Деметрио Корси сказал так, как
никто не скажет:

Республика микроскопическая
На карте мира пуповина
Вечности компас

Конкисты мост

В безбрежности маяк...

Так видишь ли ты будущность людей

Через всемирное это окно?

«Про мунди бенефицио»

(«Какого черта!»)

Панама, 1986—1989 гг.

Москва, январь 1990 г.
ОГЛАВЛЕНИЕ

От автора	3

Страна, живущая без прогнозов погоды	7

В поисках чуда	22

Большой палец или маленький бутерброд?	44

Транзит	58

«Земля разъединенная — мир соединенный»	76

Большой палец или маленький бутерброд?

1973 год: возвращение	106

Когда два отца лучше одного	120

Карнавал	143

Большой палец или маленький бутерброд?

«Теория мячика»	162

«Республика племянников»	183

Дуленега, пристанище человека	200

Большой палец или маленький бутерброд?

1982 год: у президента болит горло	223

Тысяча тайн генерала Норьеги	237

Голова Спадафоры	274
Бакланов М. Г.

Б19 Меж двух Америк — М.: Изд-во «Новости»,
1990.- 304; , ил.

Вниманию читателей предлагается книга о самой молодой из испаноязыч-
ных республик Латинской Америки — Панаме, само географическое положе-
ние которой превратило ее в некий «невралгический центр» всей мировой
политики в Западном полушарии. Одновременно здесь, как в фокусе, отрази-
лись и переплелись многие традиции, проблемы и контрасты собственно
Латинской Америки, одни из них восходят к далекому прошлому, другие
рождены политическими и иными реалиями сегодняшнего дня

Об этом — в книге Михаила Бакланова, рассчитанной на широкий круг
читателей.

18ВИ 5—7020—0185—0

Б

4502010000

067 (02>90

Без объявл.

ББК 26. 89 (7)
Михаил Григорьевич Бакланов
МЕЖ ДВУХ АМЕРИК

Заведующий редакцией К. Г. Ликутов
Редактор С.Н. Мартынчук
Младший редактор Н. В. Потатуева
Художественный редактор А.И. Хисиминдинов
Технические редакторы Н. В. Хлоповская, Л. А. Крюкова
Корректор Т. П. Поленова
Технолог С. Г. Володина

ИБ 10272

Сдано  набор 06 11 90 Подписано  печать 14 12 90
Формат издания 84 х 108/32

Бумага офсетная 70 г/м1. Гарнитура тайме Офсетная печать
Усл печ л 17.64 Уч-изд л. 18.61 Тираж 30000 жз.

Заказ № 3665. Изд. № 8724 Цена 1 р 80 к.

Издательство «Новости»
107082, Москва, Б Почтовая ул . 7

Типография Издательства «Новости»
107005. Москва, ул Ф Энгельса. 46
ЬапяаГ