ИСТОРИЯ
СТРАН
АФРИКИ
Редакционная коллегия
Ан. А. Громыко (ответствен- ный редактор), А. Б. Давидсон, P. Н. Исмагилова, А. Б. Летнев, Г. А. Нерсесов, Д. А. Ольдерогге, А. С. Покровский, Л. Н. Прибытковский, Г. Б. Старушенко, В. А. Субботин
Москва 1982


Ю. Н. Винокуров,
А. С. Орлова,’ В. А. Субботин
ИСТОРИЯ
ЗАИРА
в новое и новейшее время
<#>
Главная редакция восточной литературы


Î)(M)
Н'И)
Редактор тома В. А. СУББОТИН
В монографии исследуются основные этапы истории Заира: процессы этнической консолидации, становления и эволюции местных государств в XIII — первой половине XIX в., период колониального господства до 1960 г. и подъем национально-освободительного движения после второй мировой войны. Показаны становление независимого Заира, борьба политических течений и партий, неоколониалистские методы проникновения иностранного капитала в эту страну, обладающую важными природными ресурсами.
Юрий Николаевич Винокуров, Антонина Семеновна Орлова, Валерий Александрович Субботин
ИСТОРИЯ ЗАИРА В НОВОЕ И НОВЕЙШЕЕ ВРЕМЯ
Утверждено к печати Институтом Африки Академии наук СССР
Редактор Г. М. Козловская. Младший редактор В. С. Дмитриева. Художник Э. Л. Эрман. Художественный редактор Б. Л. Резников. Технический редактор Г. А. Никитина. Корректор В. В. Воловик
ИБ № 14138
Сдано в набор 06.07.81. Подписано к печати 25.12.81. А-13616. Фор¬
мат 60X90'/ie. Бумага типографская № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Уел. п. л. 19.25. Уел. кр. отт. 19,5. Уч.-изд. л. 22,01. Тираж 1900 экз. Изд. № 4937. Тип. зак. № 355. Цена 3 р. 50 к.
Главная редакция восточной литературы издательства «Наука» Москва К-45, ул. Жданова, 12/1
3-я типография издательства «Наука». Москва Б-143, Открытое шоссе, 28
0504030000-026
013(02)-82
© Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». 1982.


ВВЕДЕНИЕ
Предлагаемая читателю книга о Заире выходит в серии, посвященной новой и новейшей истории африканских стран. Бывшее Бельгийское Конго, которое с 1971 г. именуется Заиром,— наиболее крупное государство центральной части континента. В течение двух последних десятилетий оно неоднократно привлекало к себе внимание острыми политическими конфликтами, возникшими в условиях сохраняющейся экономической зависимости от Запада и неоколониалистской агрессии.
В 1960 г., когда КЬнго добилось независимости, оно стало первой в Центральной Афф-ийе страной, где у власти оказалось правительство, придержй-вЭйпееся4решйтельного антиимпериалистического курса. Последов-аяи событий, которые получили широкий международный' резона'ЯС: 'убийство премьер-министра П. Лумумбы его противниками, игравшими на руку империалистическим державам, гражданская война, в которой сепаратистские и проколониалистские силы использовали белых наемников, военный переворот, поставивший у власти генерала Мобуту. Эти события несколько раз меняли политическую обстановку в Конго. С одной стороны, они свидетельствовали об упорстве, с которым империалистические державы стремились навязать Центральной Африке угодные им порядки, удержать эту часть континента под своим контролем. С другой стороны, события в Конго стали свидетельством воли африканцев к подлинной независимости, самоотверженности в борьбе против иноземного гнета.
Области Центральной Африки, вошедшие в состав Заира, поддерживали на протяжении столетий сравнительно ограниченные связи с более развитыми северными и северо-восточными районами континента. Кратчайшие пути на север, в направлении Египта, пролегали отсюда через заболоченные долины Белого Нила и его притоков. Контактам с Западным Средиземноморьем мешали большие расстояния, а от Индийского океапа бассейн р. Конго отделяли озера и горные массивы. Все эти обстоятельства вели к замедлению общественно-экономического развития местных народов.
В наши дни географическое положение по-прежнему затрудняет внешние связи Заира. Он располагает лишь ограниченным выходом к океану. Это ставит его в зависимость от соседей, чьи коммуникации обслуживают Центральную Африку.
Третье по площади государство Африки, Заир лишь немного уступает первым двум — Судану и Алжиру. О периоде конца
5


XIX в., когда были установлены его границы, В. И. Ленин писал, что «финансовый капитал вообще стремится захватить как можно больше земель каких бы то ни было, где бы то ни было, как бы то ни было...» [3, с. 381]. Бассейн Конго с его многомиллионным населением должен был стать немаловажным объектом колониальной эксплуатации. Большие пространства бельгийских владений в Центральной Африке укрепляли престиж метрополии, которая по размерам в несколько десятков раз уступала своей колонии. Обширность Заира сохранила существенное значение и в дальнейшем.
У Заира девять соседей — больше, чем у любого другого африканского государства. Это способствует вовлечению страны в .африканские дела, усиливает тенденции к своего рода интернационализации различных заирских проблем. На такой территории, какой обладает Заир, немало источников сырья, привлекающих иностранный капитал. Играет роль стремление империалистических держав найти в Африке большие и малонаселенные области для военных испытаний, связанных с ядерным оружием. Как известно, Франция -в свое время использовала с этой целью районы Сахары, входящие в Алжир. Что касается Заира, то его территорией пытались воспользоваться военно-промышленные круги ФРГ для испытания ракет среднего радиуса действия. Западногерманская фирма ОТРАГ соорудила здесь полигон, использование которого было, правда, запрещено правительством Заира.
Военно-стратегическая роль обширных областей, граничащих, с одной стороны, с Северо-Восточной Африкой, с другой — со странами, примыкающими к Южной Африке, проявилась по- разному в разные периоды истории. В конце XIX в., опираясь на базы в Конго, бельгийцы рассчитывали продвинуться в бассейн Нила. Им удалось прибрать к рукам часть Южного Судана, правда лишь на несколько лет. Зато в годы первой мировой войны они смогли расширить свои владения в другом направлении, на востоке, где были захвачены Руанда и Урунди. После освобождения от колониальной зависимости на территории Заира базировались проимпериалистические группировки, вторгавшиеся в Анголу. Конфликт Заира с Анголой был особенно опасен для национально-освободительного движения, поскольку Ангола, избравшая социалистическую ориентацию, оказывала и оказывает поддержку намибийским патриотам, которые сражаются с расистами ЮАР.
Большую часть территории Заира (55%) занимают влажные тропические леса, меньшую — влажные саванны. В этих зонах распространены такие продовольственные культуры, как кукуруза, маниока, ямс и бананы; важную роль играют масличная пальма и хлопчатник. Скотоводство развито довольно слабо, в частности из-за распространения мухи цеце. Подобно населению других тропических стран, находившихся под колониальным гос-
«6


иодством, местные жители в XIX—XX вв. меняли ориентации? своего производила под влиянием спроса на мировом рынке. На ранних этапах колонизации их заставляли главным образом добывать латекс каучуконосов и поставлять слоновую кость, позднее— собирать плоды масличной пальмы, работать на плантациях хлопчатника. Но для ряда областей Центральной Африки наиболее тяжелой повинностью были не собирательство и не труд в сельском хозяйстве, а принудительный набор в шахты Катанги (Шабы).
Минеральные ресурсы Заира значительны. До колонизации разработка медных руд в Шабе способствовала развитию торговых контактов между различными областями Центральной Африки. В начале XX в. из Южной Африки сюда была проложена железная дорога, позволившая приступить к эксплуатации медных руд на промышленной основе. Но дело было не только в меди. Шаба поставляла и продолжает поставлять кобальт, цинк,, уголь. Еще в начале XX в. здесь был найден уран, который приобрел особое значение в конце 30-х годов., когда США приступили к исследованиям и практическим работам для создания ядерного оружия. В 1940 г. бельгийцы были поставлены через англичан в известность об этих работах, после чего они вывезли в США крупные по тем временам партии урановой руды. В результате США получили сырье для изготовления первых атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки.
С точки зрения обеспечения производства инфраструктурой Заир сталкивается с трудностями двоякого рода: нехваткой электроэнергии и транспортных средств для вывоза продукции в океанские порты. Казалось бы, эти трудности можно разрешить за счет использования местных рек. Действительно, среди стран Африки Заир обладает самой густой речной сетью, стержнем которой служит р. Конго. Само слово «Заир» значит «большая река» («нзади» на языке киконго). Издавна эта река и ее притоки служили африканцам для довольно интенсивных хозяйственных связей. Но реки Заира порожисты, что резко ограничивает возможности бесперевалочной транспортировки грузов. Значительный перепад высот на ряде рек создает условия для строительства гидроэлектростанций. И в то же время неравномерный водный режим, быстрое падение стока в сухой сезон мешает эффективному освоению гидроэнергетических ресурсов.. Заиру приходится в ряде случаев отказываться от использования разветвленных речных путей, тратить немалые средства на строительство шоссе и линий электропередач большой протяженности.
Решению проблем транспорта и энергоснабжения в значительной мере может помочь сотрудничество с соседними африканскими странами. Шаба, где больше всего потребляется электроэнергии, где наиболее развито железнодорожное сообщение,, примерно одинаково удалена от Атлантического и Индийского
7


шиммом Л по но ИЮ./М1Г I мышпмть ее продукцию разными'путями и.I 1.411.4/1, ми и попок при Гюжч* или меч ice равном уровне I juin пор I пых расходом. (.оседм Замра заинтересованы в загрузке их железных дорог, что создает базу для сотрудничества стран Центральном Африки. Мее зги страны, как и Заир, испытывают нехватку электроэнергии. Базой для сотрудничества здесь может служить помощь при переброске энергии и топлива из одной страны в другую. Вот почему проектируется нефтепровод на территории Замбии и Шабы для транспортировки нефти из Танзании. Заир сооружает крупнейший в Африке гидроэлектрокомплекс Инга, который будет легче окупить, поставляя электроэнергию соседям.
По численности населения Заир — на четвертом месте в Африке. Антропологически почти все его жители относятся к негроидной расе (небольшую часть составляют пигмеи). Наиболее распространены различные и очень многочисленные языки банту: на них говорит 85% населения, в том числе пигмеи. Кроме того, в Заире живут .народы Центрального и Восточного Судана, нилоты.
В Заире растет сознание того, что необходимо бороться с этнической дробностью и отчужденностью, вызывавшими не раз кровопролитные распри. В конце 30-х годов бельгийские этнографы установили близость ряда языков центральной части бассейна Конго и дали им условное название «монго». Африканская интеллигенция, подчеркивая близость различных народов, стала широко употреблять термин «монго», который ныне известен во всей стране. Заирцы отмечают важность того, что .наиболее распространенные в их стране языки банту — киконго, лингала, чилуба и суахили — широко используются для общения между различными народами, что их понимает подавляющее большинство населения.
Монго и близкие им народы (нкундо, банганду, батете- ла, бакусу и др.) населяют излучину Конго в районах, покрытых влажными тропическими лесами. Как и подавляющее большинство народов Заира, они прежде всего — земледельцы. Накануне колонизации монго не имели государственности, но социальное расслоение среди них уже привело к появлению рабов.
В парковых лесах и редколесьях, к югу и юго-востоку от монго, расселены более развитые земледельческие народы (ба- сонге, бена-лулуа, байеке, или ваньямвези, и т. д.). Большая их часть родственна балуба, создавшим в XVI в. государство на территории Шабы. Общие черты в хозяйстве монго и балуба дают основание считать, что и те и другие ряд веков населяли один и тот же географический ареал. Таким ареалом, судя по всему, была ны.не занимаемая ими территория. Правда, ее облик частично изменился: на юге были сведены влажные тропические леса, уступившие место парковым лесам и редколесьям.
Наиболее многочисленны народы банту, живущие в райо-
8


пах, которые примыкают к западным, южным и восточным границам Заира. Это — баконго, байомбе, баяка, бапенде, бамбала, басаката, баянси, бакуба, вачокве, балунда, бена-казембе (луа- пула), бауши. Жители парковых лесов и редколесий, охватывающих лесную зону, они заняты помимо земледелия (которое играет главную роль) рыболовством, охотой, отчасти животноводством. У подавляющего большинства этих народов до колонизации сложились классовое общество и государственность.
Наконец, отметим .наиболее крупные народы Северо-Восточного Заира: баньяруанда, азанде и мангбету. Первый из них принадлежит к банту Межозерья, остальные два—к народам Центрального и Восточного Судана.
Баньяруанда, живущие большей частью в горных парковых саваннах, делятся на социальные группы различного этнического происхождения. Большую часть населения составляют крестьяне хуту, меньшую — знать тутси, сложившаяся из потомков завоевателей нилотского происхождения. Хуту заняты земледелием, а тутси главным образом выращивают крупный рогатый скот. В государствах баньяруанда, возникших к концу XVI в., прослеживается строгое сословно-кастовое деление.
Азанде и мангбету, жители влажных тропических лесов, заняты преимущественно сельским хозяйством; кроме того, у них важную роль играют охота, рыболовство, собирательство. Государственные образования этих народов возникли до колонизации, но сравнительно поздно, в ходе завоевания территорий, населенных банту.
Судьбы отдельных народов Заира до и после начала колонизации складывались по-разному. При всем их своеобразии давало о себе знать единство исторического процесса, проявлявшееся в последовательности смены основных форм общественного развития. С начала колонизации Тропической Африки общее направление истории ее стран определили следующие факторы: завоевание и порабощение колониальными державами, постепенное включение в мировой рынок, национально-освободительная борьба, и, наконец, политическое освобождение континента от империалистического гнета.
В XV — середине XIX вв. области, лежащие в пределах Заира, не подчинялись европейцам. Но влияние колонизации, пусть косвенное, было велико.
Европейская работорговля XVI — первой половины XIX в. означала для Африки огромную потерю в людских ресурсах. Есть основания считать, что в первой половине XIX в. бассейн Конго понес особенно значительные людские потери. Португалия, удерживавшая важные позиции на побережье Нижней Гвинеи, отказывалась запретить там работорговлю до 40-х годов XIX в., а Бразилия, тесно связанная с Португалией, положила конец торговле людьми лишь в 1850 г., т. е. значительно позднее Англии и Франции.
9


Влияние* колонизации прослеживалось и в сфере производ- отн;| (и частности, распространялись новые продовольственные культуры, такие, как кукуруза, маниока), и в сфере общественных отношений (усиливались сервильные формы эксплуатации ввиду развития работорговли). Кроме того, в районах, где поддерживались особенно интенсивные контакты с европейцами •(Нижнее Конго), трансформировались, а подчас приходили в упадок местные политические структуры.
На рубеже XIX—XX вв. бассейн Конго завоевали бельгийцы, начало складываться колониальное общество, а к 1914—1918 гг. завершилось формирование территории и политико-административной структуры колонии, которая первоначально именовалась «Независимое государство Конго» (НГК), а с 1908 г —«Бельгийское Конго». 1918—1960 годы — время сложившегося колониального общества и его упадка, развития национально-освободительного движения в совершенно новых условиях, которые ^возникли с победой Великой Октябрьской революции.
В Бельгийском Конго, как и в других европейских владениях, образовалась многоукладная общественно-экономическая система, сочетавшая и синтезировавшая традиционные и современные структуры. В условиях этой системы крестьянин никогда не освобождался от различных видов административного давления. Экономические и внеэкономические способы принуждения •ставили его в зависимость и от конъюнктуры на мировом капиталистическом рынке, и от реквизиций продуктов труда и рабочей силы. В Конго появился пролетариат, который, однако, во многом отличался и отличается от рабочего класса развитых стран тем, что тесными узами связан с традиционным обществом.
Колониальный режим рухнул в 1960 г. под ударами национально-освободительного движения, в обстановке углубления общего кризиса капитализма, кардинального изменения в соотношении сил на международной арене в пользу социализма.
Ведущую роль в антиколониальной борьбе сыграли те группы, которые в иерархии колониального общества стояли ближе всего к европейцам, если не считать местных вождей: служащие частных предприятий, учителя, младший командный состав колониальной армии, низший административно-технический персонал государственных предприятий и учреждений, лица свободных профессий, буржуазные элементы. В городе они опирались, прежде всего, на формирующийся пролетариат; кроме того, их опорой здесь были широкие слои, представленные мелким торговым и ремесленным людом, а также частью маргинальных трупп (безработные и полубезработные). В деревне национально-освободительное движение нашло поддержку среди крестьян, а также сезонных и постоянных рабочих плантаций, эксплуатировавшихся зачастую кабальными, докапиталистическими методами.
10


Независимость была достигнута в особо^ тяжелых условиях ( че.чорга-низация экономики и политической жизни Бельгией, вмешательство других империалистических держав). Ко времени военного переворота в Заире (1965) ввиду длительной гражданской войны и империалистической интервенции наблюдались застой или спад в ряде отраслей экономики. Трудности усугубляла односторонняя ориентация Заира на страны Запада. Правительство стремилось наладить производство, повышая роль государственного сектора, широко прибегая к западной финансовой и технической помощи. Но средства, поступавшие от иностранных займов, расходовались — в значительной мере иод давлением неоколониалистских кругов — на капиталоемкие проекты, мало способствовавшие увеличению рабочих мест, рассасыванию безработицы. На мировом рынке империалистические державы систематически сбивали цены^на сырье. Увеличивались непроизводительные расходы местной бюрократии, роль которой выросла вместе с ролью государства.
* * *
Бельгийская литература о Конго была представлена до 1960 г. работами консервативно-колониалистского характера, за исключением немногих произведений, таких, как книга известного деятеля II Интернационала Э. Вандервельде [664].
Например, в 20-е годы в духе официального консервативноколониалистского направления были написаны два тома «Бельгийского Конго» под редакцией Л. Франка, бывшего министра колоний, очерки П. Дея, будущего коллаборациониста. В двухтомнике Франка [287; 298} были помещены воспоминания ряда офицеров о походах 90-х годов. В этих воспоминаниях встречалось немало вымыслов о победах над несметными тысячами африканцев. Дей описывал Леопольда II, основателя НГК, как благодетеля Бельгии и Конго, предлагал при оценке деятельности короля встать выше «мелочных вопросов, всегда мешающих ходу исторических событий» [475, с. 41]. Судя по всему, к «мелочам» Дей относил вымирание африканцев, собиравших каучук в принудительном порядке, вымогательство миллионов: франков, которые парламент давал королю на управление колонией, якобы находившейся на грани финансового краха.
Официальная историческая наука, как и колониалистская публицистика, видела свою задачу в поддержке стереотипных представлений о цивилизаторской миссии Европы, о роли королевской династии в создании НГК. Тем не менее профессиональные историки П. Сёлеманс, Ж. Стенгерс [449; 650] и другие привели в своих работах, посвященных концу XIX в., важный фактический материал, осветили основные этапы дипломатической истории НГК, войны в восточной части колонии, где бельгийцы встретили особенно упорное сопротивление.
II


(h Mil ИМ III.IMI'IIIIC работ б('Л1>П1МСК)1Х историков И этнографии, hiiinpi.ic собрали )iiii4r<T\ ич' ска.та имя, позволившие во мно- |(>м huit iTiiuiiiiIк luKojioiinajii.iiyio историю Заира (см., в частности, |(iHI ; ГГ/-1; Г(7Г>|). Ираида, исследовались преимущественно .наиболее развитые южные и западные области, подчеркивалось аиачоппе христианизации и XV XVI вв. государства Конго (прежде всего авторами консервативно-католического направления). Прошлое жителей влажных тропических лесов, занимающих примерно половину страны, почти не изучалось. В работе, опубликованной в 1950 г., этнограф Ж. Ван дер Керкен говорил лишь в общих чертах об истории расселения народов лесной зоны. «Для более или менее успешной реконструкции прошлого,^— писал он,— нам в настоящее время не хватает слишком многих элементов.» [553, с. 93).
С конца 50-х годов публикация работ откровенно колониалистского характера стала постепенно уменьшаться. Зато дали о себе знать неоколониалистские тенденции. В работах, посвященных концу XIX — началу XX в., эти тенденции проявились в стремлении избегать тем, связанных с наиболее грубыми проявлениями бельгийского колониализма (принудительный труд, например). В работах о последних годах бельгийского господства и о периоде после 1960 г. сотрудничество африканцев с Западной Европой рассматривалось преимущественно с технико-экономической точки зрения, выдвигались на первый план без серьезного критического осмысления всевозможные проекты развития, предложенные западными экспертами, абсолютизировался опыт бельгийских специалистов. В тех же работах при анализе социальных и политических факторов преуменьшалась роль Запада в конфликтах конца 50-х — начала 60-х годов, акцентировалось внимание на этнических аспектах конголезского кризиса, подчеркивалась роль бюрократии и капиталистических элементов как якобы единственных реальных сил, способных обеспечить стабильное развитие страны. Примером таких работ были книги А. в.ан Бильсена, одно время советника влиятельной партии «Абако». Судя по ван Бильсену, основой процессов, происходивших в Конго, была этническая разобщенность страны. Ввиду этого роль центрального правительства отступала на второй план, а сепаратистские тенденции обретали характер раз и навсегда данной предпосылки, своего рода неизбежного зла [427; 428].
В то же время появились новые, обстоятельные исследования по доколониальному периоду, в частности работы, написанные В. Рендльсом (во французской Практической школе высших исследований) и бельгийцем Я. Вансина. Первый из этих авторов описывает открытое португальцами в XV в. государство Конго, второй помимо Конго — Луба и Лунда. В соответствии с традиционными направлениями, принятыми в официальной исторической науке в Западной Европе, Рендльс и Вансина инте-
12


[нч'уютея более всего политическими и идеологическими аспек- I ;i ми истории этих «королевств» [623; 669].
Среди исследований по колониальному периоду, опублико- илнных во Франции и Бельгии, отметим работы Ж. Шомэ, П. Бу- ,ш»с, М. Мерлие, М. де Шревеля [454; 436; 376; 642], особенно дпух последних авторов. Мерлие, выступая с антиимпериалистических позиций, уделяет много внимания проблемам формирования рабочего класса, справедливо пишет об особой боевитости трудящихся крупных городов, прежде всего столицы колонии — Леопольдвиля. М. де Шревелю принадлежит хорошо документированное исследование о политической жизни Бельгийского Конго, о первых шагах африканских политических партий. Правда, увлечение политическими схемами мешает де Шревелю уделить больше внимания социальному расслоению конголезцев, как одному из условий усиления политического протеста.
По истории периода независимости имеется немало работ, опубликованных в Западной Европе и в США (см., например, 1440; 470; 427]). Пожалуй, наиболее интересна книга сотрудника Висконсинского университета К. Янга, изданная вначале в США, а затем — во французском переводе — в Бельгии. В известном смысле она служит продолжением работы де Шревеля, оканчивающейся 1958 г. Подобно ряду американских исследователей, Янг довольно остро критикует бельгийский колониализм, но проявляет заметную сдержанность, когда речь идет о США. Одно из достоинств книги — в исследовании этнических корней гражданской войны 60-х годов [700].
Изучение истории Центральной Африки заирскими авторами началось в основном после 1960 г., причем в значительной мере в работах этнографического характера. В соответствии с традициями бельгийских этнографов, в этих работах преобладают описательные тенденции, хотя некоторые авторы «политизируют» свои исследования, изучают новые материалы о связи этнических процессов, колонизации и послеколониального развития. Можно заметить стремление части авторов не ограничиваться концепциями, бытующими Bi университетских курсах Франции и Бельгии, а дать самостоятельные оценки прошлому и настоящему Заира.
Примером этнографических работ, в которых читатель найдет ряд полезных сведений по истории, могут служить исследования П. Малембе и Каланда-Мабика. Первый из них изучает общественную структуру баянси до колонизации. По его мнению, баянси создали «княжества», которые представляли собой «микрогосударства». Общественное расслоение привело к появлению рабства, .наследственному статусу вождей. Но власть вождей была демократична, .поскольку они опирались на деревенских старейшин и тратили свои доходы на вознаграждение широкого круга лиц [580, с. 221—235]. Каланда показывает, как протекала этническая консолидация балуба и бена-лулуа. В пре-
13


;i ;i 111 ni \ ni I и > I щ' 111 ш них нарпдпи были отражены прежде всего I ч ; I к мирным нрин.счт р;м’(‘г.л см мм балубл среди бена-лулуа. Но Гимна мГи кая мд мм мигтри и и я, immmk't Калалда-Мабика, разделила /lyprmiii мо этшмкткому принципу, посеяла семена раздора, мротммомосгашт традиционных вождей бена-лулуа назначен- мгым вождям балуба [549, с. 93—100].
Заирские исследователи обращаются к проблемам антиколониальных движений, их роли в борьбе за независимость.
Ж. Н. Нзонгола, рассматривая период 1945—1960 гг., считает, что антиколониальную борьбу в Конго вели главным образом рабочий класс и люмпен-пролетариат, а ее плодами воспользовалась национальная буржуазия. Последняя, по мнению Нзонголы, включала прежде всего политических деятелей и высших чиновников, которые ориентировались на Бельгию. Другой заирский историк, Ф. Муламба-Мвулуйя, внимательно изучает одно из народных движений начала 30-х годов — восстание бапенде. Привлеченные им новые архивные данные и воспоминания очевидцев заметно расширяют наши представления о предыстории и ходе восстания. Муламба-Мвулуйя проявляет также интерес к роли крестьянства в политических изменениях доколониального и колониального периодов. Он отмечает, что миграции сельского населения, вызванные гнетом бельгийцев и местных вождей, влияли на развитие товарно-денежных отношений, способствовали процессу модернизации [599; 602; 603].
В СССР опубликованы исследования по различным аспектам истории Заира. В историко-этнографических работах Д. А. Ольдерогге, А. И. Собченко, О. С. Томановской были рассмотрены конкретные изменения социальных условий, быта и нравов ряда обществ Центральной Африки, а также общетеоретические проблемы родовой организации и потестарных институтов. Ольдерогге и Томановская изучали родовую структуру баконго в связи с прогрессом производительных сил, Собченко осветил демографические процессы, протекающие на территории Заира [384; 387; 395; 399]. В работах Э. С. Львовой и А. С. Орловой был исследован доколониальный период развития крупных народов западной и южной частей Заира, прежде всего —становление классового общества и государства, положение общинного крестьянства [388; 389]. Империалистическому разделу бассейна Конго посвятил одну из своих книг А. 3. Зусмано- вич [367]. Ряд работ — Ю. Н. Винокурова, Т. А. Воробьевой, Ю. И. Комара, В. А. Мартынова — представляют собой комплексные исследования экономических, социальных и политических проблем колониального и послеколониального периодов [355; 362 ; 373; 375]. В центре внимания советских специалистов стояли вопросы становления новых классовых сил (прежде всего рабочего класса), особенности и перспективы национально- освободительного движения, роль народных масс в этом движении.
14


В советских публикациях в последнее время отмечалось, что ипешнеполитическая программа Заира, в целом ориентированная на Запад, подвергалась определенным коррективам. В начале 70-х годов Заир, пользуясь тем, что его экономическое положение несколько стабилизировалось, отмежевался от ряда акций империалистических держав, порвал отношения с Израилем, высказался за поддержку освободительных движений на Юге Африки. Ухудшение экономических условий начиная с 1974 г. и особенно события в Шабе в 1977—1978 гг. вновь привели к усилению зависимости от США, Бельгии, Франции. Однако правительство Мобуту сочло необходимым нормализовать отношения с Анголой, сохранить возможность урегулирования конфликтных ситуаций.
В монографии, предлагаемой читателю, введение, главы 2—3, раздел о культуре (глава 6) написаны В. А. Субботиным; глава 1 — А. С. Орловой; главы 4—6 (исключая раздел о культуре в главе 6) — Ю. Н. Винокуровым. В. П. Хохлова, С. С. Печуро и Т. Ю. Железнякова вели научно-техническую работу и составили указатели.
При подборе картографического материала был использован ряд бельгийских и других изданий (см., в частности, [87; 421; 506]).


Глава 1
ДОКОЛОНИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ЗАИРА
Древнейшее население бассейна Конго в свете археологических и этнолингвистических данных
История древнего населения Заира на основа археологических данных изучена еще мало. Лишь две области — низовья Конго вплоть до Киншасы и Шаба — привлекали внимание археологов.
Анализ 15 стоянок каменного- века в области расселения ба- саката (близ оз. Маи-Ндомбе) и сопоставление их с материалами, полученными в результате раскопок близ Киншасы, привели исследователей к выводу о синхронности развития техники обработки каменных орудий в обоих районах.
Стоянки нижнего и верхнего палеолита (древнекаменного века) довольно четко отличаются друг от друга. Для нижнего палеолита характерны крупные, грубообработанные орудия—топорики, бифасы, скребки и толстые остроконечники. Инвентарь древнего собирателя-охотника был сравнительно беден, а орудия были приспособлены для обработки дерева. Это позволяет говорить, что люди того времени имели деревянные орудия, значительно более разнообразные, чем каменные. -Стоянки нижнего палеолита приблизительно датируются периодом за 30 тыс. лет и более до- н. э.
Верхний палеолит выделяется в особую культуру Лупембе. Она представлена разнообразным охотничьим инвентарем, тщательно отделанным «техникой скола»: острыми наконечниками для боевого оружия, небольшими наконечниками ударного и метательного копья, ножами с острым режущим краем и т. д. Основным занятием человека в этот период становится охота, собирательство отступает на второй план. Жизнь охотников-со- бирателей была тесно связана с большими «мастерскими» каменного оружия. Анализ находок методом радиокарбона показал, что датировка нижнего (нижних пластов) Лупембе — около 30 тыс. лет до н. э., средних пластов — 15—12 тыс. лет до н. э., верхних — около 10 тыс. лет до н. э.
Мезолит (среднекаменный век) характеризуется началом производства микролитов (микролитической техникой). Он представлен многочисленными стоянками культуры раннего и позд-
16


11(‘го Читоле. Отлично обработанные наконечники для стрел составляют специфику этой культуры; лук становится главным орудием охотника. Время распространения ее на Нижнем Конго и близ Киншасы —X—VIII тысячелетия до и. э.
Позднюю культуру Читоле отличает многообразие форм небольших орудий (наконечники для стрел, копья и др.), которые делали из речных галек и щебня на специальных каменных плитах. Все стоянки верхнего (позднего) Читоле расположены вдоль русл рек и датируются VI—V тысячелетиями до н. э. По существу, для обширного района низовьев Конго, района Киншасы, берегов оз. Маи-Ндомбе и плато Кванго поздний мезолит является последним периодом каменного века. Неолита с его техникой полированного камня и бронзового века эти области не знали. Более того, микролитическая техника изготовления каменных наконечников для стрел не исчезла вплоть до I тысячелетия н. э., а по мере приближения к концу этого тысячелетия все чаще появляются следы древней металлургии (шлак) [589, с. 29—36].
Датировка времени проникновения простейшей техники плавки металла (железа) в бассейн р. Конго окончательно не установлена. Современные исследователи говорят о разных датах. Так, английский археолог Кларк считает, что началом железного века в Северо-Восточной Анголе (район, примыкающий к границам Заира) является I в. н. э. {455, с. 79]. Д. В. Филлипсон, другой английский ученый, пишет, что к середине 70-х годов нашего века было установлено до 400 дат раннежелезного века в регионе расселения банту [617, с. 321]. При этом он отмечает значительные расхождения в датировке отдельных «культур» (памятников) —от 1020 г. до н. э. до начала II тысячелетия н. э., а в среднем, по его мнению, памятники датируются VI—IX вв. н. э. Наиболее обильны находки в Замбии, Танзании и Южном Заире (Шаба). Сопровождающие их гончарные изделия и палеоботанический анализ состава почвы ее оставляют сомнения в том, что эти культурные памятники принадлежали земледельцам [617, с. 324—339]. По мнению Филлипсона, знание техники обработки железа было привнесено в Центральную Африку с северо-запада континента.
Переход от мезолита к железному веку, минуя неолит и бронзовый век, служит при современном уровне наших знаний важным аргументом в пользу гипотезы о постепенном проникновении вдоль западного побережья Атлантики (через экваториальный лес) групп мигрантов, принесших в бассейн р. Конго из Западной Африки более высокую культуру, земледелие и керамику, а также технику плавки и обработки железа.
Изучение археологических материалов подводит нас вплотную к одной из опорных проблем древней истории Африки: к проблеме происхождения банту и заселения ими огромных областей континента.
2 Зак. 355
17


Д|К‘ теории происхождения банту основаны на данных лингвистики. В соответствии с первой из них, сформулированной американским этнографом и лингвистом Гринбергом [516], родина древних банту — Западная Африка, где на плато Камеруна и ныне живут народы, говорящие на бантоидных языках, близких по грамматическому строю и лексике языкам банту. Вторая теория получила широкое распространение с выходом в свет обобщающих работ английского лингвиста Гасри [519], который установил, что языки Южной Шабы и сопредельных областей Замбии содержат наибольшее число корней, единых для всех языков банту. Гасри сделал вывод, что Катанга была прародиной банту, что оттуда началось заселение ими прочих областей Африки (Межозерья, почти всей Восточной, Западной Экваториальной и части Южной Африки).
Однако проблема этногенеза комплексная, ее можно решить лишь на основании материалов ряда научных (в том числе исторических и лингвистических) дисциплин. В данном случае материалы археологии свидетельствуют в пользу первой теории. Охотники-собиратели, аборигены Заира, некогда были либо оттеснены к югу, либо полностью слились с банту, двигавшимися с северо-запада.
Древние легенды и этнолингвистические материалы дают основание утверждать, что автохтонами здесь были пигмеи и бушмено-готтентотские народы, а вытеснившие их пришельцы -были банту.
Островки бушмено-готтентотского населения сохранились и поныне на юго-восточной окраине современного мира банту. На языках палеоафриканской группы (койсанские языки) говорят квади в Юго-Западной Анголе, хадза (хадзапи) в Танзании и некоторые другие народы. О более позднем заселении Юго-Восточной Африки и длительном влиянии палеоафриканских языков свидетельствует тот факт, что языки юго-восточных банту изменили фонетическую основу: только у них существуют такие фонемы, как щелкающие звуки, характерные для палеоафриканских языков и полностью отсутствующие в остальных языках банту [352, с. 9—10]. Юго-восточных банту отличает облик материальной -культуры более низкого уровня. Например, зулусам, как и большинству народов Восточной Африки, не было известно ткачество [379, с. 534].
Новым подтверждением расселения банту из Западной Африки служит открытие археологами так называемых двойных колокольчиков. Они широко известны в Западной и Западной Экваториальной Африке как символ вла-сти и средство передачи приказаний, но банту Восточной Африки их не знают [688, с. 57—58; 668, с. 187—197].
В свете этих открытий наиболее близкой к действительности представляется следующая схема этногенеза банту. Их предки под давлением народов Западной Африки, отступавших к югу в
18


результате процесса «высыхания» Сахары, двигались с плато со- п ре мен кого Камеруна в двух направлениях. Часть банту по узкой полосе побережья и через экваториальный лес проникла в бассейн Конго и заселила области к северу (вплоть до плато Iопеке) и к югу от нижнего течения реки, составив первоначальную основу многих народов этого региона. Другая часть племен прошла вдоль северной границы экваториального леса, заселила Северное Межозерье и вдоль цепи Великих Озер проникла в центральные области Западной Экваториальной Африки, наиболее плотно расселившись в таком благоприятном для жизни человека районе, как Шаба. Эти миграционные процессы происходили, по всей вероятности, на протяжении II—I тысячелетий до н. э.
На рубеже нашей эры начался процесс вторичной миграции банту из плотнозаселенной Шабы по всей западной части Экваториальной Африки (вниз по течению многочисленных левых притоков Конго). По-видимому, к X в. волны вторичной миграции докатились до побережья Атлантики, где началась интеграция разных этнических элементов. Отсюда и противоречия в легендах о происхождении почти всех народов. Заира: каждый из них сохранил по меньшей мере две или три версии о своем происхождении.
Но помимо банту в Заире живут народы центральносуданской и восточносуданской группы (азанде и мангбету). До недавнего времени считалось, что они — поздние мигранты, отступившие в районы Северного Заира под давлением восточносуданских арабов около XVIII в. (467, с. 191—192). К сожалению, по этому региону мы не располагаем археологическими материалами. Лишь произведенное в недавнее время (484) изучение и сопоставление исторических традиций позволяет предполагать, что азанде и мангбету составляли один из древних пластов населения Северного Заира. Легенды говорят о широком расселении их в бассейнах рек Уэле и Мбому, об отступлении к северу в верховья Нила (эти процессы пока не датированы), о повторном вторжении в. северные районы Заира около XVIII в. под натиском восточносуданских арабов. Некоторые данные из области истории материальной культуры могут служить свидетельством древних корней расселения азанде на территории Заира и их влияния на банту. Так, во всем Заире только азанде и баку- ба владели таким оружием, как метательные ножи, совершенно идентичные по форме и боевым качествам.
Таким образом, археологические и этнографические материалы говорят о том, что задолго до нового времени территория Заира была заселена земледельцами-банту и (с большой долей вероятности) земледельческими народами центральносуданской и восточносуданской группы. Изучение их истории требует от исследователя прежде всего анализа трех основных проблем: уровня развития производительных сил, уровня развития общест-
2*
19


uni пых отношений, организационных форм, которые складывали г i ( но мере развития общества. Рассмотрение этих проблем предваряет в настоящей работе характеристику исторических событий на -протяжении XVII—XIX вв.
Как правило, народы, населяющие Заир, принадлежат к числу бесписьменных. Изучение европейцами всего региона началось только со второй половины XIX в., т. е. в тот период, когда хозяйство всех без исключения народов бассейна Конго было разрушено или деформировано работорговлей и колониальными войнами. Не менее отрицательно было влияние этих факторов и на общественные отношения. Лишь два народа — балунда (Юго- Западная Шаба) и баконго (низовья р. Конго) сохранили источники, позволяющие провести анализ изменений уровня развития производительных сил и общественных отношений. По региону балунда источники охватывают период с середины XVIII до конца XIX в. По региону баконго в нашем распоряжении — источники с конца XV в.
При таком характере источниковедческой базы единственной возможной формой изучения первых двух проблем является анализ уровня развития народов к концу XIX в. с учетом (когда это возможно) более ранних материалов. При построении разделов, посвященных производительным силам и общественным отношениям, мы начнем с изучения народов, не вышедших за пределы доклассового общества, а затем -перейдем к народам с более развитым социальным расслоением. Эта методика не учитывает территориальной близости народов, но дает возможность сравнения последовательных форм развития.
По разделу, посвященному политической истории народов Заира, исследователь помимо обширной документации середины XIX — начала XX в. имеет материалы исторических традиций. А это дает возможность проследить во времени цепь событий, -связывающих близлежащие или родственные по происхождению народы. Следует отметить, однако, что источники по доколониальной истории дают возможность установить лишь последовательность событий (т. е. относительную хронологию), редко позволяют назвать точные даты (исключая, пожалуй, только историю баконго).
Эти замечания необходимы для правильного понимания структурных особенностей последующих разделов.
Уровень развития производительных сил и товарно-денежных отношений в новое время
Общеизвестно отрицательное влияние экваториального леса на уровень развития производительных сил. А значительную часть территории Заира занимают заболоченные джунгли. Многие небольшие народы этого региона — пришельцы из других мест. На протяжении веков работорговли лес служил убежищем
20


людям, бежавшим подальше от побережья Атлантики и Индийского океана. Здесь, в дебрях леса, в трудной борьбе за сущест- ионапие, беглецы и их потомки теряли многие навыки и знания, которыми обладали раньше.
Древнее население экваториального леса состояло из различных групп пигмеев. Они занимались в основном собирательством и охотой, используя копье и лук с деревянными стрелами. Н конце XIX в. им были известны железные наконечники на стрелах и копьях. Их получали, как и продукты земледелия, от соседей-земледельцев в обмен на дичь [394, с. 108—121}. Развитие классовых отношений у банту Центрального Межозерья затронуло и некоторые группы пигмеев. Так, у баньяруанда и ба- рунди, живших в XIX в. в условиях раннеклассового общества, пигмеи составляли низшую касту. В их обязанности входили подготовка тела умершего к погребению и занятие гончарством. В государстве бакуба были оседлые пигмеи-земледельцы.
Весь остальной Заир представлял собой земледельческую страну. При большом разнообразии сельскохозяйственных культур, региональных особенностей земледелия здесь существовали общие черты, характерные для данного хозяйственно-культурного комплекса.
Главной сферой хозяйственной деятельности было тропическое земледелие в форме подсечно-огневой переложной системы с мотыгой в качестве основного орудия производства. Соблюдалось строгое разделение труда между мужчинами и женщинами. В функции мужчин входили расчистка и подъем целины, женщины обязаны были выполнять все остальные работы. Климатические условия и химический состав почв исключали возможность глубокой вспашки, а распространение мухи цеце мешало держать тягловый скот. В результате народы Заира не знали ни сохи, ни плуга. В зависимости от особенностей почвенного покрова в том или ином районе менялась форма мотыги. Те же особенности почвенного покрова и подбор сельскохозяйственных культур, быстро истощающих плодородие (маниока) или восстанавливающих его (бобовые), определяли длительность обработки участка и длительность залежи. Всюду обработке земли предшествовало сжигание древесно-травяного покрова.
Животноводство играло второстепенную роль даже в тех районах, где в XV—XVI вв. имелся крупный рогатый скот (низовья Конго). Во внутренних областях занимались преимущественно птицеводством, разведением свиней, коз, а иногда овец.
Ремесла находились на довольно высоком уровне развития, но процесс их отделения от земледелия еще не был завершен. В наиболее развитых областях мастерство ремесленника, работавшего с самым простейшим инструментом, ставило ремесло в один ряд с художественными промыслами, близкими искусству. Мастер выполнял сам все этапы работы—от добычи сырья до окончательного оформления готового изделия. Работал он почти
21


itrci i;i дли удовлетворения потребностей внутреннего и внешнего рынка, л'н-е на заказ, как это было в Европе. Отсутствие специализации внутри отрасли сочеталось со сравнительно узкой территориальной специализацией в пределах больших государств (или этнических массивов), что стимулировало развитие внутренней торговли. А специализация всего государства (или этнического массива) в какой-либо из отраслей ремесла, изделиями которого снабжался «внешний рынок», приводила к развитию торговли на дальние расстояния.
Многочисленные продукты сельскохозяйственного производства и многие изделия ремесел служили предметами торговли на внутреннем рынке. Торговля на дальние расстояния до проникновения европейцев обеспечивала потребности в ремесленных изделиях, сырье (слоновая кость, металлы, дорогая древесина) и в таком специфическом для Экваториальной Африки товаре, как порошок красного дерева (нгула). С проникновением европейцев постепенно основой торговли на дальние расстояния становится работорговля. При всем своеобразии организации торговли Bi разных регионах важно подчеркнуть, что в XVII— XVIII вв. повсюду в государствах Заира выделяется прослойка людей, занимающихся торговлей.
Многие народы, не создавшие государственности, примерно с
XVIII в. также были втянуты в процессы развития внутренней и внешней торговли, что вызывало не только различные региональные формы специализации хозяйственной деятельности, но нередко превращало такое древнее занятие, как охота, в промысел, работающий на внешний рынок.
Таким образом, в этом регионе Экваториальной Африки развитие производительных сил и товарно-денежных отношений шло сложными, противоречивыми путями, подчас несопоставимыми с европейскими стандартами.
Рассмотрим особенности хозяйства различных культурно-исторических зон Заира.
Основным занятием народов Северного Заира (азанде, манг- бету и др.) было тропическое земледелие с обширным ассортиментом культур. Русский путешественник В. В. Юнкер, посетивший бассейны Верхнего Нила и Уэле в конце XIX в., писал, что главную роль в хозяйстве местных народов играли зерновые (просо, сорго, кукуруза), а также различные виды пальм (особенно масличная пальма) и бананов. Кроме того, здесь разводили корне- и клубнеплоды (ямс, батат, маниока), огородные культуры (тыква, бобовые) [267, с. 198 и ел.} Изредка встречались участки, засаженные табаком. Юнкер неоднократно подчеркивает, что в основе хозяйства этих народов лежало именно земледелие, а не охота (как было принято считать в конце
XIX в.). Охотничья добыча была редким дополнением к растительному рациону. Коз и овец не разводили [267, с. 200, 244]. Домашняя птица служила признаком богатства и на убой шла
22


по большим праздникам. Одним из блюд местных жителей было кушанье из термитов, которых добывали путем собирательства, как и пчелиный мед. Рыболовство было распространено повсюду, но у некоторых небольших народов (дай, эмбата в бассейне Узле) ловля рыбы и изготовление лодок для промысла являлись основным занятием {267, с. 259}. Продукты земледелия они получали путем меновой торговли.
Судя по материалам конца XIX в., у народов этого региона процесс отделения ремесла от земледелия только начинался. Ткачества не существовало. Одежду, притом самой примитивной формы, делали из материи, полученной путем обработки луба деревьев («древесный фетр»). Плетение, гончарство, резьба по дереву и слоновой кости — таковы были домашние промыслы [267, с. 216, 227, 252—253). Лишь обработка металлов, изготовление земледельческих орудий и оружия находились в руках специалистов, передававших свои навыки по наследству от отца к сыну. Одной из форм оружия были метательные ножи азан- де [267, с. 94].
Юнкер обратил внимание на то, что наиболее развитым народом были мангбету. Рисуя их быт, он особенно отмечал отлично сделанные объемистые речные лодки. Вершиной мастерства мангбету были работы по металлу. Помимо изготовления сельскохозяйственного и бытового инвентаря мангбету прославились выработкой боевого оружия — наконечников копий и стрел, ножей, в том числе трумбаши (ножи, изогнутые в виде серпа). Медь употреблялась только для изготовления украшений (ее привозили торговцы из Хартума) [267, с. 252—254; 396, с. 411—447).
В книге Юнкера нет упоминаний о рынках, денежных единицах. Если и идет речь о торговле, то только о меновой с соседними народами и с хартумскими купцами.
Малые народы — банту экваториального леса отличал более низкий уровень земледелия, более бедный ассортимент сельскохозяйственных культур. У них почти не было зерновых (одна кукуруза), а в основе хозяйства лежали корне- и клубнеплоды (маниока, ямс, батат). В большой излучине Конго народы мон- го разводили коз (на востоке региона — коз и овец), кур (в некоторых областях — кур и уток). У всех малых народов банту экваториального леса в гораздо большей степени, чем у их северных соседей, сохранялись собирательство и охота. Крупный бельгийский колониальный чиновник и этнограф Ван дер Кер- кен, характеризуя в целом хозяйство монго, пишет, что они были одновременно собирателями, охотниками, рыболовами и земледельцами. В бою и на охоте наряду с различными видами ножей и кинжалов, дротиками, луком со стрелами и копьями с железными наконечниками применялось такое древнее оружие, как деревянная палица [552, с. 93—94]. Кузнечное дело, плетение, ткачество носили характер домашних промыслов.
23


В наиболее тяжелых условиях жили малые народы банту, населявшие междуречье Конго-Касаи, а также берега озер Тумба и Маи-Ндомбе. Бедные, неплодородные почвы исключали возможность высокого развития земледелия. Уделом народов этого региона были зачаточные формы земледелия, рыболовство, охота и собирательство.
У бакомо, живущих в междуречье Луалабы—Линди, охота, являвшаяся основным занятием, приобрела характер товарного промысла. Для повседневной охоты на различных животных, от антилопы до питона, пользовались луком и стрелами; обезьян: и грызунов ловили сетями и различными ловушками. Но главным объектом охоты были .слоны. Их били тяжелым копьем с массивным железным наконечником. Бакомо, отправлявшегося в лес на долгие дни и недели, сопровождала жена, несущая продукты и утварь для приготовления еды. Бакомо приобрели славу лучших охотников бассейна Конго. Именно они поставляли добрую половину слоновой кости торговцам с восточного побережья, а в XIX в. платили арабо-суахилийцам подати слоновой костью (508, с. 55—68].
Бакомо занимались и земледелием. Близ своих маленьких деревень, постоянно менявших место, они сажали бананы, ямс и различные овощи [508, с. 24, 52—55]. В то же время на территории их расселения, богатой выходами железной руды, складывалась наследственная профессия мастеров горнорудного дела. По-видимому, объем кузнечных работ ограничивался рамками непосредственных потребностей в оружии и орудиях труда, но железом (как сырьем) бакомо снабжали все соседние народы. Огонь «плавильных печей горел день и ночь»,— пишет бельгийский исследователь ван Гелюве [508, с. 51], собравший материалы о бакомо в архивных рукописях. Кроме плавки железа бакомо знали плетение (занятие мужчин), гончарство (занятие женщин), резьбу по дереву, перенятую у арабо-суахилийцев [508, с. 48}. Денежной единицей служили мокати — нанизанные на веревку длиной в. руку («локоть») раковины улитки [508, с. 69],
Бабира, жившие частью в лесах, частью в саванне на северо- востоке, являли собой яркий пример влияния природной среды на уровень производительных сил.
Бабира, лесные земледельцы, селились в небольших деревеньках, рассеянных по лесу на большом расстоянии друг от друга. Для их хозяйственного уклада было характерно тесное сосуществование с пигмеями, от которых они получали дичь и слоновую кость в обмен на бананы и некоторые другие продукты земледелия. Первые плоды урожая деревня подносила пиг- меям-бамбути и своему вождю [548, с. 13; 508, с. 52—55]. Как и бакомо, бабира издавна сбывали слоновую кость торговцам с восточного побережья. Скотоводства лесные бабира почти не знали. Им не было известно ткачество, хотя каждая семья зани¬
24


малась плетением. Каждая деревня имела своих резчиков по дерену (изготовление тамтамов и лодок), женщину-гончара, кузнеца, работавшего на покупном сырье. За работу эти специалисты-ремесленники получали плату от односельчан [548, с. 14; /)08, с. 50).
Бабира равнины также занимались земледелием. Они культивировали помимо бананов (главная культура) сорго, кукурузу, маниоку, батат, рис, арахис, тыкву и сахарный тростник. На каждом поле, выделенном вождем, был участок, засаженный табаком [337, с. 389; 295, с. 334). Таким образом, при методах земледелия, аналогичных методам других малых народов, хозяйство степных бабира отличал довольно богатый ассортимент культур. Кроме того, они разводили крупный рогатый скот [337, с. 385). Охотой степные бабира почти не занимались; работы по дереву, кузнечное дело и гончарство были развиты слабо, а торговля не выходила за пределы меновой (продукты земледелия и коз меняли на гончарные изделия, различный инвентарь, морские раковиньнкаури и соль) [508, с. 53—55; 295, с. 347; 337, с. 384—390).
Итак, жизнь в изолированных и далеких одна от другой деревнях привела к тому, что у лесных бабира выделился ряд домашних промыслов, которые превратились в наследственные ремесла (гончарство и кузнечные работы), а разделение хозяйственных функций с пигмеями-бамбути привело к почти полному исчезновению охоты. В то же время у их степных сородичей высокий (для Экваториальной Африки) уровень развития земледелия и животноводства сочетался с полным (или почти полным) исчезновением наиболее важных домашних промыслов. При этом торговля, в результате которой они получали необходимые ремесленные поделки, носила примитивный характер.
Примерно такие же процессы были свойственны и другим народам, часть которых жила в. лесу, часть — в саванне (бате- тела).
Материалы конца XIX — начала XX в. дают право говорить, что ни один из народов лесной полосы и смежной с нею области парковой саванны по уровню развития производительных сил не подошел к тому 'порогу, за которым становится возможным производство прибавочного продукта и выделение на этой основе групп, имеющих различный общественный статус.
Значительно более развиты были народы внутренних областей Заира, создавшие государственность в доколониальный период.
Первые известия о балунда, населявших верховья р. Буши- мае, принес португальский работорговец и разведчик Лейтану (Лейтау), побывавший в середине XVIII в. в государстве Имбан- гала на р. Кванго. Через него до нас дошли довольно фрагментарные сведения о правителе балунда как о самом могущественном из всех владык Экваториальной Африки, об оружии и
25


одежде ном поп балунда, об огромной роли государства Лунда в работорговле. Вооружение воина состояло из тяжелого (ударного) копья и метательного копья с металлическим наконечником. В середине XVIII в. балунда, не в пример своим соседям, еще не использовали лук и стрелы в качестве боевого оружия. А огнестрельное оружие они с презрением отвергали, полагаясь на свою силу, отвагу, мужество [334, с. 3—30].
Наиболее полное описание материальной культуры балунда сделал в конце XIX в. участник португальской экспедиции Диаш ди Карвалью. Оно свидетельствует о том, что в. это время балунда уже знали многие виды домашних промыслов — ткачество, плетение, металлургию, работы по дереву, гончарство. Все путешественники, побывавшие в областях расселения балунда начиная с середины XVIII в., отмечали огромную роль охоты в жизни населения. Но одновременно бросались в глаза бедность форм сельскохозяйственного инвентаря, большое разнообразие вариантов оружия, в том числе и деревянного [285, с. 311—314]. Судя по материалам XIX в., одним из главных видов оружия был лук, но часто охотники и воины пользовались деревянными стрелами без металлического наконечника [285, с. 311—314]. В XIX в. получило распространение огнестрельное оружие [285, с. 307—310].
По описаниям Карвалью трудно судить, как далеко зашел процесс отделения ремесла от земледелия. Последнее у балунда было почти такое же, как у народов лесной зоны: ограниченный ассортимент сельскохозяйственных культур, частое перемещение деревень в: связи с быстрым истощением обрабатываемой земли, почти полное отсутствие домашних животных. Для обработки земли балунда пользовались небольшой двуручной мотыгой, позволявшей проводить правильные борозды [285, с. 311].
Материалов о рынках, торговле, денежных единицах в стране балунда почти нет в источниках, но на протяжении полутора веков все европейцы писали об участии знати балунда в работорговле сначала через государства-посредники Касанжи (Им- бангала) и Казембе, а с середины XIX в.— непосредственно с работорговцами-португальцами [285, с. 554]. В страну балунда прибывали за рабами (а также за слоновой костью) караваны африканцев-посредников и португальских мулатов-помбейруш (1285, с. 697—700}. По-видимому, именно работорговля и доходы от нее стимулировали процессы социального расслоения. А набеги ради захвата пленных способствовали созданию сильной военной организации, которая легла в основу становления институтов государственной власти.
Балуба, жившие в Шабе, и ряд родственных им народов ушли еще дальше по пути развития производительных сил. Наиболее ранние сведения об основателях государства Луба—басон- ге (верховья р. Касаи — средняя Луалаба) были получены от немецкого путешественника Виссмана, который впервые побы-
26


ii;ui и этих краях в начале 80-х годов XIX в. Он писал о цветущем облике страны басонге, о повсеместном распространении мелкого рогатого скота, об обилии свиней и домашней птицы, а также о высоком уровне земледелия и большом ассортименте земледельческих культур (пальма-рафия, масличная пальма, ананасы, табак, маниока, батат, кукуруза и многое другое) [349, е. 124—139, 149—151]. Позднее, в 90-х годах, Гийен сообщал об одной особенности, отличающей хозяйство басонге: мужчины принимали здесь участие во всех сельскохозяйственных работах, кроме сбора урожая, которым занимались женщины [303, с. 92; см. также 665, с. 212]. Виссман в статьях и книгах о первом путешествии дает обильные материалы о развитии самых различных ремесел, отмечая тонкость и изящество всех ремесленных изделий [349, с. 123—124; 157 и др.}. Особенно его удивили поселения, имевшие 15—20 тыс. жителей каждое, с чистыми и широкими улицами, высокими и красивыми строениями [349, с. 123—• 156; 681, с. 92 и сл.) (во время .своего второго путешествия Виссман обнаружил, что эти деревни были разрушены, а вся страна пришла в запустение ввиду набегов работорговцев [351]).
Басонге были отличными земледельцами и ремесленниками с высоким уровнем отделения ремесла от земледелия. Широкое распространение получило ткачество, которое было повседневным занятием мужчин в каждом доме. Бельгийский ученый Оверберг, собиравший материалы о басонге не только в опубликованных работах, но и в архивах, писал о существовании деревень, жители которых занимались только гончарством [349, с. 124, 144; 665, с. 221]. В некоторых деревнях были основаны настоящие мастерские, поставлявшие ткани арабо-суахилийцам, обосновавшимся в XIX в. на востоке страны, в области Маниема [665, с. 217—218]. Особым мастерством отличались изделия из меди и железа [349, с. 156; 665, с. 151—156, 224]. Не в пример ба- лунда, весь рабочий инвентарь и оружие басонге делали из металлов (соответственно лишь с деревянной рукояткой или древком) [665, с. 201].
От басонге балуба переняли ремесленное мастерство, правда менее совершенное. У балуба существовала одна отрасль ремесла, которую можно считать отделившейся от земледелия и в которой они обогнали остальные народы Заира. Речь идет о металлургии железа и меди. Слитками этих металлов, различными изделиями из них, медными «деньгами» они снабжали все народы внутренних районов бассейна Конго. На востоке Шабы население издавна занималось выделкой небольших медных «крестов» (ханда) —денег, расходившихся далеко за пределы страны балуба. Развитие металлургии обеспечивалось обилием полезных ископаемых с выходом руды на поверхность. У балуба, по-видимому, со времен глубокой древности сложились центры металлургии, прежде всего на юге Шабы, где созданное в конце XIX в. государство Мсири широко использовало труд их масте-
27


Плавильная печь с орнаментом, символизирующим «рождение» металла
ров ('Правда, в государстве Мсири изготовлялись изделия, которые ранее балуба не делали: например, медная проволока и украшения из нее — браслеты в виде спиралей).
Судя по материалам конца XIX в., глубина рудников нередко составляла 30—35 м (в среднем около 10—16 м). В глубокие рудники спускались по стволам деревьев с насечками («ступенями»), от одних площадок к другим, на которые эти стволы опирались.
В середине мая после уборки урожая начиналась подготовка к добыче руды: чинили корзины, готовили продукты. После торжественных обрядов с обращением к духам предков жители деревенской общины отправлялись к рудникам, дома оставались
28


только сторожа. Около рудника строили временные жилища, принимались добывать руду, заготовляли древесный уголь.
В середине августа начинали плавить медь. На большей части территории Шабы существовали постоянные плавильные мочи (иногда в качестве печей использовали термитники) конусообразной формы с диаметром основания от 0,3 до 1,5 м, высотой от 0,8 до 3 м. Через одно-два отверстия засыпали слоями руду и древесный уголь; через эти же отверстия «чашечными мехами» поддерживался постоянный ток воздуха. В отверстие, сделанное у основания печи, через 8—12 часов после начала плавки поступали куски спекшегося металла и шлака. Работы, связанные с плавкой, продолжались полтора-два месяца [528, с. 370—400; 457, с. 223—225].
Кузнецы-балуба умели делать не только различные рабочие орудия, но и украшения (браслеты, шпильки для волос), оружие. Парадное оружие богато орнаментировали и инкрустировали. Металлургия в конце XIX в. представляла собой наследственное, «родовое» ремесло. И здесь, как у басонте, складывалась порайонная специализация деревень на металлургии, гончарстве и т. д.
В Шабе конца XIX в. (более ранними сведениями мы не располагаем) не существовало постоянных .или периодически работающих деревенских рынков. Обмен здесь вели вооруженные торговцы, своего рода коробейники. Миссионер Колль, которому принадлежит наиболее ранняя работа о балуба, рассказывает, что в XIX в. торговцы собирались в небольшие отряды, так как на дорогах было неспокойно ввиду набегов занзибарских арабов и начала европейских колониальных захватов. Колль обращал внимание на отличное состояние дорог (полтора-два метра шириной), связывавших крупные населенные пункты [457, с. 790].
Шаба вела оживленную внешнюю торговлю. Соседей она снабжала металлом, отчасти — солью [281, с. 234]. Современный бельгийский историк и этнограф Вансина полагает, что многие страны Межозерья и Восточной Африки пользовались медью Шабы [673, с. 387]. Внешняя торговля была привилегией высшей знати балуба, которая с XVII в. все более ориентировалась на вывоз рабов.
В стране балуба не сложился единый денежный эквивалент. Роль денег играли рабы, бисер, слоновая кость, но главной их формой здесь издавна были различные медные изделия: массивные кресты (весом 12, 25 и даже 50 кг), небольшие «мальтийские кресты», браслеты из проволоки (митага), слитки около 3 кг весом (милополо) [528, с. 373 и сл.]. В XIX в. существовали твердые соотношения в стоимости этих изделий, использовавшихся только в качестве денег [528, с. 373 и сл.; 457, с. 137]. Наиболее распространенной формой денежного эквивалента в Шабе и соседних странах были ханда, которые известный анг-
29


n I til гк и ii путешественник Д. Ливингстон видел в южных районах Лунда в середине XIX в., за сотни километров от места производства (.'ИГ), с. 362].
Нще одно государство внутренних областей Заира—Куба,— сложившееся в XVI в., в силу географического положения -первоначально оставалось вне пределов главных работорговых дорог. По преданиям, быстрое развитие земледелия и расширение набора сельскохозяйственных культур началось здесь в первой половине XVII в. Бакуба, у которых наиболее древней культурой было просо, научились возделывать кукурузу, сахарный тростник, табак и маниоку. Была освоена также культура арахиса. В западных областях возделывали орехи кола. Кроме того, сажали бананы, ананасы и четыре вида пальм ['270, с. 68—90; 339, с. 131—153]. Из домашних животных в междуречье Касаи — Санкуру разводили коз, охотничьих собак, кур. Разведение овец, как пишут первые наблюдатели, было привилегией правящей верхушки [339, с. 150—151]. Охота и рыболов-ство играли второстепенную роль; правда, копченая рыба была одним из наиболее ходовых товаров в рыночной торговле.
Материалы, относящиеся к концу XIX — началу XX в., свидетельствуют о высоком уровне ремесла, которое полностью отделилось от земледелия. В результате сложилась узкая специализация ремесленников, выделились наследственные ремесленные корпорации. Вансина пишет: «Специализация является характерной и наиболее удивительной чертой цивилизации бакуба. Это относится также и к экономике; скульпторы по дереву, специалисты по плетению, ткачи, каменотесы, мастера по изготовлению веревок, кузнецы, рыбаки, охотники, строители лодок, мастера по обработке меди, по изготовлению циновок, пальмового масла, соли, певцы, танцовщики, музыканты — все являются специалистами, все организованы в корпорации, имеющие представителей в Большом совете» [676, с. 16].
Важную роль в хозяйстве бакуба играло ткачество, которым занимались мужчины, подчас очень искусные мастера, использовавшие вертикальный станок. Венгерский путешественник и этнограф начала XX в. Тордаи и другие авторы называют четыре сорта тканей из волокон пальмы-рафия, среди них так называемый бархат Касаи и различные многоцветные ткани (с черными рисунками на красном фоне, с красно-желтыми — на черном и т. п.). Бушонго — центральная этнографическая группа бакуба — получили от своих соседей прозвище «бамбала» («люди тканей») [339, с. 55—56, 180—191; 350, с. 246]. Английский путешественник Бейтмен в конце XIX в. писал: «Изобретательность в узорах, красота их, тщательность исполнения тканей бакуба не уступают мануфактуре самых цивилизованных наций» [270, с. 174].
Не менее искусны были бакуба в плетении корзин различной формы, циновок и других предметов [339, с. 181—183]. Из
30


окрашенного тростника и волокон пальмы плели стены домов прямоугольной формы с одной или двумя комнатами и двускатной крышей. Стены украшал орнамент, причем в деревнях каждый дом имел особый орнамент, особое сочетание цветных узоров [339, с. 180; 349, с. 254].
Бакуба были также известны как умелые металлурги. Они добывали железную руду, плавили ее, а из слитков ковали инвентарь, боевые и парадные мечи, кольца, булавки, ножи [339, с. 193—202]. Медь, поступавшую из Катанги, ценили очень высоко и употребляли только для орнаментации парадного оружия (инкрустация по железу). В древности бакуба делали метательные ножи (шонго) с тремя короткими обоюдоострыми клинками. Форма ножа нам известна по рисунку, который выполнил по просьбе Тордаи один из последних правителей бакуба [339, с. 37, 200—20Ц
Наконец, главное, что выделяло бакуба,— искусство резьбы по дереву. Помимо предметов бытового назначения, как правило богато орнаментированных, скульпторы-резчики создали из полированного дерева 17 портретных изображений правителей государства. Наиболее известна полуметровая скульптура правителя XVII в. Шьяама (Шамба Болонгонго), хранящаяся в Британском музее {613, с. 54—58].
Бакуба закупали гончарные изделия на севере, медь и изделия из нее — на юго-востоке. Все рынки были расположены на границах государства. Торговцам, прибывавшим с Атлантического побережья, из страны бапенде, из Шабы и других районов, запрещалось пересекать границу государства. Одной из характерных черт внешней торговли стал отказ покупать европейские товары. В качестве денег использовали различные предметы: раковины-каури, ханда, куски ткани [339, с. 92—94]. Оживленной торговлей внутри страны занимались женщины. Рынки обычно работали раз в три дня, но в столице рынок работал ежедневно [350, с. 252]. Достижения в экономике позволяют считать бакуба одним из народов Экваториальной Африки, далеко обогнавшим своих соседей.
В основе становления государства Конго лежал достаточно высокий уровень развития производительных сил, едва ли уступавший в чем-либо странам Европы и Азии в раннем средневековье. Источники XV—XVI вв. рисуют Конго как страну, в которой выращивались разнообразные земледельческие культуры. Большое значение имели бобовые (арахис и т. д.), восстанавливавшие плодородие почв, что, возможно, использовалось для введения элементов севооборота. Распространение масличной пальмы, плодоносящей нередко до 100 лет, вело к стабильности поселений. Земледелие сочеталось со скотоводством (крупный рогатый скот) и птицеводством.
Интенсивно шел процесс отделения ремесла от земледелия; в крупных населенных пунктах возникали родовые ремесленные
31


Кузнецы-маннганья (середина XIX в.)
корпорации [388, с. 151—159]. Наследственный характер приобрели все мужские ремесла: кузнечное (добыча руды, плавка и обработка металла), ювелирное дело, работы по дереву (от изготовления утвари до постройки своеобразных плотов с парусом, на которых плавали в океане), изготовление высоко ценившихся тканей тонкой работы. В XVI—XVII вв. некоторые женски^, промыслы, например гончарство, также начали приобретать наследственный характер.
В стране баконго сложилась порайонная специализация ремесел. Так, производство железа и кузнечное дело были сосредоточены в первую очередь в провинции Нсунди, а также в столичной провинции Мпемба. Крупным центром металлургии бы¬
32


л а столица Мбанза-Конго [327, с. 36; 296, с. 348]. Здесь был центр ювелирного мастерства, изготовлялись украшения из меди и бронзы [296, с. 348), художественные деревянные изделия. И прибрежных провинциях делали лодки-однодеревки и океанские илоты. Прочные и легкие ткани для парусов поставляли восточные и северо-восточные районы, на сотни километров удаленные от побережья. В этих же районах было сосредоточено производство дорогих тканей. Португальский купец Лопиш (80-е годы XVI в.) одни из них сравнивает с итальянским Дамаском, другие — с парчой, более дорогой, чем итальянская (327, с. 59]. Другой португалец, Педру Сардинья (начало XVII в..), пишет, что одним из главных центров производства тканей была провинция Мбатта. Он же сообщает, что местные ткани пользуются большим спросом у португальцев в Луанде [276, т. VI, док. 15, с. 5!2—53].
Местное кузнечное ремесло было одним из древнейших в Тропической Африке. По словам знатока африканской металлургии Брайен Фейген, «доевропейские специалисты по обработке железа в Центральной Африке достигли высокого уровня мастерства, кульминационная точка которого — производство прекрасных церемониальных предметов и инструментов — указывает, что это мастерство было заимствовано в Конго и испытало его влияние. Многие предметы, особенно мотыги, вывозили на огромные расстояния» [504, с. 206].
Высокий уровень сельскохозяйственного производства, порайонная специализация ремесла способствовали развитию торговли. Рынки, функционировавшие поочередно в разные дни четырехдневной недели, связывали группы деревень в радиусе 5— 6 км. Торговля во всех центральных, наиболее развитых провинциях еще в средние века утратила меновой характер. В качестве денежного эквивалента служили мелкие морские рако- вины-нзимбу, близкие по форме каури Западной и Восточной Африки. Сбор нзимбу на побережье Атлантики, особенно на о-ве Луанда, был главной повинностью женской части населения этого района. Должностные лица следили за сбором, сортировкой и упаковкой нзимбу в специальные мешочки, содержавшие определенное число раковин [327, с. 10; 276, т. III, док. 21, с. 136; т. IV, док. 132, с. 535—538; т. V, док. 234, с. 609; док. 30, с. 106; т. VI, док. 15, с. 54; 296, с. 367]. Эти мешочки (фунда— 1 тыс. шт., луфуку — 10 тыс., кофу —20 тыс.) служили деньгами, ими выплачивались налоги, они шли на содержание европейскому духовенству [300, док. 1, с. 377; 276, т. VI, док. 76, с. 231; 293, док. 112,0.391—395].
Ж. Кювелье, анализируя материалы с 1575 до 1787 г., приходит к выводу о постепенном падении стоимости нзимбу. Если в начале XVI в. (правление Аффонсу I) кофу оценивалось в 33— 50 португальских крузадуш, то в начале XVII в.—4—7,5 кру- задуш, а в конце того же века—в 2 крузадуш [473, с. 308—310).
3 Зак. 355
33


Резкое падение стоимости нзимбу отмечено в. начале XVII в. в связи с массовым ввозом португальцами раковин-нзимбу из Бразилии. Запрещение ввоза и использования каури [275, т. VI, док. 123, с. 383] не исправило положения. Дартвелл, автор работы о роли нзимбу, называет каури «фальшивой монетой» государства Конго и пишет, что упадок власти местных правителей вел к тому, что запрет на ввоз каури фактически не соблюдался (474, с. 200—202, 224].
Употребление нзимбу в качестве денежного эквивалента было распространено почти во всех провинциях государства Конго, в Анголе, в глубинных районах бассейна Конго; в междуречье Конго — Касаи и в междуречье Касаи — Санкуру, населенном бакуба [474, с. 119; 339, с. 93; 657, с. 157—193]. В отдаленных от океана провинциях Конго наряду с нзимбу роль денег выполняли, хотя и в меньшей степени, куски ткани (макута) определенной выработки [296, с. 327—328; 324, док. CLXVIII, с. 270—'271; 292, док. 8, с. 47; 300, док. 1, с. 377].
Привезенные португальцами золотые и серебряные монеты практически не имели хождения до середины XVII в. Еще в конце XVI в. Абреу ди Бриту, один из португальских резидентов, писал: «И эти нзимбу имеют такую ценность в королевстве, что когда я... намеревался послать в Конго... золотые деньги на расходы по работорговле, эти деньги были отвергнуты продавцами, заявившими, что их истинные деньги и золото — нзимбу из Луанды» [276, т. IV, док. 131, с. 538]. Распад государства Конго (начало XVIII в.), которому предшествовало резкое падение стоимости нзимбу, привел к упадку денежного обращения, к росту меновой торговли. Префект католической миссии в Конго Гиацинт да Болонья, перечисляя различные виды денег, писал в середине XVIII в..: «Тем не менее самая большая торговля заключается в обмене одной вещи на другую: бобов— на табак, проса— на соль, фруктов — на пальмовое вино и т. д.» [333, с. 86].
Конто вело торговлю на дальние расстояния с соседями, с глубинными районами. Упадок государства Конго позволил европейцам воспользоваться старинными торговыми путями для доставки к океану рабов, слоновой кости и дорогих пород дерева,
Вторжение европейцев, развязанные ими войны и работорговля поставили местное хозяйство в тяжелое положение. Непрерывно убывала численность населения. Сокращались посевные площади, ассортимент земледельческих культур. С середины XVIII в. основной культурой стала маниока. Почти полностью исчезло ремесленное производство, зачахла внутренняя и внешняя торговля (см. подробнее [389, с. 32—42J).
Таким образом, представляется бесспорным тот факт, что по крайней мере в трех областях бассейна Конго, населенных ба- конго (XIII—XVI вв.), бакуба (XVII—XVIII вв.), балуба и ба-
34


I omit (XVI—XVIII вв.), развитие производительных сил в доколониальный период привело к значительной социальной дифференциации.
Социальные отношения, становление
раннеклассового общества и государства
В XVII—XIX вв. народы Заира находились на различных уровнях социального развития. Наиболее значительная группа их жила в условиях родо-племенного общества. У некоторых народов интенсивные процессы социально-экономического развитии привели к созданию раннеклассовой государственности. Для ппродов! низовьев р. Конго XVII—начало XVIII в. стали периодом распада древних государств.
Народы, сохранившие к концу XIX в. доклассовые отношения. Бакомо— охотники на слонов Восточного Заира — один из народов, стоявших на нижней ступени развития в предколониальном Заире. К началу XX в. он был разделен на 81 матрилинейный экзогамный род [508, с. 13—19], каждый из которых возглавляли старейшина и совет старейшин. »ти родовые власти имели сакральные функции. Число родов, кратное трем, позволяет предполагать, что у них существовал трехродовой союз, который связывал брачными узами группы родов, объединяя их в «племя»; но никаких сведений о реальном существовании такого «племени» не сохранили самые ранние тексты. В то же время в жизни бакомо большую роль играли организации на территориальной основе — деревенская община и составляющие ее большие семьи.
Деревенская община выступала как единое целое перед лицом других общин. Большая семья, состоявшая из 20—30 человек, включала близких сородичей двух-трех поколений и жен, принадлежавших к иному роду. Во главе ее стоял старейшина — мужчина, старший в роде матери. У бакомо значительное развитие получила полигамия (в среднем у каждого мужчины-охотника было не меньше десяти жен). Старейшины больших семей составляли совет деревенской общины, решавший все спорные дела односельчан и выполнявший судебные функции ([508, с. 126]. Нет достоверных свидетельств о существовании лица, облеченного властью и возглавлявшего этот коллективный орган. О подобном «вожде» общины бакомо говорит только Мэл- лер, а работа его носит крайне тенденциозный характер. По-видимому, за «старейшин» он принимал (или ему выдавали информаторы) должностных лиц, назначенных в период существования арабо-суахилийского государства Типпо-Типа.
Население деревни делилось на несколько возрастных групп. Привилегированным слоем были старейшины и наиболее мужественные охотники [508, с. 116—122]. На существование «охот-
3*
35


ничьих прав» (права охоты) в пределах определенной территории указывает один обычай: жители деревни, близ которой был убит слон, получали от охотника из другой общины слоновый клык и часть туши животного [508, с. 56]. Бакомо была неизвестна эксплуатация даже в форме домашнего рабства [508, с. 123]. Однако у бакомо зафиксированы такие явления, как выделение человека (или группы людей) но признаку «состоятельности», богатства. Охота на слонов — промысел, тесно связывавший бакомо с торговцами восточноафриканского побережья. Самый храбрый был самым умелым на охоте и соответственно самым богатым. Богатство выступало в форме накопления местных типов денег и права на большое число жен. А многочисленность женского состава большой семьи, в свою очередь, увеличивала богатство охотника, создавая обилие продуктов сельского хозяйства и собирательства, часть которых шла на продажу (мед, воск и др.). При этом древнее родовое устройство, ушедшее в общественной жизни на второй план, отнюдь не препятствовало зарождению имущественного неравенства и выделению привилегированного слоя, большая часть которого не была связана с родовыми властями.
Так складывалось, казалось бы, парадоксальное положение: рудиментарные формы родовой организации (отсутствие племени и вождя — первого среди равных, коллективные права на землю, отсутствие элементарных форм дани) сосуществовали с довольно высокой степенью индивидуального присвоения продуктов охоты, земледелия и собирательства, а вместе с этим и с выделением привилегированной прослойки по таким признакам, каких родовое общество не знает и не может знать. Трудно установить, как сложилось такое общество. Одна из наиболее правомерных гипотез — утеря некогда существовавшей общеплеменной организации в процессе расселения в дебрях экваториального леса, обусловившая изоляцию отдельных общин, растворение племени (или племен) в едином этносе, сохранившем единый язык, обычаи, обрядность и сознание этнической общности, а вслед за этим — участие в торговле слоновой костью с населением восточного побережья, что стимулировало процесс «накопления ценностей».
Многие небольшие народы банту и народы центральносуданской и восточносуданской групп (мамву, балесу и др.), живущие во влажных лесах водораздела Уэле-Итури, имели черты организации, охарактеризованной нами на примере бакомо [509],
У монго и родственных им народов экваториального леса род был основой общественной структуры. Экзогамный патрилиней- ный род в известной мере сохранял локальное единство. Мужчины-сородичи вместе с семьями делились обычно на два подразделения. Каждое населяло какую-либо одну сторону деревенской улицы, совместно владело общинными угодьями (обработанные участки находились в пользовании отдельных семей).
36


Деревенская — и в то же время родовая — община выступала как объединение подразделений рода. Совет старейшин во главе ( «пождем», возглавлявшим общину, контролировал наделение к-млей, регулировал отношения с соседними общинами. За исполнение этих обязанностей члены совета получали небольшую дани натурой в форме традиционных «первинок» (т. е. подношений плодов нового урожая), части охотничьей добычи.
Роды были связаны между собой брачными отношениями. На пой основе сложились родовые союзы (система «нкита») [386]. Широкое распространение системы «нкита» позволяет говорить о существовании у этих народов племени в качестве структурного института общества. Но организационные функции были везде связаны с родом и родовыми властями.
Большая семья выступала как хозяйственный коллектив, в котором совместное производство сочеталось с раздельными правами супругов на личное имущество. Помимо сородичей и жен семья включала домашних рабов, а деревенская община — мрипущенников (лиц, потерявших связь со своим родом и получивших от старейшины общины другого рода разрешение поселиться и пользоваться землями; за это они отдавали старейшине часть урожая). Был известен также институт кабальных должников. Полигамия, как и право на эксплуатацию различных групп населения, составляла привилегию родовой верхушки.
Лишь у двух народов этого региона — болиа и нтомба имелись «вожди», объединявшие родовые общины. Бельгийский исследователь миссионер Хюльстаерт называет надстроечные институты у болиа и нтомба «племенным государством» [535, с. 46—47). По его словам, местные «вожди» получали свои политические и юридические права от старейшин с согласия народа. «Племенное государство» имело помимо «вождя» органы принуждения: полицейский и судебный аппарат [535, с. 63]. Судя по материалам Хюльстаерта, «родовые власти» постепенно» трансформировались в органы управления, стоящие над народом.
Примером народа, чья социальная структура была еще более сложной, являются баянси, жители прилегающей к лесу области саванны в низовьях Квилу. Предания баянси, как и других малых народов этой области (и ареала близ озер Тумба и Маи-Ндомбе), свидетельствуют, что в XVI—XVII вв. их предки разрозненными группами бежали из районов, расположенных неподалеку от побережья Атлантики [385, с. 14—17; 580, с. 232— 234]. Судя по имеющимся данным, баянси, осевшие на Нижней Квилу, сохранили матрилинейную родовую организацию с выборным вождем рода. Род и родовые власти регламентировали семейно-брачные отношения и осуществляли сакральные функции, организуя все торжества, связанные с культом предков. Компенсацией за эти обязанности были, например, подарки родовым властям от сородичей, вступающих в брак.
37


Параллельно родовой организации существовала и организация на территориальной основе — небольшие «княжества», правители которых 'принадлежали к одному «аристократическому» роду (580, с. 222; 385, с. 38). Права и обязанности этих правителей были тесно связаны с поземельными отношениями и судебными функциями. Только они имели право разрешить переменить место жительства ,в пределах «княжества», построить новую деревню, а в случае неповиновения — снести деревню в знак наказания. Большую роль играл институт припущенников, выплачивавших долю урожая правителю. Власть его приняла наследственный характер. Свободные общинники были обязаны строить ему жилище (одна из ранних форм отработочных повинностей), отдавать строго ретламентированную дань с охоты. Он же получал подарки от конфликтующих сторон в суде (385, с. 35—38]. Власть правителя опиралась на совет (из старейшин деревень, составлявших «княжество») и группу воинов, выполнявших обязанности «полицейских-осведомителей» [385, с. 27— 28].
Таким образом, функции и сфера деятельности родовых и территориальных властей были строго разграничены. Материалы о социальных отношениях у баянси свидетельствуют о далеко зашедшем процессе выделения родовой знати. При отсутствии объединения всего народа под властью правителя («вождя») и большой сегментации территориальных единиц всеми ими правили представители «знатного рода», пользовавшиеся значительной властью и правом на отчуждение продуктов труда и самого труда простых общинников.
Следующей ступенью процесса зарождения социальной стратификации, но опять-таки не в рамках племени, а в рамках сравнительно небольших по численности населения и площади объединений на территориальной основе является социальный строй батетела, народа, игравшего впоследствии важную роль в истории колониального Заира. У батетела существование па- трилинейного рода сочеталось с организацией «княжеств» и с возникновением власти, стоявшей над народом. Власть правителей опиралась на сильный военно-полицейский аппарат, возникновение которого было тесно связано с участием батетела в работорговле. Военные экспедиции ради захвата невольников, продажа рабов и отчуждение прибавочного продукта у общинников в виде натуральных податей лежали в основе выделения военнородовой верхушки. Отлично организованные военные отряды батетела держали в XIX в. в страхе весь центральный район Заира (502).
С воссоединением малых территориальных объединений в обширные «надплеменные» общности (часто сложные с точки зрения этнической) начинается качественно новый этап социального развития народов Заира — становление раннеклассовой государственности.
38


Раннеклассовые государства. Регионы Заира, где .идолго до колонизации сложилось раннеклассовое общество и тсударственность, пожалуй, не менее обширны, чем те, где элементы социального расслоения лишь зарождались. Раннеклассовым государствам Заира при всем их своеобразии были свойственны общие особенности, свидетельствовавшие о раннем этапе социальной дифференциации, о незавершенности процесса клаосообразования.
Род и его сегменты существовали в двух формах — матрили- вейной и патрилинейной. При этом у многих народов счет родства мог быть матрилинейным, патрилинейным или билатеральным. На всех уровнях социальной стратификации наблюдалось огромное разнообразие конкретных форм переплетения родовых и раннеклассовых институтов.
Четко выделялся слой знати. Его сложный состав в известной степени отражал сложность исторических процессов, лежавших в основе создания государства. Знать, которую в полной мере, думается, можно называть сословием, как правило, была тесно связана с аппаратом управления. Иными словами, ее господствующее положение закрепляли функциональные связи с государственным аппаратом, а внутренняя иерархия принимала форму административно-территориальных должностей.
Внешними атрибутами знати, отличавшими ее от простого парода, были такие привилегии, как право на головные уборы особой формы, на одежды из дорогих тканей, на пользование богато украшенными носилками, на приветствия со стороны народа, выражавшие предельную степень приниженности, и т. д.
Глава государства правил от имени духов предков. Почти везде становление власти, стоящей над народом, принимало идеологические формы обожествления особы верховного правителя. Считалось, что от его здоровья зависит процветание земли и народа. Отсюда — множество запретов, окружавших жизнь и быт правителя, подчас стеснительных для него самого (например, подданным запрещалось видеть, как он принимает пишу, а ему запрещалось касаться земли или переправляться через реку и т. п.). Величие главы государства подчеркивалось строительством обширных резиденций в центре столицы, огромным штатом слуг и приближенных [328, с. 28; 329, с. 231; 285, с. 225).
Отчуждение труда общинников осуществлялось в форме натуральных податей, не фиксированных обычным правом. Однако отсутствие фиксированной ренты-налога не было признаком «облегченной» эксплуатации. Помимо неограниченных натуральных податей существовали всякого рода фиксированные дани с рыбной ловли, охоты (даже с охоты на человека). Отработочные повинности, как правило незначительные, ограничивались постройкой жилищ, переноской грузов, уходом за дорогами и улицами селений. Отработок в сельском хозяйстве раннеклассо¬
39


вые государства бассейна р. Конго почти не знали. Одна из причин этого заключалась в особой роли, которую играли женщины в сельском хозяйстве. По обычаю, никто не был вправе заставить мужчину-общинника обрабатывать поле, ухаживать за посевами и снимать урожай. Это было обязанностью женщин большой семьи (основного хозяйственного коллектива). Простой общинник редко имел больше одной жены. Женская половина семьи несла огромную физическую нагрузку, не говоря о семейных (уход за детьми) и бытовых заботах (приготовление пищи, уход за жильем и т. д.). Обработка наделов знатных людей лежала на плечах их жен: полигамия в Экваториальной Африке «возмещала» отработочную повинность. Лишь первая жена {или две первые жены) знатного человека освобождались от сельскохозяйственных работ, тогда как остальные были не столько женами, сколько даровой рабочей силой.
Деревенская община, носившая территориальный характер, была первичной административно-податной ячейкой государства Во главе общины стояли семьи, которые -вели свою родословную от первопоселенцев. Эти руководители общины составляли особую социальную прослойку, занимавшую промежуточное положение между свободными общинниками и сословием знати.
Повсеместно распространенное домашнее рабство служило не основным, а дополнительным средством отчуждения продуктов труда. Главными источниками восполнения этой прослойки «рабов очага» были следующие: 1) обращение в рабство или осуждение свободного (иногда всей его семьи) за особо тяжелые преступления (преднамеренное убийство, измена, дезертирство и т. д.); 2) обращение в рабство военнопленных. Рабы первой группы оставались в своей стране; подавляющая часть рабов второй группы служила товаром в работорговле. Особенностями статуса прослойки «рабов очага» были сравнительно мягкие формы обращения и эксплуатации, освобождение потомков раба через одно-два поколения, право выкупа, право на семью и личное имущество, право на основание собственного хозяйства на земле общины, ответственность хозяина за преступления раба.
Одной из наиболее характерных особенностей раннеклассового общества государств! Заира было обилие социальных прослоек, фактическое положение которых не всегда совпадало с их юридическим статусом. Так, рабы-гвардейцы при правителе, оставаясь рабами, фактически принадлежали к привилегированному сословию, живущему за счет труда простых общинников, а свободные «кабальные должники» по положению в обществе мало отличались от рабов.
Очень большую роль в общественной жизни играли прослойки, чуждые доклассовому обществу. Они состояли из лиц, почти утративших связь со своим родом: припущенников (с четко выраженной линией личной зависимости от деревенских властей),
40


клиентов (с не менее четко обозначенной линией зависимости от -власть имущих»).
В некоторых государствах появились ранние формы лично- ( гпо-поземельной зависимости, так называемые сервильные поселения.
Государство Лунда, или Муата Ямво, получившее название от титула своего правителя, было основано в середине XVI в. отрядом воинов балуба, покоривших небольшое племя балунда—бунгу в Юго-Западном Заире. Вокруг этого ядра силой или в результате матримониальных связей к началу XVII Bi. была собрана обширная территория, населенная различными группами балунда и охватывающая области к юго-западу от верховьев Лулуа в Шабе и в сопредельных районах Анголы. Уже к этому времени государство стало играть заметную роль в работорговле. Этот фактор оказал огромное влияние на социальную структуру и органы политической власти.
О масштабах участия Лунда в работорговле дают некоторое представление слова Лейтану — португальского разведчика, принесшего в середине XVIII в. первые вести о государстве балунда: «Несомненно, не будь именно этого народа, мы не имели бы такого количества рабов...» [344, с. 103}.
Уже при втором правителе Лунда были созданы специально обученные военные отряды во главе с командирами — тукуата (ед. ч.— какуата) [285, с. 530]. Помимо рейдов за рабами в их ведении находились сбор даней с завоеванных земель;, охрана дорог и караванов, а также передача приказов муата [666, с. ;64}; Власть муата ямво опиралась, кроме того, на особые отряды, с чисто полицейскими функциями в столице—муссумба («лагерь»), которая меняла место со сменой правителя. Полицейские/ отряды подчинялись должностному лицу из ближайшего окружения муата («королевскому шуту»—муэнемайембе) [424, с. 797]. В государственном аппарате существовало множество должностных лиц, связанных с охраной правителя и его столицы: хранитель входа в королевскую резиденцию, хранитель двери в его покои (группа строений, где жили муата ямво и его две первые жены), хранители входов в муссумбу.
Организация органов верховной власти была своеобразной и противоречивой. Акт завоевания, положивший начало государству, был скреплен браком между женщиной — вождем бунгу (Луэжи) и вождем завоевателей — знатным мулуба (Чибин- да Илунгу), получившим из рук жены пожизненное право на управление ее землями. Этот брак стал истоком разрастания династического рода и большого слоя знати, ведущих происхождение от воинов-завоев1ателей. Он же лежал в основе становления такой формы верховной власти, которую можно назвать «двоевластием» или «соправлением» двух представителей дина-у стического рода: верховного правителя (муата ямво) и женщи- ны (лукокеши).
41


Одним из органов верховной власти был совет знати, возглавляемый муата и лукокешей. Круг лиц, входивших в совет, включал верховную, «титулованную» знать. Он оформился уже при 'первых правителях. Так, древняя наследственная должность первого советника (муитиа) получила новое значение — главы фискального «ведомства» (хранитель казны и лицо, которому подчиняется весь аппарат сбора дани и податей). Укрепляя свои верховные судебные права, муата создал должность верховного судьи, а во все территориальные единицы государства назначил судей (суд второй инстанции). Лишь низовой аппарат управления — деревенские старейшины — сохранил древние, наследственные правд судей низшей инстанции. Оставив за собой функции верховной военной власти, муата создал особую должность верховного главнокомандующего (ее занимали старший сын от первой жены, брат или племянник правителя [328, с. 14—15; 285, с. 237, 524—536]).
Оформление органов централизованного управления сочеталось с постепенным укреплением единовластия муата, который вел упорную борьбу, чтобы оттеснить лукокешу на второй план. Борьба не прекращалась даже в XIX в., поскольку в совете знати были силы, которые неизменно поддерживали лукокешу. В совет помимо должностных лиц, возглавлявших главные сферы правления (суд, казна, армия), входил обширный круг лиц, осуществлявших сакральные функции: 15 правителей-старей- шин древних общин бунгу, ряд других представителей знати, тесно связанных с родом Луэжи, выполнявших функции жречества и стоявших на страже 'Прав женщины-соправительницы балунда. Власть лукокеши находила опору в народе, в среде уцелевших звеньев родовых деревенских властей. Шло противоборство нового начала в лице верховного правителя и аппарата принуждения, стоявшего над народом и почти полностью отделенного от него, и древнего начала в лице лукокеши и всех ступеней власти, связанных с родом, сумевших сохранить сакральные функции (как в совете знати, так и на местах). Это противоборство прошло центральной нитью через всю историю балунда. Характерно, что при всем ореоле своей священной власти муата ямво не сумел присвоить почти ничего из функций царя-жреца древнего общества.
Таким образом, следует отметить не только очень сложный по происхождению и социальным корням состав высшей знати, но и функциональное раздвоение ее, что находило внешнее выражение в закрепившейся на века системе двоевластия.
Одной из особенностей становления классовых отношений было выделение небольшой группы поземельной знати. К ней принадлежали обладатели титулов хранителей границ, как именовали правителей нескольких территориальных округов, возникших к XVII в., на северо-востоке государства, на границе с балуба. Хранители границ имели наследственные (по нормам
42


м.тгрилинейного рода) права на земли, которыми управляли. Они постоянно жили в своих владениях в противоположность остальной знати, сосредоточенной в столице. Особые лица представляли их интересы в совете знати; они же передавали подати, собранные во владениях хранителей границ. Лишь хранители границ, а также группа, связанная со жреческими функциями, обладали четко выраженными правами на земельные владения. Все остальные земли государства были разделены на две неравные части: с меньшей части подати получала лукокеша, с большей — сам муата. При этом земли были разбросаны по всей территории государства, не составляя единого целого.
Земли верховной знати были закреплены за титулом, а не за человеком и его потомками. С приходом к власти нового муата происходила сложная перестановка в этой иерархии знати, временные права которой на землю выражались только через присвоение части натуральных податей. Сам муата, по обычному праву, не обладал никакими реальными поземельными правами: он мог приказать убить членов общины, втайне продать их работорговцам, но он не обладал правом отделить общину от земли. Власть над человеком рождалась раньше полной власти над землей.
Административное деление, введенное первыми правителями, не имело связей с древним родовым устройством. Все земли государства были поделены на сравнительно небольшие области, во главе которых были поставлены должностные лица — билоло (ед. ч.— килоло). Их главной обязанностью был сбор податей. Группа общин, поставленная под опеку такого сборщика налогов, выделяла ему участок, доходами с которого он должен был довольствоваться [666, с. 62; 424, с. 550—552]. Но задолго до конца XIX в. должность килоло приняла наследственный характер; помимо сбора налогов он выполнял самые различные организационно-хозяйственные обязанности (организация добычи руды и плавки металла, добычи соли на солончаках и из золы растений и многое другое) [280, с. 85—86]. Вся прослойка ‘билоло стала низшим звеном в иерархической цепи административно-территориального управления. Сам термин «килоло» четкой чертой отделял знать от простого народа.
Каждая область под управлением килоло объединяла общины балунда-земледельцев, основное податное сословие страны. Двойственный характер общинной организации выражался в том, что территориальный принцип ее структуры сочетался с очень сильной властью старейшины, которым мог быть только член семьи, ведущей происхождение от рода — основателя деревни. Сохранялся матрилинейный принцип наследования имущества и власти. Все линии подчинения и власти сливались воедино в руках старейшины. Старейшина-жрец с его сакральными функциями рассматривался как живое воплощение духа пред- ка-основателя. От его лица он был правомочен распоряжаться;


земельным фондом общины, собирать подати, удерживать часть их для себя. Но принцип 'билатерального счета родства (запрет на браки даже между очень отдаленными родственниками и со стороны отца и со стороны матери) в сочетании с ви- рилокальностью поселений новобрачных неизбежно вел к оформлению территориальной общины. В этой общине влияние ма- трилинейного рода [437, с. 158—159), всей системы кровнородственных отношений становилось «почти неуловимым» [424, с. 728].
Противоречия в структуре общины нередко приводили к вырождению линии древних родовых властей — старейшин-жре- цов. Община, в которой такая линия прекращалась, получала назначенного свыше старейшину (из состава той же общины). Он не имел ни священного ореола, ни сакральных функций. Его обязанностью было регулировать поземельные отношения и собирать налоги [666, с. 62]. В своей деятельности оба — и старейшина-жрец и старейшина — должностное лицо — опирались на совет старейшин, представителей всех больших (а в XX в. и Малых) семей, населявших деревню. Община несла груз повинностей, о которых речь шла выше. Но судя по записи норм обычного права, сделанной в начале нашего века, у балуба имел силу древний закон: лица, обремененные многочисленными семьями, платили меньшие подати [437, с. 197].
Роль института рабства и различных категорий полузависимого населения в государстве — центре работорговли была очень невелика. Домашнее рабство, как социальный институт, имело незначительное распространение. Весьма неопределенны слова Ласерды (конец XVIII в.) о поселках «потомков рабов» под управлением избранных ими старейшин в стране Казембе [280, с. 180—204). О сервильных поселениях, принадлежавших муата ямво, упоминает лишь К. Бро в поздних записях обычного права [437, с. 161—'162). Наиболее обильны данные об использовании рабов для обслуживания торговли и работорговли (как надсмотрщиков, охранников, носильщиков) [285, с. 256, 439—440; 282, с. 60; 329, с. 131—142). Эксплуатация несвободных — из доли урожая — фактически не отличалась от методов отчуждения продукта свободного общинника. Если отбросить в сторону «африканскую экзотику», которой наполнены до отказа и источники и литература, то приходится признать, что эксплуатация всех прослоек производящего населения осуществлялась у балунда в формах, почти идентичных тем, что сложились во всех раннефеодальных обществах.
Государства азанде и мангбету. На северо-востоке в бассейне Средней Убанги и на р. Уэле к концу XVIII в. -сложилось два политических объединения азанде (Абандиа в "низовьях р. Уэле и Авангура в ее верховьях) и два политических объединения мангбету (Мачага и Мангбету — к юго-востоку от среднего течения р. Убанги). Они были невелики по пло¬
44


щади, но гораздо плотнее заселены, чем страны банту к югу от экваториального леса. Эти государства возглавляла военная аристократия, осуществившая завоевание земель, населенных банту и нилотами. Первые сведения о них мы получаем от Швейн- фурта и Юнкера — путешественников конца XIX в., когда все четыре объединения находились в состоянии глубокого упадка и постепенного дробления под натиском арабов из Хартума. Однако даже в этих тяжелых условиях они сохранили черты социально-политической организации, которых государства банту не знали. Административно-территориальную иерархию в государствах азанде и мангбету возглавляли представители военной аристократии народов-завоевателей. Им (а не родовым властям) принадлежало право на управление низшей структурной ячейкой общества—деревенской общиной. Главным принципом функционирования этого общества было беспрекословное подчинение на всех ступенях социально-политической иерархии. Особенно строго наказывали за дезертирство. Угнетение простого народа (часто иной этнической принадлежности) принимало не столько экономический, сколько морально-правовой характер.
Деревенская община, очень сложная по составу, подразделялась на большие семьи, нередко принадлежавшие к разным народам; она уже несла в. себе зародыши отчуждения и неравноправия {552, с. 509, 5121. Роль уцелевших остатков иатрили- нейного рода сводилась к его первоначальной функции — регулятора семейно-брачных отношений. Дань и повинности, которые взимала правящая верхушка со свободных общинников, не были чрезмерно обременительными. Наиболее тяжелой и строго регламентированной была дань «с охоты». У мангбету главе общины принадлежала третья часть мелкой дичи, у азанде —до половины ее. При охоте на слона старейшина не только имел право на часть туши, но отбирал оба бивня, отправляя не менее половины слоновой кости стоявшему выше представителю военно-аристократической знати {267, с. 204 и сл.; 536, с. 35 и ел.}.
Сравнительно легкие формы эксплуатации свободных общинников сочетались с тяжелой формой эксплуатации рабов в хозяйствах военно-аристократической знати и жестоким обращением с невольниками. Главным источником рабства были военные экспедиции. После удачного похода военачальник треть военнопленных оставлял себе, для работы на своем участке, а также для продажи работорговцам из Хартума. Сравнительно легкая возможность заменить погибшего невольника приводила к тому, что рабов считали вещью хозяина, били, жестоко наказывали за малейший проступок, иногда калечили (отрезали уши) и убивали (507, с. 30—35}. Ответом на жестокое обращение были массовые побеги невольников за пределы стран азанде и мангбету.
Государства азанде и мангбету, как и государство Лунда,
45


представляли собой одну из наиболее ранних форм, соответ- ствовавших раннеклассовому обществу. Антагонистические отношения развивались здесь по двум линиям: 1) наследственная военная аристократия, часто этнически чуждая основной массе населения,— свободные общинники (при этом социальные отношения целиком облекались в правовые формы) ; 2) все свободное население (и прежде всего знать)—невольники. У народов Северного Заира в отличие от балунда вторая линия противоречий, пожалуй, имела тенденцию превратиться в господствующую.
Государство Луба (его правитель носил титул «му- лохве») сложилось около середины XV в. и первоначально представляло собой небольшое «княжество» в Центральной Шабе. Постепенно расширяя границы, мулохве объединили огромную территорию, включавшую области расселения почти всех групп балуба и многих близких им народов к северу и северо-востоку от Шабы.
Организация государства Луба в пору его расцвета отличалась большим своеобразием. Так, все области, народы и небольшие государства, завоеванные правителями балуба, подвергались насильственной «балубаизации». Как правило, уничтожали или угоняли в рабство их правящую верхушку. Во главе каждого нового «княжества» мулохве ставил своего сородича, создававшего небольшой двор по образцу двора верховного правителя. На этих территориях по приказу мулохве формировались колонии балуба, что приводило к постепенной ассимиляции завоеванного населения. На границах строили укрепления, где постоянно жили воины балуба.
Мулохве был единственным владыкой в обширной стране. Женщина-соправительница практически не имела влияния, а ее титул — «мать царя» — был лишь почетным званием.
Очень сложными были нормы наследования власти мулохве. Патрилинейная родовая организация сложилась только на севере и северо-западе территории расселения балуба. У населения центральных областей бытовал матрилинейный род. Стремление мулохве сохранить власть за сыновьями привело к возникновению обычая, согласно которому правитель страны женился на своей дальней родственнице с материнской стороны [681, с. 183 и сл.], делая этим своих сыновей законными претендентами на власть. Мулохве сам назначал наследника, но претендовать на власть имели право и другие сыновья. Если не было сыновей, правителю наследовали в порядке старшинства его единоутробные братья [681, с. 99—103, 183]. Смена правителей вела к длительным междоусобицам, в ходе которых подчас утверждались у власти младшие представители династии, уничтожившие старших и всех прочих претендентов, а также их приверженцев.
Совет знати балуба играл совещательную роль. Сам му-
46


лохве созывал его и принимал деятельное участие в. его работе. Главой совета был твите — верховный военачальник. Важную роль играли инабанза (верховный судья) и сенга (наследник и заместитель твите). Помимо этих лиц в совет входили представители всех «княжеств», составлявших историческое ядро государства (на берегах Луалабы) и непосредственно зависевших от мулохве, а также представители «княжеств», основанных вне этого ядра на огромной территории государства {681, с. 127— 130, 179—186; 457, т. I, с. 175; т. II, с. 845—846].
Вооруженные силы мулохве делились на несколько видов. Среди них были отряды ополченцев во главе с правителями «княжеств», регулярные гвардейские отряды, комплектовавшиеся частью из рабов, частью из свободных бедняков балуба. Отряды рабской гвардии имели и правители «княжеств» балуба. Кроме того, крупные отряды дружинников охраняли границы государства. Их организация и социальный состав нам неизвестны.
Все правители земель получали знаки власти только от мулохве. В период расцвета государства постепенно складывался наследственный характер верховных должностей (титулов.) с правом на земли, закрепленные за должностью [681, с. 193— 194]. Наследственный характер крупного землевладения (власть над землей и ее населением) стал нормой жизни государства и общества задолго до появления европейцев. Но одновременно у балуба еще в конце XIX в. сохранился обычай выкупа должности. Сановник, принимая из рук мулохве символы должности и власти, был обязан внести большой выкуп (деньгами хайда, рабами, .продуктами). Этот обычай был одновременно и формой подтверждения верховных священных прав мулохве на землю и свидетельством того, что право наследования земельных владений окончательно не утвердилось. Сохранились материалы о том, что большие земельные владения состояли из ряда соподчиняющихся территориальных единиц, правители которых носили титулы «мфуму» («бамфуму») (681, с. 187].
В каждой деревенской общине большие (а в XIX в. и малые) семьи делили между собой земли, а также пальмы и термитники. В исключительном пользовании этих семей, помимо того, находились участки для рыбной ловли, передававшиеся по наследству. Обилие угодий приводило к тому, что конфликты по поводу прав отдельных семей были редким явлением. Участок принадлежал общиннику и его домочадцам, покуда он ими обрабатывался. Но заброшенная земля возвращалась деревенской общине [681, с. 197].
Низшую группу привилегированного сословия составляли деревенские, общинные власти. Представитель рода—основателя деревни — был ее старейшиной. Мулохве, поставив во главе завоеванных земель знать, тесно связанную с ним узами родства, сохранил в деревнях старые, общинные власти. А это, в свою
47


очередь, предопределяло тот факт, что самая суровая политикз «балубаизации» не могла полностью стереть особенности общественной организации отдельных «княжеств» балуба и этнически близких им народов.
В северных «княжествах» у балуба-Касаи и басонге с их патрилинейной родовой организацией и виршгокальностью поселений издавна существовали очень прочные системы семейных и общинных связей. Брак отличался долговременностью, а деревни представляли собой крупные поселения, сравнительно редко менявшие местоположение, состоявшие, как правило, из группы больших семей (правда, постепенно росла роль малых семей) [665, с. 310—317].
У центральных и восточных групп балуба (балуба-самбо, ба- луба-хемба и др.) существовал экзогамный матрилинейный род — кисака. Семейные связи были непрочными, развод — легким, супруги раздельно владели имуществом [457, т. I, с. 290— 346; 681, с. 250—258]. Деревенская община отличалась текучестью состава населения, хотя и в меньшей мере, чем у балунда. В древнем земледельческом обществе балуба деревенская община имела те же черты, что и у других народов с матрилинейным счетом родства. Ее выделяет, пожалуй, очень сильная власть семьи рода-основателя, постепенно присваивавшей себе фактические правя распоряжаться землей. Старейшина здесь—представитель низшего звена знати — следил за распределением земли между членами общины, оставляя за собой лучшие участки; он же имел право наделять землей чужаков — припущенников.
Свободные общинники несли достаточно тяжелый груз податей и повинностей в пользу государства, деревенских властей и знати всех рангов: строили жилища, возводили укрепления, участвовали в затонных охотах с огнем, работали носильщиками, поддерживали в исправном состоянии дороги [457, т. II, с. 936; 681, с. 194]. Но главной формой эксплуатации и отчуждения прибавочного продукта была выплата податей натурой. Материалы, освещающие жизнь балуба, говорят о гораздо более сильном, чем у балунда, налоговом гнете, о гораздо более резком расслоении внутри общины и выделении общинных властей.
Помимо двух основных социальных групп — высшего слоя, сложившегося в форме иерархии административно-поземельных властей (верхняя ступень ее — мулохве, нижняя — деревенские власти), и свободных общинников — у балуба существовало еще несколько групп населения, почти неизвестных лунда. Более высокое развитие ремесла, большая степень отделения его от земледелия привели к образованию так называемых родовых ремесел. На их основе в Шабе сложилась корпорация металлургов, в которой занятие ремеслом передавалось по наследству [528, с. 370—400].
В обществе балуба существовало несколько групп несвобод¬
48


ного населения: домашние рабы-балуба; военнопленные, которых почти всегда продавали работорговцам; пленные рабыни, пополнявшие гаремы мулохве и всей знати. Часть военнопленных отбирали в гвардию, а некоторых предназначали для ритуальных жертвоприношений.
Особое положение занимали рожденные в рабстве: дети рабов принадлежали хозяину; если родители имели разных хозяев, владельцем становился хозяин матери [457, т. I, с. 328]. Эта прослойка несвободного населения широко известна в Африке. Д. А. Ольдерогге называет ее положение «состоянием полусвободы».
Труд несвободного и полусвободного населения в государстве Луба играл большую роль, чем у балунда. И все же основное направление социальных противоречий складывалось по линии знать — свободный общинник. Последний подвергался более суровой эксплуатации, чем в странах, населенных балунда, азанде и мангбету.
Государство Куба сложилось к началу XVII в. на основе сильного союза племен, мигрировавших из районов близ побережья Атлантики. Это государство сочетало в своем устройстве развитую структуру управления с рядом архаических элементов. Все области расселения древних племен — бушонго, нгеенде, пьяанге, бьеенге, булаанг — постепенно превращались в «княжества»-данники, объединенные под властью верховного правителя (ньими).
Ядром государства выступало Бушонго, опоясанное землями «княжеств»-данников. Последние были полноправной частью государства, куда входили помимо них покоренные территории, населенные монго, балуба-Касаи, лесными и оседлыми пигмеями батва. Жители покоренных территорий рассматривались как люди «низкого происхождения», зачастую обязанные нести повинности и платить подати под надзором чиновников. Так, все деревни батва, рассеянные по стране, подчинялись одному должностному лицу — ньими-мвана. Он собирал подати натурой, дань «с охоты», был организатором трудовых повинностей и воинских отрядов [676, с. 24—25].
Территория Бушонго делилась на четыре провинции, интересы которых в так называемом Малом совете знати представляли сородичи верховного правителя. Первичной ячейкой административной структуры была деревенская община. Во главе ее с правом наследования стояли три лица: старейшина и руководители кварталов—северного и южного,—которые разделяла деревенская улица [339, с. 90—91; 676, с. 23). Группа общин составляла небольшой район во главе с наследственным представителем родовой знати, которому было подсудно местное население. Несколько районов объединялось в область, руководимую назначенным «вождем с пером», членом Большого совета знати [339, с. 67; 676, с. 22—23).
4 Зак. 355
49


Административное устройство прочих «княжеств»-данников во многом отличалось от Бушонго, но и в них во главе низших территориальных единиц стояли представители родовой знати, а во главе прочих звеньев территориальной структуры—должностные лица, назначенные наследственными властями каждого «княжества»-данника.
Как уже говорилось, в государстве Куба существовало два совета знати — Малый и Большой. По существу, это были советы «княжества» Бушонго, власть которых распространялась на все государство. Главой Малого совета был кимикамбу — один из сыновей ньими, будущий организатор его похорон и возведения на престол нового правителя. В обязанности кимикамбу входило передавать ньими, 1который не имел права присутствовать на заседаниях совета, волю последнего. Два других сына ньими, мбамби и мбенги, наоборот, передавали совету волю правителя. В состав совета входили четыре представителя провинций, четыре военачальника (главнокомандующий, командир авангарда, командиры правого и левого флангов войска), верховный судья, представители казны.
По приказу ньими его сыновья, мбамби и мбенги, созывали совет, на котором все его члены в порядке старшинств)а высказывали свое мнение по обсуждаемому вопросу, а также выслушивали мнение лица, заинтересованного в решении вопроса. Затем заседание закрывалось. С наступлением ночи кимикамбу, мбамби и мбенги отправлялись в резиденцию ньими и излагали ему мнение совета. На следующий день coBieT собирался снова и кимикамбу излагал мнение правителя. Эта процедура повторялась, покуда ньими и совет не приходили к соглашению. Вслед за тем мбамби и мбенги объявляли собравшемуся народу о принятом решении [339, с. 53—75; 676, с. 26].
Большой совет объединял всех должностных лиц (коломо) и насчитывал до 100 человек [676, с. 26]. В его заседаниях принимали участие 17 представителей ремесленных корпораций, представители «княжеств»-данников, весь штат, обслуживавший судебное и податное ведомства, несколько женщин (сестры и дочери правителя), придворные хранители традиций. Заседания совета коломо проходили в присутствии ньими, а их главной целью было отправление правосудия.
Раздвоение власти между ньими и советами знати (особенно Малым советом) создавало почву для серьезных конфликтов и противоречий. Другим источником внутренних противоречий, ослаблявших государство, была автономия «княжеств»-данников, стремившихся покончить с зависимостью от центральной власти.
Стремясь укрепить свою власть, правители Куба создали широкий аппарат принуждения, полностью оторванный от народа. Рабская гвардия окружала представителей всех ступеней административно-государственной иерархии. Рабская гвардия самого ньими представляла собой внушительную силу, состав-
50


лявшую наиболее боеспособную, ударную единицу армии, а глава гвардии (также раб) был одним из наиболее могущественных придворных. Пожалуй, ни в одном государстве Заира рабская гвардия не играла такой роли в качестве опоры власти правителя, как у бакуба (339, с. 158; 674, с. 139—169}. Кроме того, существовал особый и очень развитой аппарат, который выполнял полицейские функции. Он состоял из группы лиц, которых ньими посылал bi каждую деревню. Такие представители власти были вправе в случае необходимости навести порядок, а главное, осуществляли обязанности информаторов ньими, сообщая ему о настроениях народных масс, о всех происшествиях. Они располагали правом обращаться непосредственно к самому правителю, а не передавать важные сообщения через иерархию должностных лиц (см., например, [674, с. 89]).
Для судебного аппарата государства Куба было характерно четкое разделение обязанностей. Этот аппарат состоял из судей, специализировавшихся по разным видам дел: кражи, тяжбы по поводу наследства, дела о непреднамеренных убийствах, об оскорблении или покушении на власть имущих, об убийствах с помощью колдовства, о проступках в торговле и т. д. [674, с. 145—147}. Доходы от судебных пошлин пополняли казну ньими, так же как различные штрафы, подати, рыночные пошлины, взносы должностных лиц, уплачивавшиеся при их назначении.
Помимо верховных прав на землю государства ньими, выступая в качестве священной персоны, воплощения духов предков, присвоил себе права на обширные «дрорцовые» земли. Некогда (к середине XVII в.) на этих землях были основаны поселения военнопленных. Их потомки со временем утратили статус невольников, но сохранили непосредственную зависимость от ньими. Управляли этими сервильными поселениями близкие родичи ньими [674, с. 81; 339, с. 101],.
В общественной жизни сословию знати противостояли три социальных слоя: свободное крестьянство, организованное в земледельческие общины, корпорации ремесленников и несвободное население.
С точки зрения организации, форм землепользования, системы налогообложения и места в иерархии органов власти община свободного крестьянства бакуба едва ли существенно отличалась от территориальных общин других раннеклассовых государств. Заира. При господствующей тенденции разделения большой семьи на малые семьи, самостоятельно ведущие хозяйство, у свободного крестьянства, по данным конца XIX в., отмечено существование двух форм кровнородственных объединений. Илоонк — пережиток древпего, матрилинейного экзогамного рода — определял нормы наследования имущества и правила вступления в брак. Илоонк давно потерял даже видимость единства: представители его широко расселились по всей стране (674, с. 28—47]. Икуун представлял собой небольшую по численности
4*
51


группу близких сородичей, ядро которой составляли мать с сыновьями. Определить характер икуун трудно: разные авторы вкладывали различный смысл в этот термин. По-видимому, речь шла о небольших ответвлениях рода, возглавляемых «старшими» из рода матери и имевших общую кассу для помощи сородичам [674, с. 65].
Вторую обособленную группу податного населения составляли ремесленные корпорации, замкнутые группы, чей статус передавался по наследству в соответствии с материнским правом. Корпорации складывались на основе «родовых ремесел» и имели тенденцию превратиться в касты. Они выплачивали дань своими изделиями, выполняли работы на заказ для высшей знати бушонго [672, с. 925; 676, с. 17].
Наиболее важной особенностью третьего слоя эксплуатируемой части населения было выделение группы лично зависимых (нгете), живших на землях ньими, т. е. возникновение ранней формы поземельно-личностной зависимости.
Таким образом, у бакуба разрушение родовых структур зашло гораздо дальше, чем у других народов Заира. Существование основной линии социальных противоречий (знать — свободные общинники) здесь сочеталось с появлением сервильного слоя (нгете) и кастово-родовой организацией ремесла.
Государство Конго в XIII—XVIII вв. представляло собой наиболее высокую ступень развития классовых отношений и государственности в бассейне Конго. С точки зрения формы правления перед нами — один из ранних типов наследственной монархии. Во главе Конго стоял наследственный правитель, носивший титул «мани Конго» (или «не-Конго»). Современники-европейцы титуловали его «королем»; он сам называл себя «королем» в переписке с португальским двором и папой римским. Его власть в 80-х годах XV в. распространялась не только на провинции, населенные баконго (Мбатта, Мпемба, Мпангу, Сойо, Нсунди, Мбамба), но и на небольшие «княжества» — Нгойо, Ка- конго, Лоанго — к северу от устья р. Конго, а также на государство Анголу — к югу от р. Данде. Таким образом, большая часть территории государства Конго находилась в пределах современной Анголы, а на территории современного Заира располагались лишь две провинции этого государства — Мпангу и Нсунди.
Власть мани Конго в период расцвета государства (конец XV — начало XVI в.) была очень велика: он был верховным владельцем всех земель, распоряжался жизнью и имуществом населения, был верховным главнокомандующим и верховным судьей. Особенностью, выделявшей Конго среди государств Экваториальной Африки, была очень незначительная роль совета знати (совета двенадцати), имевшего чисто совещательные функции.
В конце XV в. правитель Конго принял христианство, кото-
52


рое стало государственной религией. Все или почти все население было обращено в новую веру, подчас насильственно. Переход от древней религии, обожествлявшей предков и личность правителя (культ «священного монарха»), к христианству представлял собой явление далеко не случайное. Уровень развития государства и общества обусловил необходимость монотеизма. Однако пережитки культа «священного монарха» сохранились в ряде обрядов [286, с. 197—198] и в повседневном отношении простого народа к правителю.
Права мани Конго на земли страны были вполне реальными [276, т. V, док. 234, с. 612]. Как указывают источники, он мог смещать и заме-
Стилизованное изображение «короля» Конго
нять своими ставленниками почти всех правителей провинций, назначенных пожизненно либо на период его царствования. Провинцией Нсунди правил наследник мани Конго [294, док. 18, с. 134; 300, док. 46, с. 475]. Главы прочих провинций принадлежали к числу его сородичей. К группе знати относились также главы более мелких территориальных единиц, на которые делились провинции.
Наследственных прав знати на землю практически не существовало. Единственным исключением было наделение правителя Сойо наследственными правами на земли его провинции. Эту привилегию он получил за то, что в 1491 г. первым в стране принял крещение.
Документы XVI—XVII вв. говорят о том, что в этот период мани Конго отдавал большие участки земли вместе с их населением в знак особой милости частным лицам и европейскому духовенству, в том числе папскому престолу ['276, т. I, док. 16, с. 66, док. 17, с. 74; 294, док. 20, с. 161-—163, док. 120, с. 353; 388, с. 249—250]. Добавим, что правитель мог переселять отдельные общины или часть их членов в другой район, если этого требовали чрезвычайные обстоятельства. Такого рода переселения имели место, например, после нашествия на Конго завоевателей яга.
В Конго складывались три формы крупного землевладения: наследственные держания (Сойо), земельные наделы, переданные вместе с их населением иностранцам, и временные держа¬
53


ния. Последние были господствующей формой крупного землевладения, связанной с такими обязательствами, как сбор в пользу короля налогов, созыв ополчения, мобилизация рабочей силы на работы общегосударственного значения.
Таким образом, поземельные отношения в Конго можно охарактеризовать, используя определение сущности государственной собственности на землю в странах Востока, которое дал К. Маркс: «Государство здесь — верховный собственник земли. Суверенитет здесь — земельная собственность, сконцентрированная в национальном масштабе. Но зато в этом случае не существует никакой частной земельной собственности, хотя существует как частное, так и общинное владение и пользование землей» [1, с. 354].
Характер землевладения определял формы судебной власти: принцип иерархический сочетался с принципом единовластия правителя. Источники на протяжении нескольких столетий свидетельствуют о том, что мани Конго были подсудны в высшей инстанции дела любого характера, но правосудие он отправлял лишь для знати, что свидетельствовало о существовании ранней формы «сословного суда» [294, док. 18, с. 134; 296, с. 351], Вместе с тем в конце XVI в. возникла должность верховного судьи, юрисдикция которого распространялась на все остальное население [294, док. 18, с. 131].
В XVI —первой половине XVII в. правитель назначал в каждую провинцию королевского судью. Более поздние материалы показывают, что судебная власть постепенно переходила к правителям провинций. В XIX в. судебные функции принадлежали только правителям бывших провинций государства и их подразделений, властям городов и деревень {347, с. 101]. Так, по мере упадка государства исчезал и принцип «единовластия» верховного судьи.
Формы наказаний были очень разнообразны и зависели от характера преступлений. Интересно отметить, что в XVI—
XVII вв. ордалии («божий суд») использовали главным образом как средство устрашения и форму наказания за политические преступления (измена королю или правителю провинции, подозрение в попытке поднять восстание против лица, стоящего выше в иерархии общества баконго [318, с. 674; 540, док. 1, с. 463]. В то же время в ряде документов, относящихся к
XVIII в., есть сведения о том, что представители знати могли избежать наказания, посылая вместо себя кого-либо из своих подчиненных или рабов [540, док. 1, с. 463; 611, с. 80]. По словам одного католического миссионера, «всегда именно невинный бедняк становится жертвой злого умысла знати» [611, с. 80].
Уголовные преступления карались смертной казнью, заключением в тюрьму, телесными наказаниями, «выставлением на посмешище прохожим», конфискацией имущества, штрафами. Смертью каралось убийство, о чем писал Даппер, голландский
54


ученый XVII в. [296, с. 351]. Баптистский миссионер англичанин А. Уикс сообщает, что в конце XIX в. в соответствии с нормами обычного права смертной казнью каралось убийство свободного и убийство раба свободным £347, с. 62—63].
Источники, охватывающие период по меньшей мере в четыре столетия, упоминают тюремное заключение как меру наказания. Однако почти ничего не известно о тюрьмах. Лишь у Ме- роллы (конец XVII в.) есть упоминание о том, что заключенные часто бегут из тюрем, представляющих собой непрочные сооружения из тростника (318, с. 679).
Перераспределение материальных ценностей в пользу господствующего сословия (класса)—одна из важнейших функций государственной власти. Конго в. XIII—XVIII вв. не знало фиксированных налогов (294, док. 18, с. 133], что не облегчало, а скорее осложняло положение крестьянской общины. Все население было обложено податью в пользу мани Конго. Она выплачивалась частью в денежной форме (раковины-нзимбу), частью натурой — тканями из волокна пальмы-рафии, слоновой костью, рабами (в период подъема работорговли), шкурами диких животных, скотом (в скотоводческих районах), продуктами земледелия [296, с. 350; 294, док. 18, с. 121, док. 38, с. 199; 324, док. CLXVIII, с. 270].
В конце XVI в., в период относительной устойчивости государства, деревенские старейшины дважды в год отправляли налоговые поступления правителю провинции, который также дважды в год во главе «каравана» отправлялся в столицу. Если мани был удовлетворен количеством и качеством полученного, он говорил об этом правителю, а тот в дальнейшем старался сохранить объем податей. Если же мани выражал недовольство, правитель провинции был обязан требовать от крестьян увеличения денежных и натуральных поступлений [294, док. 18, с. 133). € середины XVII в. сбор налогов принял форму «полюдья»: раз в год назначенные мани Конго должностные лица во главе вооруженных отрядов ходили из деревни в деревню, отбирая у общинников все, что могли. Крестьяне при одной вести о приближении таких отрядов старались подальше спрятать свое добро (296, с. 350). Правителям провинций и подчиненным им правителям областей доставалась часть податей. Мани Конго получал также поступления от «княжеств»- данников!. Размеры их нам неизвестны. Есть сведения, что даже в пору, когда Ангола давно уже стала независимым государством (XVI в.), ее правители более или менее регулярно посылали ценные дары мани Конго в знак «уважения» (327, с. 9—10].
Общинники несли трудовые повинности. Наиболее тяжелой для мужчин была работа носильщиками. О .повинности женской части населения о-ва Луанды (собирать, промывать и сортировать раковины-нзимбу), об отработках в Сойо есть упоминания в документах XVII —начала XVIII в. [293, док. 8, с. 121].
55


Владения общины, в том числе необработанные участки, имели четкие границы. «Ничейных земель» не существовало. Деревня баконго в XVI—XVII вв. представляла собой территориальную земледельческую общину, совокупность больших семей, принадлежавших, как правило, к различным родовым группам. Привилегированную верхушку составляли потомки рода—основателя деревни, наделенные наследственной властью над всей общиной, получавшие долю податей, распоряжавшиеся земельным фондом. Общинные власти несли и чисто административные функции: собирали налоги, распределяли «отработки», созывали ополчение, предоставляли кров и содержание представителям знати, когда те посещали деревни, и т. д.
Поздние источники (конец XVIII—XIX в.) отмечают, что в Конго существовали обходные пути для поземельных сделок, позволявшие отчуждать некоторые (небольшие по площади) участки земли. Знатные и незнатные люди имели право продавать посаженные ими пальмы или -весь комплекс строительных сооружений вместе с приусадебным участком, многолетними пальмами и другими деревьями. Формально продавали не землю, а деревья (с учетом их доходности) и дома (с учетом качества постройки), т. е. плоды человеческого труда. Но фактически в оборот пускалась земля.
Совокупность изложенных здесь данных позволяет говорить о существовании в государстве Конго в XIII—XVIII вв. раннефеодальных общественных отношений.
Политическая история народов Заира
В X—XVI вв.. продолжались сложные и интенсивные миграционные процессы, нашедшие отражение в эпических сказаниях монго, балунда, баконго. В ходе этих миграций шло становление таких этнических общностей, как баконго и близких им народов, батеке, монго-нкундо, басонге-балуба, балунда-вачокве, азанде, мангбету. В двух наиболее благоприятных для жизни человека регионах (в низовьях р. Конго и вокруг Малебо) разрозненные племена объединились в два больших народа — баконго и батеке. Параллельно процессам этнической интеграции развивались процессы социальной стратификации и создания двух государств — Конго и Тио. Время их основания падает на X—XIII вв.
Народы Нижнего Конго в позднем средневековье (XIII—XV вв.). О государстве Тио, созданном батеке, мы узнаем как из преданий этого народа, так и из сообщений европейцев, побывавших в Конго в XVI—XVII вв. Вансина, сопоставляя данные топонимики, археологии, материалы полевых исследований и письменных источников, приходит к выводу, что
56


батеке (тио) представляют собой один из первых народов банту, обосновавшихся в бассейне р. Конго, а созданное ими государство было наиболее древним в Нижней Гвинее [675, с. 439—442]. Европейцы называли его по-разному: «Анзиче», «Анзика», «Ан- зикана», «царство великого макоко», используя наименование государства и титул правителя (макоко) на языке киконго [675, с. 439—440]. Название «Анзика» в работах XVII—XVIII вв. утвердилось лишь за юго-восточными группами батеке.
Королевство Тио, по мнению Вансины, задолго до проникновения европейцев осуществляло торгово-посреднические операции между народами побережья Атлантики и глубинных районов (675, с. 445].
На территории расселения баконго в XIII в. возникло первоначально шесть небольших объединений-«княжеств». К концу XIII в. они были объединены в государство Конго. Предания связывают его создание с переселением на южный берег р. Конго группы воинов во главе с Нами а Лукени (Нтину Вене) — сыном вождя области близ р. Вунгу (небольшой приток р. Ло- анго) [300, док. 1, с. 377; 324, док. CIII, с. 177]. Перейдя р. Конго, он захватил область Мпемба Казн, ограниченную левыми притоками р. Конго —Луву и Луньонзо. По свидетельству миссионеров, спустя много веков правители этой области носили титул «матери короля Конго» («нгв’анди а не-Конго») в знак того, что именно отсюда началось собирание земель государства [274, с. 70—71]. Нередко правителями Мпемба Казн были женщины.
Продолжая набеги, Нтину Вене объединил под своей властью обширную страну по берегам Конго, названную «Нсунди». Владения Нтину Вене вскоре подошли к границам «княжества» Мпемба, главой которого был мани Кабунга. Последний пользовался большим влиянием в низовьях р. Конго, будучи верховным судьей и религиозным главой земель, простиравшихся далеко за пределы его собственных владений. Нтину Вене заключил с «им союз, скрепленный женитьбой на дочери мани Кабунга. А вслед за этим воины баконго получили приказ жениться на местных девушках: «знатные — на знатных, простолюдины — на простых», как гласят сказания (300, док. 1, с. 377—378]. Поддержка мани Кабунга помогла Нтину Вене завершить собирание земель государства Конго. Народное собрание «княжества» Мбатта, пришедшего в упадок вследствие раздоров между знатью, вынесло решение о добровольном подчинении Нтину Вене. Без больших усилий были завоеваны прибрежные области — Сойо и Мбамба, а также лежавшее на границах Нсунди «княжество» Мпангу. Так было завершено объединение всех шести провинций («княжеств»), составивших основу государства. Но на этом завоевания не закончились. По-видимому, еще при жизни Нтину Вене его власть признали небольшие «княжества» Нгойо, Кажонго и Лоанго и государство Ангола. Власть прави-
57


Государство Конго в XVI—XVII вв.
тел ей Конго распространялась и на юго-восточных батеке (ан- зиче) [276, т. II, док. 14, с. 38].
Утвердившись у власти, Нтину Вене выбрал скалистый и почти неприступный холм в центре провинции Мпемба, где по era приказу была построена столица — Мбанза-Конго. От подножия до вершины холма проложили удобную дорогу, засыпали глубокое озеро на его вершине. Это потребовало огромных усилий- А когда работа была завершена, подземные воды, питавшие озе¬
58


ро, потекли по новым руслам. Так, говорят предания, возникли многочисленные фонтаны и водопады, о которых упоминают многие европейцы, посетившие Конго в XVI—XVII вв. Площадь, образовавшаяся на месте засыпанного озера, использовалась для торжественных церемоний, военных смотров, народных собраний [640, док. 1, с. 468; 286, с. 209).
Сопоставление и анализ различных источников привели исследователей к выводу, что собирание земель и создание единого государства Конго следует отнести к 70—80-м годам XIII в. [473, с. 9). Период между войнами, вызванными собиранием земель, и прибытием португальцев занимает два столетия. Сведения, которыми мы располагаем по этому периоду, скудны. Мы знаем лишь, что за 200 лет на престоле сменилось восемь правителей, включая первого, Нтину Вене, и восьмого, Нзинга а Нкуву, принявшего христианство [300, док 1, с. 378). В одном из дошедших до нас документов упоминается имя четвертого мани Конго — Энку а Мотину (Нкуву а Нтину) [540, док. I, с. 469). Известно также, что первые португальцы, вступившие на территорию Конго, нашли, что оно развивается в условиях мира и процветания.
Конго в XVI—XVIII вв. Португальские мореходы под командованием Диогу Кау впервые высадились близ устья р. Конго в 1482 г. Через три года, во время второй экспедиции каравеллы Кау поднялись вверх по течению р. Конго, а к правителю страны было отправлено посольство с дарами. Мани Конго Нзинга а Нкуву задержал послов (они прожили в стране еще два года, склоняя короля к христианству). Не дождавшись их возвращения, Кау решил, что они либо убиты, либо взяты в плен. Захватив заложников из числа знати баконго, он отплыл на родину. Местным жителям, взволнованным захватом заложников, португальский моряк дал обещание вернуться через 15 лун [276, т. 1, док. 7—8, с. 37—38].
В Португалии заложники были с почетом приняты королем Жуаном II. В 1487—1488 гг. состоялась третья экспедиция Кау, который отвез новое посольство в Конго, а заодно и заложников. Возвращаясь из этой экспедиции, Кау взял в Европу группу юношей для обучения грамоте и крещения. С португальскими моряками отбыло также посольство правителя Конго, которое намеревалось обратиться с просьбой прислать миссионеров и мастеров для строительства церквей [276, т. I, док. 9, с. 43].
Несколько португальцев, в том числе один священник, остались в Мпинда — прибрежном поселке провинции Сойо [327, с. 43]. В начале 1491 г. по прибытии четвертой экспедиции правитель Сойо вместе с сыном первыми приняли христианство. Вскоре большой караван (200 человек охраны, носильщики, миссионеры и часть экипажа экспедиции) отправился в столицу Конго [276, т. I, док. 21, с. 81]. 3 мая 1492 г, в день начала строительства церкви, приняли христианство «король» Нзинга а Нку-
59


ву (Жуан I, 1482—1506) и часть знати баконго. Вслед за этим началось массовое крещение населения [276, т. I, док. 21, с. 84— 85, док. 31, с. 133—137].
Едва успев принять христианство, мани Конго отправился подавлять восстание анзиче и населения Нсунди [276, т. I, док. 23, с. 23, док. 32, с. 139; 327, с. 46}. Неизвестно, чем оно было вызвано, но не лишено вероятности, что поводом послужили слухи о проникновении в страну чужеземцев и об отступлении знати баконго от обычаев предков. Видимо, размах движения был так велик, что это вынудило правителя Конго просить помощи у португальцев. Отряд моряков с огнестрельным оружием последовал за Жуаном I, армия которого насчитывала, по свидетельству португальских хронистов, 80 тыс. человек, и -повстанцы были разбиты [276, т. I, док. 33, с. 137—140]. Это восстание было первым признаком постепенного ослабления государства, от которого к началу XVI в. фактически отделилась Ангола.
Проникновение европейцев повлекло за собой сложные и противоречивые последствия. С одной стороны, христианизация, даже «под страхом смертной казни» (как говорит один из документов [276, т. I, док. 16, с. 68]), представляла собой приобщение к европейской культуре. С другой стороны, Конго оказалось втянуто в орбиту влияния Португалии, которая в этот период приступила к широкому вывозу рабов, опустошая страны Нижней Гвинеи. Противоречивость положения, по-видимому, понимал уже Жуан I, который в конце правления отрекся от христианства.
С приходом к власти его сына Аффонсу I Мвемба Нзинга (1506—1543), приверженца новой религии и европейской культуры, Конго превратилось в арену деятельности различных португальских советников и духовенства, сочетавшего христианскую проповедь с беззастенчивой работорговлей. XVI век заполнен попытками правителей Конто обуздать европейских авантюристов, обращаясь за помощью к королям Португалии и римскому папе. Так поступал Аффонсу I на протяжении своего длительного правления. Его внук Диогу (Нкумби Мпуди а Нзинга),. правивший в 1545—1561 гг., видя бесполезность дипломатической борьбы, пошел на разрыв с христианской церковью. В конце 1554 г. он выслал своего духовника, а спустя несколько месяцев (1555) приказал изгнать всех европейцев. Приказ был вызван открытым грабежом страны и не прекращающимися попытками португальцев» всеми средствами, в том числе путем заговоров, убрать слишком независимого правителя [388, с. 81—85].
Обострились отношения Конго с соседями на северо-востоке. В 60-х годах XVI в. шла война с анзиче (мундеквете), во время которой погибло несколько правителей Конго [388, с. 86]. Вынужденные держать на северо-востоке большую армию, они оставили открытыми восточные границы. Между тем именно с востока надвигалась новая угроза. С начала 60-х годов к востоку
60


от границ Конго появились первые группы яга, а в правление Алвару I (1568—1587) началось их вторжение.
Современники описывают яга как варваров и людоедов ['286, с. 89). Англичанин Беттл, проживший среди них около двух лет, писал о могуществе их военных вождей. Яга постоянно кочевали, разбивая лагерь там, где приказывали вожди. Женщины, подобно мужчинам, носили оружие и участвовали в войнах. Обычай запрещал им иметь детей, всех новорожденных убивали. Потери восполнялись за счет пленных юношей, подростков и девушек разных племен и народов, по территории которых яга проходили и чье взрослое население истребляли почти поголовно (271, с. 119—120).
Вторгшись в Конго в 1568 г., яга прошли по стране подобно туче саранчи. Население в панике бежало на север. По-видимому, именно к этому времени относятся первые крупные миграции баконго (нсунди) в леса Майюмбы. Вскоре столица Мбан- за-Конт© была окружена отрядами яга. Алвару I с небольшим войском удалось прорваться из окружения и укрыться на одном из островов р. Конго [294, док. 18, с. 125; 296, с. 352—358]. Разграбленная страна голодала, вспыхнула эпидемия чумы. Люди, спасшиеся от яга, продавали себя и своих детей в рабство европейским работорговцам, чтобы не умереть с голоду [296, с. 358; 327, с. 59—60).
Алвару I обратился к королю Португалии с просьбой о помощи. Европейцы не торопились откликнуться на эту просьбу, но в конце концов согласились пойти навстречу правителю Конго, потребовав от него подписания акта о «вечном вассалитете». В 1571 г. отряд португальцев, имея с собой пушки, высадился в устье р. Конго и нанес яга первое поражение. После полутора лет войны Алвару I, вернувшийся в сожженную столицу, подписал документ, в котором признавал себя вассалом Португалии [327, с. 61; 294, док. 18, с. 125; 296, с. 358; 276, т. III, док. 17, с. 120—121, док. 23, с. 146).
Нашествие яга сломило Конго, площадь которого постепенно сокращалась. Что касается португальцев, то война позволила им укрепить свои позиции. В 1574 г. они захватили часть Анголы, создав здесь еще одну базу для работорговли и плацдарм для дальнейших захватов.
XVII—XVIII века были отмечены растущим упадком Конго. «Княжества»-данники окончательно вышли из-под контроля центральной власти. Независимость приобрела провинция Сойо. Междоусобицы и войны, которые вело Конго, часто инспирировались португальцами и использовались ими для дальнейшего подчинения страны. В условиях развития работорговли и «охоты на людей» слабеющая центральная власть пыталась опереться на папский престол в борьбе с португальцами. С правления Алвару II Мпанзу а Ними (1587—1614) стали традиционными просьбы принять Конго в «вассалы» папского престола, что оз¬
61


начало бы ликвидацию «права патронажа» Португалии и дало бы возможность африканским правителям самим назначать католическое духовенство в своей стране. Эти просьбы неизменно встречали вежливый, но категорический отказ Римской курии.
Упадок государства сопровождался процессами «размывания» первоначальной основы этноса и постепенным перенесением этнического центра баконго в северные провинции страны (лежащие на территории современного Заира).
В период упадка государства явственно проявились социальные противоречия, которые вылились в начале XVIII в. в широкое народное движение, известное под названием «антонианской ереси» (1703—1708) [293; 540, док. 1—30, с. 446—601]. Направленное против гнета местных правителей и европейцев-работор- говцев, движение христиан-антонианцев ставило целью восстановить единство государства под властью сильного и «справедливого правителя». Антонианцы -полагали, что такой правитель сумел бы обуздать произвол знати, вернул бы стране былое процветание и величие. По своей идеологии (христианская ересь и вера в «справедливого короля»), по своим социальным корням (крестьянская война) это народное движение было близко восстаниям средневековой Европы, Северной Африки и Востока, протекавшим в форме христианских ересей и мусульманских толков. Подчеркнем также антиколониальную направленность движения, проявившуюся в борьбе с европейским духовенством.
Восстание было подавлено знатью баконго с помощью португальцев. Но оно ускорило распад государства Конго. К середине XVIII в. его территория сократилась до пределов столичной провинции.
Государство Куба в XVI—XVIII вв. Глубокие изменения наметились в XVI в. в центральных областях бассейна р. Конго. Процессы этнической консолидации и социального расслоения привели здесь к становлению государств Куба, Луба и Лунда.
По мнению Вансины, древним населением междуречья Касаи— Санкуру были пигмеи (тва, батва) и бакете. Сильный союз племен бакуба (бьеенге, бушонго и др.) появился в этом районе лишь в XVI в-. Вансина считает, что бакуба до 1525 г. начали продвижение от Атлантического побережья в глубь бассейна Конго. Есть все основания связать их миграцию с подавлением восстания анзиче и нсунди в государстве Конго (1492) и с развитием работорговли в правлении Аффонсу I . В междуречье Касаи — Санкуру предки бакуба осели лишь во второй половине XVI в. [674, с. 259—261; 670, с. 79—82],
С места древнего расселения бакуба ушли, по-видимому, сплоченной, организованной группой типа союза племен во главе с верховными вождями из племени бушонго. Это помогло преодолеть немало трудностей в ходе длительной миграции. Но когда миграция закончилась, вспыхнули конфликты в борьбе за
62


власть, за наиболее удобные угодья. В этой ситуации власть над союзом племен захватил вождь племени бьеемге. Однако в войне против бьеенге бушонго восстановили свои права, изгнали соперников с равнины Йооле и заняли наиболее удобные, центральные области страны. По мере подчинения всей территории бакуба власть верховного выборного вождя трансформировалась во власть наследственного правителя. Подчиненные племена сохранили некоторую автономию, но были обложены данью. В начале XVII в., в правление ньими Лашьяенга II (ок. 1605—1620), данники кете и пьяаиге подняли крупное восстание, взяли столицу и убили правителя страны. Бушонго ушли к берегам р. Касаи. Через некоторое время избранный ими новый правитель Мише ми Шьяанг (ок. 1629—1630) сумел организовать войско, отбросил повстанцев и вновь занял центральные районы.
Окончательное оформление органов государственной власти Куба предания связывают с именем «Шьяа'м а Мбул Нгоонг», которого Тордаи именует «Шамба Болонгонго» (ок. 1630—1640). Согласно некоторым преданиям, он был сыном рабыни-бушон- го, уведенной в район Квилу или Кванго. Став взрослым, Шья- ам вернулся на родину матери и завоевал трон с помощью отрядов, пришедших с ним с запада (667, с. 342—343J|.
Эта версия вызывает сомнение. Дело в том, что в обществе, сохранившем институты матрилинейного рода, сын рабыни — сам раб и едва ли человеку самого низкого социального статуса удалось бы собрать вокруг себя значительный отряд воинов и с их помощью завоевать большую страну, а главное — стать ее правителем.
Существует и другая версия, в которой нет речи о рабстве матери. Будущий основатель и правитель государства Куба, согласно этой легенде, в юности посетил Конго. Он мог побывать там в составе посольства, в качестве торговца и даже военнопленного. Тордаи, записавший эту легенду, полагает, что скорее всего Шамба возглавлял посольство, побывавшее в Конго в годы правления Алвару II (1587—1614) (657, с. 160—169; 339, с. 25].
Предания связывают с именем Шьяама введение новых продовольственных культур, расширение посевных площадей, завершение организации институтов государственного устройства, создание Большого совета, включавшего представителей всех территориальных групп и всех социальных слоев., в том числе «ремесленных корпораций». В таком составе совет функционировал почти без изменений на протяжении XVII—XIX вв.
Мбоонг а Леенг (ок. 1640—1650), наследник Шьяама, оставил о себе память как о великом завоевателе. В его время и в правление его преемника Мбо Мбооше (ок. 1650—1680) бушонго прочно воссоединили все группы бакуба и завоевали часть территорий, населенных монго, к югу от р. Санкуру. При Мбо Мбооше были созданы сервильные поселения военнопленных.
63


Развитию государства Куба способствовал ряд факторов, в том числе географическое положение: междуречье Касаи —Сан- куру лежало вдали от областей, особенно пострадавших от работорговли. В стране пролетали ремесла и торговля, развивались торговые связи с бассейном р. Лукение, с Шабой, с бассейном р. Кванго. Если в областях расселения баконго, батеке, ба- лунда и балуба к XVII в. работорговля вытеснила другие формы обмена, то у бакуба она играла очень незначительную роль.
Несмотря на крепкую организационную структуру и сравнительно высокий уровень социально-экономического развития, государство Куба сталкивалось с серьезными трудностями, связанными с сепаратистскими тенденциями «княжеств»-данников и угрозой вторжений извне. В правление Мбакам Мбомансьеел (ок. 1680—1695) было подавлено восстание пьяанге. А в середине XVIII в. в пределы государства не раз вторгались балуба- Касаи. Последний из великих правителей Куба — Кот а Нее (ок. 1740—1760) отразил вторжение балуба и сумел укрепить единство государства. Новый период народных волнений и вторжений извне падает на правление Кот а Мбул (ок. 1785—1800), когда были подавлены новые восстания нгеенде и пьяанге. Но Кот а Мбул не смог воспрепятствовать вторжению коофа, которые расселились в южных районах страны. Все же государство было еще настолько сильно, что правитель заставил пришельцев платить ежегодную дань наравне с остальным населением государства [339, с. 31; 667, с. 298—340].
Балуба и балунда в XVI в.: легенды о возникновении государств!. Исторические предания тесно связывают становление основ государственности у балуба и балунда. К XVI 'в. они занимали плато Лунда в Анголе, всю Шабу и области к северу от нее. В противоположность бакуба оба народа считали себя исконным населением обширной страны.
К началу XVI в. территория расселения балуба и балунда была разделена на небольшие территориальные объединения — «княжества», сложившиеся на основе древних племен.
Согласно материалам, собранным Ферхюльпеном, в начале XVI в. «княжества» в Шабе к востоку от Луалабы были завоеваны отрядом воинов во главе с Конголо, пришедшем с северо- запада из страны басонге [681, с. 86—90]. Так было основано государство Луба. Следующий этап его становления легенды связывают с приходом с северо-востока, с берегов оз. Кисале, из страны бакунда (бабуи), отряда охотников во главе с Мбили Килухе, который заключил союз с Конголо и взял <в жены двух его сестер. Однако союз не был прочным, и Мбили Килухе вернулся на родину, бросив жен. Одна из них родила сына, Калала Илунга. Стареющий Конголо вызывал недовольство народа своей жестокостью и с трудом удерживал власть над страной. Подросший Калала Илунга, окрепнув в походах, стал могучим воином и покорил все южные области Восточной Шабы. Его по¬
64


пулярность была так велика, что Конголо задумал убить племянника. Вовремя предупрежденный Калала ушел в страну своего отца и вернулся во главе большого отряда воинов. В разгоревшейся борьбе Конголо был убит, а Калала Илунга стал правителем (мулохве) государства Луба и положил начало династии, постепенно подчинившей почти всю Шабу [681, с. 97—98). Эти события, а также страшный голод в конце правления Конголо привели к миграции (может быть, к ряду миграций) большой группы племен балуба на северо-запад к берегам р. Касаи.
Один из родичей Калала Илунга, Чибинда Илунга, во главе отряда воинов и охотников покинул страну и, направившись на юго-запад (середина XVI .в.), стал основателем государства Лунда. Вот как легенды балунда рисуют это событие. Потомки первого человека на земле — балунда испокон веков жили в Западной Шабе. Старейшим и наиболее уважаемым было племя бунту. Объединившиеся вокруг него племена подчинялись власти наследственных вождей. Правление одного из них, Мваак- ва Нконда, было несчастливым. У вождя выросла дочь, Луэжи, и два сына, Кингури (Чингуле) и Чиньяма, ленивые и злые юноши, избивавшие своего отца. Однажды, избитый до полусмерти, он был спасен и надежно укрыт Луэжи. Именно ее он объявил своей наследницей. Братья собрались идти войной против сестры, но с востока пришел храбрый юноша-мулуба Чибинда Илунга. Он женился на Луэжи, прогнал злых братьев, покорил всю страну и основал государство Лунда [370, с. 193—240; 285, с. 60—73; 618, с. 53—75].
Существует не менее десяти записей легенд балуба и балунда. Они имеют отличия в деталях, но поэтапную цепь событий передают однозначно. В Центральной и Северной Шабе первоначально возникли небольшие территориальные объединения. Их завоевали более развитые и организованные пришельцы с северо-запада (басонге, родичи балуба), которые основали раннее, еще очень слабое политическое объединение балуба. Затем появилась новая группа завоевателей с северо-востока, с приходом которой связано становление сильного централизованного государства Луба (одновременно произошла миграция большой группы племен балуба в бассейн р. Касаи). Балуба завоевали также страну балунда на юго-западе Шабы. Пришельцы очень быстро растворились в этническом массиве балунда, став, однако, основателями государства Лунда. Вторжение балуба привело, кроме того, к уходу группы балунда на запад — в современную Анголу. Многие исследователи (в том числе Бирмингем [425, с. 143—152]) связывают легенду о ссоре Луэжи со злыми братьями и их изгнание с нашествием яга на Конго. Если эта гипотеза верна, то создание основ государственности в стране балунда можно датировать серединой XVI в., у балуба — тремя поколениями ранее, т. е. концом XV — началом XVI в.
Государство Луба в XVII—XVIII вв. Согласно тради¬
5 Зак. 355
65


циям, записанным Ферхюльпеном, в государстве Луба шли параллельные процессы: непрерывная борьба за власть, сопровождавшаяся кровавыми междоусобицами, и постепенное расширение границ государства в результате военных походов балохве (мн. ч. от мулохве). Целью войн был не столько захват военнопленных, сколько присоединение новых земель (податных единиц). Сын и наследник Калала Илунга — Илунга Лиу (ок. 1605— 1625) так жестоко обращался с народом, что, но 'преданиям, к радости простых людей, был отравлен своим сыном, внуком Калала Илунга — Касонго Мвине Кабанза. В основе легенды, по-видимому, лежит память о широком народном движении против правителя-деспота. Согласно преданиям, у Касонго Мвине Кабанза было много сыновей, воевавших друг с другом. В преданиях об этих междоусобицах нашла отражение борьба центростремительных и центробежных сил, «отцовского» и «материнского» права.
В результате войн остался один правитель, Касонго Калум- булу (ок. 1645—1665). Ему наследовал, также после борьбы и войн, сын Гои (Нгои) Санза (ок. 1665—1675). Правление сына Гои Санза — Мвене Комбе (Нгомбе) Дай, одно из наиболее длительных (ок. 1685—1705), было отмечено развитием ремесел и домашних промыслов. Его преемника Мвине Кадила (ок. 1705— 1725) легенды особенно выделяют, рисуя воином-завоевателем. Перейдя р. Ломами, он покорил три группы балуба—бена-ка- беши, бена-ки, бена-куфо и увел множество военнопленных, проданных в рабство за пределы страны. После смерти Мвине Кадила начался новый период братоубийственных войн, которые охватывают 30—80-е годы XVIII в. Пользуясь ослаблением государства, некоторые «княжества» стали выходить из подчинения центральной власти и объявили ей войну [681, с. 97—101].
Последним в списке правителей государства Луба этого периода был Кумвимба Нгомбе (ок. 1785—1805). Имя его — одно из наиболее популярных и почитаемых среди балуба. Как и предшественники, он утвердился у власти, победив братьев. А вслед за тем начал завоевания к западу и к востоку от Луалабы. Так была объединена огромная территория от р. Бушимае на западе до оз. Танганьика на востоке и от р. Лукуга на севере до районов расселения бемба на юге (в современной Замбии). Именно в его правление завершился процесс «балубаизации» и расселения общин балуба на всей завоеванной территории [681, с. 101].
Государство Лунда в XVII—XVIII вв. К XVII— XVIII вв. относится широкое расселение балунда по просторам сава-нны и основание ряда государств-данников. Некоторые из них быстро становились независимыми. Для самого государства Лунда XVII век — время оформления органов государственной власти и аппарата управления, ускоренного участием в работорговле.
Наиболее полный перечень всех муата ямво (и истории их
66


деяний) составлен в XIX в. Диашем ди Карвалью ('285, с. 524— 665] в соответствии с записями исторических традиций балунда. Но он не попытался установить хотя бы относительную хронологию событий. Авторы нашего века во многом оспаривают достоверность исторических данных, опубликованных Карвалью (см., например, (281)). Поэтому мы ограничимся перечнем наиболее прославленных имен муата ямво и указанием на основные направления их деятельности. В правление трех-четырех поколений потомков Чибинда Илунга (он правил около 25 лет), т. е. примерно в первой половине XVII в., небольшое «княжество» выросло в обширное 'государство. Ко времени правления Ианво Ноэжи (Навежи), т. е. к началу XVIII в., были установлены тесные связи с государством Имбангала на р. Кванго (посредником в работорговле с португальцами) [285, с. 529].
В конце XVII — начале XVIII в. правители Лунда регулярно отправляли большие военные отряды на завоевание южных земель. Одно из «княжеств», основанное завоевателями и известное под названием «Казембе» (на юге Шабы и севере Замбии, в районах, богатых медной рудой и солью), спустя несколько десятков лет (во второй половине XVIII в.) стало довольно сильным государством балунда [285, с. 526—527, 571 и ел.]. Губернатор португальского владения Сена (в современном Мозамбике), доктор Ласерда, побывавший в конце XVIII в. в Казембе, дает описание военной организации «княжества», его даннических связей с государством Лунда, его участия в посреднической работорговле [280, с. 42—43].
С начала XVIII в. правители Лунда вели почти непрерывные войны с каниока (чокве), которые при Ианво Ноэжи .признали власть Лунда и согласились платить дань муата ямво. При этом же правителе были завоеваны северные земли (на р. Лу- луа) и созданы «княжества хранителей границ», защищавшие Лунда от нападений балуба [285, с. 536—542). К концу XVIII в. государство Лунда еще не утратило военной мощи и влияния в Шабе и других центральных районах Западной Экваториальной Африки. Но роль его все более и более сводилась к роли поставщика рабов правителям государств — посредников в работорговле (Имбангала и Казембе).
Азанде и мангбету в XVII—XVIII вв. Районы расселения банту к северо-востоку от р. Конго в XVII—XVIII вв. подверглись вторжениям народов иной лингвистической группы — азанде и мангбету. По-видимому, первыми к середине XVII в. на территорию современного Заира пришли мангбету под водительством Оруа Эру (отступая под давлением азанде из Восточного Судана). На протяжении века их вожди (Манзикге, Тукуба и др.) покорили народы банту к югу от р. Уэле и создали во второй половине XVIII в. два государственных объединения [484, с. 30—31; 443, с. 127; 536, с. 268—269].
К началу XVIII в. в северные районы Заира пришли азанде,
5*
67


создавшие во второй половине XVIII в. государство на Верхней Узле. Основателем его был Гура (1755—1780), по имени которого все государство получило название «А-вангура». Сыновья Гура, Манбенге и Томбо, объединили под своей властью обширную страну [484, с. 26—34; 443, с. 129—131; 536, с. 269—273]. К началу XIX в. было создано второе государство азанде — Абандиа.
Народы бассейна Кон го накануне империалистического раздела Африки. В XIX в. в этой части Африки произошли большие изменения. Некогда могущественное государство Конго окончательно распалось. Власть последнего правителя Педру V Элелу (1859—1'891) ограничивалась очень небольшой территорией, целиком находившейся в пределах Анголы [541, с. 182—184]. С распадом государства Конго активизировался процесс переселения отдельных групп баконто, живших в границах современной Анголы, на северо-восток, в пределы современных Заира и Народной Республики Конго.
Государство Куба заметно ослабело в результате междоусобиц и вторжений соседей. Восстания народов, покоренных баку- ба, особенно усилились при ньими Мбоп а М'биинке (1835— 1884), охватив области, населенные нгеенде, пьяанге, кель, шова, нгонго [339, с. 32; 667, с. 348]. Тем не менее к началу колониальной экспансии и даже bi первые ее годы бакуба сохраняли свое государство.
Государство Луба с начала XIX в. также переживало период упадка. На протяжении правления Илунга Кабале (первая половина XIX в.) шли войны с соседями и в окраинных областях государства, постепенно выходивших из-под власти мулохве. Предания говорят и о каких-то глубоких внутренних противоречиях и волнениях в центральных районах страны, о восстаниях во главе с одним из рабов. Не называя вождей движения, предания объясняют его исключительной жестокостью Илунга Кабале [681, с. 101—102]. Власть его преемника Касонго Каломбо (вторая половина XIX в.) распространялась лишь на центральные области государства, которое фактически распалось на небольшие территориальные объединения — «княжества» [681, с. 102— 104]. С востока, из-за оз. Танганьика, в страну проникли отряды байеке (ваньямвези) во главе с Мсири [681, с. 106—107]. Касонго Каломбо, надеясь в их лице найти опору в борьбе с центробеж;- ными процессами, встретил их дружественно. Его отряды вместе с войсками Мсири участвовали в набегах за рабами, окончательно разорявших страну. Вновь, как и при его предшественнике, назревавшее в народе недовольство вылилось в восстание, во главе которого стал кузнец Дэла. В первых сражениях повстанцы одержали победы. Однако с помощью воинов Мсири, вооруженных огнестрельным оружием, восстание было подавлено.
Параллельно упадку государства Луба возрастало могущест-
68


но пришельцев байеке. В 1869 г. Мсири был провозглашен вождем государства байеке в Шабе, получившего название «Гарен- ганзе», или «империя Мсири» [677}. В 70-х годах он начал завоевание земель на северо-востоке Шабы, подчинив небольшие княжества, вышедшие из-под власти правителя Луба, а затем и центральную часть страны. Мулохве Касонго Ньембо (18S5—* 1917) сохранял власть лишь над небольшой территорией, и само государство Луба практически перестало существовать. Непрочной оказалась и «империя Мсири». К 90-м годам XIX в. она была истощена войнами, особенно с государством Казем- бе [677, с. 60]. Да и сам Мсири состарился и с трудом удерживал власть.
Власть правителей Лунда в XIX в. была прочнее, чем центральная власть других государств доколониального Заира. Правивший в первой половине XIX в. Навежи II (ум. в 1851 или 1852 г.) вел многочисленные войны не с целью расширения государства, а для захвата военнопленных, которых он продавал в рабство на запад. Прямая торговля с португальцами, начавшаяся с середины XIX в., велась варварскими методами. Когда «караван» работорговцев прибывал в резиденцию Навежи II, он отбирал все товары, а в обмен за это называл деревни, которые отдавал на разграбление. Жителей таких деревень работорговцы захватывали и уводили на побережье Атлантики для продажи в рабство [285, с. 5*54—580].
Государство Лунда было буквально обескровлено работорговлей. Последние правители Лунда — Мулажи II а Мбала (1852—1857), Мутеба II (1857—1874) и Мбумба (1874—1883) — уже с трудом удерживали власть. Междоусобицы и здесь стали нормой жизни страны. Каждый новый претендент, оспаривавший власть, обращался за помощью к военным вождям чок- ве. Вожди этого народа, жившего у истоков рек Касаи и Кванго, еще в конце XVIII в. приобрели славу «грабителей караванов» [673; 666, с. 105]. С середины XIX в. чоквевсе активнее вмешивались во внутренние дела государства Лунда. В правление Мбумба их отряды, вооруженные огнестрельным оружием, вторглись в районы к западу от р. Касаи и широко расселились по саванне [666, с. 169].
К концу XIX в. правители Лунда сохранили власть лишь над историческим центром своего государства — районом Капанга.
Государства азанде и мангбету в XIX в. подвергались непрерывным набегам арабов Восточного Судана. К 70—80-м годам XIX в. арабы подчинили своему влиянию почти все земли азанде, взимая налог слоновой костью и рабами [267, с. 89—90, 120— 125]. Часть азанде вынуждена была бежать на юг — в районы расселения мангбету. Государства мангбету, судя по описанию немецкого путешественника Швейнфурта, побывавшего здесь между 1868 и 1871 гг., представляли собой независимые автократии с сильной центральной властью и своеобразными орга¬
69


нами управления, с обширным селением-столицей. Особое внимание путешественника привлек правитель государства Мунза, власть которого казалась ему незыблемой [331, т. II, с. 125— 134]. Но вскоре вспыхнуло восстание абангба, покоренных некогда мангбету. Поддержанное арабами, оно привело к падению Мунзы. В. В. Юнкер, побывавший -в стране мангбету спустя десять лет (1880—1881), не нашел уже и следа бывшей столицы, сожженной и разграбленной (267, с. 259}.
По-видимому, к XIX в. следует отнести переселение из Руанды и Бурунди на территорию Восточного Заира отдельных групп баньяруанда и барунди. Переселялись представители угнетенного сословия — земледельцы-бахуту из наиболее плотно заселенных районов, испытавших «земельный голод». Переселение избавляло от политического и экономического гнета знати батутси и давало возможность получить земельные наделы. Обычно права на их обработку приобретались за небольшой .выкуп у пигмеев — охотников бассейна р. Итури.
В области Маниема на востоке Заира в середине XIX в. утвердились арабо-суахилийцы — выходцы с восточного побережья Африки. Они основали здесь свои поселения. В 60-х годах в район к востоку от Луалабы проник военный отряд крупного торговца слоновой костью и рабами Типпо-Тнпа, состоявший из суахилийцев и других арабизированных банту. В 70—80-е годы Типпо-Тип объединил под своей властью всю область Маниема. Опираясь частью на местных правителей, частью на своих бывших рабов, этнически близких населению страны, он организовал здесь сбор слоновой кости в виде дани и скупку рабов. Повсюду в Маниеме были созданы небольшие укрепления, откуда воинские отряды правителя совершали набеги, захватывая рабов. Однако главной целью арабо-суахилийцев была все же не работорговля, а скупка слоновой кости. Захват рабов нередко служил именно этой цели. В таких случаях военнопленных возвращали обратно «в свои племена» в обмен на слоновую кость {308, с. 14; 465, с. 72, 130—133].
В целом на севере и востоке Заира государственные образования сложились позднее, чем на юге и западе. Тем не менее именно северные и восточные области оказали наиболее стойкое сопротивление европейскому вторжению. По-видимому, в данном случае следует иметь в виду, что в конце XIX в. государства Южного и Западного Заира находились в состоянии упадка. Сыграла свою роль также удаленность северных и восточных областей от побережья Атлантического и Индийского океанов!, что создавало трудности для проникновения сюда европейцев.


Глава 2
БЕЛЬГИЙСКАЯ ЭКСПАНСИЯ И КОЛОНИАЛЬНЫЙ ГНЕТ В ПЕРИОД ЗАВЕРШЕНИЯ ТЕРРИТОРИАЛЬНОГО РАЗДЕЛА АФРИКИ
Бельгийская монархия и раздел бассейна Конго
После революции 1830 г., положившей конец голландскому господству, заморскую экспансию бельгийской монархии сдерживала военно-политическая обстановка в Европе. Не полагаясь на вечный нейтралитет Бельгии, провозглашенный в 1831 г., ее правящие круги считали необходимым держать под ружьем крупную армию, систематически оснащавшуюся новым вооружением, особенно после франко-прусской войны 1870 г. В то же время они не отказывались от поисков новых рынков сбыта и источников сырья, новых сфер приложения капитала. В период,, предшествующий 1870 г., брюссельские и антверпенские банкиры направляли инвестиции преимущественно bi европейские страны. С конца XIX в., пишет один из исследователей экономической истории Бельгии, «главными центрами притяжения бельгийских капиталов стали Россия, Китай, Египет. Добавим к ним Южную и, в меньшей мере, Центральную Америку» [451, с. 85].
Возможность создания колонии в Новом Свете или на Ближнем Востоке выглядела проблематичной, во всяком случае, менее реальной, чем проникновение в те области, где еще не утвердились .прочие державы. Вот почему, судя по воспоминаниям современников, на бельгийского короля Леопольда 11 произвела особое впечатление изданная в 1875 г. в Париже книга Г. Швейнфурта «В сердце Африки». Немецкий путешественник, посетив менее всего изученную европейцами Центральную Африку, предлагал создать здесь «крупные негритянские государства», находящиеся «под протекторатом европейских держав» [331, с. 370].
В мае — июне 1876 г. Леопольд посетил Англию, чья позиция по отношению к бельгийскому проникновению в заморские страны внушала наибольшие опасения. Пользуясь антипорту- гальской кампанией, которую в этот период вели английские протестантские миссии, желавшие потеснить католических кон-
71


курии он и Анголе и Мозамбике, Леопольду удалось подготовить почву дли созыва в сентябре того же года «географической конференции» в Брюсселе с участием 25 дипломатов и путешественников из европейских стран, в том числе Англии, Франции, Германии. Конференция, заседавшая при закрытых дверях, приняла туманные решения о борьбе с работорговлей и о распространении цивилизации. Но были приняты и конкретные решения: образовать Международную комиссию для изучения и цивилизации Центральной Африки, национальные комитеты, а также исполнительный комитет, действующий от имени Международной комиссии, «дабы достигнуть цели ассоциации и распорядиться средствами, предоставляемыми правительствами, национальными комитетами и частными лицами» [57, с. 551].
Под ассоциацией, упомянутой в резолюции, подразумевалась, как можно понять, совокупность органов, созданных конференцией. В дальнейшем оказалось, что Международная комиссия собралась всего один раз, что среди национальных комитетов наиболее значительными финансовыми возможностями располагал бельгийский, субсидировавшийся Леопольдом. Этот национальный комитет проводил ту же политику, что и генеральный секретарь исполнительного комитета, бельгийский дипломат Ж. Грейндль. Леопольд, выступая на правах «покровителя» брюссельской конференции (о чем последняя заявила в одном из своих решений), явочным порядком санкционировал деятельность Грейндля как представителя некой Международной африканской ассоциации (МАА).
Самочинное создание МАА произошло, надо полагать, непосредственно после брюссельской конференции. Еще в ноябре 1876 г., выступая на заседании бельгийского национального комитета, Леопольд говорил просто о «международной ассоциации», а уже в декабре того же года лондонская «Таймс» употребила термин МАА.
В ноябре 1876 г. один из представителей Англии на брюссельской конференции заявил, что Леопольд II предлагает создать международную ассоциацию для исследования Африки. И хотя решения о создании ассоциации не было, «Таймс» сообщила через месяц о появлении немецкого национального комитета «брюссельской МАА» [250, 28.XI, 21.XI 1.1876]. Судя по всему, «Таймс» назвала организацию в соответствии с информацией, поступавшей в европейскую прессу из Брюсселя. Собравшийся там 15 декабря 1876 г. бельгийский национальный комитет заседал в соответствии с повесткой дня, в которой было записано: Международная африканская ассоциация [649, с. 1012].
Проправительственная брюссельская и антверпенская пресса решительно поддержала короля. Один из ведущих католических журналов—«Ревю женераль» — видел в начинании Леопольда проявление филантропии, с которой, «может быть», совпадают экономические интересы Европы [522, с. 950]. Настроения, господствовавшие в парламенте, выразил представитель правых, сенатор Ф. Каннарт д’Амаль. По его словам, создание МАА
72


свидетельствовало о том, что в Центральной Африке начался «крестовый поход против варварства», что «истовая вера, любовь к науке и дух спекуляции всегда способствовали развитию и улучшению международных отношений» [632, с. 130].
«„Сосьете женераль" и ведущие финансовые и промышленные круги Бельгии почти не поддержали короля, во всяком случае вначале», пишет один из современных исследователей истории Конго [376, с. 44]. Нам это утверждение представляется неоправданным. В состав бельгийского национального комитета, созданного в ноябре 1876 г., входили директор «Сосьете женераль», директор Национального банка и другие представители финансовых и промышленных кругов [460].
Бельгийский национальный комитет собрал пожертвования, позволившие направить с восточноафриканского побережья в район оз. Танганьика пять небольших экспедиций. Но уже через год (после брюссельской конференции Леопольда интересовали не столько эти экспедиции, сколько возможность продвижения и глубинные области со стороны устья Конго. Именно сюда вышел Г. М. Стэнли, пересекший в 1874—1877 гг. Африку. Стэнли утверждал, что Конго, несмотря на пороги в нижнем течении, представляет собой лучшую транспортную артерию для проникновения в -глубинные области. Правда, дело было не только в транспортных вопросах. Тому, кто желал захватить Центральную Африку, продвигаясь по Конго, следовало соблюдать особую осторожность, так как bi отличие от восточного побережья, где еще не возникли европейские колонии, на западном имелись португальские и французские владения.
С января 1878 г. представители Леопольда вели переговоры со Стэнли, полагая, что во имя престижа МАА имеет смысл сотрудничать с путешественником, о котором так много писала пресса. Стэнли тянул с ответом, возможно, потому, что желал остаться на службе у своих англо-американских покровителей, финансировавших путешествие 1874—1877 гг. Через несколько месяцев он все же прибыл в Брюссель и во время встречи с Леопольдом предложил свои услуги для создания транспортной компании в бассейне Конго. Леопольд отнесся к предложению положительно, поручил Грейндлю изыскать необходимые средства в Бельгии и за границей. В конце 1878 г. в Брюсселе была образована компания под названием «Комитет по исследованию Верхнего Конго» (КИВК) с номинальным капиталом 1 млн. фр. Более четверти этой суммы обязался предоставить антверпенский банкир Л. Ламбер, выступавший, как выяснилось позднее, в качестве подставного лица Леопольда [656, с. 66, 75]. Среди акционеров наряду с бельгийцами были голландцы и два англичанина: манчестерский промышленник и коммерсант, владелец многочисленных факторий в Западной Африке Дж. Ф. Хаттон и основатель «Бритиш Индиа стим навигейшн компани», одного из крупнейших в мире пароходств, В. Маки-ннон. Стэнли наняли на службу КИВК за 1 тыс. ф. ст. в год сроком на пять
7а


лет. Па пего было возложено руководство экспедицией КИВК в бассейне Конго, где предстояло создать несколько так называемых станций (военных постов) {434, с. 28—44].
Есть основания полагать, что Леопольд прибег к созданию КИВК, в частности, для того, чтобы заручиться содействием влиятельных английских предпринимателей. Королевское географическое общество Великобритании, находившееся под контролем руководителей имперской политики, в свое время согласилось направить делегацию на брюссельскую конференцию. Но в 1877 г. оно отказалось участвовать в работе МАА, предпочитая свободу рук, рассчитывая, что англичанам выгоднее расширять собственные владения, а не осуществлять проект захвата Центральной Африки под контролем международной организации во главе с бельгийским королем. Для Леопольда перспектива создания владений МАА без содействия англичан выглядела рискованной. С точки зрения бельгийской дипломатии, чтобы играть на противоречиях великих держав, следовало сотрудничать с англичанами, пусть даже с частными фирмами, тсоторые рассчитывали выгадать от проникновения европейцев ® Африку. Участие Хаттона и Макиннона в КИВК не мешало Леопольду сохранять руководство над экспедициями в Центральную Африку, так как большая часть акций комитета принадлежала бельгийцам. В то же время перед английским капиталом открывалась возможность расширить свою деятельность в Африке, сотрудничая с бельгийцами через посредство КИВК.
Особую ценность для Леопольда представляли контакты с Макинноном, пользовавшимся поддержкой в английских правящих кругах, имевшим связи с влиятельными бизнесменами и политическими деятелями США. Компаньоном Макиннона, державшего капиталы в крупных плантациях Флориды, был Г. С. Сенфорд, в прошлом посол США в Бельгии. По-видимому, не без согласия Макиннона Сенфорд был избран членом исполнительного комитета МАА, стал доверенным лицом Леопольда {434, с. 3 и сл.].
Контакты, установленные с помощью КИВК, немало помогли Леопольду, хотя сам комитет оказался недолговечным. В середине 1879 г., еще до прибытия экспедиции Стэнли в бассейн Конго, потерпел банкротство один из держателей акций КИВК — голландская торговая фирма. Ее преемницей стала новая фирма, которая пожелала взять обратно деньги, вложенные в комитет. Денег она не получила, к тому же 75% оплаченного капитала уже были истрачены. В ноябре 1879 г. на собрании акционеров руководители КИВК выступили с предложением ликвидировать комитет на довольно выгодных условиях. Оказалось, что «г-н Ламбер (читай: Леопольд.—Лет.) обещает предоставить г-ну Стэнли средства для продолжения и завершения его исследований...» [54, с. 61]. Кроме того, банкир брал обязательство вернуть со временем акционерам их деньги с процентами
.74


за счет доходов (если таковые будут) от создаваемых в Конга станций и гарантировал акционерам преимущественное право участвовать в предприятиях, которые можно будет организовать с помощью этих станций.
Предложения руководителей комитета приняли, КИВК распустили, не сделав об этом никаких публичных заявлений. В то же время экспедиции в Конго действовали по поручению несуществующего КИВК, поскольку Леопольду казалось, что необходимо сохранить декорум международной компании. Стэнли продолжал выступать от имени КИВК, продолжал получать распоряжения от «председателя совета» КИВК, бельгийского полковника М. Штрауха, который, кстати, заменил Грейндля на посту генерального секретаря МАА [54, с. 58—62; 656, с. 74—75].
Бельгийцы торопили Стэнли с продвижением по Нижнему Конго, поскольку было известно, что в эту область послана французская экспедиция С. де Бразза. Конечно, не для того, чтобы заниматься географическими исследованиями (как утверждала парижская пресса), а с целью расширить пределы Габона за счет глубинных территорий. Обремененная многочисленными грузами, бельгийская экспедиция, продвигавшаяся по левобережью Конто, прибыла к Стэнли-пулу слишком поздно, после того как здесь уже побывал де Бра!3за. В июле 1881 г. в районе Киншасы один из спутников де Бразза вручил Стэнли копию договора, заключенного французами с вождем (макоко) батеке* насельников Нижнего Конго. Согласно договору, провозглашался суверенитет Франции над правобережьем великой африканской реки в районе Стэнли-пула.
По утверждению бельгийского этнографа Я. Вансина, изучавшего историю батеке, макоко, заключая договор с де Бразза, был убежден, что предоставляет французам лишь право создать факторию в районе Стэнли-пула. Сведения, собранные Вансина, позволяют предположить, что договор с батеке в том виде, в каком его одобрил в 1882 г. французский парламент, был; фальсифицирован [675, с. 410].
Сведения о том, что де Бразза опередил Стэнли, заключив договор с макоко, побудили бельгийцев в 1882 г. направить еще одну экспедицию, на этот раз на празобережье Конго, в бассейн р. Квилу, чтобы при случае противопоставить французам дополнительные «права» на области, из-за которых разгоралось соперничество. Возможно, в том же году было решено отказаться от использов!ания названия КИВК для маскировки экспансионистских планов. Собственно говоря, выступать от имени КИВК не имело особого смысла. Будучи частной компанией, КИВК не являлся субъектом международного права, а потому не мог провозгласить суверенитет «ад какими-либо территориями, как это делал де Бразза от имени правительства Франции.
В марте 1883 г. парижский журнал «Ревю де жеографи» писал: «Согласно правовым нормам, лишь государства наделены суверенными полномочиями, которых нет ни у какой частной компании. И среди суверенных полномо¬
75.


чий Важнейшее место принадлежит тому, что позволяет владеть какой-либо территорией... Этим правом мог пользоваться- г-н де Бразза, но его не было у г-на Ставши, 1пред1ставителя частной торговой компании» [479, с. 224]. Выступление «Ревю де жеографи» вызвало полемику, в которую включились антверпенская газета «Прекюрсёр» и «Бюллетень Королевского бельгийского географического общества» [690; 92].
Леопольд теперь предпочитал вновь выступать в качестве /представителя международной организации типа МАА и, более того, добиваться признания такой организации как самостоятельного государства.
В книге «Конго и основание его Свободного государства» {1885) Стэнли утверждал, что в октябре 1882 г., находясь в Брюсселе, он имел дело не с КИВК и не с МАА, а с Международной ассоциацией Конго (МАК) [336, т. I, с. 462]. Никаких объяснений относительно даты и мотивов создания этой организации Стэнли не дал, как не дали их и руководители бельгийской политики, если не считать ссылок на филантропию Леопольда и т. д. Нам не удалось найти каких-либо упоминаний о МАК в европейской прессе за 1882 г. В опубликованных документах термин МАК появился позднее, в 1884 г., когда встал вопрос о признании Соединенными Штатами и Францией ассоциации в качестве независимого государства [705, приложения, без пагинации; 53, с. 7]. О времени и причинах создания МАК приходится говорить лишь предположительно. Опубликованных документов слишком мало, а возможности привлечения новых материалов ограниченны даже для бельгийских исследователей, если учесть, что в 1906—1908 гг. по распоряжению Леопольда были уничтожены архивы Независимого государства Конго (НГК). Все же ряд свидетельств, как нам представляется, проливают свет на обстоятельства, при которых возникла МАК.
В советской литературе наиболее полно изложил историю создания НГК А. 3. Зусманович [367, с, 41 и сл.]. В его книге обстоятельно и интересно показаны дипломатическая борьба европейских держав в бассейне Конго, Берлинская конференция. Имея в виду КИВК, МАА и МАК, он писал: «Комитет по исследованию Верхнего Конго фигурировал под тремя названиями. Когда затрагивались дела, касавшиеся всего бассейна, появлялось наименование Международная африканская ассоциация. С 1882 г. начинает входить в обиход новое название этой организации — Международная ассоциация Конго» [367, с. 48]. Зусманович полагал, что названия организаций, предшественниц НГК, появлялись потому, что. их просто пускали «в обиход». Зусманович в данном случае руководствовался сведениями, почерпнутыми в официальной западной, в том числе бельгийской, литературе, где повторялось и повторяется утверждение, что брюссельская конференция учредила Международную африканскую ассоциацию.
Но создание МАА не было санкционировано брюссельской конференцией, а «в обиход» входили названия, выгодные бельгийцам по политическим соображениям. В разделе своей книги, посвященном брюссельской конференции, Зусманович ссылается не на ее решения, а на общую работу по истории европейской экспансии в Африке П. Дармштеттера, на книгу сотрудника бельгийского МИД Э. Баннинга (который умышленно запутывал вопрос) и на пролеопольдовское сочинение англичанина Д. Боулджера [367, с. 41 —421]. О Боулджере Э. Морель, организатор выступлений в английской прессе про¬
76


тив леопольдовского режима в Конго, писал в своем произведении, опубликованном посмертно в 1968 г.: это был «добросовестный литературный поденщик», который в 1903 г. опубликовал памфлет в защиту Леопольда II при содействии брюссельских издателей 1323, с. 155].
Леопольд после 1882 г. мог выступать от имени МАА. Но страны — участницы 'брюссельской конференции теоретически пользовались правом потребовать возобновления деятельности органов МАА, международных организаций, где бельгийцы могли оказаться в меньшинстве. Воскрешать КИВК также не имело смысла, о чем говорилось выше. Казалось бы, проще было создать в бассейне Конто бельгийскую колонию. В брюссельских правительственных сферах, по-видимому, имелись сторонники такого решения. Известно, что при подготовке брюссельской конференции Э. Баннинг, сотрудник министерства иностранных дел, занимавшийся африканскими проблемами, предлагал поставить вопрос о том, что каждой державе предстоит действовать «в сфере, соответствующей ее политическим и колониальным интересам» [650, с. 33]. Предложение, содержавшее намек на желательность создания бельгийской колонии, было отвергнуто. Есть сведения о том, что в* 1882 г. Леопольд обсуждал с премьер-министром В. Фрер-Орбаном тот же вопрос, «не достигнув необходимого соглашения» (650, с. 4'2}.
Если Фрер-Орбан и его коллеги не выступили за провозглашение Конго бельгийским владением, то вряд ли это следует объяснять только попустительством честолюбию Леопольда, его желанию создать колонию особого типа, где он лично пользовался бы широкими прерогативами, как это и случилось в дальнейшем. Соображения, которыми руководствовались Фрер-Орбан и другие бельгийские лидеры, могли быть разного свойства. Прежде всего, где была гарантия, что передача Конго Бельгии не вызовет противодействия держав? Последних больше устраивали МАА или подобные ей организации, ибо их существование предполагало своего рода интернационализацию Центральной Африки, политику «открытых дверей». В то же время деятельность организаций типа МАА и превращение Конго в колонию с особым международным режимом под верховенством Леопольда имели, с точки зрения брюссельских политиков, свои преимущества. В такой колонии Бельгия могла, не вызывая чрезмерного раздражения конкурентов, использовать Леопольда, чтобы извлечь больше выгод, чем прочие державы. Что же касается широких прерогатив Леопольда (в Конго, а не в Бельгии), то они были опособны привлечь симпатии его политических союзников из правящей католической партии, готовых укрепить престиж королевской власти, например, за счет прибавления к титулу «король бельгийцев» слов «суверен Конго» или чего-ни будь в том же роде.
Чувствовалось, что Леопольд клонил к подобному решению Организация в Африке колонии, во сто крат большей по площа¬
77


ди, чем Бельгия, сулила немалые выгоды, политические и материальные. Ради этого стоило тратиться на дорогостоящие экспедиции, стоило оплачивать услуги Сенфорда, Стэнли и других, демонстрируя, что к управлению формирующейся колонии привлечены иностранцы.
В инструкции, полученной в 1879 г. Стэнли от Штрауха перед отъездом в Африку, было оказано, что цель экспедиции, организуемой от имени КИВК,—«создание не бельгийской колонии, а сильного негритянского государства». Та же инструкция гласила, что в Конго должна возникнуть некая конфедерация во главе с лицом, назначенным «королем, который ее замыслил и создал...» [336, т. I, с. 52—54]. В конце 1883 г., когда бельгийцы стали добиваться от США признания суверенитета за организацией, возглавляемой Леопольдом II, ни о какой конфедерации не упоминалось. Отправившийся bi Вашингтон Сенфорд выступал то от имени МАА, то от имени МАК, умышленно путая эти названия. Согласно документу, представленному Сенфор- дом в государственный департамент и использованному в одной из деклараций президента США, речь шла об организации, «президент которой — бельгийский король, а глава исполнительной власти — гражданин США (имелся в виду, надо полагать, Стэнли.— Авт.)»[37, с. 175}.
Получить признание ОША было проще, чем других стран, на что, конечно, рассчитывал Леопольд, обратившись прежде всего в Вашингтон. Не имея собственных владений в Африке, США склонялись к политике «открытых дверей» на этом континенте. И все же двух посланий, отправленных Леопольдом президенту США, оказалось недостаточно. Только после того как торговая палата штата Нью-Йорк приняла соответствующую резолюцию, Вашингтон согласился признать МАК (22 апреля 1884 г.). Помогли связи Сенфорда с крупным бизнесменом Э. Лоу, бывшим председателем торговой палаты штата Нью-Йорк [434, с. 3, 153—157).
В документах, представленных в 1884 г. конгрессу, дело выглядело, конечно, иначе. Комитет по иностранным делам сената в своем докладе, посвященном бассейну Конго, заявил, что МАА следует уподобить Либерии!, что чернокожие граждане США смогут с помощью МАА распространять в Конго христианство и т. д. [38, с. 161—167].
Чтобы добиться признания МАК прочими державами, бельгийская дипломатия использовала различные средства. По-види- мому, не случайно в европейской прессе публиковались сообщения, что МАА находилась на грани финансового банкротства, поскольку ее экспедиции стоили чересчур дорого (см., например, [248, 12.XII.1883]). Такого рода сообщения способствовали планам Леопольда II, наталкивая на мысль о том, что он, возможно, готов передать убыточное предприятие в другие руки. В Париже могли полагать, что бассейн Конго Bi этом случае достанется Англии, и, наоборот, в Лондоне появлялись опасения, что
78


в Центральной Африке утвердится Франция. В Форин оффис и на Кэ-д’Орсе приходилось задумываться, не выгоднее ли признать Конго за главой малого европейского государства, Леопольдом II, который к тому же обещал свободу торговли, широко привлекал к управлению иностранцев.
Англия первоначально склонялась к несколько иному решению: не предвосхищая окончательно вопрос о судьбе всего бассейна Конго, передать устье этой реки Португалии, другой малой европейской стране. В Лондоне смотрели на колонии относительно отсталой Португалии как на вероятный объект дележа между крупными державами, причем при таком дележе Англия была способна получить немалую долю. Согласно англо-португальскому договору, заключенному 26 февраля 1884 г., устье Конго отходило к Анголе, а за Великобританией признавалась часть бассейна р. Шире, на границе Мозамбика. Но договор 26 февраля 1884 г. не был ратифицирован, поскольку 'против него выступили торговые палаты Манчестера и Ливерпуля. Их поддержало основанное еще в первой половине XIX в. известным аболиционистом Т. Кларксоном Британское и иностранное анти- рабовладельческое общество. Последнее справедливо указывало на то, что работорговля продолжалась в колониях Португалии, что, признавая за ней важную в экономическом и политическом отношениях область Нижнего Конго, договор 26 февраля 1884 г., по существу, потворствовал правительству Лиссабона (250, 19.IV. 1884]. Что касается торговой палаты Манчестера, то ее заявление о помехах, чинимых свободе торговли в португальских колониях (250, 11, 13.111.1884], послужили прикрытием сговора английских коммерсантов и судовладельцев с бельгийцами. Председателем торговой палаты Манчестера был не кто иной, как Хаттон, связанный с Леопольдом, как уже говорилось, через КИВК. Есть сведения, что ливерпульские коммерсанты (Дж. Холт и др.), выступившие в 1884 г. на стороне МАК, действительно рассчитывали добиться свободы торговли на Конго, борясь с португальцами. Дело в том, что португальцы и англичане имели ряд факторий на Нижнем Конго и конкурировали друг с другом; можно было опасаться, что правительство Лиссабона, овладев устьем реки, станет чинить препятствия непортугальским коммерсантам (413, с. 117].
В Форин оффис пришлось также считаться с позицией Франции и Германии. В марте 1884 г. Франция выразила недовольство тем, что не были приняты во внимание ее притязания на Нижнем Конго, а в апреле, сблизившись с бельгийцами, она заключила соглашение, которое предоставляло Парижу преимущественное право на покупку владений МАК в случае, если встанет вопрос об их продаже [72, т. V, № 219, 252]. Леопольд, судя по всему, ничего не собирался продавать, и Франция в данном случае просто была введена в заблуждение дезинформацией о тяжелом финансовом положении МАК. Берлин выступил
79


против договора 26 февраля 1884 г., по-видимому, по той причине, что Германия, начавшая в этот период создавать собственные колонии в Африке, натолкнула-сь на противодействие Англии. Кроме того, зачем было признавать устье Конго за Португалией, если в немецкой прессе, как пишет один из исследователей истории раздела Африканского континента, «было высказано желание, чтобы Германия при предстоящем разделе средней Африки не ушла с пустыми руками» [364, с. 45].
В частной переписке известного немецкого путешественника


Г. Рольфса, опубликованной после его смерти, есть упоминание о его встрече с Бисмарком 11 мая 1884 г. Во время этой встречи канцлер, еще не знавший о франко-бельгийском соглашении, сказал, что Германии следовало бы купить «все предприятие» Леопольда. Днем позже, отвечая на письмо тортовой палаты Франкфурта-на-Майне, Бисмарк, как сообщила европейская пресса, заявил, что не согласен с договором 26 февраля 1884 г. [302, с. 326; 250, 16.V.1884].
Отказ Англии ратифицировать договор 26 февраля 1884 г. укрепил позиции бельгийцев. Правда, европейские державы еще медлили с признанием МАК, вели предварительные переговоры о размере уступок, которые можно было получить у Леопольда, и т. д. В ноябре 1884 г., за неделю до открытия Берлинской международной конференции, Германия признала МАК. Англия решилась на этот шаг в декабре, выговорив помимо прочего право своим консулам судить британских подданных в новой колонии. Соответствующие соглашения с Францией и Португалией были достигнуты в феврале 1885 г. после длительных переговоров о разграничении на Нижнем Конго и в смежных районах. Леопольд предоставил этим странам все преимущества, которые имели на территории МАК прочие державы, отказался в пользу Франции от станций, построенных бельгийцами в бассейне Квилу[87, с. 310—320].
В Берлинской международной конференции 1884—1885 гг., которая обсудила спорные вопросы, возникшие из-за раздела Африки, участвовали великие державы, Бельгия, страны Северной и Южной Европы, Турция. Генеральный акт конференции провозгласил свободу торговли и нейтралитет так называемого конвенционного (договорного) бассейна Конго. Сюда вошли помимо собственно бассейна Конго французские владения к югу от р. Огове, Северо-Западная Ангола, будущие английские и германские колонии Восточной Африки. В пределах договорного бассейна, гласил Генеральный акт, сборы с товаров платят «равномерно как туземные подданные, так и иностранцы всякой национальности» [48, с. 7031. На последнем заседании конференции было зачитано письмо Штрауха о признании МАК странами, представленными в Берлине, и объявлено, что ассоциация присоединяется к Генеральному акту [87, с. 379—380J.
На признание МАК и завершение Берлинской конференции ведущие органы бельгийской прессы откликнулись многочисленными комментариями, восхваляя Леопольда за достигнутые результаты. Если католическая газета «Журналь де Брюссель» сожалела о «безразличии» бельгийцев в отношении Конго, то антверпенский орган либералов «Прекюрсёр» с удовлетворением писал о династической унии с МАК, которая «не будет стоить Бельгии ни одного су, ни одного солдата, хотя мы сможем сказать, что имеем огромную колонию». В таком же духе высказывались либеральные «Эко дю парлеман» и «Эндепанданс бельж»
6 Зак. 355
81


[570, с. 407—409, 414—416, 424]. В адрес Леопольда поступали многочисленные поздравления от муниципалитетов, духовенства и проч. Антверпенское Общество торговли, промышленности и мореходства в адресе на имя короля заявляло: «Ваше величество, наше население, занятое торговлей, понимает все значение и будущее, уготованные новому государству, а также пользу, которую может извлечь при этом наша страна в коммерческом и промышленном отношении» [570, с. 394].
В начале марта 1885 г. лидер либеральной оппозиции Фрер- Ор'бан предложил правительству выступить с заявлением об итогах Берлинской конференции, на которой бельгийский король сыграл «роль, привлекшую внимание всего света» [570, с. 229]. Отвечая Фрер-Орбану, лидер католической партии премьер-министр О. Бернаерт предложил палате представителей рассмотреть составленный им доклад о ратификации Генерального акта Берлинской конференции. В докладе говорилось: «В наш век более нет торговых или промышленных держав, способных сами по себе удовлетворить свои запросы. Все нации подчиняются необходимости создать новые рынки... Нет более рынков, которыми Бельгия и ее конкуренты стали бы пренебрегать. В то же время соглашения правительства с ассоциацией обеспечивают нашей торговле постоянные гарантии, выгодно сочетающиеся с гарантиями, вытекающими из соглашений, достигнутых в ходе Берлинской конференции». Свою речь премьер-министр закончил следующими словами: «Пусть, господа, наша кипучая энергия, наше хозяйство, которое находится во все более и более затруднительном положении, получат отныне в Конго рынки, дабы извлечь из них выгоду!» [570, с. 242, 245J
Проект закона, разрешавшего личную унию Бельгии и Конго, палата представителей приняла 126 голосами против одного при одном воздержавшемся; в сенате за унию голосовали 59 человек, против — один. 1 августа 1885 г. странам — участницам Берлинской конференции было направлено послание короля, извещавшее о преобразовании МАК в НГК, о том, что Леопольд отныне — «суверен НГК».
Колониальные экспедиции и народные восстания
Первые экспедиции, в том числе те, что возглавлял Стэнли, позволили бельгийцам утвердиться на Нижнем Конго. Желая избежать значительных затрат на завоевание глубинных территорий и в то же время создать видимость их эффективной оккупации, о которой говорилось в Генеральном акте Берлинской конференции, НГК основало одну из своих станций в районе водопадов Стэнли. В 1886 г. местные вожди после инцидента, вызванного «освобождением» невольницы, явившейся на территорию станции, начали осаду этой станции.
82


Офицер, командовавший станцией, утверждал, что хотел освободить невольницу по гуманным соображениям; африканцы впоследствии рассказывали, что речь шла о попытке захватить приглянувшуюся европейцу женщину, что на станции находились и другие рабыни. Мнение африканцев подтвердил один из европейцев — очевидец инцидента. Сам начальник станции позднее сообщал в письме, опубликованном в европейской прессе, что невольников бельгийцы не освобождали: «Арабы проводили рабов с веревками на шее через станцию, их вооруженные отряды шагали по ее территории, словно она им принадлежала» [289, с. 186; см. также 272, с. 66—69].
Укрывшись в траншеях и фактически не неся потерь, африканцы дожидались, когда у европейского отряда (75 человек) кончатся боеприпасы. Ждать пришлось недолго. Через пять дней, потеряв в перестрелке несколько человек, гарнизон станции предпочел спастись бегством под покровом ночи [439, с. 183—189].
Проблема подчинения территорий к западу от оз. Танганьика (области Маниема и др.) была временно решена путем создания здесь своего рода протектората. Маниема контролировалась преимущественно занзибарскими арабами и суахилийцами, завоевавшими ряд районов Центральной Африки, и в меньшей мере — местными африканскими вождями. Бельгийцы в 1887 г. через посредство Стэнли заключили соглашение с занзибарским торговцем Типпо-Типом (его настоящее имя было Хамед ибн Мухаммед ибн Джума; Типпо-Тип — суахилийское прозвище). Последний пользовался реальной властью в Маниеме, а тот факт, что он помимо прочего занимался работорговлей, не особенно смущал руководителей НТК, рассчитывавших с его помощью купить («освободить») местных рабов, чтобы заполучить рабочую силу для строительства железной дороги на Нижнем Конго и т. д.
Типпо-Тип был назначен вали (губернатором) территорий, лежавших на правобережье Конго к югу от р. Арувими. Это назначение означало фактическое признание власти арабов и суа- хилийцев в Маниеме, давало им возможность вести торговлю слоновой костью с бельгийцами на западе, что было довольно важно, так как к востоку от Танганьики немцы обложили местных коммерсантов немалыми пошлинами. Бельгийцам соглашение 1887 г. позволило соорудить военные посты на Верхнем Конго, заметно увеличить вывоз слоновой кости — в тот период главной статьи экспорта — и, кроме того, заручиться поддержкой арабов при вербовке рабочей силы и солдат на Занзибаре. Сразу же после соглашения с Типпо-Типом на Занзибаре завербовали более 800 солдат. Во главе со Стэнли они прошли по Нижнему Конго в район Леопольдвиля, причем вдоль караванного пути все население покинуло свои деревни, чтобы избежать встречи с англичанином, достаточно знакомым африканцам по его прежним экспедициям [315, с. 168—169].
Королевский декрет от 5 августа 1888 г. положил начало организации колониальных войск НТК-—«Форс пюблик» [149,
6*
83


1888, № 10, с. 251—2531. (Строго говоря, создание «Форс люб* лик» было предусмотрено *в 1885 г. [149, 1885, № 2, с. 29], но законодательство, регламентирующее структуру колониальных войск, появилось лишь в 1888 г.) Численность «Форс пюблик», составлявшая первоначально около 2 тыс. человек, поднялась в 1900 г. до 15 тыс. Помимо «Форс пюблик» имелись другие воинские формирования: Туземная милиция, Катангский корпус. С 1891 г. на вооружении колониальных войск были бельгийские однозарядные винтовки системы «альбини», лишь Катангский корпус располагал магазинными «маузерами». Войска делились на роты, насчитывавшие от 150 до 320 человек. В каждой роте было по четыре европейца: два офицера и два сержанта. Неев- ропейцы могли получить звания капралов, самое большее — сержантов.
Воинская повинность, введенная со времени основания НГК, позволяла рекрутировать и войска и рабочую силу. Рабочие, как и солдаты, жили на казарменном положении, подчинялись воинской дисциплине, могли быть подвергнуты телесным наказаниям: до 50 ударов плетью [22, с. 351]. Большинство солдат- конголезцев по своему происхождению 'были рабами. Английский консул Р. Кейзмент в 1903 г. писал, что, по его мнению, они были довольны своей судьбой. По крайней мере один из солдат как-то сказал консулу, что предпочитает «находиться с охотниками, нежели с дичью» [68, с. 36]. Значительную часть армии составляли так называемые волонтеры из английских или французских колоний в Африке. Чаще всего они также были рабами либо, подобно занзибарским суахилийцам, неоплатными должниками, для которых вербовка представляла единственное средство избежать неволи. Солдатам НГК, служившим по пять лет, платили жалованье: обычно от 6 до 15 фр. в месяц. Им разрешалось иметь жен, которые сопровождали их в походах, переносили грузы военных экспедиций, готовили пищу, ухаживали за больными и ранеными.
После соглашения с арабами и суахилийцами в 1887 г. Леопольд решил установить контроль над обширными областями северной части бассейна Конго и Катанги, на которые претендовали соперники — англичане и французы. Проникновение в северо-восточном и юго-восточном направлениях от Атлантического океана облегчала густая речная сеть бассейна Конго. Но военным экспедициям нередко приходилось преодолевать упорное сопротивление коренного населения, терпеть всевозможные лишения, нести тяжелые потери от тропической малярии и дизентерии.
К захвату Катанги бельгийцы приступили в 1890 г., обеспокоенные сообщениями, что здесь пытаются утвердиться агенты созданной С. Родсом «Бритиш Саут Африка компани». Основную массу населения Катанги составляли балуба и родственные им народности, которых подчинили ваньямвези, выходцы из Во¬
84


сточной Африки. Правитель ваньямвези Мсири выразил готовность заключить соглашение о протекторате с англичанами, когда было уже поздно: в двух днях пути от его столицы — Бункеи появился военный пост НГК. Не дожидаясь, пока Родс захватит Бункею, бельгийцы создали привилегированную Компанию Катанги, наподобие КИВК. К участию в компании привлекли англичан; им дали часть акций, рассчитывая, что правительство Великобритании станет сговорчивее [466, с. 24}.
Компания отправила в Катангу три экспедиции. Наиболее крупная из них, укомплектованная в основном занзибарскими солдатами, фактически захватила Бункею и водрузила здесь флаг НГК. Переговоры с ваньямвези не принесли результатов: Мсири не согласился признать власть бельгийцев. 20 декабря 1891 г. его резиденция была окружена занзибарскими солдатами. Бельгийский офицер О .-Л. Бодсон (о котором один английский миссионер, находившийся в Бункее, писал, что он «ценит револьвер, когда тот бьет без промаха» [291, с. 307}) после короткого разговора с Мсири потребовал, чтобы вождь немедленно отправился в лагерь занзибарских солдат. Мсири отказался, Бодсон выхватил револьвер и убил его наповал. Ворвавшиеся в резиденцию занзибарцы увидели Бодсона лежащим рядом с Мсири: бельгийский офицер был смертельно ранен охраной вождя. В завязавшемся бою африканские воины были разбиты, и вскоре Бункея и близлежащие деревни признали власть НГК. Но бельгийские экспедиции не покинули Катангу, пока не навязали несколько десятков договоров вождям окраинных территорий, куда могли проникнуть англичане. Из 650 человек, входивших в экспедиции, уцелели 270. Остальные погибли в вооруженных столкновениях, а главным образом от голода, свирепствовавшего в Катанге [297, с. 345; 464, с. 307—311}.
Экспансия в. северной части бассейна Конго началась в 1891 г., когда сюда направилась экспедиция капитана В.-Ф. ван Керковена. Целью экспедиции было укрепиться в бассейне р. Узле, дойти до Верхнего Нила в районе оз. Альберт (ныне Мобуту-Сесе-Секо), подчинив тем самым области, являвшиеся крупными поставщиками слоновой кости для занзибарских арабов и суахилийцев. Леопольд рассчитывал, что в дальнейшем, опираясь на посты в бассейне Уэле, можно будет продвинуться в пределы махдистского государства: Бахр-эль-Газаль и т. д. Судя по воспоминаниям Баннинга, бельгийское правительство не одобряло подобные планы, требовавшие крупных затрат на колониальные экспедиции, грозившие конфликтом с великими державами [269, с. 377—378). Леопольд, по-видимому, понимал, что возможность утвердиться в Бахр-эль-Газале и других областях Восточного Судана была проблематична, но все-таки не терял надежды, памятуя о противоречиях между Англией и Францией. Во всяком случае, с точки зрения Леопольда, расходы на экспедиции в бассейнах Уэле и Верхнего Нила могли в известной
85


мере окупиться уже потому, что они использовались помимо прочего для захвата запасов слоновой кости, имевшихся у вождей местных народностей: азанде, мангбету и др. [638, с. 88— 113).
Экспедиция ван Керковена насчитывала 700 солдат регулярных войск. Кроме того, некоторые вожди азанде, враждовавшие с суахилийцами, занзибарскими и суданскими арабами, предоставили в распоряжение ван Керковена 4—5 тыс. воинов, часть которых (1 тыс.) получили от бельгийцев винтовки «альбини». Экспедиция длилась около двух лет. О потерях регулярных войск, входивших в ее состав, имеются лишь отрывочные сведения. Так, известно, что из 63 европейцев погибло 18, в том числе сам ван Керковен. Известно также, что в апреле 1891 г. была уничтожена часть авангарда (73 человека), которая попала в засаду, устроенную мбуджа, одним из народов банту северной части бассейна Конго. В октябре 1892 г., преодолев сопротивление местных народов и нескольких отрядов занзибарских арабов, экспедиция вышла к Нилу, затем вернулась в бассейн Уэле, получив сведения о приближении значительных сил махдистов [691, с. 107; 506, с. 127—140, 519).
Задачи, поставленные перед ван Керковеном, были частично выполнены. Закрепиться на Верхнем Ниле не удалось, но созданные на Уэле военные посты контролировали значительные территории. С политической точки зрения, пожалуй, важно было то, что экспедиция стала одним из факторов, подорвавших соглашение 1887 г. о протекторате над занзибарскими арабами и суахилийцами в Маниеме. По словам бельгийского историка П. Сёлеманса, «экспедиция ван Керковена... одним ударом уничтожила основные, если не все источники доходов арабов. Для них это был вопрос жизни и смерти. Вот почему, оказавшись в безвыходном положении и неожиданно увидев, что уничтожаются их экспедиции и конфискуется их слоновая кость, они без особой надежды на успех оказались вынуждены пойти на вооруженный конфликт» [449, с. 364—365].
Столкновения с занзибарскими арабами и суахилийцами привели к войне в Маниеме (1892—1894). Причина конфликта была в том, что бельгийцы ввели свои войска в Маниему и смежные области, чтобы покончить с протекторатом, созданным в 1887 г., и установить более эффективный контроль над всеми этими территориями. Сёлеманс не прав, полагая, что конфликт возник только из-за захвата ван Керковеном бассейна Уэле, откуда вывозилась слоновая кость. Нельзя также согласиться с теми, кто повторяет аргументацию официальных представителей НГК, утверждая, что причиной конфликта было стремление бельгийцев покончить с арабской работорговлей (см., например [514, с. 36—38]). Дело в том, что работорговля в Маниеме и ряде других областей Африки в рассматриваемый период утратила былое значение. На побережье Индийского океана и на Занзи-
86


Военные действия бельгийцев против арабов и суахилийцев в 90-е годы XIX в.
баре утвердились европейцы, «препятствовавшие вывозу невольников из своих колоний. Занзибарские арабы и суахилийцы постепенно оседали в Маниеме, создавая здесь обширные владения. Они скорее 'были заинтересованы в эксплуатации своих владений в Маниехме с помощью местных рабов, нежели в продаже этих рабов) [341, с. 145 и сл.].
В 1892 г. на границах Маниемы — в постах Лусамбо, Басоко и Альбертвиль (ныне—Калеми)—бельгийцы имели свыше
87


1 тыс. солдат. Арабы и суахилийцы, по некоторым сведениям, располагали 15 тыс. воинов, вооруженных преимущественно пистонными (заряжавшимися с дула) ружьями. Противники бельгийцев были разобщены. Африканские вожди Маниемы, вассалы арабов и суахилийцев, видели в них, как и в бельгийцах, завоевателей и при случае были готовы перейти на сторону тех, кто окажется сильнее. Мохаммед бен Хальфан, вождь арабов и суахилийцев, правивший районом Уджиджи, ряд месяцев- не оказывал поддержки сыну Типпо-Тииа Сефу, которому подчинялась часть Маниемы. В течение 1892 г. отряды Мохаммеда бен Хальфана ограничились блокадой Альбертвиля, где находилось около 450 слабообученных солдат. .Несколько рейдов из Альбертвиля, направленных против, близлежащих бома — укрепленных лагерей арабов и суахилийцев,— провалилось. Но, по- видимому, воины Мохаммеда бен Хальфана принесли бы больше пользы, если бы помогли Сефу и его сподвижникам, против которых бельгийцы бросили наиболее боеспособные подразделения [449, с. 350; 628, с. 242—245].
В начале кампании в Маниеме бои шли в верхнем течении Ломами, близ Ганду — резиденции Гонго Лутете, одного из африканских вассалов Типи о-Тип а. Гонго Лутете пользовался значительным влиянием в бассейне Верхней Ломами, что беспокоило арабов и суахилийцев!, прекративших в конце концов оплачивать этому вождю поставки слоновой кости. В августе 1892 г. Гонго Лутете, а за ним несколько других вождей признали власть НГК; в результате бельгийцы заполучили в качестве «союзников» несколько тысяч воинов батетела и бакусу.
Командовавший войсками в Маниеме Ф. Дханис писал, что Гонго Лутете перешел на сторону европейцев под влиянием поражения, которое он понес в апреле—мае 1892: г. во время набега на подчиненные бельгийцам территории. Но англичанин С. Л. Хинде, сопровождавший Дханиса и ведший переговоры с африканским вождем, отмечал, что на его решение повлиял ряд факторов, что Гонго Лутете фактически перестал получать плату за слоновую кость, что арабы и суахилийцы собирались с ним расправиться [298, с. 65; 308, с. 87].
23 ноября 1892 г. на одной из переправ через Ломами отряд регулярных войск (350 штыков), поддержанный 3,4 тыс. «союзников», атаковал два бома, где засели 6 тыс. арабов и суахилийцев. В ночь перед боем прошел ливень, вследствие чего у арабов и суахилийцев, вооруженных ружьями устаревших систем, отсырел порох. Пользуясь тем, что их противники фактически оказались без огнестрельного оружия, бельгийцы штурмом захватили оба бома, прикрывавшие переправу на левом берегу реки. Более 'половины воинов Сефу либо погибли в бою, либо утонули, переправляясь на противоположный берег [298, с: 67— 69; 321, с. 172—179].
Арабы и суахилийцы Маниемы сдавали одно селение за другим: Ниангве, Касонго, Кима-Кима. В конце 1893 г. продвиже¬
88


ние бельгийцев, правда, было задержано, когда на помощь подошли отряды Мохаммеда бен Хальфана. Продвинувшись к Касонго, он построил здесь несколько бома, которые представляли собой земляные насыпи, укрепленные кольями (их всегда имели при себе носильщики, сопровождавшие отряды Мохаммеда бен Хальфана). 15 октября колонна из б рот «Форс пюблик», поддержанная 400 «союзниками», попыталась захватить позиции арабов и суахилийцев. «Атакующие приблизились к бома,— писал один из очевидцев,— на 20 ярдов без единого выстрела, не понеся потерь от стрельбы противника. Здесь вражеский огонь достиг такой силы, что наступление прекратилось, солдаты стали отстреливаться. Почти тотчас подошли подкрепления, и цепи залегли... Под яростным огнем было невозможно поднять людей и заставить их карабкаться на укрепления. Подвезли орудие, чтобы попытаться подавить огонь противника картечью. Но многие носильщики, тянувшие орудие на веревках, пали под пулями. Началась паника, носильщики разбежались, бросив орудие в разгар 'боя» [308, с. 2'20—221} Взять бома удалось через месяц, когда арабы и суахилийцы сами оставили позиции ввиду затруднений со снабжением продовольствием в разоренной войной стране. Отступая к оз. Танганьика, Мохаммед бен Хальфан дал еще несколько арьергардных боев. Лишь в январе 1894 г., получив значительные подкрепления, бельгийцы вынудили его уйти на восток, в германские владения.
Как это чаще всего случалось, полные сведения о потерях не публиковались. Служивший в «Форс пюблик» в 90-х годах врач Ж. Мейерс утверждал, что 40% европейцев, участников боев, погибли. Англичанин Хинде, также состоявший на службе в «Форс пюблик», писал, что в этот период регулярные части систематически восполняли потери, мобилизуя непосредственно в Маниеме «туземцев и рабов, которыми владели арабы......
В частности, в одной из рот, потерявшей 50% убитыми, общая численность личного состава оставалась неизменной за счет местных наполнений (308, с. 226—227; 319, с. 10}
В регулярные части брали прежде всего батетела и бакусу. Бельгийское командование считало их хорошими солдатами и поощряло их вербовку. Лишь в 1895 г., когда солдаты батетела приняли деятельное участие в восстании в Лулвабуре (ныне — Кананга), разговоры о боеспособности рекрутов из Маниемы прекратились. Слова «повстанцы» и «батетела» надолго стали для бельгийцев синонимами.
1895 год принес «Форс пюблик» серьезные поражения. В феврале в бассейне Уэле азанде, которые, по-видимому, получали оружие преимущественно через суданских арабов, отбросили крупную экспедицию Э. Франки (свыше 700 солдат и офицероЕ, поддержанных «союзниками»), продвигавшуюся к Бахр-эль-Га- залю. Устроив засаду в лесу, азанде разгромили авангард, затем, развивая атаку, смяли центральную группу противника.
89


Франки, потерявший 55 человек убитыми, смог достичь ближайшего военного тоста только с помощью другой экспедиции. В июле 1895 г. в Лулвабуре вспыхнуло восстание 200 солдат местного гарнизона — батетела и балуба. Причиной была безнаказанность, которой пользовался командующий гарнизоном, избивавший своих подчиненных и постоянно хватавшийся за револьвер. Имевшие с ним дело европейцы считали необходимым держать оружие наготове. За несколько дней до восстания на плацу на глазах у всего гарнизона один из сержантов-афри- канцев вырвал плетку из рук экзекутора, когда тот собирался бить солдата, наказанного командующим. 4 июля командующий был убит, его помощник — другой бельгийский офицер—ранен [574, с. 209—218; 703, с. 167 и сл.].
К солдатам из Лулвабура присоединились несколько соседних подразделений «Форс пюблик» и местные африканцы, вследствие чего численность повстанцев возросла примерно в четыре раза. В августе 1895 г. солдаты из Лулвабура, среди которых особенно активны были батетела, захватили пост Ганду, оборонявшийся ротой регулярных войск, в сентябре близ этого же поста разбили другую роту. Решив действовать более крупными силами, бельгийцы бросили против батетела экспедицию численностью 430 штыков с двумя артиллерийскими орудиями. 9 октября командир экспедиции, разделив свои войска на две группы, решил захватить близ Ганду деревню, где засели батетела. Первая группа, наступавшая под прикрытием одного из орудий, подошла к деревне, не встретив сопротивления. Затем на ее флангах появились повстанцы, разгорелся бой, в результате которого группа в панике бежала, потеряв 80 человек. Позднее деревню, покинутую батетела, заняла вторая группа, что позволило бельгийцам заявить о своей победе. Фактически бой не принес бельгийцам решительного успеха, так как повстанцы отступили, сохранив силы. Они потерпели поражение лишь позднее, в конце октября — ноябре 1895 г., когда в район боевых действий были стянуты отряды регулярных войск численностью до 1 тыс. солдат. После боя в ноябре батетела, избежав окружения, ушли через леса в Катангу. В дальнейшем на протяжении более десяти лет повстанцы из лулвабурского гарнизона, поддержанные вождями Маниемы и других районов, вели военные действия в Катанге и Касаи, вынуждали бельгийцев время от времени направлять сюда довольно крупные экспедиции [506, с. 359 и сл.; 543, с. 171 — 173].
Леопольд по-прежнему не отказывался от планов проникновения в пределы махдистского государства. Ему удалось добиться успеха в переговорах с Англией, которая в 1894 г., опасаясь франко-германского сближения по африканским проблемам, согласилась, чтобы часть махдистского государства — район Ладо — стала пожизненным владением бельгийского короля. Но Леопольду этого было мало. Он говорил своим приближен¬
90


ным, что желал бы создать «империю Конго и Абиссинии», предлагал итальянцам после поражения при Адуа сдать ему в аренду Эритрею. Приблизительно тогда же один из колониалистских органов Брюсселя, журнал «Бельжик колониаль», пустил пробный шар, заявив, что во имя примирения Франции с Англией последней следует отказаться от протектората над Египтом, а зависевшие ранее от хедива страны отдать тем, кто их «восстановит» (как нетрудно понять, бельгийцам) [142, 1897, т. 2, № 14, с. 157—159; 691, с. 117—118, 151; 624, с. 78—111].
Для оккупации района Ладо в 1896 г. были организованы две экспедиции — Л.-Н. Шальтена и Ф. Дханиса. Собственно говоря, вначале планировалась одна экспедиция под руководством Дханиса. Но в октябре 1896 г. Шальтен, находившийся на Уэле с 750 солдатами, получил приказ, не дожидаясь Дханиса, выступить к Нилу, чтобы опередить англичан, которые только что начали войну с махдистами. Посты на р. Уэле были намного ближе к Верхнему Нилу, чем посты в Кисангани, где формировал экспедицию Дханис. Оказавшись в более выгодном положении, Шальтен в середине февраля 1897 г. вышел к Нилу и захватил принадлежавшую махдистам крепость Реджаф. Он не знал, что южнее, в 150 км, находился авангард экспедиции Дханиса, измученной и выбившейся из сил, после того как она пересекла труднопроходимые области, население которых скрывалось либо устраивало на ее пути засады [287, с. 108—114; 147, с. 48].
Еще до отъезда из Европы Дханис выступил с заявлением (по-вндимому инспирированным канцеляриями НГК) о том, что 1 тыс. солдат регулярных войск уже «находятся в Ладо или скоро туда прибудут» [691, с. 138]. Когда в Кисангани выяснилось, что подготовка экспедиции, в частности создание запасов продовольствия, осуществляется неудовлетворительно, командующий безуспешно пытался отсрочить выступление либо по крайней мере уменьшить свою вину, настаивая на дополнительных поставках и т. д. Получив приказ не медлить, он в начале сентября 1896 г. отправил в направлении оз. Альберт первые батальоны, а в середине октября сам покинул Кисангани с последними подразделениями. В общей сложности под командованием Дханиса находились 3,8 тыс. солдат «Форс пюблик», 3 тыс. «союзников», несколько артиллерийских подразделений [307, с. 414—415}.
В течение трех месяцев экспедиция шла через леса в бассейнах Арувими и Линди, голодая, подчас не имея воды. Авангардные части, которым было поручено обеспечить всех съестными припасами за счет местных жителей, обнаружили, что в безлюдных лесах выполнить предписания командующего нелегко. Среди участников экспедиции стали распространяться болезни; солдаты и носильщики нередко гибли от голода и холода. Достигнув верховьев Итури, Дханис очутился в саванне,
91


где можно было раздобыть продовольствие, но жители встречных деревень осыпали экспедицию стрелами, а затем исчезали. Оставшиеся в живых носильщики разбегались, и солдатам самим приходилось нести грузы [346, с. 139—146].
«Нас избивали, есть приходилось, что найдешь в лесу»,— рассказывали позднее солдаты. «У вспомогательных отрядов („союзников11.— Авт.) отняли -последних кур, а у нас —наших слуг и жен» [320, с. 128). В декабре 1896 г. в авангарде расстреляли четырех солдат-африканцев, воровавших продовольствие у европейцев. В январе застрелился командир одного из батальонов, про-плутав два дня в безуспешных поисках р. Кибала, через которую должна была переправиться экспедиция. 14 февраля 1897 г. восстала группа солдат авангарда — преимущественно батетела и бакусу. На следующий день к ним присоединились их соплеменники из других подразделений. Убив нескольких европейских офицеров, повстанцы двинулись на юг, навстречу основной части экспедиции во главе с Дханисом. Тот тщетно пытался оказать сопротивление на переправе через
р. Итури. 18 марта едва начался бой с подошедшими повстанцами, как «стало известно, что район расположения охранного отряда и наблюдательный пост у переправы захвачены противником. Возникла неописуемая паника, многие солдаты регулярных и вспомогательных войск немедленно бросились грабить обоз и съестные припасы... Затем последовал разгром. Белые и негры бежали как жалкие трусы» [320, с. 123; 345, № 7—8,
с. 26—28, № 9, с. 12—14]. 19 марта остатки разбитых войск подошли к посту Ируму, ближайшей базе на пути к Кисангани. Местный гарнизон заявил, что переходит к повстанцам, но не тронул командира поста и пропустил отступавшего на юг Дха- ниса и его эскорт. В общей сложности экспедиция потеряла около 1 тыс. солдат погибшими и пропавшими без вести [458, с. 157].
В восстании участвовало около 3 тыс. солдат, к которым присоединилось столько же «союзников». Все повстанцы имели либо «альбини», либо пистонные ружья; патронов у них было примерно по полсотни .на человека. Отступая, Дханис бросил несколько орудий и пулеметов, но нет сведений о том, что африканцы их использовали. Повстанцы разделились по этническому признаку на группы, поставив перед собой задачу вернуться на родину. Из четырех наиболее значительных групп одна ушла к оз. Танганьика и долго не участвовала в военных действиях. По словам очевидца — бельгийского офицера, повстанцы батетела делились на отряды по 100 человек. «Каждый отряд сопровождали нестроевики. Одни несли запасные ружья для снайперов, другие, не обремененные ношей, должны были выносить с поля боя убитых и раненых. Среди нестроевиков были женщины, выполнявшие те же обязанности, что и мужчины» [306, т. III, с. 517].
92


Судя по рассказу французского миссионера, попавшего в 1897 г. на несколько дней в плен к повстанцам, в их лагере не чувствовалось организованности. Но тот же миссионер присутствовал на сходке, участники которой, действуя довольно организованно, решили его собственную судьбу. Один из выступавших призвал расправиться с миссионером: «Раз мы клялись убить всех белых, убьем и этого. Они все одинаковы, все сговорились обратить негров в рабство!» Кончилось тем, что француза отпустили, после того как его слуги заявили, что он их никогда не бил [142, 1897, т. 2, № 49, с. 583].
Дханис, .прибыв в Кисангани в мае 1897 г., просил выделить для борьбы с повстанцами крупные силы. В Брюсселе не торопились идти ему навстречу. Власти НГК, как обычно, стремились урезать до минимума свои расходы. С их точки зрения, войска были нужны прежде всего для отправки в район Ладо, и к тому же крупные экспедиции могли разделить участь той, которая только что закончилась. Командующий, получая время от времени оружие и боеприпасы, должен был вести военные действия, имея в распоряжении солдат, оставшихся на стороне европейцев после поражений в феврале — марте, а также новых рекрутов, набранных ближайшими постами. До конца года ему удалось организовать две экспедиции по нескольку сот солдат каждая, действовавшие под руководством Ж. Анри и А. Доорме.
В результате боев, которые дали Анри и Доорме, продвижение повстанцев в направлении Маниемы замедлилось, но не прекратилось. Анри, имея 600 солдат регулярных войск, 15 июля 1897 г. 'разбил, как он утверждал, на Верхней Линди наиболее значительную группу батетела (Мейерс пишет, что речь шла лишь об отрядах бывших «союзников»). И хотя в июле Анри самому пришлось отступить с уцелевшими 150 солдатами в один из постов, он заявил в своем отчете, что «остатки повстанцев не следует брать всерьез, тем более что значительная их часть уйдет за границу (в германские владения.— Авт.)» [346, с. 152; 684, с. 253; 320, с. 137—138J. Доорме отправился с отрядом в 760 человек из Маниемы в горные области, примыкающие к озерам Киву и Эдуард. После трех месяцев пути через горы и болота, потеряв немало людей от болезней, он укрепился на одном из холмов в районе Пиани Кикунда. Его авангард неожиданным ударом захватил расположенную неподалеку деревню, в которой находилась группа повстанцев, но на этом успехи Доорме закончились. 10 января 1898 г. 1200 батетела и бакусу вышли к Пиани Кикунда и завязали бой с бельгийским отрядом. «Первая атака передовых подразделений,— говорилось в отчете Доорме,— была сразу же отбита. Вскоре началась вторая, которая велась энергично и ожесточенно. Все свои силы повстанцы бросили на наш центр и правый фланг. Хотя атака не раз захлебывалась, противник продолжал идти вперед с неописуемой храбростью и упорством». Через четыре часа, потеряв холм и оказавшись перед угрозой окружения, Доорме приказал отступать. За время экспедиции в отряде погибло 400 человек,
93


и, заканчивая свой отчет, Доорме писал: «Потери и лишения, перенесенные солдатами, столь велики, что я более не могу на них рассчитывать...»'[626, с. 12—13].
В первой половине 1898 г. отдельные группы бывших солдат экспедиции Дханиса вели бои с переменным успехом близ северо-западного берега оз. Танганьика. Бельгийцы предпочли покинуть эти территории, отступили на юг и запад, перекрыв пути в Маниему. В конце 1898 г. один из «союзных» вождей отправился от имени властей НГК вести переговоры о мире в резиденцию повстанцев. Переговоры ни к чему не привели ввиду отказа бельгийцев выплатить причитавшееся бывшим солдатам жалованье (оно вообще очень нерегулярно выплачивалось в ряде подразделений «Форс пюблик»). В ноябре повстанцы предприняли наступление в направлении Маниемы, с тяжелыми боями овладели двумя постами, при обороне которых погибло около 450 солдат «Форс пюблик». Но удержать захваченные посты не удалось. Дханис переформировал отступившие отряды и, получив наконец подкрепления, отправил на восток две экспедиции (900 солдат и 500 «союзников»), которые вынудили повстанцев вернуться к оз. Танганьика (106, с. 9—И; 320,
с. 215 и сл.; 458, с. 188].
В дальнейшем повстанцы попытались вновь выйти к границам Маниемы. Безуспешно атаковав пост Сунгула, они потеряли 300 человек. В середине 1900 г. основная часть батетела (3—4 тыс. человек), у которых иссякали боеприпасы, ушла в Германскую Восточную Африку и сдала оружие немецким властям в Усумбура (ныне Бужумбура) [306, т. III, с. 513—528,
т. IV, с. 42—50; 576, с. 91].
Восстание экспедиции Дханиса было наиболее значительным, но не последним. Принудительные наборы рабочей силы администрацией и частными компаниями, реквизиции продовольствия, налоговые поборы — таковы были обычно причины, побуждавшие африканцев вновь и вновь браться за оружие. Концессионная компания АБИР, вывозившая каучук из бассейна Среднего Конго, утверждала, что в первом полугодии 1905 г. в результате сопротивления африканцев она потеряла 140 вооруженных охранников [103, с. 199—200]. Двумя годами позднее бельгийцы направили несколько экспедиций в южную часть Касаи, где население выступило совместно с бывшими солдатами батетела из Лулвабура. Бои против повстанцев, которые покупали оружие в Анголе, были, по словам одного из участников экспедиций, «очень серьезными» [312, с. 4]. Вооруженные столкновения в районах расселения азанде шли до 1912 г., когда часть местных жителей капитулировала, а кое-кто предпочел переселиться во французские владения. В 1915 г., воспользовавшись тем, что после начала первой мировой войны европейские гарнизоны были сокращены, азанде, переселившиеся во Французскую Экваториальную Африку, подняли еще одно вос¬
94


стание, подавленное объединенной франко-бельгийской экспедицией (443, с. 48—49).
Первая мировая война возложила новые тяготы на жителей Бельгийского Конго: снабжение продовольствием армии, действовавшей у границ Германской Восточной Африки, переноска бесчисленных грузов, труд на только что открытых медных рудниках Катанги, работавших на военную промышленность. Война позволила проверить боеспособность бельгийских и прочих колониальных войск. Сравнение было не в пользу «Форс пюб- лик» с ее слабо налаженной службой тыла, устаревшим вооружением, на котором в свое время Леопольд II экономил, как и на солдатском жалованье. Конечно, «Форс пюблик» не предназначалась Бельгией для военных действий в Европе. Но аскари из Германской Восточной Африки также не предназначались для европейской войны. Тем не менее они оказались лучше подготовлены, чем солдаты из Бельгийского Конго.
Англо-французским союзникам ввиду оккупации Бельгии пришлось поставить в Конго вооружение, тем более что в конце 1914 г. немцы, казалось, могли воспользоваться слабостью «Форс пюблик», сравнительно легко продвинуться на запад от оз. Танганьика и вступить в Катангу. Лишь когда выяснилось, что их основные силы отвлечены боями близ Килиманджаро и в других восточных районах, непосредственная опасность для Конго исчезла. В течение 1915 г. бельгийское командование смогло подтянуть к оз. Танганьика войска и боеприпасы, чтобы начать совместно с англичанами продвижение в глубь Германской Восточной Африки. Впрочем, правительство Великобритании не особенно торопилось с совместными операциями, опасаясь, что бельгийцы, проникнув в немецкие владения, попытаются сохранить за собой оккупированные территории.
Генерал-губернатор Бельгийского Конго писал министру колоний в конце 1914 г. о желательности оккупировать западную часть германских владений вплоть до Таборы. «Со временем это будет закреплено договорами, но нет нужды подчеркивать, что эффективная оккупация облегчит достижение дипломатических соглашений» [476, с. 94].
В рядах «Форс пюблик» в годы войны насчитывалось около 15 тыс. человек, из которых две трети участвовали в оккупации немецких владений. Перейдя границу Германской Восточной Африки в апреле 1916 г., бельгийцы почти без боев заняли Руанду и Урунди, продвинулись к Таборе. Здесь 2,5 тыс. немецких войск примерно на месяц задержали наступление 6—8 тыс. англичан и бельгийцев, затем ушли .на юго-восток, дважды избежав окружения. По требованию Лондона бельгийцы, вступившие в Табору, должны были ее покинуть в феврале 1917 г. После войны англичанам были также переданы районы, прилегающие к восточному берегу оз. Танганьика. Бельгийцы, однако, сохранили за собой густонаселенные Руанду и Урунди (их на-
95


селение составляло примерно 40% жителей бывшей Германской Восточной Африки) [444, с. 185 и сл.; 577, с. 207—254].
В ходе военных действий «Форс пюблик» потеряла 3 тыс. человек, не считая умерших от болезней, особенно от дизентерии и цереброспинального менингита. По официальным данным, на переноске грузов погибло 15,6 тыс. человек [695, с. 235; 520, с. 43]. «Но в стране, где раны, нанесенные войной, еще кровоточат,— говорил в 1923 г. генерал-губернатор колонии М. Рут- тен,— нет нужды напоминать, что статистика лишь в крайне незначительной мере отражает страдания, выпавшие на долю нашего чернокожего населения. Это относится и к фронту, где воевали наши солдаты, и к глубокому тылу, где требовалось во что бы то ни стало реквизировать съестные припасы для армии, мобилизовать людей для переноски грузов» [520, с. 46].
«Красный каучук». Появление наемного труда
и разложение традиционных отношений
Компания, строившая железную дорогу Матади — Леопольдвиль, пригласила в 1898 г. на торжественное открытие рельсового пути три десятка журналистов, среди них корреспондента парижской «Тан» П. Миля. По возвращении в Европу Миль опубликовал книгу «В Бельгийском Конго», в которой можно было найти любопытные путевые наблюдения. В частности, посетив Леопольдвиль, Миль записал, что хранящийся на местных складах дикорастущий каучук — главную статью экспорта колонии— называют красным [322, с. 188]. Замечание парижского корреспондента о каучуке цвета крови подхватили газеты Великобритании, принявшие участие в кампании против принудительного труда в Конго. В 1906 г. английский публицист Э. Д. Морель, один из основателей организации «За реформы в Конго», озаглавил изданную массовым тиражом книгу об НГК «Красный каучук».
Впоследствии Морель вспоминал, как, в бытность клерком английской пароходной компании, он нередко посещал антверпенский порт, через который шла торговля с Центральной Африкой. В Антверпене Морель впервые начал себя спрашивать, почему уходящие в Конго корабли принимают на борт крупные партии оружия, а возвращаются нагруженные каучуком. Обратившись к торговой статистике НГК, писал Морель, «я увидел, что импорт страны почти на 80% состоял из товаров, непригодных для торговли. В то же время рос экспорт каучука и слоновой кости...» [323, с. 36}.
Каучук стал преобладать в экспорте НГК после 80-х годов, когда закончился тот период развития колонии, который бельгийские авторы нередко называли либеральным. Собственно говоря, либерализм 80-х годов был условным понятием: речь попросту шла о раннем этапе формирования НГК, характеризо¬
96


вавшемся ограниченными возможностями его эксплуатации. Завоевание бассейна Конго лишь начиналось. В нижнем течении реки европейцы торговали в основном товарами, доставленными из Голландии (джин) и Англии (текстиль, кремневые ружья, кухонная утварь). Глубинные области закупали те же товары через португальцев Анголы либо арабов Занзибара и Восточного Судана. В отличие от Нижнего Конго, экспортера пальмового масла и пальмисты, глубинные области были поставщиками слоновой кости и рабов. Последних португальцы отправляли на плантации Сан-Томе и Принсипи, арабы — в Восточный Судан и на Занзибар.
Труд рабов широко использовался на Нижнем Конго в факториях голландцев, англичан, португальцев. Фактории представляли собой своего рода крепости, которые обычно охраняли африканцы, нанятые в английских колониях: хауса, кру, занзибарцы. Американский офицер У. П. Тисдел, посетивший НГК непосредственно после его создания, писал, что на Нижнем Конго «туземцы крайне боятся белых, а особенно вооруженных хауса, которых считают каннибалами, пожирающими детей» [38, с. 367]. Руководители факторий, чувствуя себя хозяевами на Нижнем Конго, организовывали карательные экспедиции, въ\- ступали посредниками в конфликтах между местными вождями, которые сотрудничали с ними в поимке беглых рабов [273, с. 43 и сл.; 315, с. 19].
Наиболее крупным предприятием НГК в конце XIX в. была Компания железной дороги Конго (КЖДК), созданная в 1889 г. обществом-холдингом Компания Конго для торговли и промышленности (ККТП). Взявшись за сооружение железной дороги Матади — Леопольдвиль, которая позволила заметно увеличить вывоз каучука, КЖДК в июле 1890 г. приступила к земляным работам, используя труд 590 кру и занзибарцев. Местных жителей у компании вначале было мало, так как их угнали на переноску грузов власти НГК. Прокладка первых 16 км близ Матади в горах, подходящих вплотную к р. Конго, была особенно сложной. В траншеях копали землю при температуре 50°, что с самого начала подтачивало силы рабочих, делало их более восприимчивыми к лихорадке, дизентерии, бери-бери — распространенному в тропических странах авитаминозу. Время от времени люди, работавшие на утесах вдоль реки, срывались и падали. Об их спасении нечего было думать: сорваться — значило разбиться насмерть о камни, оказаться в реке, кишевшей крокодилами. Положение могла бы выправить механизация части работ, но компания предпочитала экономить на технике. «От Матади до Стэнли-пула,— говорилось в одном из изданий, подготовленных офицерами бельгийской армии,— на прокладке траншей и насыпей используемое оборудование ограничивалось, попросту говоря, киркой и лопатой. Лишь кое-где шел в ход динамит для взрыва скальных пород» [513, с. 103].
7 Зак. 355
97


Десять километров пути пролегли через так называемую долину Мнозо — ущелье, которое со всех сторон обступили горы, препятствующие циркуляции воздуха. По утрам поднятые горном рабочие выносили из лагеря трупы товарищей, умерших за ночь, затем шли на стройку. В апреле 1891 г. 170 человек — кру и другие — скрылись на португальской территории. Вскоре 300 сьерра-леонцев попытались захватить в Матади пароход, уходивший из Конго, но были отогнаны полицией. В 1892 г. прибыли рабы, закупленные в Дагомее, негры с Антильских островов, китайские кули. Бунт, который подняли антильцы сразу по прибытии в Африку, был подавлен; антильцев отправили на стройку, где большинство их погибло. От 530 китайцев через пять месяцев осталось 290; остальные либо погибли, либо сбежали. Некоторых китайцев потом видели чуть не за 1 тыс. км в бассейне р. Санкуру: они бежали прямо на восток, навстречу восходящему солнцу [301, с. 37—69; 463, с. 207 и ел.).
По сведениям КЖДК, за время сооружения железной дороги (1890—1898) погибло 130 европейцев и 1800 «цветных». Добавим, что компания не могла знать, сколько беглецов нашли смерть, скитаясь по лесам и степям Центральной Африки, сколько рабочих-конголезцев (их число заметно выросло к 1898 г.), заболевших на стройке, ушло, чтобы умереть в своих деревнях. Упоминавшийся выше Миль, проехав по дороге, как только ее открыли, отметил, что окружающая местность выглядела безлюдной. Он предположил, что причин могло быть две: либо вымирание африканцев ввиду распространения алкоголизма, «либо проявленная по отношению к ним излишняя требовательность» [322, с. 50]. Последнее предположение было ближе к истине, если учесть, что население покидало Нижнее Конго, чтобы избежать принудительной вербовки, что дважды— в 1893 и 1894 тг.— здесь вспыхивали восстания, подавленные войсками [418, с. 259—263J.
Еще до начала строительства железной дороги, с 1887 г., власти НГ'К стали передавать ряд территорий в собственность или в концессии частным компаниям, которые отчисляли государству значительную долю доходов, полученных прежде всего от продажи в Антверпене каучука. В бассейнах рек Бусира и Ломами обширными земельными массивами овладели на правах собственников Компания Катанги, ККТП и два ее дочерних общества: КЖДК и «Сосьете аноним бельж дю О-Конго» (САБ). Наиболее крупными концессионерами стали «Сосьете анверсуаз дю коммерс о Конго» («Анверсуаз»), «Англо-бельд- жиен Индиа-раббер эксплоринг компани» (АБИР), Компания Касаи. Первые два концессионных общества обосновались в бассейнах рек Монгала, Лопори и Маринга, последнее, как видно из его названия,— в бассейне р. Касаи. Из 2,3 млн. кв. км, составлявших площадь колонии, около 30% рассматривались как области, где домённые земли были переданы в собствен¬
98


ность или концессии частным компаниям. Кроме того, примерно на 19% территории НГК треть доменных земель принадлежала на правах собственности Компании Катанги, которая отчисляла государству две трети своих доходов (подсчитано по [687, т. 1, с. 92—93]).
Поскольку законодательство НГК рассматривало как доменные все земли, лежавшие за пределами обрабатываемых африканцами участков, частные компании получили монополию на эксплуатацию каучуконосов на 30% территории колонии. Для реализации этой монополии им были переданы властями НГК суверенные права на взимание налогов (в натуральной форме, в частности каучуком), на обложение населения повинностями, на содержание вооруженных отрядов. Объем налогов и повинностей определяли, по сути дела, сами компании.
Приблизительно с осени 1898 г. в бельгийскую прессу стали проникать сведения о крупных вооруженных столкновениях в бассейне Монгалы, т. е. во владениях «Анверсуаз». С начала 1900 г. доходы компании резко упали ввиду уменьшения сбора каучука, после чего сообщения о событиях в бассейне Монгалы приобрели иной характер. Оказалось, как пишет один из современных исследователей, ознакомившийся с бельгийскими архивами, что «обвинения и контробвинения пары мелких служащих «Анверсуаз» привели к разоблачению на суде в Бома (столица колонии.— Авт.) многочисленных насилий, злодеяний и безнаказанных убийств:» [563, с. 294]. Надо полагать, именно падение доходов компании с 3 млн. фр. в 1899 г. до 30 тыс. фр. в 1900 г., вызванное вооруженными столкновениями, обострило отношения между служащими «Анверсуаз», что, в свою очередь, привело их на скамью подсудимых. Можно предположить также, что оппозиционные газеты «Пети блё» и «Реформ», публикуя в апреле 1900 г. «обвинения и контробвинения», ориентировались на парламентские выборы, намеченные на май того же года.
О причинах, приведших в первые годы XX в. к широкой кампании против красного каучука в НГК, будет рассказано в дальнейшем. Сейчас отметим, что христианские миссионеры активно включились в эту кампанию в 1903 г., что в 1904 г. был опубликован доклад английского консула в Бома Р. Кейзмента о его поездке по стране, а в 1905 г.— доклад Следственной комиссии, которую Леопольду пришлось создать, когда выступления против порядков;, существовавших в НГК, стали шириться за границей. Масса сведений о том, что происходило во владениях «Анверсуаз» и другого концессионного общества — АБИР, попала в прессу лишь через миссионеров либо в результате публикации докладов Кейзмента и Следственной комиссии, т. е. по причинам, не зависевшим от властей НГК. А о том, как выглядело конголезское правосудие, говорили факты, опубликованные Морелем в 1904 г. Оказалось, что из четырех служащих
7*
99


«Анверсуаз», осужденных в 1900 г., трех вскоре досрочно освободили, а четвертого, чьи показания сыграли особенно важную роль в разоблачении компании, «нашли мертвым в собственной постели» [591, с. 132].
Многочисленные свидетельства, преданные гласности, показали, что африканцы, собиравшие каучук, были превращены концессионерами в своего рода рабов. За собранный каучук либо ничего не платили, либо платили крайне мало. В то же время Ф. Катье, будущий вице-губернатор бельгийского треста «Сось- ете женераль», писал в 1906 г., что в течение последних десяти лет средний доход от конголезского каучука составил 7 фр. за 1 кг. В бассейне Монгалы, продолжал Катье, каждый африканец поставлял «Анверсуаз» по 108 кг каучука в год, обеспечивая доход в 756 фр., а в бассейнах Лопори и Маринги, где утвердилась АБИР, соответствующие цифры равнялись 72 кг и 504 фр. [447, с. 173—174].
Вооруженные отряды частных компаний насчитывали около 1 тыс. охранников, которые стерегли фактории или селились в деревнях, следя за обором каучука, за поставками съестных продуктов и рабочей силы. Количество поступавшего на склады каучука было прямо пропорционально числу винтовок, розданных охранникам. Власти НГК, получавшие отчисления от сбора каучука, зачастую организовывали совместные карательные экспедиции «Форс пюблик» и отрядов частных компаний против деревень, которые рассматривались как провинившиеся. В ходе экспедиций захватывались заложники и заложницы, направлявшиеся на работы в фактории [68, № 3, с. 42—53; 103, с. 193—197].
Для сбора каучука надрезались лианы (главным образом из рода ландольфия), часть которых затем погибала. С каждым годом лиан становилось все меньше и меньше вблизи африканских селений, и сборщикам приходилось тратить много времени на их поиски, а затем на доставку сгустков латекса из необжитых мест на склады концессионеров-. Трудоспособное население, жившее на территории концессий, надолго отрывали от сельскохозяйственных работ, направляли в нездоровые болотистые местности, где чаще встречались каучуконосы. В результате многие деревни были обречены на голод и запустение. По словам английского миссионера Э. А. Раскина, в бассейне Ло-пори, где находилась его станция (миссия), каучук собирали как мужчины, так и женщины, в том числе матери с грудными детьми. Местные жители, писал Раскин, «примерно четыре года назад (около 1901 г.— Авт.) знать не знали, что такое сонная болезнь. А теперь она легко распространяется, так как люди истощены и утомлены, а работать приходится в сырых местах, в дождь и в холод» [592, с. 65—66].
Еще в 1895 г. по поводу казни в НГК бывшего английского миссионера, обвиненного в продаже оружия работорговцам, ка¬
100


толическая пресса Бельгии писала, что протестанты занимаются в Африке сомнительными коммерческими операциями. «...Чтобы торговля дала возможно больше доходов, чтобы устранить конкурентов, они не отступают ни перед чем, используют любые средства» [215, № 12, с. 356}. Восемь лет спустя, когда Кейзмент получил многочисленные показания английских и американских миссионеров, направленные против НГК, в Бельгии быстро нашлись желающие показать с фактами в руках, что протестантские станции широко использовали принудительный труд и подчас сотрудничали с концессионерами, вывозившими каучук. Протестанты отплатили католикам той же монетой, раскрыв их связи с властями НГК-
Декрет 4 марта 1892 г. разрешал держать при католических и протестантских станциях африканских детей — сирот в возрасте до 12 лет, переданных на воспитание властями НГК [М9, 1892, № 2—3, с. 18—19; № 6, с. 188—195}. Действительность имела мало общего с декретом от 4 марта 1892 г., служившим для оправдания созданной миссиями еще раньше системы принудительного труда. Суть этой системы сводилась к тому, что протестантские и католические станции представляли собой крупные имения, которые пользовались правом на принудительные .поставки из окрестных селений, эксплуатировали переданных миссиям детей и молодых людей, числившихся учениками и послушниками. Сиротами объявляли тех, кто имел родителей, а детьми — молодых людей до 25 лет.
Следственная комиссия дала такую оценку католическим станциям в одном из 12 дистриктов НГК: «Миссии не довольствуются тем, что при них находится довольно много молодых людей, не подпадающих под действие декрета (4 марта 1892 г.— Авт.). Они, сверх того, селят молодых людей, по 15—20 человек, хуторами, вокруг которых создаются плантации. В дистрикте насчитывается большое число подобных хуторов, именуемых фермами-часовнями. Патеры держат в полной зависимости хуторян, лишенных, собственно говоря, какаго бы то ни было имущества. Урожай с плантаций и содержащийся на фермах мелкий рогатый скот обычно направляются в миссию. Хуторяне редко получают разрешение жениться или вернуться в свои деревни. Большинство туземцев на фермах-часовнях — не сироты и не законтрактованные батраки. Вожди не смеют отказать, когда от них требуют поставить таких людей, удерживаемых на фермах-часовнях лишь более или менее скрытым принуждением» [103, с. 247—248}.
Администрация отправляла на станции подростков, ловила беглецов, покинувших миссии. В свою очередь, патеры помогали администрации, предоставляя время от времени в ее распоряжение рабочую силу, речные суда. Кое-кто из патеров готовил солдат в военно-учебных центрах Нувель-Анвер (ныне — Бангала) и др. Отсюда сотни новобранцев направлялись в под¬
101


разделения «Форс пюблик» или в трудовые лагеря, где работали те, кто не был признан годным к действительной службе. В миссиях дисциплина поддерживалась плетьми. Подчас патеры за те или иные услуги отдавали своих «учениц» либо зажиточным африканцам, либо рабочим трудовых лагерей [279, с. 154, 157; 682, с. 240; 343, с. 50, 88; 645, с. 159].
Протестантские станции выглядели примерно так же, как католические. Вплоть до 1903 г., когда обострились отношения между властями НГК и протестантами, последние с помощью администрации облагали повинностями деревни В1близи своих станций, получали детей, захваченных в ходе военных экспедиций.
Сотрудничество с администрацией было, судя по всему, непреложным правилом для протестантских миссий. В 1900 г. беглецы, участники неудачного солдатского выступления в Бома, жестоко просчитались, когда, попав на шведскую протестантскую станцию в 200 км от столицы, стали расспрашивать руководителя миссии о дороге, по которой они собирались уйти на восток. Как только, африканцы покинули станцию, миссионер обо всем сообщил администрации, и значительная часть бывших солдат погибла, попав в засаду, устроенную бельгийцами на их пути [418, с. 261—262].
Английские миссионеры прочно обосновались во владениях компании АБИР, действия которой одобрял их печатный орган, выходивший в Лондоне журнал «Ридженз бийонд». В 1897 г. этот журнал сообщил, как хорошо провел время один из миссионеров в бассейне р. Маринга в фактории АБИР, как он рассказывал «относительно Иисуса» 200—300 африканцам, принесшим в воскресенье каучук на склады компании. В следующем году «Ридженз бийонд» писал о станции в бассейне р. Лопори, где жил упомянутый выше Раскин, что здесь существуют «огромные возможности для пастырской деятельности», так как ближайшую факторию АБИР регулярно посещают 2 тыс. молодых африканцев. В дальнейшем журнал осторожно упомянул о «беспорядках, связанных с торговлей» компании, что, впрочем, не помешало миссионерам сохранить прекрасные отношения со служащими АБИР, обмениваться с ними услугами [563, с. 277].
Эксплуатация каучуконосов более всего обогащала казну НГК. Помимо отчислений концессионеров сюда поступали доходы от различных сборов и налогов, взимавшихся чаще всего натурой: тем же каучуком, слоновой костью и т. д.
Так называемый либеральный период развития колонии кончился с принятием декрета 21 сентября 1891 г., согласно которому администрации предлагалось принять «срочные меры, дабы сохранить за государством продукты домена, в частности сло-новую кость и каучук» (691, с. 92]. Декрет не был опубликован, но о нем через несколько месяцев сообщил брюссельский журнал «Мувман жеографик», связанный с руководителем ККТП А. Тисом. Объявить слоновую кость и каучук продукта¬
102


ми домена значило ввести на эти товары — за пределами земель, отданных в собственность частным компаниям,— государственную монополию, чтобы повысить доходы казны за счет частного капитала. Бельгийская монархия потребовала для себя чересчур многого, и ей пришлось пойти на компромисс, когда выяснилось, что среди противников декрета — несколько высокопоставленных чиновников, отражавших, по-видимому, настроения правящих кругов. По новому декрету 30 октября 1892 г. ряд областей колонии был объявлен так называемой зоной свободной торговли, где частным компаниям разрешалось скупать продукты охоты и собирательства. Кроме того, за пределами зоны свободной торговли часть домена была сдана в концессии компаниям АБИР и «Анверсуаз», о чем говорилось выше. Правда, Леопольд компенсировал себя тем, что превратил некоторые территории в «коронный домен», доходы от которого предназначались ему самому [149, 1892, № 10, с. 307—312; 1902, № 5—6, с. 161—152; 687, т. 2, с. 316—319].
На кого бы ни работали африканцы, собирая каучук,— на концессионеров или государство,— в их положении ничего не менялось. Одно время НГК платило премии колониальным администраторам пропорционально собранному каучуку, поощряя, по сути дела, любые средства во имя максимальной прибыли. В 1896 г. премии были заменены увольнительными пособиями, выплачивавшимися после завершения службы в аппарате НГК. Чтобы обеспечить поставки каучука, колониальные власти произвольно устанавливали объем различных повинностей; как и концессионеры, они в случае неповиновения африканцев устраивали набеги на их селения, захватывали заложников. «Поставляемый каучук пропитан кровью,— писал американский миссионер Дж. Кларк, работавший ряд лет на станциях близ оз. Тумба.— Если туземцы начнут восстание и отправят в; лучший мир всех белых на Верхнем Конго, то и тогда африканец в сравнении с европейцем предстанет в чересчур выгодном освещении» [592, с. 48].
После публикации доклада Следственной комиссии, а особенно после преобразования НГК в Бельгийское Конго были осуществлены реформы, направленные на развитие товарно-денежных отношений и ограничение принудительного труда. Пожалуй, наиболее важной реформой было предоставление населению права платить налоги в, денежной форме. Обычно это позволяло тем, кто уходил на заработки, избавиться от трудовой повинности, от поставок каучука, сельскохозяйственных продуктов и т. д. Но общее количество лиц наемного труда было невелико: 50 тыс., по оценке 1912 г. [480, с. 285}. Значительная часть этих людей концентрировалась в поселках городского типа, таких, как Бома, Леопольдвиль, Элизабетвиль.
^По сведениям английской консульской службы, перед первой мировой войной вблизи Леопольдвиля налоги взимались
103


деньгами, выше по течению Конго — натурой. В удаленных районах источники денежных доходов ограничивались небольшими заработками, полученными от администрации, от торговли с миссиями, пассажирами и экипажами речных судов, от продажи медных слитков во Французское Конго. Жителям бассейна р. Касаи, чтобы выплатить ежегодный налог (12 фр. с мужчины, 6 фр. с женщины), приходилось по-прежнему собирать каучук, за который с ними рассчитывались отрезами хлопчатобумажных тканей [69, с. 41—46; 70, с. 53; 76, с. 23]. Доля каучука во внешней торговле колонии падала, что было вызвано, с одной стороны, истощением запасов лиан ландольфия в Конго, а с другой — неблагоприятной конъюнктурой, сложившейся на мировом рынке, где все более давала о себе знать конкуренция Малайи и других стран (табл. 1).
В северной, сравнительно поздно подчиненной части колонии эксплуатация каучуконосов началась лишь в первом десятилетии XX в. В бассейне р. Убанги в 1909 г. деревни были поделены на три группы в зависимости от характера возложенных на них повинностей: одни поставляли в счет налогов: продовольствие, другие переносили грузы, третьи собирали каучук. Часть деревень попала в подчинение бывшим солдатам «Форс пюблик», которые заставляли местных жителей добывать сгустки латекса по 20—25 дней ежемесячно. Повинности оплачивались, но заработки передавались не принудительно мобилизованным людям, а их вождям. Английский вице-консул, посетив в 1912 г. северные и западные районы колонии, писал, что во встреченных им деревнях половина жителей была угнана на различные работы администрацией, что вождей арестовывали, если они отказывались вербовать людей против их воли [69, с. 20—27; 70, с. 101—102; 338, с. 61].
Важным источником даровой рабочей силы была обязательная воинская повинность. Рекрутов, признанных негодными к строевой службе, селили в трудовых лагерях, существовавших во всех дистриктах. Те, кто отбыл пять-семь лет в строю, отрабатывали в этих лагерях еще два года, числясь резервистами. Если воинская повинность и отработки в счет налогов не обеспечивали достаточного количества людей, администрация прибегала к там называемым общественным работам. В 1917— 1919 гг. генерал-губернатор безуспешно пытался нанять несколько сот человек для сооружения небольшой железнодорожной ветки Матади — Анго-Анго. В конечном счете он объявил стройку общественно полезной, что позволило согнать сюда местных жителей и построить ветку с грехом пополам за четыре года [149, 1891, № 8, с. 230—232; 1900, № 5—6, с. 116—117; 278, с. 148—149].
Формально после 1905 г. администрация не имела права поставлять рабочую силу частным предпринимателям, фактически она это делала. В годы первой мировой войны в восточной
104


Таблица I
Структура экспорта НГК. 1887—1918 гг.*
Товар
1887 г.
1890 г.
1900 г.
1908 г.
1918 г.
Пальмиста
тыс. т
3,0
6,5
4,9
5,6
31,4
млн. фр
0.6
1,8
1,3
1,7
20,4
%
30
22
3
4
17
Пальмовое масло
тыс. т
1,0
2,3
1,6
2,1
5,1
млн. фр
0,5
1,1
0,8
1,2
5,6
%
25
14
2
3
5
Каучук
4,6
1,8
ТЫС. т
0,03
0,1
5,3
млн. фр
0,1
0,6
39,9
30,8
5,6
%
5
7
84
70
5
Слоновая кость
тыс. т
0,04
0,2
0,3
0,2
0,1
млн. фр
0,8
4,7
5,3
5,9
3,1
%
40
57
И
13
3
Медь необработанная
19,4
тыс. т
—
—
—
—
млн. ф
—
—
—
—
54,4
%
.—
—
—
—
49
Прочее
22,9
21
млн. фр
%
0,1
3,8
10
Всего млн. фр. . . .
2,0
8,2
47,4
43,4
112,0
* Подсчитано по: [148, № 4, с. 57; 149, 1891, № 4, с. 82—88, 1901, № 8 bis, с. 108; 491, с. 41; 114 с. 18—22]. Полные данные об экспорте колонии публиковались с 1887 г. За 1886 г. имеются лишь итоговые данные за второе полугодие.
части Конго орудовали откупщики, которые, желая заполучить рабочих, платили налоги за деревни, не располагавшие денежными доходами, после чего администрация принуждала местных жителей к ним наниматься. В Катанге, где сооружались шахты бельгийских и иных владельцев, широко использовались рабочие, законтрактованные в Родезии и Ньясаленде. Но наряду с ними сюда пригоняли с веревкой на шее африканцев из других районов Конго. В одном из официальных отчетов за 1911— 1912 гг. говорилось о жителях Северной Катанги: «Они держатся подальше от белых, от их железных дорог, от их линий снабжения, где постоянно нужны продовольствие, носильщики, рабочие, откуда бежит дичь. Вдоль рельсового пути стоят покинутые деревни, а новые селения возникают в нехоженых местах» [97, с. 436; 554, с. 289].
105


Расширение товарных связей европейских поселений с окрестными деревнями, отработки на администрацию, подрывавшие систему повинностей в пользу местных вождей, характеризовали переход от традиционного общества к колониальному. Колонизация разрушала африканские государственные институты, большесемейные общины, различные коллективы, связанные узами взаимопомощи и едиными культами. Мир, освященный обычаями предков, уходил в прошлое.
Основной тенденцией в развитии семьи было усиление моногамии, но эта тенденция проявлялась противоречиво и выступала, особенно на ранних стадиях, на фоне дезорганизации традиционных институтов, связанных с семейными отношениями. Большие семьи хирели не под влиянием какого-либо длительного процесса, а в результате сравнительно быстрого, вызванного всевозможными разверстками обеднения глав семей, которым становилось не под силу оказывать материальную поддержку прочим родственникам. Администрация поддерживала миссионеров, осуждавших полигамию, и в то же время направляла в город крупные контингенты мужчин, оставляла в деревне немало незамужних женщин, которым приходилось вступать в полигамные браки.
'Существенные изменения происходили в родовых общинных институтах. Не считаясь с земельными правами родовых групп, администрация переселяла их на новые территории, принудительно заставляла жить деревнями, в которых помещала различные кланы. В результате шел процесс перемешивания родовых групп и входивших в них подразделений, которые утрачивали былое единство и дробились, уступали часть своих хозяйственных функций семьям [696, с. 123—129; 554, с. 202, 380].
Дезорганизация традиционных устоев проявлялась впадении влияния местных вождей. В деревне, задавленной поборами колониальной администрации, вожди не могли найти былой экономической опоры. Кроме того, администрация по политическим соображениям опасалась сохранять крупные государственные образования. Их территории дробили, кроили и перекраивали, а вождями назначали угодных лиц, зачастую без учета родовитости. В 1911 г. созданная бельгийскими властями Постоянная комиссия по охране туземцев писала: «Туземные вожди, насколько мы их знаем, лишены власти и, за редким исключением, не в состоянии добиться от своих подчиненных выполнения различных обязанностей, которые на них возложены» [104, с. 71}.
Современники отмечали деформацию и упадок сервильных отношений ввиду распространения принудительного труда, возникновения переходных форм зависимости среди африканцев, живших вблизи европейских поселений. Колониальные власти зачастую требовали от вождей рабов, которых формально освобождали, а затем направляли в подразделения «Форс люб- лик», прикрепляли к административным центрам. В районах
106


расселения азанде и мангбету каучук собирали невольники, хозяевами которых фактически становились колониальные власти. Во многом 'Походили на рабынь женщины, которые в результате всевозможных разверсток были отданы в наложницы солдатам и офицерам «Форс пюблик» [563, с. 104, 118; 69, с. 20—27; 53, с. 50]. Губернатор Экваториальной провинции Ж. Ван дер Керкен писал в 1919 г., что «некоторые администраторы подчас освобождали домашних рабов, мужчин и женщин, вопреки их воле». Освобожденные мужчины нанимались к европейцам, женщины превращались в проституток, селившихся в военных и трудовых лагерях, скитавшихся по дорогам и европейским поселениям. П-о мнению губернатора, наименее тягостным было положение тех, кто жил вблизи миссий [554, с. 208—209]. К сказанному Ван дер Керкеном следует добавить, что миссии подчиняли окрестное население различными путями. На фермах-часовнях, о которых говорилось выше, африканцы были поставлены в зависимость административными мерами. В других случаях действовали экономические факторы. Так, в годы первой мировой войны крупная католическая миссия восточной части Конго, находившаяся в Бодуэнвиле, попользовала африканцев из соседних деревень как арендаторов-исполыциков, отдавала им скот на выпас [278, с. 102].
Разрушая большесемейные общины, колонизация зачастую препятствовала возникновению на их месте новых коллективов, основанных на европейском законодательстве. М. Руттен, служивший в органах -суда и прокуратуры Конго с 1901 г., писал, что неустроенность жизни в городах, где изобиловали деклассированные элементы, объяснялась прежде всего преобладанием мужского населения [622, с. 75]. Но как можно было привлечь в города женщин, если заработка африканского рабочего не хв<атало на пропитание его семьи?
Циркуляр генерал-губернатора, опубликованный накануне первой мировой войны, отмечал, что в лагерях «Форс пюблик» солдаты вступали в гражданские браки только для того, чтобы их сожительницы получали паек, положенный женам военнослужащих. Эти браки были недействительны с точки зрения обычного права, так как не сопровождались выкупом невест. «Вот почему по окончании службы супруги расставались, либо возбуждая в суде дело о разводе, либо просто по взаимному согласию» [554, с. 198—199]. Созданию семейных коллективов, основанных на европейском законодательстве, содействовали миссионерские станции, где, в частности, наблюдалась высокая рождаемость. В то же время в поселениях, образованных бывшими рабочими трудовых лагерей, браки не заключались, детей не было. Старейшины деревень, расположенных вблизи таких поселений, «подстрекали своих жен к тому, чтобы проституцией обеспечить средства для уплаты налога», что имело «плачевные последствия для туземных общин...» [554, с. 200,202].
107


По мнению ряда специалистов,, численность жителей Конго сокращалась. В 80-е годы Стэнли оценивал население колонии в 28 млн., другой известный путешественник, К. Кокийя,— в 12—16 млн. Официальная оценка 1921 г. воспроизводила лишь минимальную цифру, названную Кокийя,— 12 млн. [290, с. 471; 335, с. 561—569; 336, с. 365; 480, с. 56—57; 102, 1921, с. 74].
В английском издании книги Стэнли «Конго и основание его Свободного государства» население колонии оценивалось в 42,6 млн. человек. В расчеты Стэнли вкралась ошибка, исправленная при подготовке французского перевода, где приводилась другая1 цифра — 27,7 млн. В результате англоязычные авторы нередко писали, ссылаясь на Стэнли, о населении в 42,6 млн., а франкоязычные авторы, ссылаясь на него же,— о населении в 27,7 млн. [323, с. 253-254].
Следственная комиссия утверждала, что причиной сокращения населения было распространение оспы и сонной болезни, но учрежденная после образования Бельгийского Конго Постоянная комиссия то охране туземцев возражала против подобного объяснения. И действительно, какие имелись основания изображать различные болезни в качестве первопричины, когда было известно, что наибольшая смертность наблюдалась там, где африканцы были ослаблены недоеданием, что болезни распространялись в результате массовых миграций, вызванных приходом европейцев (в частности, в результате принудительного перемещения трудоспособного населения в нездоровые местности для сбора каучука). В отчете за 1919 г. Постоянная комиссия писала: «Как можно сомневаться, если самые компетентные лица всецело разделяют одну и ту же точку зрения, полагая, что наиболее важная, главная, в определенной мере всеобщая причина сокращения населения — наше появление в Конго». Судя по материалам Колониального национального конгресса 1920 г., среди заболеваний, сопровождавших приход европейцев, выделялись брюшной тиф, легочный туберкулез и венерические болезни. Последние более всего распространялись на крупных станциях, где (подавляющая часть жителей их либо перенесла, либо продолжала от них страдать (622, с. 23, 46, 73—74; 103, с. 238].
На Верхнем Конго, писал Морель, африканцы говорят: «Каучук — это смерть». Полвека спустя, в 1962—1963 гг., сотрудник одного из английских университетов Р. Анстей собрал воспоминания африканцев, живущих вокруг оз. Леопольда II (ныне Маи-Ндомбе), о «периоде каучука». Их мнение осталось неизменным: главной причиной сокращения населения в прошлом был сбор каучука [592, с. 109; 414, с. 7].
Кампания против леопольдовского режима.
Преобразование НГК в Бельгийское Конго
Отдельные выступления против политики «красного каучука» происходили с тех пор, как был предан гласности декрет
108


1891 г. об эксплуатации доменных земель. Потребовалось более десяти лет, прежде чем за рубежом началась кампания против леопольдовского режима, поддержанная бельгийскими социалистами. Предпосылкой этой кампании послужили изменения на международной арене, а точнее, пересмотр Англией своей позиции по отношению к владениям бельгийской монархии.
В свое время Леопольд добился успехов, сотрудничая с англо-американскими промышленными кругами. Именно они обеспечили признание МАК Соединенными Штатами, что стало прологом к серии договоров бельгийцев с европейскими державами. На рубеже XIX—XX вв. умерли одни сторонники Леопольда (Хаттон, Макиннон, Сенфорд), появились другие: А. Джонс, глава ливерпульского пароходства «Э. Демп- стер», перевозившего основную массу грузов на линии Антверпен —Матади, Р. Вильямс, представитель группы С. Родса, принявший участие в строительстве железной дороги в Катанге. Влияния союзников бельгийского короля оказалось, однако, недостаточно, чтобы предотвратить начавшуюся в 1902 г. критику НГК со стороны крупнейших торговых палат Великобритании. В обвинениях в адрес НГК, повторявших, по существу, то, что писали еще в 90-е годы некоторые европейские .газеты, выдвигалось на первое место бесчеловечное обращение с коренным населением. Указывалось также на нарушение решений Берлинской конференции о свободе торговли, выразившееся в монополизации государством и связанными с ним концессионерами основных 'богатств .страны — каучука и слоновой кости [590, с. 201—207].
Заявления торговых палат стали предвестниками кампании против леопольдовского режима. Содержавшаяся в них аргументация была дополнена в ходе дебатов в палате общин в мае 1903 г. Противники Леопольда в палате общин отметили, что интересы лондонских и ливерпульских коммерсантов ущемлены, так как доля Великобритании в экспорте НГК теперь оказалась намного меньше, чем в 80-е годы. По окончании дебатов! была одобрена поддержанная кабинетом А. Дж. Баль- фура резолюция, предлагавшая правительству «вступить в пе¬
Король-питон. Карикатура на Леопольда II из журнала «Панч» (1906 г.)
109


реговоры с прочими державами, соавторами берлинского Генерального акта, в силу которого существует Свободное государство Конго, и добиться принятия мер, способных положить конец бедственнохму положению этого государства» [28, стл!б. 1332J.
Вряд ли многие верили, в частности в Великобритании, что торговые палаты выступали из гуманных побуждений. Если бы они собирались защищать африканцев, им следовало бы прежде всего протестовать против того, что творилось в английских колониях, например, в Родезии, где истреблялись повстанцы машона и матабеле, или в Уганде, где, как и в Конго, население гибло от сонной болезни, распространившейся с приходом европейцев. Более чем сомнительна искренность правительственного большинства палаты общин, голосовавшего против нарушения бельгийцами постановлений Берлинской международной конференции. Речь шла о том же правительственном большинстве, которое санкционировало захваты в Африке вопреки международным соглашениям, о чем свидетельствовала, например, закончившаяся незадолго до описываемых событий война с бурами. Что касается недовольства сокращением доли Великобритании в торговле НГК, то его, конечно, надо взять в расчет. По торговому обороту НГК занимало заметное место в Тропической Африке, намного уступая в то же время наиболее важным английским владениям к югу от Сахары (в 1900 г. торговый оборот НГК составлял около 3 млн. ф. ст., английской Западной Африки — 5 млн., Наталя — 7 млн., Капской колонии— 23 млн. ф. ст.) (подсчитано по [647, с. 199 и сл.]).
Причины антилеопольдовских выступлений заключались не только в ущемлении интересов лондонских и ливерпульских коммерсантов.
У Англии были основания для недовольства внешнеполитическим курсом Леопольда, направленным на расширение пределов НГК. В 90-е годы, добиваясь осуществления плана «Кейптаун— Каир», Форин оффис пошел на сделку, о которой ему пришлось пожалеть. По договору 12 мая 1894 г., бельгийцы передали Англии полосу в 25 км, пролегавшую, как они утверждали, по владениям НГК и соединявшую Уганду с оз. Танганьика. В обмен за Леопольдом были признаны две обширные области Южного Судана. Одна из них отдавалась ему в пожизненную аренду, другая—в аренду с правом передачи по наследству. Вскоре под давлением Берлина и Парижа Лондон объявил, что не претендует на коридор между Угандой и оз. Танганьика. К тому же выяснилось, что англичанам отдали земли, рассматривавшиеся немцами как часть Германской Восточной Африки. Но у Леопольда было трудно отобрать то, что он получил по договору 12 мая 1894 г. Пообещав французам в августе 1894 г. не вводить войска в Южный Судан, Леопольд все же их туда направил, о чем рассказывалось выше.
110


А после провала французской попытки утвердиться на Верхнем Ниле (фашодский инцидент 1898 г.) бельгийцы заявили, что отказ Парижа от Южного Судана освобождает их от обещаний, данных в августе 1894 г. [72, т. XI, № 114, 142, 161 — 162, 217; 222, 19.VIL1894Î.
Желание бельгийцев утвердиться в Южном Судане вызывало немалую озабоченность в Лондоне. Речь шла об обширных территориях, рассматривавшихся как часть «египетского наследства», захват которого должен был упрочить позиции Англии во всей долине Нила, укрепить престиж британской империи. Великобритания выдворила французов из бассейна Нила не для того, чтобы пустить туда бельгийцев. Вот почему один из современных исследователей истории Конго, С. Куки, связывает с проникновением бельгийцев в Судан инструкцию, данную Р. Солсбери консулу в Бома относительно тщательной регистрации «всех жестокостей, в которых обвиняется конголезское правительство» [462, с. 54].
Война с бурами, вызвавшая в Европе и Америке возмущение политикой Англии, заставила Форин оффис отложить свои планы в отношении НГК. Даже в конце войны английские дипломаты полагали, что выдвинутый противниками НГК проект международной конференции по африканским проблемам чреват опасностями для самой Великобритании [462, с. 77}. После мира с бурами (май 1902 г.) положение изменилось. Теперь выступления против бельгийцев могли оказаться эффективными. Эти выступления помимо прочего были способны отвлечь внимание от критики колониальных порядков во владениях Великобритании. Либералам, а подчас и консерваторам, порицавшим на словах обращение с китайскими кули в Капской колонии, кампания против Леопольда позволяла показать, что они не стоят на «антипатриотических» позициях и готовы осуждать «крайности» в заморских владениях других стран. Вот почему выступления против НГК поддержали политические и иные деятели различного толка. С одной стороны, в кампанию включились радикально настроенные журналисты и писатели (Э. Д. Морель, А. Конан Дойль), искренне возмущенные сообщениями о «красном каучуке», с другой — представители -правительственного большинства в парламенте, коммерсанты, протестантские миссионеры, в том числе те, кто лучше других знал о положении в Конго, но ряд лет хранил молчание, по сути дела потворствуя бельгийцам.
Начиная с 1892 г. протестантская миссионерская пресса- изредка осуждала обращение с коренным населением Конго. Одно время критика вообще прекратилась по решению английской миссионерской организации «Ливингстон инленд мишен» и Шведского миссионерского союза, затем возобновилась в виде тщательно дозированных сообщений о «плохих» и «хороших» администраторах. Ведущий журнал английских миссий «Ридженс бийонд» печатал лишь хвалебные статьи, утверждая, что НГК искоренило «леность, принудив
111


людей работать». Этот журнал изменил свою позицию в 1904 г. после публикации доклада Кейзмента [75, с. 2 й сл.; 563, с. 111, 309 и сл.].
После того как палата общин приняла резолюцию о НГК, консул в Бома Кейзмент по предписанию Форин оффис отправился в поездку по Конто для сбора показаний очевидцев. Не дожидаясь доклада консула, 8 августа 1903 г. Великобритания разослала странам — соавторам берлинского Генерального акта циркулярную депешу с предложением высказаться о возможности созыва новой конференции в связи с сообщениями о бесчеловечном обращении с конголезцами. Посылая депешу, Форин оффис -выполнял резолюцию палаты общин, и, кроме того, огласка -предложения о конференции должна была, конечно, иметь пропагандистский эффект.
Одни европейские державы, получив депешу, заняли выжидательную позицию в отношении английского предложения, другие — отрицательную. Представитель Кэ-д’Орсе, как пишет Куки, ссылаясь на архивы Форин оффис, бесцеремонно сообщил англичанам, что «жалобы, направленные против Конго, могут относиться ко всем странам, имеющим колонии...» [462, с. 88]. О позиции других держав опубликованных сведений нет, но, судя по материалам Архива внешней политики России, ни одна из них не поддержала английское предложение. Из Берлина царские дипломаты получили сообщение, что там будут изучать депешу и вряд ли дадут на нее ответ. Санкт-Петербург после повторного запроса англичан заявил, что Россия не имеет своих представителей в Конго, а потому не может высказаться по существу обвинений, выдвинутых Великобританией Г10, л. 64, 81].
Получив циркулярную депешу, русский министр иностранных дел В. Н. Ламздорф обратился за консультацией к известному специалисту в области международного права Ф. Ф. Мартенсу, а 5 декабря 1903 г. представил доклад Николаю II. На докладе, отмечавшем, что у России «нет никакого повода вмешиваться в сущность спора», царь наложил резолюцию: «Вполне согласен» [10, л. 79, 81]. Выдвинутое англичанами еще одно предложение — передать вопрос о Конто в международный суд — встретило- в Санкт- Петербурге такое же отношение, как и циркулярная депеша.
Представленный царю отчет министерства иностранных дел за 1903 г. изложил позицию Санкт-Петербурга следующим образом: «Хотя Россия принимала участие в Берлинской конференции' и> подписала Генеральный акт 1885 г., однако у ней нет в бассейне Конго ни политических, ни торговых интересов, а потому она не назначала туда своих консульских представителей. Таким образом, не имея возможности проверить через посредство своих агентов справедливость обвинений, возводимых на срединное государство черного материка, для императорского правительства не было никакого повода вмешиваться в сущность спора, который представляет для него исключительно академический интерес.
По всеподданнейшему докладу этих соображений, в. и. в. благоугодно было повелеть оставить запрос Великобритании без ответа до времени выяснения того, как отнесутся прочие державы, подписавшие акт 1885 года, а в особенности Франция, наиболее заинтересованная- в вопросе, к мысли лондонского кабинета о желательности передать настоящее дело на решение Гаагской международной палаты.
112


Запрошенный по сему предмету французский министр иностранных дел лишь в марте месяце текущего [1904] года уведомил, что правительство республики еще не отозвалось на запрос Англии, и полагает, что остальные заинтересованные державы равным образом воздержались от выражения своих мнений.
На этом основании ввиду повторительной просьбы великобританского посла ему, с высочайшего в. и. в. соизволения, была вручена нота, в которой сообщалось, что императорское правительство, за неимением в Конго официальных представителей и невозможности собственными средствами произвести на месте расследование по настоящему делу, намерено воздержаться от какого-либо заключения по содержанию циркулярной депеши лондонского кабинета» [12, л. 125—126].
Отношение европейских держав к циркулярной депеше не охладило Форин оффис, который продолжал дипломатическую полемику то поводу Конго почти до первой мировой войны. За десять лет была издана дюжина «синих книг» с докладами сотрудников английского консульства в Бома, в том числе Кейз- мента, о положении африканцев. Эти и иные материалы, обличавшие бельгийскую администрацию, публиковались в англо- американской прессе, особенно после создания в 1904 г. в Ливерпуле организации «За реформы в Конго», в которую вошли крупные коммерсанты, ряд парламентариев, руководители миссий, журналисты. Леопольд, в свою очередь, развернул пропаганду, стремясь опорочить Мореля и других английских противников, публикуя отчеты колониальных администраторов о пресловутых мерах по улучшению жизни коренного населения. По свидетельству современников, немало органов брюссельской и антверпенской прессы было подкуплено королевским двором, который не мог ничего поделать лишь с социалистической прессой, решительно критиковавшей колониальные порядки в Конго [323, с. 150, 259; 648, с. 75, 162}.
В феврале 1906 г. первый секретарь русской миссии в Брюсселе П. С. Боткин писал: «Местная печать, за исключением социалистических органов, поддерживала правительство в вопросе о Конго. Это доброжелательное настроение печати следует объяснить не одними патриотическими чувствами, но и щедростью короля в распределении всякого рода субсидий различным органам печати» [9, л. 10].
Позиции Леопольда в Бельгии выглядели довольно прочными. Газеты печатали информацию созданной с помощью властей НГК Федерации защитников бельгийских интересов за границей. В парламенте правительственное большинство отстаивало точку зрения короля. Правда, один из депутатов либеральной партии, П. Жансон, выступил в палате представителей двусмысленно. В начале своей речи он заявил, что не присоединяется к кампании, смысл которой передает фраза «Убирайся отсюда и дай мне занять твое место». Заканчивая речь, Жансон произнес сло(ва, после которых председательствующий призвал его к порядку: Леопольд, сказал либеральный депутат, «кажется», стал спекулянтом и торговцем [248, 5.VII.1903}.
8 Зак. 355
113


Правящие круги Бельгии, поддерживавшие официальные декларации о филантропии короля, по-видимому, готовили различные маневры, и прежде всего — преобразование НГК в колонию под прямым верховенством метрополии. Это преобразование передало бы в руки правительства и парламента бюджет Конго, который с середины 90-х годов служил важным источником доходов Леопольда. Кроме того, переход НГК под непосредственный контроль Бельгии можно было выдать за реформу, направленную на ликвидацию леопольдовского режима. В мае 1904 г. один из ближайших сотрудников короля, Э. Ван Этвельде, сказал английскому посланнику в Брюсселе, что дипломатическое давление на Леопольда — в интересах Бельгии, желающей взять в свои руки управление колонией [462, с. 120]. Не исключено, что такие люди, как Ван Этвельде, побудили короля послать в НГК Следственную комиссию, подобрав ее соответствующим образом.
Тот же Ван Этвельде, оредлагавший англичанам продолжать выступления против Леопольда, в феврале 1904 г. в беседе с русским посланником H. Н. Гирсом по поводу русско-японской войны говорил, что Бельгия — противница Англии, которая заключила с Японией союзный договор. «...Мы страстно желаем успеха вашему оружию и считаем ваше дело нашим собственным. Поймите, как опасен был бы для нас косвенный успех соседей по ту сторону Ла-Манша» [11, л. 64].
О переговорах по поводу состава Следственной комиссии ничего не известно. Все же можно предположить, что король рассчитывал использовать ее в. своих целях, получить доклад о положении в Конго, написанный в розовых тонах. В комиссию вошли трое: бельгийский прокурор Э. Янссене, итальянец Дж. Ниско, служивший судьей в НГК, швейцарский юрист Э. Шумахер, государственный советник кантона Люцерн. О швейцарце известно лишь, что он был человеком слабого здоровья и фактически не принимал участия в подготовке доклада комиссии. Итальянец и бельгиец были способны внушить доверие королю. Первый за несколько лет до создания комиссии, будучи судьей в Бома, полностью оправдал одного бельгийского офицера, обвиненного в различных преступлениях, включая насилия и убийства африканцев. Второй в 1903 г., выступая обвинителем по делу о неудачном покушении итальянского анархиста на Леопольда, добивался вынесения судом как можно более сурового приговор-а [429, т. III, стлб. 793—796, т. IV, стлб. 660— 661; 430, стлб. 474—480; 563, с. 248].
Как бы то ни было, Леопольд ошибся в своих расчетах. Доклад Следственной комиссии, с одной стороны, содержал немало фраз о цивилизаторской миссии бельгийцев, с другой—резко критиковал законодательство НГК и политику «красного каучука», приводил сведения о вымирании коренного населения. В начале 1906 г., вскоре после публикации доклада, в Брюсселе были изданы две хорошо документированные книги, направлен¬
114


ные против леопольдовского режима; их авторами были профессора-правоведы бельгийских университетов Ф. Катье и А. Вермерш. Позиция правящей католической партии менялась. В палате представителей католические депутаты стали поддерживать критику социалистов, в адрес НГК. Начала активно работать парламентская комиссия, которая готовила закон «об управлении Бельгийским Конго» (так называемую Колониальную хартию), принятый 18 октября 1908 г.
Леопольд, надо полагать, понял, что переход Конго под непосредственный суверенитет Бельгии неизбежен. В июне 1906 г. он велел приступить к уничтожению архивов колонии.
Архивы были уничтожены частично в 1906 г., частично позднее, по-видимому в 1908 г. Бумаг было столько, что однажды, по воспоминаниям придворных, их оказалось достаточно, чтобы загрузить на неделю котельные, отапливавшие служебные помещения НГК в Брюсселе [284, с. 216; 631, с. 47].
Принимались меры, чтобы прекратить антилеопольдовские выступления в англо-американской прессе, найти новых союзников, сохранить за королем отчисления от бюджета Конто, прибыли от предприятий, которые передали часть акций администрации НГК. Было подписано соглашение с Великобританией, положившее конец конфликту из-за Южного Судана. В виде компенсации за отказ бельгийцев, от ряда притязаний англичане передали район Ладо под управление Леопольда до конца его царствования, НГК получило незначительные территориальные приращения [78, № 165]. Во второй половине 1906 г. концессии АБИР и «Анверсуаз» были ликвидированы, за что эти компании получили право покупать у НГК по низкой ставке каучук, собранный в их бывших владениях. Появились новые крупные компании («Форминьер», «Компани дю шмен де фер дю Ба-Конго о Катанга», «Юньон миньер дю О-Катанга», «Америкэн Конго компани»), занявшиеся эксплуатацией полезных ископаемых и экспортом каучука. Акции были распределены главным образом между бельгийским трестом «Сосьете же- нераль», зарубежным капиталом и так называемым Коронным фондом. Последний представлял собой организацию, созданную и контролируемую Леопольдом, владевшую значительными инвестициями в конголезских и иных предприятиях. В правлениях новых компаний заседали американские миллионеры Т. Райен и Д. Гуггенхейм, президент французского банка «Юньон ларизьен» Л. Виллар, упоминавшийся выше английский предприниматель Вильямс [691, с. 202 и сл.; 687, т. 2, с. 368 и сл.; 459, с. 178].
Вопрос о непосредственном суверенитете Бельгии в Конго был решен в декабре 1906 г., когда король известил правительство, что не станет препятствовать формальной передаче НГК под власть метрополии. Начались длительные переговоры об условиях, выдвинутых Леопольдом. Суть этих условий состояла в сохранении Коронного фонда, финансировавшего строитель¬
8*
115


ство королевского дворца под Брюсселем и различные престижные «сооружения типа ипподрома в. Остенде. В 1907 г. Леопольд на словах согласился упразднить Коронный фонд, фактически его сохранив. Парламент, ссылаясь на необходимость компенсировать короля за утрату особых прерогатив в Конго, создал две организации с капиталом 95 млн. фр. для завершения работ, которые вел Коронный фонд, для выплаты пособий членам царствующей семьи и т. д. 15 ноября 1908 г., согласно королевскому декрету, НГК было наконец преобразовано в Бельгийское Конго. В колонии сохранялось старое законодательство в той его части, в какой оно не противоречило Колониальной хартии. Последняя провозглашала, что все акты короля контрассигнуются одним из министров. Ничего н«е говорилось об изменении налоговой системы, «политических свободах. Коренному населению предоставлялись «индивидуальная свобода», «право собственности», которые метрополия могла толковать как угодно [210, 1908, № 293—294, с. 5861—5886; 691, с. 335—340; 16, 1914, с. 35—50].
Леопольд умер 17 декабря 1909 г. Его завещание гласило: «Я получил в наследство от родителей 15 млн. Эти деньги я всегда хранил как святыню. Больше у меня нет ничего» [691, с. 399]. Из газет вскоре стало известно, что незадолго до смерти Леопольда его любовница К. Лакруа, с которой он обвенчался в первой половине декабря, вывезла из королевского дворца шесть ящиков с ценными бумагами. Официально было сообщено, что перед смертью король основал на средства Коронного фонда Компанию по сохранению и украшению «пейзажей с капиталом 12 млн. При -составлении актов инвентаризации королевского имущества барон О. Гоффине, администратор цивильного листа, заявил, что «им получены» акции упомянутой компании, которые ему не принадлежат, что на его имя «записана» различная недвижимость, которая ему не принадлежит [664, с. 137; 416, с. 296—297]. В январе 1910 г. пресса сообщила, что Лео«польд основал с помощью подставного лица Общество Лазурного берега для финансирования расходов на резиденции царствующей семьи и на госпитали колониальной администрации, что вместо Коронного фонда был тайно создан другой фонд в фамильных владениях бельгийской династии в Германии. Администраторами фонда оказались в основном бельгийцы из придворных, передавшие ценные бумаги на 40 млн. фр. в брюссельский ‘Национальный банк [412, с. 9—11].
Выступления в англо-американской прессе еще некоторое в«ремя продолжались. Форин оффис сделал несколько представлений Брюсселю, которые частично поддержал американский государственный департамент [56, № 1, 4, 6]. Но острота полемики ослабевала. В декабре 1909 г. были завершены работы по сооружению железной дороги между Катангой и Родезией, необходимой для вывоза медной руды; на границе Катанги с Ро¬
116


дезией бельгийцы и англичане устроили банкет с участием ведущих колониальных чиновников. В июле 1911 г. организация «За реформы *в Конго» само.раопустилась. В 1913 г. вышли последние «синие книги», посвященные Конго. Судя по ним, положение в колонии менялось, бывшие руководители карательных экспедиций превратились в смирных ягнят, а европейцы, уличенные в преступлениях, попали на скамью подсудимых [466, с. 140—142; 250, 30.VII.1911; 70, с. 84 и сл.; 76, с. 37].
Было очевидно, что на позицию Англии влияла прежде всего накаленная международная обстановка. Полемика по колониальным вопросам мешала сближению Бельгии с Антантой, порождала опасения, что Брюссель станет охотнее прислушиваться к советам Берлина и Вены. Европа стояла на пороге войны. Время для дипломатических пререканий с одной из нейтральных стран прошло.


Глава 3
СИСТЕМА КОЛОНИАЛЬНОЙ ЭКСПЛУАТАЦИИ И СТАНОВЛЕНИЕ НОВЫХ СОЦИАЛЬНЫХ СИЛ. 1918—1960 гг.
Государственно-колониальный механизм
После первой мировой войны границы Конго мало изменились. Более или менее существенное изменение произошло лишь в 1927 г., когда Брюссель и Лиссабон договорились о включении в состав бельгийской колонии небольшой территории в долине р. Мпозо, где должна была пройти новая трасса железной дороги Матади — Леопольдвиль и где предполагалось строительство гидроэлектростанции. За это пришлась передать португальцам район близ Дилоло, который пересекла железная дорога из Лобиту в> Катангу. Площадь Конго накануне независимости составляла 2 млн. 345 тыс. кв. км; население оценивалось в 1921 г. в 12 млн., в 1960 г.— в 14,1 млн. человек [67, с. 400—406; 545, с. 60—61; 102, 1921, с. 74; 118, с. 21].
В соответствии с королевскими декретами, принятыми после 1918 г., низшими административно-территориальными единицами Конго, во главе которых стояли африканские вожди, были в сельских местностях шеферии («княжества») и секторы. Различие между ними заключалось в том, что в первых жили в основном представители какого-либо одного народа, во вторых— несколько народов. Шеферии и секторы входили в состав управляемых европейцами территорий, а последние — в состав дистриктов. Комиссарам дистриктов подчинялись помимо территорий города. До 1957 г. они делились, согласно административно-колониалистской лексике, е одной стороны, на собственно города, где жили европейцы, с другой — на Туземные поселения (ТП) и Нетрадиционные центры (НТЦ), как именовались города или отдельные городские кварталы с африканским населением. Три-четыре дистрикта составляли вице-губернаторство (с 1933 г. — провинцию). Колониальная хартия 1908 г. установила, что генерал-губернатору подчинены один или несколько вице-генерал-губернаторов, управляющих различными частями страны. В 1914 г. колонию поделили на четыре вице-губернаторства, а <в 1933 г.— на шесть провинций. Назва-
118


ния провинций и титулы их руководителей менялись. С 1947 г. провинции назывались Леопольдвиль, Экваториальная, Восточная, Киву, Катанга, Касаи; вице-генерал-губернаторы провинций превратились в вице-губернаторов, затем — в губернаторов (одно время их титуловали также комиссарами провинций) [16, 1927, с. 83 и сл.; 150, 1933, № 7, с. 474—507; 630, с. 43J.
Казалось бы не очень сложный, вопрос об административно- территориальном делении Конго, о разделении функций между генерал-губернатором и главами провинций не раз приковывал к себе внимание правящих кругов метро-полки и бельгийских колонистов-. Особое значение -при этом имели дискуссии по поводу статуса Катанги. Наиболее развитой в промышленном отношении регион, экономически привязанный к соседней Родезии и Южно-Африканскому Союзу, удаленный от Леопольдвиля (куда в 1923 г. было решено перенести столицу колонии), был выделен еще до -первой мировой войны в вице-губернатор- ство, располагавшее специальными войсковыми подразделениями.
Леопольдвиль объявили столицей по королевскому декрету 1923 г., который должен был вступить в силу со дня, установленного генерал-губернатором. Перевод учреждений генерал-губернаторства из Бома, бывшей столицы, в Леопольдвиль затянулся на ряд лет, и новый королевский декрет 1933 г., вступивший в силу в том же году, вторично объявил Леопольдвиль столицей колонии [150, 1923, № 8, с. 854; 1933, № 7. с. 474—507].
«Медный пояс» Африканского материка, тянущийся по Северной Родезии и Катанге, привлек сюда английский и бельгийский капитал, -превратил Элизабетв-иль в столицу своего рода Клондайка, где можно было встретить авантюристов всех мастей из Европы и Южной Африки. В 1917 г. вице-губернатор Катанги Э. Ванжерме подал в отставку, протестуя против того, что правительство не расширило его полномочия. Три года спустя, поступив на службу ведущей горнодобывающей компании «Юньон миньер», Ванжерме вместе с главой католических миссий Катанги Ж -Ф. де Гемптином, будущим епископом, опубликовал в прессе проект, предлагавший предоставить автономные права европейским властям во всех провинциях Конго. Согласно проекту, провинциям полагалось иметь особые бюджеты, выпускать займы, а метрополии надлежало «судить о возможности субсидировать провинции, не располагающие достаточными ресурсами» (515, с. 340J.
Элизабетвильские колонисты — среди них выделялись находившиеся под особым покровительством де Гемитина фламандцы— подчас не скрывали желания превратить часть Конго в отдельное государство наподобие Южно-Африканского Союза. В 1931 г. их орган, газета «Эссор дю Конго», откровенно поставил вопрос об отделении Катанги и опубликовал список возможных министров. Удар по элизабетвильским колонистам — горнозаводчикам, лавочникам и др.— нанес мировой кризис, в-ызвав-
119


ший свертывание производства на медных рудниках, временно -поставивший Катангу в один ряд с прочими провинциями, где многие африканцы потеряли работу в городах и вернулись в свои селения. Но сепаратизм местных колонистов сохранился. Он, по сути дела, перекликался с расистскими и профашистскими -настроениями правящих кругов Южно-Африканокого Союза, часть которых, как известно, готова была отказаться выступить против гитлеровцев во второй мировой войне. По-видимому, не случайно епископ де Гемптин оказался среди тех, кто после оккупации Бельгии немцами ратовал за некий нейтралитет Конго, за то, чтобы власти колонии не оказывали помощи союзникам [700, с. 485; 482, с. 85, 92].
В Брюсселе не отмежевывались от поборников «автономии» и «независимости» Катанги, Киву и проч., понимая, что в определенных условиях их агрессивность будет на руку бельгийскому капиталу. В 1947 г. генерал-губернатор Э. Юнгерс заявил, что европейские переселенцы — не сепаратисты, а «сторонники здоровой автономии под постоянным верховенством родины-матери» [238, 1947, № 39, с. 307]. Девять лет спустя, когда конголезские националисты опубликовали программные заявления, требуя предоставить политические права коренному населению, администрация сочла, что планы колонистов способны сослужить ей службу. Она начала переговоры с представителями переселенцев, явно противопоставляя их африканцам. Европейцы Элизабетвиля, Букаву и других городов настаивали на превращении Катанги и Киву в самостоятельные государства под их главенством, а издававшийся в Брюсселе с 1957 г. журнал «Евр- африка» призывал к преобразованию колонии в федерацию, к созданию бельгийско-конголезского сообщества в рамках так называемой Еврафрики, под которой подразумевалось объединение стран «Общего рынка» и Африканского материка [173, 1957, № 1, с. 13, 31]. «Нет сомнения, что бакоиго и монго не менее далеки от баньяруанда и бемба, чем бельгийцы от литовцев и югославов»,— писала «Эссор дю Конго» в 1958 г. [643, с. 46]. В том же году, ссылаясь на спад производства, администрация начала выселять безработных жителей городов Катанги и других провинций в деревни. Причем администрация фактически провоцировала этнические распри, так как из городов Катанги выселяли коренных уроженцев здешних мест и оставляли пришлых, выходцев из Касаи.
Накануне независимости, в условиях острых этнических конфликтов и политической напряженности, которой способствовал вызванный бельгийцами развал административного аппарата, мнения африканских лидеров разделились: одни выступили за образование унитарного государства, другие — прежде всего представители баконго — за федерацию. Лидер живущих в Катанге лунда М. Чомбе, зять верховного вождя этой народности, вначале поддержал идею федерации, затем стал отстаи¬
120


вать независимость Катанги, заявляя в то же время, что он якобы не желает блокироваться с европейцами [100, с. 383—405].
Характеризуя систему управления в Конго, администрация, а также бельгийские юристы и историки использовали различные термины, частично заимствованные у англичан, американцев и французов. Сохранение традиционных вождей в ряде районов страны рассматривалось как свидетельство курса на косвенное управление в английском духе, а отстранение вождей в других районах — как проявление политики прямого управления и ассимиляции, свойственной французам [551, с. 103; 685, с. 34; 326, с. 149, 294—295]. Но, помимо того, бельгийская администрация прибегала к формулам, выработанным в Брюсселе. Согласно одному из положений Колониальной хартии, трактовавшему о цивилизаторской миссии европейцев, Бельгии следовало играть в ее владениях роль опекуна. Вплоть до 1960 г. термин «опека» использовался довольно широко для характеристики всей бельгийской системы управления. Наряду с ним с конца 40-х годов вошел :в обиход другой термин, «патернализм», взятый из англо-саксонской публицистики [635, с. 41].
Употребление слова «патернализм» для обозначения государственного управления предприятиями было 'отмечено © американской прессе в 1881 г. С конца XIX в. это слово применялось в значении «покровительство», «попечение» для оценки отношения предпринимателей к рабочим, а также отношения монархов нового времени к их подданным. По-видимому, впервые бельгийская политика в Конго была названа патерналистской в 1947 г., в одной из статей профессора Лувенского университета Г. Маленгро [614, с. 551; 644, с. 5].
Декламация по поводу цивилизаторской миссии европейцев, по поводу опеки всегда присутствовала в высказываниях политических деятелей о колониальной политике. Но за декламацией нередко можно было различить реальные проблемы, стоявшие перед администрацией Конго. Такие проблемы, в частности, затронул в 1920 г. министр колоний Л. Франк в одной из своих речей, переработанной Bi дальнейшем в инструкцию для конголезской администрации. По словам министра, задача Бельгии заключалась в том, чтобы привить африканцам трудовые навыки и знания, «соответствующие их мышлению». Добиться этого нельзя, «воздействуя непосредственно на туземную личность, ускользающую из поля зрения европейских властей. Как правило, власти могут влиять лишь на туземные общности, используя тех, кто выступает в качестве традиционных вождей» [16, 1927, с. 1860].
Высказывания Франка о специфике мышления и личных качеств африканцев не заслуживали бы особого внимания, если бы они не прикрывали стремления администрации использовать, а точнее, использовать шире, чем раньше, традиционные институты в своих целях. Во времена НГК бельгийцы уничтожили довольно крупные государственные образования (в Ка¬
121


танге, на Верхнем Конто, в бассейне У'банги и т. д.), на месте которых возникли дистрикты и территории, руководимые европейскими администраторами. Количество высокооплачиваемых европейских чиновников, разумеется, нельзя было значительно увеличить из бюджетных соображений, и приходилось в рамках территорий сохранять традиционные общности, находящиеся под управлением африканцев. Бюджетные соображения подчас дополнялись политическими. Рост числа администраторов-бель- гийцев означал передачу в их руки функций руководителей мелких территориальных единиц. На практике это вело к тому, что администраторы подменяли традиционных вождей, занимаясь текущими местными делами, тогда как во имя престижа европейцев им следовало осуществлять функции общеполитического надзора, служить кассационной инстанцией при разборе юридических конфликтов., регулировать перемещение населения при контрактации сравнительно крупных контингентов рабочей силы [625, с. 87—109; 634, с. 13—14].
Предложенная министром колоний в 1920 г. ориентация на традиционные органы власти, т. е. на косвенное управление, не была случайной. Когда в XIX в. НГК, утверждая свое господство, сталкивалось с африканскими государственными образованиями, расчленение (последних представлялось бельгийцам необходимым. В 1914—1918 гг., в условиях войны и разорения Конго, вызванного всевозможными поборами, мобилизацией носильщиков и рекрутов, курс на восстановление традиционных образований мог быть воспринят местным населением как свидетельство слабости европейцев. Послевоенный период позволял в большем масштабе, чем когда-либо ранее, опробовать косвенное управление. В конце концов администрация не многим рисковала, та,к как Франк не связывал ее конкретными предложениями о создании в тех или иных местностях протекторатов. Министр лишь отмечал, что в прошлом был допущен излишний крен в сторону ликвидации традиционных органов власти, т. е. в сторону прямого управления. Предлагалось расширить границы шеферий, создать секторы там, где не было реальной почвы для существования относительно крупных традиционных образований. В 1921 г. конголезская администрация получила инструкции, которые напомнили, что «желаниям правительства •противоречит практика расчленения крупных шеферий», так же как и увеличение числа входящих в них административно-территориальных подразделений [102, 1921, с. 7].
В соответствии с правительственными рекомендациями, границы традиционных образований были раздвинуты, число шеферий стало сокращаться при одновременном росте числа секторов (приблизительно количество первых в 1940 г. составляло 1 тыс., вторых — 400; в 1955 г. соответственно 400 и 500). Если в период первой мировой войны на одну шеферию приходилась в среднем 1 тыс. жителей, то в начале 30-х годов — до 4 тыс.,
122


а после второй мировой войны на одну административно-территориальную единицу —шеферию или сектор—приходилось 10— 12 тыс. жителей. Были приняты меры к тому, чтобы в некоторых случаях этнические границы совпали с административными. Так, вблизи озер Киву и Танганьика возникли к началу 30-х годов территории баши, бахаву и барега, насчитывавшие каждая по 100 тыс. жителей и более. Подобные территории были, правда, исключением. Подавляющее большинство народов, имевших накануне бельгийской колонизации сравнительно крупные государственные образования,— азанде, лунда, банка и др. — по- прежнему оставались расчленены границами территорий и дистриктов [554, с. 234—238; 555, с. 308—310; 102, 1932, с. 9, 1938, с. 12; 438, с. 41—421.
Давали о себе знать политические и общественно-экономические факторы, мешавшие упрочению и расширению традиционных государственных институтов. Конечно, косвенное управление в виде крупных протекторатов вводилось в различных (особенно английских) колониях Африканского континента, например в Нигерии и Уганде. Но, во-первых, англичане проводили эту политику решительнее бельгийцев, в частности передавали в распоряжение местных вождей более значительные финансовые ресурсы. Во-вторых, в Центральной Африке не существовали столь прочно укоренившиеся государственные институты, как в эмиратах Нигерии или во владениях традиционного правителя Уганды кабаки. В-третьих, в отличие от англичан, подчас передававших в управление местным вождям поселения городского типа, бельгийцы включали в шеферии и секторы лишь сельские местности, в которых они видели главный резервуар для вербовки рабочей силы на промышленные и иные предприятия. Проводившаяся в течение многих лет вербовка ослабляла шеферии и секторы, сокращала объем сельскохозяйственных работ, которые они были в состоянии выполнить, уменьшала их фискальные возможности [622, с. 70—83; 478, т. I, с. 78, 157].
Бельгийцы довольно часто говорили об экономической и социальной отсталости Конго как о помехе на пути к упрочению власти вождей и намного реже — о возникавших при этом политических проблемах. Между тем в сельских местностях, несмотря на ширившийся отток рабочей силы, жила подавляющая часть населения колонии, и вербовка, например, сама по себе не могла объяснить слабости традиционных образований. Вопрос о развитии шеферий и секторов был не только общественно-экономическим, но и политическим. Их расширение означало укрепление функций вождей, что в условиях Конго представлялось подчас бельгийцам небезопасным с точки зрения поддержания европейского господства. Недаром в ходе административно-территориальной реорганизации 1933 г. границы провинций были перекроены таким образом, что бапенде, подняв¬
123


шие восстание в 1931 г., оказались разделены новыми рубежами [700, с. 268}.
Когда в конце 20-х годов .стало известно о некотором укреплении шеферий и секторов, о передаче в их ведение отдельных бюджетных вопросов и части школ, против политики косвенного управления выступил на страницах журнала «Конго» уже упоминавшийся де Гемптин. По его словам, учителями школ в шефериях и секторах стали назначаться мусульмане — бывшие ученики миссий, порвавшие с патерами, последователи афрохри- стианской секты кимбангистов, которая не без оснований рассматривалась властями как религиозное движение, выражавшее антиколониальные настроения. Следует помнить, продолжал католический прелат, что, согласно Колониальной хартии,, традиционные вожди занимают последнее место в административной структуре, что к ним должны быть приставлены назначенные властями гонцы (т. е. соглядатаи) и т. д. Если ориентация на укрепление шеферий и секторов сохранится, писал в заключение де Гемптин, то не за горами время, когда каждый вождь сможет подписать «договор о союзе или акт о состоянии войны между туземным и европейским государствами» [529, с. 368].
Администрация не упускала из виду связи между политикой косвенного управления, антиколониальными выступлениями и сектантством. Отчет министерства колоний за 1922 г. сообщал, что на Нижнем и Среднем Конго укрепление власти традиционных вождей затруднено, поскольку основа этой власти — обычное право — приходит в упадок под воздействием христианизации, принявшей форму кимбангизма. Согласно отчету министерства за 1933 г., одна из сект, действовавшая в Кванго (область расселения баяка), имела в каждой деревне особую иерархию, которая включала все население и, по сути дела, подменяла вождей {102, 1922, с. 33; 1933, с. 129—130). Деятельность кимбангистов, китавала (христиан, придерживавшихся вероучения иеговистов) и других сектантов в течение ряда лет была запрещена. Ее разрешили накануне независимости, когда администрация попыталась вовлечь конголезцев в разного рода междоусобицы. Бельгийский католический журналист Ж. Кестер- гат, автор книги, основанной на частной и служебной переписке семьи П. Рикманса, бывшего генерал-губернатора, сообщает, что в 1958—1959 гг. среди баконго появлялись шарлатаны, которые выдавали себя за кимбангистов, захватывали девушек, устраивали оргии. Администрация предлагала вождям бороться с сектантами, а последним говорила: «Делайте что хотите; если вам кто-либо мешает, то это ваши вожди» [311, с, 201].
В целом после второй мировой войны местные вожди играли в Бельгийском Конго куда менее значительную роль, нежели в таких колониях, как Нигерия или Уганда. Их материальное положение зависело прежде всего от числа подданных, обязанных
124


делать своим правителям традиционные подношения и т. д. Крупных вождей было сравнительно мало. К их числу можно отнести Кабаре, правителя баши, фактически назначенного вождем администрацией еще ребенком в 1919 г., после смерти его отца, который ряд лет боролся с бельгийцами. Достигнув зрелого возраста, Кабаре не смог ужиться с европейскими администраторами и патерами, сложил с себя полномочия правителя и отправился в Элизабетвиль работать шофером. В 1959 г. под давлением массового движения баши колониальные власти оказались вынуждены восстановить в. правах этого вождя. Крупными вождями были правители балуба Ндайе и Кабонго, правители баяка Мвенда-Мунонго и Кьямфу. 3а. исключением Кьямфу, все они с конца 50-х годов активно выступали за автономию Катанги или ее выделение в самостоятельное государство. Заметной фигурой в Южном Конго был мвато ямво (верховный вождь) лунда Дитенде, свекор будущего премьер-министра М. Чомбе. В 50-е годы влияние Дитенде упрочилось среди лунда Северной Родезии и Анголы, что вызвало немалую озабоченность английских и португальских колониальных властей [415, с. 101 и сл.; 700, с. 192—194].
В мелких шефериях вожди прозябали, жили зачастую за счет взяток, выполняя функции мировых судей. В 1945 г. упоминавшийся орган катангских колонистов «Эссор дю Конго» следующим образом описывал судебное устройство страны: «Низшая инстанция, суд шеферии, представлена нечистым на руку секретарем. Он старательно сочиняет для своего вечно торопящегося администратора протокол, точный и убедительный, но не имеющий никакого отношения ни к измышлениям свидетелей, ни к горе-приговору, вынесенному судьей, которого не тревожат законы предков...». В каждой территории действуют территориальный и так называемый полицейский суды во главе с европейцами. В первом из них «территориальный администратор, которого переводят с места на место, не знающий здешнего языка, занят во время заседания служебной перепиской, а покуда он пишет, один из заседателей составляет отчет о деле на ущербном и фамильярном жаргоне». Что касается полицейского суда, то он «представляет собой поставщика рабочих рук заключенных всякий раз, когда велено произвести те или иные работы, а кредитов не хватает. Наше фискальное, полицейское, санитарное и экономическое законодательство таково, что в любой момент почти каждый негр оказывается виноват» [487, с. 32—33].
Рассматривая дела африканцев, суды должны были исходить из обычного права. Его сохранение выдавалось за проявление политики опеки, за заботу о поддержании традиционных устоев. Фактически в условиях развития товарно-денежных отношений, перемешивания в рамках одних и тех же административно- территориальных единиц различных национальных групп с раз¬
125


ными обычаями использование обычного права создавало дополнительные возможности для судебного произвола. Для африканцев:, у которых на глазах рушились традиционные ценности, отказ от применения к ним европейского законодательства и обязательное соблюдение старинных правил означали принуждение к жизни в допотопных условиях, одну из форм дискриминации.
Казало/сь бы, из тупика, в который попадали коренные жители, имелся выход: имматрикуляция, как именовалось предоставление африканцам особого статуса, формально приравнивавшего их в ряде отношений к европейцам. Но об имматрикуляции, введенной декретом 1892 г., колониальные власти фактически не желали вспоминать вплоть до 50-х годов. Более того, долгое время лица, рассматривавшиеся как имматрикули- рованные, в том числе солдаты — добровольцы «Форс пюб- лик», были, по сути дела, лишены, подобно прочим конголезцам, возможности пользоваться равными с бельгийцами гражданскими правами [149, 1892, № Ц —12, с. 326—328; 575, с. 456— 462}.
В 1931 г. созданная Колониальной хартией Постоянная комиссия по охране туземцев поставила вопрос о необходимости особого статуса для образованных конголезцев. Колониальные власти ответили на предложение комиссии докладами со всевозможными размышлениями, соображениями... и предложение погребли в ворохе бумаг [104, с. 401—403, 652—655]. В 1947 г. «Вуа дю Конголе», первый журнал, издававшийся конголезцами и пользовавшийся покровительством администрации, начал настаивать на уравнении в правах образованных африканцев и бельгийцев. Губернаторский совет — консультативный орган при генерал-губернаторе — заявил, фактически вступив в полемику с журналом, что следует ограничиться священниками, а также африканца-ми-мирянами с университетским образованием (тем более что последних в Конго еще не было). Комментируя заявление совета, «Вуа дю Конголе» заметил, что оно «произведет тяжелое впечатление внутри страны и за границей». По мнению бельгийского историка М. де Шревеля, внимательно проследившего реакцию Брюсселя на дебаты в ООН по колониальным вопросам, замечание африканского органа о возможных международных откликах задело чувствительную струну [642, с. 144— 145]. Во всяком случае, министр колоний социалист П. Виньи счел необходимым сделать какой-то жест. Вопреки мнению губернаторского совета он распорядился подготовить новое законодательство о статусе образованных конголезцев, не связывая его с духовными званиями и дипломами о высшем образовании.
Практически результаты нового законодательства были крайне невелики: созданное ордонансом 1948 г. Свидетельство о гражданских заслугах выдавалось ограниченному числу лиц из
126


африканцев, имеющих за плечами 25 лет «добросовестной и лояльной службы». Уголовные и гражданские дела против этих лиц велись на основе все того же обычного права, только не в шефериях, а в территориях, где суды возглавляли европейцы. Обладание свидетельством избавляло от телесных наказаний, предусмотренных для прочих африканцев, которые не могли похвастаться тем, что бельгийцы засвидетельствовали их «добросовестную и лояльную службу» в течение 25 лет [616, с. 290; 16, 1945, с. 530 и сл.).
Прошло еще четыре года, прежде чем декрет 1952 г. подробно перечислил права имматрикулированных африканцев. Согласно декрету, они судились по кодексам Бельгийского Конго, попадали в случае лишения свободы в тюрьмы для европейцев, имели право лежать в европейских больницах, посещать европейские кинотеатры, покупать в европейских магазинах спиртные напитки, выходить в городах на улицу в ночное время. Приравняв в ряде отношений к бельгийцам имматрикулированных конголезцев, декрет 1952 г. предъявил им следующие требования: уплата налогов, введенных для выходцев из метрополии, приобретение жилья, отвечающего европейским стандартам, обязательное обучение детей в европейских школах [150, 1952, № б, с. 1174—1229]. Внешне эти требования не выглядели непомерными, но, по существу, они налагали на африканцев значительные расходы, которые для многих образованных конголезцев были не по плечу. Дело в том, что конголезцы, вне зависимости от их статуса, не имели возможности получать за свой труд равную с бельгийцами плату. В частности, поступая на предприятие, европеец заключал служебный контракт, африканец — трудовой контракт. Первый предусматривал высокий заработок, отпуск с оплаченной поездкой в метрополию, отличные жилищные условия. Второй на протяжении многих лет представлял собой долгосрочный договор, устанавливавший низкую заработную плату, право предпринимателя налагать штрафы и т. д. Объем требований, в частности фискальных, •предъявляемых имматрикулированным конголезцам, был таков, что новым законодательством в 1953—1958 гг. воспользовались менее 800 человек [578, с. 53 и сл.).
Имматрикулированные и неимматрикулированные африканцы оставались с юридической точки зрения конголезцами, т. е. не рассматривались как бельгийцы. С конголезцев взимался особый, так называемый туземный налог, размеры которого устанавливали провинциальные власти. До 1957 г. коренные жители не имели ни выборных учреждений, ни политических партий. Декреты и ордонансы, касавшиеся гражданских прав, указывали, что печать находится под контролем администрации, что для собраний требуются письменные разрешения. О цене провозглашенных свобод свидетельствовал тот факт, что еженедельники «Кэнз» и «Конго» (один — африканский, другой —ев-
127


ропейский), начавшие издаваться в 1957 г., были через несколько месяцев закрыты, так как их позиция показалась администрации чересчур независимой. (Поводом для закрытия еженедельников послужила публикация ими протеста против! ареста африканского журналиста, который на страницах «Кэнз» рассказал о наркомании в Леопольдвиле ([132, 29.VIII.1957,
с. 10—12, 2.IX. 1957, с. 11].)
После второй мировой войны на бумаге разрешалось создание профсоюзов, которые фактически появились в 1957 г. Зато повсюду на предприятиях, имевших более 250 рабочих, действовали так называемые туземные советы, члены 1которых наполовину избирались, наполовину назначались предпринимателем, чтобы, как гласил соответствующий ордонанс, африканцы «при случае сообщали о -своих пожеланиях...» [16, 1954, с. 1063]. В 1947 г. было предусмотрено, что африканцев в губернаторском и провинциальных советах (таких же консультативных органах, как губернаторский) представляют назначенные лица из коренных жителей, отставных чиновников и миссионеров. Фактически в губернаторский совет ввели лишь одного африканца [636, с. 799].
Немаловажной формой дискриминации конголезцев были различного рода ограничения в передвижении. Африканец не мог покинуть шеферию или сектор на срок свыше одного месяца без паспорта. С 1958 г. паспорт стал необязателен, но, по сути дела, ничего не изменилось, так как теперь, чтобы покинуть деревню, требовалось разрешение властей [16, 1954, с. 527, 1960,
т. I, с. 366].
Особо строгой регламентации подлежала жизнь тех, кто населял ТП и НТЦ. Помимо паспортов горожанам-африканцам полагалось иметь разрешения на жительство и рабочие книжки. Первые, если они не являлись постоянными, могли быть отобраны у тех, кто оставался в течение месяца без работы. Со вторых в Леопольдвиле снимали копии, хранившиеся в городском Управлении по вопросам труда. Предприниматели должны были отмечать в книжках даты зачисления на предприятия и увольнения, затем передавать соответствующие сведения в управление. Поскольку нанимать кого-либо без книжки запрещалось, отсутствие этого документа автоматически лишало человека возможности получить работу и позволяло полиции выдворить его из города, ссылаясь на то, что он «нежелательный элемент» [160, 1922, № 4, с. 346—379; 144, 1923, № 12, с. 314— 315, 1935, № 6, с. 132—143].
Система паспортов для африканцев, покидающих свое местожительство на срок свыше месяца, была в крупных городах дополнена другими мерами полицейского надзора. Регистрация всех коренных жителей с обязательным заполнением дактилоскопических карт (т. е. с отпечатками пальцев) существовала в Элизабетвиле с 20-х годов. В ТП Леопольдвиля после второй
128


мировой войны каждый африканец по прибытии в город фотографировался, на него заводили три карты, направлявшиеся в картотеки городского Управления дактилоскопической регистрации, где он фигурировал под номером, который ставился также на паспорте и разрешении на жительство. Согласно этому номеру велась одна из картотек управления. Другая картотека велась в алфавитном .порядке, по фамилиям регистрируемых лиц. Наконец, третья, с отпечатками пальцев, строилась по шифрам, полученным при сравнительном дактилоскопическом исследовании (метод Гальтона), что позволяло опознать любого африканца за несколько минут, даже если он менял фамилию [16, 1954, с. 556—560; 442, т. II, с. 561; 445, с. 21—22).
По декрету 1931 г., ТП управлялись европейцами, НТЦ — назначенными лицами из африканцев. Это чисто формальное различие не смущало бельгийские власти, которые, в частности, держали в течение ряда лет во главе НТЦ Элизабетвиля европейских администраторов.. ТП Леопольдвиля делилось на кварталы, управлявшиеся африканцами. Их основное назначение заключалось в том, чтобы следить за соблюдением паспортного режима и уплатой налогов, поступавших полностью в распоряжение европейской администрации. Во всех НТЦ, шефериях и секторах средствами, полученными при сборе местных налогов (так называемыми дополнительными квотами, судебными пошлинами и проч.), формально распоряжались африканские вожди. Фактически эти средства расходовались по указанию бельгийских властей, главным образом на строительство дорог и на административный аппарат [517, с. 27—33; 445, с. 88—91; 102, 1939—1944, с. 15; 1945—1946, с. 18—23).
Налоги с коренного населения обеспечивали преобладающую часть поступлений в обыкновенные бюджеты Конго, тогда как чрезвычайные бюджеты финансировались главным образом займами, за которые расплачивались по расходным статьям обыкновенных бюджетов. Важную роль в доходах колонии приобрели таможенные сборы. Их увеличение стало возможно после того, как конвенция, подписанная странами Антанты в 1919 г. в Сен-Жермен-ан-Ле, объявила об отмене таможенных ограничений 1890 г. в конвенционном (договорном) бассейне Конго, сохранив., правда, запрещение вводить преференциальные тарифы. В 1920 г. прямой туземный налог дал 21% доходов обыкновенного бюджета, а косвенные налоги, прежде всего таможенные пошлины,— 31%. В .период мирового экономического кризиса доля туземного налога выросла до 25% (1932), затем стала падать при одновременном увеличении удельного веса косвенных налогов. По окончании второй мировой войны косвенные сборы, которые в основном оплачивал конголезский налогоплательщик, давали около 40% обыкновенных доходов. В условиях быстрого обесценения конголезского франка (он был равен бельгийскому) доходы и расходы с 1927 г. перевали¬
9 Зак. 355
129


ли за 1 млрд., с 1946 г.— за 4 млрд. фр. Но бюджет Бельгии, где число жителей было в 1,5 раза меньше, чем в Конго, превышал примерно в 15 раз бюджет колонии. Накануне независимости бюджетные доходы заметно упали. Это было вызвано, как сообщал последний официальный Обзор экономического положения Бельгийского Конго и Руанда-Урунди за 1959 г., небла- гоприягной конъюнктурой на мировом рынке сырья, уменьшившей фискальные поступления от европейских компаний [566, с. 131; 421, т. II, с. 52—55; 105, с. 90, 134].
Крупные инвестиционные программы, построенные на чрезвычайных бюджетах, разрабатывались бельгийской администрацией дважды: после первой мировюй войны и после второй мировой войны.
В 1921 г. Франк выдвинул перед парламентом проект «больших работ», предусматривавший в основном транспортное строительство, благоустройство европейских поселений и т. п. Расходы на «большие работы» потребовали значительных займов, железнодорожным компаниям были гарантированы прибыли, розданы земли. Задолженность колонии в 1920 г. превышала ее обыкновенные доходы в. 4 раза, в 1932 г.— в 16 раз. По данным на 1932 г., задолженность составляла 6 млрд, фр., в том числе по гарантированным инвестициям — 2,7 млрд., а по займам— 2,4 млрд. фр. [102, 1921, с. 39, 1932, с. 30—31]. Потребовался мировой кризис, чтобы парламент выяснил, что колония (т. е. администрация и европейские компании) живет не по средствам. Административные расходы были временно урезаны, метрополия предоставила колонии на три года безвозмездную субсидию на содержание «Форс пюблик» и бюрократического аппарата. Это значило, что через три года все будет по-старому, т. е. по бюджетам Бельгийского Конго вновь будут финанси- ровнться не только «Форс пюблик» и европейская администрация, но и ряд учреждений метрополии: министерство колоний, различные пропагандистские управления, Королевская академия колониальных наук, Колониальный ботанический сад, так называемые благотворительные фонды (королевский, королевы Елизаветы), выделявшие средства на городское строительство в Африке, и т. д. [14, с. 111; 499, т. III, с. 565; 561, с. 79].
Десятилетний план экономического и социального развития Бельгийского Конго на 1950—1959 гг. сперва предусматривал вложения в сумме 25 млрд., затем — ввиду непрекращающейся инфляции — в сумме 51 млрд. фр. По итоговым данным, фактически было потрачено 44 млрд. фр. Судить о том, куда пошли деньги, можно лишь приблизительно, так как соответствующая статистика полностью не публиковалась. Согласно сметам 1959 г., около 50% средств должно было пойти на строительство шоссейных и железных дорог, водопроводов, 16%— на благоустройство городов и общественные здания, 9%—на жилые дома для конголезцев, принадлежавшие обычно смешанным ком¬
130


паниям, 6%—на сельское хозяйство. Инвестиции распределили так, чтобы они были более всего выгодны европейскому капиталу, заинтересованному в укреплении инфраструктуры для вывоза сырья на мировой рынок. В то же время расходы по десятилетнему шлану взвалили на страну новые финансовые обязательства. Вследствие этого задолженность колонии, сократившаяся было в период второй мировой войны, в 1958 г. составляла 43 млрд, фр., превышая в 4 раза доходы по обыкновенному бюджету. В завершающие годы десятилетнего плана объем вложений сокращался. Упоминавшийся выше Обзор экономического положения за 1959 г. отмечал уменьшение банковских операций «иод влиянием политических событий» [105, с. 90, 191 — 196; 29, с. 496; 421, т. II, с. 54, 56]. Речь шла попросту о нежелании инвестировать новые средства в Конго, где с конца 50-х годов бурно развивались антиколониальные настроения, все чаще раздавались призывы к независимости.
Антиколониальные выступления привели, разумеется, не только к изменениям в области экономики. Они стали важнейшим фактором внутриполитической жизни колонии, вынудившим правительство метрополии предоставить коренному населению гражданские права, пойти на трансформацию системы управления. В начале 1957 г. бельгийцам пришлось принять решение о назначении 24 африканцев в губернаторский совет, имевший 65 членов, о расширении представительства коренных жителей в провинциальных советах, о создании из назначенных лиц советов территорий. В конце того же года была разрешена деятельность 'политических партий и профсоюзов, состоялись первые муниципальные выборы в городах, которые разделили на африканские и европейские «коммуны». После кровавых событий в январе, когда были расстреляны демонстранты в Леопольдвиле, правительство метрополии заявило, что в колонии будет введено всеобщее избирательное право, что африканцы смогут сами решить вопрос о независимости [16, I960, т. I, с. 25; т. II, с. 396 и ел.]. Прошло еще полтора года, прежде чем был создан парламент и объявлена независимость. Выборы в парламент завершились лишь за три недели до провозглашения независимости. Только в конце 1959 г. администраторам территорий предложили подобрать себе помощников из африканцев, которые могли бы впоследствии возглавить территории, т. е. занять посты, входившие ранее исключительно в номенклатуру европейских должностей.
Было сделано все, чтобы оттянуть создание парламента, свести к минимуму африканизацию кадров, прикрываясь подготовкой горстки коренных жителей для руководства территориями. Тем временем управление на местах разваливалось ввиду отказа населения подчиняться бельгийским администраторам. С помощью властей европейские компании и колонисты организовали бегство капиталов в метрополию. Торговый баланс за 1959 г.,
9*
131


отразивший резкое увеличение экспорта и сокращение импорта, дал положительное сальдо небывалых размеров (10 млрд. фр.). А Центральный банк Бельгийского Конго и Руанда-Урунди ликвидировал— также в небывалых размерах — резервы в твердой валюте (4 млрд, фр.) и вдвое уменьшил свой золотой запас. Банк ссылался на дефицит платежного баланса, умалчивая, что финансовые операции, вызвавшие этот дефицит, представляли собой прежде всего перевод капиталов в Европу. Золото утекло за границу, причем «компетентные бельгийские круги» ограничились утверждением, что оно не попало в метрополию [108, 1961, № 1, с. 105; 105, с. 90—91; 132, 3.III.1960, с. 11].
Конго добилось независимости, но когда ее провозгласили, финансы были подорваны, административный аппарат приведен в негодность вследствие саботажа бельгийских властей. Что касается партий и парламента, то их создание оттянули до последней возможности, чтобы продлить бельгийское господство и не дать африканцам политического опыта, умения контролировать положение в стране.
Господство монополистического капитала.
Крестьянство и развитие товарных отношений
Ликвидация НГК и возникновение Бельгийского Конго совпали по времени с периодом, когда складывался монополистический капитал. Крупнейшая финансовая группа Бельгии, «Со- сьете женераль», как уже отмечалось, в 1906 г. основала для добычи меди «Юньон миньер», приняла активное участие в создании железнодорожных и иных компаний. Колониальные власти взяли в свои руки производство каучука в пределах ликвидированных концессий АБИР и «Анвероуаз», но преемница этих обществ, Компания Бельгийского Конго, имела право вывозить оттуда каучук по льготным ценам. В 1911 г. правительство метрополии отдало в концессию ряд районов, где имелись выгодные условия для экспорта продуктов масличной пальмы, «Юильри дю Конго бельж» — обществу, созданному английской группой Левер [687, т. 2, с. 429 и сл.; 459, с. 136 и сл.}.
Валовой объем капиталов, вложенных к 1918 г. в колонию частными обществами, составлял около 6 млрд. фр. в пересчете на франки 1950 г. Он вырос после второй мировой войны в 6—7 раз, а незадолго до независимости — более чем в 10 раз (табл. 2). По данным одной официальной публикации, к 1959 г. было инвестировано 130 млрд. фр. (без указания, о каких франках шла речь), в том числе 100 млрд, частным сектором, 30 млрд, фр.—государством [421, т. 1, с. 257—258]. Как отмечал советский исследователь В. А. Мартынов, наблюдались периоды нормального и интенсивного инвестирования. К первым относились 1920—1924 и 1931—1947 гг., ко вторым — предкризисные 1925—1930 и 1948—1954 гг. «Если в первые десятилетия
132


Районы выращивания основных технических культур накануне независимости
колониальной эксплуатации инвестирование производилось преимущественно за счет капиталов, поступающих извне, то в дальнейшем преобладающее значение получило реинвестирование извлекаемых прибылей. Доля реинвестируемых прибылей в общей сумме капиталовложений в. среднем составляла 10% до 1926 г., 35% в 1927—1947 гг. и 75% в 1948—1953 гг.» [375, с. 161. Словом, с конца 40-х годов бельгийские предприниматели рас¬
133


сматривали Конго главным образом как источник доходов от ранее сделанных вложений. А это значило, что экономическое развитие страны сдерживалось, хотя оно обеспечивало колониальным обществам высокие прибыли, составившие, например, в 1955 г. в среднем 19% [375, с. 28].
О государственных вложениях известно меньше, чем о частных, что вынуждает исследователей экономической истории Конго давать оценки, основанные в значительной мере на сведениях об акционерном капитале вообще, вне зависимости от того, насколько он был покрыт. Так, по подсчетам А. Гюибрех- тса, в 1958 г. государственные капиталы в транспортных обществах, сохранявших статус частных предприятий, превышали 40%. Отметим, что накануне независимости Бельгия решила усилить позиции частного сектора за счет государственно-колониальных организаций — Специального комитета Катанги и Национального комитета Киву. Обе эти организации были холдингами, в которых были представлены и государственные и частные капиталы. Они контролировали значительные земельные массивы, занимались горнорудными концессиями и т. д. Специальный комитет, созданный в свое время Леопольдом II для управления имуществом Компании Катанги, еще одного холдинга, был крупнейшим держателем акций «Юньон миньер». Декрет 27 июня 1960 г. распустил комитет, передав две трети его ценных бумаг властям Конго и одну треть — Компании Катанги. Ликвидируя организацию, чья помощь позволила бы держать в руках «Юньон миньер», Бельгия попыталась уничтожить рычаги, которые при желании можно было использовать для подчинения частного капитала государственным интересам. То же следует сказать и о декрете 30 мая 1960 г., превратившем Национальный комитет Киву из полугосударственной организации в частную F537, с. 110; 366, с. 297—303].
С начала XX в. экономика Конго контролировалась, по существу, «Сосьете женераль». Этот трест и крупные колониальные общества возглавляли одни и те же лица: Ж. Жадо, Э. Франки и др. Во время мирового экономического кризиса сенатская комиссия по делам колоний утверждала, что свыше 50% бельгийских капиталов в Конго контролируются «Сосьете женераль», а накануне независимости считалось, что трест прямо или косвенно распоряжается 70% предприятий [14, с. 121; 593, с. 150]. Он управлял колонией через свои холдинги — ККТП, Компанию Катанги, через своих людей, которых администрация ставила во главе Специального комитета Катанги, через систему участий в железнодорожных, горнорудных и иных обществах. Бельгийским трестом руководили финансисты, представлявшие интересы крупных страховых обществ, богатейших промышленников, королевской династии, церкви. В 1928 г. он поглотил Заморский банк группы Тиса, после чего ему оказалась подчинена ККТП. Созданный «Сосьете женераль» Банк Бельгий-
134


Таблица 2
Валовой объем частных капиталовложений в 1887—1958 гг. *
Отрасль
1887-1918 гг.
1887-1945 гг.
1887-1958 гг.
Сельское и лесное хозяйство, охота, рыболовство
8
14
11
Добывающая промышленность. . .
19**
18
21
Обрабатывающая промышленность .
...
10
16
Строительство
1
1
2
Электроэнергия, газ, водопровод, санитарные службы
2
3
Торговля, банки, страхование, недвижимость
33
26
29
Транспорт, склады, связь
29***
28
17
Услуги
...
1
1
Всего, млрд, фр, 1950 г. . . .
6,3
42,7
83,6
* Подсчитано по: [115, с. 177—183; 421, т. II, с. 77]: Данные об оплаченном капитале обществ приводятся по официальным публикациям, включая вложения при создании обществ, увеличении капитала и оплате ранее произведенной подписки. Не приняты в расчет переоценка активов, слияние и преобразование обществ, резервы, не вошедшие в капитал. Из итоговых данных следует вычесть суммы, равные сокращению капитала (8,2 млрд. фр. в 1887— 1958 гг.) и капиталу ликвидированных обществ (4,0 млрд. фр. в тот же период).
** 1887—1919 гг.
*** 1887—1920 гг.
ского Конго имел право эмиссии, перешедшее позднее к полуго- сударственному Центральному банку Бельгийского Конго и Ру- анда-Урунди. Компания Катанги, образованная в 1891 г. с участием ККТП, банкира Ламбера и англичан, считалась собственником трети земель в южной части колонии; за право распоряжаться этими землями комитет Катанги отчислял ей треть доходов [366, с. 205 и сл.; 466, с. 24—25; 593, с. 70—82].
Горнорудная промышленность и цветная металлургия развивались довольно быстро с начала XX в. В 1911 г. в Элизабет- виле на заводе «Юньон миньер» был выплавлен первый слиток меди. В период первой мировой войны «Форминьер» разведала залежи технических алмазов в Касаи и приступила к их разработке, в Шинколобве был найден уран.
Сульфидные медные руды южной группы катангских залежей оказались особенно богаты. На шахте «Принц Леопольд», открытой в 1926 г. в нескольких сотнях метров от родезийской границы, содержание меди в руде обычно было не ниже 10%, т. е. превышало примерно в 7 раз уровень лучших месторождений США. Рудник Шинколобве обеспечил бельгийцам на ряд
135


лет ведущее место среди западных стран по производству радия [626, с. 56; 660, с. 138 и ел.].
Урановая руда перерабатывалась в Бельгии на заводах Олена (провинция Антверпен). Данные о количестве полученного там радия перестали публиковаться с 1933 г., но, по некоторым сведениям, Олен давал около 60% мирового производства. Работы в Шинколобве всегда были засекречены, и на рудник не допускали посторонних лиц. В 1958 г., когда обстановка в Конго стала тревожить бельгийцев, «Юньон миньер» объявила, что запасы урановой руды быстро истощаются. За два месяца до независимости было сообщено, что, поскольку руды больше нет, рудник закрыт, а его оборудование демонтировано [568, с. 593; 526, с. 54].
По мере роста добычи полезных ископаемых складывались промышленные центры, энергетическая система. Наиболее значительный комплекс горнодобывающей промышленности и цветной металлургии разместился в Верхней Катанге, близ родезийской границы. Это было царство «Юньон миньер» и примыкавших к ней компаний, в том числе «Сожефор», которая в 1930 г. построила крупную плотину на водопадах Корне для обеспечения Катанги электроэнергией. К северу от Элизабетвиля, в районе Маноно и в Маниеме, действовали общества «Жеомин» и «Симетен», приступившие перед второй мировой войной к добыче олова. Имелись еще два важных горнорудных района: золотые прииски созданного государством общества Кило-Мото (бассейн р. Итури, на северо-востоке колонии) и алмазные россыпи общества Мибека (Касаи), передавшего техническое руководство добычей драгоценных камней «Форминьер». Отметим также, что в 20-е годы возник ряд хлопкоочистительных предприятий, появилась текстильная промышленность.
Малонаселенная Катанга не могла обеспечить рабочей силой рудники и заводы, что вынуждало «Юньон миньер», привозившую завербованных африканцев издалека, относиться к ним бережливее, возможно шире механизировать производственные процессы. Однако уровень механизации в различных компаниях был очень неравномерным. Он был высок на предприятиях «Юньон миньер» и «Жеомин», тогда как «Форминьер» долгое время использовала ручной труд на тяжелых земляных работах. Дешевые рабочие руки африканцев применялись с большей выгодой, чем механизмы, в транспортном строительстве, на лесозаготовках, в городском хозяйстве. Полударовой труд учеников миссий обеспечивал им низкие издержки производства в деревообрабатывающей промышленности.
Удаленность Катанги от океана заставляла обращать особое внимание на транспортное строительство. Вот почему английская компания «Танганьика консешенз лимитед» («Танк»), которая первоначально имела половину акций «Юньон миньер», уменьшила свое участие в горнорудной промышленности и использовала высвободившиеся капиталы для сооружения железной дороги из Анголы в Катангу. Бельгийцы, в свою очередь,
136


вложили средства в «Танк», оказали ей финансовую поддержку непосредственно через «Сосьете женераль» в строительстве другой железной дороги, от родезийской границы до судоходного участка на р. Луалаба f660, с. 44 и сл.; 416, с. 200].
Строительство и эксплуатация железных дорог были важным средством обеспечения прибылей бельгийским трестам, таким, как группа железнодорожного магната Э. Эмпена, группа Банк Нагельмакерс — Ж. Алар. Оба треста, добившись государственной гарантии доходов для построенных ими в разных областях Конго линий, систематически изымали миллионы франков из бюджета колонии. Немало прибылей получили и общества, входившие в сферу влияния «Сосьете женераль». Созданная на средства «Сосьете женераль» и французских банков Компания железной дороги Нижнее Конго — Катанга установила контроль над основными железными дорогами Катанги и получила огромную горнорудную концессию в Касаи. Эксплуатация этой концессии дочерним обществом Мибека, о котором говорилось выше, позволила бельгийцам занять первое место в* мире по добыче технических алмазов. Колониальным властям пришлось выкупить у группы Тиса линию Матади — Леопольдвиль и полностью ее реконструировать в 1923—1932 гг., что обошлось в 1 млрд. фр. [465, с. 282; 537, с. 30—32; 14, с. 113].
Мировой кризис нанес экономике Конго тяжелый удар, заставив, в частности, «Юньон миньер» сократить производства меди почти в три раза. Ввиду падения цен на сырье за его транспортировку в ряде случаев предоставлялись дополнительные бюджетные дотации, которые присваивались трестами через посредство железнодорожных компаний. Созданное государством транспортное общество «Отрако» оказалось сразу же убыточным из-за установленных им по воле частного капитала низких тарифов на грузовые перевозки. Предкризисный уровень производства удалось достигнуть в основном в 1936 г., хотя некоторые отрасли промышленности накануне второй мировой войны давили все еще меньше продукции, чем в 1929 г.
Вторая мировая война, принесшая бесчисленные тяготы конголезцам, не помешала преуспеянию «Юньон миньер» и других трестов. Незадолго до начала военных действий в Западной Европе один из руководителей «Юньон миньер», Э. Сенжье, был поставлен в известность англичанами, что руда, добытая в Шин- колобве, может потребоваться для проектируемого термоядерного оружия Крупную партию руды тайно доставили в Нью- Йорк и в дальнейшем использовали при изготовлении первых атомных бомб. После оккупации Бельгии Конго намного увеличило производство меди и других видов стратегического сырья, отправлявшегося в США и Англию. Война позволила, используя конголезское сырье, получить достаточно иностранной валюты, чтобы содержать правительство в эмиграции и платить проценты по внешним займам. Оказалось, писал Сенжье что
137


Минеральные ресурсы « промышленность Катанги, накануне независимости


Бельгия ко времени своего освобождения не имела внешней за- долженности, а это помогло ей быстрее ряда других стран ли- квидировать последствия войны в области экономики [660, с. 197]. Но положительное сальдо платежного баланса колонии, способствовавшее ликвидации экономических трудностей в метрополии, ничего не дало конголезцам. Более того, в годы, когда Конго накопило крупные валютные резервы, его торговый баланс также был положительным. Причина заключалась в том, что в 1940—1945 гг. колония резко увеличила экспорт, не компенсируя его импортом потребительских и иных товаров. В результате ко времени освобождения Бельгии давали о себе знать значительный износ основных фондов, нехватка товаров широкого потребления [238, № 30, 1947, с. 26].
В послевоенный период Катанга сохранила значение важнейшей промышленной провинции, которая обеспечивала около 40% доходов колонии. Выросли мощности предприятий, выпускавших электролитическую и черновую медь, кобальт, добывавших марганцевую руду. Экспорт основных товаров, производимых горнодобывающей промышленностью и цветной металлургией, составил 'i[29, с. 579—581; 102, 1939—1944, с. 86, 1945—1946, с. 289—290; 105, с. 237]:
1918 г.
1939 г.
1945 г.
1959 г.
Медь, тыс. т
19
128
163
284
Золото, включая добытое в Руан- да-Урунди, т
2
12
11
12:
Олово, тыс. т
4
7
3
Кобальт, тыс. т
—
—
7
12
Алмазы, млн. каратов
0,1
0,6
7,6
15,9
Марганцевая руда, тыс. т. . . .
—
3
10
302
Правда, развитие промышленности в Катанге сталкивалось с трудностями, вызванными снабжением топливом: кокс для плавильных печей надо было ввозить по железным дорогам из-за границы. Кроме того, чтобы обеспечить провинцию электроэнергией, приходилось строить новые гидроэлектростанции на реках с очень неустойчивым водным режимом. Но потери, связанные с эксплуатацией удаленных от океана областей, компенсировались государственной поддержкой в различных формах. «Юньон миньер» и другие тресты увеличивали свои прибыли за счет лазеек, которые помогали уменьшить налоговые отчисления. Поскольку законодательство Конго предусматривало повышенные налоговые ставки с горнодобывающих предприятий, последние передавали немалые средства в распоряжение своих филиалов (например, поставщиков электроэнергии), доходы которых облагались весьма умеренно [366, с. 222—223].
Ориентация на добычу полезных ископаемых сдерживала приток капиталов в другие отрасли хозяйства. В отличие от
139.


Катанги провинция Леопольдвиль, где возникли машиностроительные, текстильные и иные 'Предприятия, на протяжении ряда лет испытывала большие транспортные трудности ввиду сравнительно медленного увеличения пропускной способности порта Матади. Столь необходимое для Конго с его густой речной сетью судостроение стало развиваться в Леопольдвиле фактически лишь в период второй мировой войны. Химическая промышленность складывалась в основном как дополнение к горнорудным и металлургическим предприятиям: переработка их побочных продуктов и отходов, изготовление взрывчатых веществ для рудников и карьеров.
Компании, державшие в своих руках промышленность, транспорт, банки, являлись крупнейшими землевладельцами Конт Гигантские концессии, розданные до первой мировой войны «Форминьер», «Юильри дю Конго бельж», железнодорожным компаниям, были со временем значительно уменьшены, но при этом колониальные власти передали ряд земель в собственность европейцам. Для последних оказалось выгоднее, пишет советская исследовательница Т. А. Воробьева, «отказаться от огромных земельных концессий, носивших более или менее абстрактный характер, и перейти к реальной экспроприации лучших земель» [Э62, с. 45]. Такого рода экспроприация зачастую позволяла не вкладывать в сельское хозяйство крупные капиталы, сдавать свои владения в аренду африканцам на кабальных условиях. С крупными обществами было связано немало европейских колонистов: мелких и средних землевладельцев, в прошлом служащих «Юньон миньер» и других компаний, отставных чиновников, просто состоятельных людей из метрополии, живших в колонии постоянно или приезжавших для отдыха.
Европейские хозяйства, как крупные, так и средние, ориентировались на производство товаров, имевших широкий спрос на внешних и внутренних рынках (продукты масличной пальмы, кофе, какао, мясо-молочные изделия). Подавляющее большинство африканцев, занятых сельским трудом, составляли мелкие производители, слабо связанные с рынком. В их хозяйствах выращивались прежде всего продовольственные культуры (маниока, кукуруза и др.), содержался малопродуктивный скот. Среди экспортных культур наибольшее развитие в африканских хозяйствах получили хлопчатник и кофе.
Колониальная администрация уделяла особое внимание экспортным культурам и фактически ограничивала в ряде районов развитие продовольственных. По официальным данным, в 1959 г. индекс сельскохозяйственного производства в целом ..составлял 165 (1947—1949=400), а производства экспортных культур — 235 [105, с. 33]. Вывоз сельскохозяйственных товаров (тыс. т), обеспечивавших Конго существенную выручку в иностранной валюте, был равен [29, с. 579—581; 102, 1939—1944, с. 86; 1945—1946, с. 289—'290; 105, с. 237]:
140


1918 г.
1939 г.
1945 г.
1959 г.
Пальмовое масло ....
. . . . 5
72
78
184
Масло пальмисты . . .
. . . . —
0,1
8
61
Хлопок-волокно ....
35
37
53
Кофе
20
24
93
Каучук
. . . . 2
1
8
40
Конголезцы чаще всего выращивали экспортные культуры, на которые устанавливались низкие закупочные цены, лишь под угрозой административных репрессий. В некоторых районах к сельскохозяйственному труду под давлением администрации привлекалось население, не имевшее необходимых навыков, исстари занимавшееся главным образом охотой или рыболовством. По предписанию колониальных властей расширялись посевные площади, что приводило к сокращению сроков залежи, необходимых местному земледелию, основанному на выжигании растительности. Чтобы избежать дополнительных тяжелых работ по расчистке новых участков, крестьяне оказывались вынуждены подолгу обрабатывать одни и те же земли, подвергавшиеся теперь все чаще эрозии. Развитию эрозии способствовало также сокращение смешанных посевов бобовых и некоторых других продовольственных культур с различными сроками созревания. Теперь у крестьян не хватало времени, чтобы уделять достаточно внимания этим культурам, в прошлом обеспечивавшим полям постоянный растительный покров — их естественную защиту.
Природные условия ряда дистриктов, расположенных в бассейнах рек Убанги, Луалаба и Верхняя Касаи, где много лесов было сведено, благоприятствовали разведению хлопчатника, но низкие закупочные цены делали его малорентабельным, а то и убыточным. Первые плантации появились в 1917 г., а через три года ККТП основала компанию «Котонко», получившую по распоряжению министра колоний Франка построенные государством предприятия по очистке растительного волокна. Поддержка государства позволила «Котонко» (сосредоточившей в своих руках более половины хлопкозаводов) и другим компаниям выдержать удары мирового кризиса, добиться, чтобы каждый пятый крестьянин был занят на плантациях, продукция которых шла на текстильные фабрики Бельгии и самого Конго. Когда в 1936 г. при одной из опытных сельскохозяйственных станций возник так называемый пейзанат — поселение африканцев, которых колониальные власти обязали следовать рекомендациям агрономов,— «Котонко» использовала это административное начинание в своих интересах. Через посредство пейзанатов она внедряла некоторые новшества и в то же время заставляла конголезцев выращивать малорентабельную культуру [551, с. 36; 646, с. 470, 474; 662, с. 486].
После второй мировой войны колониальные власти не раз
141


выступали с заявлениями об эффективности пейзаиатов, о выоо- ких заработках тех, кто следовал советам опытных станций. Но фактически пейзанаты имели ограниченное распространение. По данным на декабрь 1952 г., пейзанаты в общей сложности получили кредитов на 20 млн., а европейские поселенцы лишь через Общество кредитования колонистов и промышленности — на 400 млн. фр. До 1956 г. столь необходимые хлопководам инсектициды оставались недоступной роскошью. Губернатор провинции Касаи в том же году писал о низкой производительности труда крестьян, которых переселяли в местности, удаленные от дорог, не имевшие достаточно водных источников; этих крестьян, сообщал губернатор, в конечном счете пришлось поселить там, где они желали [646, с. 480—4SI ; 683, с. 115; 410, с. 18, 39].
Представители «Котонко» и прочих компаний, выступая в роли технических советников, фактически выполняли в деревнях функции надзирателей. В их обязанности входило следить за состоянием плантаций, сообщать властям, на какие деревни следовало оказать административное давление, чтобы обеспечить более высокий урожай. В свою очередь, крестьяне, зная, что их труд вряд ли окупится, стремились сокращать обрабатываемые площади, оставляли гнить на корню принудительно введенные «промежуточные» культуры, не пользовавшиеся спросом на рынке. Собранный хлопок продавался компаниям по ценам, которые устанавливали колониальные власти, причем крестьян обязывали отчислять часть выручки в так называемый Резервный фонд. Последний финансировал дорожное строительство и различные мероприятия, рассматривавшиеся администрацией как благотворительность. К середине 1955 г. Резервный фонд имел в своем распоряжении 1,3 млрд, фр., и приходилось ожидать, что постоянная инфляция обесценит эти накопления, а соответственно расходы на благотворительность за счет конголезцев. Одно время часть крестьян принудительно объединили в сбытовые кооперативы. Хлопководам они ничего не давали, но их руководители — ставленники администрации — обеспечили себе достаточно высокие доходы [478, т. И, с. 128—129; 646, с. 539—540; 621, с. 15—17].
На примере хлопководческих районов можно получить некоторое представ л»ение об одном из вариантов поземельных отношений в колониальном обществе в форме сочетания* традиционного землевладения с территориальным верховенством колониального государства, передавшего обширные земельные массивы под контроль европейского капитала. У крестьянства, оставшегося основанием социальной пирамиды, часть произведенного продукта изымалась в принудительном порядке, внеэкономическим путем. Но было бы неверно абсолютизировать внеэкономическое принуждение, преуменьшать значение товарных связей между непосредственным производителем и европейским капиталом, поставлявшим продукцию на мировой рынок, где она окончательно обретала товарную форму. Конечно, государство широко вмешивалось в экономическую жизнь, изымало через отсталые общественные структуры часть крестьянских доходов. В то же время европейские компании выступали в двоякой роли частнокапиталистических предприятий и своего ро¬
142


да наместников государства, эксплуатировавших крестьян докапиталистическими методами.
Наиболее значительные районы производства кофе находились в бассейне р. Итури и близ оз. Киву, где обосновались европейские колонисты. Их плантации, возникшие в период первой мировой войны, обычно отличались от африканских лишь большими размерами и большим количеством занятых рабочих рук. Труд батраков, зачастую завербованных в принудительном порядке, имел низкую производительность. Работая вручную, они не могли полностью расчистить лесные участки, оставляли там стволы многих деревьев, которые им было не под силу выкорчевать. В результате на созданных в лесах плантациях нельзя было использовать сельскохозяйственную технику, участки сравнительно быстро зарастали. Население деревень, расположенных близ европейских ферм, не считало кофе достаточно доходной культурой. Например, баши получали больше выгод от банановых рощ, хотя пользование рощами обрекало их на зависимость от местных вождей, которым крестьяне отдавали часть своего скота [478, т. I, с. 56—58; 523, с. 58 и сл.].
На Нижнем и Среднем Конго, а также на Нижнем Касаи ведущей экспортной культурой была масличная пальма, которая встречалась здесь в диком состоянии или выращивалась на плантациях. После первой мировой войны крупным землевладельцем на Нижнем Конго стало общество «Агриколь дю Ма- юмбе», занимавшееся выращиванием помимо масличной пальмы деревьев какао и других культур. Основными акционерами общества были семья Сольвей, господствовавшая в химической промышленности метрополии, дочери Леопольда II и «Сосьете женераль». Около 40% продуктов масличной пальмы, произведенных в Конго, выпускали маслобойни компании «Юильри дю Конго бельж», которая создала помимо плантаций сеть закупочных пунктов вблизи африканских деревень. Согласно условиям концессии 1911 г., эта компания приобретала права на землю пропорционально количеству и мощности своих маслобоен. В 1926 г. ее владения измерялись 750 тыс. га, в 1938 г.~ 350 тыс., из которых менее 10% были заняты под плантациями. После первой мировой войны на «Юильри дю Конго бельж» трудились приблизительно 20 тьгс. африканцев, а к началу 60-х годов — 50 тыс. 'Большинство из них либо работали на плантациях (60 тыс. га), либо рубили орехи дикорастущих пальм; остальные были заняты на маслобойнях, откуда готовая продукция отправлялась на баржах в Леопольдвиль и далее по железной дороге в Матади [531, с. 383—401; 530, с. 3; 366, с. 275— 277; 521, с. 326—327].
Генерал-губернатор М. Липпенс, чья семья играла заметную роль среди акционеров «Сосьете женераль», решил в 1922 г. придать видимость законности экспроприациям в пользу «Юильри дю Конго бельж». С этой целью в бассейне р. Касаи и в. дру¬
143


гих районах компания заключила «договоры» с конголезцами. Иначе говоря, местных вождей заставили признать документы, подтверждающие «права» компании. Последняя, в свою очередь, давала разрешение коренным жителям рубить орехи дикорастущих масличных пальм в пределах своей концессии при условии, что урожай будет продан ей по ценам, установленным администрацией. Опираясь на администрацию, «Юильридю Конго бельж» злоупотребляла монополией на скупку продуктов масличной пальмы на территориях, входивших в концессию. Она подчас отказывалась принимать орехи, вынуждала африканцев, которым были необходимы деньги для уплаты налогов, наниматься на ее плантации, забрасывать земли вокруг своих деревень, после чего колониальные власти получали возможность объявлять заброшенные участки пустующими и передавать их «Юильри дю Конго бельж». Произвол компании стал одной из причин восстания в области Кванго в 1931 г., но положение не изменилось. После второй мировой войны крестьяне по-прежнему рубили Bi лесах орехи для «Юильри дю Конго бельж» и работали на ее плантациях на условиях, продиктованных администрацией [442, т. 2, с. 5*28—'530; 639, с. 120; 646, с. 539].
Многие европейские компании и часть колонистов сочетали выращивание экспортных культур и продовольственных. Последние предназначались прежде всего для городов и рабочих поселков. В начале 20-х годов «Форминьер» обзавелась пятью фермами, поставлявшими продукты на ее прииски, куда администрация согнала более 20 тыс. рабочих. Одновременно вдоль дорог к приискам было создано примерно 20 небольших деревень, в которых поселили бывших рабочих с их семьями. Каждой семье «Форминьер» передавала шесть кур, две козы и несколько мотыг, сохраняла за бывшими рабочими на два года их заработок, за что они были обязаны заниматься дорожными работами и выращиванием продовольственных культур для приисков. Специальный комитет Катанги роздал крупные концессии европейским обществам и колонистам для разведения скота. Африканцы, жившие ранее на территории этих концессий или присланные туда администрацией, получали скот на выпас, т. е. превращались в своего рода клиентов европейцев. Среди последних многие жили в городах; эти люди навещали концессии (куда вкладывали незначительные капиталы), главным образом для отдыха, занимались земельными спекуляциями [422, с. 203; 450, с. 223—225 ; 694, с. 49].
Колонизация, как уже говорилось, вызвала почти постоянный отток рабочих рук, занятых в сельском хозяйстве, хотя последнее накануне независимости все еще было основным занятием приблизительно трей четвертей конголезцев. Отток наиболее трудоспособной частиу населения, сохранение принудительного труда, низкий уровень инвестиций, сделанных европейскими компаниями и колонистами, ограниченное число государ¬
144


ственных опытных станций, вводивших рациональные методы земледелия,— все эти факторы тормозили и деформировали эволюцию сельского хозяйства.
Значительные слои населения оказались втянуты в товарно- денежные отношения, переплетавшиеся с традиционными. Сведения о денежных доходах крестьян довольно противоречивы. Так, в 1949 г. администрация оценивала средний годовой доход крестьянской семьи в бассейне р. Итури в 900—1500 фр., а по неофициальным данным он колебался от 375 до 831 фр., главным образом в зависимости от транспортных расходов, т. е. от расстояния между теми или иными деревнями и промышленными центрами — потребителями их продуктов [478, т. I, с. 177). Товарное земледелие сложилось прежде всего в провинции Леопольдвиль. В 1951 г. на рынок страны поступило 13% собранной в африканских хозяйствах маниоки, 22% кукурузы, 51% неочищенного риса. А в Среднем Конго (Леопольдвиль) в 1952 г. на продажу пошли половина урожая кукурузы и более половины урожая маниоки, в катангском дистрикте Луалаба — 30% урожая маниоки (наиболее высокий показатель для Катанги). Представление о денежных заработках крестьян можно получить по данным о количестве проданных продуктов и ценах на них. Например, в дистрикте Маниема (Киву), где в товарное земледелие были втянуты хозяйства, продававшие чаще всего хлопок и рис, доходы крестьян в 1952 г. составляли 526 фр. на душу населения, т. е. были примерно в два раза ниже, чем в семьях городских рабочих, заработки которых считались средними по конголезским стандартам (подсчитано по [102, 1952, с. 66, 266—272)).
Вовлечение крестьян в производство на рынок шло параллельно с развитием новых явлений в аграрных отношениях. Взгляды на землю как совокупную принадлежность традиционных коллективов и местных вождей менялись под воздействием упадка большесемейных общин, расширения доли малых семей в присвоении продуктов земледелия, переселения части жителей в городские центры, перемещения бельгийцами одних национальных групп на территорию других. Правда, эта эволюция долгое время сдерживалась искусственно, так как до 1953 г. конголезцы не имели права приобретать какие-либо участки на основе колониального законодательства.
С конца XIX в. бельгийцы организовали переселение части бангала, живших к северо-востоку и востоку от Стэнли-пула, на Нижнее Конго, где ба- конго не могли обеспечить быстро увеличивавшиеся потребности колониальной администрации и частных компаний в рабочей силе. По той же причине в Касаи переселяли балуба, а голодавших жителей Руанда-Урунди, банъяруан- да, отправляли в провинцию Киву. Перемещение всех этих народов вызвало ряд конфликтов, особенно в конце 50-х годов [700, с. 243 и сл.; 478, т. I, с. 79—80].
Кое-где развитие товарно-денежных отношений вело к появлению среди конголезцев, зажиточных элементов, применяв¬
10 Зак. 355
145


ших наемный труд. Постоянная комиссия по охране туземцев сообщала об этом еще в 1928 г., приводя в качестве примера район Мадимба, лежащий вдоль железной дороги Матади — Леопольдвиль, т. е. в области расселения баконго [104, с. 387]. По словам бельгийского исследователя Ж.-М. Домона, в 50-е годы можно было встретить плантаторов-баконго, которые были достаточно богаты, чтобы «спекулировать экспортными товарами наравне с европейскими предприятиями» [493, с. 37].
Домон сообщил некоторые подробности об одном из таких плантаторов, А. Мабанзе, занявшем в 1953 г. должность помощника вождя в шеферии Ньонга (сектор Тиманси). Мабанза владел на землях собственного рода плантациями многолетних культур — кофе и какао. Обычно роды не разрешали своим членам выращивать многолетние культуры, поскольку это мешало ежегодно производить передел участков в интересах всех общинников. Для Мабанзы сделали исключение, поскольку он был главой рода. Таким образом, в его лице традиционная знать получила то, на что не могли рассчитывать рядовые общинники. Последние трудились на плантациях Мабанзы, но, как рассказывал Домон, надеялись строить свои отношения е зажиточным родственником на началах традиционной взаимопомощи. Беседуя с администратором, выяснявшим в свое время вопрос о возможности предоставления Мабанзе плантаций, представители его рода сообщили о своем положительном решении и добавили: «Мы не просим у него никакой компенсации, так как очень хорошо знаем, что он поможет, когда кто-либо из нас окажется в нужде» [493, с. 32].
Африканские плантаторы, подобные помощнику вождя из Ньонга, были, судя по всему, редкостью в других районах. В частности, об африканском предпринимательстве не упоминали исследователи, описывавшие сельское хозяйство Катанги. Зато в их работах можно найти ряд сведений о том, как для выращивания экспортных культур перестраивалась жизнь деревень, как их жителей селили вдоль дорог, чтобы надзирателям, представлявшим европейские компании, было легче следить за сельскохозяйственными работами [621, с. 15—17; 694, с. 27 и сл.].
Администрация и частные компании, пропагандируя в ряде публикаций плоды собственной деятельности, любили поговорить о том, что в пейзанатах можно было встретить жилища современного типа, ухоженные посевы и т. д. Ж. Вилмэ в работе о сельском хозяйстве одной из областей Катанги дал интересное описание изменений во внешнем облике местных селений, показал, что накануне независимости они отнюдь не представляли собой идиллической картины. В прошлом селения располагались вдали от болот, ближе к источникам воды, посреди плодородных массивов, часть которых составляли залежные земли. В 50-е годы, -вне зависимости от плодородии почв и условий водоснабжения, крестьяне жили на территориях, имевших меньше лесов, чем раньше. Новые земли редко требовали тяжелых работ по раскорчевке, но и золы для удобрения давали мало. Собственно говоря, деревня, как единый комплекс, перестала существовать, превратившись в административное понятие, которым именовали! хижины, стоявшие вдоль той или иной дороги на
146


значительном расстоянии друг от друга. Поля, ранее окружавшие деревню, теперь выглядели лентами, тянувшимися в сторону от наиболее истощенных придорожных участков [694, с. 27 и с л.].
Для подавляющего большинства конголезцев традиционный строй деревни, по существу, дополнялся административным принуждением, подчинением влиянию той или иной компании. Иными словами, аграрные отношения складывались в соответствии с потребностями колониального общества, в рамках которого традиционная зависимость крестьян перерастала в зависимость мелкого производителя от крупного иностранного капитала.
Положение трудящихся в условиях
колониального гнета
В 50-е годы Конго развивалось довольно быстрыми темпами, В ряде отраслей хозяйства заметно выросла производительность труда. В некоторых районах, особенно в поселках «Юньон миньер», были созданы благоустроенные жилища для африканцев, а на средства Фонда благосостояния туземцев были построены современные лечебные учреждения [366, с. 60, 162—163; 373, с. 91—92, 198—199]. Наметились позитивные сдвиги в области просвещения, прежде всего в конфессиональных школах, обеспечивавших выпуск учеников с прочными знаниями по ряду специальностей, а подчас с хорошей подготовкой в области французского языка.
Тем не менее вплоть до независимости Конго оставалось одной из наиболее отсталых стран Африканского материка, а подавляющее большинство его населения было обречено на вопиющую бедность.
В определенной степени положение коренного населения характеризовали сведения об изменении его численности. Согласно отчетам колониальной администрации, которые публиковались в конце 20—30-х годов, демографическая кривая ползла довольно круто вверх, а из отчета за 1954 г. следовало, что динамика роста была менее значительной, чем сообщалось ранее. Но упомянутые отчеты не давали полного представления о демографических тенденциях 20-х годов. Дело в том, что в 1921 г. число жителей Конго оценивалось в 12 млн. Об этой оценке администрация впоследствии никогда не упоминала, предпочитала приводить цифры начиная с 1925 г.
Сличение официальных публикаций за различные годы позволяет сделать вывод, что администрация жонглировала терминами «опросы», «переписи», как хотела. При этом следует иметь в виду, что итоговые данные о численности жителей колонии были лишь оценочными, так как подлинных переписей в Конго никогда не проводилось.
Отчет за 1938 г., например, давал результаты «переписей по формулярам» и «переписанного населения». Получалось, что по формулярам было зарегистрировано значительно меньше жителей, чем в рубрике «переписанное население». Но в отчете за 1954 г. многолетние сведения о «переписанном
10*
147


населении» фигурировали уже под названием «демографические опросы». Они по-прежнему стояли рядом с результатами — тоже многолетними — «переписей по формулярам», которые на этот раз давали бблыиие величины [102, 1938, с. 23; 1954, с. 64].
Ответить на вопрос, какие сведения- были ближе к истине, затруднительно. Но, по-видимому, целесообразнее пользоваться результатами «переписей по формулярам» в том виде, в каком они представлены в отчетах за 1954-й и более поздние годы. Администрация не публиковала какой-либо новой демографической статистики о 20—30-х годах после выхода в свет отчета за 1954 г., и, следовательно, цифры, приведенные в данном отчете, можно предположительно рассматривать как уточненные сведения.
Если верить отчету за 1954 г., то в 1926 г. население составляло 7,7 млн. (согласно «демографическим опросам») или
9,5 	млн. (согласно «переписям по формулярам»), а в дальнейшем почти постоянно росло. Картина будет выглядеть иначе, если учесть сведения за 1921 г. В этом случае окажется, что население Конго не увеличилось за 30 лет, ибо в 1951 г. оно по- прежнему равнялось примерно 12 млн. [102, 1921, с. 74, 1954, с. 64].
Администрация не раз публиковала расчеты о жизненном уровне конголезцев, основанные на данных о номинальных и реальных доходах городского и сельского населения. Расчеты охватывали сравнительно ограниченные периоды, касались разных .провинций и городов. До второй мировой войны единого официального индекса реальных доходов не существовало. Когда же он был введен, компетентные исследователи отметили, что он имел мало общего с действительностью ввиду тенденциозности администрации, не желавшей учитывать большие порайонные различия в заработках, произвольно подсчитывавшей бюджет рабочей семьи и т. д. По мнению одного из бельгийских специалистов, в 1914—1945 гг. жизненный уровень конголезцев в целом не повысился, а кое-где упал [373, с. 171 и сл.}. Реальные доходы фактически стали расти лишь с начала 50-х годов, т. е. одновременно с увеличением числа жителей колонии. Причем накануне завоевания независимости жизненный уровень вновь понизился ввиду ухудшения экономической конъюнктуры и т. д.
Одним из показателей условий жизни могут служить данные о санитарном состоянии страны. В колониальный период был открыт ряд лепрозориев, были достигнуты важные успехи в борьбе с сонной болезнью, особенно благодаря широкому применению пиретрума и ДДТ в районах, пораженных мухой цеце. Но действенные меры .против проказы и сонной болезни стали приниматься главным образом после второй мировой войны; было сделано крайне мало для уничтожения очагов ряда других болезней, в частности малярии. В 40-х годах горняков, страдавших силикозом и туберкулезом, возвращали в их деревни. Там, как и в городах, вплоть до независимости уровень заболеваемости туберкулезом не падал, а иногда рос из-за хронического
148


недоедания. Численность медицинского персонала и больничных коек была ничтожна, лекарств не хватало. По-етрежнему были широко распространены венерические болезни, в частности ввиду сохранявшегося значительного преобладания мужского населения над женским в городских центрах. В 50-х годах из-за отсутствия лекарств лечение сифилиса мало что давало. Больным предлагали по нескольку раз в неделю ходить в диспансеры за 20—30 км от жилья, вследствие чего многие отказывались от лечения [423, с. 273; 450, т. I, с. 168—169; 478, с. 22—23].
В 1947 г. Постоянная комиссия по охране туземцев сочла необходимым поставить на первое место в своей повестке дня вопрос о положении в конголезской деревне. Итоги обсуждения этого вопроса были неутешительны: африканцы бежали из сельских местностей «главным образом ввиду растущей тяжести повинностей, ложившихся на уменьшающееся количество жителей» ('104, с. 639]. Комиссия и раньше отмечала, что администрация зачастую не знала меры, вводя повинности, т. е. различные формы принудительного труда. На сей раз новым был лишь вывод, согласно которому .принудительный труд во всех его формах стал главной причиной, мешающей развитию деревни.
Провозглашенные в Колониальной хартии принципы личной свободы всегда были пустым звуком. Как и во времена Леопольда 11, власти использовали подневольную рабочую силу в различных отраслях хозяйства, заставляли вождей направлять подвластных им крестьян в распоряжение частных компаний, обязывали население выращивать те или иные сельскохозяйственные культуры.
В Колониальной хартии особо оговаривалось, что никто не имеет права принуждать коренных жителей работать на частных лиц. Но другие законодательные акты предписывали выращивать сельскохозяйственные культуры по указанию администрации, а монополией на скупку сырья, по сути дела, пользовались частные компании. В районах производства хлопчатника, наиболее распространенной принудительной культуры, его скупкой занимались лишь крупные концессионеры. Формально крестьян не принуждали работать на частных предпринимателей, фактически же хлопок приходилось сдавать только этим концессионерам, которые, кстати, пользовались своим монопольным положением на рынке, чтобы сбивать закупочные цены (см. материалы дискуссии о принудительном труде в Колониальном совете в 1933 г. [16, 1934, с. 129—130]).
Объем разверсток в деревне иногда сокращался, иногда рос, особенно в военный период. Их сокращение или рост зависели не от положений Колониальной хартии или других документов, а от текущей политики властей, решавших, где и в каких формах было выгоднее иапользовать людские ресурсы. Принудительные сельскохозяйственные отработки именовались в законодательных актах то «доходными», то «воспитательными». Их продолжительность (в прошлом неограниченная) с 1917 г. формально составляла 60 дней, в годы второй мировой войны — 120, с 1955 г.— 45 дней.
149


Колониальный совет (консультативный орган, заседавший в Брюсселе) отмечал, что фактически крестьян заставляли работать сверх сроков, предусмотренных законодательством. Было изв1бстно, что отработки распространялись на женщин вопреки положениям разного рода декретов. Сведения об этом публиковала европейская печать, в частности в 1930 г., когда Бельгия отказалась подписать международную женевскую конвенцию, запрещавшую сельскохозяйственные повинности в колониях(461, с. 9, 14; 534, т. I, с. 264J. Впечатление, произведенное позицией Бельгии в Женеве, попытались огладить с помощью очередных декретов, но, по существу, ничего не изменилось. Во время второй мировой войны газета «Эссор дю Конго» писала, что крестьянин, занятый так называемым воспитательным трудом, в отличие от рабочего не пользуется ни медицинским обслуживанием, ни пайком, ни спецовками, хотя, подобно рабочему, он встает на рассвете по призыву гонга, в который бьет присланный властями инструктор. «Теперешний режим предусматривает повинности, рассчитанные на 120 дней. Администраторы, исключая ревнителей, которых действительность быстро приводит в рассудок, считают за благо не взваливать на своих подопечных тяготы, превосходящие реальную 120-дневную работу. К тому же известно, что ни одному туземцу в Конго еще не удалось установить подобный рекорд» [487, с. 47—48].
Помимо так называемых воспитательных отработок имелось немало других повинностей, объем которых также зависел от усмотрения колониальных властей: дорожное строительство, переноска грузов, снабжение административных постов. В 1919 г. Постоянная комиссия по охране туземцев отмечала, что в некоторых районах труд носильщиков; использовался «интенсивно», а в Восточной провинции он повлек за собой «опустошительные» последствия. Рекомендовалось немедля ускорить сооружение дорог, чтобы обеспечить доставку грузов иными средствами, т. е. прежде всего автотранспортом. Четыре года спустя комиссия обсудила эффективность мер, принятых властями по ее рекомендации. Оказалось, что «построены дороги, но нет машин», поскольку «их стоимость и эксплуатация обходятся дороже переноски грузов» [104, с. 219, 246].
Существовало законодательство, предусматривавшее принудительное перемещение деревень по санитарным соображениям. Ссылки на соображения иного рода считались необоснованными, так как законодательство исходило из того, что африканцам лучше знать, где селиться. Действительно, когда африканцы были вольны выбирать места своих поселений, последние создавались вблизи хороших источников воды, там, где было легче достать строительные материалы. А строить приходилось немало, ибо наряду с хижиной в каждом хозяйстве сооружались подобие веранды или отдельное помещение для еды, кухня, рига и курятник. Деревни очень часто занимали значительные
150


площади: хижины располагались далеко друг от друга, что уменьшало возможность распространения инфекций, решало многие проблемы, ставившиеся санитарным законодательством. Но это законодательство можно было использовать вопреки интересам африканцев. Под предлогом распространения сонной и других болезней администрация принудительно перемещала деревни, особенно в конце 30-х — начале 40-х годов, селила африканцев вдоль дорог, чтобы было легче держать их под постоянным наблюдением, взимать налоги, привлекать к различным повинностям ['625, с. 290; 621, с. 21; 495, с. 120}
В районах производства продуктов масличной пальмы администрация вопреки законодательству колонии направляла принудительно завербованных людей в распоряжение европейских предпринимателей. На плантациях и в лесах, где имелись дикорастущие масличные пальмы, часть рабочих составляли рабы местных вождей, трудившиеся по долгосрочным контрактам, которые продлевались всякий раз, когда того желали европейцы. Другие рабочие в прошлом были лично свободными крестьянами. Теперь под надзором надсмотрщиков, в соответствии с установленными европейцами нормами, они рубили орехи масличной пальмы, а их жены переносили срубленные орехи на приемные пункты. Администрация и предприниматели решали, на сколько дней предоставить рабочим отпуска, чтобы они вовремя обработали поля в деревнях, откуда были родом (101, с. 39—43).
Постоянная комиссия по охране туземцев и другие созданные бельгийскими властями комиссии неоднократно выражали беспокойство по поводу распространения в сельских местностях венерических болезней. Возможности их лечения в деревнях были особенно ограниченны, и, кроме того, положение ухудшалось из года в год ввиду усиления миграционных процессов, вызванных колонизацией. Правда, среди некоторых народов.— например баяка — заболеваемость была низкой благодаря традициям воздержанности и религиозным запретам на браки и внебрачные связи с представителями иных этнических общностей. Но баяка, так же как баконго, известные высокой рождаемостью, расширяли контакты со своими соседями, подобно другим народам. «Жители Нижнего Конго многодетны, а жители Санкуру деморализованы и бесплодны,— говорилось в одном из официальных документов, опубликованном в 1931 г.— И те и другие меняются к худшему, попав под разлагающее влияние Киншасы» [101, с. 66).
Чтобы предотвратить обезлюдение сельских местностей, Комиссия по изучению проблемы рабочей силы, созданная в 1924 г., предложила установить максимальные нормы вербовки трудоспособного населения. По мнению комиссии, каждая деревня могла дать 10% мужчин для постоянной работы вдали от данной местности и еще 15% — для переноски грузов и возделы¬
151


вания плантаций. Мнение комиссии никто не оспаривал, но с ним не считались, как не считались с принципом добровольности при найме рабочей силы.
Бельгийский публицист Э. Дэу, посетивший ряд областей Конго в конце 40-х годов, писал: «Когда какое-либо общество желает разрабатывать полезные ископаемые в районах, где нет ни туземцев, ни рабочей силы (например, в Катанге и Киву), то ему говорят: „Вашу инициативу следует поддержать... Получайте разрешение на вербовку, а если она запрещена на территориях, поставляющих наилучших рабочих, цифры (т. е. официальные данные, на основании которых приняты решения о прекращении вербовки.—Лет.) всегда можно пересмотреть"» [478, т. I, с. 78].
После второй мировой войны вербовка сократилась повсюду, а там, где процент мужского населения был особенно мал, ее вообще запретили. Вербовщики обходили этот запрет с помощью вождей. Последние за подарки давали бельгийским администраторам завышенные сведения о трудоспособном мужском населении, после чего вновь можно было получать разрешение на набор людей, которых принудительно отправляли в распоряжение европейских компаний [423, с. 236—239}.
Сокращение вербовки после второй мировой войны отражало новые явления в размещении трудовых ресурсов, вызванные усилившейся миграцией сельского населения в города и рабочие поселки. Европейским 'компаниям теперь незачем было вербовать вдали от промышленных центров крестьян, особенно молодых людей, которые сами стремились найти работу в городах. Сюда переселялись десятки и сотни тысяч жителей, зачастую вопреки желанию колониальных властей, пытавшихся ограничить сокращение сельского населения административными мерами.
В конце 50-х годов было опубликовано интересное исследование Р. Пупара, сотрудника Социологического института Соль- вей, о производительности труда в Элизабетвиле. Пупар перечислил ряд факторов, которые, по данным опросов городского населения, объясняли переселение крестьян в промышленные центры. Помимо экономического фактора—более высокие заработки в городе — здесь фигурировали факторы социальные, религиозные и т. д.: приобретение средств для уплаты традиционного выкупа за невесту, родительская забота об Образовании детей, тяга к барам и доступным женщинам, стремление обзавестись деньгами и современной одеждой, желание быть лично свободными (особенно у тех, кто в прошлом были рабами), соображения престижа, которым пользовались горожане в глазах крестьян.
Экономический и иные факторы, перечисленные Пупаром, во многом переплетались друг с другом, но в конечном счете все они отражали материальные условия жизни конголезцев. Пупар не был склонен переоценивать значение такого социального фактора, как традиционный выкуп за невесту. Во-первых, этот выкуп в обществах, сохранявших черты матриархата, за¬
152


частую вносил не жених, а его родственник по материнской линии. Во-вторых, размеры выкупа со временем стали сравнительно невелики, н лишь выходцы из очень бедных семей покидали деревни, чтобы расплатиться с родственниками своих невест (621, с. 19—27].
В ряде работ, опубликованных до и после второй мировой войны, изменения в миграционных процессах, прежде всего в вербовке на длительные сроки, объяснялись условиями труда и быта рабочих, созданными на крупных предприятиях. Эти объяснения, как нам представляется, могут относиться лишь к отдельным районам Конго. Врач Л. Моттуль, возглавлявший в свое время Управление туземной рабочей силой «Юньон минь- ер», писал, что последняя с 1925 г. установила заработную плату своим рабочим на высоком уровне, создала благоустроенные поселки, вследствие чего удалось ликвидировать текучесть, отказаться от вербовки людей в Родезии, а затем резко сократить вербовку в Конго. Моттуль, однако, упустил немаловажные подробности. Дело в том, что в 1925 г. «Юньон миньер» подняла заработки не по доброй воле, а ввиду нехватки рабочих рук, вызванной резким сокращением вербовки родезийцев, которых теперь английская администрация предпочитала использовать на их родине. Бельгийскому тресту пришлось вербовать людей в Маниеме, Ломами и Руанда-Урунди, что стоило чересчур дорого. В конце концов в 1928 г. трест взял курс на сокращение долгосрочной вербовки вообще, на формирование постоянных кадров, которые удавалось создавать, улучшая условия жизни в рабочих поселках. Вслед за «Юньон миньер» точно так же поступили «Форминьер», «Жеомин» и некоторые другие компании [596, с. 25; 660, с. 162 и сл.].
О компаундах Катанги писали немало, обращая внимание на значительные затраты компаний на жилища современного типа, больницы, спортивные сооружения. Действительно, в компаундах некоторых крупных компаний создавались добротные дома, условия жизни в них были намного лучше, чем в подавляющем большинстве рабочих поселков и городов Конго. В частности, в новых домах «Юньон миньер» и «Жеомин» рабочие имели возможность жить со своими семьями, в результате резко повысилась рождаемость, появились дети, посещающие школы. И все же положение африканцев, работавших на предприятиях «Юньон миньер», было не таким привлекательным, как его описывали разного рода пропагандистские издания предпринимателей. Комиссия по туземной рабочей силе Бельгийского Конго в одном из докладов, составленных в 1931 г., отмечала, что смертность в компаундах «Юньон миньер» была не ниже, чем в Леопольдвиле, хотя трест израсходовал крупные суммы на жилье и больницы. Причина заключалась в самой природе компаундов с их казарменным режимом. По мнению комиссии, лео- польдвильцы хуже питались и жили в более стесненных усло¬
153


виях, но ели то, что им нравилось, и селились там, где хотели [101, с. 106].
Казарменный дух сохранялся в компаундах и после второй мировой войны. «Жеомин», писал в 1950 г. один из высокопоставленных служащих этой компании, владеет четырьмя десятками деревень, поставленных под контроль старост-конголез- цев. Последние «следят за санитарией, чистотой, дисциплиной,, ведают общими вопросами поддержания деревни в хорошем состоянии. Каждый из них, кроме того, ведет тетрадь, куда ежедневно заносит все свои замечания» [567, с. 122].
В свое время «Юньон миньер» и некоторые другие компании могли утверждать, что условия жизни их рабочих лучше, чем это предусматривалось регламентацией колониальных властей. С конца 40-х годов для такого рода утверждений уже не было оснований, так как администрация, обеспокоенная прежде всего довольно мрачной демографической статистикой Конго, должна была внести в трудовое законодательство изменения, улучшавшие положение рабочих. В 1941 г. стал обязательным воскресный отдых, а в конце 40-х — начале 50-х годов! были введены прожиточный минимум и семейные пособия.
Однако трудовое законодательство систематически нарушалось. Прожиточный минимум строился на явно заниженных данных о бюджете холостого неквалифицированного рабочего. Согласно бюджету, список кухонных и столовых принадлежностей состоял из девяти наименований: две кастрюли, тарелка, миска, ведро, бутыль, стакан, чашка, ложка, нож (вилки не полагалось). Срок пользования рядом предметов устанавливался в 12 месяцев). «Стакан, который не бьется»,— писал один бельгийский автор, комментируя бюджет, определявший прожиточный минимум [641, с. 50]. Введение семейных пособий наталкивалось на саботаж предпринимателей. Когда был опубликован декрет об этих пособиях, в Элизабетвиле и Жадовиле (ныне Ликаси) часть предпринимателей стала нанимать преимущественно холостых или бездетных африканцев. Некоторые предприниматели откровенно говорили, что собираются уволить семейных рабочих. Колониалистская пресса пичкала читателей информацией, способной в глазах бельгийского обывателя скомпрометировать новое законодательство. Сообщалось, что холостые африканцы недовольны своими заработками, которые стали относительно ниже, чем у семейных рабочих, что губернатор Касаи видит в пособиях путь к пьянству, что жены рабочих, оказавшихся в «привилегированном» положении, не желают больше заниматься полевыми работами и т. п. [495, с. 38, 42—43].
Численность конголезцев, занятых наемным трудом, составляла (без Леопольдвиля и Элизабетвиля) 65 тыс. в 1918 г., 528 тыс. в 1938 г., 961 тыс. в 1959 г. Большинство их жило в рабочих поселках, около одной трети — в городах, которые стали
154


особенно быстро расти после второй мировой войны. Леопольдвиль имел перед войной 46 тыс. жителей, а в 1959 г.— 402 тыс. Помимо него накануне независимости было еще три сравнительно крупных города: Элизабетвиль (184 тыс. жителей), Стэнливиль (ныне Кисанган-и — 127 тыс.), Лулвабур (115 тыс.) (29, с. 526; 105, с. 25; 117, с. 285].
Как в городах, так и в сельских местностях на заработках конголезцев сказывались очень существенные порайонные различия. «В глубинных районах с наибольшей плотностью населения,— пишет Ю. И. Комар,— значительными резервами трудовых ресурсов и в то же время с преимущественно сельскохозяйственной ориентацией экономики (традиционное сельское хозяйство и крупнотоварные плантации европейцев) заработки африканских рабочих были наиболее низкими. В районах, где капиталистические отношения распространялись относительно быстрее, где усиленно росла промышленность, шло большое строительство, а местные трудовые ресурсы были невелики, заработная плата рабочих оказывалась сравнительно выше» (373, с. 242].
Наиболее значительную, а кое-где преобладающую часть пролетариата, занятого вне сельского хозяйства, составляли конголезцы, не имевшие квалификации. В целом их заработки были, разумеется, ниже, чем у других категорий рабочих, исключая сельскохозяйственных.
Для примера возьмем Леопольдвиль и Катангу, где концентрировались самые крупные отряды городского пролетариата. В середине 20-х годов неквалифицированные африканцы получали в Леопольдвиле 5—6 фр. в день, считая стоимость натуральных выплат (пайка), квалифицированные строители — от
10 до 30 фр. В те же годы в Катанге неквалифицированные рабочие «Юньон миньер» зарабатывали 7—10, кв1алифицирован- ные — до 40 фр. Поскольку до и после второй мировой войны в заработках сохраняли значительный удельный вес натуральные выплаты — а их объем устанавливался вне зависимости от квалификации,—давала о себе знать тенденция к нивелировке в оплате неквалифицированных и полуквалифицированных рабочих, т. е. основной массы пролетариата. Вот почему в 1946 г. 55% леопольдвильских рабочих должны были довольствоваться официально установленной минимальной заработной платой:
11 фр. в день, считая квартирное пособие. В Катанге непосредственно после второй мировой войны заработки были почти в два раза выше, чем в Леопольдвиле, но накануне независимости их уровень заметно приблизился к леопольдвильскому (373, с. 148—151, 241; 445, с. 54].
Заработки определялись не только квалификацией и порайонными различиями.
Во-первых, во всех сферах хозяйства фактически существовала расовая дискриминация. Воспитание в традиционной сре¬
155


де, трудности в приобретении специальности, неудовлетворительное питание, высокая заболеваемость — все это отрицательно влияло на производительность труда африканских рабочих, позволяло бельгийским предпринимателям, ссылаясь на объективные причины, оплачивать конголезцев хуже, чем европейцев. К тому же даже в тех случаях, когда конголезцы и европейцы выполняли одинаковую работу, первые получали меньше вторых, ибо, как уже говорилось, заработки выходцев из метрополии устанавливались в соответствии с привилегированными служебными контрактами.
Во-вторых, на заработках горожан-конголезцев сказывался постоянный и очень значительный приток рабочей силы из деревни, обеспечивавший предпринимателям особенно выгодные позиции на рынке труда. Люди, прибывшие в город подчас беэ разрешения администрации, были готовы наняться куда угодно, чем пользовалась часть предпринимателей, оплачивая их, в нарушение законодательства, ниже официального минимума. Кроме того, права на семейные пособия, паек распространялись только на постоянных рабочих; ввиду этого предприниматели зачастую набирали конголезцев лишь как поденщиков и выбрасывали их на улицу при первой попытке протестовать 1*621, с. 34—38, 53—56].
В-третьих, почти повсеместно были распространены штрафы, чаще всего оформлявшиеся при помощи так называемых талонов. Суть системы состояла в том, что в конце рабочего дня мастер или какой-нибудь другой служащий предприятия вручал каждому конголезцу талон, свидетельствовавший о выполнении нормы. Если мастер был недоволен, он надрывал талон, и конголезец получал лишь часть дневной заработной платы. Формально штрафы не должны были превышать 20% заработной платы. Это ограничение нередко нарушалось, особенно мелкими предпринимателями, поскольку те, кто держал менее 20 рабочих, не были обязаны вести книгу учета штрафов [640, с. 279; 621, с. 48—49].
Особенно тяжелое положение складывалось в периоды экономических спадов, как это было в первой половине 30-х и в конце 50-х годов. Упоминавшийся выше Пупар интересовался в 1957 г. реакцией конголезцев Элизабетвиля на угрозу безработицы. Некоторые старые рабочие заявляли, что не- опасаются увольнения, так как, по их мнению, должен быть принят во внимание их стаж работы. По мнению Пупара, они ошибались: предприниматели, желая «восстановить дисциплину» (припугнуть недовольных), увольняли людей со стажем и без стажа. Подавляющее большинство опрошенных не желало ничего отвечать: по их поверьям, можно было накликать беду, помянув ее вслух. Лучше было, писал Пупар, жить «в немом страхе» [621, с. 63]. В том же, 1957 г. А. Рикмане, сын бывшего генерал- губернатора, впервые узнал от леопольдвильского священника-
156


африканца об обстановке на бирже труда. Безраоотные совали взятки всем клеркам-конголезцам. Давали по 200 фр. без гарантии получить работу, зная, что тот, кто не даст, лишится последнего шанса. Хуже всех приходилось баяка, чувствовавшим себя париями среди баконго и других леопольдвильцев. Баяка не смели говорить на своем языке в Леопольдвиле, не смели вернуться в родные деревни из боязни, что на них будут смотреть как на никчемных людей {311, с. 192—193].
Низкие заработки вынуждали идти на сверхурочные работы. Хотя законодательство не ограничивало продолжительность рабочего дня, считалось, что за труд сверх восьми часов следовало платить по повышенному, зачастую двойному тарифу, от которого мало кто отказывался. После окончания рабочего дня многие искали дополнительных заработков: слесарничали, плотничали, а там, где было можно, охотились и рыбачили. Жены рабочих занимались огородничеством, ходили в близлежащие деревни, чтобы купить продукты подешевле, торговали на рынках овощами, жареной рыбой и проч. [445, с. 62; 417, с. 320—321].
Но свести концы с концами было трудно. В 1923 г. Постоянная комиссия по охране туземцев, отмечая, что рабочие живут впроголодь, рекомендовала администрации поощрять скотоводство, сократить экспорт пальмового масла, отменить ввозные пошлины на часть пищевых товаров. Судить об отношении администрации к этим предложениям позволяет хотя бы тот факт, что комиссии пришлось их повторить почти слово в. слово 24 года спустя, в 1947 г. Кроме того, в 1947 г. комиссия сочла нужным добавить, что рабочим необходимо «предоставлять досуг для поисков белых муравьев, насекомых и ловли силками мелкой дичи» [104, с. 651—652, 659].
«Юньон миньер» утверждала, что до и после второй мировой войны в ее поселках завербованные африканцы за три года работы прибавляли в весе больше чем на 30%. Но рядом, в Элизабетвиле, недоедание было хроническим. В Леопольдвиле, по словам администратора Э. Капелля, рыночные цены на мясо были недоступны конголезцам. Власти столицы, утверждал Капелль, делали все, что могли, поставляли ежедневно по сниженной цене одного (!) быка на все африканские кварталы [445, с. 48]. Член Королевской колониальной академии Ж. ван Винг, посетивший Леопольдвиль в 1950 г., не стал выяснять, кто из столичных жителей видел мясо. Куда важнее была проблема маниоки — насущного хлеба африканцев. Большинство лео- польдвильцев, писал ван Винг, получает лишь официально гарантированный минимум заработной платы (432 фр. в месяц без семейного пособия), а рыночная цена маниоки — 6—8 фр. за 1 кг. Вот почему «даже холостяк не может есть досыта. А что сказать о семейных, об их женах и детях?» [695, с. 618).
Накануне независимости жилищные и санитарные условия основной массы городского населения оставались в основном
157


Очередь за водой в одном из кварталов Элизабетвиля
такими же, как непосредственно после первой мировой войны. В 1921 г. генерал-губернатор Липпенс говорил, посетив ТП Элизабетвиля, что там была «невообразимая грязь». После посещения генерал-губернатором города ничего не изменилось: отсутствовала канализация, улицы африканских кварталов не мостили, в сезон дождей сточные воды размывали почву, вследствие чего дома разваливались. Высокая заболеваемость во многом объяснялась тем, что элизабетвильцы снабжались питьевой водой из запруды, в которой они мылись, стирали белье и поили животных. До 1949 г. ТП (с 1932 г.— НТЦ) Элизабетвиля не имело других источников водоснабжения. В 1949 г. на роновных улицах НТЦ появились колонки, дававшие, по расчетам властей, меньше двух ведер в день на человека. Большинство жителей ютилось в клетушках, площадь которых была менее 9 кв. м, а эти клетушки находились в домах, две трети которых официально именовались трущобами. Кроме того, 30% людей, приписанных к НТЦ, обитали в хижинах за его пределами или нелегально ночевали в пристройках европейских домов [478, т. I, с. 184—185; 517, с. 5, 15, 183—196].
Не лучше жили леоиольдвильцы. «Санитарное состояние поселка Киншаса с его 40 тыс. негров плачевное, хуже чем в самой убогой и глухой деревне»,— сообщал в 1931 г. доклад Ко¬
158


миссии по туземной рабочей силе. На застроенных участках были выкопаны ямы для сбора дождевой воды, как попало, рядом с отхожими местами, которые заваливали, когда они наполнялись (101, с. 104]. После второй мировой войны в части кварталов появились водоразборные колонки, а там, где их не было, на участках рыли колодцы 2—4 м глубиной. Владельцы хижин обирали своих постояльцев, так как администрация фактически не контролировала размеры платы за жилые помещения. В 50-с годы леопольдвильская хижина обычно представляла собой глинобитное сооружение площадью 9—10 кв. м, поделенное на два отсека. К ним хозяева делали пристройки — сараи, которые сдавали под жилье за 100—200 фр. в месяц. Пищу готовили у порога на чурках, продававшихся по 1 фр. за 1 кг. Как и в других городах, африканские кварталы столицы располагались вдали от европейских, чаще всего на значительном расстоянии (8—10 км) от предприятий. Туда по утрам одни рабочие добирались пешком, другие — на велосипедах. Как правило, велосипед, стоимость которого примерно равнялась годовой заработной плате неквалифицированного рабочего, приобретался в складчину или на ссуду, предоставленную хозяином предприятия (445, с. 40-49, 58; 435, с. 13, 15; 495, с. 101].
Тяжелые жилищные и санитарные условия, а также низкие заработки оставались важнейшей причиной, обусловливавшей повышенный процент холостых мужчин в городах Конго. По той же причине в городах по-прежнему жил» тысячи молодых незамужних женщин. О последних бельгийский социолог Ж. Дени писал незадолго до независимости: «За небольшим исключением, они —не проститутки в обычном смысле слова. Говоря о них, было бы точнее считать, что речь идет о своего рода полиандрии с меняющимся, а иногда стабилизирующимся составом мужей. Таков один из горьких плодов... урбанизации» (следовало бы сказать: колонизации) [485, с. 214].
Развитие городского строительства требовало новых земель. Администрации легче всего было их изыскать в африканских кварталах, поскольку конголезцы, наделенные участками, рассматривались не как собственники, а как застройщики. Более того, в судебных решениях о городских землях попользовалась изобретенная властями фикция, согласно которой дом, построенный африканцем, считался движимым имуществом. В ряде городов власти неоднократно разрушали старые кварталы, ссылаясь на санитарные условия, выплачивая хозяевам хижин более чем скромные компенсации за утраченное имущество. В Стэнливиле африканские кварталы перемещали по три-четыре раза [445, с. 38; 478, т. I, с. 185; 578, с. 116—118].
Незадолго до независимости появилось несколько полутосу- дарственных учреждений (Служба африканских поселений и др.), занимавшихся кооперативным строительством домов для конголезцев с оплатой в рассрочку на два десятка лет. Лишь благодаря этим учреждениям небольшая часть горожан-афри- канцев получила жилища современного типа за умеренную —по конголезским меркам—плату. Так, в Стэнливиле в 1955 г. еже-
159^


месячный взнос в кооператив за квартиру с наименьшей площадью (35 кв. м) равнялся 213 фр., тогда как минимальная заработная плата женатого рабочего, имеющего двух детей, составляла вместе с квартирным пособием 665 фр. [662, с. 234; 435, с. 17].
Колониальному городу с его культом наживы, индивидуализмом, соблазнами, разрушавшими семью, африканцы пытались (противопоставить свои нравы и обычаи, которые подчас обеспечивали им и их близким наименее болезненную адаптацию к новому укладу жизни. Связь с деревней, олицетворявшей исконные порядки, служила гарантией пристанища на старости лет, а чаще всего давала возможность взять в супруги себе и своим детям тех, кого не испортила жизнь колониального города с его отчужденностью, попранием традиционной морали. В городе люди продолжали объединяться по этническому принципу, по принадлежности к тем или иным общинным коллективам. В этих объединениях — своего рода обществах взаимопомощи— до известной степени сохранялась традиционная иерархия, требовавшая особого уважения к родовитым группам, которые выступали как признанные представители соплеменников.
Новые формы семейных отношений переплетались со старыми. У баконго брат матери продолжал помогать племянникам и племянницам, но объем этой помощи уменьшался. Муж, ранее заботившийся преимущественно о детях сестер, теперь считал своего ребенка -прямым наследником созданного семьей торгового или ремесленного предприятия. Правда, жена, если ей удавалось из своих заработков сэкономить деньги, отдавала их на хранение чаще всего дяде со стороны матери, а не мужу, «доверяя больше первому, чем второму», как объясняли старики [493, с. 25]. Удачливый горожанин должен был помогать деревенским сородичам, но от связей с ними он нередко получал выгоду. В 1955 г. Ф. Ньянгу, владелец столярной мастерской^ административном центре Нгеба (Нижнее Конго), держал 19 подмастерьев, прибывших из его деревни. За пятилетнее обучение он взимал единовременно по 3,5 тыс. фр. с каждого подмастерья, а затем платил им в зависимости от выработки. Получая заказы от администрации, Ньянгу скопил капитал, который вместе со ссудой, предоставленной ему миссионерами, позволил механизировать мастерскую, поставить там дизельный движок и ленточную пилу [493, с. 40—41].
Живучесть традиций этнической солидарности отмечали в 1924 г. члены Постоянной комиссии по охране туземцев. По их словам, в городах и рабочих поселках Катанги африканцы, группируясь по этническому принципу, создавали ассоциации (бандуку), собиравшие взносы на праздники и проч. Незадолго до независимости выходцы из Касаи, жившие в Элизабетви- ле, образовали землячество, которое ставило целью пристроить своих членов на выгодные должности. Языковая близость зача¬
160


стую служила основой для союзнических отношений, игравших существенную роль в конфликтных ситуациях, особенно в последние годы колониального периода. Именно тогда укрепились связи балуба Касаи с балуба Катанги, представлявшие различные этнические общности. Народы, жившие по среднему течению р. Конго, среди которых распространялся язык линта- ла, восприняли данное им европейцами общее название — «бан- гала». В Леопольдвиле они составляли большинство, рассматривавшее себя как единое целое. Образованная верхушка различных народов, которых бельгийские исследователи с 1938 г. объединяли по ряду признаков в группу монго, с начала 50-х годов стала пользоваться этим термином, а кое-кто из публицистов монго пытался противопоставить их бангала [640, с. 330— 341; 700, с. 241—250). Руководителями этнических группировок нередко становились знатные соплеменники, особенно когда их положение закреплялось постами в колониальной администрации, а непосредственно перед независимостью — мандатами депутатов выборных учреждений.
Интеллигенция Конго в сравнении -с интеллигенцией ряда других стран Тропической Африки была многочисленнее. Накануне независимости статистика выделяла свыше 60 тыс. служащих частного и государственного секторов, учителей, лиц свободных профессий. А во всей Нигерии, которая по числу жителей превосходила Конго в 3—4 раза, в начале 50-х годов было 70 тыс. учителей и клерков [376, с. 266—267; 456, с. 142].
Конголезцев с аттестатами высших учебных заведений было мало. К I960 г. насчитывалось 369 патеров-африканцев, окончивших местные семинарии повышенного типа, и около десятка выпускников леопольдвильского и элизабетвильского университетов, созданных в 1956 г. на базе ранее открытых учебных центров с про-граммами высшей школы. Кроме того, университетское образование, дававшее доступ к сравнительно высоким постам, имели еще два десятка африканцев, учившихся в Европе. Заметно больше (около 400) было число лиц, окончивших конголезские центры с программами высшей школы, не приравненными к университетским. В этих центрах африканцы приобретали главным образом квалификации медиков-ассистен- тов и техников по сельскому хозяйству.
Лица, занимающиеся преимущественно умственным трудом, имели в Конго чаще всего начальное или среднее образование; недостаток образования им заменяли навыки конторской работы, приобретенные в административном аппарате, частных предприятиях, миссиях. Зарабатывая в два-три раза больше квалифицированных рабочих-африканцев, конголезские служащие в то же время по уровню жизни намного отставали от европейских. До последних дней существования колонии требование уравнения элиты в заработной плате с бельгийцами фактически не было удовлетворено. В 1960 г. на высокооплачиваемых адми¬
11 Зак. 355
161


нистративных постах находилось 5 конголезцев против 4,5 тыс. бельгийцев [700, с. 401—402; 583, с. 114—115].
В то же время, судя по материалам конголезской прессы 40—50-х годов, африканская интеллигенция не рассматривала свои материальные условия, свою заработную плату, как главное выражение несправедливости колониального общества. По словам африканцев, они видели в своих материальных условиях лишь производное от колониальной системы в целом. Вот почему они требовали ликвидации расовой дискриминации во всех ее проявлениях, настаивали, чтобы за ними признали те же гражданские права, что и за европейцами [642, с. 74—75].
Разумеется, далеко не все конголезцы, имевшие образование, и тем более не все традиционные вожди, выдвинутые бельгийцами на административные должности, отстаивали экономические и политические требования своих соотечественников. Незадолго до независимости П. Лумумба писал в своей книге «Конго— страна будущего»: «Конголезцы жалуются, что в различных официальных советах и комиссиях они представлены людьми некомпетентными, не пользующимися ни их доверием, ни их уважением», ставленниками властей, приученными помалкивать или поддакивать своим хозяевам [678, с. 49]. Чтобы страной правили действительно достойные люди, подлинная элита, необходима независимость. «Если африканец,— говорил Лумумба в заключительной части книги,— мечтает о независимости, то здесь дело не в ненависти к европейцу, не в стремлении прогнать его из Африки. Речь идет только о стремлении стать свободным человеком, и прежде всего — гражданином на службе у своей страны, а не оставаться вечным подданным на службе у европейца» [578, с. 178].


Глава 4
НАЦИОНАЛЬНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОЕ
ДВИЖЕНИЕ
В БЕЛЬГИЙСКОМ КОНГО В НОВЕЙШЕЕ ВРЕМЯ
Становление и формы антиколониальной борьбы народов Конго
в межвоенный период и в годы второй мировой войны
В результате победы Великой Октябрьской социалистической революции возникло первое в истории человечества социалистическое государство, которое провозгласило принципами своей внешней политики равноправие всех людей, борьбу за мир, за ликвидацию колониальной системы империализма. Отныне освободительное движение народов колониальных и зависимых стран протекало под непосредственным воздействием борьбы двух противоположных социальных систем — социализма и капитализма.
Колониальные державы не могли не учитывать этого. Французские власти, а вслед за ними правительства других стран Запада вынуждены были пойти на проведение панафриканских конгрессов.
В устав созданной в 1919 г. Лиги наций было включено упоминание о возможном в будущем самостоятельном существовании зависимых территорий. Одновременно в колониях метрополии стали принимать срочные меры к укреплению своих позиций, в частности к поиску тех социальных слоев, которые могли стать преградой на пути распространения прогрессивных идей и настроений.
В 1922 г. IV конгресс Коминтерна, призывая к организации международного негритянского движения, одним из возможных участников такового назвал Южную Африку и Конго, где «развивающаяся индустриализация негритянского населения привела к различного рода восстаниям» (5, с. 9}. Делегаты VI конгресса Коминтерна (1928) отнесли Конго к числу стран, в которых империалистическая эксплуатация ведет к уничтожению африканцев и в которых «новорожденный... цветной пролетариат еще не имеет и начатков рабочих организаций, а отвечает от времени до времени ца неслыханную эксплуатацию стихийными бунтами, бегством с места работы и пр.» [6, с. 376].
Выходцы из Конго были связаны с панафриканским движе-
11*
163


нием, в документах которого неоднократно осуждалась бельгийская колониальная система (см., например, Лондонский манифест 1921 г., материалы III, V Панафриканских конгрессов {565, с. 85, 353—354, 379; 532, с. 55—56}). Делегат Бельгийского Конго принял участие в работе II Панафриканского конгресса (1921) (565, с. 63}.
В начале 20-х годов конголезец Поль-Панда Фарнана, обучавшийся в Брюсселе агрономии, создал Общество помощи и морального развития конголезской расы и потребовал допуска своих соотечественников к политическому и административному управлению страной. Фарнана утверждал, что необходимо готовить ответственных руководителей из конголезцев, ибо «в конце концов африканцами будут управлять африканцы», и, если политика колонизаторов в этом вопросе не претерпит изменений, «революция будет расти» (505, с. 24—26}.
В таком же духе Фарнана охарактеризовал II Панафриканский конгресс, цель которого, по его словам, состояла в том, чтобы «посредством выдвижения законных требований добиться признания равенства рас» [201, 1 .IX. 1921}. По поводу подобных высказываний Фарнаны бельгийский журнал «Конго» писал: «Похоже, идеи г. Панды ориентированы на панафриканизм» (цит. по (565, с. 79}).
В 20—30-е годы, несмотря на разрозненность отдельных актов протеста, архаичность форм и преобладание стихийности над организованностью, освободительное движение отличалось широким размахом, захватило практически все социальные слои местного общества, распространилось во всей стране.
Используя данные колониальной администрации, учитывавшей лишь значительные акты антиколониального протеста, бельгийский исследователь П. Демюнтер установил, что с 1919 по 1923 г., когда страна подразделялась на 23 дистрикта, в 15 из них вспыхивали восстания, в 10 действовали секты и тайные общества, в 11 население отказывалось выполнять трудовые повинности. Примерно такое же положение сохранилось в 1933—- 1938 гг. [483, с. 249}.
31 августа 1920 г. был принят декрет «Об установлении режимов оккупации» в районах, население которых оказывало особенно упорное и длительное сопротивление властям. Показательно, что ввести «режим оккупации» имели право администраторы среднего звена — комиссары дистриктов, а в случае срочной необходимости — территориальные комиссары без предварительного согласования своих действий с верховными властями. Следствием участившихся в. начале 30-х годов крупных антиколониальных восстаний стала еще одна форма репрессий — так называемые военные прогулки, введенные декретом от 8 июня 1932 г. На подавление восстаний, особенно в глубинных районах, властям приходилось посылать внушительные по численности и хорошо оснащенные армейские отряды [16, 1948, с. 829—833}.
164


По свидетельствам очевидцев, уже в конце первой мировой войны «африканцы начали осознавать возможность освобождения Конго от европейского ига» [468, с. 229—230].
В начале 20-х годов в Леопольдвиле в среде немногочисленной прослойки служащих-африканцев было раскрыто несколько очагов антиколониальной пропаганды. По данным еженедельника «Авенир колониаль бельж», наибольшую активность проявляли две группы, стремившиеся к освобождению африканцев от власти белых. Группу «Конго мэн» возглавлял Андре Менго, добившийся некоторого успеха в предпринимательской деятельности. Членам группы присваивались воинские звания — от лейтенанта до полковника — и выдавалось огнестрельное оружие [505, с. 23]. Второй группой, в состав которой входили главным образом служащие компании «Юильри дю Конго бельж», руководил американский негр Вильсон. Члены группы пропагандировали идеи гарвизма в Леопольдвиле, особенно среди рабочих маслоделательных предприятий. В 1921 г. власти выслали Вильсона из бельгийской колонии [505, с. 23—24, 29}
В июне того же года бельгийская газета «Нептун» писала, что руководители Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (США) связаны с Советской Россией, что ассоциация «развернула пропаганду в Нижнем Конго и не следует удивляться, если когда-нибудь мы столкнемся с серьезными трудностями в негритянском поселке Киншаса, где наряду с несколькими сотнями рабочих живет множество бездельников, представляющих различные племена этой колонии» (цит. по [363, с. 30J).
Главную движущую силу антиколониального движения в стране в межвоенный период составляло крестьянство. Конголезская деревня в те годы знала множество восстаний, которые вспыхивали в различных районах и длились порой по нескольку лет. В 1917—1919 гг. восстания происходили в Касаи, Восточной провинции, Киву, Катанге, а в 1919—1921 гг.— в Экваториальной провинции [102, 1918, с. 15—19; 1919, с. 6, 9, 10; 1921,
с. 7; 569, с. 21} В 1919—1923 гг. вновь неоднократно восставало население Киву [382, с. 469} Восстание бадинга (провинция Леопольдвиль), начавшееся в 1920 г., с трудом удалось подавить год спустя [601, с. 172, 176]. Одновременно поднялись баку- ба и башилеле (Восточное Касаи) ; известно, что немалую роль в их борьбе сыграли сосланные в Бена-Дибеле участники восстания солдат батетела конца XIX в. [601, с. 176]. Несколько восстаний прокатилось по стране в 1925—1926 гг. [102, 1925, с. 117, 134} О подавлении одного из них в дистрикте Кванго (провинция Леопольдвиль) колониальные власти сообщили: «Население умиротворено и к использованию оружия прибегает лишь изредка» [102, 1926, с. 48}
Новая волна крестьянских восстаний, охвативших Катангу, Касаи и ряд других областей страны, была вызвана воздействи¬
165


ем на бельгийскую колонию мирового экономического кризиса конца 20-х — начала 30-х годов [218, 1931, № 9, с. 27; 1934, № 3, с. 29]. Регулярно информируя об этих восстаниях читателей на страницах своего печатного органа—газеты «Драпо руж», Коммунистическая партия Бельгии (КП'Б) призывала рабочий класс Бельгии солидаризироваться с конголезцами, «встать на сторону черного пролетариата, поддержать борьбу африканцев, восставших против капиталистических эксплуататоров» [164, 2.111.1929].
Самым крупным стало восстание бапенде в марте — сентябре 1931 г. (см. о нем подробнее [354, с. 83—106}). На протяжении двух первых десятилетий XX в. бапенде восставали трижды, последний раз в 1920 г. В восстании 1931 г. приняли участие все социальные группы — от рядовых общинников до традиционных вождей. Но живучесть традиционных институтов мешала росту повстанческого движения. По данным колониальной администрации, активное участие в восстании приняла лишь треть всех бапенде [102, 1931, с. 103].
Значительную роль сыграли в этом, как и в большинстве других крестьянских восстаний в Конго, религиозные мотивы. Они способствовали вовлечению в восстание широких слоев населения. Однако надежда на помощь сверхъестественных сил мешала реально оценивать обстановку, не содействовала объединению. В районе расселения бапенде действовали многочисленные афрохристианские секты: миака, тупелепеле, замби и др. Их руководители призывали к выступлению против европейцев, обещая, что духи предков снабдят восставших ружьями, порохом, тканями, мотыгами, окажут им моральную помощь [599, с. 3, 46].
Один из проживавших среди бапенде миссионеров сообщал, что африканцы ожидали помощи от живущего в океане доброго покровителя Яманьи. Согласно легенде, он передает европейцам различные предметы для бесплатного распределения среди африканского населения, но те наживаются на их перепродаже. И если Яманьи узнает об этом, он непременно покарает европейцев [304, с. 59]. Среди бапенде укоренялось убеждение в близящемся крушении царства белых, ускорить которое можно активными выступлениями.
Из руководителей восстания наибольшую известность приобрел крестьянин Матему-а-Келениа, прозванный Мунделе Фунд- жи, что значит «ураган» или «тот, кто налетает и исчезает подобно ветру». Предание повествует, что во сне ему явились предки и потребовали призвать всех бапенде к борьбе за свободу. Переходя из деревни в деревню, он обращался к соплеменникам со следующими словами: «Слушай меня, о угнетенный белыми народ... Я, Мунделе Фунджи, пророк предков... Нужно отказаться от всею, что окрашено в белый цвет, не носить одежду белых... Именно белые люди мешают нашим пред-
166


тсам осуществить их намерения... Долой белых...» [304, с. 66]. Он говорил, что предки приказали бапенде не участвовать в рубке пальмовых орехов, уничтожить выданные властями удостоверения личности, налоговые книжки, предписания по пополнению трудовых повинностей.
Матему-а-'Келениа не призывал к вооруженному восстанию, он предлагал лишь всем принять участие в кампании неповиновения. Однако удержать народ bi рамках пассивной борьбы было невозможно. Крестьяне повсеместно начали сооружать маленькие хижины сомболо, ставшие священным символом верности предкам и непокорности чужеземцам. Традиционная знать, а порой и рядовые общинники обзаводились старинными кремневыми ружьями. Население занялось отливкой пуль, изготовлением луков и стрел, запасалось топорами, мотыгами, ножами, которые шли в ход в качестве боевого оружия [599, с. 48; 304, с. 68].
Европейцев, несмотря на словесные угрозы, восставшие не трогали (по стечению обстоятельств погиб лишь один служащий колониальной администрации). Более суровым было их отношение к «людям белых», т. е. к сотрудничавшим с колонизаторами африканцам; расправлялись не только с солдатами «Форс пюблик», но и служителями в миссиях, служащими, помощниками чиновников, учителями, прислугой.
В ходе восстания бапенде поджигали административные здания, жилища африканцев, остававшихся на службе у европейцев, разрушали дороги и мосты, устраивали налеты на миссии, захватывали склады иностранных компаний, чтобы распределить среди населения хранящиеся там товары.
Между восставшими и отрядами колониальной армии произошло несколько стычек. В их подготовке принимали участие бапенде, служившие в прошлом в «Форс пюблик» [102, 1931у с. 86]. Один такой бой произошел 15 июня близ Киламбы, родной деревни Матему-а-Келениа. Узнав о предстоящем прибытии вооруженных пулеметами отрядов «Форс пюблик», крестьяне вырыли вокруг сомболо окопы. Потеряв на поле боя 200 человек убитыми, восставшие все же обратили солдат «Форс пюблик» и командовавших ими белых офицеров в бегство [304, с. 68J.
Однако большинство подобных боев заканчивалось поражением восставших. Больший успех приносила тактика партизанской войны.: засады, барьеры из горящих деревьев, неожиданные нападения на отряды колониальной армии [164, 11.VI 1.1931].
Жертв среди восставших оказалось много. Отряды «Форс пюблик» сожгли в зоне восстания практически все деревни. Повсюду производились массовые облавы, аресты. Многие умирали, не выдержав избиений, многие погибли в тюрьмах, где их жестоко пытали, выкалывали глаза, забивали гвозди в голову [304, с. 69]. Над большой группой вождей и старейшин была уст¬
167


роена показательная казнь. Сотни женщин, детей и безоружных мужчин были расстреляны только за то, что принадлежали к бапенде. По неполным данным, от репрессий погибло 550 человек, сотни людей были сосланы и смогли вернуться в родные края только через 15—20 лет. Бельгийские коммунисты писали о «колониальной бойне со всеми свойственными ей жестокостями и ужасами» [164, 4.VII.1931}.
«Военные операции (против бапенде.— Лет.),— отмечалось в отчете колониальной администрации за 1931 г.,— обеопечили увеличение производства пальмового масла во всех факториях» [102, 1931, с. 102]. «Даже если репрессии суровы, они все равно должны проводиться, хотя бы потому, что отнюдь не все подрывные элементы уничтожены в ходе имевших место стычек,— сообщал администратор территории Кандале через полгода после подавления восстания.— Не принять меры означало бы дать рядовому туземцу искаженное представление о нашем правосудии и тем самым способствовать тому, что однажды его вновь втянут в подобные дела» [599, с. 45].
Бапенде не покорились окончательно. Их пассивное сопротивление давало о себе знать на протяжении последующих десятилетий. Уже в отчете за 1932 г. власти указывали на наличие среди бапенде «отсталых групп населения... присоединившихся к рассеявшимся в лесу беглецам» [102, 1932, с. 105]. В 1933 г. дистрикт Кванго вновь был охвачен волнениями, а в деревнях сторонники сект отказывались платить налоги и нести трудовые повинности [102, 1933, с. 129—130; 599, с. 177).
В 1931 г. восстание охватило также и южную часть нынешней Экваториальной провинции — район оз. Маи-Ндомбе. Населявшие здешние места африканцы были, по определению властей, «отсталыми... суеверными людьми, не понимающими преимуществ регулярной работы... подчиняющимися нам лишь внешне и стремящимися освободиться от пут нашей постоянно усиливающейся оккупации» [102, 1931, с. 7, 103]. Восстание в этом районе, вызванное, как и у бапенде, воздействием экономического кризиса, разразилось, несмотря на то что с 1927 г. здесь несколько лет сохранялся режим военной оккупации. Разгромленные в нескольких столкновениях с отрядами «Форс пюблик» восставшие укрылись в лесах и продолжали активную борьбу еще пять лет [102, 1930, с. 97; 1932, с. 7; 1936, с. 74; 164, 5.IX, 3.X.1931).
Три месяца длились операции по подавлению другого восстания, охватившего ь 1932 г. ряд восточных районов Касаи. Его участники во главе с Будеи устраивали нападения на представителей администрации [102, 1932, с. 105].
Восстания не были единственной формой вооруженного противодействия чужеземцам. Материалы колониальной администрации 20—30-х годов пестрят сообщениями о происходивших практически на всей территории колонии инцидентах между
168


населением и властями, представляемыми европейцами или лицами местного происхождения, в ходе которых африканцы пускали в ход оружие. Чаще всего к таким инцидентам приводили наборы рекрутов в «Форс пюблик», сбор налогов, назначение новых вождей, аресты «подрывных» элементов, в частности из приверженцев традиционных религиозно-культовых обрядов [102, 1921, с. 91, 116; 1925, с. 5, 152; 1926, с. 68; 1927, с. 58, 80].
Нередко непокорное население приходилось усмирять силой, изымать огнестрельное оружие. Один из характерных конфликтов подобного рода произошел в 1926 г. в области расселения бвака. Власти решили провести среди них вербовку рабочих. Вождь бвака Неиго и около 100 его соплеменников, вооружившись традиционным оружием и ружьями старого образца, ук рылись в лесной чаще и заняли оборону. Во время перестрелки с отрядами «Форс пюблик» несколько человек было убито. Гибель Ненго внесла расстройство в ряды бвака, аресты и репрессии положили конец бунту. Однако власти вынуждены были отменить вербовку, боясь новых восстаний [102, 1926, с. 69].
Крестьяне повсеместно использовали пассивные методы борьбы: отказывались признавать назначенных вождей, предоставлять солдатам жилье и продукты питания, выделять носильщиков, строить дороги, мосты, здания и т. д. Пытаясь воспрепятствовать внедрению экспортных культур, они умышленно портили каучуконосы, варили предназначенные для посева семена хлопчатника [102, 1928, с. 104; 1932, с. 139; 1935, с. 7; 601, с. 173; 602, с. 273]. Жители целых деревень надолго укрывались в труднопроходимых лесах или горных местностях, чтобы избежать уплаты налогов, вербовок в армию или для работы на промышленных предприятиях [603, с. 56—58; 102, 1927, с. 113; 1932, с. 7; 1935, с. 6].
В 30-е годы администрации все чаще приходилось сталкиваться с выступлениями рабочих. Люди, насильно привезенные на шахты, фабрики, плантации, прибегали к саботажу. Поскольку законодательство не защищало их интересы, но квалифицировало любое неповиновение как преступление, бегство с предприятий стало практически единственным средством самозащиты. Оно приняло внушительные размеры особенно на юге Катанги, где с шахт уходило от 20 до 40% людей [487, с. 76; 376, с. 212; 102, 1932, с. 161].
Подчас вспыхивали бунты. Их участники требовали прекращения репрессий, улучшения условий труда. Иногда выдвигались лозунги политического характера: рабочие, как было сказано в одном из правительственных отчетов, пытались предусмотреть собственные средства освобождения от европейской оккупации [218, 1931, № 10—11, с. 17; № 12, с. 27; 1934, № 3, с. 29; 102, 1932, с. 104, 138; 1933, с. 172; 1935, с. 7].
В середине 30-х годов в Матади возник подпольный профсоюз моряков «Компани маритим бельж», устав которого, по
169


оценке властей, был пропитан «синдикалистскими теориями экстремистских европейских кругов». Профсоюз организовывал антиколониальные выступления местного населения. Лишь репрессии (аресты и ссылки) «положили конец его агитации» [102, 1935, с. 6]. Формой протеста рабочих стал также отказ подчиняться требованиям властей о возвращении на постоянное жительство в сельскую местность [546, с. 61; 102, 1930, с. 74; 1932, с. 136].
Важным видом борьбы в период между мировыми войнами были религиозные движения. Как форма антиев1ро1пейекого протеста они возникли давно, и некоторые из них — кимпаси, бак- химба, аниото («люди-леопарды»)—к середине XX в. существовали более 300 лет [159, 1955, № 3—4, с. 156; 546, с. 53J. Основатели сект, объявив себя «сынами божьими» или святыми, призывали соотечественников подняться на борьбу за изгнание европейцев.
Наибольшую известность приобрел кимбангизм.
Симон Кимбангу (в переводе с киконго «открывающий тайный смысл») родился в середине 80-х годов XIX в. в деревне Нкамба близ г. Мбанза- Нгунга (Нижнее Конго) в семье крестьянина баконго. Он- учился в миссионерской школе английских баптистов, служил помощником миссионера по подготовке африканцев к крещению, сам преподавал катехизис. В поисках заработков Кимбангу много ездил по Нижнему Конго, освоил несколько профессий, работал на промышленных предприятиях и плантациях. Контакты с представителями различных слоев населения укрепили в нем сознание необходимости содействовать раскрепощению соотечественников. В Леопольдвиле С. Кимбангу обосновался -в 1920 г., несколько месяцев работал на одном из маслодельных предприятий, где, по-видимому, через работавших там же американских негров узнал о Гарви, гарвизме, заинтересовался идеей о черном Христе, спасителе африканцев [505, с. 27; 483, с. 253].
Авторы статей в бельгийской колониальной прессе тех лет утверждали, что кимбангистское движение было следствием пагубного воздействия внешнего мира на Конго. В таком воздействии они обвиняли коммунистов, участников панафриканского движения и даже миссионеров, в частности американских, содействовавших распространению «бунтарских идей и сомнительных песнопений» [565, с. 82].
Каким бы ни было это «внешнее воздействие», ясно, что главную роль в возникновении кимбангизма сыграли обстоятельства, сложившиеся к началу 20-х годов в самом Конго. По мнению ряда исследователей, кимбангизм был использован группой революционно настроенных африканцев, в том числе клерков и состоятельных торговцев, оказавших кимбангистам финансовую помощь [411, с. 269; 505, с. 29]. Высказывались предположения, что в кимбангистское движение влилось несколько подпольных религиозных движений, возникших на Нижнем Конго до появления самого кимбангизма [608, с. 93J.
Еженедельник «Авенир колониаль бельж» сообщил 30 октября 1921 г., что в рамках движения действует организация «Чер¬
170


ный национальный клан» с более радикальной программой. Клан выступал за отказ от уплаты налогов, за возвращение на- селению земель, эксплуатируемых церковными миссиями. Члены клана собирались на ежемесячные собрания и, выполняя предписания руководства, избегали контактов с европейцами [505, с. 50].
Пророком (нгунза) С. Кимбангу объявил себя весной 1921 г. Он стал проповедовать наступление тысячелетнего царства добра и справедливости, в котором не чужестранцы, а сами африканцы станут хозяевами своей земли и всех ее богатств, будут жить в достатке, не испытывая никаких страданий, не подвергаясь эксплуатации и унижениям.
Наступление «золотого века» Кимбангу связывал не с борьбой широких масс, а с вмешательством бога и воскресших предков, чью помощь африканцы получат, действуя согласно проповедям пророка [405, с. 286]. «Так как мы слишком слабы, чтобы изгнать белых,— говорил он,— освободиться нам поможет бог» [483, с. 257}. Через веру в черного Христа кимбангисты пытались утвердить духовную полноценность африканцев. Позднее возникла и новая «церковь Иисуса Христа на земле, основанная С. Кимбангу»; в 1958 г. она была легализована [608, с. 236].
Однако антиколониализм кимбангизма, равно как и прочих религиозно-политических движений, определялся не проповедями отдельных личностей, тех или иных его руководителей, а активностью широких народных масс; их стихийному протесту он лишь придал определенное организационное оформление.
Наиболее радикальные сторонники С. Кимбангу выдвинули лозунг «Конго—конголезцам!» Они утверждали, что все белые должны быть изгнаны или уничтожены. «Мы потеряли своих вождей, своих юношей и девушек, детей, всю страну, так как нами владеют белые люди,—говорилось в одном из песнопений кимбангистов.— Но подождите: мы осознаем это, и наша земля оживет. Вылавливайте белых. Мы соберем в лесу дрова, сожжем белых и станем хозяевами в своей стране» [483, -с. 257]. По свидетельству английского миссионера Г. Касебоя, даже в середине 50-х годов некоторые руководители кимбангистского движения продолжали настаивать на таком способе избавления от чужеземцев [663, с. 401],.
Кимбангисты призывали соотечественников не работать на европейцев,, не занимать административные должности, не платить налоги, не выращивать экспортные культуры, не соглашаться на обучение детей в миссионерских школах, не лечиться у белых врачей, не носить европейскую одежду. Они организовывали манифестации, в ходе которых сотни участников, нередко возбуждаемых слухами об отъезде европейцев, шествовали по деревням с пением религиозных гимнов и требовали признать их «черную церковь» [486, с. 20].
Непосредственно с агитацией кимбангистов были связаны
171


происходившие в первой половине 20-х годов в различных частях страны и особенно в Нижнем Конго забастовки железнодорожников, конторских служащих и служащих торговых фирм, рабочих маслоделен, цементных заводов, предприятий по обжигу извести (506, с. 46—47}. В последующие 20 лет кимбанги- сты столь же активно участвовали в антиколониальных выступлениях крестьянства, горожан, рабочих компаундов, нередко сами выступали инициаторами и руководителями прямого неповиновения властям [546, с. 66—67; 173, 1964, № 7, с. 50; 558, с. 8; 533, с. 109).
Колонизаторы пытались сломить руководителей и активистов движения, направляя их солдатами в «Форс пюблик», на принудительные работы, на пожизненную ссылку в отдаленные районы страны (только в 1921 г. было сослано 37 тыс. кимбан- гистов; даже в 1957 г. в тюрьмах колонии продолжали содержаться участники кимбангистското движения) [102, 1931, с. 90; 366, с. 52; 663, с. 396, 400). Однако влияние кимбангизма ширилось, ссыльные создавали ячейки, вербовали сторонников из местных жителей, пытались поддерживать связи с соплеменниками [263, 1958, № 6, с. 595—611). Распространителями кимбанги- стских лозунгов подчас выступали матросы речного флота [102, 1921, с. 117).
Различные течения кимбангизма (движения нзамби ва ма- лембе, нгунзистов и пророка Нтваланги в Нижнем Конго и другие — всего более десяти) возникли во многих районах [102, 1931, с. 7, 106; 609, с. 81; 546, с. 67; 606, с. 11 — 13). Уже в 20-е годы кимбангизм вышел за пределы бельгийской колонии, распространился в правобережном Конго, Анголе. По некоторым данным, кимбангисты установили контакты со сторонниками пророков Элиз в Нигерии и Малахии в Уганде, с деятелями паннегритянского движения в США и Европе [263, 1958, № 6, с. 567; 454, с. 26].
В начале 20-х годов' в Бельгийском Конго, как и в ряде сопредельных стран, возникла секта китавала (арабо-суахилий- ское слово — «получать власть, править»), отделившаяся от американской секты «Свидетели Иеговы». В Африке, в частности в Конго, эта секта освободилась от присущих иеговизму реакционных черт, наполнилась антиколониальным содержанием. Главари иеговистов отреклись от нее, стали публично осуждать методы и антиколониальную направленность китавалы [134, 26.VII.1956). Особенно энергично с протестами против «эксцессов» китавалы выступали руководители «Сторожевой башни» в Брюсселе [486, с. 25].
Члены китавалы выдвинули лозунги «Африка должна принадлежать только африканцам!», «Равноправие рас, равная оплата за равный труд!», призывали население бороться против европейцев, разрушить существующий общественный порядок [239, 1956, № 2—3, с. 258; 95, т. II, с. 20—21]. В межвоенный пе¬
172


риод и в годы второй мировой войны члены китавалы принимали участие в восстаниях местного населения в Элизабетвиле, Жадовиле, Маноно, Саканиа, Лубуди и других городах. За участие в восстании бакуму, разразившегося в 1944 г. в районе Стэнливиля, были казнены два руководителя китавалистов, Му- ломози и Аллилуйя [145, т. XXIII, с. 1037; 533, с. 111]. Участники этих восстаний использовали против отрядов «Форс пюблик» взрывчатые вещества, похищенные рабочими на горных разработках [181, 1948, № 113, с. 17; 164, 21.VIII.1950; 182, 1954, № 4, с. 13—16].
Опорой китавалы были рабочие горнорудных предприятий Катанги, Касаи, Киву. В их среде социально-политическая активность преобладала над толкованием религиозно-мистических догматов. Возвращаясь по окончании срока контрактов в свои деревни, рабочие создавали ячейки секты в сельских районах Экваториальной и Восточной провинций.
Меры властей по борьбе с китавалой оказывались столь же неэффективными, как и попытки уничтожить кимбангизм. Гонения на китавалистов лишь вовлекали в их ряды новых сторонников и содействовали активизации антиколониальной деятельности китавалы. Ячейки китавалы возникали повсюду, распространялись, по оценкам очевидцев, «с быстротой эпидемического заболевания» [199, 1959, № 17; 146, XVIII, т. 1, с. 201].
Помимо кимбангизма и китавалы существовало множество других антиколониальных тайных обществ, религиозно-политических движений и сект (по подсчетам английского африканиста Д. Б. Баррета,— свыше 500 [607, с. 74]).
В Касаи широкую известность получила секта эпикилипики- ли, приверженцы которой участвовали в нескольких восстаниях [95, т. 1, с. 47; 601, с. 176]. В Санкуру в 1919—1921 гг. активные антиколониальные выступления населения вызывала деятельность секты тонга-тонга (102, 1919, с. 10; 1921, с. 7]. В провинциях Леопольдвиль и Касаи действовали лукуеи, мувунгу, мпе- ве и другие секты (102, 1938, с. 8]. Сторонниками секты мувунгу (мвунгу — пастух) были главным образом скотоводы баяка. Руководители секты призывали не работать на европейцев, готовиться ко дню воскрешения предков и изгнания белых, сулили всем в этот день благоденствие и процветание [263, XII, № 6, с. 603—605]. Секта мпеве («дух», «привидение»), возникшая на базе тайного общества лупамбула, призывала население бороться против «враждебных сил», т. е. против колонизаторов и сотрудничающих с ними африканцев (693, с. 187; 95, т. 1, с. 48—49; 153, 1970, № 3, с. 390].
В первой половине 30-х годов в провинциях Леопольдвиль и Касаи действовала секта «говорящей змеи» (другое название — «человек-змея»), руководители которой призывали уклоняться от выполнения предписаний властей, преследовать белых, готовиться к восстанию [102, 1932, с. 7, 105, 1933, с. 130; 95, т. 1.
173


с. 47]. На Нижнем Конго в. 30—40-е годы вели пропаганду связанные с кимбангизмом секты тонзи (от слова «капля», как символ крещения) и «миссия черных», а также бавулузи («спаситель») [102, 1931, с. 103, 1932, с. 104; 405, с. 300}. Члены секты тонзи в ожидании гибели в огне всех белых и наступления вечной жизни отказывались посылать детей в школы, лечиться у белых врачей, исполнять какие бы то ни было распоряжения администрации [405, с. 300; 348, с. 606—607; 701, с. 207].
Сектой «миссия черных» руководил воспитанник баптистов Симон Мпади. В конце 30-х годов он объявил себя пророком, в годы второй мировой войны предсказывал, что африканцы, воспользовавшись поражением Бельгии и Франции, прогонят европейцев и с помощью «генерал-губернатора американских негров» создадут собственное государство. В годы тюремного заключения Мпади (1946—4960) главой секты считался пророк Филипп Куфину [405, с. 299; 483, с. 259—260; 486, с. 21].
В северо-восточных районах Конго в начале 20-х годов, а затем в первой половине 30-х годов активизировала свою деятельность секта «людей-леопардов». Она выступила против принудительных сельскохозяйственных культур и организовала террористические акты против африканцев, служивших в администрации и частных фирмах [102, 1921, с. 158, 1932, с. 8; 546,
с. 53—54; 376, с. 327].
Среди рабочих золотоносных приисков района Ватса (Восточная провинция) во второй половине 30-х годов действовала секта мангбуалу (102, 1938, с. 11]. В северных районах страны сторонники кимбангизма и китавалы, объединившись в движение кудима уа кулинга, добивались равноправия всех людей [546, с. 67]. В северной и центральной частях Катанги секты ки- бангиза, уканга, тамбве и другие призывали население возродить в своей повседневной жизни обычаи предков, выразив тем самым протест против колонизаторов [102, 1934, с. 9; 1935, с. 8; 1936, с. 8; 1938, с. 10].
В годы второй мировой войны произошел разрыв прямых связей между метрополией и колонией вследствие оккупации Бельгии гитлеровцами, в Африке активизировались Соединенные Штаты, значительно ослабли позиции колониальной администрации. Все это содействовало укреплению в массах давнишней веры в близящееся крушение бельгийских колониальных порядков.
В Конго продолжали активно действовать прежние религиозные секты, появлялись новые. В начале 40-х годов в Катанге возникла и тут же была запрещена властями секта пунга [95,
т. 1, с. 31]. Некоторые авторы высказывали мнение о том, что в годы войны наметилась тенденция к совместным выступлениям приверженцев различных сект и движений (см., например, [484, с. 23]). С активизацией сект связывались такие крупные проявления протеста, как волнения в Киву, бунт лулвабурского гар¬
174


низона «Форс Люблин», забастовки рабочих в Леопольдвиле и Катанге.
Движение в Киву в феврале — мае 1944 г. охватило ряд районов.. Один из местных вождей, объявив себя Христом, призвал прекратить все работы и восстать против белых. После того как 74 участника движения были приговорены к смерти, власти смогли усмирить бунтовавшее более трех месяцев население [486, с. 23; 123, с. 43].
Религиозно-политические движения и секты стали переходным этапом от «региональных» форм политической активности к общенациональным. Сектантский национализм преодолевал не только этнические, но и государственные границы. В начале 50-х годов в ряде районов объявилось значительное количество сторонников кенийского движения «May May». Конголезец Себастьян Капонго значился в делах полиции как «создатель, покровитель и верховный жрец секты, именуемой им самим „Мау Мау“» [619, с. 568). Об этом же свидетельствует описанная выше деятельность кимбангистов, китавалистов и членов ряда других сект и движений.
В начале 40-х годов выросла активность местного пролетариата. В течение 1941 г. забастовочное движение охватило оба промышленных района страны — Нижнее Конго и Катангу. Особенно упорной оказалась забастовка рабочих «Юньон миньер» в Катанге. При подавлении этой «революционной и насильственной», по определению властей, забастовки было убито 60 и ранено несколько сот рабочих [658, с. 87). О значении забастовок свидетельствует тот факт, что 12 лет спустя одна из местных газет писала о рабочих, погибших в 1941 г.: «Ваша жертва не напрасна. Ваши имена навсегда останутся символом борьбы за •счастье и свободу Конго» ([ 164, 13.XI.1953]. В 1944 г. волнения среди рабочих охватили города Маноно, Колвези, Мванза, Камина, Сампве и другие промышленные центры Катанги [102, 1945—1946, с. 11].
В годы войны экспедиционный корпус «Форс пюблик» — 18 тыс. солдат и 4 тыс. носильщиков — в течение нескольких месяцев находился за пределами страны: в Северной Африке, на Среднем Востоке, в Бирме. Конголезские солдаты принимали участие в военных действиях на территории Эфиопии [483, с. 186]. Прямых сведений о воздействии вернувшихся из-за границы солдат на умонастроения армии и гражданского населения нет. Однако рост недовольства в «Форс пюблик» имел место.
Полнее всего он отразился в бунте, охватившем в феврале 1944 г. гарнизон г. Лулвабур. 20 февраля взбунтовался 14-й батальон, превратившийся, по свидетельству очевидцев, в непод- чиняющуюся приказам вооруженную толпу. Восставших поддержала часть населения окрестностей Лулвабура. Через два дня группа солдат попыталась покинуть район расположения батальона, чтобы направиться в Конголо и поднять мятеж в
175


тамошнем военном лагере, однако была остановлена патрульными подразделениями.
Сведения о событиях в Лулвабуре вскоре достигли Элиза- бетвиля и Камины, вызвали там массовое дезертирство из «Форс пюблик», а в Жадовиле даже организованное передвижение солдат в направлении к Лулвабуру. Как и гражданское население, солдаты не ограничились выдвижением требований материального характера: они воспротивились произволу, чинимому в армии офицерами-европейцами.
Власти и командование «Форс пюблик» приняли срочные меры к тому, чтобы с помощью неприсоединившихся к бунту подразделений блокировать район расположения 14-го батальона, воспрепятствовать контактам восставших с другими лагерями и гражданским населением. Вскоре бунт был подавлен [169, 1947, № 21, с. 26—31, 51; 658, с. 76; 102, 1939—1944, с. 10].
Антиколониальная борьба в 20—30-е годы и в годы второй мировой войны носила по преимуществу стихийный характер. В стране еще не сложились общественные силы, способные возглавить антиимпериалистическую борьбу масс. Но в этот период вызревали предпосылки более организованного движения, развернувшегося во второй половине 40-х и особенно в 50-е годы.
Национально-освободительное движение в послевоенный период (1945—1958)
Разгром фашизма во второй мировой войне, образование мирового социалистического содружества ознаменовали начало нового этапа борьбы угнетенных народов, завершившегося крушением колониальной системы. Силам империализма и колониализма противостоял отныне постоянно крепнущий фронт мирового социализма, рабочего движения и национально-освободительного движения. Условия, в которых протекала антиколониальная борьба в целом и Бельгийского Конго в частности, коренным образом изменились.
Бельгийский империализм приложил немало усилий к тому, чтобы воспрепятствовать контактам населения колонии с внешним миром. Конголезцам было практически запрещено выезжать за пределы страны (лишь в конце 50-х годов состоялся организованный властями выезд 5 делегаций, в составе которых 43 конголезца посетили ряд стран Африки и Европы) [483, с. 187]. Чтение и хранение прогрессивной литературы каралось тюремным заключением, пресекались попытки деятельности каких бы то ни было политических партий метрополии.
Однако отгородить страну от внешнего мира было невыполнимой задачей. Как ни далеко было Бельгийское Конго от театра основных боевых действий второй мировой войны, здесь уз¬
176


нали и высоко оценили решающий вклад СССР в разгром гитлеризма. В мае 1945 г. газета «Ленинградская правда» поместила телеграмму, поступившую в адрес советского посольства в Лондоне из Элизабетвиля. Члены существовавшего в этом городе общества медицинской помощи России писали: «Слава, благодарность и восхищение храбрым солдатам Красной Армии и мужественному советскому народу за славную победу над нацистскими захватчиками, достигнутую в интересах безопасности мировой цивилизации и человечества» [368, с. 730],.
В 40—50-е годы религиозные формы борьбы отошли на второй план, оставаясь средствами протеста населения главным образом периферийных, отсталых районов. Действовали старые секты, возникали новые (мункукуси в Нижнем Конго, энгомба в Экваториальной провинции и др.), некоторые из них служили связующим звеном между старыми (например, бена нзамба ва малемба в Катанге — между кимбангизмом и китавалой) [102, 1951, с. 77; 1952, с. 79; 1956, с. 73—74}. Руководители сект отказывались от наиболее активных массовых выступлений, ограничивались религиозно-обрядовой деятельностью, распространением листовок, петиций и т. п.
Центр освободительного движения окончательно переместился из деревни в город.
В Нижнем Конго забастовочное движение достигло высокого накала в ноябре — декабре 1945 г., когда забастовка докеров парализовала крупнейший морской порт Матади. К докерам присоединились крестьяне окрестных деревень. Город и порт перешли в руки восставших, портовые склады были сожжены, выведена из строя сеть электроснабжения, пущен под откос же- левнодорожный состав. Против рабочих выступили вооруженные пулеметами войска, несколько сот человек было убито или получило тяжелые ранения, многих сослали в отдаленные районы [375, с. 214; 164, 12.11.1954; 486, с. 19; 704, с 185; 107, с. 209],
Одновременно с докерами Матади бастовали рабочие Леопольдвиля; позднее движение перекинулось в другие районы, в частности на золотые прииски Восточной провинции и Киву, предприятия Катанги, в города Экваториальной провинции, речные порты северной части страны [102, 1945—1946, с. 11; 1947, с. 80; 1948, с. 21—22). «Жестокие, но необходимые репрессии, анархические забастовки в Верхней Катанге в 1941— 1942 гг., в Матади в 1945 г. запали в сознание туземцев, которые узнали об этих событиях»,— отмечалось в одном из печатных изданий «Форс пюблик» [147, с. 25]. В начале 50-х годов забастовки и мирные демонстрации рабочих вновь охватили Леопольдвиль, Жадовиль и другие промышленные центры [102, 1950, с. 58; 1951, с. 79; 1953, с. 76; 164, 28.VII1.1953}.
В крупных городах забастовки приобретали особенно упорный характер, несмотря на этническую разобщенность рабочих [546, с. 68J. Напряженной была обстановка в компаундах отдель¬
12 Зак. 355
177


ных предприятий: в официальных документах ее сравнивали с обстановкой военных поселений [494, с. 162].
Чаше всего особенно в первые послевоенные годы рабочие выдвигали экономические требования. «Мы требуем установления для всех достаточной заработной платы,— говорилось в журнале „Наше право** в ноябре 1946 г.— Рабочий должен зарабатывать на еду, одежду, жилье. Нельзя забывать об элементарном правиле: он должен иметь возможность жить на свою заработную плату» (цит. по [642, с. 95]). В первой половине 50-х годов требование «достаточной заработной платы» сменилось требованиями равной оплаты за равный труд [200, 1957, № 7, с. 20; 134, 18.Х.1956, с. 1, 5]. Постоянно выдвигались требования улучшить жилищные условия и условия труда, ввести семейные пособия, оплачиваемые отпуска (359, с. 259—261].
Рабочие добивались также права на создание профсоюзов. Первые профсоюзы появились нелегально в Леопольдвиле в. начале 1946 г. Весной того же года власти сочли за благо легализовать их деятельность. В декрете 17 марта 1946 г. указывалось, что «эволюция населения Конго, особенно туземной рабочей силы, вызывает необходимость изменения и нашей (колониальной.— Авт.) политики... претерпели изменения умонастроения, подготовка, весь образ жизни туземцев... от 10 до 15% туземцев порвали со своей традиционной средой и имеют непосредственное отношение к проблемам труда, обучения, найма... уже имели место значительные забастовки, и они неизбежно будут происходить в будущем. Поэтому правительство не может оставаться пассивным и должно установить опеку над рабочими» (16, 1948, с. 971). Всю деятельность профсоюзов власти поставили под контроль: они выдавали разрешение на их создание, ежегодно проверяли состав организаций, направляли своих представителей на профсоюзные собрания. Профсоюзам запрещалось заниматься политикой, принимать в свои ряды «неблагонадежных» или лиц, не работающих на данном предприятии, в данной отрасли (16, 1948, с. 972; 494, с. 64; 172, 1965, № 4, с. 60].
В 50-е годы появились секции профобъединений метрополии, лидеры которых хотя и высказывались за либерализацию профсоюзного законодательства, но считали недопустимым предоставлять африканцам многие права, в частности доверять им руководящие посты [204, 2—3.1 Г1.1957; 366, с. 202]. Африканцам удалось возглавить лишь один профсоюз — Ассоциацию туземного персонала колонии (АТПК), превратившуюся в центр антиколониальной деятельности. Руководителями АТПК и ее секций' были П. Лумумба, Ж. Илео, А. Кашамура, С. Адула и многие другие известные впоследствии лидеры политических партий Бельгийского Конго.
Через профсоюзных лидеров Бельгии контроль над местными профсоюзами колонии установили Международная конфедерация свободных профсоюзов (MKCIT) и Международная кон¬
178


федерация христианских профсоюзов (МКХП). Рабочие бойкотировали эти профсоюзы, не без основания считая их придатком администрации и аппарата монополий. В результате страна с очень высоким для Тропической Африки процентом лиц наемного труда имела самую низкую на континенте степень охвата рабочих профсоюзами: в 1950 г. в 40 организациях насчитывалось не более 5 тьгс. членов f494, с. 67].
Несмотря на противодействие властей, многие профсоюзные лидеры включились в политическую жизнь страны, профсоюзная пресса выдвигала требования как экономического (повышение заработной платы, принятие демократического трудового законодательства, снижение налогов, улучшение условий труда и быта, выплата пособий по безработице и т. п.), так и политического характера (введение принципов городского самоуправления, участие африканцев в работе правительственных органов, прекращение репрессий и преследований за политическую деятельность) [198, 1957, № 6, с. 23; 483, с. 176—177].
Многолетняя борьба за расширение прав профсоюзов привела к принятию в 1957 г. нового закона: население получило возможность создавать смешанные профсоюзные организации, был облегчен доступ в профсоюзы, введено, хотя и ограниченное, право на забастовку [633, 1959, № 3, с. 237—239; 358, с. 73—76].
Послевоенный период отмечен также постоянным возрастанием политической активности других социальных прослоек местного общества — чиновничества и предпринимателей. Еще в марте 1944 г. группа торговцев и административных служащих Лулвабура подала властям «памятную записку», в которой, обратившись со словами благодарности к Бельгии за ее цивилизаторскую деятельность в Африке, просила признать наличие в колонии «нового социального класса». Последний надлежало поставить в особое (по сравнению с «необразованным» населением) положение, в частности снабжать его дополнительной информацией о событиях в стране, улучшить жилищные условия, выделить особые места в общественном транспорте [483, с. 171].
Летом 1947 г. с меморандумом к властям обратилась группа жителей Леопольдвиля, потребовав повысить заработную плату, улучшить условия труда и жизни населения, а состоятельных африканцев признать посредниками в отношениях между правительством и массами [483, с. 172—173]. В дальнейшем круг требований расширился: представители состоятельной прослойки и так называемые образованные граждане (лица со школьными аттестатами), в равной мере лишенные, по определению властей, «чувства социального долга по отношению к массе туземцев», стали добиваться для себя особого статуса, права селиться в обособленных городских кварталах, обучать детей в специальных школах и т. п. [102, 1947, с. 18; 483, с. 176—177]. «Образованные граждане» Элизабетвиля выступили даже против равноправия жителей колонии [213, 18.VII.1959, с. 5].
12*
179


В активизации состоятельных слоев конголезского общества власти увидели прежде всего результат воздействия иностранной пропаганды, имеющей целью спровоцировать беспорядки [102, 1947, с. 18]. Пытаясь укрепить свое влияние, бельгийцы пошли на создание кружков «образованных граждан». Первые такие кружки возникли в Конго по инициативе церковных деятелей еще в межвоенный период и объединяли выпускников миссионерских школ [678, с. 413; 512, с. 62]. В 1946 г. насчитывалось 113 кружков с 5,6 тыс. членов, в 1954 г.—170 с 9 тыс. членов [678, с. 391; 99, с. 420].
Наибольшей известностью пользовались Союз социальных интересов конголезцев (ССИК), возникший в 1945 г., и созданный шесть лет спустя кружок «Африканское сознание» (АС). В СОИ К начинали свою деятельность Ж. Касавубу, Т. Канза, Ж. Боликанго, а руководителем АС на протяжении многих лет оставался Ж. Илео. Члены кружков изучали проблемы развития страны, возможности уничтожения расовой дискриминации, улучшения условий жизни африканцев. Некоторые кружки имели печатные органы.
Другим типом организации стали культурные ассоциации, создававшиеся в городах на этнической основе. Ассоциации оказывали материальную помощь своим членам, устраивали на работу переселяющихся в город лиц данной этнической группы, содействовали преуспевшим соплеменникам в приобретении жилых домов и земельных участков, организовывали курсы по изучению истории, культуры, обычаев своего народа. Культурные ассоциации сложились у большинства народностей Конго: в 1954 г. только в Леопольдвиле действовали 46, а через два года— 88 ассоциаций. Самыми значительными были ассоциации баконго, лулуа, бангала, монго, басонге [678, с. 391; 213, 11.VII.1959, с. 3].
Созданная в 1950 г. Ассоциация (или Альянс) баконго по унификации, сохранению и распространению языка конго («Абако») сумела подчинить своему влиянию три десятка других культурно-просветительных организаций, существовавших к тому времени у баконго. Вначале лидеры «Абакс^ (Э. Нзеза- Ланду, Ж- Касавубу и др.) испытывали влияние католической церкви, позднее сблизились с кимбангистами. Печатным органом ассоциации, насчитывавшей в 1955 г. 200 членов, был журнал «Конго дна Нгунга» [678, с. 412; 512, с. 68—69; 518, с. 185}.
Большим влиянием пользовалась возникшая в 1953 г. ассоциация «Братья лулуа», объединявшая около 1 тыс. членов и издававшая популярный ежемесячник «Франшиз» [436, с. 177; 549, с. 10; 472, с. 581—582].
Кружки «образованных граждан» имели надэтнический характер. Многие руководители будущих общенациональных партий начинали в них свою деятельность. В то же время культурные ассоциации в значительной мере оправдали надежды, воз-
180


латавшиеся на них колонизаторами: они пропагандировали трибализм как «прогрессивное, заслуживающее одобрения явление» (178, 1 .V. 1959, с. 6} и послужили основой создания этноре- гиональных политических партий.
Деятельность кружков и ассоциаций регламентировалась ордонансами 1926, 1937 и 1941 гг., предоставившими местному населению возможность объединяться в организации, «соответствующие уровню его развития... не создающие угрозу общественному порядку... и действующие под постоянным надзором администрации» [16, 1948, с. 822). Согласно внесенным в их уставы статьям, они должны были содействовать установлению хороших отношений между европейцами и африканцами, не выходить за рамки культурно-просветительной работы (см., например, [143, 1957, № 7—9, с. 4; 197, 1.XI.1957, с. 7; 139, 1957, № 1, с. 5; 193, 15.V.1958, с. 5; 247, 1957, № 7, с. 3]).
В конце 40-х — начале 50-х годов конголезское общество находилось в состоянии политического брожения: о Конго стали писать как о стране, нуждающейся в политике больше, чем в хлебе (488, с. 31]. «Никогда прежде страна не была столь охвачена презрением и недоверием к властям» (-цит. по [134, 8.III.1956}),— отмечал хорошо осведомленный бельгийский священник Ж. ван Винг в изданной им в 1951 г. книге «Конго, сбившееся с пути». Антиколониальное движение уже в те годы было столь широким, что, по замечанию П. Демюнтера, одно только перечисление актов протеста превращается в новую редакцию истории Конго (483, с. 169].
Критике подвергались едва ли не все аспекты жизни страны и деятельности администрации. Одним из них был этнический вопрос. Многие конголезцы отдавали себе отчет в том, что налаживание «далеких пока от совершенства межэтнических отношений очень важно для будущего страны» (170, 1959, № 8, с. 90]. Вместе с тем национальное единство представлялось им не более как союзом обособленных этнических общностей; считалось, что для достижения союза достаточно убедить массы в принадлежности к единой нации [178, 15.1.1960, с. 5]. Политика колонизаторов, усугублявшая и без того немалые трудности, которые проистекали из пестрого этнического состава страны, вызывала недовольство африканцев. «Разделение и стравливание народов, исповедующих разные религии,— это происки врагов Африки, направленные на разрушение Конго» [134, 28.11.1957].
Конголезцы критиковали администрацию за нехватку школ, за плохую организацию учебного процесса [140, 1957, № 3, с. 7; 170, 1957, № 12, с. 128]. Появились антиклерикальные памфлеты, осуждавшие католическую церковь как пособницу колонизаторов, которая воспитывала африканцев в духе покорности [102, 1957, с. 39; 693, с. 8]. Участились требования реформ; собрания, на которых обсуждалось бесправное положение африканцев., принимали, по свидетельству очевидцев, «характер драма¬
181


тической напряженности» [697, с. 1108—1109}. В I960 г. власти запретили издание одной из местных газет Катанги за публикацию «подрывных материалов», содержавших, в частности, требования пересмотреть колониальную хартию 1908 г. [164, 9,VII. 1950].
Глубокое недовольство вызывала проблема межрасовых отношений. «Мы очень сожалеем,— писал известный журналист Т. Канза,— что, по мнению многих представителей колониальных кругов, конголезцы... не заслуживают называться людьми» [650, с. 21]. Все решительнее африканцы отстаивали идею равноправия с европейцами, как политического, так и социально-экономического: «нищий и голый не станет свободным» [198, 1957, № 3, с. 10]. «Конго не может избежать естественных законов развития.... и в конце концов его жители должны будут получить политические права» ,[578, с. 41],— писал в те годы П. Лу- мумба. Обращение к любому аспекту социальной жизни, свидетельствовал один из профсоюзных деятелей, «возбуждало в населении стремление к независимости» [490, с. 1—2].
В библиотеках особым спросом стали пользоваться книги о борьбе колониальных народов за независимость. Конголезцы живо интересовались развитием освободительного движения в Азии и Африке, приветствовали предоставление автономии Золотому Берегу (1951), вооруженную борьбу кенийцев и алжирцев, начавшуюся соответственно в 1952 и 1954 гг. Возрос интерес к издаваемой в Европе литературе, различным прогрессивным идеям. «Если принципами социализма являются равенство рас, защита слабого против сильного, социальная справедливость, то африканцы в Конго встретят его с распростертыми объятиями» [227, 5.VI.1956],— писали члены одного из кружков «образованных граждан».
Свидетельством пробуждения самосознания стало развитие в этот период литературы и театра. На рубеже 40—50-х годов несколько конголезцев создали в Леопольдвиле группу «Молодое Конго», поставив перед собой цель собирать и публиковать произведения устного народного творчества.
Конечно, литература оставалась недоступной широким слоям населения, в массе своей неграмотного, и все же она сыграла существенную роль в становлении антиколониального общественного мнения. Темы национально-освободительной борьбы звучали в творчестве поэтов П. Кабонго, Ф. Чикайи. Гражданственность и демократизм конголезской литературы нашли выражение в глубоком интересе к жизни простых людей.
Самым доступным народу видом искусства были скетчи, написанные самими африканцами. Многие драматурги, в том числе известный актер и режиссер А. Монжита, писали и ставили пьесы на местных языках. В 1956 г. для «сохранения и пропаганды фольклора и конголезских традиций» была создана народная театральная труппа «Лифоко», дававшая спектакли под.
182


открытым небом. В 50-е годы возникло несколько крупных танцевальных ансамблей. Как правило, участниками их были представители многих этнических групп. Исполнялись танцы разных народов страны. Наибольшей известностью пользовалась столичная танцевальная труппа «Чангу йету».
Особое место в культурной жизни занимала публицистика. Во второй половине 50-х годов появилось значительное количество местных периодических изданий: если в конце 30-х годов их было не более 30, то в указанный период — более 200. Издавались они типографским или ротапринтным способами, тиражами от 50 до 2 тыс. экземпляров и более.
Все сколько-нибудь значительные организации стремились обзавестись собственным печатным органом. Наиболее популярными стали газеты «Эндепанданс» и «Ухуру» (издавались партией Национальное движение Конто, основанной П. Лумумбой в 1958 г.), еженедельники партии «Абако» «Нотр Конго» и «Эко дю Ба-Конго», орган Партии африканской солидарности газета «Солидаритэ африкэн» и орган Центра африканской перегруппировки (ЦАП) газета «Верите». Приобрел известность издававшийся партией М. Чомбе журнал «Конакат». Появились и «беспартийные» журналы (особенно многочисленные на периферии), редакторами которых выступали представители состоятельной прослойки — интеллигенции, предпринимателей, чиновничества (еженедельник «Мон пэи», ежемесячники «Лолака ла Бута», «Нсанго йя Мфими» и др ).
Вы-пуск и распространение африканских периодических изданий регламентировались декретами 1922 и 1944 гг., призванными пресекать любую пропаганду, направленную на «подстрекательство туземного населения против колониальных властей и белого населения». В декрете 1944 г. указывалось, что «генерал-губернатор или от его имени вице-генерал-губернатор могли в любой момент приостановить действие разрешения (на выпуск периодического издания.— Авт.) на определенное время или отменить его вовсе» (16, 1948, с. 676]. Многие из этих изданий за критику администрации подвергались гонениям, оказывались под запретом [198, 1957, № 8, с. 11; 262, 13.XII.1958, с. 1185].
В антиколониальном движении все более четко обозначались два течения: радикальное и умеренное. Широкие слои населения вели борьбу за независимость, а состоятельная верхушка предпочитала постепенные реформы, выступала за постепенную ликвидацию колониальной зависимости. В конголезской прессе тех лет встречаются критические заявления по адресу местных буржуа и их политических лидеров. Народ «неодобрительно наблюдает за вашими мелочными комбинациями», он осуждает владельцев «удостоверений гражданского достоинства» (уравнивающих этих лиц в правах с европейцами), поскольку такого рода удостоверения «то карману состоятельным людям и недоступны беднякам» [192, 1957, № 5, с. 12; 197, 1 .VII. 1957, с. 4].
183


Своеобразным перечнем недостатков «образованных граждан» стали многочисленные обращения к ним в прессе с призывом «презреть личную выгоду», «быть достойными своего высокого положения», «устанавливать сердечные отношения с массами», «не гнушаться людей земледельческого труда» (170, 1957, № 7, с. 72; 193, 15.1.1958, с. 10; 216, 1957, № 6, с. 14].
Именно «образованные граждане» (особенно прослойка служащих) задавали тон в кружках и ассоциациях, составляя численно доминирующую (до 70%) группу членов руководящих комитетов этих организаций [446, с. 45—46}. Не учитывать антиколониальные настроения они не могли. В середине 50-х годов, когда, по словам ван Винга, «в Конго возникло широкое психологическое отрицание колониализма» [134, 8.III.1956], кружки и ассоциации окончательно приобщились к политической деятельности. «Абако» в 1954 г. выдвинула своих кандидатов в административные органы африканских кварталов Леопольдвиля. Активное участие «Братьев лулуа» в общественной жизни страны навлекло на нее гонения властей как на организацию «пагубного характера» [102, 1954, с. 70; 216, 1957, № 7, с. 23].
В июне 1956 г. в журнале кружка АС был опубликован манифест, авторы которого «от лица всех мыслящих африканцев» осудили расовую дискриминацию и потребовали в течение 30 лет деколонизовать страну, отклонив при этом планы ее объединения с Бельгией: «Мы выступаем не за одно только политическое освобождение, мы требуем всесторонней эмансипации... и не хотим, чтобы под внешним покровом политической независимости скрывались средства нашего угнетения и эксплуатации». Члены АС настаивали на сохранении единства страны, создании одной общенациональной партии («можно объединить чаяния всех людей в одну программу»), проведении выборов в органы государственной власти, что, как полагали авторы манифеста, даст колонии независимость [79, с. 3—4; 81, т. I, с. 18].
Некоторые положения манифеста АС перекликались с так называемым Тридцатилетним планом политического освобождения Бельгийской Африки, разработанным в 1956 г. юристом ван Билсеном. Тем не менее, по словам одного из руководителей кружка АС, манифест был написан редколлегией журнала, «чтобы ясно выразить точку зрения конголезцев на будущее страны», и содержал «только наши мысли» (цит. по{642, с. 324]).
Манифест АС стал первым легальным документом, поставившим вопрос о независимости. Вслед за этим кружком программные заявления начали публиковать другие организации. В а-вгусте 1956 г. увидел свет документ «Абако» «Ответ друзьям из ,,Африканского сознания'*». «Абако» потребовала независимости без тридцатилетней отсрочки («История никогда не знала запоздалого освобождения, ибо, когда настает час, народы не ждут»), поддержала отказ от союза с Бельгией, высказалась за демократические преобразования, проведение выборов («Не
184


может быть и речи о демократии там, где нет общих выборов, где не делается даже первых шагов в этом направлении»). В национализации частных фирм авторы документа видели источник дополнительных средств, необходимых для повышения уровня жизни, и возможность уравнивания в правах предпри- нимателей-африканцев с европейцами.
Отражая трибалистские взгляды лидеров «Абако», авторы «Ответа» настаивали на федеративном типе государственного устройства и праве каждой этнической группы создавать свои политические партии, что объективно вело к раздроблению и ослаблению антиколониального движения [51, с. 38—44; 81, т. 1, с. 19—21; 518, с. 187]. Двойственность позиции лидеров «Абако» проявилась в том, что одновременно с рассчитанным на массы «Ответом» ассоциация в петиции к властям поставила вопрос об автономии страны под эгидой ООН [512, с. 79—80].
Манифест АС и «Ответ друзьям из АС» оказали большое влияние на рост политической активности. И если представители консервативных кругов выступили с критикой этих документов, призвав власти и народ крепить бельгийско-конголезское сообщество [678, с. 396, 403], то демократические круги сочли, что они «ясно и с достоинством отражают сокровенные мысли (конголезцев.— Лет.)» (102, 1956, с. 95; 158, 1957, № 7, с. 20; 160, 1958, № 9, с. 2]. Манифест АС получил поддержку в статьях, публиковавшихся даже в таких контролируемых колонизаторами органах, как «Эссор дю Конго», «Круа дю Конго», «Курье д’Африк», «Вуа дю конголе» и др.
Объектом резкой критики стал принятый в марте 1957 г. так называемый новый статут городов, сохранивший только за европейцами право занимать посты бургомистров конголезских городов. Протесты вызывали, в частности, те положения статута, в соответствии с которыми большая часть муниципальных советников из африканцев не избиралась, а назначалась, да и сами выборы проводились лишь в трех городах страны. «Нет оснований,— писал один из конголезских журналов,— чтобы администрация лишала этих людей (жителей прочих городов,— Авт.)... права свободного выбора своих руководителей» [221, 1957, № 4, с. 1].
Вскоре африканцы выступили с требованиями допустить к избирательным урнам сельских жителей, с тем чтобы местное представительство в различных административных органах не носило «чисто символического характера» (170, 1957, № 6, с. 61). «Во всякий орган власти, рассматривающий конголезские вопросы, где бы он ни функционировал — в Бельгии или в Конго,— писал в те годы П. Лумумба,— нужно приглашать конголезцев для сотрудничества в управлении страной, а не для простого выслушивания их требований» [578, с. 46].
Состоявшиеся в декабре 1957 г. выборы в муниципалитеты Леопольдвиля, Элизабетвиля и Стэнливиля принесли победу
185


кандидатам-африканцам, выступившим рупорами антиколониального движения. В Леопольдвиле они потребовали провести всеобщие выборы и предоставить стране автономию. За выдвижение подобных требований был арестован Ж. Касавубу, избранный бургомистром коммуны Дендале [252, 16.V.1958, с. 3,. 27.VI.1958, с. 10; 518, с. 186]. Бургомистры африканских коммун Элизабетвиля заявили, что население Катанги отвергает сепаратизм белых поселенцев и намерение церкви превратить Конга в теократическое государство [134, 29.V.1958].
Антиколониальная борьба народов Конго активно поддерживалась бельгийскими коммунистами. Состоявшийся в апреле 1957 г. XII съезд КПБ включил вопрос о положении в Конго в- повестку дня. Съезд заявил, что коммунисты признают за народами Конго право на независимость, и призвал трудящихся Бельгии в соответствии с принципами международного рабочего движения оказать конголезцам действенную помощь в их борьбе за лучшие условия жизни, за завоевание всех прав и демократических свобод [7, с. 77—78}. В послании съезда народам Конго и Руанда-Урунди съезд подчеркнул, что коммунисты Бельгии «еще раз выражают пожелание, чтобы освобождение народов Конго и Руанда-Урунди осуществилось мирным путем* без пролития крови конголезского и бельгийского народов» [7» с. 77—78, 173}.
В августе 1958 г. группа конголезцев во главе с П. Лумум- бой и Ж. Илео направила министру колоний письмо, в котором осудила расовую дискриминацию, потребовала провести выборы и сформировать национальное правительство [629, с. 38]. Ряд организаций высказался за ликвидацию иностранных военных баз, против включения Конго в Еврафрику [678, с. 397].
В октябре 1958 г., когда официальная Бельгия отмечала 50-летие колонии, в конголезских городах появились анонимные листовки, написанные в «мятежном и подстрекательском духе и проникнутые чувством расовой ненависти к европейцам». Их авторы призывали в день порабощения, ставший праздником колонизаторов и империалистов, «осознать свою судьбу и восторжествовать» [154, 14.1.1959; 102, 1958, с. 39]. «Думать о Конго как о десятой провинции Бельгии — утопия»,— писал в те дни журнал «Консьянс африкэн» [158, 1958, № 10, с. 1—2}.
Ширящееся антиколониальное движение в Конго все более смыкалось с освободительной борьбой всей Африки. Конголезцы были осведомлены о развитии событий в соседних странах* горячо симпатизировали их народам. Как успех собратьев воспринимались административные реформы 1956 г. во французских колониях, где население получило возможность участвовать в выборах новых органов власти. В местной печати критиковали бельгийцев, которые «менее активно, чем французы, привлекают африканцев к решению вопросов политической жизни страны» [134, 9.VI.1955].
186


«Все африканцы, где бы они мп находились, разделяют вашу радость,— говорилось в приветствии конголезцев народу Ганы по случаю провозглашения ее независимости (1957 г.— Авт.).— Вся Африка жаждет освобождения... сейчас мы встали на путь конкретных свершений. В наше время как никогда прежде африканцы осознают свою национальную принадлежность и достоинство...» [134, 4.IV.19571.
В конце 50-х годов представители Конго присутствовали на некоторых межафриканских форумах, в том числе на Первой конференции народов Африки, состоявшейся в декабре 1958 г. в Аккре. П. Лумумба был избран членом постоянного секретариата конференции. Обращаясь к ее участникам, он говорил о неразрывности борьбы за освобождение каждой африканской страны и всего континента в целом. «У нас одна забота,—подчеркнул Лумумба,— сделать Африканский континент свободным и счастливым, избавить его от страха и колониализма» [83,
с. 121.
На массовом митинге в Леопольдвиле, состоявшемся после окончания конференции, Лумумба и другие конголезцы, ездившие в Аккру, призвали соотечественников усилить борьбу за освобождение своей страны. «Независимость...— говорил Лумумба,— вовсе не следует считать подарком Бельгии. Речь идет о признании за конголезским народом права, которое он утратил». Присутствовавшие на митинге приветствовали эти слова возгласами «Мы с вами! Мы поддерживаем вас!» [83, с. 20; 81,
т. I, с. 40).
В обстановке бурно растущего недовольства появились первые политические партии. С конца 1957 до середины 1959 г. они оставались вне закона, и лишь за год до провозглашения независимости получили юридическое право на существование. Поздно возникнув, они не смогли приобрести достаточного опыта политической деятельности, выработать идеологические концепции, четко сформулировать программные цели. Складывались партии преимущественно на узкоплеменной или региональной основе. Численно преобладающим элементом в них были горожане, выходцы из мелкобуржуазной среды; по подсчетам П. Демюнтера, в 1958—1959 гг. в четырех ведущих прогрессивных партиях крестьяне составляли всего 4,3%, а рабочие — 2,1% общего числа активных членов (483, с. 230].
Из прогрессивных партий самым влиятельным стало созданное П. Лумумбой Национальное движение Конго (НДК), неизменно выступавшее за неделимость страны, «за полную ликвидацию эксплуатации и порабощения черного человека» (185, 2.Х. 1959, с. 4].
П. Лумумба вступил на поприще общественно-политической деятельности в 25-летнем возрасте на рубеже 40—50-х годов. К этому времени он уже более критически оценивал свои юношеские стихи, в которых прославлял Бельгию, «спасшую Конго от ужасов работорговли и призванную цивилизовать
187


его население». Но по-прежнему Лумумба верил в возможность честного партнерства африканцев и европейцев в строительстве «нового Конго». В середине 50-х годов он оставался приверженцем идеи бельгийско-конголезского сообщества, поддерживал предложения о европеизации колонии для обеспечения ее развития, хотя тогда, как уже отмечалось, были выдвинуты более радикальные планы будущего «бельгийской Африки». Постепенно взгляды П. Лумумбы эволюционировали, в конце 50-х годов он стал последовательным борцом за полную ликвидацию колониальных порядков [361, с. 25—26].
В написанной П. Лумумбой первой программе НДК (октябрь 1958 г.) было сказано, что партия «ненасильственными методами борется за освобождение Конто от империалистического колониализма» [55, с. 47}. Устав вменял в обязанность ее членам борьбу за единство и неделимость страны, личное участие в выполнении решений руководящих органов партии, постоянную работу над повышением своей политической зрелости, разоблачение злоупотреблений колонизаторов [569, с. 48].
В руководство партии, которую П. Лумумба считал связующим звеном между будущим национальным правительством, с одной стороны, и массами — с другой, вошли представители разных социальных слоев и этнических групп. Лидеры НДК стремились действовать в контакте с широкими массами. «В борьбе за независимость,— говорил П. Лумумба,— нужно рассчитывать не на отдельных политических деятелей, а на народ, неудовлетворенный своим положением» [81, т. III, с. 80].
Лумумба и его сторонники вели борьбу за единство и равенство народов страны, осуждали трибализм. «Конголезцы должны понимать, что будущее страны зависит от их единства и сотрудничества»,— говорилось в одном из обращений НДК к населению [134, 12.III.1959]. Несмотря на противодействие властей и местной реакции, НДК удалось распространить свое влияние на значительную часть страны. Руководители НДК пытались положить в основу внутрипартийной жизни принципы демократического централизма [185, 2.Х.1959, с. 4; 569, с. 49; 436, с. 132]. Ведущую роль в партии играли ее городские секции. Лидеры совершали агитационные поездки во внутренние районы, выступали на митингах, проходивших под лозунгами «Да здравствует независимость Конго!», «Долой трибализм!», «Долой предателей и саботажников!» [185, 30.X.1959, с. 6—7; 213, 22.VIII.1959, с. 1].
Значительно активизировалась и местная реакция. В конце 1957 г. в Катанге возникла влиятельная партия Конфедерация племенных ассоциаций Катанги («Конакат»). Она была создана группой местных предпринимателей и вождей при поддержке иностранных монополий. Программа «Конакат» (1959) предусматривала создание благоприятных условий для африканской буржуазии и иностранного капитала. Авторы программы желали превратить Катангу в «самую большую, сильную и богатую страну в Конго» и требовали децентрализации управления
188


будущим независимым государством, учета «региональных интересов соответственно их (регионов.— Авт.) ресурсам и возможностям» [156,
23.IV. 1960, с. 2].
«Конакат», особенно после слияния в начале 1958 г. с Катангским союзом (реакционной организацией европейских колонистов), выступила сторонником обособления Катанги. Лозунг «Вся власть в Катанге — катангцам!», требование создать федеративное государство из автономных и практически независимых провинций — таковы были требования лидеров «Конакат».
В дальнейшем федералистские
планы были пересмотрены и сменились программой полного отделения Катанги.
Патрис Лумумба (1925—1961)
Национально-освободительное движение
и провозглашение независимости (1959—1960)
Конец 50-х годов ознаменовался резким усилением антиколониального движения в Конго. Народные массы все шире вовлекались в борьбу за независимость. Январские события в Леопольдвиле, всколыхнувшие страну, привели в движение силы, справиться с которыми колонизаторы уже не могли.
Поводом для этих событий послужило запрещение властями митинга «Абако». Несмотря на призывы руководителей «Абако» отказаться от каких-либо актов неповиновения, жители Леопольдвиля вышли на демонстрацию с требованием провозгласить независимость. Полиция открыла огонь. В первый же день несколько десятков африканцев было убито, сотни ранено, арестовано. Вскоре власти выслали из столицы 50 тыс. человек. На подавление движения были брошены войска с баз НАТО, расположенных в Китоне и Камине, отряды парашютистов, срочно переправленные из Бельгии, и батальон «Форс пюблик» [98, с. 49—57; 200, 1959, № 695, с. 641; 234, 1971, № 369, с. 24]. Преследования, аресты и расстрелы продолжались. «Силы охраны порядка» были приведены в состояние боевой готовности по всей стране.
Поскольку репрессии не дали ожидаемых результатов и волнения не улеглись, власти прибегли к тактике обещаний. Ко¬
189


роль Бодуэн в обращении к «согражданам в Бельгии и Конго» заявил о намерении «вести Конго к независимости без пагубного промедления, но и без опрометчивой поопешности» [24, с. 10]. Вслед за обращением короля было опубликовано заявление бельгийского правительства, которое признавало за Конго право на самоопределение и обещало провести в 1959 г. выборы в местные, а в 1960 г.— в провинциальные советы. Однако бельгийские власти отказались установить дату провозглашения независимости, пока «конголезцы не будут способны взять бразды правления в свои руки» [18, с. 15].
Соглашательские партии поспешили заявить, что «новый курс свидетельствует об искреннем стремлении Бельгии вести конголезцев к эмансипации», что они «чрезмерно счастливы засвидетельствовать свое полное удовлетворение декларацией (бельгийского правительства.— Авт.)» [160, 17—18.1.1959; 58, с. 43]. Прогрессивные партии расценили заявление лишь как первый шаг на пути освобождения колонии и выразили недовольство тем, что их не привлекли к составлению новой правительственной программы. Европейские поселенцы и их организации выступили с критикой правительственной декларации за ее «либеральный» характер [200, 1959, № 688, с. 105—106; 58, с. 23].
Решающее слово в оценке «нового курса» осталось за народными массами. Обстановка продолжала накаляться. Волнения из столицы перекинулись в другие города. Политическая борьба все более сочеталась с забастовочным движением; активными участниками ее стали отходники, безработные. Особенно шаткими оказались позиции бельгийцев в сельской местности. В глубинных районах любые действия администрации отвергались без обсуждений. Угроза изоляции нависла над теми политическими деятелями, которые шли на соглашение, призывали «соблюдать дисциплину» и проявлять «уважение к властям».
Распространялись лозунги «Независимость в 1959 г.!»,
«1959 год — последний год колониализма!», «Конец 1959 г.— конец колониализма!». В случае их отклонения, было сказано в одной из листовок, страну «потрясут события, еще более опасные, чем те, что произошли в январе» [213, 4.VII.1959, с. 1, 6; 98, с. 27]. Требование немедленного освобождения можно было прочитать на установленных вдоль дорог щитах, услышать на митингах [58, с. 100—102]. Этот лозунг напугал и колонизаторов и большинство местных политических деятелей, считавших выступления трудящихся «опасными для судеб страны».
Бурный отклик крестьянства на январские события в Леопольдвиле побудил «Абако», НДК и другие прогрессивные партии искать контакты с сельским населением. Их лидеры часто выступали на крестьянских митингах, организовывали партийные ячейки в деревнях. Значительная часть крестьянства оказывала доверие прогрессивным партиям. При поддержке масс им
190


удалось в ряде районов ввести самоуправление, создать отряды по охране порядка, наладить общественное судопроизводство, работу школ, больниц [96, т. 2, с. 98; 693, с. 67; 483, с. 291}. Районы, еще вчера считавшиеся сферой влияния умеренных сил, становились оплотом прогрессивных партий (600, с. 58}.
Авторитет этих партий вырос, когда они выдвинули требование провести референдум по вопросу о независимости и выборы в парламент, начали обсуждать планы сформирования правительства в эмиграции [213, 11.VII.1959, с. 2; 600, с. 72; 693, с. 133J.
Характерной чертой политической жизни стало появление множества (до 100, по подсчетам некоторых исследователей) местных организаций, именовавших себя партиями. Складывались они, как правило, на этнорегиональной основе, оставаясь в большинстве случаев малочисленными и маловлиятельными, аморфными с точки зрения организационной структуры и пестрыми по социальному составу. Тон в них задавали представители состоятельных прослоек общества. К числу таких партий относились созданные в феврале 1959 г. Движение за национальный прогресс Конго, Демократическая партия Конго, возникшая три месяца спустя и возглавленная местными торговцами Конголезская трудовая партия.
Причина их незначительной популярности крылась, в частности, в крайней умеренности политических требований. Их лидеры считали возможным провозглашение независимости в отдаленном будущем, после того как возникнет «самостоятельная экономика». Сама независимость представлялась им простой заменой европейских руководителей африканскими. Считалось возможным слияние независимого Конго с Бельгией в единое государство.
Лидеры этих пробуржуазных партий особенно настаивали на предоставлении кредитов предпринимателям-афр'иканцам, допуска их В' ведущие отрасли сельскохозяйственного и отчасти промышленного производства, считали подобные меры лучшим способом ликвидации расовой дискриминации. Весьма желательным было, по их мнению, отстранение масс от управления страной, а на данном этапе — формирование делегаций по социально-классовому принципу для переговоров с колониальной администрацией [134, 16.IV.1959; 81, т. III, с. 10—12, 49, 138— 139; 157, 1967, № 19, с. 439; 600, с. 72—73}.
Особую политическую силу составляли так называемые сельские партии, созданные вождями, их поддерживали колонисты и колониальная администрация. Требование независимости в программах таких партий, как Национальное движение в защиту сельской местности (Катанга), Сельский прогрессивный союз (Киву), Союз прогрессивных крестьян и сельских жителей (Восточное Касаи), подменялось требованием ограниченной автономии; отвергались необходимость создания выборных орга-
191


нов управлении и право городских организаций «представлять все население», подчеркивались прерогативы вождей. «Мы не понимаем, зачем опешить с провозглашением независимости; мы торжественно заявляем, что хотим независимости, но не сегодня» |о64, с. 316],— говорил в июне 1959 г. верховный вождь лун- да, лидер партии Сельский союз. Представляя 90% населения страны и принимая во внимание отсутствие конголезской нации, отмечалось в «декларации» одной из таких партий, «мы хотим получить бельгийское гражданство... а наши интересы и интересы народа едины» [258, 15.VIII.1959, с. 1).
Такой же характер имела и экономическая программа сельских партий: реализация разработанного колонизаторами второго десятилетнего плана (1960—1970), поддержка сельских предпринимателей и т. п. |[58 с. 29; 564, с. 316; 154, 7.VIII.1959; 600, с. 58; 81, т. III, с. 25].
Наиболее реакционной политической силой выступили европейские поселенцы. Созданные ими по региональному принципу организации (Катангский союз, Партия внедрения демократии в Итури, Конголезская экономическая и аграрная партия и др.) возражали против выборности государственных органов, вынашивали планы раздробления страны, установления расистско- диктаторских режимов наподобие южноафриканского. «Европейцы знают, что всеобщее избирательное право в этой стране,— говорилось в одном из воззваний колонистов Киву,— означает лишение белых жителей всех прав, их унижение, изгнание, уничтожение, разрушение их многолетней работы...» [58, с. 29]. Организации колонистов не только обрушивались на прогрессивные силы, но и критиковали колониальные власти за проявление «слабости» в отношении «местных смутьянов», за «недостаточную защиту» европейского населения и т. п.
За сплочение антиколониальных сил выступали сторонники П. Лумумбы. В апреле 1959 г., когда в Лулвабуре состоялся первый в истории Конго конгресс политических партий, руководители НДК призвали крепить единство, воспрепятствовать попыткам реакции балканизовать страну, ослабить антиколониальный фронт путем создания возможно большего количества партий, объединить колонистов и традиционных вождей в один блок [81, т. II, с. 19; 549, с. 15; 178, 1.V.1959, с. 3].
Делегаты восьми партий, участниц конгресса, потребовали провести выборы и сформировать в январе 1961 г. автономное правительство, одобрили унитарный принцип устройства будущего государства, в котором центральное правительство получит широкие полномочия [600, с. 62—63; 58, с. 94]. Группа умеренных делегатов настояла на принятии резолюций с одобрением «нового курса», в поддержку местного и иностранного частного предпринимательства [81, т. II, с. 53]. Позднее, в июне 1959 г., НДК и ряд поддержавших ее организаций, отвергнув эти рекомендации, направили властям петицию с осуждением
192


их «нового курса» и предостережением о «возможных осложнениях в связи с попытками увековечить колониальный режим в Конто» [81, т. II, с. 73}. Конгресс оказал заметное влияние на политическую жизнь страны: многие партии, не принимавшие в нем участия, поддержали его решения, попытались найти пути к созданию межпартийных объединений.
Однако и после конгресса сохранились разногласия между представителями демократических слоев, с одной стороны, и ■представителями традиционной знати, чиновничества, торговцев, разбогатевших ремесленников —с другой.
В руководстве НДК произошел раскол из-за несогласия группы лидеров умеренного толка, возглавляемой А. Калонжи, с решительной антиколониальной деятельностью П. Лумумбы. Оценивая этот раскол, одна из местных газет отмечала, что из НДК вышли те, «кто идет на поклон к колонизаторам, кто не согласен с немедленным освобождением черного человека» [178, 2.Х. 1959, с. 4{. Программа Лумумбы — независимость, создание единого централизованного государства, проведение широких преобразований в интересах народа, панафриканизм и неприсоединение во внешней политике —нашла поддержку рядовых членов НДК. Подавляющее большинство секций партии даже в среде балуба (к ним принадлежал А. Калонжи, и на них делали ставку оппозиционеры), а затем и чрезвычайная ассамблея НДК осудили раскольников, одобрили программу, разработанную Лумумбой как главой партии [569, с. 19; 629, с. 51; 178, 15.1.1960, с. 3}. В новом руководстве более широко были представлены различные этнические группы и трудящиеся массы.
Причиной острейших разногласий между партиями стал вопрос об устройстве будущего государства. П. Лумумба и его сторонники выступали за унитаризм, желали видеть единой этнически пеструю и экономически неразвитую страну. Второй (после лулвабурского 1959 г.) крупный конгресс унитаристских ■партий состоялся в январе 1960 г. в г. Букаву (Киву). В его работе участвовали представители НДК, ЦАП, Конголезского союза и ряда других партий. Конгресс осудил федерализм, создающий предпосылки для раздробления страны, отверг дробление национальной территории (поскольку оно может пагубно отразиться на экономическом развитии), всякие попытки превратить Конго в сообщество мелких государств, созданных по этнотрибалистскому принципу. Участники конгресса высказались за единое и неделимое государство, которое обеспечит всем гражданам равенство, демократические свободы, уважение обычаев и социальный прогресс [59, т. I, с. 174—175; 436, с. 173].
Сторонники федеративного строя на словах также выступали за неделимость страны. В резолюциях состоявшегося в декабре 1959 г. в Кисанту (Нижнее Конго) конгресса федералистских партий отмечалось, что федеральное устройство обеспечит «столь желаемое национальное единство страны», осуждались
13 Зак. 355
193


трибализм, регионализм и сепаратизм [51, с. 300—301]. На деле же федерализм и сепаратизм, основанные, по определению одного из местных журналистов, на «эгоизме тех, кто живет в богатых районах и считает связи с Леопольдвилем препятствием для их развития», тесно смыкались между собой [178,. 1.11.1960, с. 5, 7; 603, с. 147].
Федералисты неоднократно выдвигали планы создания самостоятельных государств в районах их влияния. Так, «Абако» в феврале 1958 г., а затем в июне 1959 г. настаивала на провозглашении провинции Леопольдвиль республикой Центральное Конго [518, с. 187—188]. С планом создания особой республики Касаи выступила партия А. Калонжи, получившая поддержку традиционной знати балуба и компании «Форминьер» [51, с. 255]. «Конакат» под прикрытием федерализма готовила полное отделение Катанги. В середине 1959 г. лидеры этой партии, не отказавшись от планов создания единого бельгийско-конголезского федеративного государства, заявили тем не менее, что «в будущем Катанга превратится в независимое государство» (77, с. 86; 165, 26.V.1959].
Федералистско-сепаратистские планы, с которыми выступали «Абако», «Конакат» и другие партии, совпадали с интересами неоколонизаторов (бельгийских, французских, американских), рассчитывавших установить над страной контроль, раздробив ее на мелкие, полусамостоятельные государства. Но неоколонизаторы готовы были сделать ставку и на тех унитаристов, которые выступали с консервативных позиций. Не случайно накануне независимости оживилась деятельность много» численных консервативных группировок, высказывавшихся за единое Конго. На средства колониальной администрации была наюпех «сколочена Партия национального прогресса (ПНП), учредительный съезд которой состоялся в Кокийавиле (ныне — Мбандака) в ноябре 1959 г. Перед ПНП была поставлена задача: нейтрализовать прогрессивные партии, повести за собой крестьянские массы и средние городские слои, чтобы взять верх на выборах в местные и центральные органы власти и обеспечить интересы монополистического капитала и европейских поселенцев после провозглашения независимости. Однако между несколькими десятками группировок, влившихся в ПНП, так и не было достигнуто прочного согласия по организационным и идеологическим вопросам. Лидеры ПНП, отказавшиеся от борьбы за немедленное освобождение страны и заявившие, что выступают лишь за «ускоренное продвижение Конго к независимости» [68, с. 225], оказались в полной изоляции от основного потока антиколо-ниального движения. Их не поддержало ни сельское, ни городское население [601, с. 59—60]. Особенно наглядно это продемонстрировали выборы в местные органы управления в декабре 1959 г.
Колониальные власти намеревались провести их в соответст»
194


вии с январской правительственной декларацией. Однако эти пошытк'И успеха не имели. Почти повсеместно население, еще ранее отклонившее «новый курс», поддержало призыв прогрессивных партий бойкотировать выборы. Не согласилось оно и на новое предложение властей: создать национальный парламент, в котором половина членов будет назначена правительством метрополии [185, 16.Х.1959, с. 10; 195, 31.IX.1959].
В январе—феврале 1960 г. в Брюсселе состоялись переговоры между представителями Конго и Бельгии. Конго представляли делегации основных партий и группа вождей. По предложению прогрессивных партий конголезские делегаты решили совместно выступить с требованием независимости. «Представители политических партий, общественности и традиционных вождей,— говорилось в одобренной ими декларации,— создают... общий фронт, чтобы добиться немедленной независимости Конго в условиях национального единства...» [74, с. 20—21].
Единодушие делегатов в вопросе о независимости страны и поддержка этого требования широкими массами в самом Конго принудили колонизаторов к отступлению. На первом заседании премьер-министр Бельгии Г. Эйскене заявил, что не намерен обсуждать вопрос о независимости, но вскоре бельгийское правительство согласилось назвать дату провозглашения независимости: 30 июня 1960 г. Делегаты Конго отказались признать короля Бельгии даже временным (на два года) главой независимого государства. По настоянию прогрессивных партий участники переговоров договорились о передаче в ведение общенационального правительства вопросов внешних сношений, финансов, валютной политики, высшего образования, транспорта общегосударственного значения, законодательства о разработке недр [74, с. 186—187]. Таким образом, был принят унитарный принцип государственного устройства.
Однако колонизаторам с помощью консервативных партий и делегации вождей удалось протащить ряд выгодных для себя резолюций: в Конго на неопределенный срок сохранялись базы НАТО, Бельгия получила право координировать оказываемую Конго военную помощь и выступать в роли арбитра в случае конфликта между центральными и провинциальными властями. Все это ущемляло суверенитет независимого государства и должно было служить юридической основой вмешательства империализма в его внутренние дела [355, с. 151—156}.
Бельгийские юристы разработали временную конституцию («Основной закон о структурах Конго»), одобренную в апреле 1960 г. бельгийским парламентом и вступившую в силу 10 мая того же года. На рассмотрение и утверждение конголезского парламента она так и не была представлена. В «Основном законе» отразилось стремление метрополии обеспечить свои позиции в будущем независимом государстве. Для этого, в частности, «Основной закон» вводил децентрализацию власти, наде¬
13*
195


ляя провинциальные парламенты законодательной компетенцией.
В апреле 1960 г. в Брюсселе состоялись переговоры между представителями Конго и Бельгии по экономическим вопросам. Бельгийский империализм пустил в ход все средства, чтобы гарантировать свои интересы в стране после 30 июня, сковать ее кабальными обязательствами в рамках «Общего рынка», исключить возможность проведения Конго самостоятельной экономической политики. С этой целью конголезцев побудили согласиться с предоставлением льгот иностранному капиталу, с созданием специальной бельгийской комиссии, которой надлежало координировать предоставление экономической и технической помощи после 30 июня. Лидеры ведущих партий, не принимавшие участия в этих переговорах, настояли на том, чтобы решения по экономическим вопросам носили консультативный характер. Тем не менее бельгийская сторона пыталась впоследствии превратить эти решения в правовую основу своей деятельности [383, с. 117—118].
Весной и летом 1960 г. разногласия между прогрессивными и реакционными течениями в общественно-политической жизни страны усилились. Прогрессивные силы возглавил П. Лумумба. Секции НДК возникли по всей стране [213, 1.III.1960, с. 4]. Состоялись конференции НДК, в которых наряду с членами НДК принимали участие представители других партий, поскольку НДК заявило, что в интересах страны готово сотрудничать со всеми политическими организациями. Участники конференций подтверждали приверженность единству страны, осуждали трибализм, федерализм и расизм, высказывались за развитие национальной экономики, выступали за ликвидацию баз НАТО, говорили о солидарности с борьбой других африканских стран [69, т. 1, с. 175—181; 95, т. 2, с. 94—95].
Позиции НДК и возглавляемой им группы прогрессивных партий все более отвечали интересам трудящихся масс. В одной из резолюций конгресса этих партий, проходившего в Лул- вабуре в апреле 1960 г., особо отмечалось, что следует добиваться «союза всего населения, всех демократических сил Конго, с тем чтобы богатства страны использовать на благо рабочего класса и крестьянства» [59, т. 1, с. 176].
Прогрессивные партии, озабоченные тем, что накануне независимости страна не располагала достаточным количеством административных и технических кадров, пытались наладить подготовку необходимых стране специалистов. «...Срочно готовьте нынешний конголезский персонал администрации, судов, полиции, армии, частного сектора к тому, чтобы он смог заменить европейцев» [82, с. 117—118],— говорилось в служебной инструкции центрального руководства Партии африканской солидарности (ПАС) ее провинциальным секциям в сентябре 1959 г.
Выборы в. национальный и провинциальные парламенты состоялись в мае 1960 г. Несмотря на репрессии властей, партия
196


Лумумбы добилась значительного успеха, получив 41 место в палате депутатов (из 137) и 19 в сенате (из 84), опередив все прочие партии. Вместе с союзниками НДК удерживало устойчивое большинство в парламенте [59, т. 1, с. 264].
Острая, усугубленная личным соперничеством борьба разгорелась при формировании правительства. Лумумба как лидер самой влиятельной партии выдвинул свою кандидатуру на пост премьер-министра. Он заявил, что намерен создать многопар- тийный кабинет на широкой основе. Соперником Лумумбы колониальные власти попытались сделать Касавубу, избранного позднее главой государства. Выборы руководящих органов парламента принесли победу сторонникам Лумумбы, что предопределило решение вопроса о главе правительства (355, с. 162— 163].
«Политическая независимость останется пустым звуком, если она немедленно не будет подкреплена экономическим развитием страны» [83, с. 57],— подчеркивал Лумумба. Непременным условием экономической самостоятельности он считал создание сильного государственного сектора. Признавая необходимым использование иностранного капитала, он вместе с тем намеревался добиться перераспределения национального дохода, пересмотра неравноправных договоров « соглашений колониального периода [83, с. 47, 153; 268, с. 145—146]. Лумумба требовал передачи баз НАТО в ведение национального правительства, африканизации государственного аппарата и армии, призывал соотечественников «самоотверженно трудиться, чтобы покончить с нищетой, отсталостью и неграмотностью» [83, с. 165; 268, с. 146]. Одной из главных задач всей деятельности правительства он считал повышение жизненного уровня населения.
Программа НДК и правительства, рост популярности Лумумбы пугали его противников. В стране началась кампания травли патриотов, организованная колониальными властями; активной силой выступила в ней местная реакция. Лидеров НДК стали обвинять в насаждении диктаторских методов управления и организации террора, в корыстном стремлении присвоить себе все государственные посты, расхитить средства из общественных фондов и т. п. [213, 17.Х. 19591, с. 5, 6; 12.IIÏ.1960, с. 1; 258, 28.V.1958, с. 1]. Лидеры! «Конакат» заявили, что считают П. Лумумбу своим врагом; карикатуристы! в агитационных листовках «Конакат» изображали его в виде злоумышленника, поджигающего дом, на котором написано «Катанга», название НДК расшифровывалось как «Национальное движение коммунистов» [156,. ЗОЛV. 1960, с. 5]. Уже после утверждения состава правительства национальным парламентом группа проколониалистских деятелей обратилась к колониальным властям с требованием отставки этого правительства [59, т. 1, с. 300].
Покуда шли дебаты о политическом устройстве, активизировалась деятельность сепаратистских организаций, щедро финансируемых европейскими колонистами и иностранными монополиями. Касавубу настаивал на автономии баконго. В Касаи Калонжи призвал балуба бойкотировать центральные органы власти. Политические деятели Маниемы (Киву) грозили провозгласить «автономную республику» и установить связи -с «независимой Катангой» i[95, т. 2, с. 89]. Одна из партий Экваториальной провинции потребовала от колониальных властей предоставить этой части страны автономию, сформировать здесь
197


парламент, объявить о создании «нового государства» [213, 19.IX.1959, с. 5]. Вынашивались планы автономного Северного Квилу, создания государства азанде (Верхнее Конго), отделения Бандунду. Чомбе заявил о намерении провозгласить независимость Катанги, чтобы «эта богатая страна перестала быть бедной падчерицей единого Конго» [156, 2.IV.1960, с. 1, 2]. Бельгийский парламент (в нарушение «Основного закона») проголосовал за то, чтобы в Катанге, где действовало несколько партий, в том числе одна из самых крупных, «Балуба Катанги» («Балубакат»), было сформировано однопартийное правительство «Конакат».
Острые разногласия между Брюсселем и правительством Лумумбы вызвала разработка подготовленного бельгийцами соглашения о дружбе, помощи и сотрудничестве. Лумумба потребовал внести в него поправки и дополнения. Он добился упразднения пункта о том, что военная помощь будет предоставляться Конго «во взаимных интересах обеих стран». По его настоянию было записано, что все виды помощи будет контролировать национальное правительство. В соглашение было включено и такое дополнение: «Всякое военное вмешательство бельгийских отрядов, расквартированных на базах в Конго, может иметь место только по просьбе министра обороны (Конго.— Авт.). Дополнительнькми соглашениями будет предусмотрен способ передачи этих баз Конго и уточнена форма сотрудничества ». В соглашение не вошли статьи о правомочности рекомендаций брюссельских переговоров по экономическим вопросам и о подготовке конголезских дипломатов в Бельгии. Было установлено, что соглашение может быть денонсировано в любое время, а не через десять лет, как предусматривалось авторами проекта. В преамбуле слова «о дружбе и солидарности, которые в прошлом сближали обе страны во имя их общего счастья» были заменены словами «общие интересы» [59, т. 1, с. 312— 314} (см. подробнее [355, с. 168—169]).
Независимость была провозглашена 30 июня 1960 г., почти через 80 лет после порабощения Конго бельгийским империализмом. На торжественном заседании национального парламента выступил король. Он сказал, что в течение 80 лет Бельгия посылала в Конго своих лучших сыновей, чтобы избавить его от работорговли, сблизить между собой его народы и пробудить их к счастливой жизни. Предоставление независимости он охарактеризовал как жест доброй воли Бельгии, советуя африканцам «не подвергать опасности свое будущее проведением поспешных реформ» и «не опасаться повернуться к нам лицом». Король призвал конголезцев к единству, хотя уже тогда становилось ясно, что бельгийский империализм саботирует деятельность национального правительства, готовит расчленение молодой республики и вооруженную агрессию [59, т. 1, с. 318—320].
Президент Ж- Касавубу в своей речи воздал должное рабо¬
198


чим мастерских и заводов, крестьянам и лицам интеллектуального труда, всем известным и безвестным борцам за независимость Конго. Затем он поблагодарил Бельгию, которая якобы «мирно» колонизовала Конго, а ныне проявила «мудрость», «не воспрепятствовала» ходу истории, предоставила колонии независимость ['59, т. 1, с. 321}.
На том же заседании выступил П. Лумумба с речью, которая имела совсем иную политическую направленность. Обращаясь к соотечественникам, он говорил о рабском труде и страданиях, которым подвергались они при колониализме, о законах, которые никогда не были одинаковы для европейцев и африканцев, о преследованиях за политические и религиозные убеждения, о казнях тех, кто не хотел подчиниться. Он подчеркнул решающий вклад народов Конго в. борьбу против рабства. Призвав всех соотечественников к сплоченности под руководством единого правительства, Лумумба заявил, что в Конго будет создано общество социальной справедливости: придет конец гонениям на свободную мысль, изчезнет дискриминация, воцарится мир, основанный не на винтовках и штыках, а на доброй воле. Независимость Конго, говорил Лумумба, станет вехой на пути освобождения всего Африканского континента. В заключение премьер-министр призвал соотечественников решительно взяться за работу по созданию национальной экономики и обеспечению экономической самостоятельности [59, т. 1, с. Э23—325; 45, с. 42—43].
Бескомпромиссная позиция Лумумбы произвела сильное впечатление в Конго и за его пределами. Судя по всему, именно после этой речи бельгийская реакция начала осуществлять план заговора, направленного на свержение Цравнтельства Республики Конго, как стала называться с 30 июня 1960 г. бывшая колония Бельгии.


Глава 5
конго
в 1960—1965 гг.
От провозглашения независимости до гибели Патриса Лумумбы
Освобождение от колониального гнета одной из крупнейших стран Африки было важным успехом национально-освободительного движения. Правительство П. Лумумбы сразу же попыталось придать политическому развитию страны антиимпериалистическую направленность. Лумумба неустанно разоблачал происки западных держав в Конго, добивался обеспечения экономической самостоятельности. Он отклонил идею создания государственного сообщества между Конго и Бельгией, подтвердил приверженность своего правительства политике неприсоединения и освобождения Африки от колониализма и расистских режимов. Лумумба и его сторонники решительно осуждали совместные действия бельгийских и португальских войск в Конго и Анголе, выступили против сохранения иностранных военных баз [59, т. 2, с. 596; 31, с. 9].
Для пресечения попыток раздробить Конго П. Лумумба намеревался до конца 1960 г. посредством референдума ввести президентскую форму правления, изменить систему государственных органов, чтобы обеспечить центральным властям реальный контроль над всей страной [704, с. 207].
В начале августа правительство запретило вывоз капиталов, хотя бельгийцы настаивали на свободном переводе средств за пределы Конго под предлогом «поддержания паритета бельгийского и конголезского франка» [71, с. 32]. Намечалась реорганизация армии и государственного аппарата.
Разработанный в начале июля проект экономической программы отразил намерение правительства, с одной стороны, развивать хозяйство на плановой основе, создать государственный сектор, подчинив ему, в частности, предприятия, брошенные их владельцами, а с другой—продолжать сотрудничество с частным национальным и иностранным капиталом. Подъем сельского хозяйства предполагалось обеспечить посредством создания производственных кооперативов. С целью изучения возможностей развития регионов правительство направило в провинции комплексные исследовательские группы.
200


Для повышения жизненного уровня населения правительство намеревалось обеспечить занятость, ввести фиксированные цены на предметы первой необходимости, обязать предпринимателей повысить заработную плату. Осудив роль католической церкви в колониальный период и особенно ее подрывную деятельность в суверенном Конго, П. Лумумба заявил об отделении церкви от государства и школы от церкви, а также о планах превращения католического университета Лованиум в светское учебное заведение (подробнее см. [356]).
Правительство натолкнулось на многочисленные трудности, преодолеть которые оно было не в силах. Одна из них — неэффективность государственного аппарата.
Массовый отъезд европейских чиновников (к ноябрю, по данным конголезских властей, из 12 тыс. бельгийских чиновников осталось 80) лишил страну квалифицированных администраторов (59, т. 2, с. 892]. Попытки П. Лумумбы и других лидеров прогрессивных партий подготовить в сжатые сроки местные кадры собственными силами и с помощью иностранных специалистов потерпели неудачу. Квалифицированных чиновников, не хватало даже для комплектования центральных органов власти [358, с. 265].
Местное чиновничество, состоявшее главным образом из партийных функционеров и мелких служащих бывшей колониальной администрации, отличалось не только недостаточной компетентностью, но и чрезмерными запросами. Многие депутаты конголезского парламента, по словам председателя палаты представителей Ж. Касонго, больше внимания уделяли своим личным, нежели государственным, делам [59, т. 2, с. 496]. Выдвижение чиновниками требований об увеличении и без того высоких окладов было названо одним из заирских исследователей «восстанием клерков»; оно совпало по времени с бунтом в Конголезской национальной армии (КНА) и значительно осложнило внутреннюю обстановку [612, 1970, № 4, с. 528; 699, с. 16].
В отношениях между центральными и провинциальными властями, равно как между законодательной и исполнительной властью в центре и на местах, было много конфликтов.
Роль ударной силы антиправительственной коалиции взяли на себя этнорегиональные партии, которые выражали интересы состоятельных слоев местного общества и неоколониалистские притязания империалистов. Представители этих партий в парламенте обвиняли правительство в том, что в его составе нет выходцев из тех или иных регионов или этнических групп страны.
5 июля сенат отклонил предложения правительства о назначении государственных комиссаров в провинции под предлогом; нарушения процедуры консультаций с провинциальными правительствами [59, т. II, с. 706; 127, 1963, № 125, с. 17]. Председа¬
201


тель сената Ж. Илео (партия НДК—Калонжи) выступил в середине августа против Лумумбы в вопросе о структуре Конго, заявив, что «унитарно-федеральная система не отвечает чаяниям конголезских народов» и должна быть заменена конфедерацией [71, с. 40]. Руководство партии Илео предложило провести референдум о внутреннем устройстве, поскольку «нынешние, введенные колонизаторами структуры не отвечают концепциям банту» [59, т. 2, с. 679; 71, с. 73].
В деятельности провинциальных властей усилились сепаратистские тенденции. Руководители трибалистских и региональных партий стремились упрочить свои позиции в местной администрации и выступали под лозунгом защиты «интересов своего народа от посягательств центрального правительства» [59, т. 2, с. 1009; 477, с. 70].
Единство действий, которое президенту и премьер-министру удавалось достигнуть в первые полтора месяца независимости, не могло быть прочным и продолжительным из-за разных взглядов Касавубу и Лумумбы по многим вопросам.
Этнический партикуляризм баконго подогревался действовавшим вкупе с западными странами правительством правобережного Конго. С согласия и при поддержке Ф. Юлу Браззавиль превратился в центр антилумумбовской оппозиции. В начале августа лидеры «Абако» распространили с помощью агентств Белга и Ассошиэйтед Пресс заявления с выражением недоверия правительству Лумумбы, требование преобразовать Конго в федерацию и сформировать «автономное и суверенное правительство Нижнего Конго» [59, т. 2, с. 662, 670—672}.
В эти же дни в ООН через агентство Белга поступила телеграмма от руководителей этнической Партии национального единства (ПНЕ). В ней выдвигалось требование объявить Экваториальную провинцию «республикой в рамках конфедерации», что «поможет спасти Конго от коммунизма» [59, т. 2, с. 666]. В дальнейшем стало известно, что обеспечение внешней безопасности и финансов этой «автономной республики» брала на себя Бельгия. То же агентство распространило текст выступления директора политбюро партии НДК — Калонжи Э. Мавин- ди, заявившего, что «уважение этнических групп и региональных особенностей нельзя отвергнуть под лживым предлогом сохранения единства Конго» [59, т. 2, с. 679—680].
В Леопольдвиле под лозунгами «Да здравствует провинция баконго!», «Да здравствует Катанга!», «Долой правительство!» одна за другой организовывались демонстрации противников Лумумбы, нередко завершавшиеся кровавыми стычками, распространялись листовки, в |КОторых Лумумбу обвиняли в дезорганизации армии и государственного аппарата, попытках разжечь третью мировую войну и тем самым установить в Конго «коммунистическую диктатуру» [59, т. 2, с. 660, 663, 680].
Положение правительства осложнялось ростом социальной
202


напряженности. Участились забастовки рабочих и служащих; крестьянство проявляло недовольство падением жизненного уровня. Руководители конголезских секций МКСП и МКХП не преминули обвинить правительство в забвении интересов трудящихся. Подрывные элементы использовали в антиправительственной пропаганде бытовавшие среди населения представления о «райской жизни», которую принесет ему независимость. Бельгийские исследователи Б. Вереген и Ж. Лнбуа отмечают, что, по некоторым сведениям, оппозиция вела работу и в конголезской армии, стремясь противопоставить ее подразделения друг другу по этническому принципу и использовать недовольство военнослужащих несвоевременной выплатой жалованья [59, т. 2, с. 660, 687].
Против правительства выступил епископ Леопольдвиля Ма- лула. Он усмотрел в отделении церкви от государства покушение на якобы издревле присущую конголезцам религиозность, попытку насадить в Конго такие «изъяны западной цивилизации, как светскость и безбожие». Оппозиция при участии бельгийских военных и чиновников, представителей конголезской церкви еще в начале июля разрабатывала план физического устранения президента и премьер-министра Конго [59, т. 2, с. 684, 694].
Внешняя реакция действовала заодно с внутренней. Отмеченное американским африканистом К. Янгом в одной из его работ «значительное давление империалистических монополий на местные органы власти» было лишь частью обширного плана вмешательства во внутренние дела Конго [699, с. 384]. «Экономические и стратегические интересы Запада приводят к интернационализации конголезского кризиса,— писала в декабре 1960 г. стэнливильская газета „Ухуру“.— В Конго любой конфликт приобретает международное звучание» [59, т. 2, с. 1041].
Одним из таких конфликтов, подвергшихся «интернационализации», стал мятеж ряда подразделений КНА. Бельгийские власти использовали его как повод для агреосии, которая, в свою очередь, повлекла за собой серию так называемых военных операций ООН в Конго. Начатая колонизаторами незадолго до 30 июня африканизация «Форс пюблик» свелась к назначению нескольких конголезцев на второстепенные посты и лишь к концу 60-х годов должна была привести к присвоению им первых офицерских званий. Гораздо активнее велась в «Форс пюблик» работа по насаждению в солдатах духа недоверия к политическим деятелям, которые-де заботятся лишь о себе и ни сейчас, ни в будущем не станут удовлетворять нужды армии.
Еще до провозглашения независимости прогрессивные деятели выражали опасения по поводу того, что колониальные войска могут быть использованы для реакционного переворота, и. требовали в связи с этим создания новой армии [59, т. 1, с. 347, 348]. После 30 июня контроль над 24-тысячной КНА (как
203


теперь именовались войска «Форс пюблик») был важным элементом стратегии империализма, сохранявшего в Конго три военные базы НАТО.
Первоначально КНА контролировалась бельгийцами. Возглавлявший КНА бельгийский генерал Яносенс саботировал распоряжения правительства Лумумбы, отклонял его требование об африканизации кадров. Солдатам одного из лагерей КНА он заявил: «Независимость принесла изменения политикам и гражданскому населению; для вас же, военных, ничего не будет изменено. Конго стало независимым, но в армии белые останутся выше черных» [658, с. 109}.
Провокационное поведение Янссенса вызвало возмущение солдат. Солдатские волнения, начавшиеся на Нижнем Конго, перекинулись в Катангу, Касаи и другие районы. Правительство Лумумбы сместило Янссенса, назначило командующим конголезца В. Лундулу, приступило к африканизации офицерского корпуса, попыталось улучшить условия жизни военнослужащих и их семей. В результате сторонникам Лумумбы удалось в короткий срок овладеть положением в армии. Тем не менее бельгийское правительство под предлогом защиты жизни и имущества иностранцев прибегло к военной силе. Оно использовало расквартированные на базах НАТО в Конго бельгийские парашютно-десантные и морские подразделения общей численностью
1,5 	тыс. человек, а также созданный еще в колониальный период европейский добровольческий корпус, насчитывавший 3,3 тыс. человек и размещенный во всех крупных городах страны [59, т. 1, с. 333—336; 77, с. 121]. Активизировались созданные европейскими поселенцами отряды самообороны; свой арсенал они пополняли за счет оружия, похнщае<мого бельгийскими офицерами на складах КНА.
С первых дней независимости бельгийское правительство, несмотря на протесты правительства Лумумбы, начало перебрасывать в Конго дополнительные воинские подразделения, продолжая, однако, заявлять, что по-прежнему уважает суверенитет молодого государства [19’6, 12.VII.1960]. Сначала отряды парашютистов направлялись на натовские базы, а затем в ходе операции, проведенной, по словам бельгийского министра обороны Гилсона, «с использованием максимума средств и минимума времени», они были сброшены в три десятка ключевых центров страны [59, т. 2, с. 514]. В результате общая численность бельгийских войск увеличилась за короткое время до 10 тыс. человек.
Прогрессивная мировая общественность осудила эту агрессию. Совещание представителей коммунистических и рабочих партий, состоявшееся в Москве в ноябре 1960 г., потребовало Невмешательства империалистических держав в суверенные права народов Конго [8, с. 70].
Особое значение придавалось операциям в Элизабетвиле
204


(Катанга) и Лулвабуре (Касаи), подготовившим отделение южных провинций.
Бельгийский империализм рассматривал создание сепаратной Катанги как шаг к фактической реколонизации Конго, превращенного в конфедерацию полуавтономных государств с последующим присоединением к ней Руанды и Бурунди. Ядром конфедерации должна была стать Катанга, а Чомбе должен был возглавить «все территории, входившие прежде в Бельгийское Конго» [59, т. 2, с. 745; 77, с. 134; 34, с. 17).
По просьбе Чомбе, опасавшегося присылки отрядов КНА из Леопольдвиля, бельгийские отряды подавили начавшийся 9 июля I960 г. солдатский мятеж в лагерях Массар и Симоне, а затем переброшенные из Бельгии в Катангу воинские подразделения разоружили отряды КНА. Вместе с отрядами европейского добровольческого корпуса они по указанию Гилсона установили контроль над основными центрами Катанги [77, с. 128). 10 июля катангские власти обратились за военной помощью к властям Федерации Родезии и Ньясаленда, а также Англии, хотя Виньи, министр иностранных дел Бельгии, заверил Чомбе, что бельгийские войска «останутся в Элизабетвиле столько, сколько будет необходимо» (77, с. 123].
11 июля Чомбе ввел в Катанге чрезвычайное положение и объявил Катангу «полностью независимым государством» [658, с. 130; 77, с. 296—297].
Офицеры-европейцы возглавили катангские вооруженные силы, в которых служило 500 бельгийцев; использовались французские, английские, родезийские, южноафриканские наемники [704, с. 212; 124, 1977, № 7, с. 1]. Бельгия снабдила Катангу военной техникой, оружием [525, с. 112; 59, т 2, с. 770—771]. Лишь после создания собственной армии Чомбе согласился с постепенным выводом из Катанги (во второй половине августа) бельгийских отрядов.
В начале августа было завершено формирование «суверенного» государства. По разработанной бельгийцами конституции, вся полнота власти передавалась президенту (им стал М. Чомбе) и назначаемому им правительству. Политическая деятельность была полностью запрещена [212, 1.Х.1960]. Позднее было объявлено о создании катангского франка и о стремлении к экономической интеграции Катанги с Бельгией.
Бельгийское правительство заявило, что окажет Катанге военную и прочую помощь [77, с. 130]. Прежде всего, перед Бельгией встала задача пресечь охватившую европейцев панику, вызванную возможностью военных действий между центральным правительством и катангскими сепаратистами. Брюссель распорядился, чтобы все 10 тыс. бельгийских чиновников в. Катанге оставались на своих местах, и предупредил их, что «действия, противоречащие данной инструкции, будут рассматриваться как опасное нарушение дисциплины». Все проживающие в Катанге
205


бельгийцы от 20 до 45 лет были мобилизованы на работы «по восстановлению экономики Катанги» [77, с. 212; 59, т. 2, с. 741].
Ча-стные иностранные фирмы оказали катангскому правительству финансовую помощь, прямую (займами, субсидиями, дарами) и косвенную (путем выплаты налогов ему, а не центральному правительству). Только «Юньон миньер» израсходовала в 1960 г. на «события в Катанге» 2,5 млн. долл. [527, с. 18].
Сепаратисты рассчитывали на дипломатическое признание империалистическими государствами, консервативными и расистскими режимами в Африке, надеялись, что Катангу примут в международные организации [34, с. 19]. Обвинив Лумумбу в намерении сблизиться со странами социализма, Чомбе объявил, что Катанга начинает некий крестовый поход за свободную Африку и предложил создать антикоммунистическую федерацию африканских государств [59, т. 2, с. 738—739]. «Послы» Катанги (главным образом европейского происхождения) вели в западных столицах переговоры, добиваясь поддержки нового «государства», суля сговорчивым деятелям вознаграждения [34, с. 17—18]. Однако Катанга так и не была официально признана ни одним государством.
Чомбе не удалось добиться одобрения населением Катанги его сепаратистских действий. Объявленная в катангском парламенте в присутствии 29 членов (из 69) «декларация независимости» вызвала критику оппозиции. В какой-то мере поддержали «декларацию» лишь лунда, вернее, их состоятельная верхушка, связанная с иностранным сектором экономики.
Чомбе, приняв советы Брюсселя, действовал в двух направлениях: привлек представителей оппозиции на пять-семь постов в своем дотоле однопартийном правительстве и заручился поддержкой вождей. Вожди Южной Ката-нги заявили 16 июля, что, будучи противниками «тоталитарной политики, вовлекшей страну в состояние анархии и голода и разрушившей традиционные обычаи», они полностью поддерживают катангское правительство. Десятерых Чомбе произвел в министры [59, т. 2, с. 734].
Ни один из представителей оппозиционного блока партий не согласился войти в правительство. Руководители этих партий называли фальшивыми тезисы местной пропаганды «о мире и благополучии катангцев», высказывались за сохранение единого Конго, заявляли, что «предпочтут умереть, нежели жить в колониалистском районе» [59, т. 2, с. 732—733]. Их позиция отражала настроение широких масс. В Катанге обычным явлением стали демонстрации и стачки, конфликты на политической и этнической основе (главную опору оппозиции составляли балу- ба); повсюду распространялись листовки, в которых Чомбе и его министров называли «продажными элементами» [77, с. 133; 369, с. 416]. Большинство районов Северной Катанги было охвачено повстанческим движением, во многих пунктах концентрировались верные центральному правительству отряды КНА,
206


а в октябре 1960 г. аппозиционные Чомбе партии объявили Северную Катангу провинцией Луалаба, которая входит в единую Республику Конто. Подавление антисепаратистского движения на севере и юге было одной из задач Чомбе, неоднократно организовывавшего карательные экспедиции.
Вслед за катангскими сепаратистами активизировали деятельность антилумумбовские группировки в Касаи. Эта провинция вновь стала ареной острых межэтнических столкновений. Начавшееся в 1959 г. бегство балуба из Лулвабура лишило город трех четвертей его населения, грозило парализовать экономическую и политическую жизнь всей провинции [59, т. 2, с. 1023, 1032; 172, 1962, № 6, с. 571. Положение усугублялось паникой среди европейцев, переброской в Лул.вабур бельгийских парашютистов и попытками с их помощью разоружить верные центральному правительству отряды КНА [196, 3.VIII.1960J.
Требование образовать для балуба «горнорудную провинцию» с центром в Бакванге (ныне —Мбужи-Майи) было выдвинуто местными политическими деятелями в середине июня. Их не устраивало Обещание правительства П. Лумумбы рассмотреть в будущем вопрос о разделе Касаи на две провинции; даже в случае такого раздела по этническому принципу не было надежд на предоставление им статута полуавтономных государственных образований.
8 августа провинциальное правительство в одностороннем порядке объявило южную часть Касаи самостоятельной провинцией в рамках будущей конголезской конфедерации. Находившийся в тот период в Катанге лидер балуба А. Калонжи, выступая по радио, заявил, что не согласен с половинчатым решением провинциальных властей и что «в соответствии с предоставленным ООН каждому народу правом самому решать свою судьбу» он создает независимую горнорудную республику Южное Касаи [59, т. 2, с. 800—801; 136, 17.Х.1966, с. 18]. 25 августа Катанга и Касаи подписали соглашение о конфедерации, совместной обороне, создании единой таможенной службы и экономического союза. Однако, несмотря на помощь «Фор- миньер», Катанги и бельгийских властей, А. Калонжи не удавалось наладить работу государственных учреждений, а отрядам КНА, контролировавшим положение в Бакванге, он смог противопоставить не более 500 плохо вооруженных солдат балуба.
Чтобы помешать центральному правительству вести активную борьбу против сепаратистов, бельгийцы начали военные действия в Нижнем Конго. В день отделения Катанги бельгийские военные корабли обстреляли Матади и Бома (европейское население этих городов было уже полностью эвакуировано), авиация подвергла их бомбардировкам с воздуха. Затем оба города были оккупированы военно-морскими отрядами. 13 июля парашютный десант был сброшен на столичный аэропорт Нджили, что позволило агрессору в тот же день ввести свои
207


отряды в Леопольдвиль. Одновременно -с территории Анголы в ряд пунктов Нижнего Конго были введены подразделения португальской армии.
Правительство Лумумбы отказалось в чем-либо поддержать бельгийцев. Один из министров говорил на заседании парламента о «предоставлении бельгийцами в наше распоряжение отрядов, которых мы вовсе не просили», о нарушении договора о дружбе и сотрудничестве между Конго и Бельгией [59, т. 2, с. 484].
Лумумба имел все основания видеть в подобных действиях осуществление заговора, симптомы которого появились еще в период парламентских выборов и формирования органов национальной власти. В этих условиях президент и премьер-министр Конго обратились к ООН за помощью в отражении агрессии и происков, направленных на раздробление Конго. В телеграмме в Совет Безопасности они отмечали, что «действительная причина большинства волнений кроется в провокациях колониалистов». В случае отказа они намеревались обратиться за помощью к странам — участницам Бандунгской конференции [59, т. 2, с. 544—545; т. 3, с. 30; 71, с. 9].
Лумумба решительно высказывался против установления опеки ООН над Конго. «Кое-кто хотел бы использовать ООН,— отмечал он 9 июля 1960 г.,— чтобы на 15 лет установить у нас -некий международный статус... От имени народа и правительства я заявляю, что Конго — суверенное государство и никогда не станет страной, опекаемой ООН» (59, т. 2, с. 558). Отверг он и предложение США обратиться в ООН за помощью не столько для отражения внешней агрессии, сколько для подавления внутренних конфликтов.
14 июля Совет Безопасности принял резолюцию об оказании Конго необходимой военной помощи после консультации с его правительством, но отклонил предложение советской делегации о немедленном выводе из Конго войск агрессора (Бельгии) и об оказании Конго помощи через ООН только африканскими государствами [46, S/4387; 265, с. 441].
СССР последовательно добивался прекращения вооруженной агрессии и прочих видов вмешательства империалистических держав во внутренние дела Конго, решительно противился тому, чтобы ООН шла на поводу у империалистов [50, т. 1, с. 597, 672, т. 2, с. 213—216]. События показали, чьим интересам послужило отклонение этих и других предложений СССР по конголезскому вопросу.
Шведские и ирландские отряды никак не препятствовали бельгийским парашютистам контролировать захваченные ими пункты. Командование ООН в нарушение резолюции Совета Безопасности отказывалось удовлетворять требование правительства Лумумбы об использовании лишь африканских контингентов при охране стратегических объектов (например, аэропорта Нджили). Та же участь постигла выдвинутое Лумумбой требование о полном выводе из Конго европейских континген¬
208


тов войск ООН, поскольку их присутствие не приносило правительству ощутимой пользы, но позволяло бельгийским агрессорам маскироваться под отряды ООН [525, с. 176). Президент США Д. Эйзенхауэр поддержал бельгийцев, заявив: «В Конго нужны войска европейских стран». Генеральный секретарь ООН настоял на том, чтобы войска ООН подчинялись только ему или его представителю (оговорка «под контролем Совета Безопасности» не меняла сути дела), что дало возможность империали стам использовать их против законного правительства Конго.
Отказ бельгийцев вывести овои войска побудил конголезское правительство заявить о намерении обратиться за помощью к СССР или афроазиатским странам. «Весь западный блок,— заявил Лумумба в сенате 21 июля,— поддерживает действия Бельгии, направленные на сохранение ее капиталистических интересов, с которыми связан и он сам...» [59, т. 2, с. 614).
ООН не оказывала помощи конголезскому правительству и в вопросе об отделении Катанги. В Брюсселе в конце июля I960 г. бельгийские власти и командование НАТО не только отказались обсуждать с генеральным секретарем ООН вопрос о ликвидации военных баз, но и дали понять, что не потерпят вмешательства войск ООН в Катанге, где «царит порядок».
Сложился единый фронт противников вмешательства ООН в Катанге. Правительство Бельгии заявило, что «само обеспечит безопасность своих подданных в Катанге»; организации, объединявшие бельгийских предпринимателей в этой провинции, возложили на ООН ответственность за возможные последствия ее акций; со своей стороны, катангские власти грозили «дать отпор агрессору» [59, т. 2, с. 746—747].
Согласившись на сотрудничество с конголезской правительственной комиссией по делам Катанги, Д. Хаммаршельд одновременно вступил в контакты с сепаратистами, не допуская представителей центрального правительства на свои переговоры с Чомбе. В телеграмме Д. Хаммаршельду 5 августа П. Лумумба потребовал вступления войск ООН в Катангу. Генеральный секретарь формально согласился с ним, но в меморандуме Совету Безопасности от 10 августа высказался за то, чтобы войска ООН «не служили средством подчинения провинциальных властей Катанги центральному правительству» [96, 1960, с. 57].
В начале августа Чомбе дал согласие на вступление войск ООН в Катангу, выдвинув при этом ряд условий: запретить доступ в Катангу «коммунистическим или прокоммунистическим отрядам» П. Лумумбы, признать за катангскими властями право контроля над выездом и въездом в провинцию, гарантировать, что ООН не будет действовать вопреки решениям катангских властей, не предпримет акций против армии и жандармерии Катанги [77, с. 138]. Разумеется, вступление в Катангу небольших шведских отрядов ООН на этих условиях не только не препятствовало деятельности сепаратистов, но, .напротив, ук¬
14 Зак. 355
209


репило их позиции. При всякой попытке администрации ООН воздействовать на события в Катанге Чомбе заявлял о «всеобщей мобилизации» для борьбы против опеки ООН как новой формы колониального режима [77, с. 161—162].
Отказавшись встретиться в Леопольдвиле с П. Лумумбой, Д. Хаммаршельд начал 12 августа переговоры с Чомбе в Эли- забетвиле. Лумумба осудил действия генерального секретаря ООН, заявил, что правительство и народ Конго утратили к нему доверие. Два дня спустя Лумумба обвинил отряды ООН в потворстве раскольникам и потребовал, чтобы все неафриканские контингенты ООН в Катайте были заменены африканскими частями, которые будут сотрудничать с КНА [59, т. 2, с. 619].
Администрация ООН отклонила это требование, как и просьбы о направлении в Конго делегации Совета Безопасности и о прекращении контактов Д. Хаммаршельда с катангскими лидерами. Последние, в -свою очередь, при поддержке руководителей НАТО, выразивших «беспокойство вмешательством ООН во внутренние дела многих стран», сумели помешать замене бельгийского военного персонала в Катанге специалистами ООН. Сепаратисты продолжали вооружать свою армию, они добились отказа Хаммаршельда от «нейтрализации», т. е. от передачи под контроль ООН зоны повстанческого, античомбовского движения на севере Катанги, где была сохранена власть Элизабет- виля, не отличавшаяся особой прочностью.
Вопреки требованию конголезских властей вывести войска агрессора министр обороны Бельгии в середине июля распорядился, чтобы бельгийские отряды удерживали все важные пункты в Катанге, а в остальных районах Конго «продолжали в сотрудничестве с войсками ООН охранять жизнь и имущество иностранцев» [59, т. 2, с. 557—588].
В знак протеста против агрессии и нарушения «договора о дружбе и сотрудничестве» Конго 14 июля разорвало дипломатические отношения с Бельгией. На следующий день, информируя парламент об этом решении, Лумумба заявил, что вопрос о восстановлении нормальных отношений с Бельгией можно будет рассмотреть только после вывода бельгийских войск и ликвидации иностранных военных баз. Парламент также потребовал немедленного прекращения агрессивных действий Бельгии, а палата депутатов указала на необходимость «безотлагательного и безусловного возвращения всех вывезенных в Бельгию конголезских фондов» [59, т. 2, с. 557—558, 706—711].
Оценивая события в Конго, СССР и другие страны социалистического содружества требовали прекращения вооруженной агрессии, «являющейся грубейшим нарушением принципов Объединенных Наций и принципов Бандунга» [50, т. 1, с. 557]. Политбюро Коммунистической партии Бельгии расценило эти события как результат заговоров и провокаций против молодого государства [164, 11.VIII. 1960]. Немедленного вывода бель¬
210


гийских войск потребовали представители африканских стран в ООН, подтвердившие при этом, что считают Катангу неотъемлемой частью Конго.
Одна ко среди африканских стран не было единства. Конференция независимых стран и освободительных движений (Леопольдвиль, 25—31 августа 1960 г.), на которую рассчитывали сторонники Лумумбы, лишь в общей форме осудила происки неоколониализма в Конго, рекомендовала «усилить административную и экономическую помощь африканских государств центральному конголезскому правительству». Конференция не одобрила военные действия против сепаратистов. Лишь Гана, Гвинея и ОАР высказались за решительную поддержку правительства Лумумбы вплоть до оказания ему военной помощи [419, с. 149—150; 59, т. 2, с. 630—633).
На результатах конференции сказались противоречия, наметившиеся к тому времени в самом правительстве Лумумбы. Глава конголезской делегации министр иностранных дел Ж. Бомбоко не был последователен, отстаивая позицию главы правительства по общеафриканским и конголезским проблемам [234, 8.11.1964, с. 48].. Против Лумумбы выступили министры — члены «Абакю», настаивавшие на изменении государственного устройства. Лидеры оппозиции Дельво, Бом'боко, Дерикойяр — люди состоятельные — отражали интересы чиновничества, предпринимателей, части интеллигенции, недовольной демократическими устремлениями премьер-министра. В КНА оппозиция использовала недовольство, порождаемое противоречиями этнического характера [658, с. 112; 525, с. 28].
С середины августа реакция взяла курс на создание контр- правительства, задача которого состояла бы не в. управлении страной, а в том, чтобы закрепить раскол в руководящих кругах Конго, нейтрализовать законное правительство. Касавубу возложил на правительство Лумумбы ответственность за «нищету, безработицу, терроризм и бандитизм» [59, т. 2, с. 914—915]. 5 сентября при поддержке Бомбоко и Дельво (министра-рези- дента в Бельгии) он подписал декрет об отстранении Лумумбы и нескольких его сторонников с министерских постов, назначил новым премьер-министром Ж. Илео [211, З.Х.1960, № 40]. Эти действия были санкционированы послом США в Конго Тим- берлейком [265, с. 144; 212, с. 173, 258, 307].
П. Лумумба отказался признать Касавубу главой государства, поскольку тот предпринял антиконституционные действия, направленные на расчленение страны и продление пребывания иностранных войск. Сторонники Лумумбы разработали план борьбы с антиправительственными заговорами, предусматривавший, в частности, арест лидеров оппозиции, обращение за помощью к дружественным странам, активизацию военных действий против сепаратистов, укрепление органов власти.
Тем временем Касавубу, объявивший себя главнокоманду¬
14*
211


ющим, потребовал от армии «прекратить братоубийственную войну», т. е. действия против сепаратистов [59, т. 2, с. 818], а Ж. Илео 6 сентября распорядился «немедленно арестовать П. Лумумбу за подстрекательство населения к свержению установленной власти» [525, с. 33].
В эти дни дала о себе знать антилумумбовская направленность акций ООН в Конго. Под давлением западных держав войска ООН занялись, как отмечал в одном из докладов Хаммаршельд, «восстановлением мира и порядка» [40]. 5 сентября командование ООН закрыло основные аэропорты страны, затем— леопольдвильский радиоцентр, лишив Лумумбу возможности обращаться к населению (Касавубу пользовался в эти дни радиоцентром Браззавиля). Когда Лумумба 9 сентября направил в- ООН требование либо прекратить подобные действия, либо вовсе вывести отряды ООН из Конго, Д. Хаммаршельд заявил, что действия Касавубу правомочны и что ООН должна продолжать считать его президентом [49, S/4498, с. 10].
Блок западных держав добился признания Генеральной Ассамблеей ООН (53 голосами против 24 при 19 отсутствующих) полномочий делегации Конго, сформированной Касавубу и возглавлявшейся Бомбоко, министром иностранных дел в правительстве Илео [172, 1964, № 8, с. 82]. Одновременно империалистические государства, особенно ОША, усилили давление на конголезские власти, чтобы расширить сферу деятельности ООН и добиться согласия на реорганизацию силами ООН государственного аппарата и армии Конго. Администрация «гражданских операций ООН в Конго» (11 служб) была автономна по отношению к конголезским властям. Этот принцип и фактический отбор чиновников лишь из представителей западных стран побудили Советское правительство заявить, что программа Хаммаршельда неприемлема, ибо противоречит Уставу ООН, ограничивает суверенитет Конго, дает возможность внешним силам вмешиваться во внутренние дела этой страны [50, т. 1, с. 609— 610].
В середине сентября Касавубу предложил ООН заняться реорганизацией государственного аппарата и вооруженных сил Конго при условии, что ООН перестанет считаться с правительством Лумумбы. Реорганизация КНА началась с выплаты из фондов ООН жалованья тем конголезским солдатам, которые сдавали оружие; в результате удалось разоружить около 3 тыс. солдат, оказывавших поддержку правительству Лумумбы [59, т. 2, с. 816].
Действия ООН укрепили позиции Касавубу, когда он в этом очень нуждался. Дело в том, что парламент отказал в вотуме доверия правительству Илео и призвал премьер-министра Лумумбу и президента Касавубу продолжить исполнение своих обязанностей [658, с. 113]. Когда Касавубу отказался следовать указаниям парламента, тот наделил всей полнотой власти пра¬
212


вительство Лумумбы [211, 30.X. 1960]. Однако Лумумба был лишен реальных возможностей править страной: государственным аппарат бездействовал, верные воинские подразделения были разоружены или блокированы ООН, транспорт, средства связи и массовой информации контролировались оппозицией.
Илео объявил, что с помощью ООН его правительство добьется воссоединения южных провинций, реорганизует экономику и администрацию. Он прервал наступление КНА на позиции катангских сепаратистов под Конголо и предложил Чомбе пост заместителя премьера в своем правительстве [77, с. 145; 653, с. 112—113].
14 сентября командование КНА с ведома и при финансовой поддержке западных стран и администрации ООН совершило государственный переворот [419, с. 152—153; 615, с. 158]. Начальник генерального штаба полковник Мобуту заявил, что «вся армия, как один человек, встала, чтобы спасти отечество», и призвал население поддержать «эту мирную революцию» [32, с. 3]. В перевороте участвовали лишь подразделения парашютистов, срочно подготовленные Бельгией и Францией в рамках плана ООН по реорганизации КНА. В целом же 25-тысячная армия, плохо обученная и разбросанная по огромной территории, представляла собой неуправляемый организм, повседневными явлениями в ее жизни были недисциплинированность, бездеятельность и насилие над гражданским населением.
Мобуту объявил, что до конца года «нейтрализует» главу государства, парламент, правительства Илео и Лумумбы. Последовало закрытие на несколько лет посольства СССР. Прошли аресты сторонников. Лумумбы.
К исполнению президентских функций Касавубу вернулся задолго до окончания срока «нейтрализации». Через пять дней после переворота командование КНА объявило, что с его согласия создает временный руководящий орган — коллегию генеральных комиссаров, цель которой — «спасти Конго от коммунистического колониализма и подготовить примирение политических лидеров» [59, т. 2, с. 871—872].
Чтобы окончательно расположить западные страны в свою пользу, коллегия соглашалась расширительно толковать цели ООН в Конго, признать за ООН право участия в восстановлении внутреннего порядка и экономики. Однако администрация ООН отказала коллегии в признании, квалифицировала ее как орган, «не имеющий никакого обоснования в конституции Конго». Это вызвало ответную реакцию — отказ командования КНА сотрудничать с ООН в подготовке армии, поскольку «такое сотрудничество представляет собой новую форму колонизации» [32, с. 4]. Особенно резким нападкам, вплоть до требования покинуть Конго, подвергались те чиновники миссии ООН, которые пытались облегчить участь Лумумбы, помочь его сторонникам. Формально не признавая коллегию генеральных комиоса-
213


ров, администрация ООН фактически сотрудничала с нею через командование КНА и президента.
Коллегия пошла на обострение отношений с прогрессивными африканскими странами, особенно после того, как Гана, Гвинея и ОАР потребовали от ООН восстановить власть правительства Лумумбы, отказались участвовать в так называемой примирительной комиссии, деятельность (которой администрация ООН подчинила целям изоляции прогрессивных сил в Конго.
Весь период существования коллегии (до 9 февраля 1961 г.) не утихала борьба различных группировок за власть. Это отразилось и на составе коллегии: помимо «технических специалистов» в нее вошли неугодные командованию КНА оппозиционеры и лица, занимавшие посты в прежнем правительстве [588, с. 44]. Разношерстность и нестабильность состава коллегии дают основание думать, что руководящим органом она была номинально, реальная же власть принадлежала армейской верхушке и отчасти — группировке президента страны.
Ни у кого не было четкого представления о функциях нового органа. В октябре Мобуту говорил, что ,не считает коллегию правительством, но позднее заявил, что она станет временным правительством Конго. В середине октября Касавубу признал за ней и исполнительную и законодательную власть и заявил, что сам будет назначать и смещать комиссаров. Одни комиссары считали себя полноправными министрами, другие утверждали, что, не будучи избраны, остаются лишь техническими руководителями fl 96, 4, 27.Х. 1960]. И те и другие были окружены европейскими, прежде всего бельгийскими, советниками [566, 50].
В начале 1961 г. коллегия заявила о восстановлении дипломатических отношений с Бельгией, которая принялась убеждать Чомбе в необходимости быть более сговорчивым. В противном случае, как отмечалось в одном из посланий бельгийских властей катангским руководителям, «выиграют сторонники Лумумбы», что повлечет за собой «триумф коммунизма в Конго и Катанге» [59, т. 2, с. 974]. Сблизившись с Чомбе на ан- тилумумбовской платформе, комиссары соглашались признать политическую автономию Катанги, но требовали передать им право распоряжаться ее природными ресурсами. Катангские лидеры не пожелали поступиться своими привилегиями и обвинили Бельгию «в недружественных к катангскому государству актах». Правая группировка в «Конакат» выступила с требованиями «отказаться от бельгийских капиталов», национализировать «Юньон мнньер», призвать в Катангу специалистов из других стран [34, с. 52—53],
Безуспешно —из-за полного расхождения во взглядах — протекало начавшееся в конце августа обсуждение планов «национального примирения». Чомбе и Калонжи выдвигали в качестве условия своего участия в «конференции по примирению»
214


арест Лумумбы и его ближайших сторонников; коллегия посредством такой конференции намеревалась закрепиться у власти; Касавубу и Илео высказывались за желательность создания «гражданского правительства» и преобразования Конго в федеративное государство, против чего возражали сепаратисты, соглашавшиеся— да и то на словах —с превращением Конго в конфедерацию. Но все вместе они опасались упрочения прогрессивных сил, так как Восточная провинция, Северное Касаи, Киву, Северная Катанга, частично провинции Экваториальная и Леопольдвиль превращались в зоны действия сторонников Лумумбы. Эти опасения разделяла и внешняя реакция.
Части КНА, остававшиеся верными Лумумбе, переместились в восточные районы. В Стэнливиль (по некоторым данным, в соответствии с указанием самого Лумумбы) стали съезжаться руководители прогрессивных партий [525, с. 16). В ноябре I960 г. в Стэнливиль прибыл заместитель премьер-министра в правительстве Лумумбы А. Гизенга, получивший поддержку местных властей как представитель законного правительства. 12 декабря Стэнливиль был объявлен местом пребывания центрального правительства и временной столицей республики.
Для подавления выступлений против коллегии генеральных комиссаров командование КНА направило в различные районы дополнительные воинские подразделения, а в Киву пыталось использовать с этой целью наемников — бельгийских парашютистов. Но КНА не смогла отбить г. Букаву у сторонников Лумумбы; последним удалось завладеть г. Маноно в Северной Катанге и рядом пунктов в Экваториальной провинции. В начале декабря Касавубу ввел в Восточной провинции «режим военной оккупации», 20 декабря коллегия объявила о начале экономической блокады этого района.
Леопольдвильские руководители обвинили Лумумбу в узурпации власти, покушении на свободы граждан и безопасность, в организации «разбойничьих банд», подстрекательстве военнослужащих к мятежу [59, т. 2, с. 1061). Особую активность в организации расправы над Лумумбой проявили европейцы — советники Чомбе, Нендаки, Калонжи, связанные с разведкой империалистических держав.
Растущая в Конго и во всем мире солидарность со сторонниками Лумумбы, их успехи в восточных районах внушали реакционерам страх. В конце ноября, вы,рвавшись из-под домашнего ареста, Лумумба попытался перебраться из Леопольдвиля в Стэнливиль, но в городке Мвека (Западное Касаи) был схвачен и доставлен в один из лагерей КНА в Нижнем Конго [585, с. 79). 17 января 1961 г. в результате сговора между леопольдвильскими и элизабетвильскими властями Лумумба и два его сторонника в целях, как утверждалось в печати, их личной безопасности были переведены в Катангу и в тот же день зверски убиты. Та же участь постигла сторонников Лумумбы, сясазав-
215


шихся в руках правителей Южного Касаи [184, 11.11.1974; 60, с. 642; 234, 1971, № Э69—370, с. 24; 237, 15—21.1.1961, с. 16—17; 234, 1969, № 336, с. 228).
Преступники долго скрывали свое злодеяние, утверждали, что Лумумба жив, «возмущались» требованиями об его освобождении, настаивали на праве «самим позаботиться о заключенных» [525, с. 186—187]. Лишь месяц спустя чомбовский министр внутренних дел Мунонго решился объявить, что «бежавший из-под стражи» Лумумба был убит 12 февраля жителями одной из катангских деревень. Комиссия ООН по расследованию обстоятельств гибели Лумумбы отвергла это заявление и назвала соучастниками убийства леопольдвильскую администрацию во главе с Касавубу, власти Катанги, руководителей «Юньон миньер», группу бельгийских военных наемников, находившихся на службе у Чомбе [39, А/4964].
Правительство СССР расценило убийство П. Лумумбы как готовившееся методично, шаг за шагом, международное преступление, санкционированное в столицах западных государств, развязавших агрессию против Конго [50, т. 2, с. 195—196J.
Сенатская комиссия США, расследовавшая в середине 70-х годов деятельность американских разведывательных служб, установила, что руководящие круги США еще в августе 1960 г. желали «избавиться от Лумумбы, усмотрев в нем опасную для Соединенных Штатов силу в сердце Африки». ЦРУ, исходя из «неотложности и важности этой задачи», приступило к осуществлению заговора с целью убийства премьер-министра Конго, который, по определению директора ЦРУ А. Даллеса, был «вроде Кастро или даже похуже» [260, 5.III.1975; 187, 5.XII.1975,
с. 26; 240, 1977, № 136, с. 86; 120, 1977, № 17, с. 161 Известно, что аналогичные цели преследовала французская разведка. Национальный герой Конго пал жертвой империалистического заговора, ставшего главной причиной всего конголезского кризиса.
Конго при правительствах Ж. Илео и С. Адулы (1961 — июнь 1964 г.)
Леопольдвильская «конференция круглого стола» собралась 25 января—16 февраля 1961 г. Катанга отказалась принять в ней участие, хотя организаторы конференции заверяли Чомбе, что представители правительства в Стэнливиле на нее допущены не будут. Ни обеспечить единство страны, ни сформировать общенациональное правительство конференция не смогла. За неделю до окончания конференции, не спросив ее согласия, Касавубу назначил Илео главою нового временного правительства.
Илео начал свою деятельность с репрессий против оппозиции на основании изданного им «закона № 1 о мерах по обеспечению внутренней безопасности» [211, 9.Ш.1961].
216


В конце февраля он подписал с властями Катанги и Южного Касаи соглашение о совместных действиях против правительства А. Гизенги. Все участники соглашения были единодушны в том, что следует положить конец установленному сторонниками Лумумбы «режиму коммунистической тирании» и что это, как выразился Чомбе, «гораздо важнее конференций» [206, 2.III.1961}. Подписание соглашения было ускорено провалом военных операций на востоке против сторонников Лумумбы, а также мятежами, охватившими в январе 1961 г. ряд гарнизонов КНА.
В марте лидеры Леопольдвиля, Элизабетвиля и Бакванги встретились в Антананариву (Мадагаскар) и попытались придать своему блоку характер военно-политического союза. «Юридические и фактические власти бывшего Бельгийского Конго» — так именовали себя участники конференции — условились восстановить «порядок» и проводить согласованную внешнюю политику. Они приняли ультимативное предложение Чомбе о превращении страны в «конфедерацию суверенных государств», существующих или могущих возникнуть на ее территории, и потребовали отмены принятой 21 февраля 1961 г. резолюции Совета Безопасности о немедленном выводе из Конго иностранного военного персонала. Центральным правительственным органом взамен кабинета Илео объявлялся «координирующий межгосударственный совет министров» [60, с. 35—39; 249, 29.V.1961].
«Конго — это не народ, а конгломерат огромных этнических груш, каждая из которых — народ»,— утверждал Илео [584, с. 123]. Конференция в Антананариву, исходившая из этого тезиса, стала шагом на пути к дальнейшему дроблению страны. Ее решения подверглись критике с разных позиций. Прогрессивные лидеры Конго считали, что конференция готовила создание марионеточных государств. А умеренные деятели в Леопольдвиле и других частях страны были недовольны прежде всего тем, что Чомбе отказался от экономической кооперации с остальными провинциями, вследствие чего усугублялось тяжелое положение страны [60, с. 29; 206, 16.111.1961 ; 229, 25.III.1961]. Некоторые официальные лица, в том числе члены правительства Илео, стали поговаривать о снятии с Восточной провинции экономической блокады, которая вопреки их ожиданиям привела к немалым экономическим трудностям и в районах, контролируемых леопольдвильскими властями [160, 6, 8— 9.IV.1961].
Учитывая эти настроения, Чомбе попытался было склонить на свою сторону Касавубу обещаниями сотрудничества с «государством Леопольдвиль», но вскоре обвинил того же Касавубу в отступлении от соглашений, достигнутых в Антананариву, в попытке за счет «уступок ООН» упрочить свое положение и поглотить Катангу. В качестве условия участия в конфедерации Чомбе потребовал расширить функции «совета президентов»,
217


чьи решения, по его мнению, могли быть приняты только единогласно [60, с. 60—02}.
Углублением разногласий была отмечена проходившая в Кокийавиле с 24 апреля по 28 мая 1961 г. еще одна конференция политических лидеров Конго. Последователи П. Лумумбы не приняли в ней участия. Выступая на открытии конференции, Касавубу говорил о необходимости признать «чаяния регионов» и о возможности создания такого количества государств, которое будет разумным, чтобы сочетать их интересы с общими интересами страны [60, с. 59].
Не согласившись с тезисом о примате общенациональных интересов, Чом'бе попытался покинуть Кокийавиль, но на аэродроме .вся катангская делегация была арестована. Леопольдвильские власти даже пригрозили отдать Чомбе под суд за преступления политические (убийство Лумумбы, мятеж против центрального правительства) и уголовные (расправа над балуба, хищения государственной собственности, подделка денежных знаков) [60, с. 260].
Командование КНА потребовало от «политиканов» завершить обсуждение вопросов, связанных с «конголезским кризисом», здесь, в Кокийавиле, «на этой последней вашей конференции» [60, с. 63]. После долгих дискуссий конференция рекомендовала созвать парламент и разработать новую конституцию, предусмотрев в ней возможность создания на территории федеративного Конго от 19 до 23 полуавтономных провинций. Были приняты также решения о прерогативах президента федерации, о назначении в провинции временных чрезвычайных комиссаров, о создании «единой и неделимой» армии и использовании ее для уничтожения «незаконных режимов», установленных в провинциях Восточная и Киву [60, с. 74—93; 135, 24.V.1961; 164, 5.У1Л961].
Патриотические силы расценили эти решения как очередную незаконную, продиктованную из-за границы попытку раздробить страну. Катангские сепаратисты считали, что отклонение их предложений чревато угрозой для «суверенитета» Катанги, которая, как отмечалось в одном из материалов местного парламента, «не является больше частью прежней Республики Конго». Сверх того, катангские власти сразу же после возвращения Чомбе в Элизабетвиль отказались выполнять соглашения о сотрудничестве с Леопольдвилем в решении (ряда политических и хозяйственных вопросов (подписание соглашения 24 июня 1961 г. стало условием освобождения Чомбе из-под ареста) «[60, с. 281—282; 196, 30.VI.1961; 164, 5.VI.1961].
Между тем в первые месяцы 1961 г. положение правительства А. Гизенги упрочилось. Блокада восточных районов не могла сразу же подорвать их экономику, слабо интегрированную в хозяйственную жизнь страны. Продовольствием и товарами первой необходимости население обеспечивалось за счет мест-
218


наго производства. Были приняты меры к развитию торгово- экономических отношений с соседними странами, создан фонд иностранной валюты. «Бели блокада не будет снята,—заявил министр экономики провинциального правительства,— это побудит нас наладить экспорт и импорт продукции через соседей» [196, 25.111,1961].
Консолидации патриотов содействовало возмущение гибелью Лумумбы, вмешательством Запада, антинациональной политикой консервативных деятелей. Значительную моральную поддержку, в дальнейшем и материальную помощь последователям Лумумбы оказали социалистические страны, прогрессивные силы всего мира. С рядом государств правительство Гизенги установило дипломатические отношения.
Считая себя правопреемником первого конголезского правительства, кабинет А. Гизенги продолжал поиски путей общенационального примирения на принципах, выдвинутых П. Лумум- бой. «Народы Конго не могут стремиться к раздроблению страны,— говорил Гизенга в марте 1961 г.— Мы боролись за независимость не для того, чтобы судьба Конго оказалась в руках иностранцев. Мы хотим, чтобы Конго было единым, мирным и трудовым» [448, с. 9].
Добившись успехов в военных действиях против КНА, стэнливильские руководители не исключали возможности мирного решения конголезского кризиса. Первым шагом на этом пути они считали не переговоры между «юридическими и фактическими лидерами», а созыв разогнанного в сентябре 1960 г. парламента с целью формирования общенационального правительства, которое обеспечит территориальную целостность, восстановит хозяйство, реорганизует вооруженные силы. С внешними партнерами должны быть установлены равноправные и взаимовыгодные отношения, не ущемляющие суверенитет и нейтрализм Конго [60, с. 179).
Успехи войск Стэнливиля в Западном Касаи и особенно в Северной Катанге вызвали замешательство среди сепаратистов [91, с. 19). «Мое правительство,— заявил Чомбе в январе 1961 г.,— рассматривает эту военную акцию не только как угрозу независимости и целостности катангского государства, но и как реальную опасность властям Республики Конго» [60, с. 215].
Катанга и Южное Касаи заключили между собой соглашение о военном сотрудничестве в борьбе против «подрывных движений». Сепаратистские режимы расходовали практически все средства на снаряжение и содержание своих вооруженных сил [77, с. 226—227; 658, с. 117]. Запугивая Запад «явным желанием коммунистов предоставить свои войска в распоряжение правительства Гизенги», сепаратисты требовали от империалистов расширения военной помощи [168, 25.1.1961; 172, 1964, № 1, с. 13].
В феврале — апреле 1961 г. было проведено несколько кара-
219


тельных рейдов против повстанцев балуба. В них участвовали 3 тыс. жандармов, которыми командовали 350 европейских офицеров (всего в жандармерии Чомбе в тот период насчитывалось 5 тыс. солдат и 400 иностранных офицеров), и опецпруппа европейских и южноафриканских наемников [43, S/4691; 42,
S/4791]. В ходе этих операций, представленных элизабетвиль- скими властями как «ненасильственные меры по умиротворению северных районов катангского государства», использовались бронепоезд, самолеты, вертолеты с установленным на них автоматическим оружием, артиллерия. Каратели применяли тактику выжженной земли [468, 1.IV. 1961]. В начале апреля им удалось овладеть опорным пунктом патриотических сил г. Ма- ноно, закрепиться в ряде других городов Северной Катанги. Власти Бакванге оккупировали граничащий с Южным Касаи дистрикт Кабинда.
Калонжи в конце марта 1961 г. провозгласил себя мулоп- ве — наследным императором Южного Касаи. В самом «горнорудном государстве» и за его пределами этот шаг вызвал волну недовольства. Оппозиция обвинила Калонжи в покушении на демократию и разжигании этнических распрей. В свою очередь, совет вождей, заменивший в новой «империи» выборные органы власти, потребовал наказать оппозиционеров, подрывающих единство Южного Касаи [60, с. 487—488].
«Республиканской» Катангой управлял (с помощью европейских советников) триумвират в составе лидера «умеренных сепаратистов» М. Чомбе (помимо президентского кресла он занимал посты министров иностранных дел, экономики и юстиции) и лидеров катангских ультра — министра внутренних дел Г. Мунонго и министра финансов Ж-Б. Кибве.
Консервативные силы пользовались неизменной поддержкой империалистических держав. США в соответствии с планами госдепартамента действовали в Конго не только непосредственно, но и через аппарат ООН. Они, в частности, добивались расширения функций военного командования ООН в Конго вплоть до установления его контроля над КНА, а также права администрации ООН (а фактически самих США и их союзников по НАТО) принимать меры по «стабилизации» внутреннего положения [401, с. 22, 63; 658, с. 114—1151. К началу 1961 г. численность войск ООН в Конго (25 тыс.) превысила численность КНА. Представители западных стран занимали 93 (из 95) поста в гражданском и 746 постав (из 758) в военном аппарате ООН в Конго [50, т. 2, с. 252].
В феврале Совет Безопасности высказался за созыв конголезского парламента и принятие ООН мер по предотвращению гражданской войны, за вывод наемников и прочего (кроме ооновского) иностранного военного персонала [47, S/4741, 21.11.1961; 50, т. 2, с. 720]. Конголезские власти сначала отвергли эти предложения. Касавубу говорил даже «о предательстве
220


ООН», потворстве «коммунистическим отрядам Л I'и.юнги* и призывал Чом'бе, над которым «также нависла смертельная угроза», теснее сотрудничать с леопольдвильскими властями ((К), с. 138—139). Катангские сепаратисты, в свою очередь, пытались организовать обструкцию представителям ООН, издав закон, карающий штрафом (до 100 тыс. фр.) и тюремным заключением (до 5 лет) тех «граждан Катанги», которые вступят в контакты с чиновниками международной организации (77, с. 303— 304).
17 апреля Касавубу подписал с генеральным секретарем ООН соглашение, по которому за признание резолюции Совета Безопасности от 21 февраля и участие ООН в реорганизации КНА он получил право самостоятельного набора (или увольнения) любых иностранных специалистов [96, 1961, S/4807,
прил. 1]. Вслед за этим западные страны предоставили Леопольдвилю по каналам ООН финансовую и продовольственную помощь.
19 июня между властями Леопольдвиля и Стэнливиля была достигнута договоренность о проведении сессии парламента в университетском городке Лованиум (близ Леопольдвиля). Депутаты от Киву и Восточной провинции — сторонники Гизенги приняли в ней участие, но присутствие самого Гизенги сочли нецелесообразным.
Отказ катангцев приехать на эту сессию встревожил западные державы, опасавшиеся, что патриотические силы, располагая некоторым большинством в обеих палатах, смогут сформировать неугодное им правительство (127, 1963, № 1, с. 18). Выборы руководящих органов обеих палат принесли, как и в 1960 г., победу последователям Лумумбы. Посольство США в Леопольдвиле уведомило катангские власти, что им не следует «пренебрегать мнением многих африканских и азиатских стран, высказавшихся за проведение этой сессии», и что в противном случае США предпочтут пожертвовать интересами Катанги [60, с. 288). Представители Катанги (девять депутатов и четыре сенатора) приняли участие в работе парламента уже после того, как было сформировано правительство С. Адулы.
В это правительство, опиравшееся на созданный консервативными партиями Национальный демократический блок, были включены члены «Абако», ПНП, сторонники А. Калонжи, а также несколько представителей возглавлявшегося Лумумбой союза прогрессивных партий. А. Гизенга согласился занять пост заместителя премьер-министра при условии, что во внутренней и внешней политике новое правительство будет следовать курсом П. Лумумбы [206, 20.VIII.1961). Кабинет Адулы был признан большинством стран мира законным правительством Конго, преемником правительства П. Лумумбы.
На Первой конференции неприсоединившихся государств (Белград, сентябрь 1961 г.) Адула говорил о приверженности
221


его правительства политике нейтралитета и активной борьбы против колониализма, названного им «(вторым после ядерного оружия бичом человечества» [60, с. 435—436]. Фактически его правительство блокировалось с ОША.
В африканских делах леопольдвильские власти сближались с консервативными режимами и группировками. Наглядно проявилось это в «ангольском вопросе». Правительство С. Адулы оказало поддержку возглавляемому Холденом Роберто Фронту национального освобождения Анголы (ФНЛА); в пограничных районах Конго Ф'НЛА создал сеть военных баз и тренировочных лагерей, в Элизабетвиле открыл свой политический центр. Леопольдвиль стал местом пребывания созданного ФНЛА «правительства в изгнании», а представителей Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА) конголезские власти изгнали из Леопольдвиля. МПЛА неоднократно осуждал леопольдвильские власти за преследования его сторонников и за то, что, содействуя X. Роберто, правительство Конго «способствует экспансии империализма в Африке» [234, 1964, № 19, с. 333; 172, 1964, № 6, с. 80].
Позиции тех, кто в новом правительстве причислял себя к сторонникам Лумумбы, ослаблялись отсутствием в их рядах идейного и организационного единства. Предложение А. Ги- зенги слить НДК и ПАС в одну партию было отвергнуто руководителями НДК [160, 3.IX. 1961]. Более того, некоторые лидеры этих партий и группа депутатов от Восточной провинции поддержали ПНП и «Абако» (а позднее и «Конакат»), обвиняя Гизен- гу в бунтарстве и сепаратизме.
В январе 1962 г. «за провоцирование беспорядков в Стэнливиле и угрозу государственной безопасности», а на деле — за несогласие с проимпериалисгическим курсом Адулы Гизенга был выведен из правительства, заключен под стражу. Более двух лет он содержался в строгой изоляции на одном из глухих островов в устье р. Конго. Вскоре из правительства удалили лидера НДК К. Гбение, занимавшего пост министра внутренних дел; из 30 министров и государственных секретарей, лишенных в 1962 г. портфелей, 18 были членами патриотических партий, руководимых последователями Лумумбы [704, с. 226—227; 61, с. 111 —112]. В ходе первой крупной реорганизации (середина 1962 г.) число членов правительства было сокращено почти вдвое (с 42 до 28) и лишь 16 прежних его членов сохранили свои посты. В составе правительства оказались Дерикойяр, Дельво, Купа — лидеры консервативной группировки «Смена», отражавшей интересы состоятельных слоев конголезского общества.
Власти Конго стремились к максимальному расширению экономических связей с Западом; они благосклонно отнеслись к предложению министра иностранных дел Бельгии Спаака разработать «план Маршалла» для Конго и в июле 1963 г. под¬
222


писали Яундское соглашение об ассоциации с ЕЭС [172, 1963, № 8, с. 61; 62, с. 94].
Экономика переживала упадок: из года в год сокращалось производство в добывающей и обрабатывающей промышленности, в 2—3 раза снизился обор экспортных сельскохозяйственных культур; государственный аппарат и армия поглощали до 90% расходов по бюджету, в котором рос дефицит [172, 1963, № 3, с. 1 — 11; 91, с. 30—31). Ежегодно на 50% увеличивались цены. По официальному курсу конголезский франк с 1960 по 1964 г. обесценился в 3 раза, фактически—в 7,5 раза. Введение в ноябре 1963 г. разных обменных курсов франка при внешнеторговых операциях несколько пополнило запасы иностранной валюты. Но, по заключению специалистов Леопольдвильского университета, различие в курсах франка «совсем не содействовало повышению жизненного уровня лиц наемного труда и поставило под угрозу денежную стабилизацию, вновь ввергнув страну в инфляцию» [63, с. 83).
Особенно трудным было положение в деревне. Почти повсеместно ощущалась нехватка продовольствия, поскольку с 1958 по 1963 г. производство маиса сократилось вдвое, маниоки — в 7, риса — в 10 раз [172, 1964, № 4, с. 7—8, № 8, с. 7). Многие плантации были заброшены хозяевами, а власти отказывались передать их в пользование крестьян. В плохом состоянии находились дороги [35, с. 3; 15, с. 8; 141, 1963, № 8, с. 3; 136, 1966, № 6, с. 7; 190, 1965, № 119, с. 411J.
Настоящим бедствием стала безработица; только в Леопольдвиле насчитывалось 120 тыс. безработных [233, 1963, № 7, с. 8). В первой половине 60-х годов не раз вспыхивали забастовки. В забастовке служащих, учителей, медицинских работников и транспортников Леопольдвиля в июле 1961 г. участвовало 5 тыс. человек. Правительство сочло тогда необходимым разместить в стратегических пунктах столицы парашютно-десантные войска (172, 1962, № 5, с. 32} «Количество забастовок,— заявил в конце 1961 г. министр внутренних дел,— перешло все мыслимые пределы» [172, 1962, № 5, с. 69). О «злоупотреблении некоторыми профсоюзами правом забастовки» говорил премьер-министр Адула [172, 1962, № 6, с. 73). В апреле 1962 г. бастовало 90 тыс. человек: служащие банков и предприятий связи, докеры и рабочие ряда предприятий в Нижнем Конго, Восточной и Экваториальной провинциях, металлурги Катанги; в провинции Леопольдвиль начались крестьянские волнения [164, 20.11.1962; 206, 12.1V.1962; 200, 1962, № 978, с. 1904). В феврале 1963 г. за участие в забастовочном движении было уволено 8 тыс. служащих транспортной компании «Отрако»; несколько месяцев шла забастовка учителей (25 тыс. человек) (172, 1963, № 5, с. 43— 44, № 4, с. 50; 62, с. 127). Забастовку 20 тыс. металлургов «Юньан миньер» в апреле 1964 г. власти объявили покушением на хозяйственную жизнь и внутреннюю безопасность государ-
223


ства [200, 1964, № 964, с. 1228; 141, 1964, № 17, с. 4; 168,
5.V.1964].
Руководство забастовочной борыбой осуществляли семь профсоюзных объединений, крупнейшими из которых были Союз конголезских трудящихся (GKT), Конфедерация свободных профсоюзов Конго (КСПК) и Всеобщая федерация трудящихся Конго (ВФТК), предпринявшие в октябре 1963 г. попытку создать в целях координации объединенный орган «Интерсэнди- калъ» [151, 1961, с. 7, 9; 153, 1967, № 3, с. 391].
Прогрессивные профсоюзы призывали трудящихся бороться против конголезских нуворишей, которые «действуют не в интересах народа, а лишь набивают собственные карманы», добиваться преобразования «почти капиталистического конголезского общества в новое, вдохновляемое идеалами банту общество, движущей силой которого станут рабочие и интеллигенция» [172, 1963, № 10, с. 83]. Они требовали национализации промышленности и транспорта, проведения курса на «деколонизацию экономических структур, индустриализацию страны, развитие сельского хозяйства на основе общинных систем» [172, 1962, № 5, с. 94; 1963, № 9, с. 37; № 10, с. 83; 160, 13.VII 1.1963).
Не оставались профсоюзы в стороне от острых политических проблем. В декабре 1962 г. СКТ осудил вмешательство «некоторых западных держав во внутренние дела Конго... Англия, Бельгия и США вместо конголезцев решают судьбу Конго» [172, 1963, № 2, с. 59, 63]. Ведущие профсоюзы выступали за воссоединение Катанги [254, 25.IX. 1961; 61, с. 175, 181].
В марте 1962 г. парламент одобрил законопроект, по которому любой район мог получить статус провинции при условии, если в его пределах проживает не менее 700 тыс. жителей, а местный бюджет составляется за очет собственных ресурсов. Однако эти условия перечеркивались одним из пунктов закона, по которому достаточным основанием для создания провинций признавалось наличие «политической или социальной потребности» в этом [61, с. 199—200]. В марте, еще до обнародования закона, министерство внутренних дел получило 20 прошений о создании новых провинций, и к августу 16 из них были удовлетворены.
Проведение новых границ породило территориальные опоры между едва ли не всеми провинциями. На местных ассамблеях произносились речи о том, что та или иная провинция «окружена политическими врагами» и т. п. [33, с. 6]. В ряде провинций объявились соперничающие правительства, возникли конфликты из-за распределения постов между выходцами из различных этнических групп [153, 1967, № 3, с. 388—389; 172, 1963, № 3,
с. 32, № 4, «с. 25, № 7, с. 31].
Создание большого количества провинций ослабило центральную власть, истощило и без того ограниченные материальные средства, обострило проблему кадров, накалило межэтни-
224


Правители бакуба. Дерево. Слева направо и сверху вниз: Шамба Болонгон- го, 93-й правитель (ок. 1600—1620), Миша Пеленге Ше. 107-й правитель (ок. 1780), Бопе Пеленге, 108-й правитель, (ок. 1800), Бопе Кена, 119-й правитель (ум. в 1895), Нтилачади Мата ко, 90 и правитель (XVI в.), Микопе Мбула, 110-й правитель, (1810—1840)


Изделия из кости. По краям. Налево — скипетр вождя, лицевая сторона; направо — тот же скипетр, тыльная сторона (бапомбе, слоновая кость). В центре. Слева направо и сверху вниз: женский бюст, амулет (балуба, зуб гиппопотама); статуэтка в стиле балуба с элементами стиля басонге (слоновая кость); женский бюст, амулет (балуба. зуб гиппопотама); женский бюст, амулет (балуба, слоновая кость); маска из слоновой кости, амулет в стиле ба- пенде; женский бюст (балуба, слоновая кость)


ческие отношения, не облегчило, а усложнило решение хозяйственных задач.
По данным одной из парламентских комиссий, количество чиновников в Конго возросло со 112 тыс. в 1960 г. до 322 тыс. в 1962 г.; почти в 1,5 раза увеличилась численность вооруженных сил [497, с. 15; 704, с. 234}. В провинциях .насчитывалось 187 министров и 935 членов парламентов, на оплату которых расходовалось ежегодно 400 млн. конг. фр. [61, с. 184].
Местнические настроения проявлялись на совещаниях председателей провинциальных парламентов, куда представители центральных властей не приглашались. Участники этих совещаний требовали передачи многих полномочий, в том числе внешнеполитических, провинциальным ассамблеям, включения в новую конституцию положения о том, что «единая национальность не исключает гражданства по провинциям», настаивали на предоставлении провинциям хозяйственной автономии.
Проект конституции, подготовленный комиссией, которую создал президент, был опубликован в апреле 1964 г. и вынесен на референдум без предварительного рассмотрения в правительстве или парламенте (234, 1963, № 25, с. 382—383}. В референдуме приняло участие незначительное число лиц избирательного возраста. В восточных районах, охваченных повстанческим движением, он не проводился вовсе. Были зафиксированы случаи, когда «против» голосовало более 50% участников референдума. Тем не менее в августе 1964 г. конституцию объявили принятой.
Страна была переименована в Демократическую Республику Конго (ДРК) (ст. 4) — федеративное государство, состоящее из 21 провинции. Были расширены полномочия президента республики, избиравшегося коллегией выборщиков сроком на пять лет (ст. 55, 56). Центральные власти оказались ослабленными, усилились позиции провинций: каждая объявлялась юридическим организмом (ст. 5) с широкой автономией (172, 1964, № 5, с. 28. 40, № 10, с. 22, 30—31, 33, 45].
Конго не приняло участия в совещании Общей афро-мала- гасийской группировки, проходившем в сентябре в Антананариву, поскольку ряд членов этой организации выступил в поддержку Чомбе. Используя противоречия между империалистическими державами в катангском вопросе, леопольдвильские власти начали критиковать Бельгию и «некоторые другие влиятельные иностранные круги» за противодействие восстановлению единства Конго и оказание военной и экономической помощи сепаратистам, которые отказались войти в правительство Адулы [77, с. 198).
В конце августа 1961 г. Касавубу предписал «всем неконголезским офицерам и наемньш солдатам на службе в катангских вооруженных силах, не имеющим договорных отношений с центральным правительством», покинуть конголезскую террито¬
15 Зак. 355
225


рию. Чомбе начал высылку иностранцев лишь после того, как администрация ООН пообещала не применять против сепаратистов силу, не разоружать катангскую жандармерию и не содействовать вступлению в Катангу частей КНА. Более 100 иностранцев (по другим сведениям — более 200) под разными предлогами остались в Катанге [77, с. 183—184, 234; 50, т. 2, с. 477— 480, 482]. Как свидетельствовал представитель ООН в Элизабет- виле, всем служащим этой организации внушали, что «какие бы положения ни были записаны в резолюции Совета Безопасности, их не следует проводить в жизнь, если упомянутые (западные.— Авт.) державы не хотят этого» (265, с. 460].
В середине сентября сепаратисты при поддержке извне организовали ряд провокаций (по-видимому, одной из них была авиационная катастрофа, в которой погиб Д. Хаммаршельд), объявили «войну» Леопольдвилю и «наемникам из ООН». Однако чаша весов склонилась в пользу тех сил на Западе, которые не были заинтересованы в отделении Катанги.
24 ноября Совет Безопасности принял резолюцию (Англия и Франция при ее голосовании воздержались), в которой он «категорически осудил сепаратистскую деятельность» Чомбе и его иностранных наемников [47, S/5002; 50, т. 2, с. 732]. Под нажимом США Чомбе подписал в декабре 1961 г. так называемое Китонское соглашение, признав верховенство Леопольдвиля. Но в тот же день в Элизабетвиле было объявлено, что Чомбе не имел полномочий подписывать этот документ [658, с. 122—123; 171, 1964, № 9, с. 91J. Лишь два месяца спустя катангские власти согласились принять его за «потенциальную основу» переговоров [77, с. 252J.
В первой половине 1962 г. состоялась серия переговоров элизабетвильских и леопольдвильских властей. О восстановлении единства Конго договориться не удалось, поскольку катангские лидеры требовали наделить их всеми полномочиями центрального правительства, отведя Леопольдвилю лишь роль «координатора экономической и социальной политики каждого из государств — членов федерации Конго» [77, с. 265—266]. Леопольдвиль, со своей стороны, заявил, что намерен твердо защищать «территориальное единство страны от происков тех паразитов, которые получают приказы из-за границы» [61, с. 115]. Вызывает удивление, говорил С. Адула в апреле 1962 г., что страны, во всеуслышание заявляющие о своей поддержке центрального правительства, за его опиной снабжают Чомбе оружием и поощряют раскол [172, 1962, № 6, с. 68].
Прогрессивная пресса Конго осуждала происки «финансовых кругов», которые в оправдание своей поддержки катангских раскольников «шумят о необходимости борьбы против коммунизма» [167, 17.V. 1962]. Организованное иностранным капиталом отделение Катанги, отмечалось в совместном заявлении трех крупнейших профсоюзных объединений Конго в октябре
226


1962 г.,— дело рук фашиствующих элементов ряда европейских стран, которые стремятся создать в Африке белый плацдарм, включающий Катангу, Анголу, Родезию, Ньясаленд, Мозамбик и Южную Африку [61, с. 181, 189].
Новый генеральный секретарь ООН, У Тан, возложил ответственность за провал переговоров на катангских руководителей, предложил организовать экономическую блокаду Катанги. Бельгия, ОША и Англия выступили с так называемым планом убеждения сепаратистских лидеров. Чтобы избежать изъятия в пользу центрального правительства средств, выплачиваемых иностранными фирмами в казну Катанги, они высказались за учреждение международного фонда финансовой помощи Конго и обязались быть его основными вкладчиками [61, с. 369—370].
В августе 1962 г. появились компромиссные предложения, получившие название «план У Тана». «План» предусматривал преобразование Конго в федерацию с учетом многих принципов, выдвигавшихся катангскими руководителями. Предусматривались меры по стабилизации экономики, предпринимаемые «заинтересованными правительствами», т. е. правительствами западных держав [77, с. 304—309]. Расхождения официального (французского) и рабочего (английского) текстов «плана У Тана» оставляли всем участникам «примирения» возможности для маневров.
В ноябре Адула выразил опасение, что «план У Тана» устареет, если не будет вскоре реализован; Элизабетвиль, обвинив центральное правительство в несговорчивости, а ООН в подготовке военных акций против Катанги, отказался от обсуждения «плана» и принял меры к укреплению своих наземных и воздушных войск. Участились вооруженные столкновения между катангской жандармерией и отрядами ООН. В Северной Катанге между КНА и армией сепаратистов шли постоянные бои с использованием авиации.
Начатые в конце декабря 1962 г. активные военные действия ООН против сепаратистов выявили небоеопособность катангской армии. Вскоре под давлением империалистических монополий они были прекращены, так как могли послужить причиной остановки предприятий по добыче и переработке минерального сырья. Пытаясь удержать свои позиции в Катанге и одновременно укрепиться во всем Конго, империалистические державы вынудили сепаратистов капитулировать; 14 января
1963 г. Чомбе заявил: «Мы готовы объявить всему миру, что с расколом покончено» [172, 1964, № 4, с. 32].
Так был положен конец «независимости» Катанги.
На протяжении всего периода пребывания у власти прави- тельство Адулы слабо контролировало положение в стране. В декабре 1962 г. леопольдвильские руководители обратились к ООН, а полгода спустя — к западным державам с просьбой о помощи в реорганизации КНА. До этого вопрос изучался аме¬
15*
227


риканской военной миссией совместно с генеральным штабом КНА. Предполагалось, что Бельгия, Италия, Израиль, Норвегия и Канада займутся переподготовкой наземных, авиационных и парашютно-десантных частей, флота и связи, а США поставят необходимое оборудование.
Оппозиция расценила этот план как очередную попытку империализма поставить страну под свой контроль, как отказ правительства от политики нейтралитета.
В марте 1963 г. Адула признал, что КНА не в состоянии взять на себя обеспечение порядка, и просил администрацию ООН продлить срок пребывания войск ООН; позднее, в августе, он указал конкретную дату — до 30 июня 1964 г. и конкретную численность войск — 3 тыс. «голубых касок». В октябре 1963 г. «операции ООН в Конго» были продлены, в Конго был оставлен контингент войск, вдвое больше запрошенного Аду- лой [41, S/5428, прил. 1, 2).
Деятельность империалистических держав по переподготовке КНА активизировалась. В марте 1964 г. бельгийское правительство согласилось передать Конго две военные базы, считавшиеся «бельгийской собственностью» и построенные в рамках «плана обороны Запада» [211, I5.III. 1964, № 6). К 30 июня 1964 г. США поставили Леопольдвилю военное оборудование на 6 млн. долл. Особое рвение они проявили в экипировке частей КНА, расквартированных в Катанге [206, 30.IV.1964]. В КНА появились иностранные летчики, техники, специалисты по тактике военных действий; со временем ей досталась вся техника и оружие, попользовавшиеся отрядами ООН [120, 1966, № 4, с. 14; 161, 1965, № 2, с. 24—31]. Все это, однако, мало способствовало повышению боеспособности конголезской армии. Многие наблюдатели считали КНА организмом, опасным для правительства, грозным для населения и беспомощным в военном отношении [63, с. 94).
Бесполезными оказались попытки правительства усилить свою политическую опору. В апреле 1963 г. парламент отклонил, как антидемократический, законопроект об ограничении количества действовавших в стране партий.
В связи с образованием новых провинций и приближением парламентских выборов возникло свыше 20 трибалистских и региональных партий. Их функционеры наводнили администрацию, ставившую региональные интересы выше общенациональных [391, с. 264). Между министрами не было единства взглядов, и, по свидетельству иностранных дипломатов, «складывалось впечатление, что подавляющее большинство членов кабинета воисе не занимается государственными делами» [63, с. 83], В апреле 1963 г. на ряд важных постов в центральном правительстве были назначены члены партии «Конакат», на пост министра внутренних дел —член «Абако». Вскоре из правительства был выведен и затем арестован еще один представитель
228


прогрессивных сил —министр иностранных дел О. Каланда-Ма- бика; формально его арестовали за связи с повстанческим движением, фактически — за несогласие с прозападным курсом Леопольдвиля [172, 1963, № 5, с. 82, 1964, № 2, с. 60—61).
Оппозиция критиковала поправение и «разбухание» правительства. В нем насчитывалось (вместе с госсекретарями и помощниками министров) свыше 200 человек [160, 25.111.1963; 263, 1975, № 379, с. 23). Профсоюзы, молодежные и студенческие организации, многие политические партии требовали его отставки [234, 1963, № 25, с. 382). В конце сентября в Леопольдвиле состоялась одна из самых массовых антиправительственных демонстраций, 300 участников которой было арестовано.
Испугавшись августовских событий 1963 г. в правобережном Конто (где при участии профсоюзов был свергнут консервативный режим Ф. Юлу), леопольдвильские власти усилили нападки на оппозицию. Было объявлено о раскрытии антиправительственного заговора, прошли аресты профсоюзных лидеров. В обстановке роста недовольства правительством, ширящегося повстанческого движения Касавубу ввел в октябре 1963 г. сроком на шесть месяцев чрезвычайное положение и передал власть триумвирату в составе министров Обороны, внутренних дел и юстиции. Прогрессивные организации объявили вне закона, ввели цензуру печати. Началась борьба с «подрывными элементами», чья агитация прикрывалась, как выразился министр внутренних дел Маботи, «интересами рабочего класса, но преследовала цель вовлечь народ в открытое восстание». Были созданы военные суды, а в уголовный кодекс внесены дополнения, предусматривавшие смертную казнь за антигосударственную деятельность [62, с. 129, 143; 172, 1964, № 1, с. 79].
В феврале 1963 г. Адула заявил, что центральное правительство намерено восстановить свою власть «повсюду в Южной Катанге и вырвать все корни сепаратизма» [172, 1963, № 5, с. 46]. Леопольдвильские власти считали необходимым осуществить прежде всего военную оккупацию Катанги.
В ответ на обвинения в отказе сотрудничать с центральным правительством Чомбе, находившийся во Франции и Испании «на лечении», стал утверждать, что Конго нуждается в новых руководителях и что он намерен выставить свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах (см. [190, 1965, № 135, с. 12]). «Я вернусь в Конго, ведь мой народ нуждается во мне,— заявил он.— Мое присутствие там станет источником объединения, поскольку я представляю собой гарантию истинного союза» [63, с. 127].
По свидетельству авторов документального сборника МИД Конго, изданного в Леопольдвиле в начале 60-х годов, Чомбе сразу после объявления Катанги «независимой» пытался распространить свое влияние на все территории Конго [34, с. 46]. В 1962 г. определенные круги на Западе считали желательным назначение Чомбе главой центрального правительства, а руко¬
229


водители «Юньон миньер» в феврале 1963 г. заявляли о том, что Чомбе должен занять важный пост в правительстве [61, с. 158; 170, 1963, № 5, с. 45].
Чтобы сделать свое заявление более привлекательным, Чомбе сопроводил его обещаниями пополнить конголезскую казну и передать КНА закупленное для катангской жандармерии оружие. Количество сторонников Чомбе в Леопольдвиле увеличивалось пропорционально победам повстанцев над КНА. К тому же 16 тыс. катангских жандармов отказались сложить оружие, укрылись на территории Анголы и в бруссе самой Катанги. Кончилось тем, что С. Адула направил Чомбе предложение вернуться в Конго.
По пути в Леопольдвиль Чомбе остановился в Брюсселе, где вел переговоры с министром иностранных дел Спааком, американским и сенегальским послами, а также теми бельгийцами, которые в прошлом были его советниками. По прибытии в Леопольдвиль Чомбе при поддержке влиятельных государственных деятелей (генерала Мобуту, шефа службы безопасности Ненда- ки и министра юстиции Бомбоко) добился назначения на пост главы «переходного» правительства. Основные оппозиционные силы — повстанцы, профсоюзы, студенчество и ряд политических партий — заявили, что отмежевываются от авантюристического пути, на который пытается увлечь Конго бывший катангский президент [658, с. 138].
Конго при правительстве М. Чомбе.
Повстанческое движение
В «переходном» правительстве 7 из 19 постов заняли Чомбе и его помощник — бывший министр внутренних дел «независимой» Катанги Г. Мунонго [342, с. 38]. В составе правительства не было ни одного из членов ушедшего в отставку кабинета Адулы, не было и представителей НДК, ПАС, других прогрессивных политических партий.
Цели и программа деятельности «переходного» правительства определены не были. Чомбе не пошел дальше демагогических заявлений о том, что его заботой было благосостояние населения и что, если конголезцы дадут ему три месяца, он даст им новое Конго [658, с. 138]. И без того было ясно, что главная задача правительства состояла в разгроме повстанческого движения и дальнейшем подчинении Конго империалистическим державам. Чомбе запугивал Запад «советской угрозой». «Если Конго попадет в руки коммунистов,— заявил он в одном из интервью,— то вся Африка станет частью восточного блока, и даже Европе трудно будет противостоять давлению красных» [172, 1965, № 6, с. 122].
Империалистические державы не скрывали удовлетворения в связи с приходом Чомбе к власти. «И речи нет, чтобы отказать Чомбе и другим в прошлом сепаратистским деятелям в том
230


месте, которое они имеют право занять в объединенном Конго,— заявил государственный секретарь США Д. Раск.— Теперь, когда Чомбе возглавил центральное правительство, Соединенные Штаты поддержат его в надежде на успех его деятельности» [172, 1964, № 10, с. 88; 160, 1-2.VIII.1964].
Очень скоро Чомбе окружили его прежние советники: бельгийцы Клеменс (автор конституции «независимой» Катанги), Френкель (ректор университета в Элизабетвиле), Струэленс («посол» Катанги в Нью-Йорке), француз Лами (бывший в колониальный период видным чиновником) и др. Немалую роль играли при новом правительстве военные, среди которых выделялись бельгийский полковник Вандеваль, руководивший в прошлом службой безопасности Бельгийского Конго, и главарь иностранных наемников южноафриканец ирландского происхождения ПОЛКОВ1НИК Хоарт, который заявил позднее, что вместе со своими подчиненными «уничтожил 5 или 10 тыс. конголезцев, а нужно было бы уничтожить 7 млн., так как половина населения страны —повстанцы» [64, с. 457].
Бельгийские офицеры взяли на себя руководство отвоеванными у повстанцев районами, создали учебно-тренировочный центр в Китоне, где приступили к подготовке подразделений, укомплектованных по этническому принципу. «Конголезские солдаты считают вполне естественным подчиняться и своим и белым офицерам»,— отмечала бельгийская газета «Либр Бель- жи.к» (196, 12.1.1965}.
Составной частью КНА стали подразделения европейцев-ма- емников; с каждым наемником заключался контракт, определялись его жалованье, денежная компенсация за ранения, увечья и гибель [66, с. 357—361J. Средства для оплаты наемников выделяли, в частности, действовавшие в Конго иностранные фирмы. В англоязычном подразделении насчитывалось до 450, во франкоязычном— до 550 человек. Главнокомандующий КНА считал это нормальным явлением: «Что такое тысяча иностранных наемников для армии в 31,5 тыс. человек,— говорил он.— Эти люди зарабатывают здесь деньги, но многие из «их воюют и за идею» [196, 1 .XI. 1965].
В западной прессе наемников, окрещенных «преторианской гвардией Чомбе», именовали аЬмией авантюристов, деклассированных элементов и уголовников (цит. по [120, 18—24.1.1974, с. 17]). Но Чомбе писал в своей книге «Пятнадцать месяцев у власти в Конго»: «...я считаю, что наемники помогли нам уберечь суверенитет Конго» [342, с. 63].
В середине 1964 г. Чомбе восстановил катангскую жандармерию. В армию влились, сохраняя свою организационную автономию, несколько тысяч жандармов, которым Чомбе выплатил жалованье за два года «вынужденного бездействия». Сотни жандармов были доставлены в Леопольдвиль из Анголы при содействии португальцев, оказавших Чомбе помощь также в получении боевых самолетов «Фуга-Мажестер». Командовали жан¬
231


дармерией иностранные офицеры, ее операции с воздуха поддерживали пилотируемые наемниками самолеты Т-28.
Поставки западной военной техники резко возросли в августе, после того как повстанцы провозгласили создание Народной Республики Конго (со столицей в Стэнливиле). По данным на конец августа 1964 г., только от ОША правительство Чомбе получило 30 самолетов (С-130, В-26, С-47, а также Т-28, вооруженных ракетами и пулеметами), 10 вертолетов (Н-22 и Н-34), 250 грузовиков, 70 джипов, 24 санитарные машины. Авиатехнику сопровождали летчики и обслуживающий персонал. Кроме того, КНА получила наземную бронированную технику, моторные лодки, различное стрелковое оружие и боеприпасы [172, 1965, № 3, с. 69; 63, с. 359; 95, т. 1, с. 477].
Срочные меры по усилению КНА были направлены прежде всего на разгром повстанческого движения, охватившего к середине 1964 г. значительные территории на востоке. Временем его зарождения можно считать июль—август 1963 г., когда в лесах Квилу один из сподвижников Лумумбы, Пьер Му- леле, занимавший в- первом конголезском правительстве пост министра по делам молодежи и спорта, создал лагеря по подготовке вооруженных отрядов.
До конца 1963 г. леопольдвильские власти склонны были недооценивать повстанческое движение, объявляя его результатом действий группы «амбициозно настроенных оппозиционеров». Газета «Либр Бельжик» утверждала, что повстанческого движения не было бы, если бы правительственные войска не допускали жестокости по отношению к населению [63, с. 350]. Вместе с тем в западной прессе подчеркивался социальный характер движения, такие его причины, как разница в уровне жизни привилегированных групп и трудящихся, повсеместное распространение болезней, голода, безработицы, рост налогового гнета [200, 1963, № 867, с. 1033; 204, 13.VI.1964; 172, 1965, № 4,
с. 6—11].
Движущей силой повстанческого движения было крестьянство— самый многочисленный и самый обездоленный класс конголезского общества. Все связанное с сельским образом жизни и мышления воспринималось повстанцами как наследие предков, а само крестьянство — как основа общества. «Деревенские жители—вода,— говорилось в одном из пропагандистских материалов движения,— а все прочие — рыбы в этой воде» [172,. 1965, № 1, с. 18]. Авторы циркулировавшего в Квилу «Наставления партизанам» вовсе не упоминали о городах, горожанах,, подчеркивая крестьянский характер движения: «Вся сила партизан— в руках сельских жителей» [62, с. 281].
Но в движении участвовали не только крестьяне. В рядах повстанцев было значительное число выходцев из различных слоев общества. Повстанческие руководители, представители городской интеллигенции, адресовали призывы поддержать их
232


Восстание в провинции Киву (1963—1965)


действия чаще всего населению в делом [253, 1969, № 11, с. 107]. HGO считал, что только поддержка всех патриотов позволит ему «организовать и усилить все формы революционной борьбы». В Кв илу, где действовал П. Мулеле, активную роль играли рабочие с маслодельных предприятий, учителя, клерки, торговцы из Киквита и других городов, рабочие разных специальностей, занятые в миссиях.
Население и даже традиционные вожди, по признанию чиновников провинциальной администрации, не оказывали властям Леопольдвиля никакого содействия в борьбе с повстанцами. Леопольдвильская газета «Курье д’Африк» отмечала, что «Мулеле имеет широкое народное признание, сделавшее его сильным и трудноуязвимым» [160, 13.11.1964].
Во многих районах появлению повстанцев предшествовали антиправительственные выступления, и в ряды повстанцев вливались пестрые по социальному составу группы. Одна из них (район Увира — Физи) включала, к примеру, 203 крестьянина, 70 разнорабочих, 5‘2 квалифицированных рабочих, 23 чиновника, 24 торговца, ремесленника и плантатора [95, т. 1, с. 282]. В Северной Катанге городские слои проявили ббльшую активность, нежели крестьяне, оказавшиеся под влиянием традиционных вождей, сторонников правительства. Некоторые исследователи склонны считать, что именно рабочие в большей мере, чем крестьяне, страдали от слабостей повстанчеокого движения, от неспособности его руководителей объединить крестьян и горожан в единый антиправительственный блок [95, т. 2, с. 312].
Интересны представления повстанцев о дифференциации общества. В одном из документов, обнаруженных в повстанческом районе Болобо — Мушие, говорилось, что современное общество подразделяется на два класса: капиталистов и трудящихся— рабочих и крестьян. В другом документе повстанцев Болобо — Мушие рабочий класс назван руководящей, а крестьянство— основной силой общества; классовая борьба рассматривается как движущий фактор развития. В зависимых странах, где все богатства принадлежат иностранцам, говорилось в этом документе, есть еще и местные реакционеры, выступающие в тесном союзе с империалистами [95, т. 1, с. 217, 199, 247].
Авторы учебного пособия для повстанцев Квилу, известного под названием «Политические уроки», именуют иностранную буржуазию «империалистами», а национальную — «капиталистами» и утверждают, что и те и другие — враги народа, стремящиеся сделать всех людей рабами [95, т. 1, с. 167—168}. В документах повстанцев Квилу «люди плохого правительства» (местное чиновничество) выделены в особую прослойку. Их именовали «новыми фламандцами», иными словами — наследниками колонизаторов [172, 1965, № 1, с. 17]. Повстанцы Южной Маниемы состоятельных конголезцев подразделяли на полити¬
234


канов и лиц, занятых некой социально-экономической деятельностью (95, т. 2, с. 372).
Классовый характер движения проявился и в том, что своим врагом повстанцы объявили вею состоятельную прослойку: «государственную буржуазию» (чиновников, военнослужащих, функционеров правящих партий) и лиц с «тяжелым карманом» (предпринимателей, крупных торговцев). Имена выходцев из этого «нового общественного класса» заносились в спиоки лиц, подлежащих наказанию. «Мы воюем против хорошо зарабатывающих конголезцев,— говорил одни из руководителей повстанцев.— Расправимся со всеми чиновниками, учителями, всеми, кто получает деньги от государства» (95, т. 1, с. 79—80). В Кви- лу повстанцы, называвшие себя «басени» («лесные люди»), выдвинули требование равного распределения имущества и доходов: «Ни богатых, ни бедных!» — таков был один из их лозунгов [95, т. 1, с. 395]. Случаи расправы с чиновниками, полицейскими, солдатами и офицерами правительственной армии были нередкими, а конфискация и раздел имущества состоятельных лиц проводились почти повсеместно. В народе утвердилось мнение, что повстанцы отдадут крестьянам землю, отменят налоги, покончат с эксплуатацией общинников вождями, обеспечат всех работой.
Идеологической платформой движения были признаны взгляды П. Лумумбы. Повстанцы объявили себя продолжателями его дела. Один из их руководителей, Н. Оленга, писал в органе повстанцев газете «Мартир» (август 1964 г.), что идеи П. Лумумбы—политическая сила, а программа П. Мулеле — военная сила. «Оба эти учения составляют неотъемлемые элементы нашего непобедимого и грозного оружия в освобождении конголезского народа от империалистического ига» (цит. по (63, с. 246]).
Изданный повстанцами ордонанс № 6 от 5 октября 1964 г. ставил задачу воссоздания Конто — по мере его освобождения из-под власти леопольдвильского правительства — на основе административно-территориального деления 1960 г. [63, с. 277].
Особенностью движения было переплетение борьбы за независимость с борьбой за ироиреосивные преобразования.
Главной политической целью стала «вторая независимость»^— освобождение от империализма. Этапом на пути к этой цели считалось свержение марионеточного правительства, восстановление демократических порядков, обеспечение единства Конго [63, с. 39, 66).
В дальнейшем повстанцы предполагали уточнить «политическую ориентацию национального правительства» и провести «качественные изменения экономических, политических и социальных структур», «отложить луки и стрелы и, взявшись за мотыги, восстановить нашу прекрасную родину». Согласно программе НСО, повстанцы намеревались избрать ориентацию, дик¬
235


туемую научным анализом социальных законов: «социалистический опыт, примененный к условиям нашей страны, представляет для трудящихся верный путь развития» [63, с. 40—42; 95, т. 1, с. 456]. В области внешней политики повстанцы выступали за позитивный нейтралитет и неприсоединение.
Идеологические концепции и целевые установки повстанцев находили отражение в их лозунгах и народных песнях. В них говорилось, что «Конго* принадлежит нам, и мы его освободим»; что борьба за «вторую» независимость направлена против «плохих политических деятелей», которые «предали Конго, убили посланца бога, нашего отца Патриса Лумумбу»; что «дерево упало, а корни остались»; что мы объединимся, уничтожим трибализм, «спасем Конго, обеспечим ему достойное место на континенте».
Буржуазная пропаганда незамедлительно окрестила повстанцев «агентами коммунизма» в Африке. Сами руководители движения отрицали воздействие на них не только марксизма, но и вообще всяких внешних концепций. В «Катехизисе революционера НДК — Лумумбы» дан такой ответ на вопрос: «Нужно ли принимать капитализм или коммунизм?» — «Нет —это иностранные, неафриканские учения» [63, с. 67]. «Мы не знаем, что такое коммунизм,— говорил один из руководителей движения, Г. Сумиало.— Мы, африканские социалисты, хотим жить сообща, и если это коммунизм, то мы — коммунисты» [95, т. 1, с. 334]. Вместе с тем демократизм движения отчетливо проявлялся в резкой критике политики империализма в Конго, а также в том, что социалистические страны безоговорочно относились к числу друзей африканских народов.
Руководители движения обычно не следовали концепциям пекинского руководства. Ни в одном из повстанческих документов не нашли отражения китайские пропагандистские тезисы о ««богатых» и «бедных» нациях, о делении мира на «богатый север» и «бедный юг». Однако теория «народной войны» оказала воздействие на некоторых руководителей, особенно на Муле- ле и его окружение. Пекин сумел внушить им мысль о локальных, а следовательно, разрозненных партизанских действиях силами малочисленных, вооруженных традиционным оружием подразделений. Тем самым китайские доктрины содействовали изоляции различных частей повстанческого движения.
Руководители движения отвергали крайние формы национализма, считая, что в условиях Конго они смыкаются с сепаратизмом и трибализмом. Националистическим взглядам они противопоставляли национальное самосознание. Привить его населению, утвердить принцип социальной справедливости и демократических свобод — таковы задачи движения, отмечалось в «Принципах революции» [63, с. 263—264; 127, 1965, № 1, с. 18].
Вера в магию, свойственная движениям африканского крестьянства, была повсеместно распространена среди повстанцев. (Лишь у гвинейцев Бисау, сражавшихся с оружием в руках против португальских колонизаторов, магия, по свидетельству английского африканиста Б. Дэвидсона, не играла
236


значительной роли [365, с. 211—212).) И руководители, и рядовые участники движения видели в магии эффективное, способствующее единению средство.
Симба («львы», как называли себя повстанцы восточных районов) и ба- сени верили, что амулеты, заговоры, боевой клич «Маи Мулеле» (распространенный не только в Квилу, но практически во всех районах движения) спасают от пуль, превращая их в воду. Гибель товарищей объясняли нарушением того или иного запрета. Чтобы не прекратилось действие волшебных сил, требовалось, например, перед боем не мыться, не стричь волосы, не входить в дом, если там есть гражданские лица, не касаться вещей европейского производства, а на поле боя, где нередко находились колдуны,— не бежать, стараться поразить врага первым ударом. Обряды заклинаний и крещения, раздача (продажа) амулетов совершались особыми лицами — нганга или мфуму. Знахарь стал обязательной фигурой в каждом подразделении повстанческой армии; в ряде районов появились «гражданские нганга». Руководители повстанцев назначали нганга из деревенских знахарей.
Верховным органом повстанческого движения был объявлен Национальный совет освобождения (НСО), созданный представителями ряда прогрессивных партий на совещании в Леопольдвиле 29 сентября —3 октября 1963 г. В принятом на совещании манифесте НСО настаивал на сформировании временного правительства и проведении демократических выборов в парламент. Революция, по мнению повстанческих руководителей, будет продолжаться мирными средствами, пока позволяют обстоятельства. После начала вооруженных выступлений они не исключали возможности переговоров с правительством на определенных условиях {62, с. 235—236; 231, 4.VII.1964; 161, 1965, № 2, с. 24—311.
В «Программе действий» (апрель 1964 г.) НСО высказался за развертывание вооруженной борьбы и объявил о создании Народной армии освобождения (НАО). НАО возникла, таким образом, в период, когда повстанческое движение, носившее до того партизанский характер, достигло значительного размаха.
Отряды П. Мулеле полностью контролировали часть Квилу в треугольнике Идиофа — Гунгу — Киквит, хотя ни один из этих городов захватить не смогли. Изоляция от повстанцев других частей страны придала движению в Квилу характер локального крестьянского восстания.
Иной характер носили военные действия повстанцев на востоке. Здесь движение обрело большой размах; оно было нацелено на захват городов и создание в них опорных пунктов. Особое значение имел захват в мае 1964 г. одного из важных центров этой части страны, г. Увира, который повстанцы удерживали до ноября. Этот успех создал возможность объединения повстанцев Киву, Катанги и Восточной провинции в единый фронт под руководством Г. Сумиало.
Четких принципов организации у повстанцев, по-видимому, не было. Если на востоке страны они копировали структуру КНА, то в районе Болобо — Мушие предполагали демократизировать жизнь армии: объявить всех военнослужащих «политически равноправными», коллегиально руководить операциями,
237


публиковать финансово-экономическую отчетность [95, т. 1,
с. 215—232; т. 2, с. 502]. Первыми регулярными подразделениями были объявлены партизанские отряды Северной Катанги. Здесь же — в Конголо, Бодуэнвиле, Кабале — разместились их базы. Пополнялась НАО за счет отрядов молодежи, создававшихся в повстанческих районах параллельно с партизанскими отрядами. Новые подразделения формировались в ходе мобилизации в освобожденных районах.
Пистолеты, винтовки «Маузер», пулеметы, поступавшие в НАО, были главным образом трофейными. Использовались шомпольные ружья старого образца, короткоствольные и длинноствольные дробовики, ружья местного производства. Огнестрельного оружия не хватало: один ствол приходился на 10— 15 человек. Вооружением служили мачете, копья, луки, дубинки, ножи. Интендантской службы не было. В ряде районов снабжение считалось обязанностью гражданских властей, но практически армия самообеспечивалась за счет скупки или реквизиции продовольствия у населения, автотранспорта у европейцев.
НАО не смогла изжить недостатки, унаследованные от партизанских отрядов. Ее подразделения формировались по территориально-этническому принципу и действовали эффективно только в своих районах. Время от времени вспыхивали конфликты, порожденные этнической враждой. Для пресечения одного из них, имевшего место в Касонго в августе — сентябре 1964 г., командованию НАО пришлось арестовать свыше 200 военнослужащих, часть мятежных отрядов вывести из города [95,
т. 2, с. 342—343].
Даже незначительные неудачи подрывали в армии дисциплину, усиливали дезертирство. Уставов не было; командиры опирались на собственный опыт, лишь отчасти руководствовались изданным в Альбертвиле за подписью главнокомандующего Г. Сумиало «Катехизисом солдата НАО». Этот документ требовал от солдат выполнять приказы, не покидать службы, не обижать население, не присваивать имущество противника» не терять оружия и удостоверения личности.
Взаимодействие между подразделениями, входившими в ту или иную группировку, оставалось слабым, а между группировками отсутствовало вовсе.
И все же создание регулярной армии усилило повстанческое движение. Чаще всего атаки на позиции КНА устраивались ночью, внезапно. Применялась и иная тактика: зная о страхе, который отдельные подразделения КНА испытывали перед ними, повстанцы оповещали население о своих планах, тем самым запугивая противника.
Повстанцам не могли противостоять многие подразделения КНА. Например, в Стэнливиле 500 хорошо вооруженных солдат КНА, имевших поддержку с воздуха, не удержали город и
238


сдали его повстанцам [330, с. 5J. Удачной бича миграции по захвату г. Калима, расположенного в 100 км от К шилу. отряды повстанцев одновременно овладели всеми ведущими и город мостами и дорогами, окружили центр города, где денстионалн их агенты, обеспечившие поддержку населения (95, т. 2, с. 4031.
В Маниеме была создана линия обороны («барьеры»), проходившая у границ повстанческого района. Однако второй эшелон повстанческой армии был плохо оснащен, малодисциплинирован, не располагал квалифицированными специалистами и эффективность «барьеров» оказалась низкой (95, т. 2, с. 546— 5481.
Наибольших военных успехов повстанцы добились в июле — августе 1964 г., когда они смогли овладеть Восточным Конго, исключая квадрат Букаву—Валикале — Луберо—Гома. Их власти подчинились крупные города: Стэнливиль, Альбертвиль, Бодуэнвиль, Маноно. Захват г. Кабонго (Северная Катанга) открыл путь к базе НАТО в Камине и далее на юг, в горнорудный район.
Вблизи Леопольдвиля повстанцы пытались овладеть городами Нколо и Юмби, намереваясь начать продвижение на север, захватить г. Лисала и соединиться с отрядами Г. Сумиало [266, с. 170}. Тем самым создавалась угроза столице, где подпольщики вели пропаганду среди населения, организовывали диверсии, собирали информацию, переправляли повстанцам сырье для изготовления взрывчатых веществ, лекарства и т. п.
В период подъема движения (август — ноябрь 1964 г.) повстанцы контролировали 50—70% территории страны. По данным католического агентства ДИА, 27 из 44 церковных округов были охвачены повстанческими выступлениями, причем 14 миссиям пришлось надолго прекратить свою деятельность [63, с. 41).
Несогласованность действий, стихийность, тактические просчеты помешали успеху повстанцев. Тяжелые последствия для них имели поражения под Букаву. Леопольдвильские власти придавали обороне этого города особое значение: падение его вслед за захватом повстанцами других городов означало бы потерю огромного по площади (40% территории страны) и экономически важного района. Удержать Букаву собственными силами правительство Чомбе не могло. С трудом отбив 19 августа первую атаку повстанцев, оно запросило помощи империалистических держав.
Американские самолеты перебросили из Камины в Букаву 13-й батальон КНА, доставили броневики и тяжелое оружие. К оборонявшим город подразделениям присоединилась вооруженная группа европейских колонистов. Пилотируемые американцами и кубинскими эмигрантами бомбардировщики В-26 поддерживали действия правительственных войск [220, 16.VI.1964; 95, т. 1, с. 311; т. 2, с. 542; 172, 1964, № 10, с. 63).
239


В конце сентября отряды НАО под руководством Н. Оленги, вновь атаковавшие позиции КНА, действовали несогласованно, штурм города окончился неудачей.
Практически во всех повстанческих районах предпринимались попытки создания гражданских органов власти. Наименьший результат они имели в Квилу. Сведения о деятельности гражданской администрации повстанцев Квилу отсутствуют, хотя НСО заявил о создании здесь временного правительства своей Западной секции во главе с П. Мулеле, а авторы «Политических уроков» признали необходимость «иметь собственных чиновников».
Правительство Восточной секции НСО, созданное до образования Народной Республики Конго (пять министров), возглавил Г. Сумиало. Такие же правительства в июне были созданы в Кинду (район Киву— Маниема) и других зонах повстанческого движения [63, с. 247, 287; 95, т. 1, с. 315}.
5 сентября 1964 г. была создана Народная Республика Конго (НРК) со столицей в Стэнливиле. Главой государства с президентской формой правления стал один из сподвижников Лу- мумбы, К- Гбение. В начале сентября было объявлено о создании правительства, в котором из-за недостатка кадров и необходимости централизации власти шестью портфелями ведал К. Гбение, восемью другими — еще два члена кабинета. Во все районы повстанческого движения оно назначало чрезвычайных генеральных комиссаров, осуществлявших управление этими территориями вместе с ранее созданными там местными правительствами.
О низших звеньях администрации повстанцев дают представление сведения по району Маниема. Здесь были сохранены вожди, предпринимались попытки дополнить ими государственный аппарат. В городах создавались квартальные советы, занимавшиеся организацией митингов, оповещением населения о постановлениях, принятых вышестоящими органами власти, сбором информации для армии и снабжением симба продовольствием [95, т. 2, с. 329].
Особое внимание органы власти уделяли системе образования, стремясь тем самым показать способность нового режима нормализовать жизнь в районах, которые находились под контролем их войск.
Формированием новых органов власти занимались армейские командиры. Распоряжением Г. Сумиало от 11 июля 1964 г. Н. Оленге поручалось реорганизовать администрацию при согласии жителей освобожденных районов. Органы новой власти возникали порой стихийно; таковы были, например, публичные суды, каравшие «прислужников продажного режима» [95, т. 1, с. 500; 127, 1965, № 1, с. 19]. Чиновники проходили обряд посвящения и объявлялись «гражданскими симба». В ряде районов прежняя администрация либо вовсе не прекращала суще-
210


Современная заирская жиеопись (картина, созданная в студии П. Ромэн- Дефосэ)


Национальный фольклорным ансамбль танца Заира (фото Н. Агеева)


ствования, либо возобновляла свою деятельность, поскольку повстанцы оказывались не в состоянии заменить ее.
Крестьянский характер движения выразился в том, что основой революционной партии — авангарда повстанцев считались сельские комитеты, возглавляемые по должности деревенскими вождями, чья главная задача состояла в привлечении в партию своих соплеменников.
Руководители повстанческого движения, хотя и признавали необходимым сотрудничество с местными ячейками НДК и других партий, не придали функционерам этих партий заметной роли в системе новых opraiHOiB власти. Их превращали в чиновников среднего звена, которым поручали заниматься (если недоставало военных кадров) вопросами борьбы с оппозицией и саботажем, агитационной работой, посредничеством между командованием НАО и населением. В Кинду стихийно сложился состоящий из активистов НДК и ЦАП «совет мудрецов». Однако попытки совета стать органом власти успеха не имели: он не был признан ни военной администрацией, ни региональным правительством [95, т. 2, с. 413].
В программе НСО указывалось на необходимость создавать агиткоми- теты по три-шесть человек для разъяснения населению целей НСО, информирования его о действиях повстанцев. Получили распространение массовые митинги, особенно при захвате населенных пунктов.. В Квилу подобные митинги стали регулярными. Здесь была предпринята попытка ввести систему пропусков, усилить охрану границ, дорог. В Северной Катанге поддержание порядка возлагалось на специальную жандармерию.
Новые власти для восстановления хозяйства создали несколько организаций. Было решено значительно снизить жалованье чиновников и в 2—2,5 раза повысить заработную плату рабочих, отменить налоги, перераспределить землю и скот в пользу крестьянства, установить цены на уровне 1960 г., начать решительную борьбу со спекулянтами. Предпринимателям запрещалось увольнять рабочих, задерживать выплату заработной платы. Для контроля за соблюдением трудового законодательства повстанцы предполагали создать специальный государственный орган.
Западная пропаганда приписывала повстанцам стремление уничтожить иностранцев. Использовались высказывания некоторых руководителей движения в Квилу, которые считали белого человека причиной всех бед. Однако большинство руководителей движения такие взгляды не разделяло, считалось достаточным запретить иностранцам заниматься политической деятельностью, потребовать от них прекращения контактов с гражданскими и военными чиновниками леопольдвильской администрации и сотрудниками посольств западных держав. Повстанческие руководители неоднократно заявляли, что их действия не направлены против проживающих в стране европейцев, что конголезская революция нуждается в них и будет их защищать
16 Зак. 355
241


[557, с. 123; 330, с. 132]. «Конфликт в Коиго —наше внутреннее дело,—говорил Н. Оленга —Я хочу, чтобы европейцы приступили здесь к своей работе в нормальных условиях» [330, с. 38].
Руководители движения подчеркивали лояльность к католической церкви, хотя относились недоброжелательно к миссионерам. С конца января 1964 -г. был разрушен десяток миссий (в частности, в городах Килембе, Банда, Нгози, Кандале, Муке- ди), замеченных в связях с Леопольдвилем и отнесенных повстанцами к хозяйствам, окрепшим на эксплуатации конголезцев.
В августе 1964 г., в обстановке массированных бомбардировок Увиры, повстанцы арестовали нескольких европейцев. В середине ноября 1964 г. К. Гбение пригрозил расправиться с европейскими заложниками в случае, если не прекратятся бомбардировки Стэнливиля [330, с. 136; 557, с. 167—168]. Угрозы носили декларативный характер и в исполнение не приводились.
Экономическая деятельность европейцев поощрялась; повстанческие власти обещали иностранцам, соблюдающим лояльность, неприкосновенность личности и имущества. Лишь отдельные иностранные предприятия, владельцы которых, как отмечалось в одном из декретов, «стали игрушкой в руках империалистических монополий», были национализированы [63,
с. 252—253].
В июле 1964 г. правительство Чомбе создало для борьбы с «подрывной деятельностью» национальный комитет безопасности, куда помимо представителей министерства внутренних дел, конголезской охранки и КНА вошел главарь иностранных наемников М. Хоарт. В августе началась экономическая блокада повстанческих районов [63, с. 365; 572, с. 44—45].
В большинстве провинций правительство ввело военный режим, запретило деятельность политических и общественных организаций, санкционировало «показательные репрессии против всех, кто причастен к преступным акциям». «Помощниками» леопольдвильских властей выступали агенты ЦРУ, бельгийских разведывательных служб и полуфашистской карательной организации ОАС, терроризировавшей в начале 60-х годов борцов за независимость Алжира [64, с. 10; 188, 1965, № 3, с. 408]. В феврале 1964 г. были учреждены военные трибуналы. Выносимые ими большей частью смертные приговоры обжалованию не подлежали и приводились в исполнение немедленно. Известны случаи, когда за одного убитого солдата КНА или чиновника казнили до 50 человек независимо от возраста, пола, причастности или непричастности к повстанческому движению [95,
т. 1, с. 80; 266, с. 140].
Вначале подавили повстанцев в районе Бол обо — Мушие, расположенном вблизи столицы, затем — в Восточной Катанге. Чтобы удержать Камину, где в июле приближение повстанческой армии вызвало панику, леопольдвильские власти перебросили на эту базу дополнительные подразделения КНА и отряды
242


катангской жандармерии. В августе 1964 г. здесь была сформирована 5-я механизированная бригада, в которой все офицерские посты занимали наемники из бельгийских офицеров, ранее служивших в «Форс пюблик», отрядах полиции и армии Катанги [172, 1965, № 1, с. 84; 63, с. 361}.
При поддержке наемников, разного рода военных специалистов из западных стран, вооруженных отрядов Холдена Роберто КНА перешла к наступательным действиям [407, с. 83]. В середине августа, отбив у повстанцев г. Кабало, она разъединила их отряды в Киву и Северной Катанге. Через несколько дней пал г. Альбертвиль. В дальнейшем КНА развернула наступление на города Увира, Физи, Касонго, Кинду.
Главной целью правительства Чомбе был захват Стэнливиля и разгром повстанческой Народной Республики Конго. Как показали дальнейшие события, добиться этого собственными силами даже при массированной помощи Запада оно не смогло. Еще в начале августа лондонская газета «Санди Таймс» писала о том, что, по мнению леопольдвильских властей, разбить повстанцев можно лишь «с помощью военного вмешательства извне» [246, 9.VIII.1964],
В сентябре 1964 г. по просьбе леопольдвильского правительства в Аддис-Абебе состоялась 3-я чрезвычайная сессия Совета министров ОАЕ. Участники сессии отказались одобрить план Чомбе, который предлагал создать «общеафриканские вооруженные силы», финансируемые западными державами и состоящие из контингентов сотрудничавших с ним стран. Более того, сессия высказалась против иностранного вмешательства в дела Конго, призвала Чомбе выслать из страны наемников, предложила всем, «кто в настоящее время сражается», прекратить военные действия и «с помощью ОАЕ найти решение, которое сделает возможным национальное умиротворение и восстановление порядка в Конго» [44, с. 139—140].
Созданная сессией комиссия начала переговоры с западными державами о прекращении военной помощи Конго, после чего Чомбе обвинил ОАЕ в ущемлении суверенитета Конго и фактически отказался от сотрудничества с общеафриканской организацией.
Не добившись помощи ОАЕ, Чомбе по-прежнему должен был ориентироваться на западные держа!вы. Именно они дали ему возможность нанести решительный удар по НРК, захватить ее столицу. Поводом для прямого вмешательства Запада стало пресловутое спасение проживающих в Стэнливиле иностранцев.
24 ноября самолеты американских ВВС, используя английскую базу на о-ве Вознесения, перебросили в Стэнливиль несколько сот бельгийских парашютистов. Одновременно в город вступили направленные из Камины отряды наемников и подразделения КНА. Боевые действия координировали военные ат¬
16*
243


таше США и Бельгии. Генеральный секретарь НАТО М. Брозио заявил, что бельгийско-американская операция в Стэнливиле получила одобрение Совета НАТО.
Описания зверской расправы над повстанцами и населением обошли страницы мировой прессы. По оценке «Нью-Йорк Таймс», операция «по опасению заложников» стоила жизни
8,5 	ты-с. африканцам (цит. по [406, с. 17]).
Прогрессивная общественность всего мира решительно осудила агрессивные действия империализма. Африканские государства в меморандуме Совету Безопасности квалифицировали их как вмешательство в африканские дела, вопиющее нарушение Устава ООН и угрозу миру и безопасности на Африканском континенте.
Хотя вслед за Стэнливилем пали другие города, боевые действия продолжались в различных районах на протяжении всего 1965 года. Глухое недовольство населения давало о себе знать и в дальнейшем [95, т. 2, с. 509]. Но повстанческому движению был нанесен удар, от которого оно уже не оправилось.
Отсутствие единства было одной из основных причин поражения повстанцев. Еще в январе 1964 г. произошел раскол НСО на группировки, возглавляемые К. Гбение и Д. Бошеле. В этих условиях НСО не смог обеспечить политического и военного руководства движением. Различные районы восстания контролировались разными секциями НСО и даже самостоятельными советами освобождения; повстанцы Квилу фактически не подчинялись ни одному из них [95, т. 1, с. 205—206].
Повстанческие лидеры потеряли поддержку сельского населения, поскольку не смогли изменить его бедственное положение. Немалое значение имели экономические трудности, с которыми сталкивалась вся страна: нехватка предметов первой необходимости, разлад в работе транспорта, перебои в выплате заработной платы. Трудности оттолкнули от повстанцев основную массу их попутчиков.
Одной из причин слабости движения стал его узкоэтнический характер.
В Квилу в движении участвовали бапенде и бамбунда, бад- зинг (бадинга) отнеслись к нему безучастно, а бамбала и баян- си враждебно [95, т. 1, с. 40—42]. В районе Увира — Физи, где движение поддержали бафулеро и бабембе, основные этнические группы Центрального Киву, варега и баши, к нему не присоединились, а бабира и барунди выступили на стороне леопольдвильских властей. В других районах, в частности в Южной Маниеме, в повстанческое движение были в различной степени вовлечены многие этнические группы, но активность их была неодинаковой [95, т. 1, с. 106, 261—262].
Созданные на этнической основе отряды НАО активно действовали в «своих» районах либо в районах расселения соперничающих этнических групп, если те выступали на стороне пра-
244


вительствеиных войск (95, т. 2, с. 294). Со своей стороны, леопольдвильские власти с помошью консервативных лидеров и организаций этнического характера разжигали в районах, охваченных повстанческим движением, противоречия между отдельными этническими группами.
Повстанческое движение 1963—1965 гг. расшатало режим Чомбе. События 1965 г. показали, что ни Чомбе, ни Касавубу не подходят на роли «сильных людей», способных контролировать положение и обеспечить условия для прибыльной деятельности иностранных монополий.
Проведение выборов в парламент считалось одной из задач «переходного» кабинета Чомбе. С середины 1964 г. выборы были перенесены на начало следующего года, а кое-где на август. Однако в ряде районов из-за сложного политического положения они так и не были проведены или их результаты сочли недействительными [658, с. 142; 64, с. 224). В предвыборной борьбе участвовало более 220 группировок, созданных на какой угодно— этнической, региональной, даже клановой,—но не общенациональной основе [141, 21—28.XI.1964; 229, 6.1 II. 1965}.
В чомбовский блок Конголезское национальное соглашение (КНС) вошли, сохраняя автономию, 49 «партий», крупнейшая из которых была «Конакат». Несколько десятков «партий» создали Конголезское демократическое объединение (КДО) во главе с С. Адулой и Общий национальный фронт. Последний представлял прогрессивные организации, ослабленные репрессиями, расколами, расправой над повстанческим движением [153, 1967, № 3, с. 393; 172, 1964, № 7, с. 32—33).
В ряде избирательных округов выборы были фикцией. «Ни урн, ни бюллетеней; избирательные участки закрыты по нескольку дней»,—писала одна из местных газет (160, 30.111.1965). В исходе выборов сомневаться не приходилось. Было объявлено, что блок КДО получил 122 места в нижней палате (из 167) и большинство мест в сенате [64, с. 235—236).
Пытаясь выдать себя за защитника национальных интересов, Чомбе опубликовал в ноябре 1964 г. декрет о роспуске Специального комитета Катанги. Однако своей цели он не достиг, поскольку реализацию декрета сразу же пришлось отложить из-за противодействия бельгийских властей. Широко рекламировалось возвращение бельгийцами «конголезского портфеля акций». Но его стоимость (300 млн. долл.) с лихвой перекрывалась мнимыми долгами (510 млн. долл.), которые Чомбе в обмен на портфель обязался постепенно выплатить Бельгии.
Финансовое положение ухудшилось. Расходы по бюджету 1965 г. увеличились в 1,5 раза, доходы — только на 12%. С большим дефицитом сводились бюджеты многих провинций [64, с. 23, 42; 206, 1.1.1966]. В городах возросла безработица, обострились продовольственная и жилищная проблемы; сельское население, обреченное .на голод и нищенство, все более за¬
245


мыкалось в сфере натурального производства. Резко увеличилось количество крупных конфликтов между профсоюзами и предпринимателями. В 1965 г. было зафиксировано не менее .25 забастовок; бастующие требовали улучшения условий труда, своевременной выплаты и увеличения заработной платы (141, 1.IV.1964; 190, 8.1.1965; 162, 24—30.XII.1965; 64,с. 259—262J.
В апреле 1965 г. Касавубу заявил, что правительство Чомбе будет распущено, как только станут известны итоги парламентских выборов. Чомбе сам метил в президенты и считал, что первым должен уйти в отставку Касавубу. В июне 1965 г. Леопольдвиль наполнился слухами о создании нового правительства во главе с Илео. Чомбе. дал понять, что не уйдет в отставку: «...надо уважать конституцию, предусматривающую учреждение правительства после выборов нового президента республики» [64, с. 19—20],— заявил он.
В августе сторонники Касавубу смогли сколотить античом- бовскую группировку внутри КНС, объединив в ней парламентариев от провинций, которые в недавнем прошлом были охвачены повстанческим движением [228, 18.Х.1965}. 13 октября Касавубу объявил о смещении Чомбе и о назначении новым премьер- министром Э. Кимбы — одного из сподвижников бывшего катангского президента. Чомбе заявил, что КНС, располагающий 92 местами в палате депутатов и 69 в сенате, решил голосовать против правительства Кимбы.
Колеблющихся парламентариев подкупали обе стороны. «Роли были расписаны заблаговременно с помощью банковских билетов»,— отмечала леопольдвильская газета «Курье д’Африк» (цит. по [120, 1965, № 1, с. 3]). Основным противником Чомбе был Конголезский демократический фронт (КДФ), созданный при поддержке командования КНА в октябре 1965 г. с целью «устранения кризиса в верхах». КДФ раздирали противоречия; эту группировку покинул даже ее собственный лидер В. Нен- дака, которого Касавубу назначил министром внутренних дел вместо Г. Мунонго [206, 1.1.1966; 194, 4.Х.1965; 64, с. 409]. Против правительства Кимбы голосовали парламентарии от районов, в нем не представленных, а за него — те члены КНС, земляки которых вошли в правительство. Дважды — в октябре и ноябре—Касавубу утверждал состав правительства Кимбы, и оба раза оно не получало необходимого количества голосов в парламенте. Третий тур голосования не состоялся: 24 ноября 1965 г. был совершен второй в истории независимого Конго военный переворот, власть захватило командование КНА, главой государства был объявлен Мобуту.


Глава 6
ЗАИР
в 60—70-х годах
Становление президентского режима
Сведения о подготовке государственного переворота стали протекать в политические круги Леопольдвиля с ноября 1965 г. Снизилась активность командования КНА во всем, что касалось примирения (враждующих группировок, налаживания работы администрации. В то же время проводились меры по переоснащению КНА, укреплению ее кадров; совершенствовалась структура армейского аппарата, который мог в определенной мере заменить гражданские органы. Активизировались контакты командования с представителями западных держав, с их разведывательными службами. Газета «Либр Бельжик» писала: «Конголеэокий кризис может привести к государственному перевороту. Если его не совершит Каеавубу — остается неясным, как бы он смог это сделать,— то, возможно, генерал Мо- буту повторит сентябрьскую операцию 1960 г.» [196, 8.Х1.1965].
Накануне переворота, совершенного в ночь с 24 на 25 ноября 1965 г., о нем были осведомлены практически все ведущие деятели; сразу же после переворота они в один голос выразили поддержку новому режиму. Каеавубу заявил, что он — на стороне всякого, кто будет добиваться возрождения нации ненасильственными методами. Чомбе заявил, что очень удовлетворен последними событиями и в сотрудничестве с Mo буту продолжит поиски решения стоящих перед страной проблем [163, 27.XI.1965]. За новую власть выступили основные профсоюзы, студенческие ассоциации, католическая церковь.
Правительства ведущих империалистических держав заявили о поддержке нового режима и обязались расширить помощь Конго, в том числе военную. Командование, включавшее 14 человек (главнокомандующий, командующие отдельными группировками КНА, несколько высших офицеров), заявило, что его члены отныне именуются «компаньонами революции» [441, с. 101]. «Политикам» было предъявлено обвинение в забвении интересов страны и личных дрязгах [30, с. 9—11].
По словам новых руководителей, переворот, совершенный без кровопролития, не ставил целью установление военной диктатуры. «У нас все развертывается мирно... Мы даже не разго-
247


няем парламент» [25, с. 17]. Командование разъяснило, что взяло власть до 1970 г. [30, с. 12]. «Политикам понадобилось пять лет, чтобы превратить страну в руины. Я даю себе тот же срок, чтобы привести ее к процветанию»,— заявил Мобуту [30, с. 23].
Чтобы заручиться поддержкой государственного аппарата, командование увеличило жалованье министрам, парламентариям, части чиновников. Одновременно было объявлено, что из-за отсутствия средств' заработная плата рабочим не будет повышена [64, с. 431—432; 172, 1966, № 2, с. 109]. Три дня спустя после переворота парламент единогласно утвердил правительство «национального союза», каждый член которого представлял одну провинцию. Кроме премьер-министра полковника Муламбы в нем не было ни одного военного; часть постов заняли известные в недавнем прошлом деятели. В начале декабря Мобуту заявил о намерении учредить государственный совет из трех бывших премьер-министров — Илео, Адулы и Чомбе.
Первые шаги нового руководства невольно заставили сопоставить ноябрьские события 1965 г. с сентябрьскими 1960 г. и соответственно предполагать, что страна сохраняет гражданскую форму правления и многопартийную систему. Однако в середине декабря Мобуту объявил, что на пять лет запрещается деятельность всех политических партий. Еще раньше, в конце ноября, появился декрет об особых полномочиях нового главы государства, его праве управлять посредством президентских декретов, подлежащих утверждению одной из палат парламента. В дальнейшем президент наделил себя всей полнотой законодательной власти, упразднил право парламента утверждать его декреты, объясняя эти перемены «необходимостью избежать применения силы в отношениях между ним и парламентом». Президенту были подчинены министерство обороны, полиция, служба безопасности; он все чаще председательствовал на заседаниях правительства. Декреты, опубликованные в декабре 1965 г., практически ввели по всей стране военное судопроизводство и упразднили полномочия гражданских судов [64, с. 428—429; 162, 1966, № 5, с. 20].
В начале 1966 г. было объявлено о создании массовой общественной организации — Корпуса добровольцев республики (КДР). Корпус был призван содействовать развитию самосознания, вовлекать население в дело реконструкции страны, пресекать происки врагов нового режима [65, с. 40, 65—66], Тогда же были распущены все прежние молодежные и женские организации, а их членам предложили вступить в КДР [65, с. 44; 441, с. 113].
Ячейки КДР стали создаваться повсюду фактически в директивном порядке. Его члены должны были соблюдать строгую дисциплину, подчиняться властям и руководству Корпуса, считать себя «военнослужащими в гражданской жизни». Активисты КДР сообщали в штаб-квартиру о неблагоприятном раз¬
248


витии событий в тех или иных районах, нерасторопности местных властей. Подчас местные секции требовали отставки должностных лиц, если считали, что они недостаточно преданы режиму [171, 24.X.1966J.
На конференции КДР в декабре 1966 г. был поставлен вопрос о парламентских выборах, об упразднении провинциальных ассамблей и правительств, введении однопартийной системы и создании единого профсоюзного объединения. КДР высказался за поощрение местного предпринимательства, развитие промышленности силами конголезцев, за передачу контрольных пакетов акций иностранных фирм национальному правительству [172, 1967, № 3, с. 47—51]. Конференция была использована новыми руководителями Конго для публичных заявлений о готовящихся переменах в системе управления и экономики. Выступая на закрытии конференции, Мобуту одобрил деятельность КДР и заявил, что «республика нуждается в массовой авангардной организации молодежи и всего населения» [65, с. 82].
Руководители профсоюзных организаций высказались против предложения КДР создать единый профсоюз, но вопрос был предрешен. Национальный союз трудящихся Конго (НСТК) (ныне — ВСТЗ) был создан в июне 1967 г. Устав предписывал ему не подвергаться влиянию «импортных идеологий» и уберечь от их воздействия массы [172, 1967, № 4, с. 69]. Задача НСТК состояла в мобилизации трудящихся на строительства самобытного общества. Нужно «доказать, что в Конго нет актеров и зрителей»,— отмечал орган НСТК «Мосали» [214, 1967, № 33—34, с. 10].
В 1966 г. был разработан проект новой конституции. Предлагалось преобразовать Конго в унитарное государство, превратить парламент в совещательный, а правительство—<в исполнительный орган при президенте, избирать главу государства прямым всеобщим голосованием, разрешить деятельность двух политических партий — правящей и оппозиционной [172, 1967, № 2, с. 71—92].
На референдуме в июне 1967 г. за одобрение конституции было подано, по официальным данным, 97,8% голосов [66, с. 31]. Кое-где итоги голосования свидетельствовали о влияний оппозиции. В Нижнем Конго против конституции высказалось 12% участников референдума (в- Киншасе—19%, в ряде других городов—до 50%) [66, с. 29—30].
В феврале 1966 г. Мобуту высказался против дробления Конго на мелкие провинции, которые требуют значительных дотаций, оплаты административного аппарата, склонного поддерживать трибализм и регионализм. В марте он предложил парламенту сократить количество провинций до 14, затем до 12 и 9. Эти провинции сохранялись до мая 1967 г., когда было утверждено новое административное устройство, закрепленное конституцией 1967 г. [66, с. 279—285; 136, 1966, № 15, с. 20].
24а


Были упразднены провинциальные парламенты и правительства, посты вице-губернаторов. Губернаторы, возведенные в ранг министров, назначались из высших офицеров президентом и непосредственно перед ним несли ответственность {66, с. 261—262). Он же назначал комиссаров дистриктов, администраторов территорий, бургомистров [627, с. 5, 13]. В августе 1966 г. было издано распоряжение, в соответствии с которым связь между провинциальными и центральными властями могла осуществляться только через министерство внутренних дел [65, с. 117}. В октябре 1966 г. президент зарезервировал за собой право отмены любых постановлений провинциальных властей [172, 1967, № 4, с. 89]. За конституционными изменениями последовала смена руководящего персонала местной администрации; при этом вновь назначаемые чиновники не получали, как правило, посты в тех 'провинциях, откуда были родом.
Двухпалатный парламент, будучи «фактором медлительности и тяжеловесности», был заменен однопалатным [66, с. 18, 64]. «Допустимость существования сената под предлогом обеспечения представительства районов была бы равноценна поддержке регионализма,—• писал заирский юрист Умба Вуву.— Республика высказалась за национальное, а не фракционное представительство» [659, с. 47—48].
Президент, избираемый по новой конституции на семь лег, располагал правом законодательной инициативы (наряду с парламентом), правом вето на принятые парламентом законопроекты, правом издания собственных ордонансов и вынесения опорных вопросов на референдум. В период чрезвычайного положения он наделялся всей полнотой власти и мог принять любые решения [66, с. 62, 65, 67, 72]. Запрещались какие-либо дебаты по поводу направляемых парламенту президентских посланий.
Исполнительная власть также оказалась под контролем главы государства [65, с. 31]. Состав правительства не подлежал более утверждению парламентом. Каждый министр считался руководителем соответствующего департамента и в своей деятельности не мог выходить за рамки принимаемых главой государства решений [66, с. 62].
Еще в ноябре 1966 г. был создан—в значительной мере в противовес правительству — генеральный секретариат службы президента, в котором год спустя насчитывалось два десятка человек. Секретариат разрабатывал проекты президентских распоряжений, координировал (фактически контролировал) деятельность всех органов исполнительной влас ни, мог отклонять предложения, представляемые президенту правительством [65, с. 33; 627, с. 6; 172, 1967, № 5, с. 87—88; 52, с. 13—14].
Состав правительства неоднократно менялся. В 1966— 1968 гг. из кабинета были выведены 26 министров, многие по обвинению в антигосударственной деятельности [66, с. 82—83].
250


В отсутствие главы государства работой правительства руководил министр внутренних дел.
В мае 1967 г. была создана правящая партия Народное движение революции (НДР). С момента ее возникновения она остается единственной партией. Записав в конституцию 1967 г. положение о двухпартийной системе (статья 4, изъятая в 1969 г.), монголезокие руководители сразу же стали говорить о том, что возможность создания второй партии вовсе не означает, что она обязательно должна появиться [172, 1967, № 2, с. 72; 66, с. 58}. «Не может быть двух политических организаций с различными программами, поддерживающих одну революцию,— заявил президент страны.— Все, кто разделяет философию нашей революции, должны объединиться в. движение, проистекающее из этой революции» [66, с. 100]. Пресса развернула кампанию против мнотоиартийной системы, и уже в середине июня 1967 г. конголезское информационное агентство сообщило, что глава государства на основании донесений губернаторов и службы безопасности пришел к заключению, что население не хочет никакой другой партии, кроме НДР [66, с. 105},
Партия была объявлена «политическим движением, объединяющим весь заирский народ». В августе 1967 г. политбюро НДР сообщило, что численность партии составляет 2,2 млн. членов [171, 7.VIII.1967J. Однако процесс становления НДР не был легким. Создание местных ячеек вызывало недовольство в отдельных районах. В Нижнем Конго сохранялось влияние «А'бако». В 1967 г. все еще распространялись членские карточки этой партии [231, 29.XI 1.1967}. В Киву, чтобы поднять популярность НДР, властям пришлось пересмотреть состав нескольких местных комитетов Го2, с. 28}. Правительство столкнулось с трудностями в молодежных секциях НДР. Для поддержания дисциплины в столичной секции была создана «ударная бригада» [52, с. 27}. Потребовалось вмешательство центральных органов в партийные дела в Стэнливиле, где в ноябре 1968 г. бюро молодежной секции объявило забастовку [52, с. 28!
Долго бездействовали секции НДР в Катанге. В Экваториальной провинции местные руководители были сняты с постов за отсутствие инициативы, непопулярность и расточительство [52, с. 28]. В 1968 г. один из руководителей НДР критиковал периферийные ячейки за то, что они бездействовали или занимались второстепенными вопросами [203, 1968, № 5, с. 5]. О необходимости упрочить НДР говорил в 1970 г. ее председатель Мобуту, официально именовавшийся «отцом нации и революции», «вождем и спасителем» [27, с. 4; 52, с. 12—13; 225, 1968, № 4—5, с. 4; 137, 17.11.1969, с. 21; 453, с. 15—16}.
В первые же годы второй республики ее руководству пришлось столкнуться с оппозицией. В апреле 1966 г. был снят с поста министра общественных работ Ж. Боликанго [172, 1966, № 5—6, с. 200}, в мае были казнены четверо участников
251


«заговора на троицьш день» [658, с. 161; 206, 2.VI.1966]. В конце того же года лишились постов премьер-министр Л. Мулам- ба и несколько губернаторов провинций, обвиненных в пособничестве катангским жандармам, организовавшим в июле — сентябре 1966 г. антиправительственный мятеж в Стэнливиле. В причастности к мятежу были заподозрены М. Чомбе, Г. Му- нонго, некоторые вожди Катанги. В декабре 1966 г. Мунонго <был снят с поста губернатора Южной Катанги. Проживавшего в эмиграции Чомбе заочно приговорили к смертной казни [627, с.. 7; 172, 1966, № 3, с. 117; 30, с. 62; 66, с. 316].
Размах мятежу катангских жандармов придало участие в нем иностранных наемников, завербованных конголезским правительством с помощью ЦРУ для подавления сохранившихся кое-где очагов повстанческого движения [242, 5.VIII.1967]. Опасаясь повторных выступлений наемников, командование КНА решило в конце 1966 г. расформировать их подразделения — коммандос № 5 и 6. Тогда главари наемников француз Б. Денар и бельгиец Ж. Шрамм, закупив дополнительные партии оружия и рассчитывая на подкрепления, решили поставить под свой контроль восточные районы. Мобуту утверждал, что наемников поддержали определенные промышленно-финансовые круги Запада: недовольные его экономической политикой, они рассчитывали парализовать хозяйственную жизнь, организовать мятежи в КНА и передать власть Чомбе [189, 20.IV.1967; 66,с. 381—362].
Военные действия, в которых обе стороны использовали авиацию, десантные и механизированные подразделения, развернулись во второй половине 1967 г. под Стэнливилем, Букаву, Кинду, а также в Катанге. Лишь к концу года КНА при содействии США сумела взять верх над наемниками [66, с. 506].
Сложнее было окончательно подавить повстанческое движение. Активисты НСО утверждали, что ноябрьский переворот был лишь перегруппировкой сил в правящих кругах, что политика новых властей приведет к усилению эксплуатации трудящихся [64, с. 459].
Повстанцы, используя партизанские методы борьбы, базировались в лесных и горных местностях, оовершали набеги на города с целью получить продовольствие и военное снаряжение [237, 8.1.1966]. В середине 1966 г. власти считали повстанческой зоной обширные территории в провинциях Экваториальная, Бандунду, Верхнее Конго, Уэле, Кибали-Итури, Северное Киву, Южное Киву, Северная Катанга, Западное Касаи [172, 1966, № 1, с. 49—50]. О движении повстанцев говорилось и в более поздний период. Так, в ноябре 1968 г. конголезское радио сообщило, что в болотистых лесах Бандунду действуют около 30 тыс. последователей Мулеле; месяц спустя газета «Эссор дю Конго» отмечала, что не более 19 тыс. из них откликнулись на призыв сложить оружие [52, с. 86—87].
Правительство отказалось от переговоров с повстанцами,
252


объявило борьбу с ними первоочередной задачей [244, 2.XII.1965; 136, 15.111.1966; 52, с. 4]. Бывший лидер повстанцев П. Мулеле получил от правительства заверения, что ему гарантируется безопасность, если он вернется в страну. В конце сентября 1968 г. он приехал в столицу, где был арестован, предан военному суду и казнен [52, с. 170]. В 1969 г. были казнены руководители движения Нгало и Масунга [205, 1975, № 108, с. 34]. В конце 60-х годов КНА удалось изолировать районы повстанческого движения друг от друга, лишить их связи с внешними источниками снабжения и, используя превосходство в живой силе и технике, нанести повстанцам ощутимые удары.
Напряженными были отношения армейского командования с парламентом, недовольным ущемлением его прерогатив, управлением страной посредством президентских декретов [135, 20—26.IV. 1966]. Депутаты и сенаторы высказывали пожелания о возобновлении деятельности политических партий [65, с. 200]. Недовольство парламентариев вызвало перекраивание административной карты, намерение властей заменить двухпалатный парламент однопалатным с правами совещательного органа при президенте [172, 1966, № 4, с. 80; 65, с. 184].
В марте 1967 г. Мобуту назвал парламентариев «ретроград- ствующими политиками, избранными при весьма сомнительных обстоятельствах», объявил о роспуске парламента и предстоящих новых выборах в законодательный орган [66, с. 25; 172, 1966, № 5—6, с. 162—163]. К тому времени многие члены парламента находились под арестом по обвинению в подрывной деятельности, распространении ложных слухов и в других преступлениях.
Характерной чертой внутриполитической жизни последних лет было усиление личной власти президента, неоднократно заявлявшего, что в соответствии с принципом заирской самобытности в стране должен быть только один руководитель [243, 15.11.1971; 206, 5.IV.1973]. Усиление личной власти главы государства не избавило Заир от соперничества между различными группировками на этнической, политической и экономической почве.
В Шабе, Киву, Верхнем Заире, Бандунду сохранялись антиправительственные (нередко сепаратистские) настроения, власть гражданской администрации не была прочной. Правительство по-прежнему уделяло большое внимание укреплению вооруженных сил (по данным на середину 70-х годов, свыше 60 тыс.), подчиненных с 1977 г. через министерство обороны и объединенный генеральный штаб главе государства [128, с. 998; 130, с. 899; 263, 1977, № 465, с. 7; 166, 13.VII.1977]. Важной опорой руководство Заира считало и считает партию НДР, призванную, по словам одного из ее руководителей, «распространять в массах идеологию властей» [86, с. 19]. Членство в НДР, считавшееся на первом этапе желательным, стало затем обяза-
253


телыным. «Каждый заирец является членам НДР»,— гласит конституция.
В «Манифесте Нееле» — программном документе НДР, принятом в 1967 г., партия рассматривалась как самостоятельный, не совпадающий с государством орган. В 1972 г. она была объявлена верховным политическим институтом, в 1974 г.— даже единственным государственным и политическим институтом [80, с. 74; 17, ст. 28]. В ее «состав вошли органы законодательной и наполнительной власти, вооруженные силы, а также профсоюзные, женские, молодежные организации, именуемые «специализированными секциями партии».
При создании партии высшим ее органом был объявлен съезд, проводимый один раз в четыре года, но в дальнейшем, «в соответствии с традиционным заирским принципом сосредоточения всей власти в руках одного вождя», председатель партии был поставлен над съездом и политбюро НДР; он же является единственным кандидатом в президенты страны. В конце 1980 г. созданы новые органы НДР — ЦК и исполком, все члены которых, как и члены политбюро, назначаются главой партии и государства; он назначает и губернаторов на восстановленные в 1980 г. посты губернаторов административных областей.
Социально-экономическое развитие Заира в 70-е годы
На рубеже 60—70-х годов сложилась официальная доктрина, получившая наименование аутентичного (подлинного) заирского национализма. Общественному мнению доктрина была представлена как синтезирующее многовековой опыт африканцев учение о возрождении страны, в основе которого лежит «отвергающий влияние внешних идеологий... боевой и гуманный компас— аутентичный заирский национализм» [84, с. 2, 11]. Ориентация на национализм была тем более важна, что, по свидетельству местных органов печати, в кругах интеллигенции была сильна тяга к социализму, предпринималось немало попыток убедить новых руководителей «ориентировать революцию на научный социализм» [66, е. 150].
Заирские руководители рассматривают свои воззрения как «одновременно научные и прагматические». Согласно официальной точке зрения, заирский национализм ставит целью осознание всеми гражданами своей исторической самобытности, необходимости жить сообща, ставить общенациональные интересы выше узкоклановых, бороться за экономическую самостоятельность государства, рассчитывая при этом на собственные силы и придерживаясь в отношениях с другими государствами позитивного нейтралитета по принципу «ни вправо, ни влево»
254


[23, с. 31; 658, с. 160}. Становление государственно-капиталистического и частного национального секторов экономики осуществляется в тесном сотрудничестве с иностранным капиталом, действующим в рамках смешанного сектора.
Еще в «Манифесте Вселе» экономическая самостоятельность, без которой, по словам Мобуту, «политическая независимость лишена подлинного смысла», была объявлена основной целью нации [223, 1970, № 86, с. 33}. На I съезде НДР (1972) подчеркивалось, что отныне Заир не желает быть «кладовой сырья» и что экономическая самостоятельность не самоцель, а необходимое условие решения главной задачи — повышения «личного благосостояния заирца... с учетом интересов всего общества» [20, с. 19; 84, с. 18]. В последующем заирокие руководители заявляли, что под экономической самостоятельностью они понимают прежде всего возможность самим определять «ориентацию развития», опираться на собственный потенциал человеческих ресурсов, финансовых возможностей и организаторских способностей [26, с. 308]. «Возвращением к аутентичности,— заявил президент в одном из интервью,— я хочу изменить экономические структуры, доставшиеся нам в наследие от колониализма» [226, 1972, № 56, с. 10].
Организующим и регулирующим началом экономики признано государство. По конституции, ему принадлежат земля, все природные богатства. «Собственность частных предприятий, представляющих национальный интерес., может быть передана... республике или государственному юридическому лицу при условии выплаты компенсации ее владельцу» ([17, ст. 11, 12; см. также [26]).
В 1966—1968 гг. все иностранные фирмы оказались вынужденными заключить новые концессионные соглашения с государством, принять его в пайщики. Некоторые компании (в том числе такие крупные, как «Юньон миньер», «Форминьер», Кило-Мото) были преобразованы в государственные общества [187, 3.1.1967; 177, 3.1.1967]. В результате, по данным на первую половину 70-х годов, доля государственного сектора возросла до 33,5% в банковском деле, 37,8% —,в обрабатывающей, 88,8% — в горной промышленности и 100% —в страховании [107, с. 133]. В целях дальнейшего укрепления государственного сектора было решено направлять в него четвертую часть всех бюджетных расходов.
Однако власти не намеревались беспредельно расширять государственный сектор. По подсчетам экономистов, из 1,4 млрд, заиров (реформа 1967 г. заменила конголезокий франк заиром), которые к 1980 г. намечено было вложить в экономику, на государственные инвестиции приходилось не более 30% [109, 1972, № 3, с. 7]. В стратегии экономического развития государственному сектору отводится важная, но ограниченная роль «компенсатора» неразвитости местного предпринимательства.
255


Заирские руководители считают, что экономику можно поднять только на основе частной инициативы.
Перераспределение денежных средств и средств производства в пользу местных предпринимателей считается непременным условием обеспечения экономической самостоятельности. Накопительство пропагандируется как гражданский долг заирцев, а поощрение капиталовложений (во все отрасли хозяйства — как одна из важнейших функций государства. Правительство призвало чиновников заняться частным предпринимательством. Коллективные формы производства (в частности, в ремесле и сельском хозяйстве) объявлены заслуживающими поддержки лишь в том случае, если «частное заирское предпринимательство развито слабо или отсутствует вовсе» [84, с. 21; 138, 18.VII.1969]. За .пересмотр инвестиционного кодекса <в целях создания более благоприятных условий деятельности местной буржуазии высказывались и руководители Национального союза трудящихся [52, с. 36].
Реализация планов опоры на национальную буржуазию оказалась делом нелегким. Первый шаг в этом направлении был сделан в 1973 г., когда власти объявили о «заиризации» экономики. Суть этой меры состояла в экспроприации собственности мелких и средних иностранных предпринимателей и передаче ее заироким гражданам. Одни отрасли хозяйства были объявлены сферой частного национального капитала, другие — смешанными, в которых нужно стремиться к развитию «народного предпринимательства». К середине 70-х годов иностранный неакционерный капитал почти полностью был вытеснен из сферы розничной торговли и услуг (где он был представлен греками, португальцами и пакистанцами), а также из плантационно-фермерского производства и непрофилирующих отраслей промышленности (в которых преобладали бельгийцы). Заирцы стали владельцами свыше 30 тыс. предприятий, обеспечивающих почти 75% товарооборота на внутреннем рынке и около 80% поставок сельскохозяйственной продукции на экспорт [73, 1974, № 12, с. 4; 453, с. 28].
Однако «заиризация», окрещенная на Западе капиталистической революцией Мобуту [179, 10.Х1Ы973], оказала на экономику отрицательное воздействие. В производственные отрасли частный заирский капитал не пошел. У заирских нуворишей не хватало хозяйственного опыта, что стало одной из причин подрыва финансовой базы переданных им предприятий, резкого падения сельскохозяйственного и промышленного производства, сокращения торговли, особенно во внутренних районах [ИЗ, с. 3]. «Они,— говорил в одной из своих речей президент,— хотят обогащаться, не работая, потреблять, не производя, руководить, не контролируя» [200, 9.XII.1977, с. 3379].
Власти вновь попытались укрепить позиции государства в экономике и с этой целью в январе 1975 г. заявили о «радика¬
256


лизации революции». Ранее переданные заирцам предприятия были поставлены под контроль государства, население призвали создавать сельскохозяйственные бригады и кооперативы [209, 1975, № 692, с. 15; 234, 1975, № 455, с. 8; 200, 3.1.1975, с. 41]. Было решено также (выслать из городов 'безработных[200,9.XII. 1975, с. 103; 166, 21.V.1976]. Утверждалось, что в результате этих мер государство установило контроль над 80% средств производства [187, 5.XII.1975, с. 88; 126, 12^18.11.1975, с. 7310—7311].
Программа «радикализации» не дала ожидаемых результатов. Генеральные делегаты — руководители государственных предприятий по многим причинам (в частности, из-за собственной некомпетентности) не смогли добиться улучшения показателей, повысить эффективность производства, ослабить зависимость от иностранного капитала. В середине 1976 г. власти признали провал «радикализации», объяснив его тем, что, «если Bice поставить под контроль государства, невозможно добиться хорошего управления (хозяйством.— Авт.)» [166, 16.V.1976], «Национализированное предприятие,— заявил президент страны год спустя,— не всегда служит интересам народа лучше, чем хорошо руководимое частное предприятие, работающее в сотрудничестве с государством» [263, 11.VIII.1977, с. 19].
Началась кампания по «стабилизации революции». В ходе кампании бывшим иностранным владельцам дали право на приобретение 60% основного капитала их прежних предприятий, возобновили деятельность многие ранее ликвидированные фирмы. Начался новый этап привлечения иностранных вкладчиков, крупных, средних и мелких, которым отводилась, в частности, роль воспитателей предпринимательского духа у заирцев [202, 15.VII.1977; 157, 1976, № 101, с. 11]. Состоявшийся в ноябре 1977 г. II съезд НДР отметил, что «отсутствие четкого политического содержания в наших концепциях» представляет собой одну из причин хозяйственных трудностей, высказался за еще более широкое привлечение иностранного капитала в качестве средства оздоровления экономики.
В целом отношение заирских властей к частному иностранному капиталу осталось двойственным. Это диктовалось главным образом двумя обстоятельствами: невозможностью обойтись без него и необходимостью его ограничить. Правительство заверяло иностранных инвесторов, что «заиризация» и «радикализация» не означают отказа от политики «открытых дверей», а сужение сферы и изменение характера деятельности иностранного капитала не имеют ничего общего с национализацией [166, 12.1.1974; 187, 5.XII.1975, с. 66].
Стремление к привлечению иностранного капитала привело к тому, что банки не были национализированы, хотя власти ввели контроль над сферой кредита и денежного обращения. Было установлено, что доля государства в капитале коммерческих банков может составлять не более 20% [393, с. 67—70].
17 Зак. 355
257


Во второй половине 60-х годов были введены в строй нефтеперерабатывающий завод в Кинлао (1967), первая очередь металлургического комплекса в Малуку (1975), ряд предприятий легкой, обрабатывающей и автосборочной промышленности. С 1968 г. на порогах Нижнего Конго ведется рассчитанное на 25 лет строительство одной из крупнейших в мире гидроэлектростанций Инга (проектная мощность — 3 млн. кВт). Инга-I дала ток в 1972 т.м Были начаты также работы по сооружению других объектов инфраструктуры (ЛЭП Инга — Шаба и др.) [217, 15.IX.1975; 241, 11.VI.1976; 264, 1976, № 101, с. 9—10].
Однако до настоящего времени добиться существенных сдвигов в изменении экономической структуры страны не удается. По-прежнему первостепенное внимание уделяется развитию ориентированных на экспорт добывающей промышленности и металлургии. Доля этих отраслей в валовом внутреннем продукте (ВВП) составляла в текущих ценах 1974 г. 25,6% (в том числе для обрабатывающей промышленности — 9,2%) и в течение 70-х годов постоянно возрастала [ПО, 1976, с. 7J. За Заиром сохраняется роль поставщика минерального и растительного сырья на мировой капиталистический рынок: кобальта и технических алмазов (первое место по добыче среди капиталистических стран), пальмового масла и ядер пальмовых орехов (третье место), меди и марганца (пятое место), кадмия, серебра, золота, олова, цинка, редкоземельных элементов (по их добыче Заир относится к числу крупнейших производителей в капиталистическом мире).
70-е годы с их кризисными явлениями в империалистических странах стали для Заира периодом глубоких потрясений, во многом предопределенных капиталистической ориентацией страны. На протяжении всей первой половины 70-х годов снижались темпы роста валового национального продукта (ВНП) — с 9,4 до 5,4%. С учетом демографического роста ВНП на душу населения даже сокращался [200, 12.XI. 1975, с. 2556; 207, 8.V.1977], За 1974—1976 гг. валютные резервы уменьшились со 140 млн. до 6 млн. долл. Дефицит платежного баланса в 1975 г. составил 600 млн. долл. В марте 1976 г. было объявлено о девальвации заира на 42% [180, 24.VIII.1976; 187, 11.II.1977, с .77; 186, 16.VI.1976]. В 1976—1977 гг. были приостановлены строительство ЛЭП Инга — Шаба и работы по вводу в эксплуатацию горнорудного комплекса Тенке — Фунгуруме в Шабе [209, 1976, №741, с. 17; 250, 17.11.1976].
Сельское хозяйство в 60-х годах было объявлено приоритетной отраслью экономики. Намечалось довести сельскохозяйственное производство до максимального уровня колониального периода, а к концу 70-х годов наладить экспорт технических и продовольственных культур. Был провозглашен курс на рост производительности труда, порайонную специализацию и применение техники, участие в полевых работах всех заирцев неза¬
258


висимо от чина и ранга, дополнительные ассигнования и пр. [80, с. 67; 187, 5.ХП.1975, с. 90; 226, 1971, № 49, с. 11}.
Однако провести эти установки в жизнь не удалось. На протяжении 60—70-х годов сельскохозяйственное производство неуклонно сокращалось, новые земли не осваивались. Капиталовложения в сельское хозяйство остаются незначительными (в 1974 г.— 4% прямых инвестиций по линии государственного бюджета) [119, 14.III.1978]). Государство не оказало крестьянам практически никакой помощи [207, 8.V.1977; 234, 5.IV. 1968}. Созданные к середине 70-х годов десять отраслевых управлений поглотили значительные средства, но никакого воздействия на производство и сбыт сельскохозяйственной продукции не оказали. Организация показательных государственных хозяйств также не привела к интенсификации производства, поскольку при отсутствии комплексного подхода к сельскому хозяйству они не смогли выполнить роль центров по пропаганде и внедрению современной агротехники.
Доля товарного сектора сельского хозяйства в ВВП сократилась за 1959—1975 гг. с 21,2 до 8,5% [207, 8.V.1977]. Более 70% населения обеспечивают свои потребности в продовольствии за счет натурального хозяйства, доля которого в общем сельскохозяйственном производстве составляет около 50% [119,
14.111.1978]. В результате Заир в 70-х годах импортировал многие технические и продовольственные культуры, которые он прежде поставлял на мировой рынок. На покупку сельскохозяйственной продукции за границей в середине 70-х годов расходовалась треть валютных поступлений. Доля продовольствия в импорте возросла с 1% в 1958 г. до 40,2% в 1974 г. [191, т. 23, № 24, с. 28287; 207, 8.V.1977].
В 1976—1978 гг. сельское хозяйство, которое, по словам заирского руководства, находилось в состоянии полного кризиса, вновь было объявлено приоритетной отраслью. Власти наметили увеличить капиталовложения, мобилизовать все население на земледельческие работы, поскольку в деревне не хватает рабочей силы [19. с. 8]. Была составлена программа увеличения производства маниоки (главным образом в Нижнем Заире), кукурузы (в южных и восточных районах), риса. Были созданы бригады из отходников, планировались формирование механизированных звеньев по внедрению техники, организация производственно-сбытовых кооперативов. Иностранным фирмам было предложено самим заботиться о выращивании продовольственных культур для питания рабочих. Отмечалась необходимость налаживания регулярного сообщения между внутренними районами и городскими центрами и с этой целью было решено к концу 70-х годов проложить 2 тыс. км битумных и более 4 тыс. км обычных дорог [166, 16, 21.V.1976; 109, 1976, № 3, с. 5; 187, 5.XII.1975, с. 90, 11.11.1977, с. 27; 241, 20.11.1976; 36, с. 3—11]. Еще до подведения итогов выполнения этой програм-
17*
259


Дробильный цех на обогатительной фабрике в Камото, производящей медь и кобальт
мы II съезд НДР высказался за пересмотр всей политики в области сельского хозяйства.
В 70-х годах плохо работал транспорт ввиду износа оборудования, отсутствия квалифицированного руководства, слабого контроля, недостаточных инвестиций и других причин. II съезд НДР признал необходимым реорганизовать транспортную сеть, хотя не было указано, каким образом предполагается выполнить это решение.
Улучшению экономического положения препятствует несбалансированность в развитии отраслей хозяйства различных регионов. Только в Шабе и Нижнем Заире вводятся новые мощности, расширяются старые (добывающая и обрабатывающая промышленность, металлургия). Сравнительно развитые районы по-прежнему разбросаны островками и слабо связаны между собой. Во многих районах вообще нет современного производства. Размещение производительных сил в большой степени определяется интересами иностранного капитала, который на¬
260


правляется в те регионы и отрасли, где ему обеспечены максимально высокие прибыли.
Основным источником внутренних ресурсов финансирования остается добывающая промышленность. Всего две статьи экспорта—нобальт и медь (прежде всего медь)—обеспечивали стране 70—90% экспортной выручки. И в ближайшем будущем увеличение производства меди (до 600 тыс. т ежегодно) сохранит роль основного рычага стабилизации экономики {200, 7.V.1976, с. 1201; 209, 1976, № 743, с. 25; 120, 1976, № 4, с. 10].
На рубеже 60—70-х годов на Заир приходилась половина частных прямых капиталовложений, сделанных в Центральной Африке иностранцами. В их руках оставалось 80% капиталов частного сектора (187, 8.VI1.1972, с. 49; 380, с. 155]. В последующий период, как уже отмечалось, удельный вес иностранного сектора сократился, приток иностранного капитала в Заир замедлился, хотя зависимость от него не уменьшилась. Попытки местных властей ограничить влияние Запада в экономике саботировались многонациональными компаниями. В результате от «заиризации» пострадал в известной степени мелкий и средний неакционерный капитал, тогда как позиции крупного капитала упрочились.
Основная масса государственных инвестиций в экономику формируется из внешних источников в виде кредитов, займов, субсидий. Внешний долг Заира в 1980 г. достиг 4,8 млрд. долл, и продолжал сохранять тенденцию к росту. Сумма одних долгосрочных кредитов оценивалась на начало 1978 г. в 2 млрд, долл. (119, 14.III.1978], что превышало годовой ВНП. Проценты по этим кредитам составляли 200 млн. долл. В 1976 г. за продление на десять лет срока выплаты долгов Заир обязан был уплатить еще 4 млн. долл. Характеризуя роль иностранного капитала в «программе хозяйственной стабилизации» на 1978 г., газета «Файнэншл Таймс» писала, что теперь управлять экономикой Заира будет Международный валютный фонд и что западные страны «внесут в это свою лепту» (177, 23.11.1978].
Империалистические государства заявили о готовности пойти на уступки в выплате долгов, если заирское правительство согласится строго следовать их рекомендациям относительно социально-экономических планов, координируемых Международным банком реконструкции и развития (202, 5.VII.1978], Подсчитано, что в середине 80-х годов выплата долгов поглотит до 30% бюджетных расходов [187, 11.VII.1977, с. 25; 191, т. 23, № 14, с. 28287; 180, 24.VIII.1976; 186, 16.VII.1976].
Национализация «Юньон миньер», создание государственной добывающей компании «Жекамин», а затем и сбытовой — «Со- заком» сделали Заир номинальным владельцем экспортируемой горной продукции. Однако он продолжает зависеть от иностранных фирм [219, 20.IV.1977; 230, 3.IV.1969, с. 8; 217,
15.IV. 1969; 452, с. 64]. Освоение новых месторождений происхо-
261


Техник станочного цеха Центральных мастерских в Ликаси
дит при прямом участии иностранного капитала, в частности японо-заирской компании «Содимиза», франко-японо-заирской компании «Соимиба», многонациональной «Сокотеф». Первоначально доля государства в новых горнорудных разработках предусматривалась в размере 50%. Затем ее пришлось в большинстве случаев понизить до 15—20%. Действующий кодекс инвестиций обеспечивает западным монополиям выгодные условия вложения капитала.
Американский частный и государственный капитал (в 1978 г.— 1 млрд, долл.) участвует в финансировании горной промышленности, строительстве комплекса Инга, разведке и добыче нефти (наряду с итальянским капиталом), сооружении многих промышленных объектов. Упрочились позиции англичан (60 млн. долл.) в горной промышленности и сельском хозяйстве, ФРГ — в обрабатывающей и лесной промышленности, французов (20 млн. долл.)-—в горной и обрабатывающей промышленности, японцев — в горной промышленности. Немалую роль в финансировании переработки минерального сырья, в обрабатывающей промышленности и торговле продолжает играть бельгийский капитал (800 мл.н. долл.). Половину экспорта сельскохозяйственной продукции контролирует англо-голландский трест «Юнилевер» [207, 8.V.1977; 183, 19.IV.1977].
Структурные сдвиги последних лет порождают новые формы зависимости и дальнейшую интеграцию страны в мировое ка¬
262


питалистическое хозяйство, поскольку Заир не располагает необходимыми материально-техническими условиями и научными кадрами для новых отраслей хозяйства. Практически все промышленное оборудование поставляется из-за границы. Значительны поставки сьирья и специализированной полуфабрикатной продукции. Зависимость от них в различных отраслях промышленности по стоимости или номенклатуре оценивается в 50—75%, а возникшее в 70-х тодах автосборочное производство (четыре завода общей годовой мощностью 20 тыс. единиц продукции) функционирует только при условии внешних поставок [107, 1974, с. 185]. Ни одна из крупных строек с участием иностранного капитала не оказалась рентабельной, отмечалось в документах к XXIII съезду КПБ; каждая из них представляла собой объект неоколониалистской эксплуатации, приносящей западным монополиям миллиардные прибыли [122, 1979, № 1, с. 78).
В одной официальной публикации правительства США в 1976 г. отмечалось: «К концу 60-х годов стало очевидным, что США одержали верх в борьбе за влияние в Заире. С этого времени Заир превратился в основной объект нашей внешней политики в Африке. Он находится на третьем месте по количеству американских частных капиталовложений в Африке, уступая только ЮАР и Нигерии. Чем бы ни стала эта страна в политическом или экономическом отношениях, на США ложится определенная доля ответственности» (цит. по [188, 1977, № 3, с. 354]).
Американская военная помощь Заиру возросла с 3,5 млн. долл, в 1975 г. до 32,5 млн. долл, в 1977 г. [220, 17.III.1977]. США, Франция, ФРГ, Бельгия оказывают содействие в вооружении и обучении заирской армии, предоставляют в ее распоряжение технические средства и военных специалистов, как это было, например, в 1977—1978 гг. при подавлении антиправительственного выступления в Шабе. Значительную военную помощь Заиру оказывает Китай; по количеству направленных в эту страну военных специалистов он оказался на третьем месте (после Бельгии и Франции) [112, с. 312].
В марте 1977 г. заирское правительство подписало с фирмой ОТРАГ (ФРГ) соглашение о передаче в ее распоряжение огромной территории на юго-западе (десятая часть всей площади Заира) для строительства ракетного полигона и выполнения, как заявили заирские власти, «мирной программы сотрудничества по использованию ракет в системах дальней связи» [241, 7.1.1978]. ОТРАГ, получившая поддержку других военно-промышленных компаний ФРГ, приступила к строительству объектов, которые, по оценкам специалистов, могут быть использованы для запуска боевых ракет [131, 1977, № 141, с. 26— 30]. В начале 1979 г. стало известно, что правительство Заира предложило ОТРАГ прекратить ракетные испытания на созданном ею полигоне в Шабе.
263


В последние годы Заир расширил государственные контакты с соседями (в частности с Анголой и Конго), с социалистическими странами. Между Заиром и СССР заключены соглашения и контракты в области торговли, культуры, мореходства, воздушного сообщения. Осуществлялся обмен визитами парламентских делегаций и общественности.
Руководители Заира объявили одной из целей НДР борьбу с «'противоречащей заирской самобытности» социальной нестара- ведливостью и заявили, что не допустят, чтобы «300 семей колонизаторов, обиравших народ, были заменены 300 заирскими семьями». «Заирская революция нацелена прежде всего и главным образом на улучшение социального положения каждого из граждан»,— подчеркивала киншасская газета «Салонго» [24С 17. IV. 1976].
Углубляющиеся социальные контрасты стали характерной чертой заирского общества. Обюрократившемуся чиновничеству, небольшой группе богачей и относительно немногочисленной прослойке состоятельных лиц «средней руки» противостоят широкие слои трудящихся, чей жизненный уровень остается одним из самых низких в Африке. В публикациях НСТЗ отмечалось, что в середине 70-х годов трудящиеся оказались в особенно тяжелом положении. Минимальная заработная плата в Заире, равнявшаяся 7—18 заирам (соответственно 8,4—21,6 долл.), была в 3—4 раза ниже, чем в БСК и Габоне; рост ее оставался столь незначительным, что не поспевал за ростом цен [187, 11.11.1977, -с. 25; 194, 1971, № 10, с. 24—29]. Индекс цен в Киншасе с 1970 по 1975 г. увеличился в 2,3 раза [110, 1976, с. 17]. Особенно тяжелым оставалось положение деревенских жителей. Сельскохозяйственный рабочий получал в день lU заира (цена одного батона хлеба в 1976 г.); денежный доход крестья- нина-общинника был и того ниже — в среднем 2—3 заира в месяц [261, 1976, № 31, с. 15].
Перед страной стоят острейшие социально-экономические проблемы, в частности снабжение городов продовольствием, сельской местности — предметами промышленного производства. Ни овоего, ни импортируемого продовольствия не хватает. По данным ФАО, реальные возможности потребления продуктов питания в Заире в пересчете на душу населения ниже физиологически требуемой нормы [207, 8.V.1977].
Нестабильность экономического положения, падение жизненного уровня населения, наличие избыточной неквалифицированной рабочей силы в городе и деревне порождают напряженность социальных отношений, существование подпольных или действующих в эмиграции организаций. Об этом свидетельствует ряд антиправительственных выступлений: студенческие и крестьянские волнения в нескольких районах в первой половине 70-х годов, бунты в Киву, Бандунду, Нижнем и Верхнем Заире, на севере Шабы в середине 70-х годов, восстания в за¬
264


падных районах Шабы в 1977—1978 гг., в Касаи в январе 1981 г. Газета «Вашингтон пост» писала о наличии в Заире районов, где «партизаны пользуются, возможно, большей поддержкой, чем режим Мобуту» [260, 19.VI 1.1977].
Забастовки запрещены, но недовольство рабочих приводит к выступлениям, сведения о которых порой проникают в прессу. Обвинения в подрывной деятельности выдвигались властями и против выходце© из состоятельных слоев, членов правительства и парламентариев, чиновничества, высшего и среднего офицерства, представителей католической церкви.
Несбалансированное, диктуемое чаще всего интересами внешних партнеров развитие экономики, углубление социальных контрастов и рост на этой почве конфликтов классового характера— таков один из итогов развития Заира, результат его зависимости от мировой капиталистической системы хозяйства.
Некоторые вопросы культуры
Духовная культура Заира, как и прочих развивающихся стран, включает достижения мировой цивилизации и традиционные ценности. Сохранить то позитивное, что могло дать прошлое, обеспечить прогресс страны и в конечном счете преодолеть многовековую отсталость — таковы нелегкие задачи современного Заира в области духовной культуры. Решить эти задачи особенно трудно в условиях экономической зависимости, социальной и политической напряженности.
Заиракая система образования, как и другие сферы культуры, несет на себе отпечаток прошлого.
Оно сказывается, во-иервых, в слабости материальной базы школы, особенно на 'периферии. Отсюда—резкое различие в знаниях учащихся крупных центров и провинции. Сельская школа, в которой до сих пор занимается основная масса детей, имеет чаще всего «один класс для учеников первых двух лет обучения. Такая школа, зачастую расположенная в отдаленной деревне, редко инспектируется. Занятия в ней ведет предоставленный сам себе учитель. По прошествии двух лет ему с трудом удается добиться, чтобы его ученики, покинув школу, могли читать и писать на одном из местных языков, в лучшем случае — на сравнительно распространенных языках киконго, чилуба, линеала, висуахили. Причем читать им придется в основном прессу, так как иная печатная продукция, оригинальная или переводная, на местных языках встречается редко.
Во-вторых, зависимость от колониальных времен выражается в идеологическом климате заирской школы. Преподавание гуманитарных предметов, особенно истории и литературы, воспроизводит— зачастую слепо — образцы, взятые в Бельгии, Франции и т. д. [511, с. 84]. А это не может не мешать всесто¬
265


роннему развитию африканских учащихся. Создание новых учебников — дело трудное, которым Заир и другие африканские страны лишь начинают заниматься.
В-третьих, сохраняется зависимость от европейских кадров, прежде всего миссионерских. Она проявляется в нехватке дипломированных учителей-африканцев, вместо которых работают люди с низкой профессиональной подготовкой. Эта зависимость (если иметь в виду лишь обеспечение учебного процесса учителями) вызвана неэффективной работой педагогических школ и вузов, которые не в состоянии дать в достаточном количестве высококвалифицированных учителей, способных заменить европейцев. Но обеспечение учительскими кадрами зависит, конечно, не только от возможностей педагогических учебных заведений. Низкая заработная 'плата учителей не стимулирует широкий набор учащихся в эти учебные заведения. Кроме того, система средних школ должна быть расширена и улучшена настолько, чтобы принять всех желающих после успешного окончания шестилетней начальной школы, дать им знания, необходимые для поступления в вузы.
Все эти вопросы сложны ввиду большого численного роста учащихся в период независимости. Политическое освобождение совпало по времени с «демографическим взрывом» в Африке. Оба эти фактора сами по себе были бы достаточны, чтобы стимулировать быстрое увеличение контингента учащихся, распространение всеобщего обучения. Но имел место еще один фактор — социальный,— обусловивший повышенную тягу к школе. Дело в том, что в результате достижения независимости многие мелкие чиновники и служащие африканского происхождения заняли ответственные посты в администрации, составили важную часть господствующих социальных групп. В начале 60-х годов обладание дипломом среднего учебного заведения гарантировало продвижение по службе и делало вероятным выдвижение в состав новых элитарных слоев. Именно в этих условиях увеличивается притягательная сила образования, вследствие чего число учащихся за 20 лет возросло в 3 раза [116, 1976, с. 33
1(в млн. человек) :
1960 г.
1970 г.
1980 г.
(наша оценка)
Начальная школа
... 1,5
3,1
4,0
Средняя школа
. . . 0,01
0,2
0,5
Несмотря на рост числа учащихся, 40% заирских детей вообще не посещали и не посещают школу. Многие приходят в начальную школу-шестилетку переростками и бросают ее через два-три года. В результате школа-шестилетка перегружена учениками младших классов и недогружена учениками старших классов. Аналогичная картина наблюдается в средней школе, где в выпускные классы попадает в 10 раз меньше учеников,
266


чем в первые классы «цикла ориентации» (так именуются в Заире первые два года обучения в средней школе) [481, с. 22, 26— 27]. Возросшая тяга к учебе позволила в последние годы заметно поднять в -начальной школе численность классов четвертого- шестого годов обучения. Но начались другие трудности. Оказалось, что, сдав экзамены для поступающих в средние учебные заведения, многие дети с проходными баллами не могут туда попасть ввиду нехватки мест. Государству удалось постепенно увеличить число учебных заведений второй ступени, в частности за счет международной помощи, но десятки тысяч детей так и остались за воротами.
Были приняты меры к тому, чтобы сделать высшее образование доступным для выпускников Есех средних учебных заведений. Решено было отвергнуть старую колониальную систему, при которой дипломы ряда профессиональных школ второй ступени (ремесленных, учительских, медицинских) не засчитывались при поступлении в вузы. Правительство ввело систему двух шестилеток — первой и второй ступеней,— дающих законченное начальное и среднее образование. При этом большая часть шестилеток второй ступени сохраняла специализацию по различным дисциплинам, и их выпускники соответственно получали доступ в- специализированные вузы [639, с. 839—894].
В новых школьных программах акцент был сделан на «заи- ризацию» обучения (ориентация на географию Заира, его историю и т. д.), что способствовало сближению школы с жизнью CTpà-ны. В то же время ряд проблем, прежде всего обеспечение высокого качества обучения, не был решен. Сложность положения усугубили колебания правительства, в частности, в вопросе о христианском религиозном обучении, отмененном в первой половине 70-х годов и вновь введенном в 1978 г. В учебных программах на религию и одновременно на изучение морали обычно отводятся три урока в неделю. Правительство не было последовательно и в вопросе о программах по французскому языку— основному языку обучения. В первой половине 70-х годов оно объявило об отмене преподавания французского в начальной школе, а затем, во время визита в Заир президента Франции В. Жискар д’Эстена, отказалось от этого решения [680, с. 138]. По единодушному мнению специалистов, овладение французским языком—наиболее сложная задача для заирских школьников. Нехватка кадров дипломированных учителей — одна из важнейших причин слабой успеваемости. К тому же наиболее квалифицированные учителя преподают в миссионерских школах крупных городов, тогда как в провинции преподавание французского языка, если оно вообще ведется, поставлено плохо. По-видимому, определенное значение имеет и наследие бельгийской колониальной школы, предпочитавшей давать детям профессиональную подготовку в ущерб знанию французского языка.
267


Совершенствованию систе- мы просвещения во многом помогло развитие высшего образования в Заире и отпрагжа студентов на учебу за границу в различные страны, в том числе в Советский Союз. В начале 70-х годов ряд вузов ввели в состав Национального заирского университета
(ЮНАЗА), включившего университеты Киншасы, Кисангани и Лубумбаши (с 1981 г. они вновь самостоятельны, хотя ЮНАЗА формально сохранился). В 1960 г., когда имелось лишь два университетских центра, там училось немногим более 700 челозек. В 1970 г. в трех университетских центрах (кампусах) их стало 7,5 тыс.* а в 1974 г.—13,5 тьтс. [610,. с. 83—84; 116, 1977, с. 334]. В конце 70-х годов в трех центрах и 16 учебных институтах, вошедших в ЮНАЗА, количество студентов составило около 27 тыс.
В вузах много студентов на гуманитарных факультетах, мало — на агрономическом, инженерном, политехническом. Чтобы изменить это соотношение в пользу точных наук, правительство решило в 70-е годы выделить 60% студенческих стипендий техническим факультетам и только 40%—гуманитарным. Многие выпускники ЮНАЗА испытывают существенные трудности при устройстве на работу. Если учесть, что количество рабочих мест в частном секторе — приблизительно такое же, как в 1960 г., то окажется, что перспективы использования здесь выпускников ЮНАЗА невелики. Что касается государственного сектора, то он далеко не всегда обеспечивает молодым специалистам сносный заработок [610, с. 88—69].
Выход из сложившейся ситуации — улучшение материального положения учителей. Именно этим путем можно привлечь в школу выпускников университета, которые предпочитают искать работу в государственных учреждениях.
В настоящее время в сравнительно благоприятном положении оказались те специалисты, которые могут работать по государственным программам развития национальной культуры и средств массовой информации. Вузов соответствующего профиля мало, а по количеству учащихся они скорее могут быть названы небольшими факультетами университетов (Институт наук и техники информации, Национальный институт искусств,
268


Академия изобразительных искусств). 40—50 художников и скульпторов ежегодно готовит Академия изобразительных искусств; многие из них используются на монументально-декоративных работах в государственном секторе. В 1980 г. Национальный институт искусств выпустил десять специалистов —■ актеров! и постановщиков,—поступивших в различные театральные учреждения (заметим, что Заир — единственная страна франкоязычной Африки, готовящая в университете художников и артистов).
В Киншасе действует крупная радиостанция мощностью 600 кВт; в Киншасе и Лубумбаши имеются телевизионные центры, которые с 1974 г. ведут цветные передачи по системе СЕКАМ. В столице группой французских компаний при финансовой помощи заирского правительства был создан современный радиотелевизионный комплекс «Голос Заира». Правда, после его завершения выяснилось, что компании ничего не сделали, чтобы подготовить местный персонал. В результате комплекс не смог работать на полную мощность, а для его обслуживания пришлось нанять 150 французских техников [680, с. 133—- 134]. Положение призвана направить Школа техников телевидения, набирающая учащихся со средним образованием.
Правительство приняло ряд мер для популяризации африканского искусства. С этой целью были созданы Национальный заирский театр, Национальный балет, издательство «Локоле», специализирующееся на вопросах культуры, Национальное общество издателей, композиторов и авторов.
Заметное место в культуре Заира занимают театр, хореографические представления. В Африке, пишет советский искусствовед Н. И. Львов, можно наблюдать «множество сложных форм выступлений—народные праздники, обрядовые церемонии, игрища, в которые зрелища входят как обязательная составная часть. Эти празднества дошли до нас из далекого прошлого, их сложная программа, порой растягивающаяся на несколько дней, отшлифована традициями веков... Некоторые карнавальные пантомимы до конца драматизированы, им присущи и художественный образ, и конфликт, и борьба на основе этого конфликта — иначе говоря, все основные черты любого народного театра» [374, с. 11 —12].
С колониальных времен в Заире создавалось немало театральных коллективов, ставивших классические и современные пьесы, обращавшихся как к светскому, так и к духовному репертуару. Значительное внимание театру уделяла и продолжает уделять католическая церковь. Помимо заимствованных в Европе мистерий на сюжеты Нового Завета церковь поощряет произведения из жизни африканского христианства. Так, в 1959 г. в Леопольдвиле шла пьеса «Катикиро», которая прославляла христиан, погибших в XIX в. при крещении Уганды. Драматизируя борьбу католиков против представителей других верова¬
269


ний, пьеса выдвигала на первый план христианские добродетели двух десятков угандийцев, которых римский папа объявил после первой мировой войны блаженными (а в начале 60-х годов— «святыми). Другая пьеса на ту же тему, «Мученики Уганды», была поставлена в 1968 г. За год до этого заирский писатель Д. Бол амба создал еще одну драму на сходный сюжет, «Женевьева—мученица в Идиофа»: героиня Д. Боламбы, врачуя африканцев, привлекает их в лоно церкви, чем вызывает ненависть местной колдуньи [374, с. 191 —192].
Светский репертуар включает преимущественно произведения заирских и других африканских авторов, в меньшей мере — европейских. Зритель Киншасы званом со средневековым французским фарсом «Адвокат Патлэн», с пьесами Мольера, одноактными комедиями Чехова. В 1972 г. был поставлен «Ревизор» Гоголя в «африканизированном» варианте (среди действующих лиц были Журналист, Колдун). С успехом прошла в 1966 г. ма- лийская пьеса «Смерть Чаюй», рисующая борьбу зулусского вождя XIX в. за объединение -своего народа перед лицом европейской опасности.
Одна из современных пьес, «Не стреляйте® антилоп!» (1969), создана президентом компании Национального заирского театра Н. Миканза и бывшим министром культуры П. Мушиете. По-видимому, не все удалось авторам, ставившим целью использовать театр, чтобы призвать заирцев к охране природы, рачительному ведению хозяйства.
Недостатки пьесы (в частности, схематизм) скрашиваются фольклорным материалом. Герои Миканза и Мушиете, борясь за охрану природы, протестуя против косности вождей, нередко пускают в ход народные поговорки, старинные поучения. В результате повышается смысловая насыщенность спектакля, становятся разнообразнее оценки, которые дают его герои различным житейским ситуациям.
Национальный балет Заира (художественный руководитель— Нгонда Багонда) был на гастролях в СССР в 1980 г. Музыкальный спектакль «Лианжа», показанный москвичам, за пять лет до этого стал первой постановкой, которой начала свой творческий путь молодая труппа. Весь спектакль — танцы, драматические сцены — представляет собой театрализованный миф, повествующий на языке лингала о предках современных монго. В далекие времена во главе монго встал Лианжа, совершивший чудесные подвиги. Победив своих вра«гов, а затем воскресив их, Лианжа призвал монго и другие народы прекратить братоубийственные войны, объединиться в процветающую нацию. Песни и танцы в сопровождении барабанов и других народных инструментов, красочные костюмы, эмоциональность спектакля и его высокий профессиональный уровень остались в памяти москвичей, горячо аплодировавших артистам.
Заирские авторы нередко обращаются к фолькло|рным те-
270


Маска народа бапенде
мам. Первым местным автором, привлекшим внимание европейских читателей к заирскому фольклору, был Бадибанга, который перевел на французский язык сказки балуба. Книга Бадибанга с иллюстрациями другого африканца, Джилатендо, вышла в свет в 1931 г. в Брюсселе и была отмечена медалью Французской Академии. В 1973 г. читатели в СССР смогли познакомиться со сборником заирских мифов и сказок «Как храбрый Мокеле добыл для людей солнце». В предисловии к сборнику советский литературовед Е. С. Котляр отметила, что многие сказки, носящие эпичеакий характер, дают представление не только о художественном вкусе заирцев. В Африке «фоль¬
271


клору отводилась огромная роль в жизни общества — роль идеологии и философии, объясняющей устройство мира и правила поведения в нем. Мифы и мифологические сказки рассказывали о происхождении вселенной, о различных явлениях природы, о возникновении человеческого общества и культуры. Предания и легенды рассказывали о предках и вождях племени, его передвижениях по земле, борьбе с соседними племенами».
Плодотворный опыт соединения сказочного материала с реалистическим сюжетом проделал в свое время П. Ломами-Чи- бамба, бывший ученик католической семинарии, работавший клерком в колониальной администрации, а затем сотрудничавший в ряде органов африканской прессы. Повесть Ломами-Чи- бамба «Нгандо (крокодил)», изданная в Бельгии в 1948 г., была тогда же отмечена литературной премией Колониальной ярмарки. Написанная изящным французским языком, с тонким вкусом, проникнутая глубоким пониманием нравов и верований конголезцев, повесть как бы делится на две части. В первой автор рассказывает в совершенно реалистических тонах о жизни Мусолинга, уличного паренька из Леопольдвиля, жертвы трагического случая: в черте города мальчика утащил в реку крокодил. Ломами-Чибамба дает прекрасное описание рабочих окраин Леопольдвиля, повседневных забот африканцев, их солидарности с родителями Мусолинга, когда к тем пришла беда. Во второй части перед читателем раскрывается пантеон духов, к которым попадает Мусолинга. Живые люди вступят в борьбу с духами, чтобы вырвать у них мальчугана. Эти люди погибнут, но перед упорством друзей Мусолинга образы духов поблекнут, их власть ослабнет.
Современная художественная литература Заира формируется под влиянием различных тенденций. Определенное воздействие на нее оказывают демократические веяния, вызванные ликвидацией колониализма. О независимости писали в своих стихах журналист А. Р. Боламба, первый руководитель страны после освобождения П. Лумумба. Их стихи наш читатель найдет в антологии «Поэзия Африки» (1973), вошедшей в серию Библиотеки всемирной литературы. В прозаических произведениях дают о себе знать националистические настроения официальных кругов Заира. Авторы одной из публикаций, подготовленной ЮНАЗА, отмечают, что наиболее плодовитый писатель Заменга Батукезанга, автор пяти романов, рассматривает современную действительность в виде «столкновения, в котором берет верх аутентичность, хотя не исключается восприятие некоторых иностранных ценностей» [620, с. 104].
Заметная фигура среди заирских прозаиков — В. И. Мудим- бе, профессор филологии ЮНАЗА, автор романа «Унесенный течением», вышедшего в 1973 г. Герой романа, африканский священник Ландю, ведет повествов(а)ние от первого лица, исходя из своих ощущений, подчас бессистемных. Отсюда—прерывистое
272


изложение, постоянные переходы от реальных сцен к отвлеченным суждениям. Ландю видит, что христианские проповеди преследуют определенные цели, что, по сути дела, церковь защищает устои, чуждые африканцам. «Мой отец стал верить в бога, сам крестился и меня крестил. Почему? Может быть, у него был выбор?» [597, с. 27].
Ландю хочет стать цельной натурой. Это ему удается, пока он — человек дела. В смутное для Конго время он примыкает к одной из враждующих сторон, но потом, сломленный тем, что пришлось пережить в ходе войны, возвращается к церкви, утратив веру в ее идеалы, став к тому же противником революции вообще.
Как и в жизни, в современной заирской литературе происходит размежевание различных идейных тенденций, а в художественных образах оживает сложная и нелегкая история крупнейшей страны Центральной Африки.


БИБЛИОГРАФИЯ
Классики марксизма-ленинизма. Документы и материалы международного коммунистического и рабочего движения
1. Маркс К. Капитал. T. III.—К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Изд. 2-е. Т. 25. Ч. II.
2. Маркс К. Экономические рукописи 1857—1859 годов.—К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Изд. 2-е. Т. 46. Ч. Г.
3. Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма.— Полное собрание сочинений. Т. 27.
4. Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1981.
5. IV конгресс Коммунистического Интернационала. Бюллетень конгресса. Вып. 27. Москва—Петроград, 1922.
6. VI конгресс Коммунистического Интернационала. Стенографический отчет. Выпуск четвертый. М.—Л., 1929.
7. XII Национальный съезд Коммунистической партии Бельгии (Гент, 19—22 апреля 1957 года). М., 1958.
8. Программные документы борьбы за мир, демократию и социализм. М., 1964.
Архивные документы
Архив внешней политики России:
9. 	Фонд «II департамент». 1—5. 1903 г. Дело № 1192 (5/2).
10. Фонд «II департамент». 1—5. 11903—1905 гг. Дело № 1191.
11. Фонд «Канцелярия». 1904 г. Дело № 12.
12. Фонд «Отчеты». 1903 г.
Материалы парламентов, правительственные заявления, сборники законодательных актов
13. Конституции государств Африки. М., 1963.
14. Annuaire de documentation coloniale comparée. Année 1934. Vol. I. Bruxelles, [1934].
15. Assemblée provinciale de Leopoldville. Procès-verbal analytique de l’Assemblée provinciale. Séance du 2.12.1961. [Б. м., б. r.].
<16. Codes et lois du Congo belge. Bruxelles, 1914; Bruxelles, 1927; Bruxelles, 1934; Léopoldville, 1945; Bruxelles—Léopoldville, 1948; Bruxelles, 1954; t. I—III. Bruxelles—Léopoldville, I960.
17. La Constitution de la République du Zaïre. Kinshasa, 1974.
18. La déclaration gouvernementale sur l’avenir du Congo.— Congo 1959. Documents belges et africains. Bruxelles, I960.
19. Discours du citoyen Mobutu Sese Seko, Président-fondateur du MPR, Président de la République, prononcé à l’occasion de l’ouverture de la session budgétaire du Conseil Legislatif. 21.XII. 1976. [Б. м., б. r.].
20. Discours du Président-fondateur du MPR au congrès ordinaire du Parti à N’Sele, le 21 mai 1972. [Б. m., 6. r.].
21. Le général Mobutu Sese Seko, Président-fondateur, vous parle du MPR. [Б. m, 6. r.].
274


22. Législation générale de l’Etat Indépendant du Congo. Février 11907. Bruxelles, 1907.
23. M a n w a n a M a n g о n g o. Le général Mobutu Sese Seko parle du nationalisme zaïrois authentique. Kinshasa, [б. r.].
24. Le message du roi Baudouin.— Congo 1959. Documents belges et africains. Bruxelles, J 960.
25. Mobutu J.-D. De la légalité à la légitimité. Kinshasa, '1968.
26. Mobutu. Discours, allocutions et messages, 1965—1975. T. 1—2. P., 1975.
27. Mobutu J.-D. Le discours-programme pour la décennie 1970—1980 en RDC.— «Cahiers congolais de la recherche et du développement». Kinshasa, 1970, № 4.
28. The Parliamentary Debates. 4th Ser. Vol. CXXII. L., [1903].
29. Plan décennal pour le développement économique et social du Congo belge. Bruxelles, 1949.
30. Le président Mobutu vous parle. Paris — Rome — Tunis, [б. r.].
31. Propos de M. Anicet Kashamura, ministre de l’information et des affaires culturelles de la République du Congo. Bruxelles, 1960.
32. Recueil des discours et harangues du Président de la République Démocratique du Congo le Lieutenant-Général Joseph-Désiré Mobutu. Août I960 —janvier 1967. Kinshasa, [6. r.].
33. République du Congo. Assemblée législative de l’Unité-Kasaïenne. Session ordinaire d’octobre 1963. [Б. m., 6. r.].
34. République du Congo. La province du Katanga et l’indépendance congolaise. Documents du Ministère des affaires étrangères. № 1. Léopoldville, 196—.
35. République du Congo. Province du Kivu-Maniema. Assemblée provinciale. Compte-rendu. 2ème session. Avril—mai 1961. [Б. m., 6. r.].
36. République du Zaïre. Mouvement Populaire de la Révolution. Conseil Executif. Plan Mobutu — Actions prioritaires. [Б. m., 6. r.].
37. R i c h a r d s о n J. D. A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents. 1789—1897. Vol. VIII. Wash., 1899.
38. [United States] Senate. 49th Congress, 1st Session. Executive] Docfument] № 196. Wash., 1886.
Документы министерств иностранных дел, международных организаций и политических партий
39. Объединенные Нации. Генеральная Ассамблея. Доклад комиссии по расследованию, созданной на основании резолюции 1601 (XV) Генеральной ассамблеи. S/4976. November 11th, 1961.
40. Объединенные Нации. Совет Безопасности. Второй доклад Генерального Секретаря о некоторых шагах, предпринятых для проведения в жизнь резолюции Совета Безопасности от 21 февраля 1961 г. S/4807 and Add. 1, 2. May 17th, 1961.
41. Объединенные Нации. Совет Безопасности. Доклад Генерального Секретаря о прекращении военных акций в Конго. S/5428 and Add. 1,2.
42. Объединенные Нации. Совет Безопасности. Доклад о положении с гражданской войной в Катанге и о действиях ООН по претворению в> жизнь резолюции Совета Безопасности от 21 февраля 1961 г., полученный от особого представителя Генерального Секретаря в Конго. S/4791, April 15th, 1961.
43. Объединенные Нации. Совет Безопасности. Доклад о последних событиях в Северной Катанге, полученный от особого представителя Генерального Секретаря. S/4691. Add. 1. February 20th, 1961.
44. Организация африканского единства. Сборник документов. М., 1970.
45. Патрис Лумумба. Правда о чудовищном преступлении колонизаторов. М., 1961.
46. Резолюции и решения Совета Безопасности за 1960 г. Нью-Йорк, il 965.
18* 275


47. Резолюции и решения Совета Безопасности за 1961 г. Нью-Йорк, 1965.
48. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами. По поручению министерства иностранных дел составил Ф. Мартенс. T. VIII. СПб., 1888.
49. Совет Безопасности. Официальные отчеты. 896-е заседание. 9—10 сентября il960 г. XV год. Нью-Йорк, 1960.
50. СССР и страны Африки. 1946^-1962. Документы и материалы. Т. 1—2. М., 1963.
51. Abako. 1950—1960. Documents. Bruxelles, 1962.
52. Année politique du Congo 1968. Kinshasa, 1970.
53. Aus den Archiven des belgischen Kolonialministeriums. B., 1916.
54. Aus den Archiven des belgischen Kolonialministeriums. 1. Folge. B., 1918.
55. L’avenir politique du Congo belge. [Б. м., б', r.].
56. Cession de l’Etat Indépendant du Congo à la Belgique. Correspondance échangée entre le Gouvernement belge et les Gouvernements de la Grande- Bretagne et des Etats-Unis d’Amérique. 1908. Bruxelles, 1908.
57. Conférence internationale réunie à Bruxelles par le roi des Belges pour l’exploration et la civilisation de l’Afrique.— «Bulletin de la Société de géographie». P., 1876, 6e sér., t. 12.
58. Congo il 959. Documents belges et africains. Bruxelles, 1960.
59. Congo 1960. T. 1—3. Bruxelles, 1961.
60. Congo 1961. Bruxelles, 1962.
61. Congo 1962. Bruxelles, 11963.
62. Congo 1963. Bruxelles—Léopoldville, 1964.
63. Congo 1964. Bruxelles—Léopoldville, 1965'.
64. Congo 1965. Bruxelles, 1967.
65. Congo 1966. Bruxelles, 1969.
66. Congo 1967. Bruxelles, 1969.
67. Les Conventions belgo-portugaises —«Congo». T. II. 1927, № 3.
68. Correspondence and Report from His Majesty’s Consul at Borna Respecting the Administration of the Independent State of the Congo. Cd. 1933. Africa. № 1 (1904). L., 1904.
69. Correspondence Respecting the Affairs of the Congo. Cd. 5860. Africa. No 2 (19111). L., 1911.
70. Correspondence Respecting the Affairs of the Congo. Cd. 6606. Africa. No 1 (1913). L., 1913.
71. La crise congolaise. Chronologie des événements. Tunis, [б. r.].
72. Documents diplomatiques français. lère sér. T. V, XI, P., 1933—1947.
73. Documents du mois. Kinshasa, 1974.
74. Dumont G.-H. La table ronde belgo-congolaise. P., 1961.
75. Further Correspondence Respecting the Administration of the Independent State of the Congo. Cd. 2097. Africa. № 7 (1904). L., 1904.
76. Further Correspondence Respecting the Affairs of the Congo. Cd. 6802. Africa. Ns 3 (1913). L., 1913.
77. Gérard-Libois J. Secession au Katanga. Bruxelles—Léopoldville, 1963.
78. Hertslet E. The Map of Africa by Treaty. Vol. IL L., 1909.
79. Le manifeste de la «Conscience Africaine».— Problèmes actuels du Congo. [Б. m., 6. r.].
80. Manifeste du MPR.— «Etudes Congolaises». Léopoldville, 1967, № 3.
81. Notes pour servir à l’étude des groupements politiques à Léopoldville. T. I—III. Bruxelles, 1959.
82. Le Parti Solidaire Africain. Documents 1959^-1960. Bruxelles, 1963.
83. La pensée politique de Patrice Lumumba. P., 1963.
84. Premier congrès ordinaire du MPR. DOC/Q1/SEM/72. Mandzandele Tanzi. Le nationalisme zaïrois authentique. N’Sele, 1972.
85. Premier congrès ordinaire du MPR. DOC/02/SEM/72. Kithima wa Rama- zani. Les fondements philosophiques de l’institutionalisation et leurs conséquences pratiques. N’Sele, 1972.
86. Premier congrès ordinaire du MPR. DOC/03/SEM/72. Nzongolo a Dokpe 276


Linga. Les structures du MPR et ses rapports avec les autres institutions. N’Sele, 1972.
87. Protocoles et Acte général de la Conférence de Berlin. 1884—1885. [Б. m.,
6. r.].
88. Règlement intérieur de la Jeunesse du MPR. [Б. м., б. r.].
89. Règlement intérieur du MPR. [Б. m., 6. r.].
90. Statuts du MPR. [Б. m., 6. r.].
91. The Tragedy of the Congo. Lagos, 1196—.
92. Les traités de l’Association internationale africaine.— «Société royale belge de géographie. Bulletin». Bruxelles, 1883, № 5.
93. UNESCO. Social Scientists Specializing in African Studies. Paris — La Haye, 1963.
94. UNESCO. National Science Politics in Africa. P., 1974.
95. V e r h a e g e n B. Rébellions au Congo. Vol. 1—2. Bruxelles — Léopold- ville (Kinshasa), 1966, 1969.
96. Yearbook of the United Nations. 1960—1961. N. Y., 1960—1961.
Отчеты административных органов, военных властей
97. L’agriculture du Congo belge. Rapport sur les années <1911 et 1912 (Royaume de Belgique. Ministère des colonies). Bruxelles, 1913.
98. Chambre des Représentants. Session 1958—1959. 27 mars 1959. Rapport de la Commission parlementaire chargée de faire une enquête sur les événements qui se sont produits à Léopold vil le en janvier 1959. [Б. m., 6. r.].
99. Congrès Colonial National. Vie session tenue au Sénat de Belgique les 4 et 5 octobre 1947. Comptes rendus des Séances et Rapports préparatoires. Bruxelles, 1948.
100. Ganshof van der MeerschW. J. Congo. Mai—juin 1960. Rapport du ministre chargé des affaires générales en Afrique. [Б. m.], 1960.
101. Le problème de la main-d’oeuvre au Congo belge. Rapport de la Commission de la main-d’oeuvre indigène 1930—1931. Province du Congo-Kasai. Bruxelles, 1931.
102. Rapport annuel sur l’activité de la colonie du Congo belge... (C il929 r.— Rapport annuel sur l’administration de la colonie du Congo belge...; c 1939 r.— Rapport sur l’administration de la colonie du Congo belge...). 1921—1958. Bruxelles, 1923—1959.
103. Rapport de la Commission d’enquête.—«Bulletin officiel de l’Etat Indépendant du Congo». Bruxelles!, 1905, № 9—10.
104. Relation complète des travaux de la Commission permanente pour la protection des indigènes. Editée par L. Goebels. Gembloux, 1951.
105. La Situation économique du Congo belge et du Ruanda-Urundi en 1959.. [Bruxelles], 1960.
106. [T i e 1 e m a n s]. Rapport du capitaine Tielemans.— «La Revue congolaise illustrée». Bruxelles, 1948, № 6.
Статистика
107. Banque du Zaïre. Rapport annuel 1969—11970. Kinshasa, [6. r.].
108. Bulletin économique pour l’Afrique (Nations Unies. Commission économique pour l’Afrique). Addis Abeba, 1961.
109. E. I. U. Quarterly Economie Review. L., 1969—1978.
110. E. I. U. Quarterly Economie Review. Annual Supplement. L., 1969—1978. Ml. E. I. U. Special Report № 32. Interdépendance in Southern Africa Trade
and Transport Links in South, Central and East Africa. L., 1976.
112. République du Zaïre. Conjoncture économique. Kinshasa, 1974.
113. République du Zaïre. Office de promotion des petites et moyennes entreprises zaïroises. Bureau d’études d’aménagements urbains. Activités socio-économiques des petites et moyennes entreprises de Kinshasa. Kinshasa, 1974.
277


114. Statistique du commerce extérieur du Congo belge pendant l’année 1918 (Royaume de Belgique. Ministère des colonies). Bruxelles, 1920.
115. Statistiques des mouvements de capitaux au Congo belge et au Ruanda- Urundi de 1887 à 1956. Bruxelles, 1958.
116. UNESCO. Statistical Yearbook. 1976—1977. P., 1977—1978.
117. United Nations. Demographic Yearbook. 11960. N. Y., il 960.
118. United Nations. Statistical Yearbook. 1961. N. Y., 1961.
Пресса
119. «Бюллетень иностранной коммерческой информации». М.
120. «3<а рубежом». М.
121. «Новый Восток». М.
122. «Проблемы мира и социализма». Прага.
123. «Профессиональные союзы». М.
124. «Africa Confidential». L.
125. «Africa Development». L.
126. «Africa Diary». L.
127. «Africa Report». Wash.
Г28. «Africa South of the Sahara». L.
129. «Africa World». L.
130. «Africa Yearbook and Who’s Who». L.
131. «Afrique—Asie». P.
132,. «L’Afrique au Sud du Sahara». P.
133. «Afrique contemporaine». P.
134. «L’Afrique et le monde». Bruxelles.
135. «Afrique nouvelle». Dakar.
136. «Afrique populaire». Léopoldville.
137. «Agence congolaise (zaïroise) de presse. Bulletin». Kinshasa.
138. «Agence économique et financière». Bruxelles.
139. «Aruwimi». Banalia.
140. «Aui Walu Lomela». Lomela.
141. «Le Bâtisseur». Luluabourg.
142. «La Belgique coloniale». Bruxelles.
143. «Bula Koko». Lukula.
144. «Bulletin administratif du Congo belge». Borna — Léopoldville.
145. «Bulletin de la Société belge d’études coloniales». Bruxelles.
'146. «Bulletin de l’Institut colonial belge». Bruxelles.
147. «Bulletin militaire». Février 1947. Numéro spécial. Redjaf.
148. «Bulletin officiel (Etat Indépendant du Congo). 1885—1887. Réimpression». Bruxelles.
149. «Bulletin officiel de l’Etat Indépendant du Congo». Bruxelles.
150. «Bulletin officiel du Congo belge». Bruxelles.
151. «Bulletin syndical de l’Union générale des confédérations syndicales des paysans et travailleurs congolais». Léopoldville.
152. «Cahiers des religions africaines». Kinshasa.
153. «Cahiers économiques et sociaux». Bruxelles—Kinshasa.
154. «Le Centre Afrique». Bukavu.
155. «Comprendre». Venise.
156. «Conakat». Elisabethville.
157. «Congo—Afrique». Kinshasa.
158. «Conscience africaine». Léolopldville.
159. «Construire». Bruxelles.
160. «Le Courrier d’Afrique». Léopoldville.
101. «Démocratie nouvelle». P.
162. «Dépêche Afrique». Léopoldville (Kinshasa).
163. «La Dernière heure». Bruxelles.
164. «Le Drapeau rouge». Bruxelles.
165. «L’Echo du Katanga». Elisabethville.
278


166. «Elima». Kinshasa.
167. .«Emancipation». Léopoldville.
168. «Essor du Katanga». Elisabethville.
169. «Etat-major de la Force publique. Bulletin militaire». Léopoldville.
170. «Etoile de Kahemba». Kahemba.
171. «L'Etoile du Congo». Léopoldville.
172. «Etudes congolaises» («Etudes zaïroises»). Bruxelles—Kinshasa.
173. «Eurafrica». Bruxelles.
174. «Europe—France—Outremer». P.
175. «Europe-magazine». Bruxelles.
176. «L'Expansion». P.
177. «Financial Times». L.
178. «La Franchise». Luluabourg.
>179. «The Gardian». L.
180. «General-Anzeiger». Bonn.
181. «Grands Lacs». Namur.
182. «Habari». Bukavu.
183. «L'Humanité». P.
184. «Headlines». Lagos.
185. «L’Indépendance». Léopoldville.
186. «International Herald Tribune». N. Y.—P.
187. «Jeune Afrique». Tunis.
188. «The Journal of Modem African Studies». L.
189. «Le Katanga». Elisabethville.
190. «Katanga Oriental». Elisabethville.
191. «Keesing's Contemporary Archives». L.
192. «Kimvuka ya Ndinga». Idiofa.
193. «Kisangani». Stanleyville.
194. «Labor Development Abroad (U. S. Department of Labor Bureau of Labor Statistics». Wash.
195. .«La libération». Léopoldville.
196. «La Libre Belgique». Bruxelles.
197. «Lolaka la Buta». Buta.
198. «La Lumière». Luluabourg.
199. «La Lutte». Dakar.
200. «Marchés tropicaux et méditerranéens». P.
201. «Le Matin». P.
202. «Le matin du Sahara». Casablanca.
203. «Mbandaka». Mbandaka.
204. «La Métropole». Anvers.
205. «Le Mois en Afrique». P.
206. «Le Monde». P.
207. «Le Monde diplomatique». P.
208. «Mondo Nuovo». Roma.
209. «Le Moniteur africain». Dakar.
210. '«Moniteur belge». Bruxelles.
211. «Moniteur congolais». Léopoldville.
212. «Moniteur katangais». Elisabethville.
213. «Mon pays». Stanleyville.
214. «Mosali». Kinshasa.
215. «Le Mouvement antiesclavagiste belge». Bruxelles.
216. i«Moyo Wena Baluba». Demba.
217. «Mwana Shaba». Lubumbashi.
218. «The Negro Worker». Vol. I, IV. Hamburg — Antwerpen.
219. «Neue Zürcher Zeitung». Zürich.
220. «New York Times». N. Y.
221. «Ngwizani Mangengenge Toyokama». [Б. m.].
222. «Norddeutsche Allgemeine Zeitung». B.
223. «L’observateur africain». Dakar.
224. «Observer». L.
279


225. «Options économiques». Kinshasa.
226. «Panorama». Kinshasa.
227. «Le Peuple». Bruxelles.
228. «Le Populaire». Leopoldville.
229. «Présence congolaise». Léopoldville.
230. «Problèmes africains». Bruxelles.
231. «Le Progrès». Kinshasa.
232. «Le Progrès». Lyon.
233. «Le Prolétaire. Bulletin d’information et d’éducation de la Confédération Générale du Travail du Congo». Léopoldville.
234. i«Remarques congolaises et africaines». Bruxelles.
235. «Review of African Political Economy». L.
236. «Review of Reviews». L.
237. «Révolution africaine». Alger.
238. «Revue coloniale belge». Bruxelles.
239. «Revue de l’Institut de sociologie». Bruxelles.
240. «Revue française d’études politiques africaines». P.
241. «Salongo». Kinshasa.
242. «Le Soir». Bruxelles.
243. «Le Soleil». Dakar.
244. «Spécial». Bruxelles.
245. «Süddeutsche Zeitung». München.
246. «Sunday Times». L.
247. «Tanga Nsangu ya Musumba». Kasongo — Lunda.
248. «Le Temps». P.
249. «Temps nouveaux d’Afrique». Usumbura.
250. «The Times». L.
251. «La Tribune de Genève».
252. «Tribune des nations». P.
253. «Tricontinental». La Havane.
254. «Union Nationale des travailleurs congolais. Billet de la semaine». Léopoldville.
255. «U. S. News and World Report». Wash.
256. «La Voix du congolais». Léopoldville.
257. «La Voix du Katanga». Elisabethville.
258. «La Voix du Nord». Goma.
259. «La Voix du tiers monde». Léopoldville.
260. «Washington Post». Wash.
261. «Die Weltwoche». Zürich.
262. «West Africa». L.
263. «Zaïre». Kinshasa — Bruxelles.
264. «Zaïre—Afrique». Kinshasa.
Мемуары, дневники, переписка, описание путешествий, публикации документов по истории и этнографии традиционных обществ
265. О’Б ранен К- В Катангу и обратно. М., 1963.
266. Ф р е л а у А. Бьется пульс Конго. М., ,1972.
267. Юнкер В. В. Путешествия >по Африке (1877—1878 и 1879—1886). М., 1949.
268. А1 V а г è s L. L. Lumumba ou l’Afrique frustrée. P., 1964.
269. Banning E. Mémoires politiques et diplomatiques. Paris — Bruxelles, 1927.
270. Bateman C. S. L. Under the Lone Star. The first Ascent of the Kasai. L., 1889.
271. Battell A. The Strange Adventures of Andrew Battell of Leight in Angola and the Adjoining Regions. Ed. E. G. Ravenstein. L,, 1901.
272. Baumann O. Die Station der Stenley-Fâlle.— «Mittheilungen der kais.
280


kônigl. Geographischen Gesellschaft in Wien». Bd XXX (der neuen Folge XX). Wien, 1887.
273. Bentley W. H. Pioneering on the Congo. Vol. I. L., 1900.
274. Bouveignes O. de et Cuvelier J. Jérôme de Montesarchio, apôtre du vieux Congo. Namure, 1951.
275. Brasio A. Criaçâo da diocese de Angola e Congo. Documentos.— «Portugal em Africa». Lisboa, 1951, maio—junho.
276. Brasio A. Monumenta missionaria africana. Africa ocidental. Vol. I—VI. Lisboa, 1952—/1955.
277. B r a u C. Le droit coutumier Lunda.— «Bulletin des Juridictions Indigènes et du Droit Coutumier Congolais». Elisabethville, il942, № 8—12.
278. B r i e y R. de. Le sphinx noir. Paris — Bruxelles, 1926.
279. Buis Ch. Croquis congolais. Bruxelles. 1899.
280. Burton R. F. The Lands of Cazembe. Lacerda’s Last Journey to Cazembe in 1798. L., 1873.
281. Burton W. F. P. The Country of Baluba in Central Katanga.— «Geographical Journal». L., 1927. vol. LXX, № 4.
282 Burton W. F. P. L’Organisation sociale des Baluba.— «Bulletin des Juriditions Indigènes et du Droit Coutumier Congolais». Elisabethville, 1936, № 7.
283. Büttner R. Reisen im Kongolande. Lpz., 1890.
284. Carton de W i a r t. Léopold IL Souvenirs des dernières années. 1901—1909, Bruxelles, 1944.
285. Carvalho H. A. Diasde. Ethnographia e historia tradicional dos povos da Lunda. Lisboa, 1890.
286. C a v a z z i G. A. Istorica descrizione de ’tre’ regni Congo, Matamba, et Angola. 2 ed. Milan, 1960.
287. Chaltin, colonel. Vers le Nil, 1890—1906. Prise de Redjaf et occupation de l’enclave de Lado.— Franck L. Le Congo Belge. T. II. Bruxelles, 1929—1930.
288. Ch a lux. Un an au Congo belge. Bruxelles, 1925.
289. [C о q u i 1 h a t C.]. Chez les Bangala.— «Les digestes congolais». Namur— Paris—Berne, [б г J, № 5.
290. Coquilhat C. Sur le Haut-Congo. P., il888.
291. Crawford D. Thinking Black. 22 Years without a Break in the Long Grass of Central Africa. L., 1912.
292. Cuvelier J. Documents sur une mission française au Kakongo 1766— 1776. Bruxelles, 1953.
293. Cuvelier J. Relations sur le Congo du Père Laurent de Lucques (1700—1717).— «Mémoires de l’Institut royal colonial belge». Bruxelles, 1953. Sér. 8, t. XXXII, № 2.
294. Cuvelier J. et JadinL. L’Ancient Congo, d’après les archives romaines (1518—1640). Bruxelles, 1954.
295. Czekanowski J. Forschungen im Nil-Kongo Zwischengebiet. T. I—II. Lpz., 1924.
296. Dapper O. Description de l’Afrique. Amsterdam, 1686.
297. Delcommune A. Vingt années de vie africaine. T. 2. Bruxelles, 1922'.
298. D h a n i s, baron. La compagne arabe.— Franck L. Le Congo Belge. T. II. Bruxelles, 1929^1930.
299. Du В о i s W. E. B. The Autobiography. N. Y., il 968.
300. Felner Alfredo de Albuquerque. Angola. Apontamentos sobre a ocupaçâo e inîcio do estabelecimento dos Portuguêses no Congo, Angola e Benguela. Coimbra, 1933.
301. Go f fin L. Le chemin de fer du Congo. Matadi—Stanley-Pool. Bruxelles, 1907.
302. Guenther K. Gerhard Rohlfs, Lebensbild eines Afrikaforschers, Freiburg i. Br., 1912.
303. G u i 11 a i n. Les tribus du Kassai.— «La Belgique coloniale». T. II. Bruxelles, 1877.
281


304. Gu si am a B. La révolte des Bapende en 1931 (Souvenirs d’un témoin).— «Cahiers congolais». Léopoldville, 1970, vol. XVI, № 4.
305. Harray F. Les Bakuba.— «Bulletin de la Société belge de géographie». Bruxelles, 1907, vol. XXXI, № 1.
306. Hennebert G. Un épisode peu connu de l’histoire du Congo léopoldien. La répression des Batétélas. Février 1897 à octobre 1899.— «La Revue belge». Bruxelles, 1928, t. Ill—IV.
307. Henry de la Lindi J. Historique sommaire de la campagne de la Lindi. Avril—septembre 1897.— «Institut royal colonial belge. Bulletin des séances». Bruxelles, Vol. XIX, 1948, № 2.
308. H i n d e S. L. The Fall of the Congo Arabs. N. Y., 1969.
309. J a d i n L. L’ancien Congo et les archives de l’Oud West Indisch Compagnie conservées à La Haye (164U—4648)«Académie royale des sciences coloniales. Bulletin des Séances». Bruxelles, 1955, t. I, fasc. 3.
310. Ranza Th. Conflict in the Congo. The Rise and Fall of Lumumba. L., 1972.
31,1, Kestergat J. André Ryckmans. Paris—Bruxelles, 1961.
312. Kuhn G. H. La fin de la campagne contre les Batetelas.— «La Revue congolaise illustrée». Bruxelles, 1948, № 5.
313. Laddersous A. Quelques aspects du Congo en 1952.— «Bulletin des séances de l’Académie royale des sciences d’outre-mer». Bruxelles, 1952. t. XXIII.
.314. La r ken P. M. Impressions of the Azande.— «Sudan Notes and Records». L., 1927, vol. X.
315. L i e b r ec h t s Ch. Congo. Léopoldville, Bolobo. Equateur. 1883—1889 (Souvenirs d’Afrique). Bruxelles, .1909.
316. Livingston D. The Missionary Travels and Researches in South Africa, Including a Sketch of 16 Years Residence in the Interier Africa and a Journey from the Cape of Good Hope to Luanda on the West Coast; Thence Across the Continent down the River Zambesi to the Eastern Ocean. N. Y., 1858.
317. Macar M. de. La tribu Bakuba.— «Le Mouvement Géographique». Bruxelles, 12.XI.1893.
318. Merolla G. A Voyage to Congo.—« A Churchill’s Collection of Voyages and Travels». Vol. I. L., 1704.
319. [Meyers]. Discours du docteur Meyers.— «Les Vétérans coloniaux». Bruxelles, 1946, № 10.
320. Meyers, docteur. Le prix d’un empire. Bruxelles, 1943.
321. Michaux, commandant. Au Congo. Carnet de campagne. Namur, 1913.
322. M i 11 e P. Au Congo Belge. P., .1899.
323. [Morel E. D.]. E. D. Morel's History of the Congo Reform Movement, ed. by W. R. Louis and J. Stengers. Ox., 1968.
324. Paiva Manso. Historia do Congo. Documentos. Lisboa, 1877.
325. Pereira Duarte Pacheco. Esmeraldo de Situ Orbis. Lisboa, 1892.
326. P é t i 11 о n L. A. M. Témoignages et réflexions. Bruxelles, 4967.
327. Pigafetta F. de. Relation del reame di Congo et della cironvicine contrade, tratta dalli scritti e ragionamenti di Odoardo Lopez, Portoghese. Roma, 1591.
328. Pogge P. Das Reich und der Hof des Muata Jamwo.—«Globus». B., 1877, Bd XXXII.
329. P о g g e P. Im Reich des Muata Jamwo. B., 1880.
330. Reed D. Ill days in Stanleyville. N. Y., 1966.
331. Schweinfurth G. Au coeur de l'Afrique. 1868—1871. T. 2. P., 1875.
332. Schweinfurth G. A. Im Herzen von Africa. Bd I—II. Lpz., 1874.
333. Simar Th. Une relation inédite sur le Congo (XVIe siècle).— «Mélanges d’histoire offerts à Charles Moeller». T. II. Louvain, 1914.
334. Sousa Dias G. Viagem que о sargento-mor de distrito de Dande Manuel Correa Leitâo, fèz as remotas partes de Cassange e Olos, no ano
282


1755 até a seguinte de 1756.— «Boletim da Sociedade de Geografia de Lis- boa». Lisboa, ,1938, ser. 56a. t. VIII, Ms 1—2.
335. Stanley H. M. Cinq années au Congo. Bruxelles, il 885-.
336. Stanley H. M. The Congo and the Founding of its Free State. Vol. I— IL L., 1886.
337. Stuhlmann F. Mit Emin Pascha ins Herz von Africa. B., 1894.
338. Thonner F. Vom Kongo zum Ubangi. Meine zweite Reise in Mittel- afrika. B., 1910.
339. Torday E. et Joyce T. A. Notes ethnographiques sur les peuples communément appelés Bakuba, ainsi que sur les peuplades apparentées. Les Bushongo. Bruxelles, 1910.
340. Torday E. et Joyce T. A. Notes ethnographiques sur des populations habitant les bassins du Kasai et du Kwango oriental. Bruxelles, 1922.
341. Trivier E. Mon voyage au continent noir. La «Gironde» en Afrique. Paris — Bordeaux, 1891.
342. Tshombé M. Quinze mois de gouvernement du Congo. P., 1966.
343. Vandervelde E. Les derniers jours de l’Etat du Congo. Paris—Mons, 1909.
344. Velde, Lievin van de. La région du Bas-Congo et du Kwilu-Nia- di —«Bulletin de la Société Géographique». Bruxelles, 1886, t. X, N° 3.
345. [Ver hell en, lieutenant]. L’expédition Dhanis, Interview de M. le lieutenant Verhellen.— «Les Vétérans coloniaux». Bruxelles, 1946, № 7—9.
346. Le Vieux Congo. Souvenirs recueillis par Léo Lejeune. Bruxelles, 1930.
347. Weeks J. H. Among the Primitive Bakongo. L., 1914.
348. W i n g J. Le Kimbanguisme vu par un témoin.—«Zaïre». Bruxelles, 1958* vol. XII, № 6.
349. Wissmann H. von. Quer durch Africa. B., J890.
350. Wissmann H. von u. a. Im Innern Afrikas. Die Erforschung des Kas- sai wâhrend der Jahre 1883, 1884 und 1885. Lpz., 1888.
351. Wissmann H. von. Meine zweite Durchquerung Aequatorial-Afrikas vom Congo zum Zambezi wâhrend der Jahre 1886—1887. Frankfurt, 1890.
Литература
352. Брайянт A. T. Зулусский народ до прихода европейцев. М., 1953.
353. Винокуров Ю. Н. Африканская общественно-политическая периодика1 Бельгийского Конго как исторический источник.— «Народы Азии и Африки». 1977, № 6.
354. Винокуров Ю. Н. Из истории антиколониальной борьбы народов Республики Заир: восстание бапенде 1931 г.— Африка в новое и новейшее время. М., 1976.
355. Винокуров Ю. Н. Конго. Трудный путь к независимости. М., 1967*
356. Винокуров Ю. Н. Патрис Лумумба — человек и борец.—«Азия и Африка сегодня». 1980, № 2', с. ,18—21.
357. Винокуров Ю. Н. Политические партии и их роль в борьбе за провозглашение Республики Конго (Леопольдвиль). — Проблемы истории Африки, М., 1966.
358. Винокуров Ю. Н. Профсоюзы Конго (Леопольдвиль).— Профсоюзы стран Центральной и Южной Африки. М., 1964.
359. Винокуров Ю. Н. Рабочий класс и рабочее движение в Конго (Леопольдвиль) после второй мировой войны.— Рабочий класс и рабочее движение в Азии и Африке. M., <1965.
360. Винокуров Ю. Н. Республика Заир: экономическая политика и экономическая мысль.—Экономическая энциклопедия. Политическая экономия. T. 1. М., 1972.
361. Винокуров Ю. Н. Формирование политических взглядов Патриса Лумумбы.— «Народы Азии и Африки», il 965, N° 5.
362. Воробьева Т. А. Аграрная политика бельгийских колонизаторов в Конго (1918—1939). М., 1974.
283


363. Говорят коммунисты Африки. М., 1971.
364. Дармштеттер П. История раздела Африки (1870—1919 гг.). М.— Л., (б. г.].
365. Дэвидсон Б. Африканцы. Введение в историю культуры. М., 1975.
366. ЖуаП. и ЛевэнР. Тресты в Конго. М., 1962.
367. Зусмано1&ич А. 3. Им п ер и алмстичесюий раздел бассейна Конго (1876—1894). М., 1962.
368. Из истории международной пролетарской солидарности. Документы и материалы. Сб. IV. M.f 1962.
369. Иорданский В. Б. Тупики и перспективы Тропической Африки. М., 1970.
370. История Черной Земли. Сказки и легенды Анголы. М., 1975.
371. Как храбрый Мокеле добыл! для людей солнце. Сказки* с реки Конт М., 1973.
372. Калиновская К. П. Возрастные группы народов Восточной Африки. М., (1976.
373. Комар Ю. И. Рабочий класс Республики Заир (особенности формирования и социально-экономическое положение). М., 1974.
374. Львов Н. И. Современный театр Тропической Африки. М., 1977.
.375. Мартынов В. А. Конго под гнетом империализма. Социально-экономические проблемы бельгийской колонии. М., 1959.
376. Мерлие М. Конго от колонизации до независимости. М., 1965.
377. Мушиете П. Вчера и завтра конголезской культуры.— «Иностранная литература». 1961, № 8.
378. Назаров В. И. Защита традиционного колониализма в Африке в американской исторической и политической литературе.— История Африки. М., 1971.
379. Народы Африки. М., 1954.
380. Неоколониализм и Африка в 70-х годах. М.. 1975.
381. Никифорова И. Д. Африканский роман. М., 1977.
382. Новейшая история Африки. М., 1968.
383. Новые формы колониализма. М., ,1963.
384. Ольдерогге Д. А. Исследование языков Бельгийского Конго.— «Африканский этнографический сборник. III. Языкознание». М.—Л., 1959.
385. Ольдерогге Д. А. Кольцевая связь родов или трехродовой союз (Gens triplex). Из истории развития социального строя первобытной общины.— «Краткие сообщения Института этнографии им. H. Н Миклухо- Маклая АН СССР». М.—Л., ,1946, № 1.
386. Ольдерогге Д. А. Система нкита (Взаимоотношения родов у нкуи- ду по данным конца XIX — начала XX в.).— Проблемы истории первобытного общества. М.—Л., 1960.
387. Ольдерогге Д. А. Типы домашней общины и матрилинейный род у народов Экваториальной Африки.— Социальная организация народов Азии и Африки. М., 1975.
388. Орлова А. С. История государства Конго (XVI—XVII вв.). М., 4968.
389. О р л о в а А. С., Львова Э. С. Страницы истории великой саванны. М., 1978.
390. Орлова А. С., Хазанов А. М. Ранние формы колониализма и работорговля в Западной Экваториальной Африке в XVI—XVIII вв.— Африка в новое и новейшее время. М., 1976.
391. Политические партии Африки. М., 1970.
392. Поэзия Африки. М., 1973.
393. Пути и методы экономического развития стран Африки. Вып. II. М., 1975.
394. Собченко А. И. Коллекция В. В. Юнкера по пигмеям в собраниях Музея антропологии и этнографии.— Сборник Музея антропологии и этнографии. T. XVI. М —Л., 1955.
395. Собченко А. И. Этнический состав Конго.— Африканский этнографический сборник. IV. История, этнография, языкознание. М.—Л., 1962.
396. Собченко А. И. Этнографическая коллекция В. В. Юнкера по на¬
284


родам Африки в собраниях Музея антропологии и этнографии.— Сборник Музея антропологии и. этнографии. T. XV. М.—Л., 1953.
397. Современные литературы Африки. Ч. 1—2. М., 1973—1974.
398. Сюре-Каналь Ж. Племена, классы и нации в Тропической Африке.— «Проблемы мира и социализма». 1969, №11.
399. Томановская О. С. Лоанго, Каконго и Нгойо. Историко-этнографический очерк. М., 1980.
400. Томановская О. С. О древних общественных структурах у народов Нижнего Конго (Опыт реконструкции).— Этническая история Африки. Доколониальный период. Сборник статей. М., 4977.
401. Ф о к е е в Г. В. Внешняя политика стран Африки. М., 1968.
402. Фуллертон Г. Деятельность ЮНЕСКО в Конго. — «Курьер ЮНЕСКО». 11963, № 11.
403. Хохлов Н. За воротами слез. М., 1967.
404. Чернова Г. Творческие поиски.— «Азия и Африка сегодня». 1967,
№ 6.
405. Шаревская Б. И. Старые и новые религии Тропической и Южной Африки. М., 1964.
406. Э й н с л и Р. Пресса в Африке. М., 1971.
407. Этингер Я. Я. Международные отношения в Африке. М., 1972.
408. Юрьев Н. Экопа'Нсия США в Конго1. М., 1966.
409. A d е I m a n К. L. Zairian Political Party as Religious Surrogate.— «Africa to-day». Denver (Colo.), 1976, vol. 23, № 4.
410. L’agriculture au Congo belge et au Ruanda-Urundi de 1948 à 1952 (Royaume de Belgique. Ministère des colonies). Bruxelles, ,1954.
411. Anderson E. Messianic Popular Movements in the Lower Congo. Uppsala, il9'58.
412. Die Angelegenheit der Niederfüllbacher Stiftung. Gotha, 1916.
413. Anstey R. Britain and the Congo in the Nineteenth Century. Ox., 1962.
414. Anstey R. King Leopold’s Legacy. The Congo under Belgian Rule. 1908—1960. London — New York — Ibadan, 1966.
415. Artigue P. Qui sont les leaders congolais? Bruxelles, 1961.
416. Ascherson N. The King Incorporated. Leopold II in the Age of Trusts. L., 1963.
417. Aspects sociaux de l’industrialisation et de l’urbanisation en Afrique au sud du Sahara. P., 1956.
418. Axelson A. Culture Confrontation in the Lower Congo. Falkôping, 1970.
419. B a k p e t u T. V. Africa and Unity. L., 1969.
420. B eau corps R. de. Les Bayansy du Bas-Kwilu.—(«Collection africaine». Louvain, 1933, № 1.
421. Belgian Congo. Published by the Belgian Congo and Ruanda-Urundi Information and Public Relation Office. Vol. I—II. Brussels, 4960.
422. Belgisch Congo. Jubelnummer. 1897—1922. Bruxelles, 1922'.
423. B e 11 о t i F. Congo prodigieux. P., 1956.
424. Biebuyck D. Fondements de l’organisation politique des Lunda du Mwaanlayaav en territoire de Kapanga.—«Zaïre». Bruxelles, 1957, vol. VIII, № 11.
425. Birmingham D. The Date and Significance of the Imbongala. Invasion of Angola.— «The Journal of African History». Cambridge, 1965, vol. VI, № 2.
426. Biarnès P. L’année politique africaine. 1976. Dakar, 1977.
427. B il sen A. A. I. van. L’indépendance du Congo. Tournai—Paris, 1962.
428. B il sen A. A. I. Vers l’indépendance du Congo et du Ruanda-Urundi. Réflexion sur les devoirs et l’avenir de la Belgique en Afrique Centrale. [Б. m.], 1958.
429. Biographie coloniale belge. T. Ill—IV. Bruxelles, ,1951—.1952.
430. Biographie nationale. T. 31. Bruxelles, 1961.
431. Bol J.-M. van. Die Presse im Kongo. — «Internationales Afrikaforum». München, 1968, Jg. 4, H. 1.
285


432. Bol V.-P. Quelques réflexions.— «Etudes congolaises». Bruxelles, 1968, № 2.
433. Bongoma J.-D. Indépendance économique et révolution. Kinshasa— Paris, 1969.
434. Bontinck F. Aux origines de l’Etat Indépendant du Congo. Louvain— Paris, 1966.
435. Bourgy P. Les chrétiens devant le Congo. Bruxelles—Paris, 1956.
436. Bouvier P. L’accession du Congo belge à l’indépendance. Bruxelles, 1965.
437. B r a u C. Le droit coutumier Lunda.— «Bulletin des Juridictions Indigènes et du Droit Coutumier Congolais». Elisabethville, 1942, № 8—12.
438. Brausch G. Belgian Administration in the Congo. London — New York — Cape Town, 1961.
439. В г о d e H. Tippoo Tip. L., 1907.
440. B r u y n e P. de. Politique et gestion des finances publiques congolaises. Louvain, 1969.
441. Buana Kabwe. L’expérience zaïroise. P., 1975.
442. Buell R. L. The Native Problem in Africa. Vol. I—II. N. Y., 1926.
443. Calonne-Beauf aict A. de. Azande. Introduction à une ethnographie générale des bassins de l’Ubangi—Uele et de l’Aruwimi. Bruxelles, 1921.
444. Les campagnes coloniales belges. 1914—1918 (Royaume de Belgique. Ministère de la défense nationale). T. IL Bruxelles, 1929.
445. C a pel le E. La Cité Indigène de Leopoldville. Léopoldville, 1947.
446. Caprasse P. Leaders africains en milieu urbain. Bruxelles, 1959.
447. Cattier F. Etude sur la situation de l’Etat Indépendant du Congo. Bruxelles, 1906.
448. Ceulemans J. A. Gisenga hier, aujourd’hui, demain. Bruxelles, 1965.
449. Ceulemans R. P. P. La question arabe et le Congo. 1883—1892.. Bruxelles, 1959.
450. C h a 1 u x. Un an au Congo belge. Bruxelles, 1925.
451. Chlepner B.-S. Le marché financier belge depuis cent ans. Bruxelles, 1930.
452. Chômé J. Mobutu et la contre-révolution en Afrique. Bruxelles, 1967.
453. Chômé J. Mobutu, guide suprême. Bruxelles, .1975.
454. Chômé J. La passion de Simon Kimbangu, 1921—1951. Bruxelles, 1959.
455. Clark J. D. Prehistoric Cultures of North-east Angola and Their Significance in Tropical Africa.— «Museu do Dundo. PublicaçCes culturais». Lisboa, 1963, № 62.
456. Coleman I. S. Nigeria: Background to Nationalism. Berkeley —Los Angeles, 1960.
457. C о 11 e P. Les Baluba. T. I—IL Bruxelles, 1913.
458. Comeliau M.-L. Dhanis. Bruxelles, 1943.
459. Compagnie du Chemin de fer du Bas-Congo au Katanga. 1906—1956. Bruxelles, 196—.
460. Composition du Comité national belge.— Banning E. L’Afrique et la Conférence géographique de Bruxelles. Bruxelles, 1877.
461. Congrès colonial national. Ve session, № 27. Bruxelles, [6. r.].
462. Cooke y S. J. S. Britain and Congo Question. 1885—1913. L., 1968.
463. C о r n e t R. J. La bataille du rail. Bruxelles, ,1958.
464. Cornet R. J. Katanga. Le Katanga avant les Belges et l’expédition Bia—Francqui—Cornet. Bruxelles, 1946.
465. Cornet R. J. Maniema. Bruxelles, 4952.
466. Cornet R. J. Terre katangaise. Bruxelles, 1950.
467. Cornevin R. Histoire de l’Afrique Noire. P., 1960.
468. Cornevin R. Histoire du Congo Léopoldville. P., 1963.
469. Cornevin R. République Démocratique du Congo: une littérature en plein essor.— «Problèmes africains du tiers monde». Bruxelles, 20.VIII.1970.
470. Cornevin R. Le Zaïre. P., 1972.
286


471. Could D. J. Local Administration in Zaire and Underdevelopment.— «The Journal of Modern African Studies». Cambridge, 1977, № 3.
472. C u r t о n Ph., F1 i e m a n St., Thompson L., Vansina J. African History. Boston, 1978.
473. C u v e 1 i e r J. L’Ancient Royaume du Congo. Bruges, 1946.
474. Dartvelle E. Les nzimbous, monnaie du Royaume du Congo.— «Société royale belge d’anthropologie et de préhistoire. Mémoires». Bruxelles, 1953, n. s., t. LXIV.
475. D a y e P. Le Congo belge. Bruges—Paris, 1927.
476. Daye P. L’empire coloniale belge. Bruxelles—Paris, 1923.
477. Decraene Ph. Tableau des partis politiques de l’Afrique au Sud du Sahara. P., 1963.
478. D e h о u x E. L’Afrique centrale à la croisée des chemins. T. I—II. Bruxelles, 1950—1951.
479. DelavaudL. La France et le Portugal au Congo.— «Revue de géographie». P., 1883, t. XII, 9e livr.
480. Delcommune A. L’avenir du Congo belge menacé. Bruxelles, 1919.
481. Demain la promotion. Kinshasa, 1975.
482. D em a n y F. Bal noir et blanc. Bruxelles, 1955.
483. Demunter P. Masses rurales et luttes politiques au Zaïre. P., 1975.
484. Denis G. Histoire des Mangbetu et des Matschaga jusqu’à l’arrivée des Belges.—«Musée Royal de l’Afrique Centrale. Archives d’Ethnographie». Tervuren, 1961, № 2.
485. Denis J. Le phénomène urbain en Afrique centrale. Bruxelles, 1958.
486. D e n u i t D. Le Congo d’aujourd’hui. Bruxelles, 1948.
487. Dettes de guerre. «L’Essor du Congo». Elisabethville, 1945.
488. Dessart Ch. Le Congo à tombeau ouvert. Bruxelles, 1959.
489. Dewaesegger L. Les accidents de travail au Congo. — Dettes de guerre. Elisabethville, 1945.
490. Diakanua A. Les partis politiques au Congo. (Рукопись). Kinshasa.
491. Doerpinghaus W. T. Deutschlands Rechte und Pflichten gegenüber dem Belgischen Kongo. B., 1909.
492. Do g b e Y. E. La crise de l’éducation. Dakar, 1970.
493. D о m о n t J.-M. La prise de conscience de l’individu en milieu rural du Kongo. Bruxelles, 1957.
494. D о u c y A. Politique sociale et problèmes du travail au Katanga. Bruxelles, 1951.
495. Doucy A. et FeldheimP. Problèmes du travail et politique sociale au Congo belge. Bruxelles, 1952.
496. Doucy A. et Feldheim P. Travailleurs indigènes et productivité.— «Etudes coloniales». Léopoldville—Bruxelles, 1958, fasc. 5.
497. Dumont R. L’Afrique Noire est mal partie. P., ,1962.
498. Elisabethville. Une maison des artistes.— «Afrique». P., Octobre 1964.
499. Encyclopédie du Congo belge. T. I—III. Bruxelles, 19501—1952,.
500. L’enseignement en Afrique tropicale. P., ,1971.
501. Enseignement et éducation au Congo belge et au Ruanda-Urundi. Bruxelles, 1958.
502. E u c h e L. de. L’autorité et prestige dans la société tetela. — «Zaïre». Bruxelles, 1954, № 10.
503. L’Evolution de l’enseignement supérieur en République Démocratique du Congo.—«Observateur africain». Dakar, 1970, № 86.
504. Fagan B. Pre-European Ironworking in Central Africa.— «Journal of the African History». Cambridge—L., 1961, vol. И, № 2.
505. Feci D. Vie cachée et vie publique de Simon Kimbangu selon la littérature coloniale et missionnaire belge.—«Cahiers du CEDAF». Bruxelles, 1972, №9—10.
506. La Force publique de sa naissance à 1914. Bruxelles, 1952.
507. G e l u w e H. van. Les Bali et les peuplades apparentées (Ndaka-Mbo-Beke- Lika-Budu-Nyary).— «Annales du Musée royal du Congo belge». Tervuren, 1960, sér. in 8, vol. V.
287


508. G е 1 u w e H. van. Les Bira et les peuplades limitrophes.— «Annales du Musée Royal du Congo belge». Tervuren, 1056, sér. in 8, vol. II.
509. G e 1 u w e H. van. Mamvu-mangutu et balese-mvuba.— «Annales du Musée Royal du Congo belge». Tervuren, 4957, sér. in 8, vol. III.
510. George Betty. Educational Developments in the Congo (Leopoldville). Wash., 1966.
511. G e о r i s P., A g b i a n о В. Evolution de l’enseignement en République Démocratique du Congo après l’indépendance. Bruxelles, .1965.
512. Gilis Ch.-A. Kasavubu au coeur du drame congolais. Bruxelles, 1964.
513. G i 1 s о n A. Le chemin de fer.— G о f f a r d F. L’oeuvre coloniale du roi en Afrique. Bruxelles, 1898.
514. Go f fin L. Histoire du Congo.—Encyclopédie du Congo belge. T. I. Bruxelles, [1950].
515. Le Gouvernement du Congo belge. Projet de réorganisation.— «Congo». Bruxelles, 1920, JSIb 3—4.
516. Greenberg J. H. The Languages of Africa. Bloomington (Ind.), 1963.
517. G révisse F. Le Centre extra-coutumier d’Elisabethville. Bruxelles, 1951.
518. Guery A. Kasavubu, président de l’Abako.—«Remarques Africaines». Bruxelles, .1969, № 334, 335, 336.
519. Guthrie M. Some Developments in the Prehistory of the Bantu Languages.— «Journal of African History». Cambridge, 1962, № 2.
520. Habran L. Coup d’oeil sur le problème politique et militaire du Congo belge. Bruxelles, 1925.
521. Hance W. A. The Geography of Modem Africa. N. Y.—L., .1964.
522. H a u 11 e v i 11 e P. de. Association internationale pour réprimer la traite et ouvrir l’Afrique centrale.— «Revue générale». Bruxelles, 1876, t. XXIV, 6e livr.
523. H e c q J. Agriculture et structures économiques d’une société traditionnelle au Kivu (Congo). Bruxelles, 1963.
524. H e i m P. Ame bantoue et art négro-africain du Congo. — «Eurafrica». Bruxelles, 1970, № 3—6.
525. Heinz G., Donnay H. Lumumba Patrice: Les cinquante derniers jours de sa vie. Bruxelles — Paris, 1966.
526. Hempstone S. Katanga Report. L., 1962.
527. Hempstone S. Rebels, Mercenaries and Dividends. N. Y., 1962.
528. Hemp tin ne J. de. «Les mangeurs de cuivre» du Katanga.— «Congo». Bruxelles, 1926, vol. I, JSfë 3.
529. H e m p t i n n e J. de. La politique du gouvernement belge. — «Congo». Bruxelles, 1928, vol. II, № 3-.
530. Heyse Th. L’application du contrat tripartite dans les concessions de la Société des Huileries du Congo belge.— «Congo». Bruxelles, 1926, vol. I, № 1.
531. Heyse Th. Concessions du Mayumbe et du Bas-Congo.— «Congo». Bruxelles, 1928. vol. II, № 3.
532. History of the Pan-African Congress. Colonial and Coloured Unity. L., 1963.
533. Hodgkin T. Nationalism in Colonial Africa. N. Y., 1956.
534. Hostelet G. L’Oeuvre civilisatrice de la Belgique au Congo, de 1885 à 1945. T. I—II. Bruxelles, 1954.
535. Hulstaert G. Les Mongo. Aperçu général.— «Musée central. Archives d’ethnographie». Tervuren, 1961, № 5.
536. Hutereau A. Notes sur la vie familiale et juridique de quelques populations du Congo belge.— «Annales du Musée du Congo belge. Ethnographie et anthropologie». Tervuren, Octobre '1909, sér. 4, t. II.
537. Huybrechts A. Transports et structures de développement au Congo. Etude du progrès économique de 1900 à 1970. Paris — La Haye, 1970.
538. Inonga Lokongo L’O m e. La réforme universitaire au Zaïre.— «Remarques africaines». Bruxelles, 1972', № 411—412!.
288


539. [Jacquemotte JJ. Joseph Jacquemotte. Articles et interpellations parlementaires. 1912—1936. Bruxelles, 1961.
540. J a d i n L. Le Congo et la secte des Antoniens.— «Bulletin de L’Institut Historique belge de Rome». Bruxelles—Rome, 1961, t. XXXIII.
541. Jadin L. Les survivances chrétiennes au Congo au XIXe siècle.— «Etudes d’histoire africaine». Kinshasa — Louvain — Paris, 1970, t. I.
542. J a d о t J.-M. Les écrivains africains du Congo belge et du Ruanda-Urun- di. Bruxelles, 1959.
543. Janssens E. et CateauxA. Les Belges au Congo. T. II. Anvers, 19M.
544. Jean Dominique Tambwe: rêveur ou ambitieux — «Zaïre». Kinshasa, 18.V.1970.
545. Jentgen P. Les Frontières du Congo belge. Bruxelles, 1952.
546. JewsiewickiB. La contestation sociale et la naissance du prolétariat au Zaïre au cours de la première moitié du XXe siècle.—«Canadian Journal of African Studies». Montreal, 1976, № 1.
547. Jonghe E. de. Les formes d’asservissements dans les sociétés indigènes du Congo belge. Bruxelles, 1947.
546. J о s e t P. E. Notes ethnographiques sur les Bariba-Babombi (Bariba de la forêt).—«Bulletin de l’Association des ancients étudiants de l’Université coloniale d’Anvers». Anvers, 19*47, № 1.
549. Kalanda-Mabika A. Baluba et Lulua. Une ethnie à la recherche d’un nouvel équilibre. Bruxelles, 1959.
550. K a n z a Th. Congo pays de deux évolués. [Б. m.], 1956.
551. Kerken G. van der. La crise économique en Afrique belge. Bruxelles-Paris, 1931.
552. Kerken G. van der. L’ethnie Mongo. T. I—II. Bruxelles, 1944.
553. Kerken G. van der. Les populations africaines du Congo belge et du Ruanda-Urundi.— Encyclopédie du Congo belge. T. I. Bruxelles, [1950].
554. Kerken G. van der. Les sociétés bantoues du Congo belge et les problèmes de la politique indigène. Bruxelles, 1919.
555. Kerken G. van der. La structure des sociétés indigènes et quelques problèmes de politique indigène.—«Institut royal Colonial belge. Bulletin des séances». Bruxelles, il932, № 3.
556. Kesteioot L. Les écrivains noirs de langue française. Bruxelles, 1963.
557. Kestergat Y. Congo, Congo. De l’indépendance à la guerre civile. Bruxelles, 196—.
558. Le Kimbanguisme a 50 ans. Kinshasa—Paris, 1971.
559. Kinshasa, ce n’est pas le Congo.—«Afrique chrétienne». Kinshasa. 1967, № 35.
560. Knapen М.-Th. L’enfant mukongo. Louvain—Paris, 1962.
561. Kucher W. Belgien und Kongo («Abhandlungen der Naturhistorischen Gesellschaft Nürnberg»). Nürnberg, 1962—1963, Bd XXXI.
562. Lacroix B. Pouvoir et structures de l’Université Lovanium.— «Cahiers du CED AF». Bruxelles, 1972, № 2—3.
563. Lagergren D. Mission and State in the Congo. Uppsala, 1970.
564. Langenhove F. Consciences tribales et nationales en Afrique Noire. Bruxelles, 1960.
565. Langley A. Pan-Africanism and Nationalism in West Africa. Ox., 1973.
566. Leclercq H. Un mode de mobilisation des ressources: le système fiscal. Le cas du Congo pendant la période coloniale.— «Cahiers économiques et sociaux». Léopold ville, 1965, vol. III, № 2.
567. Leew E. de. Agglomération indigène de la «Géomines».—Comptes rendus du Congrès scientifique. Elisabethville. 1950. Vol. VI. Elisabethvilk, 1950.
568. Lefebvre V. La Belgique et le Congo au milieu du XXe siècle. Bruxelles-Amiens, il 952.
569. Lemarchand R. African Political Thought: Lumumba, Nkrumah and Toure. Denver (Colo.), 1968.
19 Зак. 355
289


570. Léopold II, roi des Belges, chef de l'Etat Indépendant du Congo. Par G. Oppelt. Bruxelles, 1885.
571. Lewis T. The Old Kingdom of Kongo.— «The Geographical Journal». L., 1908, t. XXXI, Ns 6.
572. Loderer A. L’exploitation des transports au Congo pendant la décennie ,1959—1969. Bruxelles, 1970.
573. Lomamy-Tshibamba P. Ngando (le crocodile). Bruxelles, 1948.
574. Lo t a r L. La grande chronique de 1’Uele. Bruxelles, 1946.
575. Lotar L. Le status des immatriculés.—«Congo». Bruxelles, 1923, vol. I, JSfë 4.
576. Loth H. Deutsche Quellen zur Auf stand sbewegung im Oberen Kongo. 1897—1902.— «Etudes africaines. African Studies. Afrika-Studien». Lpz., 1967.
577. Louis W. R. Ruanda-Urundi. 1884—1919. Ox., 1963.
578. Lumumba P. Le Congo, terre d'avenir., est-il menacé? Bruxelles, 1961.
579. Mai ter B. La commission d’équivalences des niveaux d’études.— «Etudes congolaises». Bruxelles, ,1967, № 5; 1968, Ns 1.
580. Malembe P. La société politique Yansy.—«Cahiers Economiques et Sociaux». Kinshasa, 11967, vol. V, № 2.
581. Le Manifeste de l’écrivain zaïrois.— «Remarques africaines». Bruxelles, 1975, No 405.
582. MargaridoA. La capitale de l’Empire Lunda, un urbanisme politique.— «Annales. Economies. Sociétés. Civilisations». Bruxelles, 1970, Ns 4.
583. Markowitz M. D. Cross and Sword. The Political Role of Christian Mission in the Belgian Congo. 1908—1960. Stanford (Cal.), 1973.
584. M a z г u i A. Edmund Burke and Reflections on the Revolution in the Congo.— «Comparative Studies in Society and History». The Hague, 1962—1963, vol. V.
585. McKown R. Lumumba. A Biography. N. Y.„ 1969.
586. Moeller de Laddersous A.-J. Attraction exercée par les centres urbains et industriels dans le Congo belge.— Institut international des civilisations différentes. Compte rendu de la XXVIIe session tenue à Florence. Bruxelles, 1952.
587. Mo mote C. Théâtre: Takinga ou l’homme qui ne revient pas en arrière.— «Afrique chrétienne». Kinshasa, 10.III.1968.
588. M о n h e i m F. Le colonel Mobutu et le collège des commissaires généraux. Bruxelles, 1961.
589. MoorselH. van. Recherches préhistoriques au pays de l’entre-fleuve Lukenie-Kasai. — «Etudes d’histoire africaine». Kinshasa—Louvain—Paris, 1970, t. I.
590. M о г e 1 E. D. The British Case in French Congo. L., 1903.
591. Morel E. D. King Leopold’s Rule in Africa. L, 1904.
592. Morel E. D. Red Rubber. New and Revised Edition. Manchester—London, .1920.
593. Morphologie des groupes financiers. Bruxelles, 11962.
594. M о s h e j e L. La pénétration américaine au Congo. Bruxelles, [б. г.].
595. Mosley L. Duel for Kilimanjara. L., 1963.
596. Mottoulle L. Contribution à l’historique des recrutements et emplois de la M. О. I. dans les territoires du Comité spécial du Katanga.— Comptes rendus du Congrès scientifique. Elisabethville. 1950. Vol. VI. Elisa- bethville, 1950.
597. Mudimbe V. Y. Entre les eaux. Dieu, un prêtre, la révolution. P., 1973.
598. Mukenge L. Croyances religieuses et structures sociofamiliales de la société luba: «Buena Muntu», «Bakishi», «Mulambu».— «Cahiers économiques et sociaux». Kinshasa, mars 1967, vol. V, cahier .1.
599. Mulamba-Mvuluya F. Contribution à l’étude de la révolte des Ba- pende (mai—septembre 1931).— «Cahiers du CEDAF». Bruxelles, 1971, № 1.
600. Mulamba-Mvuluya F. Forces politiques et décolonisation. Cas du
290


Parti National du Progrès (PNP), 1959—1960.— «Cahiers Zaïrois d’Etu- des politiques et sociales». Kinshasa, 1974, № 3.
601. 	Mulamba-MvuluyaF. Le pré-nationalisme au Zaïre. Révoltes paysannes avant la décolonisation.— «Cahiers Zaïrois». Kinshasa, 1971. vol. XVII, numéro spècial.
602. M u 1 a m b a - M v u 1 u y a F. La révolte des Bapende (mai—septembre 1931).—«Congo-Afrique». Kinshasa, H971, mars, № 53.
603. Mulamba-Mvuluya F. Le rôle des paysans dans les changements politiques au Congo. Cas des Baluba du Kasaï. Kinshasa, 1969.
604. Mulanassan M. H. L’intégration de l’éducation permanente dans les objectifs socio-économiques de développement. Leuven, 1974.
605. M u s h i e t e P. M., M i к a n z a N. L. Pas de feu sur les antilopes. [Б. m., 197—].
606. Mwene-Batende G. Le phénomène de dissidence des sectes religieuses d’inspiration Kimbanguiste. — «Cahiers du CEDAF». Bruxelles, ,1971, № 6.
607. Mwene-Batende G. Quelques aspects du prophétisme au Zaïre.— «Cahiers des religions africaines». Kinshasa, 1972, №11.
608. N g i n d u. Simon Kimbangu et le Kimbanguisme.— «Cahiers des religions africaines». Kinshasa, 1972, № 11.
609. N i с о 1 a ï H., L u о z i. Géographie régionale d’un pays au Bas-Congo. Bruxelles, 1961.
610. Norro M. Civilisation et développement: les rapports université et développement au Congo.— «Etudes congolaises». Kinshasa, 1969, № 1.
611. NothombJ. La pratique missionnaire des P. P. Capucins italiens dans les Royaumes de Congo, Angola et Contrées adjacentes ... il747.— «Collection de la section scientifique de l’Aucam». T. II. Louvain—Paris, 1931.
612. Nzongola G. N. The Bourgeoisie and Revolution in the Congo.—«The Journal of Modem African Studies». Cambridge, 1970, № 4.
613. Olbrechts F. M. Les arts plastiques du Congo belge. Bruxelles, .1959.
614. The Oxford English Dictionary. Vol. VII. Ox., 1933.
615. Patrice Lumumba. L., 1973.
616. P a ulus J.-P. Droit public du Congo belge. Bruxelles, 1959.
617. Phillip son D. W. The Chronology of the Iron Age in Bantu Africa.— «Journal of African History». Cambridge, 1975, vol. XVI, № 3.
618. Plancquaert M. Les Jaga et les Bayaka du Kwango.— Mémoires de l’Institut royal du Congo belge. Bruxelles. T. III, 1932, fasc. 1.
619. Political Parties and National Integration in Tropical Africa. Los Angeles, 1966.
620. La politique culturelle en République du Zaïre. P., 1975.
621. Poupart R. Facteurs de productivité de la main-d’oeuvre autochtone à Elisabethville. Bruxelles, 1960.
622. (Premier Congrès colonial national). Louwers O. et Hoornaert A. La question sociale au Congo. Rapport au Comité du Congrès colonial national. Bruxelles, 1924.
623. R a n d 1 e s W. G. L. L’ancien royaume du Congo des origines à la fin du XIXe siècle. Paris—La Haye, 1968.
624. R a n i e r i L. Les relations entre l’Etat Indépendant du Congo et l’Italie. Bruxelles, .1959.
625. Recueil à l’usage des fonctionnaires et des agents du service territorial au Congo belge (Royaume de Belgique. Ministère des colonies). Bruxelles, 1930.
626. Un regard sur le passé héroïque.—«La Revue congolaise illustrée». Bruxelles, 1948, № 1.
627. Le régime présidentiel au Zaïre.— «Etudes africaines du CRISP». Bruxelles, 20.XII.1972.
628. Renier. Héroïsme et patriotisme des Belges. Gand, 1913.
629. Reyn P. Le Congo politique. Les partis et les élections. Bruxelles, 1960.
630. RhodiusG. et Beernaerts J.-P. Congo 1959'. Bruxelles, 1959.
19*
291


631. Roeykens P. A. Les débuts de l’oeuvre africaine de Léopold II. 187b— 1879. Bruxelles, 11955.
632. Roeykens P. A. Léopold II et l’Afrique. 1855—>1880. Bruxelles, 1958.
633. Ryckbost Y. La liberté syndicale et la grève en droit congolais.— «Zaïre». Bruxelles, 1959, № 3.
634. Ryckmans P. Etapes et jalons. Bruxelles, 1946.
635. Ryckmans P. La politique coloniale. [Б. m.], 1933.
636. Ryckmans P. Réflexions sur les problèmes coloniaux actuels.— «Zaïre». Bruxelles, 1949, № 7.
637. S amain A. Basonge.—«Congo». Bruxelles, 1924, vol. I, № 2.
638. Sanderson G. N. England, Europe and the Upper Nile. 1882—1899. Edinburgh, 1965.
639. S a sne11 M., Sepmeyer I. Educational Systems of Africa. Berkeley— Los Angeles, 1966.
640. S auvy J. Le Katanga. 50 ans décisifs. P., 1961.
641. S c h e y v e n R. Et le Congo? Bruxelles, 1957.
642. S c h r e v e 1 M. de. Les forces politiques de la décolonisation congolaise jusqu’à la veille de l’indépendance. Louvain, 1970.
643. Sepulchre J. Propos sur le Congo politique de demain. Autonomie et fédéralisme. Elisabethville, 1958.
644. Slade A. The Belgian Congo. Ox., '1961.
645. Slade R. M. English-Speaking Missions in the Congo Independent State. 1878—4908. Bruxelles, 1959.
646. S t a n e г P. Les paysannats indigènes du Congo belge et du Ruanda- Urundi.—«Bulletin agricole du Congo belge». Bruxelles, 1955, № 3.
647. The Statesman’s Yearbook. 1903. L., 1903.
648. Stengers J. Belgique et Congo. L’élaboration de la charte coloniale. Bruxelles, 1963.
649. Stengers J. Rapport sur une étude du R. P. M. Storme.— «Académie royale des sciences coloniales. Bulletin des séances». Bruxelles. Nouv. sér. Vol. II, 1956, № 6.
650. Stengers J. Textes inédits d’Emile Banning. Bruxelles, 1955.
651. Les structures culturelles de la République Démocratique du Congo-Kinshasa. Bruxelles, 1967.
652. Survey of the Scientific and Technical Potential of the Countries of Africa. P., 1970.
653. S y m о e n s J.-J. La création de l’Université Nationale du Zaïre et les perspectives nouvelles de la coopération universitaire belgo-zaïroise. — «Bulletin des séances. Académie royale des sciences d’outre-mer». Bruxelles, 1972, № 2.
654. Tati-Loutard J. B. Anthologie de la littérature congolaise d’expression française. T. 1. Yaoundé, 1976.
655. Le théâtre congolais.— «Afrique chrétienne». Kinshasa, 1967,
656. Thomson R. S. Fondation de l’Etat Indépendant du Congo. Bruxelles, 1933.
657. T о г d a y E. The Influence of the Kingdom of Congo on Central Africa.— «Africa». L., 1928, t. I, № 2.
658. T s h i m a n g a wa Tshibangu. Histoire du Zaïre. Kinshasa, 1976.
659. Umba VuvuT. L’inutilité du bicaméralisme en République du Zaïre.— «Cahiers Zaïrois de recherche et du développement». Kinshasa, il971, numéro spécial.
660. Union Minière du Haut Katanga. 1906—1956. Bruxelles, 1956.
661. L’Université nationale du Zaïre (UNAZA). Bruxelles, 1972.
662. U. S. Army Area Handbook for the Republic of the Congo (Leopoldville). Wash., 1962.
663. U s b о r f W. Afrikanische Initiative. Das aktive Leiden des Propheten Simon Kimbangu. Frankfurt am Main, 1976.
664. VanderveldeE. La Belgique et le Congo. P., 1911.
665. Van Overbergh C. Les Basonge. — «Collection de Monographies Ethnographiques». Bruxelles, 1908.
292


666. Va nsi na J. Les anciens royaumes de la Savane. Leopoldville, 1965.
667. Vans in a J. Geschiedenis van de Kuba van ongeveer 1500 tôt 1904.
Tervuren, 1963.
668. V a n c i n a J. The Bells of Kings — «Journal of African History». Cambridge, 1969, vol. X, № 2.
669. Van sin a J. Kingdoms of the Savanna. Madison (Wis.) a. o., 1966.
670. V a n s i n a J. Migrations dans la province du Kasai: une hypothèse.—
«Zaïre». Bruxelles, 1956, vol. X, № 1.
671. Van si na J. Recording the Oral History of the Bakuba.— «Journal of African History». Cambridge, 1960, vol. I, № 1—2.
672. V a n s i n a J. Le régime foncier dans la société Kuba.— «Zaïre». Bruxelles, ,1956, vol. X, № 9.
673. V a n s i n a J. The Long-Distance Trade-Routes in Central Africa.— «Journal of African History». Cambridge, 1960, vol. I, № 1—2.
674. V a n s i n a J. Le royaume Kuba. Tervuren, 1964.
675. Vansina J. The Tio Kingdom of the Middle Congo. 1880—1892. London-New York — Toronto, 1973.
676. Vansina J. Les tribus Ba-kuba et les peuplades apparentées. Tervuren, 1954.
677. Verbeken A. Msiri, roi Garenganze. Bruxelles, 1956.
678. Verhaegen B. Les associations congolaises à Léopoldville et dans le Bas-Congo avant 1960.—«Cahiers économiques et sociaux». Bruxelles- Kinshasa,, 1970, № 3.
679. Verhaegen B. Le гф1е de l’éducation dans l’impérialisme culturel et technologique. Le cas du Zaïre.—«Revue algérienne des sciences juridiques, économiques et politiques». Alger, 1978, Яз 1.
680. Verhaegen B. Zaïre: Les chaînons de la dépendance.— «Revue nouvelle». Bruxelles, 1978, № 2.
681. Verhulpen E. Baluba et Balubaïsés du Katanga. Anvers, 1936.
682. Vermeersch A. La question congolaise. Bruxelles, 1906.
683. Vers la promotion de l’économie indigène.— «Etudes coloniales». Bruxelles, 11956, fasc. III.
684. V i 11 e r s A. Le chevalier du Congo. Josué Henry de la Lindi. Namur, 1961.
685. Vleeschau wer A. de. La politique coloniale belge. L., 1943.
686. Wadding Luca. Annales minorum fratrum ordinos a S. Francisco institutorum. T. XIV. Quarachi, 1933.
687. Waltz H. Das Konzessionswesen im Belgischen Kongo. Bd 1—2. Jena, 1917.
688. Wannyn R. L. L’Art ancient du métal au Bas-Congo. Chample, 1961.
689. Wannyn R. L. Les Anneaux-parures au Bas-Congo.— «Bulletin de la Société royale belge d’anthropologie et de préhistoire». Bruxelles, 1951, t. LXII.
690. W a u t e r s A.-J. Les droits de l’Association internationale africaine sur le Congo.— «Revue de géographie», P., 1883, t. XIII, lère livr.
691. W au ter s A.-J. Histoire politique du Congo belge. Bruxelles, 1911.
692. Weiss H. L’évolution des élites. Comparaison entre la situation en Afrique Occidentale francophone et au Congo avant l’indépendance.— «Etudes Congolaises». Léopoldville, 1965. N° 5.
693. Wei s s H. Political Protest in Congo. Princeton, 1967.
694. W i 1 m e t J. Systèmes agraires et techniques agricoles au Katanga. Bruxelles, 1963.
695. Wing J. van. Le Congo déraille.— «Institut royal colonial Belge. Bulletin des séances». Bruxelles, 1951, vol. XXII, N° 3.
696. Wing J. van. Etudes Bakongo. Sociologie — religion et magie. Léopoldville, ,1959.
697. Wing J. van. L’Homme congolais.— «Bulletin des séances de l’Académie royale des sciences d’outre-mer». Bruxelles, 1953, t. XXIV.
698. Wi t ann kenge E. Panorama de la littérature congolaise.—«Afrique chrétienne». Kinshasa, 1968, N° 36, 38, 40.
293


699. Young Cr. Congo and Uganda: A Comparative Assessment.— «Cahiers économiques et sociaux». Kinshasa, 1967, № 3.
700. Young Cr. Politics in the Congo. Decolonization and Independence. Princeton (N. J.). 1965.
701. Z a j qcz ko w ski A. Niepodlegloéé Kongo a kolonializm belgijski. Warszawa, 1968.
702. Zaïre (Kongo-Kinshasa). Die «Freie Universitât des Kongo» in Kisangani.—«Internationales Afrikaforum». München, 1972, № 1.
703. Zandijcke A. van. Pages d'histoire du Kasayi. Namur, 1953.
704. Z i e g 1 e r J. Sociologie de la nouvelle Afrique. P., 1964.
705. Zuylen P. van. L’échiquier congolais ou le secret du roi. Bruxelles,
1959.


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Адула С. 178, 216, 221, 223, 225— 230, 245, 248 Алар Ж- 137 Алвару I 61
Алвару II Мпанзу а Ними 61, 63 Аллилуйя 173 Анри Ж. 93 Анстей Р. 108
Аффонсу I Мвемба Нзинга 33, 60, 62
Багонда Н. 270 Бадибанга 271 Бальфур А. Дж. 109 Баннинг Э. 76, 77, 85 Баррет Д. Б. 173 Батукезанга 3. 272 Бейтмен 30 Бернаерт О. 82 Беттл Э. 61
Бильсен ван А. А. Дж. 12
Бирмингем Д. 65
Бисмарк О. фон 81
Бодсон О.-П. 85
Бодуэн 190
Боламба А. Р. 272
Боламба Д. 270
Боликанго Ж- 180, 251
Болонья Гиацинт да 34
Бомбоко Ж- 211, 212, 230
Боткин П. С. 113
Боулджер Д. 76
Бошеле Д. 244
Бразза П. С. де 75, 76
Бриту Абреу ди 34
Бро К. 44
Брозио М. 244
Бувье П 13
Будеи 168
Вандеваль 231
Вандервельде Э. 11
Ванжерме Э. 119
Вансина Я. 12, 30, 56, 57, 62, 75
Вереген Б. 203
Вермерш А. 115
Виллар Л. 115
Вилмэ Ж. 146
Вильсон 165
Вильямс Р. 109, 115
Винг Ж- ван 157, 181, 184 Винокуров Ю. Н. 14 Виньи П. 126, 205 Виссман Г. фон 26, 27 Воробьева Т. А. 14, 140
Гарви М. 170 Гасри 18
Гбение К. 222, 240, 242, 244 Гелюве ван 24
Гемптин ХС-Ф. де 119, 120, 124
Гизенга А. 215, 217—219, 221, 222
Гийен 27
Гилсон 204, 205
Гире H. Н. 114
Гоголь Н. В. 270
Гои Санза 66
Гонго Лутете 88
Гоффине О. 116
Гринберг Дж. X. 18
Грейндль Ж- 72, 73, 75
Гуггенхейм Д. 115
Гура 68
Гюибрехтс А. 134
Даллес А. 216
Даппер О. 54
Дармштеттер П. 76
Дартвелл 34
Дей П. 11
Дельво 211, 222
Демюнтер П. 164, 181, 187
Денар Б. 252
Дени Ж- 150
Дерикойяр 211, 222
Джилатендо 271
Джонс А. 100
Дитенде 125
Диогу (Нкумби Мпуди а Нзинга) 60
Домон Ж -М. 146 Доорме А. 93, 94 Дханис Ф. 88, 91—94 Дэвидсон Б. 236 Дэла 68 Дэу Э. 152
Елизавета, королева Бельгии 130
295


Жадо Ж. 134 Жансон П. 11Э Жискар д’Эстен В. 267 Жуан II, король Португалии 59
Зусманович А. 3. 14, 76
Ианво Ноэжи 67
Илео Ж- 178, 180, 186, 202, 211—217, 246, 248
Илунга Кабале 68 Илунга Лиу 66
Кабаре 125 Кабонго 125 Кабснго П. 182 Кабунга 57
Калала Илунга 64—66 Каланда-Мабика 13, 14, 229 Калонжи А. 193, 194, 197, 202, 207, 214, 215, 220, 221 Канза Т. 180, 182 Каннарт д’Амаль Ф. 72 Капелль Э. 157 Капонго Себастьян 175 Карвалью Диаш ди 26, 67 Касавубу Ж- 180, 186, 197, 190, 211— 217, 220, 221, 225, 229, 245—247 Касебой Г. 171 Касонго Ж. 201 Касонго Каломбо 68 Касонго Калумбулу 66 Касонго Мвине Кабанза 66 Касонго Ньембо 69 Кастро Ф. 216 Катье Ф. 100, 115 Кау Диогу 59 Кашамура А. 178 Кейзмент Р. 84, 99, 101, 112, 113 Керкен Ж. ван дер 12, 23, 107 Керковен В.-Ф. ван 85, 86 Кестергат Ж- 124 Кибве Ж.-Б. 220 Кимба Э. 246 Кимбангу Симон 170, 171 Кингури (Чингуле) 65 Кларк Дж. 103 Кларк Дж. Д. 17 Кларксон Т. 79 Клеменс 231 Коки йя К. 108 Кслль 29
Комар Ю. И. 14, 155 Конан Дойль А. 111 Конголо 64, 65 Кот а Мбул 64 Кот а Нее 64 Котляр Е. С. 271 Куки С. 111, 112 Кумвимба Нгомбе 66
Куна 222
Куфину Филипп 174 Кьямфу 125 Кювелье Ж- 33
Лакруа К. 116 Ламбер Л. 73, 74, 135 Ламздорф В. Н. 112 Лами 231 Ласерда 44, 67 Лашьяенга II 63 Левер В. X. 132 Лейтау (Лейтану) 25, 41 Ленин В. И. 6
Леопольд II 11, 71—82, 86, 90, 95, 99, 103, 109—116, 134, 143, 149 Лиаижа 270 Либуа Ж. 203 Ливингстон Д, 30 Липпенс М. 143, 158 Ломами-Чибамба П. 272 Лопиш 33 Лоу Э. 78
I Лумумба Патрис 5, 162, 178, 102— 188, 192, 193, 197—202, 204, 206— 222, 232, 235, 236, 240, 272 Лун дул а В. 204 Луэжи 41, 42, 65 Львов Н. И. 269 Львова Э. С. 14
Мабанзе А. 146 Маботи 229
Макиннон В. 73, 74, 109 Малахия 172 Малембе П. 13 Маленгро Г. 121 Малула 203 Манбенге 68 Манзинге 67 Маркс К. 54 Мартенс Ф. Ф. 112 Мартынов В. А. 14, 132 Масунга 253
Матему-а-Келениа см. Мунделе Фун- джи
Мбакам Мбомансьеел 64 Мбили Килухе 64 Мбо Мбооше 63 Мбоснг а Леенг 63 Мбоп а Мбиинке 68 Мбумба 69 Мвааква Нконда 65 Мвенда-Мунонго 125 Мвене Комбе Дай 66 Мвине Кадила 66 Мейерс Ж. 89, 93 Менго Андре 165 Мерлие М. 13 Меролла 55
296


Миканза H. 270 Миль П. 96, 98 Мише ми Шьяанг 63 Мобуту Сесе Секо 5, 213. 214, 230, 247—249, 2Э1—253, 255, 256 Мокеле 271 Мольер Ж.-Б. 270 Монжита А. 182
Морель Э. Д. 76, 96, 99, 108, 111, 113 Мохаммед беи Хальфан 88, 89 Моттуль Л. 15Э Мпанди Симон 174 Мсири 27, 28, 68, 69, 85 Мудимбе В. И. 272 Мулажи II а Мбала 69 Муламба Л. 248, 252 Муламба-Мвулуйя Ф. 14 Мулеле Пьер 232, 234—237, 240, 252, 253
Муломози 173 Мунделе Фунджи 166, 167 Мунза 70
Мунонго Г. 216, 220, 230, 246, 252 Мутеба И 69 Мушиете П. 270 Мэллер 36
Навежи II 69
Нагельмакерс 137
Нами а Лукени см. Нтину Вене
Ндайе 125
Ненго 169
Нендака В. 215, 230
Нзеза-Ланду Э. Г80
Нэинга а Нкуву (Жуан I) 59, 60
Нзонгола Ж. Н. 14
Николай II 112
Ниско Дж. 114
Нтваланга 172
Нтину Вене 57—59
Ньянгу Ф. 160
Оверберг ван 27 Оленга Н. 236, 240. 242 Ольдерогге Д. А. 14, 49 Орлова А. С. 14 Оруа Эру 67
Педру V Элелу 68 Пунар Р. 152, 156
Райен T. 115
Раск Д. 231
Расиин Э. А. 100, 102
Рендльс В. 12
Рикмане А. 156
Рикмане П. 124
Роберто Холден 222, 243
Родс Сесиль 84, 85, 109
Рольфе Г. 81
Руттен М. 96, 107
Сардинья Педру 33 Сенжье Э. 137 Секфорд Г. С. 74, 78, 109 Сефу 88
Сёлеманс П. 11, 86 Собченко А. И. 14 Солсбери С. 111 Сольвей 143 Спаак П. А. 222, 230 Стенгерс Ж. 11 Струэленс 231
Стэнли Г. М. 73—76, 78, 82, 83, 108
Сумиало Г. 236—240
Тимберлейк 211 Типпо-Тип 35, 70, 83, 88 Тис А. 102, 134, 137 Тисдел У. П. 97 Томаковская О. С. 14 Томбо 68
Тордаи Э. 30, 31, 63 Тукуба 67
У Тан 227 Уикс А. 55 Умба Вуву 250
Фейген Б. 33
Фарнана Поль-Панда 164 Ферхюльпен '64—66 Филлипсон Д. В. 17 Франк Л. 11, 121, 122, 130, 141 Франки Э. 89, 90, 134 Френкель 231 Фрер-Орбан В. 77, 82
Хамед ибн Мухаммед ибн Джума см. Типпо-Тип
Хаммаршельд Д. Я. 209, 210, 212, 226
Хаттон Дж. Ф. 73, 74, 79, 109 Хинде С. Л. 88, 89 Холт Дж. 79 Хоарт М. 231, 242 Хюльстаерт 37
Чака 270 Чехов А. П. 270 Чибинда 41, 65, 67 Чикайя Ж- Ф. 182 Чингуле см. Кингури Чиньяма 65
Чолгбе М. 120, 125, 183, 198, 205— 210, 213—221, 225—232, 239, 242— 248, 252
Шальтен Л.-Н. 91
Шамба Болонгонго см. Шьяам а Мбул Нгоонг
297


Швейнфурт Г. 45, 69, 71
Шомэ Ж. 13
Шрамм Ж. 252
Шревель М. де 13, 126
Штраух М. 75, 78, 81
Шумахер Э. 114
Шьяам а Мбул Нгоонг 31, 63
Эйзенхауэр Д. 209 Эйскенс Г. 195 Элиэ 172
Эмпен Э. 137
Энку а Мотину (Нкуву а Нтину) 59 Этвельде Э. ван 114
Юлу Ф. 202, 229
Юнгерс Э. 120
Юнкер В. В. 22, 23, 45, 70
Янг К. 13, 203 Янссене Эдмон 114 Янссене Эмиль 204
УКАЗАТЕЛЬ ЭТНИЧЕСКИХ И ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИИ
абангба, этн. 70 Абандиа 44, 68 Абиссиния см. Эфиопия Авангура 44, 68 Аддис-Абеба 243 Адуа 91
азанде, этн. 9, 19, 22, 23, 44, 45, 56, 67—69, 86, 89, 94, 123, 198 Аккра 187 Алжир 5, 6, 242
Альберт, оз. см. Мобуту-Сесе-Секо,
03.
Альбертвиль см. Калеми Америка Ml Центральная 71 Южная 71
Англия см. Великобритания Анго-Анго 104
Ангола 6, 17, 18, 34, 41, 62, 55, 57, 60, 61, 64, 65, 68, 72, 79, 81, 94, 97, 125, 136, 200, 208, 222, 227, 230, 231 анзиче (анзикве), этн. 60, 62 Анзиче (Анзика, Анзикана) см. Тио Антананариву 217, 225 Антверпен 96, 98, 109 Антверпен, пров. 136 Антильские о-ва 98 арабы, этн. 24, 27, 45, 69, 70, 83, 86— 89,97
Арабская Республика Египет (АРЕ) 211, 214
Арувими, р. 83, 91 Атлантический океан 7, 21, 31, 70 Африка
Восточная 18, 29, 81, 84, 85 Германская Восточная 94—96, 110 Западная -18, 73, ПО Северная 62, 175 Северо-Восточная 6 Французская Экваториальная Э4 Юго-Восточная 18 африканеры, этн. ПО, 111
бабира, этн. 24
баджиа (бодиа), этн. см. басаката бадзинг, этн. 165, 244 бадинга, этн. см. бадзинг байомбе, этн. 9 Бакванга 207, 217, 220 бакете, этн. см. мбагани бакомо, этн. 24, 35, 36 баконго, этн. 9, 20, 32, 34, 52—62, 64, 120, 124, 145, 146, 151, 157, 160, 170, .180
бакуба, этн. 9, 19, 21, 30, 31, 34, 50, 51, 62—64, 68, 165 бакуму, этн. см. бакомо бакунда (бабуи, бабуйю), этн. см. балуба
баку су, этн. 8, 88, 89, 92 балеса, этн. см. басаката балесу, этн. 36
балуба, этн. 8, 13, 14, 26—29, 34, 42, 44—49, 56, 64—67, 84, 90, 125, 145, 161, 193, 198, 207, 218, 271 балунда, этн. 9, 20, 25—27, 41—43, 48, 49, 56, 64—67, 120, 123, 125 бамбала, этн. 9, 30, 244 бамбунда, этн. 244 бамбути, этн. 25 банга-нгала, этн. см. бангала Бангала 101
бангала, этн. 145, 161, 180 банганду, этн. 8 Банда 242 Бандунг 210
Бандунду 198, 252, 253, 264
баньяруанда, этн. 9, 21, 70, 120, 145
бапенде, этн. 9, 31, 123, 166—168, 244
барега, этн. 123
барунди, этн. 21, 70
басаката, этн. 9
Басоко 87
басонге, этн. 8, 27, 29, 34, 48, 56, 64, 65, 180
298


батва, этн, 49, 62 батеке, этн. 56, 58, 64 Батеке, плато 19
батетела, этн. 8, 38, 68—90, 92, 94, 165
бауши, этн. 9
бафулеро (фулиро), этн. см. банья- руанда
бахаву, этн. 123 Бахр-эль-Газаль 85, 89 баши, этн. 123, 125, 143 башилеле. этн. 165 баяка, этн. 9. 61, 65, 123—125, 151, 157, 173
баянси, этн. 9, 37, 38, 244 бвака, этн. 169 Белград 221
Бельгия 13, 14, 71—82, 95, 113—115, 134, 136, 137, 150, 166, 174, 178, 179, 184—186, 190, 191, 196, 198— 200, 202, 205, 208—211, 213, 214, 222, 224—228, 243, 245, 263 бемба, этн. 66, 120 бена-кабеши, этн. 66 бена-казембе, этн. 9 бена-ки, этн. 66 бена-куфо, этн. 66 бена-лулуа, этн. 8, 13, 14, 180 Берег Слоновой Кости 204 Берлин 79, 81, ПО, 112 Бирма 175 Бисау 236
Бодуэнвиль см. Моба
болиа, этн. см. эконда
Болобо 234, 237, 242
Бома 99, 102, 103, 111 — 114, 119, 207
Браззавиль 202, 212
Бразилия 9, 34
Брюссель 72, 73, 115, 116, 120, 121, 172, 195, 196, 198, 206, 209, 230 Бужумбура 94
Букаву 120, 193, 215, 239, 252
булаанг, этн. 49
бунгу, этн. 41
Бункея 85
Бурунди 70, 205
буры, этн. см. африканеры
Бусира, р. 98
Бушимае, р. 25, 66
бушонго, этн. 30, 49, 62, 63
Бушонго 49, 50
бьеенге, этн. 49, 62, 63
Валикале 239
ваньямвези (байеке), этн. 8, 68, 69, 84, 85
варега, этн. см. барега Ватса 174
вачокве, этн. 9, 56, 69
Вашингтон 78
Великобритания 71, 72, 74, 78—81, 86, 90, 91, 95, 97, 109—117, 137, 205, 224, 226—227 Вознесения, о-в 243 Восток 54, 62 Ближний 71 Средний 175
Восточная провинция 119, 150, 165, 173, 174, 215, 219, 221—223, 237 By игу, р. 57 Габон 75, 264 Гана 187, 211,214 Ганду 88, 90 Гаренганзе 69 Гвинея 211, 214 Нижняя 9, 57, 60 Германия 72, 79—81, 116 Голландия 97 Гома 239 Гунгу 237
Дагомея 98 дай, этн. 23 Данде, р. 52 Дендале 186 Дилоло 118
Европа 62, 71, 72, 95, 111, 117, 176, 230
Северная 81 Южная 81
Египет 5, 71, 91 см. Арабская Республика Египет
Жадовиль см. Ликаси Женева 150
Заир
Верхний 253, 264 Нижний 259, 260, 264 Замбия 8, 17, 18, 66, 67 Занзибар, султанат 83, 86, 97 занзибарцы, этн. 97 зулусы, этн. 18
Идиофа 237 Израиль 228 Имбангала 25, 26, 67 Инга 8
Индийский океан 5, 7, 21, 70, 86 Испания 229 Италия 228
Итури, р. 36, 70, 91, 92, 136, 143, 145
Иолле 63
Кабзло 238, 243 Кабинда 220 Кабонго 239
299


Казембе 26, 44, 67 Каир НО Каконго 62, 57 Калеми 87, 88 Калима 239 Камерун 18, 19 Канада 228
Кананга 89, 90, 94, 155, 175, 176, 179, 192, 196, 205, 207 Кандале 168, 242 Капанга 69
Капская колония ПО, 111 Касаи 90, 94, 119, 120, 135-137, 142, 145, 154, 160, 161, 165, 168, 173, 191, 197, 204, 205, 207, 215—217, 21Q 220 252
Касаи, р. 24, 26, 30, 34, 62—65, 69, 98, 104, 141, 143 Касанжи 26
Касонго 88, 89, 238, 243 Катанга см. Шаба Кванго 17, 63, 124, 144, 168 Кванго р. 25, 64, 67, 69 Квилу 198, 232, 234, 237, 240, 241, 244
Квилу, р. 37, 63, 75 Кейптаун 110 кель, эти. 68 кете, этн. см. бакете Кибала, р. 92 Кибали-'Итури 252 Киву, оз. 93, 123, 143 Киву 119, 120, 145, 152, 165, 173— 175, 191—193, 197, 215, 219, 221, 237, 240, 243, 244, 261—253', 264 Киквит 234, 237 Киламба 167 Килиманджаро, гора 95 Килембе 242 Кима-Кима 88 Кинду 239, 241, 243, 252 Кинлао 268
Киншаса 16, 17, 75, 83, 96, 97, 103, 104, 118, 119, 128, 129, 131, 136,
137, 140, 143, 146, 151, 153—166,
157, 168, 161, 165, 173, 175, 178^- 180, 184—189, 194, 202, 203, 205,
208, 210, 211, 213, 217, 218, 221 — 223, 226, 228—231, 234, 237, 239, 242, 246—249, 264, 268—270, 272 Кисале, оз. 64
Кисангани 91—93, 155, 159, 185, 215. 216, 219, 221, 222, 232, 238, 240,
242—244, 251, 252, 268 Кисанту 193 Китай 71, 263 китайцы, этн. 98, 111 Китона 189, 231 Клондайк 119 Кокийавиль см. Мбандака
Кслвези 176
Конго, бассейн 7, 80, 81, 84, 129 Конго (Народная Республика Конго) 68
Конго, средневековое государство 12, 31—34, 52, 63, 68 Конголо 175, 213, 238 коофа, этн. 64 Корне, вдп. 136 кру, этн. 97
Куба 30, 49—51, 62—64, 68 Ладо 90, 91, 93, 115 Ла-Манш, прол. 114 Леопольда II оз. см. Маи-Ндомбе, оз.
Леопольдвиль см. Киншаса Леопольдвиль, пров. 119, 140, 145,
215
Ливерпуль 79, 113 Ликаси 154, 173, 176, 177 Ликди, р. 91, 93 Лиссабон 79, 118 Лоанго 52, 57 Лоанго, р. 57 Лобиту 118
Ломами, р. 66, 88, 98, 153 Лондон 78, 79, 95, ПО, 111, 177 Л опори, р. 98, 100, 102 Луалаба, дистрикт 145 Луалаба, р. 24, 26, 47, 64—66, 70, 136, 141 Луанда 33, 34 Лугнда, о-в 33, 55
Луба 12, 26, 46, 49, 62, 64—66, 68, 69
Луберо 239 Лубуди 173
Лубумбаши 103, 120, 125, 128, 129, 136, 152, 154—158, 160, 173, 176, 177, 179, 185, 186, 204, 205, 210, 217, 219, 222, 226, 227, 231, 268, 269 Луву, р. 67 Лукение, р. 64 Лукуга, р. 66 Лулвабур см. Кананга Лулуа, р. 41, 67 лулуа, этн. см. бена-лулуа лунда, этн. см. балунда Лунда 12, 26, 30, 41, 45, 62, 65<-67, 69
Лунда, плато 64 Лукьозо, р. 57 Лусамбо 87 Люцерн 114
Мадимба 146
Маи-Ндомбе, оз. 16, 17, 24, 37, 108, 168
Майюмба 61
Малагасийская Республика 217
300


Малайя 104 Малебо 56 Ma луку 256 мамву, этн. 36 Мангбету 44
мангбету, этн. 9, 19, 22, 23, 44, 45, 56, 67—70, 86
Маниема 27, 70, 83, 86—90, 93, 94, 136, 146, 153, 197, 234, 239, 240, 244 Маноно 136, 173, 175, 215, 239 Манчестер 79 Маринга, р. 98, 100, 102 матабеле, этн. ПО
Матади 96—98, 104, 109, 118, 137,
140, 143, 146, 169, 177, 207 Мачага 44 машона, этн. 110 мбагани, этн. 62, 63 Мбамба, пров. 52, 57 Мбандака 194, 218
Мбанза-Конго (Сан-Сальвадор) 33, 58, 61
Мбанза-Нгунга 170 Мбатта 33, 52, 57 Мбому, р. 19 мбуджа, этн. 86 Мбужи-Мбайи 207 Мвека 215
Межозерье 18, 19, 29
миака, этн. см. баяка
Моба 107, 236, 239
Мобуту-Сесе-Секо, оз. 85, 91
Мозамбик 67, 72, 79, 227
Монгала, р. 98—100
монго, этн. 8, 23, 36, 56, 63, 120, 161.
180, 270 Мпангу 52, 57 Мнемба 32, 52, 57, 58 Мпемба Казн 57 Мпинда 59 Мпозо, р. 98, 118 Мукеди 242
мундеквете. этн. см. анзиче (анзик- ве)
Мушие 234, 237, 242
Нагасаки 7 Наталь ПО
нгала, этн. см. бангала нганду, этн. см. банганду нгбака, этн. см. бвака Нгеба 160
нгеенде, этн. 49, 64, 68 Нгойо 52, 57 Нгози 242 нгонго, этн. 68 Нджили 207, 208 Ниангве 88
Нигерия 123, 124, 161, 172 Нил Белый, р. 5, 6
Пил Верх и ми 19, 22, 85, 86, 91, 111
нилоты, эти. Н
Нкамба 170
Нколо 239
нкундо, этн. 8, 56
Норвегия 228
Нселе 254
нсунди, этн. см. баконго Нсунди 32, 52, 53, 57, 60 нтомба, этн. см. экоида Нувель-Анвер см. Бангала Иьонга 146 Нью-Йорк 137, 231 Нью-Йорк, штат 78 Ньясаленд 105, 227
Объединенная Арабская Республика см. Арабская Республика Египет Огове, р. 81 Олен 136 Остенде 116
Париж 71, 76, 79, ПО, 111
Пекин 236
Пиани Кикунда 93
пигмеи, этн. 8, 21, 24, 25, 49, 62, 70
Португалия 9, 59—62, 79—81
Принсипи, о-в 97
пьяанге, этн. 49, 63, 64, 68
Ppnwsfb QI
Родезия 105, ПО, 116, 117, 119, 153, 227
Северная 119, 125 Россия 71, 112, 177 Руанда 70, 205
Руанда-Урунди 6, 95, 145, 153, 186
Саканиа 173 Сампве 175 Санкт-Петербург 112 Санкуру, р. 30, 34, 621—64, 98, 151, 173
Сан-Томе, о-в 97 Сахара 6, 19 Сен-Жермен-ан-Ле 129 Сена 67
Соединенные Штаты Америки (США) 7, 74, 76, 78, 109, 135, 137, 172, 174, 209, 211, 216, 220—224, 226—228, 231, 232, 244, 263
Сойо, пров. 52, 53, 55, 57, 59, 61 Союз Советских Социалистических Республик (СССР) 177, 208—210, 212, 213, 216 Стэнли, вдп. 82 Стэнливиль см. Кисангани Стэнли-пул 75, 97, 145 суахилийцы, этн. 24, 27, 70, 83, 84, 86<—89
301


Судан б, 8, 9, 67, 69, 85, 97 Южный 6, ПО, 111, 115 Сунгула 94
Табора 96
Танганьика, оз. 66, 68, 73, 83, 89, 92, 94, 95, ПО, 123 Танзания, 8, 17, 18 тва, этн. см. пигмеи теке, этн. см. батеке тетела, этн. см. батетела Тиманси 146 Тио 56, 57
Тумба, оз. 24, 37, 103 Турция 81
уалега, этн. см. барега
Убанги, р. 44, 104, 122, 141
Увира 234, 237, 242—244
Уганда ПО, 123, 124, 172, 269, 270
Уджиджи 88
Усумбура см. Бужумбура Уэле, р. 19, 22, 23, 36, 44, 67, 68, 85, 86, 89, 91
Федеративная Республика Германии (ФРГ) 6, 263
Федерация Родезии и Ньясаленда 205
Физи 234, 243, 244 Флорида 74
Франкфурт-на-Майне 81 Франция 6, 13, 72, 75, 76, 79, 81, 85, 91, 112, 174, 213, 226, 229, 263, 265, 267
хадза (хадзапи), этн. 18 Хартум 23, 45 хауса, этн. 97 Хиросима 7
Чад 231
чокве, этн. см. вачокве
Шаба 7, 8, 16<—20, 26—29, 31, 41, 46, 48, 64, 65, 67, 69, 84, 85, 90, 95, 105, 109, 116, 118—122, 125, 136— 139, 145, 146, 152, 153, 155, 160,
161, 165, 169, 173—177, 186—191,
194, 197, 198, 202—207, 209—211,
214—221, 223, 226—231, 234, 237— 239, 241, 243, 252 Шинколобве 135—137 Шире, р, 79 шова, этн. 68
Эдуард, оз. 93
Экваториальная провинция 107, 119,
165, 168, 173, 177, 197, 202, 215,
223, 251, 252 эконда, этн. 37 Элизабетвиль см. Лубумбаши эмбата, этн. 23 Эритрея 91 Эфиопия 91, 175
Южно-Африканский Союз (ЮАС) 6, 7, 119, 120, 163, 227 Юмби 239
яга, этн. см. баяка Япония 114


RÉSUME
Au cours de la période qui avait précédé la conquête, au Zaïre, les particularités du progrès économique d’un pays éloigné des régions africaines plus développées ont rendu difficile la consolidation ethnique et politique. Dans les sociétés locaux où venaient d’apparaître les classes sociales et l’Etat, on pouvait distinguer les systèmes claniques, patrilinéaires et matrilinéaires, aussi bien que la communauté villageoise qui formait la base de l’hiérarchie administrative. A l’époque coloniale (1885—1960), la famille tendait vers la monogamie sous l’influence de plusieurs facteurs qui, d’autre part, déterminèrent le bouleversement de l’organisation traditionnelle toute -entière.
Avec la création des industries et des transports modernes, surtout au Katanga., des échanges étroits entre les villes et les campagnes se sont établis. L’exode rural déclanché par les recrutements forcés a pris des proportions inquiétantes tandis qu’au village l’autorité des chefs coutumiers n’a cessé de diminuer. Les trusts européens qui dominaient l’économie du pays ont vu leurs profits assurés non seulement par l’exploitation d’une main-d’oeuvre à bon marché mais aussi par l’attitude favorable de l’administration qui leur apportait son aide partout où elle pouvait. L’émancipation politique au Congo fut retardée. Les partis et l’électorat africains n’ont pu se former que dans la deuxième moitié des années 50, c’est-à-dire plus tard que dans les colonies anglaises et françaises. Dans ces conditions, le mouvement <te libération nationale qui s’est développé après 1945 a pris un caractère particuliérement impétueux.
Après avoir gagné l’indépendance, le pays a traversé une période trouble de la guerre civile aggravée par l’intervention impérialiste. Les événements des années 60 ont pesé lourdement sur la situation économique empêchant le relèvement de la production et l’amélioration des conditions de vie des travailleurs. Pourtant, cette période difficile passée, le Zaïre de nos jours, sous le régime présidentiel, s’attache à résoudre ses problèmes intérieurs. Il esl favorisé par ses ressources naturelles et son potentiel humain, ainsi que par un progrès culturel important marqué surtout dans les années 70.
La table des matières du livre est suivante:
Introduction.
Ch. 1. Histoire précoloniale du Zaïre.
Ch. 2. L’expansion belge et l’oppression coloniale à l’époque du partage do l’Afrique.
Ch. 3. Le système de l’exploitation coloniale et l’avènement des forces so dales nouvelles. 1918—1960.
Ch. 4. Le mouvement de libération nationale au Congo belge pend л ni la période contemporaine.
Ch. 5. Le Congo de 1960 à 1965.
Ch. 6. Le Zaïre dans les années 60 et 70.


СОДЕРЖАНИЕ
Введение . . : 5
Глава 1. Доколониальная история Заира 16
Древнейшее население бассейна Конго з свете археологических и
этнолингвистических данных 16
Уровень развития производительных сил и товарно-денежных отношений в новое время 20
Социальные отношения, становление раннеклассового общества и
государства ' . 35
Политическая история народов Заира 56
Глава 2. Бельгийская экспансия и колониальный гнет в период завершения территориального раздела Африки .... 71
Бельгийская монархия и раздел бассейна Конго 71
Колониальные экспедиции и народные восстания 82
«Красный каучук». Появление наемного труда и разложение традиционных отношений . 96
Кампания против леопольдовского режима. Преобразование НГК
в Бельгийское Конго 108
Глава 3. Система колониальной эксплуатации и становление новых социальных сил. 1918—1960 гг 118
Государственно-колониальный механизм 118
Господство монополистического капитала. Крестьянство и развитие товарных отношений 132
Положение трудящихся в условиях колониального гнета . 147
Глава 4. Национально-освободительное движение в Бельгийском Конго
в новейшее время 163
Становление и формы антиколониальной борьбы народов Конго в межвоенный период и в годы второй мировой войны . . . . 163
Национально-освободительное движение в послевоенный период (1945'—1958) • 176
Национально-освободительное движение и провозглашение независимости (1959—1960) 189
Глава 5. Конго в 1960—1965 гг 200
От провозглашения независимости до гибели Патриса Лумумбы . 200
Конго при правительствах Ж- Илео и С. Адулы (1961—июнь
1964 г.) 216
Конго при правительстве М. Чомбе. Повстанческое движение . 230
Глава 6. Заир в 60—70-х годах 247
Становление президентского режима ....... 247
Социально-экономическое развитие Заира в 70-е годы . 254
Некоторые вопросы культуры 265
Библиография 274
Указатель имен 295
Указатель этнических и географических названий ...... 298
Résumé 303
304


J . ЦЕНТРАЛЬНОАФРИКАНСКАЯ. ’ . РЕСПУБЛИКА
• VV, Va »-