Author: Нинов А.   Лим А.  

Tags: журнал   журнал всемирное слово  

ISBN: 0869-3560

Year: 1996

Similar

Журнал "Всемирное слово", 2005 № 3

Журнал "Всемирное слово", 1999 № 12

Журнал "Всемирное слово", 1991 № 1

Журнал "Всемирное слово", 1992 №№ 2

Text 
                    9661

ПРОЗА
ГЕРТРУДЫ СТАЙН
И РИСУНКИ ПИКАССО

ПРОБЛЕМЫ ПИСАТЕЛЯ
СЕГОДНЯ

АННА АХМАТОВА
И МОДИЛЬЯНИ НАХОДКА В ВЕНЕЦИИ
К 100-ЛЕТИЮ
ТИЦИАНА ТАБИДЗЕНОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ

ЛЕГЕНДЫ БРЕТАНИ

СТИХОТВОРЕНИЕ
ГРИБОЕДОВА
О КАВКАЗСКОЙ ВОЙНЕ
АМЕРИКАНСКИЕ ПОЭТЫ
ИЗ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

ГОВОРЯТ ДРУЗЬЯ
ПАРИЖСКОГО «ЛЕТТРА»
ГИЙОМ АПОЛЛИНЕР, КОНСТАНТИН ФОН БАРЛЕВЕН, ВЕРКОР,
ДЖАНКАРЛО ВИГОРЕЛЛИ, МАКС ЖАКОБ, ЕВГЕНИЙ ЗАМЯТИН,

МИХАИЛ ЗОЛОТОНОСОВ, ЭЖЕН ИОНЕСКО,
ЯН КОТТ, АНТОНИН ЛИМ, МАРИО ВАРГАС ЛЬОСА, САМУИЛ ЛУРЬЕ,

ФРАНСУАЗА МОРВАН, ВЛАДИМИР НАБОКОВ, ВАЛЕРИЙ ПОПОВ, ПЕТЕР ЭСТЕРХАЗИ


ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО.
ТЕРЯЮЩИЕ культуру, ТЕРЯЮТ ВСЁ...
Семидесятилетнее административное вмешательство со­
циалистического государства, партийных и советских чиновни­
ков в интеллектуальную и духовную жизнь, в деятельность науч­
но-творческой интеллигенциии имели самые тяжелые послед­
ствия для культуры России и других республик бывшего СССР. И
без демократического раскрепощения, осуществленного с конца
восьмидесятых годов, даже при самых щедрых государственных
дотациях, наша культура была бы обречена на прозябание, возра­
стающую деформацию и казенный застой. С этим наиболее тя­
желым и позорным наследием «развитого социализма» в России
покончено, будем надеяться — навсегда.
Однако тяжесть экономического кризиса последних лет, по­
разившего хозяйство всех стран СНГ, включая Россию, общее
ограбление народа, осуществленное под демократическими ло­
зунгами, корыстное засилье бюрократии в государственных
структурах, оказались настолько глубокими и всепроникающи­
ми, что перед российской культурой возникла новая реальная угро­
за национального крушения — теперь уже по сугубо материаль­
ным экономическим причинам, из-за недостатка средств.
Убрав партийный идеологический пресс, ликвидировав го­
сударственную цензуру, сократив административное вмеша­
тельство в культурные и творческие дела, современное Россий­
ское государство еще больше сократило фактические размеры
средств, направляемых в духовное производство. Нынешняя до­
ля национального дохода, которая отдается в бюджет на це­
ли образования, науки, просвещения, печати, культуры и искус­
ства в реальном исчислении еще ниже, чем тот малый «оста­
точный» процент, который отпускало на те же цели прежнее
союзное государство.
Усугубление традиционной «недодачи» в бюджет на нужды
культуры и духовной сферы прямо связывает нынешнюю госу­
дарственную политику с политикой прежнего коммунистиче­
ского государства, и это является, на наш взгляд, серьезной
стратегической ошибкой, фактические последствия которой
уже крайне отрицательно заявляют о себе, а в перспективе мо­
гут иметь еще более разрушительный характер. Утрата заяв­
ленных демократией приоритетов в области образования, нау­
ки и культуры уже привели к оттоку из России наиболее спо­
собных работников, утечке умов и талантов за рубеж, к росту
эмиграции, переходу наиболее одаренной молодежи в другие, бо­
лее доходные и престижные сферы деятельности. Распростра­
нение бездуховности на почве упадка культуры, культ денег и
чистогана — это самая глубокая и общая почва для стреми­
тельной криминализации общества, роста организованной пре­
ступности, цинизма, жестокости и других социально-нравствен­
ных аномалий. В сфере политических и социальных движений —
это одна из причин массового озлобления, роста крайне национа­
листических и экстремистских настроений — всего, что созда­
ет условия для формирования отечественного фашизма.
Причины катастрофических сокращений финансирования и
поддержки культуры достаточно очевидны. Эти действия объяс­
няются и объективными обстоятельствами, заставляющими
экономить на культуре, науке и просвещении, когда многим лю­
дям вовсе не на что жить, и субъективными заблуждениями —
устойчивым предрассудком российского чиновника, что культу­
ра «подождет», тогда как воинская армада, милиция, госбезопа­
сность и прочие охранные службы, чрезмерно большие по всем
стандартам, разумеется, ждать не могут. Что же касается
привилегий, то российское чиновничество всегда предпочитало
оставлять их для себя...
Вопреки указам, которые не исполняются, постановлениям
и заверениям о стимулировании благотворительности, поддерж­
ке внебюджетных инвестиций на культурные цели, государство
через свою налоговую службу неизменно отчуждает в пользу бюд­
жета значительную часть тех финансовых средств, которая
сегодня направляется в сферу культуры из независимых от го­
сударства источников. Между тем, при недостаточном бюд­
жетном финансировании культуры на федеральном и местном
уровне движение средств должно было, бы быть обратным: не­
обходимо исполнять те законы о льготах для культуры, которые
уже есть, и решительно пересмотреть громоздкое фискальное
законодательство, мешающее предпринимателям, банкирам и
частным фондам тратиться на культуру гораздо более щедро,
чем это делается сегодня.
Для поддержки культуры и просвещения нужна совершенно
иная степень экономической свободы — полное раскрепощение
институтов культуры от налоговых покушений государства,
которые сегодня и в производственной сфере, торговле и прочей
деятельности все еще чрезмерно велики. Рост общей суммы до­
ходов государства должен строиться преимущественно на ро­
сте производительности труда, увеличении товарооборота, рас­
ширении объемов общественно-полезного производства, а не бес­
конечных налоговых поборах и монопольном вздувании цен.
Нельзя бесконечно подымать цены на вход в музей, в кинозал,
в театр, многократно увеличивать стоимость подписки на
газеты и журналы, спекулировать культурными услугами в такой
степени, что три четверти традиционных пользователей культу­
ры теряют материальную возможность ею пользоваться. Только
как профанацию демократии можно оценить возвращение к ста­
рому и скомпрометированному в глазах людей принципу: «культура
лишь для богатых, для вполне состоятельных людей». И кроме
того, что необходимо повышать состоятельность самих пользо­
вателей культуры — учащихся, читателей, зрителей, слушате­
лей, то есть культурной публики, надо научиться еще поддержи­
вать режим максимального благоприятствования в мире культу­
ры, совершенно необходимый для здорового и динамичного развития
всего общества.
, „

А.Нинов

Главные редакторы:
АЛЕКСАНДР ПИНОВ
АНТОНИН ЛИМ

ЗЕМНОЙ ШАР КАК ДОМ
Константин фон Барлевен. ЗЕМНОЙ ШАР
КАК ДОМ......................................................... 1
Макс Жакоб. Два стихотворения.......................... 5
Марио Варгас Льоса. ВЛАСТЬ ВЫМЫСЛА...... 6
Хосе Ортега-н-Гассет. ПИСЬМО МОЛОДОМУ
АРГЕНТИНЦУ.......................................................... 8
Антонин Лим. НЕПОВТОРИМОСТЬ КУЛЬТУР
И НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ..... 9
Петер Эстерхазн. ПРОБЛЕМЫ ПИСАТЕЛЯ
СЕГОДНЯ............................................................. 10
Валерии Попов. ДВЕ ЛЮБВИ: АКСЕНОВ И
ДОВЛАТОВ................................................................13
Владимир Набоков. ХОРОШИЙ ЧИТАТЕЛЬ И
ХОРОШИЙ ПИСАТЕЛЬ.................................... 14

Ханс Яффе. ПОРТРЕТ ГЕРТРУДЫ СТАЙН.
Работа Пикассо................................................ 15

слово
МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЖУРНАЛ
191187, Санкт-Петербург,
Шпалерная ул., 18;
телефон 513-73-01;
телефакс 274-54-62

Гертруда Стайн. ВОЙНА. Из «Автобиографии
Алисы Б. Токлас»...............................................16
Самуил Лурье. Новооткрытый художник............ 30
Ирина Нинова. О СЕБЕ. Основные публикации
переводов.............................................................. 31
Гийом Аполлинер. «Любимая осень больная...... 31

MEMENTO МОШ
Веркор. В СТАРОСТИ................................................. 32
Эжен Ионеско. ПОСЛЕДНИЕ СТРАНИЦЫ......... 3 4
Ян Котт. ИОНЕСКО ИЛИ БЕРЕМЕННАЯ
СМЕРТЬ........................................................................ 36

ПЕТЕНОМ БРЕТАНИ

КОНСТАНТИН АЗАДОВСКИЙ
ЕВГЕНИЙ АНИСИМОВ
ВАЛЕРИЙ БАБАНОВ
ЕЛЕНА БАЕВСКАЯ
ТАМАРА БАЛАШОВА
БОРИС БЕССОНОВ
СВЕТЛАНА БУШУЕВА
ВАСИЛЬ БЫКОВ
ДАНИИЛ
РАЬН
НИНА КАТЕРЛИ
АЛЕКСАНДР КУШНЕР
АЛЕКСАНДР МЕЛИХОВ
БОРИС ПУТИЛОВ
БЕНЕДИКТ САРНОВ
НИНА СНЕТКОВА
ЮРИЙ СУРОВЦЕВ
БОРИС ФИРСОВ

Представители «Всемирного слова»:

Париже — ЕФИМ ЭТКИНД
Риме — РИТА ДЖУЛИАНИ
Берлине — БИРГИТ МЕНЦЕЛЬ
Праге — АЛЕНА МОРАВКОВА
Варшаве — АНДЖЕЙ ДРАВИЧ
Будапеште — ЛАСЛО ХАЛЛЕР,
ЧАБА ХАЙДУ
в Хельсинки — ЛИЙСА БЮКЛИНГ
в
в
в
в
в
в

Сотрудники:
Галина Лапшова —
художественный редактор
Вера Степанова —
компьютерный набор, корректор,
секретарь редакции
Галина Лапшова —
оформление обложки

Учредитель —
Общество «Всемирное слово»
Издатель —
Петербургская редакция журнала

©«Всемирное слово», 1995—1996
©В.Бертельс, графическая концепция

Франсуаза Морван. ПУТИ ФРАНСУА ЛЮЗЕЛЯ
И ЕГО СКАЗОК.............................................. 40
Франсуаза Морван. Дым от костра. На скалах.. 4 2
Бретонские народные сказки.................................. 43
Тристан Корбьер. Конец........................................... 47
Елена Баевская. Поэтическая история Бретани.. 4 8
Теодор де ла Вильмарке. СЕНЬОР НАНН И
ФЕЯ. ЗАТОНУВШИЙ ГОРОД ИС................. 48

ПОСЛЕ НАХООКИ В ВЕНЕШ1И
Анна Ахматова. АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ........... 50
Николаи Харджнев. О рисунке А.Модильяни...52
Джанкарло Внгореллн. МОДИЛЬЯНИ И АННА
АХМАТОВА............................................................. 53
Августа Докукнна-Бобель. ЕГО ЕГИПТЯНКА.
Анна Ахматова и Амедео Модильяни.............. 5 7

♦ ♦ *
Ефим Эткинд. УРОК СВОБОДЫ
К 200-летию А. С.Грибоедова....................... 61
Галта Цурикова. ПЕПЕЛ РАССВЕТА.
К 100-летию Тициана Табидзе........................ 65
Тициан Табидзе. Стихотворения.................................6 8

ИЗ ПЕТРОГРАФА В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Евгении Замятин. БОРИС ГРИГОРЬЕВ.............. 70
Марина Любимова. «ВЫСЫЛКА ОТСРОЧЕНА
ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ...»...........71
Роберт Лоуренс Боуэн. В Российской нацио­
нальной библиотеке..................................... 73
Нэнси Корсон Картер. Исцеление памяти......... 73
Ган Хоглэвд. Незримое................................................. 74
Фредерик Ла Мор. Стихи для Петрограда.... 74
Илья Фоняков. Путешествие из СанктПетербурга в Санкт-Петербург............... 7 5
Питер Майнке. Портрет: белое на белом........... 75
Кэти Джексон. Вздох бездетной матери.............. 7 5

КОРРЕСПОНОЕНШ1И
И КОММЕНТАРИИ
СЛОВО К ЧИТАТЕЛЯМ. Обращение
Ассоциации друзей «Lettre Internationale». 7 6
Джон Рокуэлл. ЧЕРЕЗ ГРАНВДЫ ДЕСЯТИ
ЯЗЫКОВ...............................................................78
Александр Пинов. ХУДОЖНИК
ПАРИЖСКОГО «ЛЕТТРА»............................... 79
Эрвдано Баццареллн. RUSSICA и ITALICA..... 80
Евгения Щеглова. НОМИНАТОРЫ И ПОБЕ­
ДИТЕЛИ. Премии Букера в 1993 и 1994 гг.....82
Михаил Золотоносов. ОПЫТЫ ЛИТЕРАТУР­
НОГО СТРИПТИЗА В КОНЦЕ ВЕКА......... 85
Редакционный постскриптум.................................. 87


Константин фон БАРЛЕВЕН

Shall memory restore
The steps and the shore
The face and the meeting place.
*
W.H.Auden

1. ЛИТЕРАТУРА
БЕЗ НАЦИОНАЛЬНЫХ ГРАНИЦ
Французская литература и раньше знала
немало предшественников той новой лите­
ратуры, о которой пойдет здесь речь. Мы
можем назвать и путешественника Пьера
Лоти, и врача Виктора Сегалена, исследо­
вавшего Китаи и доставляв­
шего этнографические сведе­
ния в Европу, и, позднее, в
двадцатом столетии, такого
писателя, как Мишель Лерис,
чья книга «Фантом Африки»
имела огромный успех в трид­
цатые годы — это был отчет
об экспедиции, которая отправилась из
Дакара и пересекла весь африканский кон­
тинент. К ним можно прибавить и Жозефа
Кесселя, и Блеза Сандрара, умевших соче­
тать увлекательность с точностью в описа­
нии дальних и в те времена экзотических
земель, и без устали странствовавших по
свету. Уместно вспомнить даже мистика
Шарля де Фуко, который, отвернувшись от
Европы, обратился к тишине бескрайних
пространств североафриканской пустыни,
чтобы предаться медитации и размышле­
ниям о новом миропорядке, в котором еще
нашлось бы место для метафизических пе­
реживаний.
Английская литература нынешнего ве­
ка также знает образцы выдающихся про­
изведений, созданных под звездой надлом­
ленной национальной идентичности. Исаак
Башевиц Зингер в первые годы своего ньюйоркского изгнания публиковался только в
«Jewish Daily Forward» и не на английском
языке, а на традиционном идиш, и лишь
потом английские переводы в «New Yorker»
принесли ему всемирную славу. Владимир
Набоков, тот молодой русский писатель из
Санкт-Петербурга, который жил в Берли­
не, зарабатывая себе на хлеб уроками тен­
ниса, а потом уехал в Америку и стал про­
фессором Корнеллского университета, на­
ибольших литературных успехов добился
не на родном языке. Он всю жизнь оставал­
ся во внутренней эмиграции и даже на
склоне лет, поселившись в Швейцарии, из­
брал местом жительства Палас Отель в
Монтрё, чтобы ловить бабочек в виноград­
никах над Женевским озером. Другим та­
ким примером в мировой литературе может
послужить Джозеф Конрад, по происхож­
дению поляк, открывший английскому язы­
ку новые просторы Азии. Или, если взять
немецкий язык, Элиас Канетти — во време­
на путешествий по Марокко и позже, в те
годы своей жизни, на которые отбрасывает
тень влияние национал-социализма, он пос­
вятил себя, живя в разных странах, среди
разных культур, той литературе, которая
лишена национальных границ.
И все же та, прежняя литература, в кор­
не отличается от явления, которое мы на­
зываем здесь мировой литературой, от ли­
тературы транскультурной, постколони­
альной, обладающей ярко выраженными
политическими чертами, — хотя и совсем
иными, чем когда-то у Редьярда Киллин -

га, — штурмующей ныне литературные
вершины на всех основных языках мира и
завоевывающей самые почетные литера­
турные премии.
Об этой новой мировой литературе и
пойдет речь, о ее исторических истоках,
антропологических параметрах и живом
культурно-философском значении.
Кто ее протагонисты? В чем, собствен­
но, ее содержательный вес, та особость, что
поднимает ее надо всем, что было ранее? В
чем состоит прежде всего ее столь зарази­

бражая политическую действительность, он
сумел заглянуть на годы вперед — этим
лишний раз подтверждается умение новой
мировой литературы предсказывать буду­
щее. Здесь сказались его опыт и знание
тоталитарных структур власти режима
Сиада Барре, но прежде всего — понима­
ние культурных и религиозных конфлик­
тов Африки, то понимание, которое долж­
но было бы сегодня корректировать миро­
вую политику. Наруддин Фарах находится
в русле великой традиции устной литера­

ЗЕМНОЙ ШАР КАК ПОМ

★Чтоб в памяти сберечь
Шаги и место встреч
Лицо и берег.
У.Оден (англ.)

НА ПУГИ К НОВОЙ МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
тельная всемирно-политическая актуаль­
ность, придающая ей такую взрывную силу,
что она распространяется и на архаические
культуры, основанные на мифе, и на изо­
бражение урбанизированной индустриаль­
ной цивилизации ?
Мы имеем возможность привести лишь
некоторые выдающиеся примеры новой
мировой литературы, процитировать лишь
отдельные голоса.
В 1981 году самую престижную литера­
турную премию Англии, Букеровскую, по­
лучила книга Салмана Рушди о современ­
ной Индии — «Дети полуночи»; в после­
дующие годы обладателями этой премии в
Англии стали два австралийца, южноаф­
риканец, писательница польского проис­
хождения, нигериец и один автор-японец. В
1992 году эту премию получил Майкл Ондатье, родом из Шри-Ланка, предками его
были индусы, голландцы и англичане, вос­
питывался он в Англии, а в настоящее вре­
мя живет в Канаде.
На этих примерах прослеживается раз­
витие, симптоматичное для новой мировой
литературы: эпицентры смещаются из ин­
дустриальных государств на территории,
которые соответствуют прежним колони­
ям великих держав. Эта тенденция знакома
не только английскому, но и французскому,
испанскому языкам...
Все более заметную роль играет сома­
лийский писатель Наруддин Фарах, чье
творчество отличается транскультурной и
политической энергией. Кроме англий­
ского он владеет сомалийским, арабским,
амхатийским и итальянским языками. Он
получил образование в Лондоне и с тех пор
уже свыше восемнадцати лет живет там
изгнанником. После выхода в свет его са­
тирической книги о политической элите в
Сомали — «Голая игла» (1976), — его имя
значится одним из первых в черном спи­
ске секретных служб у него на родине.
Наруддин Фарах — еще один автор, чье
становление характерно для писателей но­
вой мировой литературы. Он отказался от
перспективной и почетной стипендии в
Висконсинском университете и вместо это­
го отправился в Индию, чтобы изучить мно­
гообразие ее культур, исходя из собствен­
ного опыта и мировоззрения. Уже в Ин­
дии он начал писать о людях своей родины,
хотя тогда сомалийский еще не существо­
вал как письменный язык.
Лишь в 1972 году, после выхода в свет
первой книги Фараха, этот язык получил
свое письменное оформление. В конце
80-х годов Наруддин Фарах начал писать
роман о гражданской войне в Сомали. Изо-

туры, которая в Сомали сохраняется и
передается в стихах, рассказах, послови­
цах. В 1979—1983 годы появляются «Вари­
ации на тему африканской диктатуры», в
этой книге актуализируются основные темы
новой мировой литературы, — конфликт
между традицией и современностью, между
западным влиянием и данной от рождения
местной культурой, туземным жизненным
укладом. Предмет анализа «Вариаций»:
беспомощность женщин в распадающих­
ся структурах семьи, дети как жертвы, как
товар в меркантильном мире, сила страда­
ний крестьянства, да и просто условия че­
ловеческого существования в африканс­
ком государстве, которое для странников
становится парадигмой континента и кото­
рому писатель хотел бы помочь, расширив
его культурное пространство.
Во Франции теперь празднует триумф
Милтон Хатум со своим романом «Пове­
ствование о некоем Востоке», который в
оригинале появился в Бразилии в 1989 го­
ду и там же был удостоен престижной
премии Жабути. Биография Милтона Хатума также соответствует особенностям но­
вой всемирной литературы. Он родился в
1952 году в Бразилии, в Манаусе, закончил
университет в Париже и преподает ныне
французскую литературу в университете
своего родного города. Его роман переве­
ден на многие европейские языки. Сюжет
романа отмечен транскультурными черта­
ми: молодая женщина возвращается в Ма­
наус, город своего детства, после долгого
отсутствия, где узнает о смерти Эмиля,
главы рода, который когда-то пришел сюда
из Ливана (писатель сам имеет ливанские
корни) и воплощает душу семьи. Родной
дом кажется пустым и заброшенным. От
Запада к Востоку вдоль бесконечной Ама­
зонки образуется дуга напряжения между
чувственной стихией бразильской культу­
ры и глубокими корнями оставшейся в
прошлом древней ливанской цивилиза­
ции.
Еще один писатель, широко известный
сегодня не только во Франции, но и в
англосаксонском мире — индус Шази Тхарур, который родился в 1956 году в Лондо­
не, где его отец издавал индийскую газету
«Statesman». Он воспитывался в Индии у
иезуитов, затем уехал учиться в США, где
темой его выпускной работы стала внеш­
няя политика Индиры Ганди.Теперь Шази
Тхарур возглавляет в ООН отдел, занима­
ющийся проблемами безопасности Юго­
славии. В 1989 году он издал в Америке
свой первый роман о «Махабхарате», при­
несший ему широкую известность; в этом
| ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ХУДОЖНИК ЯН СЕКАЛ

романе он разрабатывает индийскую исто­
рию, культурное многообразие Индии, ис­
следует ее ключевые фигуры — Махатма
Ганди и Неру. Писатель ищет глубинные
следы того генеалогического древа, кото­
рое угадывается в «Махабхарате», привле­
кает богатый арсенал политических тради­
ций; здесь и борьба против англичан, и
феномен Карнистана — исламской утопии,
оставившей глубокий отпечаток в истории.
Шази Тхарур выводит на сцену разные
группы — тхарур, марвари, наир, лингаят,
париах; он обрисовал широкий спектр ин­
дуистских ритуалов, а кроме того расска­
зывает и об ангпоиндийцах, и о привержен­
цах англиканства в Индии, и о евреях,
персах, сикхах. В его книге мелькает даже
последний, неназванный, вице-ко­
роль — его величество лорд Маунтбаттен. Микрокосмос индийской
истории вливается в современную
политическую действительность, ав­
тор предугадывает разрушительную
силу этнических и религиозных кон­
фликтов, и его прозрения приобре­
тают пугающую актуальность.
Индийская писательница и ре­
жиссер Мира Наир, живущая сегод­
ня в США, также разрабатывает эту
тему в своем уличном эпосе «Салаам, Бомбей», который принес ей
успех во всем мире. Она существу­
ет вместе со своим кино в интерна­
циональной культуре. То же можно
сказать и об африканском писате­
ле Хинуа Ахебе: его жизнь и твор­
чество в децентрализованном мире
тяготеют к транскультурной сим­
метрии, которая запечатлевается в
новой мировой литературе.
Более давнюю космополитиче­
скую традицию имеет литература
Латинской Америки, которой мы и
замкнем круг примеров. Назовем
Октавио Паса, писателя и дипло­
мата, который много лет жил и ра­
ботал в Японии, Индии, Америке и Европе,
и мексиканца Карлоса Фуэнтеса, который
преподавал в Гарварде и тоже подолгу жил
в Европе, а кроме того принимал участие в
длительных научных экспедициях по Афри­
ке и Азии. Перуанец Марио Варгас Льоса,
писатель и кандидат в президенты, уже
много лет имеет квартиру в Лондоне, в те­
чение года он работал в Берлине и продол­
жает преподавать в университетах США.
Центром латиноамериканской литературы
был и остается Париж. Аргентинский писа­
тель Хулио Кортасар провел в Париже всю
жизнь, кубинец Алехо Карпентьер писал
свои выдающиеся романы и эссе, будучи
атташе по делам культуры кубинского по­
сольства в Париже. Другой кубинец, Ин­
фанте, со времен революции Фиделя Каст­
ро жил в эмиграции в Лондоне, где написал
книгу «Три печальных тигра» — эпохаль­
ное произведение латиноамериканской ли­
тературы, переведенное на все основные
языки.
Следует упомянуть Хорхе Луиса Борхе­
са, также гражданина мира, — он возглав­
лял кафедру англосаксонской литературы
в Буэнос-Айресе; его собственное творче­
ство отмечено глубоким влиянием евро­
пейской, индийской и американской ми­
фологии, ему одинаково близки Суинберн,
Эмерсон, Уитмен и греческие сказания о
героях, а вместе с тем, он был кровно свя­
зан с аргентинской мистикой. Он много
путешествовал даже после того, как ослеп,
а в конце жизни захотел вернуться в Же­
неву, где прошло его детство.
Наконец, назовем Гарсиа Маркеса и
Жоржи Амаду, которые десятилетиями жи­
ли в Барселоне и в Париже.
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

К

2. ПОЛИТИЧЕСКИЕ
ПРЕДПОСЫЛКИ
Приведенных примеров достаточно, что­
бы представить себе феномен новой все­
мирной литературы в целом. Но вот вопрос:
почему эта литература именно в последние
годы приобретает все большее значение и
встречает постоянно растущий интерес у
читателей в разных странах?
Двадцатый век несет на себе отпечаток
катастроф, вызванных политическими при­
чинами: эти катастрофы были вызваны и
диктатурами, и войнами, и колонизацией,
и освобождением от колониальной зависи­
мости. Сегодня к этому добавляются и эко­
логические катастрофы, представляющие

страшную угрозу. Мы живем в эпоху все­
мирного «бегства», потенциально охваты­
вающего около полутора миллиардов чело­
век, которым в большей или меньшей сте­
пени угрожают экстремизм, политические
и религиозные преследования. По офици­
альным данным ООН, в мире сегодня на­
считывается от 15 до 17 миллионов бежен­
цев, то есть людей, которые, спасаясь от на­
силия, живут вне своих национальных тер­
риторий. Кроме того, есть около 20 милли­
онов людей, которые называются «переме­
щенными лицами». Назрела необходимость
различать статусы беженца, эмигранта, че­
ловека, ищущего политическое уоежище.
Волна эмиграции, однако, нарастает, и
оказывается, что «состояние чужести» для
все большего числа людей и со все большей
неизбежностью становится неотъемлемой
составной частью их человеческого суще­
ствования.
Нынешнее столетие в своей заключи­
тельной фазе определяется миграциями, и
«оседлость» многих миллионов сочетается
с растущим «кочевничеством». Это проис­
ходит и в Европе после падения Берлин­
ской стены, и в странах бывшего Совет­
ского Союза, и в таких многонациональных
государствах, как Индия и Пакистан. То же
самое относится и к исламским культу­
рам Ближнего Востока, странам Африки
(Эфиопия, Ангола, Мозамбик) и Латин­
ской Америки (например, Перу).
Пятая часть африканского населения
живет в эмиграции, с 1970 по 1979 год свы­
ше 50 тысяч советских евреев уехали в Из­
раиль и США, свыше миллиона беженцев
из Юго-Восточной Азии и Кубы въехали
в США только с 1975 по 1983 год. Итак,

транскультурные передвижения становятся
основным признаком современной миро­
вой политики.
Очевидно, что этот мощный полити­
ко-цивилизационный процесс влияет на ли­
тературу, на выбор тем и т.д., независимо от
того, живут ли писатели в своих националь­
ных государствах или эмигрируют в метро­
полии.

3. «БЫТЬ ЧУЖИМ»
И «БЫТЬ ДРУГИМ»
В ИЗМЕНИВШЕЙСЯ ОБСТАНОВКЕ
Сегодня мы переживаем новую форму
«чужести», которая размыкает географи­
ческие границы и творит для нас
родину везде, где бы мы ни оказа­
лись. Такой подход позволяет вы­
явить характерную черту новой ми­
ровой литературы, которая прини­
мает «чужое» как новую родину и
помещает своих главных героев в
новый центр. Соответственно, меня­
ется содержание понятий: «быть чу­
жим», «быть другим»; переосмысли­
вается и понятие «родина». Книги
названных выше авторов роднит то,
что речь в них идет о концентриче­
ском движении к новому центру; по
следам своих героев авторы прони­
кают в пограничные области внеш­
ней и внутренней чужбины. В этой
подчеркнутой перемене мест, в этом
чувстве постоянных странствий но­
вая литература черпает особую силу,
а часто даже внутренний покой; во
время своих путешествий по свету
изображаемые герои познают самих
себя, свою суть. Ясно, что понятия
«быть чужим» и «быть другим» ока­
зываются постоянными темами но­
вой мировой литературы. Вот как
определяет свой опыт «чужого» пи­
сатель и философ Эли Визель, уро­
женец Румынии, живущий ныне в Нью-Йор­
ке: "«Чужой» воплощает в себе все, что не
есть «мы», ставит под сомнение нашу соб­
ственную роль в обществе. Мне стоит толь­
ко посмотреть на него, и я понимаю, что сам
я тоже могу быть «чужим» в глазах другого
человека... И наконец, я пугаю его только
потому, что боюсь самого себя... Он похож
на меня".
Новая мировая литература стремится к
идеалу многокультурного и вместе с тем
многовалентного мира. Смещение понятий
«своего» и «чужого» вызывает к жизни
личность, перестраивающую себя при встре­
че с «чужим» и открывающуюся навстречу
миру. Новой мировой литературе отведена
именно эта творческая роль «чужого» в
преобразовании культуры. Немецкий эко­
номист и социолог Вернер Зомбарт писал:
"...Увлекательной представляется задача на­
писать всю историю человечества с точки
зрения «чужого»". Исследователь, высоко
оценивающий векторную силу культуры в
процессе развития человеческой цивилиза­
ции, Зомбарт, таким образом, вводит новое
измерение, которое может служить мери­
лом и для литературы. Не забудем, что речь
идет о мире, который технологически все
более сжимается, становится все более од­
нородным, и эти процессы противостоят
потребности сохранения культурной са­
мостоятельности и разнообразия.
Этой проблематике посвящен роман
Патрика Шамуазо «Тексако», удостоив­
шийся во Франции подлинного триумфа.
Шамуазо — уроженец Мартиники, ему зна­
комы традиции «негритянства», привне­
сенного в литературу Эме Сезером; его
труд отмечен Гонкуровской премией и ноль-


ФОТО МАРТИНА МАРЕНЧИНА

ЗЕМНОЙ ШАР КАК ПОМ
зуется таким признанием у читателей, что
в 1992 году общий тираж его книг достиг
300 000 экземпляров. «Чужое» становится
у него ферментом культурного развития.
Логика мышления и поступки его героев
определяются моментами культурного «пе­
рекраивания». Метафизически исследуя яв­
ление «чужести», Шамуазо ставит вопрос,
насколько это ощущение соотносится с эк­
зистенциальной основой человеческого су­
ществования.
Сходную точку зрения можно обнару­
жить и в немецкой литературе, например,
у Вольфганга Кёппена, который много пу­
тешествовал и в чьем творчестве отрази­
лись многочисленные встречи с чужими
культурами. Для себя он считает предпочти­
тельным положение иностранца в чужой
культуре, «...потому что между мной и всем
остальным есть дистанция, барьер, и не
только в языке..? Уто прекрасное состоя­
ние».
Имеется в виду не только польза от пу­
тешествий, помогающих автору обрести
внутреннее одиночество, открывая для себя
чужое пространство; скорее, речь идет о
том, чтобы жить в мире, который населен
совершенно разными людьми и обязывает
их сохранять собственную самобытность и
изучать особенности окружающих.
Следует сказать, что в новой мировой
литературе понятия «чужой», «новая роди­
на» значительно отличаются от созвучных
им понятий в традиции эмигрантов, кото­
рых вытеснил на чужбину национал-социа­
лизм. Вспомним, что писал незадолго до
самоубийства Стефан Цвейг, живя на по­
ложении эмигранта в Бразилии: «...с того
дня, как мне пришлось жить по чужим, соб­
ственно говоря, документам и паспортам, я
уже никогда не ощущал, что принадлежу
сам себе. Что-то навсегда надломилось в
моем естественном самоотождествлении с
изначальным собственным «я». Во мне по­
явилось больше сдержанности, чем это при­
суще моему характеру, и сегодня меня,
космополита, не покидает чувство, будто я
обязан испытывать особую благодарность
за каждый глоток воздуха, который вдыхаю,
отнимая его у чужого народа».
Как отличается от такого понимания
сегодняшняя концепция литературы — и
как устарело ныне такое представление о
«чужом народе»!

4. «ЧУЖОЕ» В НОВОЙ МИРОВОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ, ИСТОРИЧЕСКИЙ
АСПЕКТ И АКТУАЛЬНОСТЬ
С антропологической точки зрения оче­
видно: состояние «чужести», проистекаю­
щее из политических, правовых и социаль­
ных конфликтов, ни в коей мере не есть
явление нашего времени. Это особенно
важно для понимания новой мировой ли­
тературы, для того, чтобы высветить ее в
историческом плане.
Культуры всех эпох и географических
территорий сталкивались с проблемой от­
ношения к «чужому:» отгородиться от него
или интегрировать его в государственную
систему. И поныне мировая цивилизация,
а значит, и мировая литература, бьются над
этой задачей. Речь идет о новых формах
«чужести» в планетарной цивилизации.
Мировая цивилизация видит необходи­
мость межкультурного и межрелигиозного
диалога, который преодолел бы отчуждение
в традиционном его понимании. Чужое,
незнакомое, другое не должно больше вы­
зывать страх — за это и ратует новая ми­
ровая литература. Напротив, очарование,
исходящее от «чужого», подчас усиливает­
ся напоминанием о традиции святости, с

которой во многих культурах связывалось
и связывается неизвестное в «чужом». При­
мером могут служить высокоразвитые куль­
туры Месопотамии или ацтеков, предста­
вители которых, впервые увидев европей­
цев, решили, что перед ними — спустив­
шиеся к ним белые боги.
Мы видим, насколько отдалилось поня­
тие «чужого», проявляющееся ныне в новой
мировой литературе, от исторического при­
мера циклопов-великанов, пожирающих жи­
вых людей, которые жили — что примеча­
тельно из гомеровской «Одиссеи», — вне
греческого мира, на Сицилии, вне влияния
богов. Циклопы — вот собирательное по­
нятие для обозначения типически чужого у
древних.

и даже убить; чужака объявляли вне закона,
изгоняли. В образе «чужого» видели угрозу
для принятых в обществе норм и порядков;
чужак рассматривался как опасность.
Новая мировая литература стремится
преодолеть эту боязнь и враждебность, со­
провождающие образ чужого с минувших
эпох. Новая литература все активнее оспа­
ривает традиции греческой мифологии, от­
водившей «чужому» особую культурную
роль.
Сегодня для нас важны те своеобразные
отношения между Зевсом и «чужим», когда
глава богов предстает в несвойственных
ему одеждах — так святость связывается с
фигурой аутсайдера. То, что бог избрал для
себя образ нищего или чужого, подтвержда­

Ян Секал — художник парижского «Lettre internationale»
(статью о нем см. на стр. 79 настоящего номера журнала).

Георг Зиммель, которому мы обязаны
социологией «чужого», пишет в своей кни­
ге «О чужом» (1908): «Здесь чужой пони­
мается не в прежнем, весьма распростра­
ненном смысле, не как странник, который
сегодня приходит, а завтра уходит, но как
тот, кто сегодня приходит, а завтра остает­
ся — это, так сказать, потенциальный стран­
ник... Естественно, что «чужесть» — очень
позитивное состояние, это особая форма
взаимного воздействия».
Такой взгляд на современность, сфор­
мулированный в начале нашего века, вскры­
вает возможности человека по отношению
к многообразию культур и указывает на ам­
бивалентность, проявляющуюся в страхе
перед «чужим» и одновременно в восхище­
нии им же. И Карл Левит, и Мартин Бубер,
который ввел понятие «общечеловеческое»
как основной принцип диалога, а также и
Франц Розенцвейг, и Эрнст Кассирер, чья
книга «Опыт о человеке», написанная в
эмиграции, предлагает новый взгляд на ин­
дивидуума в обществе, — все они заложили
философские основы проблемы «чужого» в
современном обществе.
Чтобы понять, какой смысл мы вклады­
ваем сегодня в термины «быть чужим»,
«быть другим», нам придется взглянуть на
них не только с исторической, но и с ан­
тропологической точки зрения.
В архаических культурах чужим был
тот, кто не мог представить племени ника­
ких доказательств отношений родства. Если
его отказывались признать своим, это озна­
чало, что его можно безнаказанно ограбить

ло права гостя и вменяло в обязанность
почитать его. Сегодня в новой мировой
литературе это почитание чужого переме­
щается в политический план, претворяется
в фундаментальное признание ценностей
другого человека, чужой культуры, ориен­
тирует людей на межкультурный и межре­
лигиозный диалог.
В новой литературе выходит на первый
план телеологический момент: вновь звучит
требование дружелюбно принимать чужих,
поскольку мы и сами, находясь в пути,
хотели бы, чтобы нас принимали друже­
любно. Святой долг гостеприимства зна­
ком арабским культурам — он связан с
культом женщины в доме. В греческом ми­
ре гостеприимство также считается свя­
щенным долгом. Столкновение с «чужим»
означает встречу знакомого мира с миром
таинственным и незнакомым. Антрополо­
гически важно понять, что и опасность, и
святость, исходящие от чужого, соотносят­
ся с его принадлежностью к особому, дру­
гому миру. Великодушное разрешение «до­
пустить чужого» превращает чужака в об­
щественное существо, упрощает его, и не­
постижимое, в конечном счете, нисходит до
уровня знакомого мира. Этот процесс всег­
да обозначает превращение враждебного
«чужого» в гостя, «Ьозрез», как называли
его античные авторы. Из человека, от кото­
рого можно ожидать враждебных намере­
ний, «чужой» превращается в человека,
враждебность которого нейтрализована или,
по меньшей мере, не воспринимается как
угроза.
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


Этот экскурс в античную мифологию
помогает определить образ современного
«чужого» в новой мировой литературе. В
изменившемся отношении к «чужому» ос­
таются подсознательные следы от истори­
чески сложившегося образа друга-врага. Об­
раз «чужого» видоизменяется, естественно
врастает в современный мир и приобрета­
ет однозначно положительные черты. Мы
учимся обхождению с «чужим», учимся не
бояться его, признавать его составной ча­
стью мировой цивилизации.
«Чужое» превратилось в основную тему
новой мировой литературы под воздейст­
вием перемен в мировой политике и миро­
вой цивилизации на нашей земле, где мил­
лионы кочующих и странствующих людей
непрерывно перешагивают границы куль­
тур и религий.
5. ПЛАНЕТАРНЫЙ ХАРАКТЕР:
НОВОЕ СОЗНАНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ
В мировой литературе до тех пор не мог
возникнуть истинно планетарный реализм,
пока человеческая цивилизация не дозре­
ла до планетарного уровня. Еще в XIX веке
представления людей об истории не носи­
ли планетарного характера; скорее, мож­
но говорить о том, что существовала исто­
рия отдельных территорий, зачастую ни­
чем не связанных между собой. Нынешний
уровень развития цивилизации требует по­
явления такой литературы, которая отрази­
ла бы основы человеческого бытия в самых
разнообразных культурных и религиозных
условиях. Если бы мировая литература не
решала этой задачи, она оказалась бы не на
высоте своего времени — конца XX века.
Дело новой литературы — отразить
антагонизм между угрозой исчезновения
культурно-исторических традиций под воз­
действием современной технологии, кото­
рая распространяет по всему миру, повсю­
ду навязывая западные законы, грозя на­
ступлением индустриального единообра­
зия, приглушением, а потом и утратой куль­
турного многообразия, с одной стороны, и
создавая возможности новых встреч между
культурами, нового синтеза и нового разно­
образия, с другой.
Новая литература есть выражение этого
антагонизма. Ее темы — источники недо­
разумений или полного непонимания меж­
ду культурами и религиями, чреватые воен­
ными столкновениями; в этой литературе
слово получают люди, принадлежащие к
различным соперничающим между собой
пространствам: это, например, поборники
монотеистических религий, жаждущие уни­
чтожить многобожие; это те, кто принадле­
жит к нациям, проникнутым идеологией не­
нависти. И все же на горизонте, как греза,
проглядывает единство людей планетарно­
го склада, но их приход не грозит стирани­
ем особенностей отдельных культур, а на­
против, способствует их признанию, твор­
ческому развитию и сотрудничеству. Путь к
этому лежит через осознание людьми их
собственной идентичности.
Определить идентичность планетарного
человека значит найти равновесие в диалек­
тике единства и многообразия. Историче­
ское сознание новой мировой литературы
показывает, как сильно изменилась эта ди­
алектика. Первые национальные государст­
ва, Франция, Англия, Испания, в простран­
стве единой цивилизации объединили в се­
бе различные этнические группы и достиг­
ли национального единства. Полиэтниче­
ские государства, усилившиеся в XX столе­
тии, получили слишком мало времени для
своего исторического развития, чтобы за­
крепить национальную интеграцию в этни­
ческом плане, отчего и утратили в ряде
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

случаев свое единство — как пример мож­
но привести Югославию. В мире образова­
лось множество национальных государств
—результат того, что этносы выделились из
полиэтнических объединений и достигли
суверенитета; при этом возникла проблема
национальных меньшинств. Здесь коренят­
ся причины конфликтов, к которым посто­
янно обращается новая литература.
Представление о том, что государство
формируется единым этносом, с точки зре­
ния новой литературы, принадлежит давно
минувшим временам; этническая и рели­
гиозная укорененность человека выходит
сегодня далеко за пределы национальных
государств, да и само государство оказыва­
ется чисто мифологическим понятием. Но­
вая литература отстаивает мнение, что со­
временное национальное государство но­
сит полиэтнический характер, а люди —
дети распавшихся мировых империй, от
России до Азии и Африки.
Каждому предполагаемому историче­
скому выигрышу противостоит историче­
ский проигрыш — такова одна из важней­
ших идей новой литературы. Здесь и кон­
фликты между современностью и фунда­
ментализмом в его религиозных разновид­
ностях, и конфликты между демократией и
тоталитаризмом, между демократией и дик­
татурой в государствах Восточной Европы,
Африки, Азии и Латинской Америки.
Множество культур и религий, с одной
стороны, и необходимость планетарной
цивилизации, с другой, — это противоре­
чие очевидно.

6. КУЛЬТУРА СОПРОТИВЛЯЕТСЯ

ПРОИЗВОЛУ ТЕХНОЛОГИИ
Для государств периферии характерны
постоянно растущая урбанизация и кризи­
сы перенаселения, в индустриальном мире
человеческое существование все больше
обособляется, и, как следствие, угрожающе
возрастает анонимность человека.
Новая мировая литература изучает взаи­
моотношения технологии и культуры, и,
прежде всего, влияние алгебраизации бы­
товой культуры в индустриальных государ­
ствах, — процесса, охватывающего все но­
вые пространства земли. Тем самым новая
литература затрагивает важнейшие темы
планетарной цивилизации. В ее поле зрения
попадает неотвратимая утрата трансцен­
дентного современными культурами, кото­
рые все больше повинуются логике искус­
ственной машины, логике информатики,
всего, что предназначен для человека в
его целеустремленности, практической на­
правленности, эмпирической обусловлен­
ности бытия. Это трагическое стечение
обстоятельств постоянно выражается в диа­
логе, который ведут представители новой
литературы. То представление о рациона­
лизации, которое отождествляется со стро­
гой и четкой функциональностью, со сверх­
специализацией мира труда и, в конеч­
ном итоге, с хронометрическим холодом
ощущения времени, воспринимается как
рок, как экзистенциальная угроза. Особен­
но плодотворно сравнение между еще силь­
ными архаическими культурами и инду­
стриальным миром.
Новая нота, постоянно звучащая в миро­
вой литературе — это экологическое соз­
нание; в зависимости от того, к какой куль­
турно-религиозной традиции принадлежит
тот или иной писатель, оказывается, что все
области жизни связаны между собой, что
природа связана со сверхъестественным,
что земное существование людей включе­
но в космический порядок. При этом новые
авторы сознают, что их точка зрения не

всегда совпадает с теми политическими и
теологическими истинами, которые при­
знаны большей частью мировой цивилиза­
ции.
Еще одна тема — бессилие современ­
ного национального государства защитить
культурную идентичность людей, имеющую
подчас региональный характер. Литерату­
ра вновь и вновь ставит вопрос, как можно
заставить традиционное национальное го­
сударство признать свое поражение. В поле
ее зрения попадает и религиозное отноше­
ние к нации, обожествление нации, кото­
рое также может быть силой, организую­
щей современное государство — правда,
эта возможность существует скорее в виде
теоремы, не всегда находящей себе место в
политической действительности.
Новых авторов постоянно сковывает
один и тот же парадокс: с одной стороны —
необходимо понимать, сохранять и разви­
вать всемирную общность людей в рамках
планетарной цивилизации, с другой — не­
обходимо в неменьшей степени сохранять
и даже углублять многообразие. Культуры
должны одновременно и оберегать себя, и
открываться друг другу. Осуществима ли
интеграция без дезинтеграции?
В пространстве, в котором существует
человечество, необходимо построить дом,
соответствующий нашей планете, и постро­
ить его так, чтобы в нем можно было бы
осуществить все возможные формы челове­
ческого бытия. Мир жизни не может суще­
ствовать ни без мира, ни без жизни. Рацио­
нализм должен быть ответственным, уме­
ренным, он обязан сознавать границы логи­
ки, эмпиризма, детерминизма, механиче­
ского взгляда на жизнь; он должен считать­
ся с мифологией, пронизывающей культу­
ры, и прежде всего — с человеческой субъ­
ективностью, индивидуальностью, с эмоци­
ями, которые могут подниматься подчас до
утверждения иррационального. Признается
ценность даже тех элементов, которые пол­
ностью противоположны рациональному на­
чалу; в культурологии новой литературы
выражается планетарный реализм, для ко­
торого существует экология поступка, раз­
растающаяся до экологии политики, реа­
лизм, ищущий диалога с действительностью.
7. УТВЕРЖДЕНИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО

В ПРОЗАИЧЕСКОМ МИРЕ
Новая мировая литература восстает про­
тив стремления мировой технической ци­
вилизации отделить прозаическое измере­
ние от поэтического.
Человеческая жизнь всегда делилась
между прозаическим и поэтическим. В ар­
хаических культурах происходил постоян­
ный игровой переход из одной плоскости в
другую в различных сферах бытовой куль­
туры, в повседневном труде. Техническая
цивилизация переживает разрыв между
этими двумя уровнями. В архаической
культуре поэтическое проявлялось не толь­
ко в искусстве, в праздниках, в ритуалах, в
танце, в любви, но и в целенаправленной
деятельности. Из этой последней сферы оно
оказалось вытеснено в современной техни­
ческой цивилизации. Рациональная дея­
тельность, то, что переживается в опыте, не
выходит за пределы прозаического про­
странства; прежняя полярность разрушена.
Под видом функциональности, рентабель­
ности, меркантильности прозаическое тес­
нит поэзию в область чистого искусства или
частной жизни. Поэтическое оказывается
формой досуга, не имеющей жесткой связи
с жизненно необходимыми формами куль­
туры. Отдавая себе в этом отчет, новая ми­
ровая литература утверждает, что примире-


ЗЕМНОЙ ШАР клкаом
ние обоих уровней необходимо в первую
очередь для мировой технической цивили­
зации, силы которой подточены тотальной
бюрократизацией. Измена поэтическому
наследию сказывается во всех сферах жиз­
ни, и в новой мировой литературе сформу­
лировано смелое предположение о том, что
сквозь руины современности уже брезжит
надежда на поэтическое наполнение жизни.
И в религии, и в политике неизбежен крутой
поворот, который приблизит возрождение
поэзии и вернет ей ее настоящее место в
повседневной культуре.
Человек, цыган космоса, в ходе своей
эволюции должен найти в современном ми­
ре, разомкнувшем географические грани­
цы, место для сверхъестественного, для ми­
фа; ему необходимо обрести для своей
веры, устремленной в вечность, место в
земной жизни: попросту говоря, он должен
научиться жить с другими людьми, вступать
с ними в отношения и поддерживать эти
отношения согласно духовному смыслу та­
инства причастия, которое в той или иной
форме присуще всем основным религиям
на земле.
Родина человека — планета: такое по­
нимание позволяет определить истинное
место человека в космосе; очевидно, что
тем самым в новой мировой литературе
возникает совершенно новое понятие ро­
дины, которое связано не столько с поко­
рением земли в военно-технологическом
смысле, сколько с расселением и устройст­
вом самого человека на земле.
Новая мировая литература постоянно
напоминает нам, что любые эпохальные со­
бытия культурной и политической исто­
рии человечества, любые преобразования,
любые достижения цивилизации казались
невозможными, пока люди их не осущест­
вляли, пока их замыслы и предчувствия не
получали эмпирического воплощения.

ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

8. ТРАНСКУЛЬТУРНЫЕ
УНИВЕРСАЛИИ, НАПРАВЛЕНИЕ
ВСЕМИРНОГО РАЗВИТИЯ
Поскольку новая мировая литература
вырабатывает свое поэтическое содержа­
ние, вновь и вновь обращаясь к различным
культурным и религиозным идентичностям,
на этом сдвиге акцентов следует остано­
виться подробнее.
Прежние различия, скрывавшиеся под
разными масками, теряют смысл: противо­
поставление прирожденного носителя ме­
стной культуры — чужому, знакомого и
привычного — незнакомому и непривычно­
му, Востока — Западу, Севера — Югу,
развитых государств — неразвитым, моно­
теистической христианско-иудейско-ислам­
ской парадигмы — политеистическим ре­
лигиям, словом, дуализм «мы» и «другие» —
перемещается в новое измерение. «Чу­
жое» входит в контакт с интернациональ­
ным культурным опытом авторов, представ­
ляющем опыт миллионов людей, с которы­
ми они делят этот опыт, и в конечном итоге
выливается в требование межкультурной
идентичности.
Что здесь нового? Когда мы говорим о
культурной идентичности в прежнем по­
нимании, смысл понятия «мы» оказывает­
ся ограничен, речь идет о подчиненном по­
ложении личности, о членстве индивиду­
ума в определенной культурной группе. В
новой литературе вызревает другая иден­
тичность, которая выплескивается за гра­
ницы простой национально-культурной
принадлежности и в значительной мере оп­
ределяется чертами межкультурного. Этот
процесс затрагивает все сегменты мировой
цивилизации, все религии.
2-22215

Как именно это происходит?
Прежде всего, межкультурное как при­
знак новой мировой литературы и стимул
к ее поэтическому развитию помогает че­
ловеку обрести новую самооценку по от­
ношению к другим культурам. Самооценка
человека перемещается от единственно воз­
можного национально-культурного состо­
яния в сторону межкультурной динамики.
Возникающая в результате этого переме­
щения межкультурная идентичность измен­
чива и легко принимает различные формы,
поскольку она не зиждется на принадлеж­
ности к какой-либо одной изначально дан­
ной или «чужой» культуре. Возникновение
этой новой идентичности чрезвычайно су­
щественно и для диалога мировых культур
и религий, и для применения в политиче­
ской сфере для разрешения проблем стра­
тегической безопасности.
При этом никакие культурные или рели­
гиозные ценности одной отдельно взятой
национальной культуры не могут считаться
универсальными. Понимание этого факта
находит яркое отражение в новой мировой
литературе, и наряду с утверждением куль­
турного релятивизма, всемирная литерату­
ра конца XX века видит одну из своих
основных задач в поиске тех общечелове­
ческих ценностей, которые стали бы мо­
стами, соединяющими культуры и религии
с их политическими антиподами.

Макс ЖАКОБ

***
Дважды два, говорите, четыре?
Похоже на то.
Брак ваш, право, на том и основан,
твердить не устану.
Я вдовец, я в трехлапую утку поверю. Зато
Рогоносцем не стану.
Но ожог убедил, что четыре и есть
дважды два,
(Кто давал антидот Антиною —
сюжет антологий).
Мы гордимся не тем, чем гордиться
имеем права.
Третья лапа — вне логик
Я хочу-то всего ничего: твоей ласки, творец,
Чтоб усилие было увенчано —
верх благодати!
Что за плату ты хочешь иметь? —
Право, я не скупец,
Просто зеркальце дайте.

В эссеистике и прозе авторов новой
всемирной литературы звучит мысль о том,
что современная цивилизация не должна
носить догматический характер, что ее точ­
ка зрения должна быть не моноцентристской, а плюралистической, что она долж­
на последовательно исполнять миротворче­
скую миссию, и только тогда во всех обла­
стях жизни станет возможен тот межкуль­
турный диалог, о котором здесь говорилось.
Этот диалог не следует вести исключитель­
но на спиритуалистическом уровне; его на­
правление очевидно: это философско-тео­
логическое и вместе с тем практическое
взаимодействие между культурами, проник­
нутое недвусмысленным призывом к поли­
тическому согласию. Наконец, речь идет ни
больше ни меньше как о создании мировой
этики, силуэт которой уже вырисовывает­
ся вдали, на горизонте.
В этом заключается Hubris
*
новой миро­
вой литературы, широта ее взгляда на мир,
ее Kairos
**
и ее поэтическое значение.
♦Hubris (греч.) — дерзость, удаль.
♦♦Kairos {греч.) — здесь: судьба, случаи.

***
Вот у вороны лис выпрашивает сыр.
Для женщины любой мужчина —
лис под елью.
И не гордитесь тем, что покорили мир,
Скамья и есть скамья, что в храме,
что в борделе.
Какой бы ни надели вицмундир,
Какие б локоны ни навертели,
Лишь Дарвин знает, что мы есть
на самом деле.
Бывает, и монах строчит
Бесчувственнейшие сонеты,
И сам корит себя за это,
И слава грешная — горчит.
Я распят на сияющем диске луны,
Но не кровью забрызган, а звездною пылью.
Кто в ночи отыскал этот отблеск луны,
Чтобы смог я с небесной сойти крутизны,
Кто придумал ту лестницу между
лазурью и былью?
Но на лестнице той приставной
Не хватает ступеньки одной.
Одолжите мне крылья.

Перевела Алла Смирнова

В аравийских устах философия Ганга—жива,
Но никак не набить ненасытной
крылатой утробы —
Это ангел в забытой Моравии
новые ищет слова,
Поиграй с ним попробуй.
Предводителю муз, Аполлону, увы, суждено
Видеть прихоти ангелов и запасаться
терпеньем.
Ибо судьи — из тех, что сирена купила давно
Похвалами и пеньем.

Рай, откройся поскорей
Для поэтов и детей,
А позорный адский столб —
Для крикливых грязных толп.
Пусть вояки навсегда
Разбегутся кто куда.

Я ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ШТ
I
*
/В
У 4 IЖ / Н
// I
■
Ж Д

ир не таков, каким мы его
видим, а таков, каким мы
его вспоминаем», — писал Валье-Инклан.Конечно, имеется в виду воспри­
ятие мира в художествен­
ной литературе, ирреальности, в которой
убедительность хорошего писателя и до­
верчивость хорошего читателя создают вы­
мышленную реальность.

Почти для всех писателей память — это
начало дороги к фантастическому, трамп­
лин, с которого воображение отправляется
в свой непредсказуемый полет к выдуман­
ному. Воспоминания и вымысел
в художественной литературе
сплетаются зачастую в клубок,
запутанный для самого автора, а
тот, хотя и старается отстаивать
иную позицию, понимает, что вос­
становление утраченного време­
ни, то, чем занимается литерату­
ра, — это только видимость, фик­
ция, где воспоминание неотдели­
мо от воображаемого, и наобо- ------------рот.

Поэтому литература, как пра­
вило, — царство амбивалентно­
сти. Ее истины — всегда субъек­
тивны, относительны, истины на­
половину, это истины, которые
нередко строятся на вдохновен­
ных ошибках и историческом
обмане. Хотя кинематографичес­
кая битва при Ватерлоо в «От­
верженных» нас восхищает, мы
знаем: это — та баталия, кото­
рую развязал и выиграл Виктор
Гюго, а не та, которую проиграл
Наполеон. Или — если вспом­
нить валенсианскую книгу, по­
скольку находимся мы сейчас в
Валенсии, — описание в «Ти­
рануе Белом» завоевания Анг­
лии арабами — целиком и пол­
ностью убедительно, и никто не
отважится отказать этому опи­
санию в убедительности под тем
ничтожным предлогом, что, мол, в действи­
тельности ни один отряд арабов никогда не
пересекал Ла-Манш.
Переделка прошлого, то, чем и занима­
ется литература, почти всегда является об­
маном, если подходить к ней с мерками
исторической объективности. Одно дело —
истина литературная, иное — истина исто­
рическая. Но хотя беллетристические про­
изведения переполнены вымыслом — или,
вернее, благодаря этому, — литература по­
казывает нам ту историю, какую исторические труды историков не знают или не мо­
гут показать. Ибо литература не выдумыва­
ет просто так. Ее обманы, мистификации,
преувеличения служат тому, чтобы глубже
и вдохновеннее выразить истину, которая
только таким странным образом может
стать явной.
Когда Джоанот Марторель в «Тиранте
Белом» говорит: принцесса Кармезина бы­
ла настолько белокожей, что было видно,
как по ее гортани течет вино, — он расска­
зывает нам о том, чего просто-напросто не
может быть, и, однако, нам, попавшим под
очарование книги, кажется это подлинной
правдой, поскольку в вымышленной ре­
альности романа, в отличие от того, что
происходит в нашей обычной реальности,
преувеличения — всегда правило, и никог­
да не исключение. И ничто не будет пре­
увеличением в этой реальности. В «ТиранВСЕМИРНОЕ |

СЛОВО

те» таковы и фантастические сражения, и
ритуальные действа, и подвиги героя, что в
одиночку обращает в бегство войска и
истребляет буквально половину христиан и
всех мусульман. Таковы и курьезные эпизо­
ды — например, когда наш герой, набож­
ный и сладострастный, целует женщин в
рот по три раза в честь Святой Троицы. Все
в романе всегда преувеличено — и сама
война, и любовь, которая, как правило,
приводит к невероятным последствиям.
Когда Тирант впервые, в полумраке, видит
округлые груди принцессы Кармезины, —
он впадает в состояние, близкое к каталеп­
сии, и несколько дней, совершенно разби­
тый, вынужден провести в постели — не
может ни спать, ни есть, не может произ-

ВЛАСТЬ
ВЫМЫСЛА

Марио ВАРГАС ЛЬОСА
литературе нет никакого обмана, потому
что, читая фантастическое произведение,
погружаясь в него, мы отлично понимаем,
что наше волнение или наша скука будут
целиком и полностью зависеть только от
того, сумел или нет околдовать нас рассказ­
чик, заставил он нас или нет переживать его
вымыслы, как подлинную правду, а вовсе не
от того, сколь добросовестно он воспроиз­
вел реальную жизнь.

Эти четко очерченные границы между
литературой и историей — меж­
ду литературной и историчес­
кой истинами — являются пре­
рогативой открытого общества.
В нем сосуществуют обе эти
истины, независимые и суверен­
ные, хотя и дополняющие одна
другую, дополняющие с недости­
жимой целью: описать всю
жизнь. И возможно, главным кри-------------- терием открытости общества —
если воспользоваться определе­
нием Карла Поппера — будет:
литература и история сосущес­
твуют независимо друг от друга,
пе вторгаются в чуждые им вла­
дения и не узурпируют чужие им
функции.
В закрытом обществе все —
диаметрально по-иному. И на­
верное, лучше всего можно оха­
рактеризовать закрытое общест­
во, если сказать: в нем вымы­
сел и история означают одно и
то же, прошлое изменяется и
подделывается и в литературе и
в истории, словно на маскарад­
ном балу.

нести ни слова. А когда он, в конце кон­
цов, поправляется, то словно бы заново
учится говорить. И первые слова, что он
пролепетал, были: «Я люблю...»
Все эти вымыслы показывают нам валенсианцев конца XV столетия не такими, ка­
кими они были в действительности, но та­
кими, какими они хотели быть и что хоте­
ли свершить; они рисуют не людей во пло­
ти, живших в то тяжкое время, а их фанто­
мы. Эти вымыслы делают реальными их
стремления, их страх, желания, ненависть.
В искусном вымысле обретает плоть субъ­
ективность эпохи, и поэтому романы, хотя
они, если сопоставить их с исторической
действительностью, и полны вымысла, по­
казывают нам истины, неуловимые и таин­
ственные, те истины, что, никогда не попа­
дают в документально подтвержденные ис­
торические рассказы. Только литература
обладает возможностью и властью сотво­
рить этот великолепный эликсир жизни:
истину, сокрытую в вымысле человеческом.

Итак, в литературном обмане нет ника­
кого обмана. По крайней мере, его не долж­
но быть, если не принимать во внимание
тех, кто считает, что литература должна
быть объективно верным отображением
действительности и что она столь же зави­
сит от реальности, сколь и история. В

В закрытом обществе власти
не только оставляют за собой
право контролировать действия
людей — то, что его граждане де­
лают и что они говорят; власти
стремятся управлять вымыслами людей, их
мечтами и, разумеется, их памятью. В за­
крытом обществе прошлое — это объект
для манипуляций во имя того, чтобы узако­
нить происходящее в настоящем. Офици­
альная история, единственно разрешенная
в таком обществе, — это сценарий с пора­
зительной правкой, то, чем прославились
советские энциклопедии: в них историчес­
кие личности возникают из небытия или
уходят в небытие в зависимости от благос­
клонности или немилости властей, и дейст­
вия героев или антигероев прошлого — от
издания к изданию — оцениваются совер­
шенно по-разному, в зависимости от симпа­
тий или антипатий правящих в настоящее
время диктаторов. Подобная практика со­
временными тоталитарными государства­
ми доведена до совершенства, но восходит
она ко времени зарождения существовав­
ших еще сравнительно недавно цивилиза­
ций, которые были всегда и сверху донизу
десп отеческими.
Организовать коллективную память, пре­
вратить историю в инструмент правитель­
ства, поручающего своим рабам узаконить
его и оправдать его злодеяния — это приро­
жденная тенденция любой власти.
Тоталитарные государства умеют пре­
вращать историю в реальность. И многие
цивилизации пропитого осуществляли это
на практике.


ЗЕМНОЙ ШАР кдкаом
Например, мои древние земляки — ин­
ки. Они делали это по-театральному чрез­
вычайно убедительно. Когда умирал Вер­
ховный правитель, с ним вместе умирали не
только его жены и наложницы, но и его
мудрецы или, как их называли древние перу­
анцы, амауты.
Мудрость их заключалась, по преиму­
ществу, в умении показывать фокусы: пре­
вращать вымысел в историю. Новый инка
поднимался на вершину власти в окруже­
нии сладкоречивых мудрецов, чьей задачей
было переделать коллективную память, ис­
править прошлое — можно сказать, модер­
низировать его — таким образом, что все
подвиги, завоевания, величественные со­
оружения и так далее — все, что приписы­
валось прежнему правителю, переносилось
теперь в жизнеописание нового инки. А его
предшественники мало-помалу уходили в
небытие. Верховные инки отлично знали,
как прошлое может служить им, — превра­
щая его в литературу, они умертвили на­
стоящее; а ведь это является идеалом лю­
бой диктатуры. Они истребляли правду от­
дельного человека, ту правду, которая про­
тиворечит официальной точке зрения на
истину, единую и окончательную. (В резуль­
тате, империя инков — эта общество без
истории, по крайней мере, без истории в
курьезных рассказах, ибо никто ныне не
может убедительно восоздать прошлое ин­
ков, оно одевалось и раздевалось бесчис­
ленное множество раз, подобно тому как
делает это профессионалка в стриптизе).

В закрытом обществе история насквозь
пропитывается вымыслом, становится вы­
мыслом, ибо вновь и вновь придумывается
в зависимости от требований религиозных
ортодоксов или современных политиков
или, более откровенно, от капризов нынеш­
него властителя.

ХУДОЖНИК ЯН СЕКАЛ

В то же время создается система стро­
жайшей цензуры и создается таким обра­
зом, чтобы литература тоже шла в строго
прочерченном русле, чтобы ее субъектив­
ные истины не противоречили официаль­
ной истории, не бросали на нее тень, но,
наоборот, как можно лучше ее популяризи­
ровали и иллюстрировали. Различие между
истиной исторической и истиной литера­
турной исчезает, появляется гибрид, кото­
рый порождает ненастоящую историю и
убивает сокровенный вымысел, изначально
не соответствующий официальным уста­
новкам.

ки с помощью своих мудрецов, — то огром­
ный мир человеческих чувств мертвеет.
Мужчины и женщины в таком обществе,
калеки, их существование обеднено, хотя
их основные потребности и удовлетворе­
ны.
Ибо желания людей в реальной жизни
никогда не были и не будут удовлетворены.
Но не будь этой неудовлетворенности — а
литература в людях ее одновременно и
увеличивает и уменьшает, — жизнь никогда
не могла бы развиваться.
Воображение, данное нам, — это дар
демонов. Всегда существует пропасть меж­
ду тем, кто мы есть, и тем, какими хотим
быть, между тем, что у нас есть, и тем, что
мы жаждем.

Но воображение для неизбежного раз­
рыва между ограниченной реальностью и
неограниченными желаниями создало хит­
роумный и дальновидный паллиатив: вымы­
сел. Благодаря вымыслу мы, оставаясь теми
же самыми, становимся иными, чем мы есть.
Мы растворяемся в вымысле и обогащаем­
ся, проживая несколько жизней, много боль­
ше, чем могли бы прожить, если бы всегда
были прикованы только к достоверной ре­
альности в тюрьме истории.

Люди не живут только правдой, им необ­
ходим также и обман, им необходимо то,
что они способны выдумать в условиях
свободы, а не то, что им навязывают со
стороны, то, что они сами представляют
себе таким, каково это, по их мнению, и
есть, а не то, что тайком взято у истории.
Вымысел обогащает существование людей,
расширяет границы их жизни, позволяет на
время забыть трагические условия дейст­
вительности: людям всегда необходимо же­
лать и мечтать о том, чего в реальности не­
возможно достичь.
Когда в условиях свободы создается иная
жизнь, где нет иных ограничений, чем те,
которые ставит себе сам творец, тогда ли­
тература расширяет границы существова­
ния, образуя новое пространство для нашей
сокровенной жизни: для той неощутимой и
неуловимой, но дорогой нам жизни, кото­
рую только в вымысле мы и можем прожить.

И это наше право мы должны защищать
без чувства какого-либо стыда.
Ибо игра в вымысел — так как играют
автор фантастического произведения и его
читатель — в вымысел, который они сами
создают, находясь во власти своих собст­
венных демонов, — это способ утвердить
свой индивидуальный суверенитет и защи­
тить его, если ему угрожает опасность; со­
хранить собственное свободное простран­
ство, свою крепость без контроля властей
и воздействия иных враждебных сил, дом,
где мы воистину становимся вершителями
своей судьбы.

Из этой свободы рождаются другие сво­
боды. И наши собственные убеждения, субъ­
ективные истины литературы, сопоставля­
ются с исторической истиной, у которой —
свои законы, своя жизнь и свои функции:
стать владельцем значительной части — но
только части — нашей памяти, ибо мы в
нашей обычной жизни должны вместе со
всеми разделять величие и нищету своей
истории. Историческая правда необходима
нам и не заменима ничем, нам необходимо
знать, какими мы были и, возможно, какими
будем как человеческая общность. Но то,
что мы собой представляем как личности, и
то, какими мы хотим быть и не смогли стать
в реальности, — это умеет рассказать толь­
ко литература; нам необходимо фантазиро­
вать и выдумывать, — это наша сокровен­
ная история.
Поэтому еще Бальзак писал: вымысел —
«это частная история наций».
Вымысел, если он—единственное усло­
вие для существования человека, — тяжкое
обвинение любому режиму или идеологии;
страстное свидетельство их недостаточно­
сти, их неспособности дать полноценную
жизнь. И, следовательно, такой вымысел —
постоянное разрушение любой власти, ко­
торая хотела бы видеть людей покорными и
довольными. Литературные вымыслы, если
они рождаются в условиях свободы, доказы­
вают нам, что люди такими не были никог­
да. Такой вымысел исподволь и постоянно
убеждает в том, что так не должно быть в
будущем.

Валенсия, 17 июня 1987 года

Повелеть истории лгать, а литературе
пропагандировать истину, удобную для влас­
тей, — такая позиция не способствует ни
научному и техническому развитию страны,
ни установлению социальной справедли­
вости. Кажется, доказано, что империя ин­
ков — достигшая расцвета, небывалого для
своего времени, да и для нашего тоже, —
погибла от голода, уничтожив своих мудре­
цов. Современные тоталитарные государст­
ва сумели шагнуть вперед в сфере образова­
ния, здравоохранения, спорта, производст­
ва, сделав все это доступным для большин­
ства — сделав то, чего в открытом общест­
ве, несмотря на намерения его граждан, не
смогли добиться, так как цена свободы,
которой они пользуются, оплачивается не­
редко неравенством от рождения или - что
еще хуже — личными амбициями.

Но когда государство, в своем стремле­
нии контролировать и решать все, отнима­
ет у человека право на его собственный
вымысел и, как монополист, присваивает
себе это право с помощью историков и
цензоров — как это делали Верховные ин­
а ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


рогой мой, по причинам, которые здесь не
место и не время обсуждать, тяготеет к
не очень понравилось ваше
«нарциссизму», к тому, что у вас называют
письмо, друг мой. В нем есть
«столбняком». При рассмотрении вещей
то, что сегодня трудно встре­
вы не отрываете от них взора, пользуясь ими
тить у молодого человека,
как зеркалом, чтобы наглядеться на себя. И
особенно у молодого арген­
вот вместо того, чтобы проникать вглубь,
тинца. Вы задаете мне вопро­
вы почти всегда остаетесь на поверхности,
сы, стало быть, вы допускаете,поглощенные
что есть спектаклем, который сами же
и разыгрываете. Но ни наука, ни искусство
вещи, которых вы не знаете. Но именно ко­
не имеют ничего общего с красивыми поза­
лодец неведения посреди кропотливо возде­
ми перед вещами, они яростно прорывают­
лываемого поля духа вас и спасет Уверяю
ся внутрь вещей благодаря мужественной
вас, нет ничего более плодотворного, чем
страсти проникать.
сознающее себя незнание. Самым проница­
тельным мыслителям со времен Платона и
Вы чувствительны, а не точны, и пока это
до наших дней не удалось сыскать лучшего
так, вы будете целиком и полностью зави­
определения науке, чем то, которое предпо­
слал одной из своих книг великий
Николай Кузанский, озаглавив ее:
«Ие (1ос1а 1^погапПа». Наука — это
прежде всего и больше всего ученое
незнание. И так это уже потому,
что всякое найденное решение во
всех смыслах вторично по отноше­
нию к проблеме.
Ведь если у вас нет четкого пред­
сеть от Европы, в плане интеллектуальном,
ставления о стоящих перед вами проблемах,
единственном, который меня сейчас интере­
вам толком их не решить. К тому же, какими
сует. Ведь вас, людей чувствительных, неиз­
бы основательными ни были сами решения, их
бежно будет захватывать, хотите вы того
основательность зависит от основательно­
или нет, любая изящная и плодотворная идея,
сти поставленных вопросов. Но осознать
рожденная в Европе; но когда вам захочет­
какую-то проблему значит указать на суще­
ся на нее отозваться: вынести суждение,
ствование чего-то, чего мы не знаем.
опровергнуть, оценить, противопоставить
Итак, это знание, что мы не знаем. И
ей иную, вы столкнетесь с ощущением в се­
тот, кто не испытывает сладострастно­
бе какой-то пустоты и — назовем вещи сво­
го сократовского наслаждения от незнания
ими именами — с отсутствием выверенного
чего-то, у кого в крови нет этого зуда, кому
критерия, твердого и надежного, дающегося
неведом этот гложущий червь, — тот не
строжайшей интеллектуальной муштрой.
годен к интеллектуальным штудиям.

М

Хосе ОРТЕГА-И-ГАССЕТ
пылкое желание поспешно реформировать
мироздание, общество, государство, универ­
ситеты, все по верхам, непродуманно и не­
глубоко. Я в этом никогда не соглашусь с
вами, и вам меня не убедить.
Все, что подталкивает молодежь забро­
сить школу высшей спортивной закалки, име­
нуемую молодостью, во имя так называемых
«серьезных» дел—политики, переустройст­
ва мира ит.д., —все это вредно. Потому что
эти вещи могут быть сколь угодно серьезны,
но тот, кто верит, что «серьезное» значит
важное и существенное, уступает явному

ПИСЬМО МОЛОДОМУ АРГЕНТИНЦУ,
ИЗУЧАЮЩЕМУ ФИЛОСОФИЮ

Я никогда не делал тайны из того, что ар­
гентинская молодежь внушает мне больше
надежд, чем испанская. И коль скоро это мое
предсказание удостоилось всеобщего внима­
ния, имеет смысл, чтобы не остаться непра­
вильно понятым, немного на нем остано­
виться.
Все более крепнущее в некоторых кру­
гах аргентинской молодежи расположение к
моим трудам обязывает меня воздерживать­
ся от каких бы то ни было похвал в ее адрес
и скурпулезно следовать истине.

Любое новое поколение создает о себе
полностью благоприятное впечатление в двух
случаях: когда пробуждает надежды и когда
внушает доверие. Те аргентинские юноши и
девушки, с которыми я знаком, рождают у
меня — почему бы не сказать об этом прямо ?
— больше надежд, чем доверия. Но если два
качества, я имею в виду силу и дисциплину, не
сопутствуют одно другому, ничего дельно­
го получиться не может. Новое поколение в
полной мере одарено жизненной силой—пер­
вым условием какого бы то ни было истори­
ческого свершения: поэтому я на него на­
деюсь. Но в то же самое время я подозреваю,
что у него начисто отсутствует внутрен­
няя дисциплина, без которой вся сила рассы­
пается и испаряется: поэтому я ему не до­
веряю. Для того чтобы идти к вещам, мало
одного любопытства, чтобы овладеть ими,
потребна интеллектуальная строгость.
В молодежных изданиях, которые дохо­
дят до меня из Аргентины, я нахожу, за
некоторыми исключениями, слишком много
восторженности и мало тщательности.
Но как положиться на людей, которые
склонны опьяняться ? Ни в чем так срочно не
нуждается Латинская Америка, как в иско­
ренении восторженности.
Надо идти к вещам, идти к вещам и ниче­
го больше. Меж тем латиноамериканец, до­
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

Меня всегда изумляла диспропорция ума, и
зачастую блестящего ума, латиноамерикан­
ца и другой его способности mise au point,
способности вынести суждение. Вероятно,
наедине с самим собой вмиг откровенности
всякий добропорядочный американский интел­
лектуал ощущает этот странный потаен­
ный феномен неспособности к оценке. И ка­
ким бы восторженным ни было ваше отноше­
ние к миру — воодушевление, иные разы
переходящее в тщеславие — в тех тайниках
души, где каждый ведет с собой разговор
начистоту, вы чувствуете, что не так-то
уж вы и уверены в себе, когда дело касается
сложного навыка обращения с идеями. Но
отчего это так? Попробую растолковать, в
чем тут дело, хотя бы само разъяснение как
таковое и вынудило меня забраться в тем­
ную сферу этнической психологии. Следует
отвергнуть традиционное представление о
том, что все люди от века одинаковы и не
меняются или почти не меняются и что
различаются они только содержательно, меж
тем как иногда они структурно — анатоми­
чески и физиологически — совершенно раз­
ные. К тому же есть вещи, которые подле­
жат обсуждению только в узком кругу, что­
бы не подвергаться риску быть неправильно
понятым. В конечном счете вы сами можете
в этом разобраться, если обратите внима­
ние на то, что тончайше-развитая у ар­
гентинца чувствительность — по сути пе­
риферийная способность психики, в то вре­
мя как суждение, даже недостаточно обо­
снованное (повторяю, речь идет только о
сфере научного или литературного сужде­
ния) есть операция, направленная изнутри
и затрагивающая самые главные, наиболее
личностные сферы сознания.
Это значит, что молодому поколению к
его блестящим данным надлежит приба­
вить строжайшую внутреннюю дисциплину.
Как бы я хотел, чтобы молодежь ощутила
настоятельную в ней потребность. Но все
происходит совсем наоборот: и тут и там

предрассудку. Политика, перестройка этого
пустого бессодержательного каркаса, кото­
рый именуют государством, являются толь­
ко следствием предварительной истинно
творческой деятельности. И то же самое
можно сказать о богатстве. Значительное и
надежное состояние в итоге — плод ясно­
го ума и душевной энергии. Но энергия и яс­
ность приобретаются путем чистой тре­
нировки самой по себе.

А больше всего это относится к чистой
науке, не предполагающей никаких непосред­
ственных практических целей. Ко всеобщему
сведению налицо грандиозный факт: цивили­
зация, наиболее материально, практически
развитая — европейская, — была цивилиза­
цией самой темной потусторонней матема­
тики.
Античный мир произвел только неуклю­
жую и не годную к употреблению технику,
и в том-то и кроется, по моему мнению, одна
из причин его упадка, что он не поощрял ма­
тематики и веселого удовольствия мышле­
ния как такового. Но скажите-ка, что было
бы с нашей техникой без аналитической
геометрии Декарта и calcul des infiniment
petit Лейбница? В работе, которая в ближай­
шее время будет опубликована — «Марфа и
Мария, или Труд и спорт», — показано, что
так называемые «серьезные» и полезные ве­
щи были в свое время жалкими отходами,
чаевыми чистой спортивности.
И вместо того, чтобы высокопарно и
фальшиво призывать юношество к высоким
подвигам, я сказал бы ему: «Друзья мои, ни в
науке, ни в искусстве и даже в морали нет
ничего значительного и священного. Речь идет
всего лишь об игре. А поскольку от этого ни­
куда не деться, приходится играть и при­
том игру не портить, потому что, коль ско­
ро играешь, играть надо по возможности
хорошо. И именно отсутствие показной серь­
езности и усилия непроизвольно рождает
строгую внутреннюю серьезность. Ну, ска­
жите мне, могло ли быть изобретено исчис­
ление бесконечно малых «всерьез» только
потому, что в должный день и час его обяза­
тельно надо было изобрести? Так вопц мои
юные друзья, вы играете скверно, вы не
умеете играть, и вам надо учиться».
Я надеюсь на молодых аргентинских ин­
теллектуалов, но поверю в них только тогда,
когда увижу, что они глубоко и серьезно
решили заняться великим спортом интел­
лектуальной строгости и точности...


ЗЕМНОЙ ШАР КАК OOM
никогда не становятся правдой и мечтой
каждого человека. Их общий знаменатель
искуссия не окончена, кон­
чересчур завышен, и все попытки снизить
фликт не исчерпан. И этого
его, зачастую смехотворные в своей неесте­
не произойдет, вероятно,
ственности, по большей части обречены на
никогда — или, по крайней
провал.
мере, до тех пор, пока мы не
Вот почему европейская массовая про­
признаем, что в области мас­
дукция, и, в частности, аудиовизуальные
предназначенные всем подряд, на
совых средств информации (да исредства,
не только
свободном рынке не имеют никаких шан­
в этой области) Соединенные Штаты и
сов рядом с аналогичной американской
Европа изначально находятся не в равных
продукцией. Даже в Европе, и уж тем более
условиях — экономически, само собой, но
в Америке. Рассмотрим случай гениально­
главное, и прежде всего, в силу традиций и
го английского еврея по имени Чарли Чап­
характера их культуры.
лин. Пока он своим гением обогащал тра­
С самого начала европейской истории
дицию американской массовой культуры,
культура и, в частности, искусство были об­
он имел успех. Но все кончилось, когда в
ращены к определенной элите, которая их

Д

Антонин ЛИМ
скую массовую культуру. Точно так же
несравнимы и цены, и прибыли предпри­
нимателей.
Но почему все-таки европейцы не про­
изводят фильмов и телепередач, которые
привлекли бы интерес той же публики,
которая привязана к американской продукт
ции? Потому что это предполагало бы преж­
де всего изготовление поделок с очень ни­
зким общим знаменателем, лишенных ка­
кой бы то ни было национальной или ев­
ропейской идентичности. Это были бы блед­
ные копии американской массовой
культуры, но без ее идентичности, без
присущей ей правды. Те, кто мечтает о
появлении подобной продукции, вы­
ступают, в сущности, за отказ от той
культурной идентичности, представле­
ние о которой складывалось в Европе
веками.

НЕПОВТОРИМОСТЬ КУЛЬТУР и
НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ

♦ * *
и производила. Понадобились десятилетия
и даже столетия, чтобы эта культура стала
достоянием более широкой публики, попрежнему, впрочем, достаточно ограничен­
ной; культура с трудом пересекала границы,
полностью сохраняя частный, местный и да­
же национальный характер.
У культуры и искусства Америки совер­
шенно иная история. И то, и другое с само­
го начала было обращено к простому наро­
ду, к иммигрантам со всего мира, которые
увезли этот багаж с собой в своем «mani­
festdestiny», увезли в плавание с континен­
та на континент, в условия, коренным об­
разом отличающиеся от тех, в которых соз­
давались и потреблялись культура и искус­
ство в Европе. Более того, все эти им­
мигранты, едва превратившись в американ­
цев, спешно усвоили общий язык, общее
наречие (и только во второй половине ны­
нешнего века вновь начинают возникать
лингвистические барьеры). В конечном сче­
те не следует забывать, что в Америке даже
привилегированные классы, такие как
аристократы-южане или крупная городская
буржуазия, по своим привычкам, вкусам, по
общей культуре были гораздо ближе к ос­
новной массе иммигрантов, чем аналогич­
ные классы в Европе.
Таким образом, в Соединенных Штатах
на протяжении двух или трех столетий раз­
вилась единственная в своем роде традиция
массовой культуры, адресованной всем, по­
нятной для всех, с чрезвычайно низким
общим знаменателем, который чаще всего
делал ее доступной массам не только в
Америке. Эта традиция и есть источник и
даже достоинство американской массовой
культуры, так хорошо сумевшей интегри­
ровать эти разнообразные притоки в об­
щий и бесспорно аутентичный «Mainstream».
Эта аутентичность как раз и не поддается
имитации и пользуется во всем мире ог­
ромной популярностью у самой разной пуб­
лики, подчас даже самой изысканной.
В этом состоит причина голливудского
чуда, а также и чуда американского теле­
видения. Кино и телевидение никогда не
считались, строго говоря, составными ча­
стями искусства или культуры, их относи­
ли к развлечениям народа. Они были пред­
назначены всем, отражали правду каждого,
мечту каждого. При этом никаких комплек­
сов, зато непревзойденные мастерство и
профессионализм.
За редкими исключениями европейская
культура, или, вернее, европейские культу­
ры, никогда не адресуются ко всем сразу,

«Новых временах» он захотел повысить
общий знаменатель своих фильмов. Имен­
но по этой причине, а вовсе не из-за поли­
тики американская публика отвернулась от
него. Но это характерно не только для ра­
дио и телевидения. Вы никогда не задумы­
вались, почему именно американские бест­
селлеры так популярны в Европе и во всем
мире, но никак не наоборот?

♦ ♦ ♦

Таким образом, совершенно очевидны
причины, по которым «культурное проти­
востояние» становится остро необходимо
для выживания аутентичных европейских
культур. Придется убедить американцев,
что дело тут не в примитивном француз­
ском или европейском антиамериканизме — недобросовестность такого аргумента
бросается в глаза. Реш» идет о другом — о
проблеме «культурной идентичности». Даже
во Франции некоторые полагают, что аутен­
тичная французская и вообще европейская
продукция при надлежащих усилиях спо­
собна завоевать американский рынок. Ут­
верждают даже, что для этого достаточно
снимать или дублировать фильмы и теле­
программы на английском языке. Некий
Эндрю Маллиган из Вашингтона резюмиру­
ет эту идею в своей статье в «Express» от
16 декабря 1993 года, озаглавленной «Ев­
ропейская культура»: «...Вместо того, что­
бы упрекать американский импорт, евро­
пейцам следовало бы сформировать обрат­
ную тенденцию и экспортировать свою про­
дукцию по всему миру... Прекрасный при­
мер —то, что делает Филипакки с журналом
«Elle»... Другой пример — успех издания
«The Economist» в Северной Америке».
Комментарии здесь излишние — высказы­
вание только подчеркивает коренное разли­
чие между понятием «культуры» в Америке
и в Европе, в частности, во Франции.
Продукция европейских стран, произ­
растающая из собственной культуры, не
имеет ни малейшего шанса проникнуть на
американский рынок — разве что в каче­
стве маргинального явления, то есть в не­
многие специализированные кинозалы в не­
которых больших городах или на отдель­
ные программы телевидения, чаще всего ка­
бельного. Их аудитория всегда будет огра­
ничена тонким слоем американской публи­
ки, интересующейся зарубежной культу­
рой, несравнимым с теми толпами в Европе
и вне ее, которые потребляют американ-

В преддверии XXI века, который не­
избежно станет веком аудиовизуальных
средств массовой информации, — через
них главным образом будет передаваться
культура, — следует стремиться к тому,
чтобы к культурной, строго говоря, продук­
ции имели доступ на всех уровнях те, кто
ею интересуется. Вот почему, например, я
рассматриваю культурную программу АгГЕ,
которая во Франции остается не кабель­
ной, а общедоступной, как важный тест. На
мой взгляд, эта программа стала, а в даль­
нейшем станет еще больше, одним из про­
явлений европейской культурной идентич­
ности. Она с очевидностью доказывает, что
почти со всем, что является сегодня насле­
дием французской культуры в сфере мысли
и искусства, в момент его создания никогда
не знакомилось более 2 процентов населе­
ния Франции, а в большинстве случаев ау­
дитория была еще гораздо скромнее. Менее
2-3 процентов зрительской аудитории —
таков сегодня самый веский аргумент про­
тив сохранения культурной общедоступ­
ной телепрограммы, хотя она практически
остается единственной щелью, сквозь ко­
торую в средства аудиовизуальной инфор­
мации просачиваются сведения о Стендале,
Бодлере, Малларме или Рембо. Перевести
подобную программу на кабельное телеви­
дение означало бы с самого начала остано­
вить выбор на понимающей публике. А сама
идея свободного культурного рынка подра­
зумевает, напротив, что каждый имеет сво­
бодный доступ ко всему.
♦ * *
Итак, культурное противостояние — это
предварительное условие защиты культур­
ной идентичности. Но этой последней не
обеспечить, если производить картины по
американскому шаблону с помощью под­
ручных — французских, европейских —
средств; она обеспечивается не только по­
стоянным настойчивым стремлением к соб­
ственной особости и оригинальности, ко­
торым следует дать возможность поначалу
достичь хотя бы немногочисленной публи­
ки с тем, чтобы далее постепенно стать до­
стоянием и неотъемлемой составной частью
культурной идентичности для более об­
ширной аудитории.

Париж,

3 ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ОТСУТСТВУЮЩАЯ
ПРОБЛЕМА
Если писатель пишет о проблемах писа­
телей — он либо не писатель, либо не пи­
шет об этих проблемах. Или ему не дово­
дилось сталкиваться с проблемами само­
му. Следует отметить, что писатель, кото­
рому приходится сталкиваться с писатель­
скими проблемами, в этот самый миг оказы­
вается — о горькая судьба! — не писате­
лем. Писатель, который не пишет, — не
писатель.

потому, что кто-нибудь может возразить,
что лично он чувствует себя свободным;
наше утверждение не станет более точным,
даже если мы учтем, что недостаток свобо­
ды в наших странах действительно пред­
ставляет собой проблему. Искусство и сво­
бода находятся друг с другом в довольнотаки запутанных отношениях, они состоят
как в прямой, так и в обратной зависимо­
сти — к несчастью, это так, и невозможно
установить, что благотворно воздействует
на искусство, что способствует его расцве­
ту. Иногда его полезно угнетать, иногда
поощрять (что, разумеется, не оправдыва­
ет угнетения) или вообще не обращать на
него внимания.

1913

Петер ЭСТЕРХАЗИ
рый простор для деятельности, и это, ра­
зумеется, чрезмерная щедрость, поскольку
при мало-мальски приличной диктатуре вы
просто сидите взаперти и никакого про­
странства для действий у вас нет. Вместо
свободы — всякие там свободы.
Самый заядлый враг диктатуры — па­
мять. Следовательно, настоящая диктатура
беспощадно уничтожает память и замора­
живает все в ледяном царстве вечного «те­
перь»; диктатура в мягком варианте на это
неспособна, все, что она может — это

ПРОБЛЕМЫ ПИСАТЕЛЯ СЕГОДНЯ
давить сама на себя с неподдающейся учету
силой. Правда, такое давление может мино­
вать людей, которые вправду говорят прав­
ду, однако оно не минует тех, кто вправду
молча знает правду. Литература, выражаясь
выспренне, была цитаделью этого молча­
ния. О чем бы только ни говорила литера­
тура, иной раз со всею непреклонностью,
это было всегда то самое.

СТАЛИНСКОЕ УЧЕНИЕ
Есть человек — есть проблема, нет че­
ловека — нет и проблемы. (Приписывается
великому вождю и учителю.) Писатель —
человек.

ХУДОЖНИК ЯНСЕКАЛ

ПРОБЛЕМА ПРОБЛЕМЫ
Проблема (по словарю): 7. Теоретиче­
ский или практический вопрос, требующий
разрешения. 2. Вопрос, на который трудно
дать ответ. Затруднение, требующее умст­
венной работы.
Итак, проблема есть нечто, требующее
решения. Мы хотим знать, в каком месте
жмет ботинок, где именно притаилась в
траве змея. Таким образом, мы исходим из
наличия ботинка и из наличия змеи.
Мы представляем себе мир в виде набо­
ра проблем. Европейский разум хочет их
разрешить. Он хочет уничтожить саму при­
чину, корень проблемы. Но «проблемы» —
неотъемлемая часть нашей жизни. Война,
Освенцим, Сараево — это не проблемы,
поскольку они неразрешимы, уничтожать
здесь нечего, разве что самого человека. Но
сие проблематично.

ПРОБЛЕМА ПИСАТЕЛЯ
Проблема писателя в том, чтобы писать.
Писать слова, писать предложения. Решать
здесь нечего. Писатель — это тот, для ко­
го проблема заключается в языке, таково
необходимое, хотя и не достаточное усло­
вие писательского труда. Вот истинная про­
блема писателя, других проблем у него нет.
Следовательно, вопрос исчерпан.

«СЕГОДНЯ»
«Сегодня», вынесенное в заголовок, оз­
начает, что существует также и вчера, дру­
гими словами, существует время и нам сле­
дует принимать его в расчет. А если мы
принимаем в расчет время, нам следует
точно так же принять в расчет и простран­
ство, так давайте же постараемся по край­
ней мере признать, что многие из наших
произведений — сегодня — имеют отно­
шение к физике.

ПРЕЖНЯЯ ПРОБЛЕМА
Слишком опрометчиво было бы объ­
явить, что прежде проблема состояла в том,
что люди были лишены свободы. Это было
бы неосторожное заявление, и не только
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

ЕЕ

ПРОБЛЕМА ВЫСПРЕННОСТИ

Как бы то ни было, при диктатуре жить
опасно, гораздо опаснее, чем не при дик­
татуре. Ваши ошибки чреваты для вас ку­
да худшими последствиями. Например, ес­
ли кто-нибудь в Париже полагает, что ка­
питализм вечен, он немногим рискует. Но
если кто-нибудь у нас думал, — а думали
все, — что это как-его-там не то что­
бы вечно, но просто немыслимо долго, и
выстроил свою жизненную стратегию в зна­
чительной степени основываясь на этом
убеждении, в дальнейшем легко догадать­
ся, что он чувствует себя несколько неуют­
но, когда смотрится в зеркало, и что его
одолевает дурное настроение, а то и стыд,
и уж во всяком случае, тревога и недо­
умение. Здесь годится старая метафора: в
1913 году мы твердо знали, что монархия
незыблема.

ПОПРАВКА
Если заглянуть еще глубже, мы могли
верить, что мягкая диктатура — это уже не
диктатура, а нечто похожее на демократию,
не считая того, что степень свободы равна
не 100 или 90, а скажем 43 градусам. И со
временем может подняться до 51 градуса.
Эго заблуждение: мягкая диктатура — это
диктатура, температура ее свободы равна
нулю, свободы там нет, есть только некото-

Между прочим, цитадель — серьезная
вещь, это вам не игрушки. В описанной
ситуации литература (на мой взгляд, вопре­
ки своей природе) становится ужасно боль­
шой и важной. Это когда мы твердим:
литература была и могла быть единствен­
ным местом, которое напоминало нам о
нашей утраченной (украденной, отнятой)
свободе. Давайте перестанем ходить во­
круг и около, это воистину было важно, это
могло быть важно, это должно было быть
важно.
Но существовал риск, что писатель, если
он не будет начеку, начнет путать важность
литературы со своей собственной важно­
стью — мало-помалу он начинал считать,
что он и сам не менее важен. Писателя,
который считает себя важным, можно счи­
тать погибшим. Его самомнение заслужи­
вает упоминания, потому что иногда оно
поражает даже хороших писателей.
Все это не так просто. Потому что нам
приходилось и приходится даже идти на то,
чтобы защищать нашу собственную несерь­
езность от противостоящей нам серьезно­
сти и неумолимой строгости нашего окру­
жения. Другими словами, что прикажете
делать с более или менее терпимой тяже­
стью бесконечной угрозы, сулящей нестер­
пимую легкость бытия!
И пускай даже все разложено по полоч­
кам с точки зрения теории, все равно это
достаточно неприятно. Скажем, пускай даже
процессы, происходившие в прозе с начала
и середины семидесятых, могут быть описа­
ны как провозглашение приоритета текста
перед контекстом, тем не менее даже книги,
сочиненные в этом ключе, играли подчас
вышеупомянутую так называемую «мораль­
ную» роль. Разумеется, я говорю об этом без
малейшей самокритики. И без ностальгии.
(Мы любим говорить, что наши книги ста­
ли историческими книгами; мы любим го­
ворить, что часть восточно-европейских
романов умерла, и нет такой книги, кото­
рая не оплакивала бы погибших предло­
жений, иными словами, предложений, ко-


ЗЕМНОЙ ШАР KAKflOM
торые обязаны своим существованием не
себе самим и не своим собратьям-предло­
жениям, но, например, запретам, которые
были на них наложены, а не собственной
энергии — однако, я думаю, что книги,
написанные под знаком языка, обладают
несколькими жизнями, они явно меняются,
поскольку мы всякий раз читаем их поновому, они теряют свой пафос отваги, но
что-то остается, что-то такое, что в пре­
жние времена было прикрыто этим пафо­
сом, что-то такое, что способен сохранить
в своих излюбленных словах, подлежащем
и сказуемом, только язык.)

ПРОБЛЕМА ОТВАГИ
(женская проблема)

Язык жесткой диктатуры — молчание.
Язык диктатуры в мягком варианте — не­
мота, бормотание, шелест. Намек, иноска­
зание. Сообщничество, обиняки. Вот вам
наглядный пример: 56 морских свинок. Ес­
ли у нас в тексте по саду сновали пятьде­
сят шесть морских свинок, у читателя по­
являлись серьезные основания навострить
ушки: пятьдесят шесть — магическое чис­
ло, тайный ориентир, намекавший на то,
что здесь сейчас что-то будет твориться в
интересах его жалкой утраченной свободы,
или, вернее, ничего существенного не про­
изойдет, но будет подан какой-то сигнал.
Пятьдесят шесть — это сигнал. Мы побли­
зости от чего-то запретного. Однако между
делом мы совершенно забывали о женщине
там, в саду, хотя со времен Чехова знаем,
что в саду всегда есть какая-нибудь женщи­
на. И разумеется, только это и имеет значе­
ние на самом деле. Знать, что происходит с
женщиной. Хорошие романы (роман эпохи
Кадара? Применим ли к нему этот эпитет?)
всегда рассказывали об этой женщине, но
нас, к сожалению, больше интересовали
глупости вроде 56 морских свинок.
Во всем этом таилась опасность того,
что литература, искусство, будут оцени­
ваться не как литература и не как искус­
ство, а как моральный акт. Или, по край­
ней мере, критерии окажутся спутаны, и с
этим будет не так-то легко разобраться. Да­
вайте вспомним о дилемме, перед которой
мы оказывались в случае, когда «хоро­
ший» человек написал «плохую» книгу —
никто не желал рисковать и принимать
сторону продажного журналиста, чья точ­
ка зрения, разумеется, полностью отлича­
лась от нашей: поводом для его негодова­
ния служило не то, что книга «плохая», а то,
что человек «хороший». Или кто его знает,
что еще. Это крайне деликатная ситуация,
ибо в литературе «хорошо» и «плохо» —
это равнодействующая сложного и тонкого
общего мнения, здесь нет бесспорных па­
раметров, как при выпечке блинов, а сле­
довательно, когда, грубо говоря, к этому об­
щему мнению примешиваются чьи-то ин­
тересы, результат получается очень сквер­
ный. Или, по крайней мере, неприятный, из­
нурительный, с трудом поддающийся кор­
ректировке. Отчасти это касается вечной
проблемы оценок и шкалы ценностей. (Не­
которые ярые поборники очищения под­
скажут, что легким и быстрым решением
этой проблемы был бы разгон всей интел­
лигенции. Идея сама по себе неплохая, в
ней что-то есть, но больше всего идиотиз­
ма: ведь тогда разгонять надо всех, в том
числе и тех, кто собирается разгонять...)

чем, не самому искусству, а его положе­
нию; прежде положение, общественный и
государственный статус, а сверх того роль
(предполагаемая) и задачи искусства были
ясны: писатель стоял на своем, per defini*
tionem
героически бросая вызов власти,
рука об руку с читателем, который окружал
своего писателя любовью, а иногда и обман­
чивым вниманием.

ПРОБЛЕМА ЛЖИ
Мы сказали, что при диктатуре создает­
ся ощущение вечности, что диктатура ка­
жется застывшей, окаменевшей. Теперь да­
вайте позволим себе противоречие в мета­
форах и заметим, что почему-то время в
конечном итоге все-таки шло (или, может
быть, не шло, а тащилось, или топталось на
месте вокруг «теперь»), и таинственные
послания становились все менее и менее
явными, а сообщничество — все более и
более сомнительным: от кого и от чего мы
таимся, если все всё знают, и цензоры по­
нимают аллюзии лучше, чем читатели, да и
. кто теперь знает, на что именно он хотел
намекнуть!
тайна исчерпана настолько,
что даже стыдно.
Другими словами, захватывающая, под­
час сюрреалистически прекрасная и ис­
ключительная (!) удача — молчать, не го­
ворить об этом — превратилась в ос­
торожность; то, о чем так часто пелось,
блистательная игра в прятки, преврати­
лось в омерзительную игру в молчанку.
А осторожность обитает не столько в ци­
тадели, сколько в конуре. Мягкая дикта­
тура делает вас ненасытным, вы задаете
вопросы, как если бы это было официаль­
но разрешено. Разумеется, вы не можете
спрашивать открыто, но как только вы
начинаете задавать эти вопросы сами себе,
вы уже не можете довольствоваться тем,
что удовлетворяло вас прежде — все мы
пресытились ответами эпохи шестидеся­
тых и семидесятых, ответами, которые ве­
ли прямиком к восточно-европейскому
гротеску, пресытились ими и устали от
них.
Если все ложь — а мы видели, что так
оно и есть, — тоща это вызывает у нас не
столько ощущение гротескной, фантасти­
ческой ситуации — хотя, когда все вокруг
до мельчайших подробностей сплошная
ложь, зрелище получается воистину захва­
тывающее, — сколько один неприятный
вопрос: а как же мы? Если мы живем в
тотальной лжи, неужели мы и сами — лже­
цы? Могут ли слово, фраза, книга быть
правдивы сами по себе? Если читатель —
лжец, как может быть правдивым писа­
тель? Мы всегда будем подозревать, что на
дне отваги лежит страх, но имеется ли
что-нибудь еще в этом мягком мире все­
возможных и т.д., разрешающем нам съез­
дить на Запад раз в году, остается ли в нем
что-нибудь еще, кроме страха? Замаски­
рованного, отрицаемого, тщательно проду­
манного страха?
Мы были не в состоянии с достаточной
точностью ответить на этот вопрос. В ос­
новном преобладало смирение, происте­
кавшее от нашего бессилия, и возбужде­
ние, которое, замещая отсутствующие воз­
можности, воодушевляло нас каждый раз
на то, чтобы не только пятиться от уста­
новленных границ, но и нарушать их; а
главное, преобладало ощущение, что «все
это» когда-нибудь кончится.

БЕСПРОБЛЕМНОСТЬ ПРОБЛЕМЫ
Все эти реальные проблемы оказались
полезны только в одном отношении, при­

♦по определению (лат.).

ПРОБЛЕМА НОВОГО
И никто не знает, что именно началось.
В общем, никто ничего не знает, ни на
Западе, ни на Востоке. (Европа реагирует
пожатием плеч. Это новая единица изме­
рения). Поскольку, само собой, по-преж­
нему есть Запад и есть Восток, очень ско­
ро оказалось, что никакой мгновенной уни­
фикации не произошло. Причем, есть не
только восток, но и запад (хотя метафо­
рически это скорее север и юг), а сверх то­
го имеется центр — место, которое нахо­
дится не здесь и не там (скорее все-таки
там, но с надеждой быть здесь или где-то
поблизости), и все это вопреки меняю­
щимся дефинициям. Вероятно, никаких де­
финиций и вовсе нет, а есть ощущение и
взгляд на вещи. Я чувствую, что я восточноевропеец, я вижу, что этот человек из
Карл-Маркс-штадта (кстати, как он назы­
вается после переименования?). Все не так
быстро.

ОПИСЬ ПРОБЛЕМ
Проблема денег. Мы не отдавали себе
отчета в том, какой властью, каким могу­
ществом наделены деньги. Теперь мы же­
стоко повязаны ими, потому что еще не
выработались нехитрые формы и структу­
ры самозащиты. Старые формы государ­
ственного обеспечения приостановлены, но­
вые только создаются. То же самое можно
сказать и в более широком смысле: преж­
ние структуры рушатся, новые еще не по­
явились. Уже не — еще не.
Проблема публикаций. На смену легкому
опьянению свободой приходит ощущение
ненужности. Книжные магазины измени­
лись. (Теперь в нашем уголке освобожден­
ной Восточной Европы вышли из обихода
книги в твердом переплете, господствуют
бумажные обложки. Наши дети полагают,
что книга — это вещь, которая распадает­
ся на части, если вы ее листаете.)
Проблема тиражей. На мой взгляд, ут­
рата престижа — не проблема. Утратив
политический вес, литература вновь обре­
ла свое собственное место. Конечно, неко­
торым это тяжело. Но это не проблема. Пе­
чататься тиражом в пять тысяч экземпля­
ров вместо тридцати тысяч — это пробле­
ма социологическая, финансовая, не более.
Но триста экземпляров вместо тридцати
тысяч — это уже нечто другое. Здесь уже
возникают вопросы: на что же годится ис­
кусство, в конце-то концов? Где его место?
(Куда мы можем его впихнуть, между Мак­
дональдсом и Сараево? Для кого мы пи­
шем? Не то чтобы раньше эти вопросы бы­
ли более легкими, но в свое время тень
диктатуры, действовавшая одновременно и
как вопрос и как ответ (и как сложная
метафора), затушевывала их).

ПРОБЛЕМА
ПИСАНИЯ СТАТЕЙ
Здесь передо мной вырастают некото­
рые препятствия, и я, ощущая свое бесси­
лие, должен особо их оговорить. Дело в
том, что мы все больше и больше склоня­
емся к неуверенности, а между тем статья
всегда высказывается, как будто ей что-то
известно: перечисляет проблемы, класси­
фицирует их и т.д. Это внутренний недо­
статок любой статьи. Кажется, так. Для
вящей последовательности ей бы следова­
ло заткнуться. Однако, статья на это не
способна (заткнуться иногда может стихо­
творение, но не статья).

ги

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ХУДОЖНИК ЯНСЕКАЛ

ПРОБЛЕМА ЗАМАЛЧИВАНИЯ
УМОЛЧАНИИ
Тайное стало явным, мы можем выпу­
скать пар, сколько душе угодно. Было бы
легче, если бы мы знали, кто именно нам
противостоит, — если бы нам дано было
не только локальное знание, но и самопоз­
нание. Лица с неопределенным статусом
манипулируют словами с неопределенным
статусом. Цитата: «Язык, которым пользу­
ются венгры, а может быть, и все восточноевропейцы, даже после перевода остается
странным и чужим. Он иносказателен. Си­
стема отсылок к определенным понятиям
совершенно другая, словоупотребление не
то «левацкое», не то «либеральное», не то
«шестидесятническое», словом, бог знает
какое, я бы сказал — лирическое; талант­
ливое или бездарное, в любом случае оно
остается глубоко личным. Цветистые обра­
зы вместо фактов, метафоры вместо ана­
лиза. Что еще хуже, мы говорим на своем
личном наречии, потому что последние со­
рок лет провели, не зная, что мы, собствен­
но говоря, за личности. Ибо — увы, увы! —
не только плохая-плохая власть больше­
виков впадала во все более тяжелый идио­
тизм, но в той же самой степени и обожае­
мый народ, включая и меня. (Nota bene: а
значит, и вы, неведомый далекий читатель.
Вся «ялтинская» Европа последовательно
впадала во все больший и больший идио­
тизм. От Лиссабона до Стокгольма, от Бу­
хареста до Лондона весь континент про­
шел через процесс полной кретинизации).
Нам еще далеко до нового общего мне­
ния. Это весьма драматический процесс
(зачастую с драматическими личными по­
следствиями). Говоря с профессиональной
точки зрения, пора нам пересмотреть сло­
ва, прилежно, спокойно и тщательно разби­
раясь, какое слово что значит.
Глобальный, недвусмысленный и пото­
му неодолимый конфликт между властью
и искусством уступил место бесчислен­
ным мелким конфликтам. Железный зана­
вес растаял в разреженном воздухе, но вы­
росли новые национальные перегородки,
скрепленные цементом многовековой не­
нависти. Недавно вновь зазвучал древний
голос, о котором прежде мы только читали.
Появился и провинциализм, которого до
сих пор мы не принимали всерьез. Кстати:
может быть, раньше мы потому не испыты­
вали потребности принимать всерьез что
бы то ни было, что политический режим
принимал нас всерьез, и нам этого вполне
хватало?
Сверх того, на наши плечи свалилось
черечур много ответственности, и хотя мы
искренне и страстно желали и этой ответ­
ственности, и этой свободы, и даже знали,
что нам с ними делать, — теперь, похо­
же, мы этого уже не знаем. Все, что мы
можем — это смотреть себе под ноги, и то
в лучшем случае.

РЕАЛЬНАЯ ПРОБЛЕМА
За неимением лучшего мы захотели сле­
довать западным образцам, но не слишком
в них веря, — мы просто не в силах до кон­
ца в них поверить. Возможно, это черес­
чур жесткий и статичный подход, и если
мы будем его придерживаться (поскольку
на полное подражание мы все равно не
способны), нам все же откроются новые
пространства, мы окажемся — здесь, там,
— вытолкнуты из нашей нынешней ситуа­
ции, из нынешней пустоты; вот потомуто мы и задаем разные вопросы (или задаем
их на разные голоса) — и кто знает, мо­
жет быть, даже получим на них ответы. На
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

сегодня никаких ответов нет, поэтому и
реальных вопросов тоже нет. Нас относит
течением, и мы ничего не умеем сделать
на основе наших культурных традиций и
императивов.
Глядя вперед туманным взором (как
коммунистический плакат с изображением
комбайнера 50-х годов), мы на собствен­
ном опыте изведали отрицательные сторо­
ны такой позиции; даже смотреть под но­
ги — и то разумнее. И все-таки из других
источников мы узнали, что быть европей­
цем означает также ходить высоко держа
голову. На что похож, на что будет похож
этот новый европеец? На что похож этот
новый Фауст, у которого неизбежно вы­
зывает ужас все великое?

В прежние времена на конференциях и
круглых столах звучал такой вопрос: сво­
бодны ли вы? Они надеялись, как прави­
ло не напрасно, что в ответ мы разразимся
тирадой против диктатуры, и застывали от
изумления и негодования, если кто-нибудь
отвергал этот вопрос, осведомляясь о том,
задавал ли его какой-нибудь смельчак Ап­
дайку или, скажем, Хандке.
Теперь задают новый вопрос: каковы
ваши представления о будущем? И надеют­
ся, не так уж неоправданно, что мы в ответ
разразимся гимном демократии. «Мои пред­
ставления о будущем? Ну... Я, право, не
знаю... А вы?» — «При чем тут я? Я про­
сто посредник». — И после чересчур затя­
нувшегося молчания: «В таком случае, доро­
гуша, считайте меня таким же посредни­
ком».

ПРОБЛЕМА
Между кем и кем нам посредничать?

Будешь сладким — расклюют,
будешь горьким — расплюют.
Пословица.

о этого была неземная лю­
бовь к прекрасному и не­
приступному гению — Ива­
ну Бунину, а потом пришло
сразу две земных любви — к
Аксенову и Довлатову, к
двум красавцам, живущим поблизос
все было гораздо острей, потому что ничто
еще не было кончено, определено, все
складывалось именно сейчас и зависело от
тебя. Можно было еще успеть и самому
стать любимым — или презираемым (зави­
село от тебя!), и можно было еще и ра­
злюбить — и как это ни горько, угроза эта
отчасти и сбылась.
Должен признаться, что никогда из-за
любви к женщине (может быть, кроме са­
мой первой любви, как бы нарочито безна­
дежной и неудачной)—никогда из-за любви
к женщине я даже приблизительно так не
переживал, как из-за любви писательской.
Любовь к Аксенову была, пожалуй, на­
иболее нервной, хотя рассказами своими,
своей жизнью и обликом он излучал ве­
селье, лихость, победу. И — впервые за все
времена — это было наше веселье, наша
лихость, наша победа! Как мы обожали его!
Помню, как живя одновременно с ним в
Коктебеле, я каждое утро тщательно пла­
нировал свои маршруты так, чтобы н е
встретиться с ним! Да — именно
не встретиться: зачем было трепать лю­
бовь, подвергать испытаниям? Он и так ку­
пался во всеобщей любви, и так за ним
ходила свита загорелых собутыльников и
собутыльниц... не хотелось свою любовь
превращать в панибратство. И потом —
как он посмотрит, что скажет на этот раз?
Вспомнит ли вообще? Нет — это слишком
нервно — лучше пробираться огородами и
автобазами, сохраняя те добрые и точные
слова, которые уже удалось услышать от
него, не дай бог все это рухнет, и взгляд
его будет пренебрежительно-усталым: а
это еще кто? Лучше — в обход, чтобы
сохранить, что было.
«Та-ак... полтретьего он вместе со все­
ми выйдет после обеда на балюстраду, зна­
чит придется пробираться в столовую с
тыла, среди мусорных баков, и, спокойно
усевшись, через стекла террасы глядеть на
него. Вот это — счастье».
Ни на какие балконы, ни в какие алько­
вы не пробирался я так трепетно, как в
столовую Литфонда, когда там был Аксе­
нов.
Переживал ли я еще когда-то в жизни
такое волнение? Навряд ли.
И как колотилось сердце, когда мы все
же сталкивались лицом к лицу, и он пода­
вал свою маленькую руку, и роскошно кар­
тавя, здоровался.
В любви к Довлатову тоже было на­
пряжение: боже, что он делает с собой?
Волнение было из-за того, что жутко мучал­
ся он сам. Мамонт, страдая, примерял од­
ну шкуру за другой, и с глухим стоном
отбрасывал: не то! Перед ним я чувство­
вал себя, как ни странно, чересчур гладко­
благополучным... но я-то чем виноват, что
я такой, а он другой? А эти его «провали­
вания» в такие места, куда интеллигент­
ному человеку просто стыдно было по­
пасть! В армию! В охранники! О, Боже!
Тем временем формировалась элита. И
Питер тоже выставлял свою сборную.
Помню довольно обычный для тех лет
денек. Я ждал в гости московских друзей

Д


ЗЕМНОЙ ШАР КАК аом
— Арканова, Горина, Розовского — и за­
ехал в ресторан «Европейской» что-то ку­
пить из закусок... Как нереально это сейчас
звучит!
Я поднялся на «Крышу», где отношения
были проще, а официанты даже еще дру­
жественней, чем внизу... О господи, ведь
была надежда, что лучшие наши люди будут
сидеть в лучших местах города... ан не
вышло! Но тогда еще было уютно. В даль­
нем конце «Крыши», под пальмой, я увидел
Аксенова с Асей. Великолепная Ася, кра­
са и гордость питерской интеллигенции,
как раз находилась между двумя браками с
Довлатовым (до армии — и после), а по­
ка что спокойно, насмешливо и несколько
даже холодновато коллекционировала зна­
менитостей. И конечно, Аксенов, находив­
шийся в самой славе и красоте, не мог
проехать мимо.
Да-а... Бог, планируя сделать людей зна­
менитыми, даже имена им выбирает вкус­
ные: Андр-рей Бит-тов, Вас-с-силий Акс-ссенов!
Мы ехали на такси ко мне в гости,
Василий Павлович, потирая черное кожа­
ное пальто, жаловался на странную боль в
ноге, Ася насмешливо предполагала наи­
худшее.
Нескладный и нелепый Довлатов в это
время был с каторжанами...
Следующее воспоминание—снова Кок­
тебель, и снова я прячусь от Аксенова: не­
возможно все время смотреть на солнце.
Но вот я попадаю в западню: захожу в
загородку литфондовского пляжа в неуроч­
ное послеобеденное время, когда там точно
его не может быть, и тут же он входит.
— Только закончил новую штуку — не
хотите ли послушать?
— Хочу!
Помню маленькую его руку, толкнув­
шую передо мной дверь комфортабельного
девятнадцатого корпуса, легкий запашок
коньяка. Он жил на первом этаже, листья
лезли в комнату.
«Затоваренная бочкотара».
Общий хохот, восторг слушателей — и
легкий, чуть ощутимый озноб: чевой-то все
же не то! Потом мы, первые слушатели,
расходились по литфондовским тропин­
кам. Маститые москвичи, конечно же, луч­
ше знали, как надо писать.
— М-да... Мило. Но не более того!
— «Литературное шампанское».
— Именно!
— Всего вам доброго!
— Всего наилучшего!
И — следующее воспоминание, по конт­
расту: темная, безалаберная квартира Дов­
латова, именно такая, как вся жизнь Сергея
Довлатова в этой стране, и хаос еще усу­
губляется тем, что сейчас — отвальная, все
нужное уже упаковано, остался хлам. И
осталось ли вообще что-то в этой жизни,
кроме хлама? Уверенности нет. Какие-то
непонятные, как всегда вокруг него, люди...
не умеет он отбирать людей! И событий не
умеет планировать! Что толку, что уедет на
Запад? Что делать ему, нескладному, там,
где давно уже победно гарцует Аксенов?
Этому неуклюжему мамонту туда зачем?
«Будешь горьким — расплюют!»
Мы, дыша винегретом, целуемся в при­
хожей — в последний раз.
И пошло десятилетие, когда точно было
известно, что все они уехали в небытие, мы
не увидим и не прочитаем их никогда.
И вдруг - такое бывает только у нас: все
изменилось, и они появились — сначала их
книги.
Потрясение было ничуть не меньшим,
чем при расставании. О, Боже! Что этот
Запад сделал с ними?
Почему нескладный Довлатов стал там

писать так хорошо, а складный Аксенов —
так слабо?
Конечно, у каждого в жизни есть' свой
пик, и он проходит... но дело не только в
этом... И на том и на другом отпечаталась
«рука Запада» — но как по-разному!
«Быстрый разумом» Аксенов почти мгно­
венно усвоил уроки западной литературной
жизни, причем, увы, не самой высокой. Он,
самый вольный и бесшабашный, «усвоил
рецепты»! О, Боже! И самое ужасное, что
там он впитал: не выпендривайся, пиши как
все (как все на Западе): немножко полити­
ки, немножко секса, немножко политики,
немножко секса... Господи! Какая жалость!
Для чего у любимого писателя, который
никогда не фальшивил, в романе «Остров

Валерий ПОПОВ
как вы помните, солдат проломил автору
бляхой голову, и после этого автор же со­
чиняет солдату оправдательную речь. Кто,
кроме Довлатова, мог сделать это — и так
мягко об этом написать? Сила Довлатова,
его терпение и любовь проявились в этом
рассказе сильней всего.
А еще в этом томе повесть «Наши», от
которой захватывает дух — кто же еще
может так откровенно рассказать о себе и
своих самых близких? Так откровенно и
так безжалостно смешно? Повесть эта —

ДВЕ ЛЮБВИ:
АКСЕНОВ И ДОВЛАТОВ
Крым» абсолютно ненужная, неестествен­
ная сцена группен-секса с продавщицами
парижского магазина? Неприятие возни­
кает отнюдь не этическое, вовсе не ханже­
ское: вообще-то рассказывается о деле не­
плохом — но как! До чего аляповато, бульварно! Неужели так надо, и иначе не вы­
жить там у них? Но то, что произошло с
любимым нашим писателем, и нельзя на­
звать словом «выжил»! Увы! Его новые
кыш и «читабельны», точно рассчитаны —
но до чего холоден этот расчет!
Довлатов же с каждой новой приходя­
щей к нам вещью проникал в душу все
глубже. Как точно, смешно, горько, и глав­
ное — по-нашему. Так говорили мы все —
но написал так один Довлатов. И все о нас.
Наша проза, наша жизнь вернулась к нам из
Америки — почти уже исчезнув здесь.
Он сумел остаться самим собой и на­
шел в себе силы написать правду. Насколь­
ко в довлатовских мрачных признаниях
больше силы, чем в аксеновском выветрив­
шемся бодрячестве!
Скажем так: Довлатов имел в себе до­
статочно отчаяния, чтобы зарасти недель­
ной щетиной, а Аксенов всегда хотел быть
чисто выбритым, благоухающим самым
модным одеколоном. И кто их них двоих
стал все больше походить на модного ма­
некена — видите сами.
Мрачный, почти опустившийся Довла­
тов ехал в Америку, как на тот свет, и от­
чаяние его оказалось материалом гораздо
более крепким, чем аксеновская «жажда за­
воевания Америки». Довлатов был готов к
гибели, не боялся уже ничего — и поэтому
победил, Аксенов ловил дуновения моды —
и забыл себя.
Но, как говорится, жизнь штука длин­
ная, со всеми что-то происходит. И все рав­
но большей любви, чем к аксеновским рас­
сказам — «Победа», «На полпути к луне»,
«Рандеву» — большей любви, чем эта, не
будет уже больше никогда.
С нежностью и грустью закроем его од­
нотомник, где собраны лучшие, на мой
взгляд, аксеновские вещи— «Затоваренная
бочкотара», «Поиски жанра», любимые рас­
сказы — и откроем трехтомник Довлатова.
«Зона», «Компромисс», «Заповедник».
Все горько, и все прекрасно. Лично меня
больше всего пронзает «Заповедник» с его
нежным взглядом на всю нашу трудовую
жизнь, включая очаровательных охламо­
нов — «представителей трудового народа».
Второй том — и мой самый любимый
«Чемодан», с самым-самым любимым рас­
сказом «Офицерский ремень», в котором,

безусловный человеческий и литературный
подвиг. Больше никто другой так писать не
решился. Даже о жене он пишет не то, что
надо, а то, что есть.
В третьем томе мне больше всего нра­
вится «Филиал» — уже про жизнь в Амери­
ке — но жизнь по-прежнему абсолютно
«довлато векую».
Конечно, Запад прошелся и по нему. Но
как плодотворно! Краткие, слегка как бы
адаптированные фразы, без всех этих... по­
жалуй, лучше сказать — «выкрутасов», ко­
торыми мы когда-то так гордились друг
перед другом и которые никому, кроме нас,
оказались не интересны; зато — четкость,
ясность, ощутимые веяния американской
новеллы —обязательная «история», непре­
менное «действие», и обязательно тонкое,
но ясное «резюме» в конце. Эго оставшим­
ся здесь можно было отсиживаться в пив­
ных и кивать многозначительно в сторону
Большого Дома, который «не дает нормаль­
но работать»,— а в Америке надо было
работать в действительности, писать так,
чтобы печатали, а главное — читали.
Довлатов — феномен. Он единственный
русский современный прозаик, расцветший
на Западе. Остальные — лишь сохранили
свой уровень, некоторые — не сохранили...
Петербургская выучка нищетой, свой­
ственное именно петербуржцам стремле­
ние сначала к гениальности, а уж потом,
если получится, к успеху, оказалось гораз­
до продуктивнее, нежели чисто московская
жажда славы, обернувшаяся губительными
компромиссами. Оказалось, что петербург­
ская нищая гордость и читателями больше
любима, чем московская суетливость. В ре­
зультате: первый русский прозаик теперь—
петербуржец, первый русский поэт — тоже.
Тут я не говорю о специальных русских
писателях, пишущих специально для Запа­
да, точней — для западных славистов. Они
сюда не относятся. Их читают по работе, а
не для удовольствия.
Для удовольствия есть Довлатов.
Довлатов мрачно шутил: «Другие прода­
ют душу дьяволу, а я просто подарил». Нет,
не подарил! Сохранил — один из немногих.
Не зря его так боготворят самые душев­
ные у нас люди — митьки, и один из них —
Александр Флоренский — оформил книгу
так точно-небрежно, так безалаберно-довлатовски, словно это он (а не мы) шатался
вместе с Довлатовым по этим переулкам у
Владимирского собора, где и сейчас, я уве­
рен, витает довлатовская душа, разгляды­
вая свои книги почти на каждом книжном
прилавке.

£1

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ЧИТ
IX
У УНА

ак быть хорошим читателем», или «О доброжелательности к авторам» — так
приблизительно можно было бы обозначить жанр этих
разных обсуждении разных
авторов, потому что я, любуясь и любовно
медля на подробностях, предполагаю разо­
брать несколько шедевров европейской ли­
тературы. Сто лет тому назад Флобер в
письме к возлюбленной заметил: «Comme
Гоп serait savant si Гоп connaissait seule­
ment cinq à six livres». «Какой учености
можно было бы достичь, хорошо зная всего
пять-шесть книг».
При чтении нужно замечать и лелеять
подробности. В лунном свете обобщений
нет ничего дурного, если он воссияет после
того, как любовно собраны солнечные ме­
лочи книги. Начать с готового обобщения
— значит начать не с того конца и удалить­
ся от книги, так и не начав ее понимать.
Нет ничего скучнее или несправедливее
по отношению к автору, чем приниматься
читать, скажем, «Мадам Бовари» с заведо­
мой уверенностью, что в романе осужда­
ется буржуазия. Мы всегда должны пом­
нить, что произведение искусства — это не­
изменно сотворение нового мира, и пер­
вое, что нам следует сделать — это изучить
сотворенное как можно внимательнее, под­
ходя к нему, как к чему-то совершенно но­
вому, не имеющему никаких очевидных
связей с мирами, уже известными нам. Ког­
да же этот новый мир будет внимательно
нами изучен, тогда и только тогда давайте
исследовать его соотношение с иными ми­
рами, иными областями знания.
Другой вопрос: можем ли мы надеяться
почерпнуть из романа сведения о времени и
месте? Может ли кто-нибудь в своей на­
ивности полагать, что он или она что-то
узнает о прошлом из пухлых бестселлеров,
которыми, именуя их историческими ро­
манами, на каждом углу торгуют книжные
клубы? А шедевры? Можем ли мы доверять
изображенной Джейн Остин картине зем­
левладельческой Англии с баронетами и
пейзажными парками, когда она всего-то и
знала, что гостиную священника? А «Хо­
лодный дом», этот фантастический роман
приключений в фантастическом Лондоне,
можем ли мы назвать его исследованием
Лондона сто лет назад? Конечно, нет. То же
и с другими романами в этом ряду. Дело в
том, что великие романы — это великие
сказки, а романы в этом ряду — величай­
шие сказки.
Время и пространство, краски зимы и
лета, движения мышц и мыслей, все это для
гениальных писателей (насколько мы мо­
жем догадываться, а догадываемся мы, надо
полагать, правильно) не традиционные по­
нятия, которые выдаются в библиотеке рас­
хожих истин, а множество неповторимых
неожиданностей, и они научились их выра­
жать неповторимым образом. На долю зау­
рядных писателей остается украшательст­
во общих мест: они не утруждают себя изо­
бретением мира заново, а просто стараются
выжать как можно больше из заведенного
порядка вещей, из традиционных литера­
турных шаблонов. В этих установленных
границах заурядным писателям удается про­
изводить разнообразные сочетания, не ли­
шенные известной занимательности облег­
ченно-эфемерного свойства, потому что
заурядные читатели любят узнавать свои
собственные мысли в приятном облачении.
Но настоящий писатель, тот, кто приводит
в движение планеты, представляет нам чело­
века спящим и что-то жадно лепит из его
ребра, такой автор не имеет в своем распоВСЕМИРНОЕ |

СЛОВО

14

ряжении готовых ценностей: он должен
создать их сам. Искусство сочинительства
— совершенно пустое занятие, если в пер­
вую очередь оно не предполагает искусства
видеть мир как возможность литературы.
Материал этого мира может быть достаточ­
но реальным (пока есть реальность), но как
общепринятая данность не существует во­
обще: это хаос, писатель говорит этому ха­
осу: «марш!», и мир начинает мерцать и
плавиться. Все теперь соединяется по-ино­
му в самых его атомах, а не только в его ви­
димой и поверхностной частях. Писатель
первый наносит его на карту. Вон те яго­
ды съедобны. Пятнистое существо, которое
метнулось мне наперерез, можно приру­
чить. Озеро между вон теми деревьями бу-

Владимир НАБОКОВ
2. Читатель должен отождествлять
себя с героем или героиней книги.
3. У читателя должен преобладать социально-экономический подход.
4. Читатель должен предпочитать кни­
ги, где есть действие и диалог, тем книгам,
где их нет.
5. Читатель должен был посмотреть
снятый по книге фильм.
6. Читатель должен быть обещающим
авторам.

ХОРОШИЙ ЧИТАТЕЛЬ
И ХОРОШИЙ ПИСАТЕЛЬ

дет называться Опаловым, или, более поэ­
тично, Посудомоечным. Этот туман—гора,
и гору нужно покорить. Вверх по нехоженному склону взбирается художник-мастер,
и кого бы вы думали он встречает на вер­
шине, на обдуваемом ветром гребне? Запы­
хавшегося и счастливого читателя, они по­
рывисто обнимаются и связаны теперь
навек, если книга длится вечно.
Однажды вечером в далеком провинци­
альном коллеже, через который мне слу­
чилось проехать во время затянувшегося
лекционного тура, я предложил небольшой
опрос — десять определений читателя, и
из этих десяти студенты должны были вы­
брать четыре, которые в совокупности да­
вали бы хорошего читателя. Список я по­
терял, но определения, насколько я помню,
были приблизительно такие. Выберите че­
тыре ответа на вопрос, каким должен быть
читатель, чтобы быть хорошим читате­
лем:
1. Читатель должен быть членом книж­
ного клуба

7. У читателя должно быть вооб­
ражение.
8.
У читателя должна быть память.
9.
У читателя должен быть словарь.
10. У читателя должно быть некото­
рое художественное чутье.
Студенты решительно склонялись к
эмоциональному отождествлению, дейст­
вию и социально-экономическому или
историческому подходу. Конечно, как вы
уже догадались, хороший читатель —
тот, у которого есть воображение, па­
мять, словарь и некоторое художествен­
ное чутье — каковое при всякой воз­
можности предлагаю развивать в себе и
в других.
Кстати, слово читатель я употреб­
ляю весьма условно. Как это ни стран­
но, книгу нельзя читать, ее можно толь­
ко перечитывать. Хороший читатель,
главный читатель, активный и творче­
ский читатель — это перечитыватель. И
вот почему. Когда мы читаем книгу впер­
вые, сам процесс перемещения взгляда
слева направо от строчки к строчке, от
страницы к странице, эта сложная физи­
ческая работа с книгой, сам процесс
осмысления содержания книги в катего­
риях пространства и времени стоит меж­
ду нами и художественным восприятием.
Когда мы смотрим на картину, нам не
нужно специально двигать глазами, даже
если, подобно книге, картина обладает
элементами глубины и развития. Элемент
времени в действительности не входит в
первое общение с картиной. Когда мы чита­
ем книгу, нам нужно время на то, чтобы с
ней познакомиться. У нас нет такого физи­
ческого органа (как глаз в случае с карти­
ной), который вбирает картину целиком, а
потом может наслаждаться подробностя­
ми. Но при втором, третьем, четвертом
прочтении мы ведем себя по отношению к
книге в каком-то смысле так же, как по от­
ношению к картине. Не будем, однако, сме­
шивать физическое око, этот чудовищный
венец эволюции, с разумом, достижением
еще более чудовищным. Книга, неважно, ка­
кая — художественная ли, научное ли про­
изведение (граница между ними совсем не
такая четкая, как принято полагать) — ху­
дожественное произведение обращено пре­
жде всего к разуму. Разум, мозг, завершение'
трепещущего хребта — вот единственное
орудие, которое можно и должно приме­
пять при чтении книги.
Раз так, то теперь подумаем, как работа­
ет разум, когда пасмурный читатель стал-


ЗЕМНОЙ ШАР КАК ПОМ
кивается с солнечной книгой. Во-первых,
пасмурное настроение проходит, и, хоро­
шо это или плохо, читатель проникается
духом игры. Усилие, чтобы начать читать,
особенно если книгу хвалят люди, которых
молодой читатель про себя считает слишком
несовременными или слишком серьезны­
ми, такое усилие нередко нам дается с тру­
дом, но будучи сделанным, вознаграждается
разнообразно и щедро. Поскольку худож­
ник-мастер, создавая книгу, пользовался сво­
им воображением, будет справедливо и ес­
тественно, если потребитель книги восполь­
зуется своим воображением тоже.
Однако у читателя существует по край­
ней мере два вида воображения. Давайте
посмотрим, какой из них нужно использо­
вать при чтении книги. Во-первых, суще­
ствует воображение сравнительно низкого
ранга: оно ищет опору в несложных эмо­
циях и носит отчетливо личный характер.
(Здесь, в этом первом разделе эмоциональ­
ного чтения, есть множество разновидно­
стей.) Ситуация в книге остро переживает­
ся потому, что она напоминает нам о чемто, случившемся с нами, или о ком-то, кого
мы знаем или знали. Или, опять же, чита­
тель ценит книгу за то, что она навевает мы­
сли о стране, пейзаже, образе жизни, кото­
рые он ностальгически вспоминает как
эпизод своего собственного прошлого. Это
низший вид — я бы хотел, чтобы читатели
пользовались воображением другого рода.
Что же тогда должно быть подлинным
инструментом читателя? Эго безличное во­
ображение и эстетическая упоенность. Меж­
ду умом читателя и умом писателя должно,
я думаю, установиться гармоничное эстети­
ческое равновесие. Нам следует немного
отстраниться и получать удовольствие от
этого отстранения, в то время, как мы прон­
зительно наслаждаемся — наслаждаемся
страстно, наслаждаемся со слезами и со­
дроганиями внутренней тканью того или
иного шедевра. Быть совершенно объек­
тивным в этих вопросах, конечно, невозмо­
жно. Все, достойное внимания, в какой-то
мере субъективно. Например, то что вы
здесь сидите, может быть, просто мой сон,
а я — ваш кошмар. Но я имею в виду, что
читатель должен знать, где и когда обузды­
вать свое воображение, а обуздывает он
его, стараясь во всей конкретности ощу­
тить мир, предоставленный в его распоря­
жение автором. Мы должны видеть и слы­
шать, должны представлять себе комнаты,
одежду, манеры героев. Важно то, какого
цвета глаза у Фанни Прайс в «Мэнсфилд
Парке», какова обстановка ее холодной ма­
ленькой комнаты.
Темперамент у всех у нас разный, и могу
сказать сразу, что самый лучший темпе­
рамент для читателя, природный или бла­
гоприобретенный, — это сочетание тем­
перамента художественного и научного.
Один лишь восторженный художник скло­
нен к излишней субъективности в своем от­
ношении к книге, а так научная холодность
суждений умерит интуитивный пыл. Если
же, однако, будущий читатель начисто ли­
шен страсти и терпения — страсти ху­
дожника и терпения ученого, то едва ли он
будет наслаждаться великой литературой.
Литература родилась не в тот день, когда
мальчишка с криком «волк!» «волк!» вы­
бежал из неандертальской долины, а за ним
по пятам гнался большой серый волк, лите­
ратура родилась в тот день, когда мальчиш­
ка выбежал с криком «волк!», а волка поза­
ди не было. То, что настоящий зверь в конце
концов слопал бедняжку, потому что тот
слишком часто врал, не имеет никакого
значения. Важно вот что. Между волком
под развесистым деревом и волком в раз­

весистой клюкве есть мерцающий посред­
ник. Этот посредник, эта призма — искус­
ство литературы.
Литература — это вымысел. Сочини­
тельство — это сочинение. Назвать исто­
рию правдивой историей оскорбительно и
для искусства и для правды. Каждый вели­
кий писатель — великий обманщик, но
такова и архи-плутовка природа. Природа
всегда обманывает. От простейшего обма­
на размножения до фантастически слож­
ной иллюзии защитных цветов у бабочек и
птиц, в природе существует удивительная
система ухищрений и чар. Сочинитель толь­
ко идет на поводу у природы.
Возвращаясь на минуту к нашему кри­
чавшему «волк!» маленькому лесному шер­
стистому другу, мы можем сказать так: ма­
гия искусства заключалась в призраке вол­
ка, которого он нарочно выдумал, в том, что
ему пригрезился волк: значит, история его
проделок — хорошая история. Когда же в
конце концов он погиб, то во мраке вокруг
общего костра из рассказанной о нем исто­
рии извлекли хороший урок. Но он был ма­
леньким волшебником. Выдумал — он.
Существует три точки зрения на писате­
ля: писатель как рассказчик, как учитель и
как чародей. Большой писатель сочетает в
себе всех троих — рассказчика, учителя,
чародея, — но преобладает именно чаро­
дей, отчего писатель и делается большим
писателем.
От рассказчика мы хотим развлечения,
интеллектуального возбуждения самого при­
митивного свойства, эмоционального со­
участия, удовольствия перенестись в ка­
кую-нибудь отдаленную во времени и про­
странстве область. Ум несколько иного, но
не обязательно более возвышенного скла­
да ищет в писателе учителя. Пропагандист,
моралист, пророк — вот, по нарастающей,
этот ряд. К учителю мы можем обратиться
не только за нравственным воспитанием, но
и за непосредственным знанием, за чисты­
ми фактами. Увы, я знавал людей, которые
читали французских и русских романистов
с тем, чтобы узнать что-нибудь о жизни в
веселом Париже или унылой России. В кон­
це концов и прежде всего, великий писа­
тель — всегда великий чародей, и вот те­
перь, когда мы стараемся постичь своеобра­
зие его магического дара, изучить стиль, об­
разы, строение его романов или стихов, мы
добрались до самой интересной части.
Три грани великого писателя — магия,
рассказ, урок — сольются в едином впечат­
лении равномерного и неповторимого све­
та, потому что магия искусства может при­
сутствовать в крови истории, в плоти мы­
сли. Есть шедевры сухой, прозрачной, упо­
рядоченной мысли, которые возбуждают в
нас артистический трепет с неменьшей си­
лой, чем роман наподобие «Мэнсфилд
Парка» или какой-нибудь полноводный по­
ток чувственных диккенсовских образов.
По-моему, хорошая формула для проверки
качества романа — в конечном итоге, со­
единение точности поэзии с интуицией на­
уки. Чтобы согреться в лучах этой магии,
мудрый читатель читает гениальную книгу
не столько сердцем и не столько умом,
сколько спинным хребтом. Именно там зве­
нит сигнальный звоночек, даже если при
чтении мы должны держаться немного в
стороне, немного особняком. Тогда с на­
слаждением, и интеллектуальным, и чувст­
венным, мы будем смотреть, как художник
строит свой карточный домик, и видеть,
как этот карточный домик превращается в
дом из прекрасного металла и стекла.

ПОРТРЕТ
ГЕРТРУДЫ СТАЯН
Работа ПИКАССО
Этой работой начался новый этап в твор­
честве Пикассо. Кроме прочего, она стала
и знакам дружеской признательности мисс
Стайн как одной из первых покровителей и
попечителей художника, и данью ее яркой
индивидуальности. Гертруда Стайн и ее
братЛео принадлежат первому поколению
американцев, всячески способствовавших
той революции, которая свершалась в ис­
кусстве в двадцатом веке в Европе и осо­
бенно в Париже. Парижский дом Стайнов
стал местом постоянных встреч интел­
лектуалов обоих континентов. Первую кар­
тину Пикассо брат и сестра купили в 1906
году, уже успев к тому времени продемон­
стрировать свою непредвзятость покуп­
кой полотна Матисса. Именно в доме Стай­
нов Матисс и Пикассо познакомились, ста­
ли друзьями, и дружба эта окончилась лишь
со смертью Матисса в 1953 году.
Гертруду Стайн Пикассо начал писать вес­
ной 1906года. Он попросил ее «посидеть», и
она сама рассказывала нам, как долго рабо­
тал он над портретом—было, по меньшей
мере, восемьдесят «сидений», —как всякий
раз бывал недоволен собой. Для тогдашней
его концепции искусства — это можно
отнести ко всем новым художникам —
характерно, что вместе с опытом он при­
обрел и уверенность в полной ненужности
присутствия модели.
В конце весны Пикассо прервал работу над
портретом и предпринял поездку в Госоль,
на север Испании. Здесь его стиль несколь­
ко изменился, вероятно, под влиянием ви­
дов тамошних мест, пустынных и безле­
сых. Работая в одиночестве, Пикассо ото­
шел от классической трактовки портре­
та, которую до сих пор старался разви­
вать, и позволил себе увлечься примитив­
ными, архаичными формами И пластика
тел, свойственная его тогдашним кар­
тинам, претерпела следующее развитие:
Пикассо отказался от тщательной раз­
работки деталей ради более общей, ши­
рокой трактовки формы. Как уже было
справедливо отмечено, вдохновила его на
перемены иберийская скульптура, впервые
выставлявшаяся в Лувре в 1906 году.
Вернувшись в Париже конце лета, Пикассо
возобновил работу над портретом. Он на­
чал писать лицо, но на этот раз без модели
В этом лице, которое сходством с застыв­
шей маской составляет резкий контраст
со всем остальным, и видна перемена сти­
ля. От воспроизведения видимого Пикассо
двинулся в сторону магического воссозда­
ния действительности. Тем, кто портрет
критиковал, Пикассо отвечал: «Все гово­
рят, что непохожа, ничего, в конце концов,
будет похожа». В этот раз в творчестве
Пикассо впервые видение художника возоб­
ладало над человеческим зрением.

Ханс ЯФФЕ
* * *

На 1-й сторонке обложки журнала:
Пабло Пикассо. Гертруда Стайн. 1906.
Холст, масло.
Нью-Йорк, Музей «Метрополитен»;
На 4-й сторонке обложки:
Пабло Пикассо. Автопортрет. 1907.
Холст, масло.
Прага, Национальная галерея.

15

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


мериканцы перед войной жившие в Ев­
Гертруда СТАЙН
ропе на самом деле никогда не верили
что будет война. Гертруда Стайн всегда
решили воспользоваться приглашением миссис Мерлиз,
рассказывает как сынишка дворника иг­
матери Хоуп, съездить на несколько дней в Кембридж.
рая во дворе регулярно каждые два года
Съездили мы совершенно замечательно. Гостям в этом
убеждал ее что папа идет на войну. Од­
было очень удобно. Гертруде Стайн там нравилось,
нажды какие-то ее родственники, они жилидоме
в Париже,
она могла сколько угодно сидеть в своей комнате или в
держали в прислугах девушку из деревни.Тогда шла рус­
саду и почти не слышать разговоров. Кормили отмен­
ско-японская война и они все обсуждали последние изве­
но, шотландскими блюдами, вкусной и свежей пищей, и
стия. В ужасе она уронила блюдо и закричала, что на
было очень забавно знакомиться со всеми кембридж­
пороге немцы.
скими светилами. Нас водили по всем садам и часто
Отец Уильяма Кука был из Айовы и летом девятьсот
приглашали во многие дома. Погода стояла прекрасная,
четырнадцатого в свои семьдесят лет он впервые путеше­
кругом розы, народные танцы в исполнении студентов и
ствовал по Европе. Когда их настигла война он отказы­
девушек и вообще восхитительно. Нас пригласили на
вался этому верить и говорил что ссоры между домочадленч в Ньюнэм, мисс Джейн Харрисон, преподаватель­
ница обожаемая Хоуп Мерлиз, очень хотела познакомить­
ся с Гертрудой Стайн. Мы сидели на скамьях со всей
профессурой и благоговели. Беседа впрочем завязалась
не особенно увлекательная. Мисс Харрисон и Гертруда
Стайн не особенно заинтересовались друг другом.
Мы были много наслышаны о докторе Уайтхеде и
ИЗ «АВТОБИОГРАФИИ АЛИСЫ Б. ТОКЛАС»
миссис Уайтхед. Они больше не жили в Кембридже. Год
назад доктор Уайтхед уехал из Кембриджа потому что
стал преподавать в Лондонском университете. Они долж­
ны были вскоре приехать в Кембридж и прийти на ужин
цами, короче говоря гражданская война, это он еще
к Мерлизам. Они пришли и я встретила своего третьего
понимает, но чтобы настоящая война со своими соседя­
гения.
ми нет.
Был очень приятный ужин. Я сидела рядом с Хаусма­
В 1913 и 1914 Гертруда Стайн с большим интере­
ном, кембриджским поэтом, и мы говорили о рыбах и
сом читала Газеты. Она редко читала французские газеты,
Дэвиде Старре Джордане но все это время мне было го­
она никогда не читала по-французски, а всегда читала
раздо интереснее наблюдать за доктором Уайтхедом. По­
Геральд, Той зимой она читала и Дейли Мэйл. Она любила
том мы вышли в сад и он пришел и сел рядом со мной и мы
читать о суфражистках и кампании лорда Робертса за
говорили о небе в Кембридже.
введение обязательной воинской повиности в Англии.
Гертруда Стайн, доктор Уайтхед и миссис Уайтхед
Лорд Робертс был любимый герой ее молодости. Она
все очень заинтересовались друг другом. Миссис Уайт­
часто перечитывала книгу лорда Робертса Сорок один год
хед пригласила нас отужинать у них в Лондоне и потом
в Индии и видела его самого когда на студенческих
поехать с ними на субботу и воскресенье, последние суб­
каникулах они с братом наблюдали коронационную про­
боту и воскресенье в июле, в их загородный дом в Лок­
цессию Эдуарда Седьмого. Она читала Дэйли Мэйл хотя,
ридже, недалеко от равнины Солсбери. Мы с удовольстви­
как она говорила, Ирландия ее не интересовала.
ем согласились.
Мы поехали в Англию пятого июля и как и намечалось
Мы вернулись в Лондон и там чудесно провели время.
воскресным днем поехали за город к Джону Лейну. Там
Мы заказывали удобные стулья и удобную кушетку с
были разные люди и говорили о многом но были разго­
ситцевой обивкой взамен той итальянской мебели кото­
воры о войне. Один человек, кто-то сказал мне что он
рую увез с собой брат Гертруды Стайн. Это заняло
сотрудник одной из крупных лондонских ежедневных
страшно много времени. Мы должны были примеривать­
газет, сокрушался что он не сможет как у него было за­
ся к стульям и к кушетке и выбрать такой ситец который
ведено есть в августе фиги в Провансе. Почему, спросили
подходил бы к картинам и со всем этим успешно спра­
его. Потому что будет война,
вились. Эти самые стулья и эту кушетку, а они такие
ответил он. Кто-то еще, Уолудобные, несмотря на войну доставили нам домой на рю
поп или кажется его брат,
де Флерюс одним январским днем девятьсот пятнадцатого
сказал что нет никакой на­
При публикации книги «Автобиогра
*
года и мы их встретили восторженными приветствиями.
фия АлйсыИ.Токлае
*
в переводе анг- дежды победить Германию по­
Тогда нужны были такие удобства и утешения для тела и
лийского Ирины Ниновой журнал яНева» тому что у нее очень отлажен­
ная система, все железнодо­
для души. Мы отужинали у Уайтхедов которые еще боль­
исключил глаеу^Война^ (шестую е кни­
рожные пути пронумерованы
ше нас очаровали и мьг очаровали их еще больше и они
ге) иэ ^урнаА^нига варианта по недо­ в соответствии с паровозами
были настолько любезны что нам об этом сказали. У
статку места)ем,; <<Нева», 1993,
и стрелками. Но, сказал лю­
Гертруды Стайн состоялась назначенная встреча с Джо­
Т1,12)& память о молодом сотруднике битель фиг, все это прекрасно
ном Лейном в Бодди Хэд. Они очень долго беседовали, на
нашей редакции, постоянном авторе и пока пути со своими трасса­
этот раз так долго что я исчерпала все возможности по
помощнике, атак^
ми и стрелками идут по Герма­
части изучения витрин на довольно большом расстоянии
ноеть наетрящего художественного нии, но в наступательной вой­
вокруг, но в конце концов Гертруда Стайн вышла с
Первой мировой войне не они выйдут за немецкие
договором. Это была обнадеживающая кульминация.
1914—1918 гг^ потрясшей европейскую границы и тогда, я вам обе­
Потом мы сели в поезд и поехали в Локридж к Уайт­
цивилизацию, мыпечатаем полный пере­ щаю, будет большая путани­
хедам на субботу и воскресенье. Мы путешествовали с
саквояжем для воскресных прогулок, мы очень горди­
вод этой главы с последними поправками ца с номерами.
Это все что я отчетливо
лись нашим саквояжем для воскресных прогулок, мы
па тексту. ^елаными И. Пановой летам
пользовались им во время нашей первой поездки и
1994 года (Ирина Александровна Панова помню о том воскресном
июльском дне. Когда мы со­
теперь активно пользовались им опять. Как мне потом
скончалась 17 сентября. 1994 года) •
сказала одна приятельница, вас приглашали На субботу
|||| Авторскаяпунктуация дяйюйи дру- брались уезжать, Джон Лейн
и воскресенье а вы остались на полтора месяца. Так оно
?их книгахГертруды Стайн резко отли­ сказал Гертруде Стайн что его
и было.
чается от общепринятой, й основные неделю не будет в городе и
Мы застали у них полный дом гостей, кто-то из Кем­
особенности ее стиля, языка и пункту- назначил ей рандеву в редак­
ции
на
конец
июля
чтобы
под
­
бриджа,
какие-то молодые люди, младший сын Уайтхе­
ации сохранены в русском переводе. Мы
писать договор на Три жизни.
дов Эрик, пятнадцатилетний но очень высокий и похо­
публикуем тацясе послесловие
жий на цветок, и только что вернувшаяся из Ньюнэма
При нынешнем положении
щемуся отдельному изданию «Автобиог
*
дел, сказал он, по-моему луч­
дочь Джесси. Едва ли кто-то всерьез думал о войне по­
рафии Алисы б^Токлас» Гертруды Стайн, ше начать с этой книги чем
тому что все обсуждали предстоящую Джесси Уайтхед
принадлежащее Самуилу Лурье, извест- с чего-то еще более нового. Я
поездку в Финляндию. Джесси всегда заводила друзей из
ному петербургскому критику, писате­ в этой книге уверен. Миссис
неожиданных стран, у нее была страсть к географии и
лю,заведующему отделом прозы журна- Лейн в большом восторге и
страсть к славе Британской империи. У нее была при­
впервые напечатавшего книгу читатели тоже.
ятельница-финка, которая пригласила ее на лето к своим
Гертруды Стайн нарусском языке под
родным в Финляндию и пообещала Джесси возможное
В нашем распоряжении
рубрикой «КлассикаХХ векаж
восстание против России. Миссис Уайтхед раздумывала
было еще десять дней и мы

А

ВОЙНА

втгежда

е

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

ИТ?


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

Гертруоа Стайн. ВОЙНА
но уже почти согласилась. Еще был старший сын Норт
которого тоща не было.
Потом, насколько я помню, вдруг начались совеща­
ния по предотвращению войны, лорд Грей и русский ми­
нистр иностранных дел. А потом не успели все опомнить­
ся ультиматум Франции. Мы с Гертрудой Стайн были
совершенно подавлены и Эвелина Уайтхед тоже, в ней бы­
ла французская кровь, она воспитывалась во Франции и
испытывала к Франции большие симпатии. Потом насту­
пило время вторжения в Бельгию и я так и слышу как
доктор Уайтхед ровным голосом читает газеты а потом все
говорят о разрушении Лувена и о том что они должны
помочь маленькой славной Бельгии. А где Лувен, спро­
сила меня безнадежно несчастная Гертруда Стайн. Вы
разве не знаете, спросила я. Не знаю и знать не хочу,
ответила она, но где он.
Наши суббота-воскресенье кончились и мы сказали
миссис Уайтхед что нам надо ехать. Но ведь сейчас нельзя
вернуться в Париж, сказала она. В Париж нельзя, ответи­
ли мы, но мы можем пожить в Лондоне. Ну нет, сказала
она, до тех пор пока вы не сможете вернуться в Париж вы
должны остаться у нас. Она была очень добра а мы бы­
ли очень несчастны, они нравились нам а мы нравились
им и мы согласились. И затем к нашему бесконечному
облегчению Англия вступила в войну.
Нам нужно было съездить в Лондон забрать наши че­
моданы, дать телеграммы в Америку и снять деньги в бан­
ке, а миссис Уайтхед хотела съездить в Лондон чтобы уз­
нать могут ли они с дочерью как-то помочь бельгийцам. Я
очень хорошо помню эту поездку. Хотя поезд не был
переполнен многолюдье бросалось в глаза и все станции
даже сельские полустанки кишели людьми и не то чтобы
встревоженными просто их было слишком много. На
станции где мы пересаживались мы встретили леди Эстли,
приятельницу Миры Эджерли с которой мы познакоми­
лись в Париже. Как ваши дела, спросила она громким
радостным голосом, я еду в Лондон прощаться с сыном.
Он уезжает, вежливо спросили мы. Да да, ответила она,
он же в гвардии и вечером он уезжает во Францию.
В Лондоне все было сложно. У Гертруды Стайн был
аккредитив во французском банке а у меня к счастью на
очень небольшую сумму в калифорнийском. Я говорю к
счастью на небольшую потому что банки большие суммы
не выдавали но мой аккредитив был на такую маленькую
сумму и настолько уже почти выбранную что мне безо
всяких колебаний выдали весь остаток.
Гертруда Стайн телеграфировала двоюродному брату
в Балтимор чтобы он прислал ей денег, мы забрали наши
чемоданы, встретились с Эвелиной Уайтхед в поезде и
вместе с нею уехали обратно в Локридж. Мы облегченно
вздохнули когда вернулись. Мы оценили ее любезность
потому что жить в гостинице в Лондоне в такое время
было бы совершенно ужасно.
Потом дни шли один за другим и трудно вспомнить
что же происходило. Норт Уайтхед был в отъезде и мис­
сис Уайтхед страшно волновалась что он очертя голову
запишется в добровольцы. Она должна была с ним уви­
деться. Ему телеграфировали чтобы он немедленно при­
езжал. Он приехал. Она оказалась совершенно права. Он
сразу же пошел в ближайший призывной пункт записы­
ваться добровольцем но к счастью перед ним стояла та­
кая большая очередь что он не успел пройти и пункт
закрылся. Она сразу же поехала в Лондон чтобы встре­
титься с Китченером. Брат доктора Уайтхеда был еписко­
пом в Индии и в молодости был очень близко знаком с
Китченером. Миссис Уайтхед заручилась его рекоменда­
цией и Норту присвоили офицерский чин. Она вернулась
домой успокоенная. Норт отправлялся на фронт через три
дня но за это время он должен был научиться водить
машину. Три дня прошли очень быстро и Норт уехал. Он
уехал прямо во Францию и почти безо всякой амуниции.
А потом наступило время ожидания.
Эвелина Уайтхед была очень занята потому что орга­
низовывала работу для фронта и всем помогала а я по
возможности помогала ей. Гертруда Стайн и доктор
Уайтхед без конца гуляли по окрестностям. Они гово­
рили о философии и истории, и именно тогда Гертруда
Стайн поняла до какой степени это доктору Уайтхеду а не
Расселу принадлежат все идеи их великой книги. Добрей­
ший и просто самый щедрый из людей, доктор Уайтхед
никогда ни на что не претендовал и бесконечно восхищал­
ся всяким блестящим человеком а Рассел несомненно
был блестящим человеком.
Гертруда Стайн возвращалась и рассказывала мне об
этих прогулках и о том что край с далеко видными до

сих пор зелеными тропами древних британцев и трой­
ными радугами этого странного лета все такой же как во
времена Чосера. Они, доктор Уайтхед и Гертруда Стайн,
вели долгие разговоры с лесничими кротоловом. Кротолов сказал, сэр, но ведь из всех войн которые вела
Англия она выходила только победительницей. Доктор
Уайтхед оглянулся на Гертруду Стайн с мягкой улыбкой.
По-моему мы можем так говорить, сказал он. Когда
лесничему показалось что доктор Уайтхед пал духом, он
сказал ему, доктор Уайтхед, но ведь Англия великая дер­
жава, не так ли. Надеюсь что да, я надеюсь что да,тихо
ответил он.
Немцы подходили все ближе и ближе к Парижу.
Однажды доктор Уайтхед спросил у Гертруды Стайн,
они как раз шли небольшим заросшим лесом и он ей
помогал, у вас с собой экземпляры ваших сочинений или
они все в Париже. Все в Париже, сказала она. Мне не

Портрет Гертруды Стайн. 1906 г.

хотелось спрашивать, сказал доктор Уайтхед, но я
беспокоюсь.
Немцы подходили все ближе и ближе к Парижу и в
последний день Гертруда Стайн не могла выйти из своей
комнаты, она сидела и скорбела. Она любила Париж, она
не думала ни о рукописях ни о картинах, она думала
только о Париже и она была безутешна. Я поднялась к ней
в комнату, все хорошо, крикнула я, Париж спасен, нем­
цы отступают. Она отвернулась и сказала, только не надо
так со мной говорить. Но это правда, сказала я, это
правда. А потом мы плакали вместе.
Первое описание битвы на Марне из полученных кем
бы то ни было среди наших знакомых в Англии пришло в
письме Гертруде Стайн от Милдред Олдрич. Это было
в сущности первое письмо ее книги На взморье у Марны,
Мы были ужасно рады его получить и узнать что Милд­
ред ничего не грозит и как все это было. Оно ходило по
рукам и его прочли все в округе.
Потом когда мы вернулись в Париж мы услышали два
других описания битвы на Марне. Моя давняя школь­
ная подруга по Калифорнии Нелли Джэкот жила в Булонь-на-Сене и я очень о ней беспокоилась. Я ей теле­
графировала и она телеграфировала мне в ответ в своем
духе, Nullement en danger ne f inquiété pas, опасности нет,
не беспокойся. Это Нелли когда-то называла Пикассо
красавцем-сапожником и говорила о Фернанде, она ни­
чего себе но я не понимаю что ты так ради нее себя
утруждаешь. И это Нелли вогнала Матисса в краску
устроив ему перекрестный допрос о разных способах
восприятия мадам Матисс, какой она видится ему как
жена и какой она видится ему когда он пишет с нее
картину и как он переключается с одного на другое. И это

17

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

Нелли рассказала историю которую любила вспоминать
Гертруда Стайн, о том как молодой человек ей однажды
сказал, я люблю вас Нелли, вас ведь Нелли зовут, не так
ли. И это Нелли, когда мы вернулись из Англии и сказа­
ли что все были очень любезны, сказала, знаю я эту
любезность.
Нелли описала нам битву на Марне. Знаете, сказала
она, раз в неделю я всегда езжу в город за покупками и
всегда беру с собой служанку. Туда мы едем на трамвае
потому что в Булонь такси трудно взять а обратно едем
на такси. Ну мы приехали как обычно и ничего не заметили
а потом уже сделав покупки и выпив чаю встали на углу
ловить такси. Мы остановили несколько машин и услы­
шав куда нам надо они ехали дальше. Я знаю что иногда
таксисты не любят ездить в Булонь, поэтому я сказала
Мари, скажите что если они поедут мы дадим хорошие
чаевые. Ну и она остановила еще одно такси с пожилым

Слава Гертруде Стайн. 1909 г.

водителем и я ему сказала, я вам дам очень хорошие чаевые
если вы отвезете нас в Булонь. О, ответил он приложив
палец к носу, к моему великому сожалению, мадам, это
невозможно, ни одно такси сегодня не может выезжать за
пределы города. Почему, спросила я. Он в ответ подмиг­
нул и уехал. Нам пришлось ехать обратно в Булонь на
трамвае. Конечно, потом, когда мы узнали о Гальени
и такси мы поняли, сказала Нелли и прибавила, что это и
была битва на Марне.
Еще одно описание битвы на Марне мы услышали от
Элфи Моурера когда мы только-только вернулись в Па­
риж. Я сидел, сказал Элфи, в кафе и Париж был бледный,
вы знаете какой, сказал Элфи, он был как бледный
абсент. Ну я сидел и потом я увидел как много лошадей
везут много больших платформ и они медленно ехали
мимо и там еще сидели солдаты а на ящиках было
написано Banque de France
.
*
Это вот так просто, сказал
Элфи, увозили золото перед битвой на Марне.
За эти тягостные дни ожидания в Англии конечно
многое произошло. У Уайтхедов все время толпилось
очень много народу и конечно у них постоянно что-ни­
будь обсуждали. Сначала был Литтон Стрэтчи. Он жил в
маленьком домике неподалеку от Локриджа.
Однажды вечером он пришел к миссис Уайтхед. Это
был худой желтолицый человек с шелковистой бородой
и слабым высоким голосом. Мы познакомились с ним
годом раньше когда нас пригласили на встречу с Джорд­
жем Муром к мисс Этель Сэндс. Гертруда Стайн и
Джордж Мур, который был похож на очень благополуч­
ного младенца с коробки Мэллонз Фуд, не заинтересо­
вали друг друга. Литтон Стрэтчи и я говорили о Пикассо
и русском балете.
♦Французский банк (фр.).

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

18

В тот вечер он пришел и они с миссис Уайтхед об­
суждали возможности спасения сестры Литтона Стрэтчи
которая без вести пропала в Германии. Она предложила
ему обратиться к одному человеку который мог ему по­
мочь. Но, слабым голосом сказал Литтон Стрэтчи, я же с
ним не знаком. Да, сказала миссис Уайтхед, но вы можете
ему написать и попросить о встрече. Не могу, слабым
голосом ответил Литтон Стрэтчи, раз я с ним не знаком.
Еще на той неделе был Бертран Рассел. Он приехал в
Локридж в тот самый день когда Норт Уайтхед ушел на
фронт. Он был пацифист и спорщик и хотя они с
Уайтхедами были очень старыми друзьями доктор Уайт­
хед и миссис Уайтхед не считали для себя возможным
слушать о его убеждениях именно в этот день. Он при­
шел, и чтобы все отвлеклись от животрепещущего вопро­
са войны и мира, Гертруда Стайн затронула тему образо­
вания. Рассел увлекся и объяснил в чем заключаются все
недостатки американской системы об­
разования, особенно в пренебрежении
греческим. Гертруда Стайн возразила что
конечно Англии потому что это остров
нужна Греция которая была или может
быть была островом. В любом случае
греческая культура в сущности была ост­
ровной, тогда как Америке в сущности
нужна культура континента а это не­
избежно римская культура. От таких до­
водов господин Рассел засуетился, он стал
очень красноречив. Тогда Гертруда Стайн
сделалась очень серьезной и произнес­
ла длинную речь о том что для англичан
греческий представляет ценность не
только потому что это остров, а для аме­
риканцев греческая культура не пред­
ставляет ценности так как психология
американцев отлична от психологии ан­
гличан. Она очень красноречиво гово­
рила об отвлеченности и абстрактно­
сти американского характера приводя в
пример автомобили вперемешку с Эмер­
соном, и все это действительно под­
тверждало что им не нужен греческий, а
Рассел суетился все больше и больше и
всем было чем заняться пока все не легли
спать.
Тогда постоянно что-нибудь обсуж­
дали. Епископ, брат доктора Уайтаеда
с семейством пришли на обед. Они все
непрерывно говорили о том как Англия
вступила в войну чтобы спасти Бельгию.
Наконец мои нервы не выдержали и
я выпалила, почему вы так говорите, почему вы не скаже­
те что сражаетесь за Англию, я не считаю постыдным
сражаться за свою страну.
Миссис Бишоп, жена епископа, в тот раз вела себя
очень странно. Она серьезным тоном сказала Гертруде
Стайн, мисс Стайн насколько я понимаю вы влиятельный
человек в Париже. Полагаю что было бы очень уместно
если бы такое нейтральное лицо как вы обратилось к
французскому правительству с предложением отдать нам
Пондишери. Нам оно очень бы пригодилось. Гертруда
Стайн вежливо ответила что к ее величайшему сожале­
нию то влияние которое она имеет она имеет среди
художников и писателей но не среди политиков. Но это,
сказала миссис Бишоп, совершенно неважно. По-моему
вам нужно предложить французскому правительству от­
дать нам Пондишери. После обеда Гертруда Стайн впол­
голоса спросила меня, где это чертово Пондишери.
Гертруда Стайн всегда ужасно злилась когда англичане
говорили о немецкой организованности. Она всегда ут­
верждала что у немцев нет организованности, у них есть
методичность но не организованность. Неужели вы не по­
нимаете этой разницы, сердито говорила она, любые два
американца любые двадцать американцев любые мил­
лионы американцев могут организоваться и что-то сде­
лать а немцы не могут организоваться и что-то сделать,
они могут сформулировать метод и подчиниться этому
методу но это же не организованность. Немцы, утверж­
дала она, несовременны, это отсталый народ который
сделал методом то что мы понимаем под организованостью, разве вы не видите. Значит они не могут победить
в этой войне потому что они несовременны.
Еще нас безумно раздражали заявления англичан
о том что американские немцы настроят Америку против
союзников. Не выдумывайте глупостей, говорила Гертру­


Геютуоа Стайн. ВОЙНА
помню было ли светло но наверное было потому что было
да Стайн всем и каждому, если вы не понимаете что сим­
светло когда мы плыли на пароме. Паром был переполнен.
патии Америки отданы в первую очередь Франции и
Было очень много бельгийских солдат и офицеров бежав­
Англии и никогда не могли бы быть отданы такой сред­
ших из Антверпена, у них у всех были усталые глаза. Тог­
невековой стране как Германия, значит вы не понима­
да мы впервые увидели эти усталые но настороженные
ете Америку. Мы республиканцы, с нажимом говорила
глаза солдат. В конце концов мы нашли место для миссис
она, полностью совершенно и до конца республика а
Уайтхед которой накануне нездоровилось и вскоре были
республика может быть во всем схожа с Францией и очень
уже во Франции. У миссис Уайтхед были такие всесиль­
во многом схожа с Англией но не может иметь ничего
ные документы что задержек нигде не было и скоро мы
общего с Германией какова бы там ни была форма прав­
уже сели в поезд а около десяти вечера были уже в Па­
ления. Как часто и тогда и потом я слышала как она
риже. Мы взяли такси и проехали по нетронутому и пре­
объясняет что американцы это республиканцы живущие
красному Парижу на рю де Флерюс. Мы снова были дома.
в республике которая настолько республика что ничем
Все кто казалось были так далеко пришли повидать­
иным она бы и быть не могла.
ся. Элфи Моурер рассказывал как он был в своей люби­
Тянулось долгое лето. Места были дивные и была див­
мой деревне на Марне, он всегда ловил рыбу на Марне,
ная погода и доктор Уайтхед и Гертруда Стайн без конца
и вот идет мобилизационный поезд и вот идут немцы и он
бродили по окрестностям и обо всем разговаривали.
очень перепугался и стал пытаться как-то уехать и в конце
Время от времени мы ездили в Лондон. Мы регулярно
заходили в приемную Кукса чтобы
узнать когда мы сможем вернуться
в Париж и нам постоянно отвеча­
ли пока нет. Гертруда Стайн встре­
тилась с Джоном Лейном. Он был
ужасно удручен. Он был страстный
патриот. Он сказал что сейчас он
конечно только и делает что изда­
ет мобилизационные предписания
но скоро очень скоро все будет
по-другому или может быть война
кончится.
Двоюродный брат Гертруды
Стайн и мой отец послали нам
деньги американским крейсером
Теннесси. Мы пошли их получать.
Нас обеих взвесили и измерили
рост а потом нам выдали деньги.
Откуда же, спрашивали мы друг
друга, двоюродный брат который
не видел вас десять лет и отец ко­
торый не видел меня шесть лет
могли знать наш рост и наш вес.
Это оставалось загадкой. Четыре
года спустя двоюродный брат Гер­
труды Стайн приехал в Париж и
первое о чем она его спросила это,
Джулиан, как ты узнал мой рост и
вес когда посылал мне деньги с
Теннесси. А я знал, спросил он. Ну,
сказала она, во всяком случае у
них было записано что ты зна­
ешь. Я конечно не помню, сказал
он, но если бы я занимался этим
сейчас то я бы естественно запро­
сил в Вашингтоне копии ваших
Пнкассо в мундире Брака. 1909;
Пикассо в мастерской. 1914.
паспортов и вероятно то же самое
сделал тогда. И таким образом тайна раскрылась.
концов после невероятных усилий ему это удалось и он
вернулся в Париж. Когда он уходил Гертруда Стайн про­
Чтобы вернуться в Париж нам пришлось получить
временные паспорта в американском посольстве. Доку­
водила его до дверей и пришла улыбаясь. Миссис Уайтхед
с некоторым смущением сказала, Гертруда, вы всегда так
ментов у нас не было, тогда ни у кого не было документов.
У Гертруды Стайн вообще-то был как это называли в
тепло отзывались об Элфи Моурере но как вам может
Париже papier de matriculation
*
в котором было указано
нравиться человек который проявляет не только эгоизм
что она американка и живет во Франции.
но и трусость да еще в такое время. Он думал только о
собственном спасении а он же в конце концов лицо ней­
В посольстве толпилось очень много граждан не очень
тральное. Гертруда Стайн расхохоталась. Глупая вы жен­
американского вида в ожидании своей очереди. Наконец
щина, сказала она, неужели вы не поняли, конечно Эл­
нас принял очень усталый с виду молодой американец.
фи был с девушкой и он до смерти перепугался что она
Гертруда Стайн что-то сказала о количестве ожидавших
попадет в руки к немцам.
граждан не очень американского вида. Молодой амери­
Как раз тогда в Париже было не очень много народу
канец вздохнул. С ними проще, сказал он, потому что у
и нам это нравилось и мы бродили по Парижу и нам было
них есть документы, только у урожденного американца
так хорошо, удивительно хорошо. Вскоре миссис Уайт­
нет документов. Ну а что же вы с ними делаете, спроси­
хед нашла способ передать сыну шинель и уехала обрат­
ла Гертруда Стайн. Мы делаем предположения, ответил
но в Англию а мы стали готовиться к зиме.
он, и надеюсь что правильные. А теперь, сказал он, при­
Гертруда Стайн отослала свои рукописи на хранение
сягните пожалуйста. О Господи, сказал он, я так часто
друзьям в Нью-Йорк. Мы надеялись что опасность мино­
произношу присягу что я ее забыл.
вала но все-таки казалось что благоразумнее это сделать
К пятнадцатому октября Кукс сказал что можно вер­
и впереди еще были цеппелины. В Лондоне перед нашим
нуться в Париж. Миссис Уайтхед собиралась поехать с
отъездом ночью устраивалось полное затемнение. В Па­
нами. Норт, ее сын, отправился на фронт без шинели, она
риже как обычно улицы освещались до января.
раздобыла шинель и боялась что он получит ее очень
Как это получилось я совершенно не помню но какнескоро если ее послать обычным путем. Она договори­
то через Карла Ван Ветхена и ^акое-то отношение к это­
лась что съездит в Париж и или сама передаст ему шинель
му имели Нортоны, но во всяком случае пришло письмо
или найдет какого-нибудь человека, который отвезет ее
от Дональда Эванса с предложением издать три вещи не­
прямо сыну. Она получила документы из Министерства
большой книгой и не подумает ли Гертруда Стайн над за­
обороны и от Китченера и мы отправились в путь.
главием. Две из этих трех вещей были написаны во время
Я почти не помню наш отъезд из Лондона, я даже не
нашей первой поездки в Испанию а Еда, комнаты и так
далее сразу по возвращении. С них, как говорила Гертру*Вид на жительство (фр.).

19

| ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

да Стайн, началось смешение внутреннего с внешним.
Прежде ее увлекало серьезное и внутреннее, в этих этю­
дах она стала описывать внутреннее каким оно видится
извне. Она ужасно обрадовалась что будут издавать эти
три вещи и она сразу же согласилась и придумала заглавие
Нежные пуговицы. Дональд Эванс назвал свою фирму Клер
Мари ион прислал договор который ничем не отличался
от любого другого договора. Мы были совершенно увере­
ны что есть какая-то Клер Мари но ее очевидно не было.
Издание вышло тиражом не помню в семьсот пятьдесят
или в тысячу экземпляров но так или иначе получилась
совершенно очаровательная небольшая книжечка и Гер­
труде Стайн это было безумно приятно, а книга, как всем
известно, оказала огромное влияние на всех молодых пи­
сателей и побудила фельетонистов-газетчиков всей стра­
ны начать долгую кампанию осмеяния. Должна сказать
что когда фельетонисты действительно пишут смешно, а
они довольно часто именно так и пишут,
Гертруда Стайн усмехается и читает мне
вслух.
Между тем продолжалась мрачная зи­
ма четырнадцато го-пятнадцатого года.
Однажды вечером, думаю что наверное
был конец января, я лета спать по свое­
му тогдашнему и теперепшому обыкно­
вению очень рано а Гертруда Стайн по
своему обыкновению работала внизу в
мастерской. Вдруг я услышала что она
тихо меня зовет. Что такое, спросила я.
Ничего, ответила она, но может быть вы
наденете что-нибудь теплое и спуститесь
вниз, так мне кажется наверное будет
лучше. Что такое, спросила я, револю­
ция. Все консьержи и жены консьержей
вседа говорили о революции. Французы
так привыкли к революциям, революций
у них было так много что чуть что пер­
вым делом они думают и говорят, рево­
люция. Гертруда Стайн однажды доволь­
но раздраженно ответила каким-то мо­
лодым солдатам когда те что-то сказали
про революцию, глупые, у вас была одна
превосходная революция и несколько
революций похуже; умному народу помоему глупо все время желать повторе­
ния. Они очень смутились и сказали,
bien sur, mademoiselle, иными словами,
конечно вы правы.
Ну и я когда она меня разбудила то­
же спросила, что, революция и пришли
солдаты. Нет, ответила она, не совсем. А
что такое, раздраженно спросила я. Не
знаю, сказала она, но только была трево­
Женщина с мандолиной. 1914.
га. Все-таки лучше спуститесь. Я стала
включать свет. Нет, сказала она, лучше не надо. Дайте руку
и я помогу вам спуститься и можете спать внизу на ку­
шетке. Я спустилась. Было очень темно. Я села на ку­
шетку а потом я сказала, совершенно не понимаю что
со мной но у меня дрожат колени. Гертруда Стайн рас­
смеялась, подождите минуту, я вам принесу одеяло, ска­
зала она. Не уходите, сказала я. Она все-таки нашла чем
меня укрыть а потом раздался громкий залп а потом еще
несколько. Послышался негромкий шум а потом завыла
сирена на улице и тогда мы поняли что тревога кончи­
лась. Мы зажгли свет и легли спать.
Должна сказать что я бы не поверила что колени как
пишут в стихах и прозе могут правда колотиться если бы
этого не случилось со мной. Когда была следующая воз­
душная тревога а она была вскоре после первой, у нас
ужинали Ева и Пикассо. Тогда мы уже поняли что двух­
этажное здание ателье защищает не больше чем малень­
кий флигель под крышей которого мы спали и консьерж­
ка предложила нам пойти в ее комнату где по крайней
мере над нами будет еще шесть этажей. Еве тогда нездо­
ровилось и она боялась и мы все пошли в коМнату кон­
сьержки. Пошла даже Жанна Пуль прислуга-бретонка
которая сменила Элен. Жанне бысто надоело соблюдать
предосторожности и несмотря на все увещевания она
вернулась в кухню, против всех правил зажгла свет и ста­
ла мыть посуду. Нам тоже быстро надоело в закутке
консьержки и мы вернулись в ателье. Мы поставили свечу
под стол чтобы свет был не такой яркий, мы с Евой
пытались спать а Пикассо и Гертруда Стайн проговорили
до двух ночи пока не раздался отбой тревоги и они не
пошли домой.
ВСЕМИРНОЕ |

слово

20

Пикассо и Ева в то время жили на рю Шелшер в
довольно роскошной однокомнатной квартире с окнами
на кладбище. Жизнь от этого не делалась веселей. Разно­
образие вносили только письма от Гийома который
пытался стать артиллеристом и постоянно сваливался с
лошади. Близко дружили они в то время только еще с
одним русским которого они прозвали г.Апостроф и его
сестрой-баронессой. Они скупили всего Руссо который
был в ателье Руссо когда он умер. Они жили на бульваре
Распай, над деревом Виктора Гюго и они были небезын­
тересны. С их помощью Пикассо выучил русские буквы
и стал иногда изображать их на своих картинах.
Той зимой было мало веселого. Появлялись и исчезали
старые и новые знакомые. Приехала Эллен Ламотт, она
вела себя очень героически но боялась выстрелов. Она хо­
тела поехать в Сербию и Эмили Чадбурн хотела отпра­
виться с ней но они не поехали.
Гертруда Стайн написала об этом событии небольшую
новеллу. Эллен Ламотт собирала военные сувениры для
своего родственника Дюпона де Немура. Истории откуда
они взялись были забавные. Тогда все приносили сувени­
ры, стальные наконечники которые пробивали лошади­
ные головы, обломки снарядов, чернильницы .сделанные
из обломков снарядов, каски, кто-то даже предложил нам
обломок цеппелина или аэроплана, чего именно я не
помню,но мы отказались. Это была странная зима и
происходило все и ничего. Как раз тогда, если я правиль­
но помню, кто-то, по-моему Аполлинер в увольнении,
устроил концерт и чтение стихов Блэза Сандрара. Это
тогда я впервые услышала имя и впервые услышала музы­
ку Эрика Сати. Помню что все это происходило в чьейто мастерской и собиралось очень много народу. И тог­
да же началась дружба между Гертрудой Стайн и Хуа­
ном Грисом. Он жил на рю де Равиньян в той самой ма­
стерской где заперли Сальмона когда он изжевал мое
желтое фантази.
Мы там бывали довольно часто. Дела у Хуана шли
плохо, картины не покупали а французские художники
не бедствовали потому что они были на фронте а их
жены или любовницы если они сколько-то лет прожи­
ли вместе получали пособия. Был один неудачный слу­
чай, Эрбен, симпатичный маленький человечек но такой
коротышка что его не взяли в армию. Он жалобно гово­
рил что ранец который ему полагалось носить весил
столько же сколько он сам, но это было ему не под силу,
он не мог. Его вернули домой признав негодным к служ­
бе и он приехал полумертвый от истощения. Не знаю кто
нам о нем рассказал, он был одним из первых простых
честных к^истов. К счастью Гертруде Стайн удалось
заинтересовать Роджера Фрая. Роджер Фрай вывез его
самого и его живопись в Англию где у него появилось и
думаю что еще осталось громкое имя.
С Хуаном Грисом было сложнее. Хуан в то время был
личностью издерганной и не вызывающей к себе особых
симпатий. Он был очень подавленным и очень несдер­
жанным и неизменно проницательным и умным. В то вре­
мя он писал почти только черным и белым и очень мрач­
ные картины. Канвейлера который его опекал выслали
в Швейцарию, сестра Хуана в Испании лишь немногим
могла ему помочь. Он был в безвыходном положении.
Как раз в это время тот самый коллекционер кото­
рый позднее будучи экспертом на распродаже картин
Канвецлера говорил что собирается убить кубизм, решил
спасти кубизм и заключил контракты со всеми кубистами
которые были свободны для творчества. Среди них был и
Хуан Грис и пока что он был спасен.
Вернувшись в Париж мы сразу же поехали навестить
Милдред Олдрич. Она жила в зоне военных действий и мы
подумали что для поездки к ней нам понадобится специ­
альный пропуск. Мы пошли в полицейский участок на­
шего квартала и спросили что мы должны делать. Поли­
цейский спросил а какие у вас есть документы. У нас
американские паспорта, французский вид на жительст­
во, ответила Гертруда Стайн доставая ворох бумаг из кар­
мана. Он посмотрел на все это и спросил про еще одну
желтую бумажку, это что. Это, сказала Гертруда Стайн,
банковская квитанция потому что я только что положи­
ла на счет деньги. Я думаю, серьезно сказал он, ее тоже
стоит взять с собой. Я думаю, прибавил он, раз у вас есть
все эти документы все будет в порядке.
На самом деле нам вообще не пришлось предъявлять
никаких документов. Мы провели у Милдред несколько
дней.
Той зимой она держалась гораздо бодрее чем все
остальные наши знакомые. Она пережила битву на Мар-


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

Гертруде Стайн. ВОЙНА
Куком писали друг другу самые мрачные письма о том
не, в лесу с возвышенности она видела уланов, она смот­
как неприятен внезапно встреченный рассвет. Рассвет,
рела как под ее домом идет сражение и она стала частью
утверждали они, хорош тогда когда к нему медленно
пейзажа. Мы ее дразнили и говорили что она становится
приближаешься со стороны предшествующей ночи, но
похожей на французскую крестьянку и она, уроженка и
когда резко с ним сталкиваешься утром то он ужасен.
жительница Новой Англии, была как это ни смешно,
Именно Уильям Кук научил потом Гертруду Стайн водить
действительно на нее похожа. Все1да поражало что вну­
машину обучая ее на старом такси времен битвы на
три ее маленький французский крестьянский домишко
Марне. От безденежья Кук стал водителем такси в Пари­
обставленный французской мебелью, покрашенный фран­
же, это было в шестнадцатом году а Гертруде Стайн
цузской краской, с французской прислугой и даже с
нужно было водить машину по работе в Американском
французским пуделем, выглядел внутри совершенно поФонде помощи французским раненым. Так что темными
американски. Мы навещали ее несколько раз той зимой.
ночами выехав за линию укреплений Уильям Кук учил
Наконец наступила весна и мы собрались куда-нибудь
Гертруду Стайн водить машину и они оба важно вос­
ненадолго уехать. Наш друг Уильям Кук поработав мед­
седали на водительском месте старенького предвоенного
братом в американском госпитале для французских ране­
двухцилиндрового такси Рено. Это Уильям Кук вдохно­
ных опять поехал на Пальма де Майорка. Куку который
вил Гертруду Стайн на ее единственный киносценарий
всегда зарабатывал живописью приходилось туго и он
который она написала по-английски. Я только что опуб­
удалился на Пальму где в то время испанские деньги шли
по очень низкому курсу и можно было прекра­
сно жить на несколько франков в день.
Мы решили тоже поехать на Пальму и нена­
долго забыть о войне. У нас были только времен­
ные паспорта которые нам выдали в Лондоне и
мы пошли в посольство получать постоянные с
которыми можно было ехать в Испанию. Снача­
ла с нами беседовал добрый пожилой господин
который явно не состоял на дипломатической
службе. Нельзя, сказал он, зачем, сказал он, вот
я, я живу в Париже сорок лет и в роду у меня
много поколений американцев а паспорта нет.
Нет, сказал он, можно или получить паспорт
чтобы поехать в Америку или жить во Франции
без паспорта. Гертруда Стайн настояла чтобы
нас принял кто-нибудь из секретарей посольст­
ва. Нас принял румяный и рыжий. Он сказал нам
в точности то же самое. Гертруда Стайн спокой­
но его выслушала. Затем она сказала, а вот та­
кой-то, он точно в таком же положении что и я,
урожденный американец, прожил столько же
лет в Европе, писатель и не собирается в бли­
жайшее время возвращаться в Америку, и он
только что получил постоянный паспорт в ва­
шем отделе. Я думаю, сказал молодой человек,
разрумянившсь еще больше, здесь вероятно про­
изошла какая-то ошибка. Это, ответила Гертру­
да Стайн, можно очень легко проверить посмо­
трев его дело в ваших документах. Он исчез
а потом появился и сказал, вы совершенно
правы но видете ли это был совершенно особый
случай. Не существует, сурово сказала Гертру­
да Стайн, привилегии предоставляемой одному
американскому гражданину которая при сход­
ных обстоятельствах не распространялась бы
на другого американского гражданина. Он сно­
Гийом Аполлинер. 1914.
Гийом Аполлинер. 1916.
ва исчез и вернулся обратно и сказал, да да, а те­
ликовала его в сборнике Оперы и пьесы в простом издании.
перь позвольте я вам задам необходимые вопросы. Затем
На второй и последний сценарий, тоже в Операх и пьесах,
он объяснил что у них было распоряжение выдавать как
можно меньше паспортов но если человек действительно
написанный много лет спустя и по-французски, ее вдох­
хочет поехать, в чем же дело конечно можно. Паспорта мы
новил ее белый пудель по имени Б аскет.
получили в рекордно короткое время.
Но вернемся к Пальма де Майорка. Мы там были два
И мы поехали на Пальму думая что едем только на двегода назад и нам понравилось, и теперь нам понрави­
три недели а провели там всю зиму. Сначала мы поеха­
лось. Сейчас там нравится многим американцам но тогда
ли в Барселону. Было очень странно видеть столько муж­
мы с Куком были единственными американцами на остро­
чин на улицах. Я не думала что на свете осталось так мно­
ве. Там было немного англичан, семьи три. Была некая
го мужчин. Глаза так привыкли к улицам без мужчин, а те
миссис Пенфорд с мужем, пожилая дама с острым языком,
немногие мужчины которых можно было увидеть были в
принадлежавшая к роду одного из капитанов Нельсона.
Это она сказала юному Марку Гилберту, шестнадцатилет­
форме и поэтому были не мужчины а солдаты, что при виде
толп мужчин гулявших по Рамбл ас охватывало изумление.
нему английскому мальчику с пацифистскими настрое­
Я рано ложилась и рано вставала а Гертруда Стайн поздно
ниями который на чаепитии у нее в доме отказался от
ложилась и поздно вставала так что мы отчасти пересе­
торта, Марк, вы или такой большой чтобы сражаться за
свою страну, или такой маленький чтобы есть торт. Марк
кались но не было такого момента когда взад и вперед по
Рамблас не ходили бы толпы мужчин.
съел торт.
Мы снова приехали на Пальму и Кук нас встретил и
Там было несколько французских семейств, фран­
все нам устроил. На Уильяма Кука всегда можно было
цузский консул с очаровательной женой-итальянкой,
вскоре мы с ней очень подружились. Это его очень по­
положиться. Тогда Уильям Кук был бедный но потом ког­
забавила история которую мы ему рассказали о Марок­
да он получил наследство и разбогател а у Милдред Олд­
ко. Он состоял при французском представительстве в
рич дела пошли очень плохо и Гертруда Стайн больше не
Танжере когда французское правительство побуждало
могла ей помогать, он дал незаполненный банковский чек
Мулея Хафида тогдашнего султана Марокко отречься от
и сказал, возьмите сколько надо для Милдред, знаете, моя
престола. Тогда мы приехали в Танжер на десять дней, это
мать с удовольствием читала ее книги.
было во время той самой первой поездки в Испанию когда
Уильям Кук часто исчезал и о нем ничего не было
произошло так много важного для Гертруды Стайн.
известно а в тот момент когда он зачем-то был нужен он
У нас появился гид Мохаммед а у Мохаммеда возник­
был тут как тут. Позднее он воевал в американской армии
ло расположение к нам. Он стал скорее приятным спут­
а мы с Гертрудой Стайн в это же время работали в Аме­
ником чем гидом и мы совершали долгие совместные про­
риканском фонде помощи французским раненым и мне
гулки и он водил нас пить чай к своим родственникам в
часто приходилось очень рано ее будить. Тогда они с
4-22215

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

удивительно чистые арабские среднебуржуазные дома.
Нам все это очень нравилось. Еще он нам рассказывал о
политике. Он воспитывался во дворце Мулея Хафида и
был в курсе всех дворцовых интриг. Он сказал нам сколько
денег возьмет Мулей Хафид за свое отречение и когда он
будет готов отречься. Нам нравились эти рассказы как нам
нравилось и то что все рассказы Мохаммеда неизменно
кончались словами, а когда вы снова приедете будут
трамваи и не надо будет ходить пешком и как будет хо­
рошо. Потом в Испании мы прочли в газетах что все про­
изошло в точности так как говорил Мохаммед и мы уже не
следили за тем что было дальше. Как-то раз когда зашла
речь о нашей единственной поездке в Марокко мы расска­
зали месье Маршану эту историю. Он сказал, да это и есть
дипломатия, вы двое вероятно были единственные не-арабы на свете которые знали то что так отчаянно хотело уз­
нать французское правительство ивы узнали об этом со­
вершенно случайно и для вас это не имело никакого значения.
Жить на Паль­
ме было приятно
так что мы реши­
ли этим летом
больше не путе­
шествовать а спо­
койно пожить на
Пальме. Мы выз­
вали нашу фран­
цузскую прислу­
гу Жанну Пуль и
с помощью поч­
тальона нашли не­
большой дом на
калле де Дос де
Майо ин Террено,
на самой окраине
Пальмы, и там и
поселились. Мы
были очень дово­
льны. Мы прове­
ли там не только
лето а задержа­
лись до следую­
щей весны.
Уже некоторое
время мы были за­
писаны в библио­
теку Мюди в Лон­
доне и куда бы мы
Русскнн балет. Танцовпщцы. 1919.
ни ездили к нам в
любое место приходили книги библиотеки Мюди. Это
тогда Гертруда Стайн прочитала мне вслух все письма
королевы Виктории а сама заинтересовалась письмами
и дневниками миссионеров. В библиотеке Мюди их было
очень много и она прочла все.
У нас была собака, майоркская гончая, из тех слегка
полоумных гончих которые танцуют при луне, пятнистая,
а не одноцветная как испанские гончие на континенте. Мы
звали эту собаку Полиб потому что нам нравились статьи
в Фигаро подписанные именем Полиб. По словам месье
Маршана, Полиб был похож на араба, bon accueil à tout le
monde et fidèle à personne.
*
У него была неискоренимая
страсть пожирать отбросы и остановить его было невоз­
можно. Мы надели на него намордник думая искоренить
ее таким образом но это так возмутило русскую прислугу
английского консула что намордник пришлось снять. За­
тем он повадился дразнить овец. Из-за Полиба мы даже
начали ссориться с Куком. У Кука был фокстерьер по
имени Мари-Роз и мы были уверены что Мари-Роз вводила
Полиба во грех а потом добродетельно устранялась и по­
лучалось что во всем виноват он. Кук был уверен что мы не
умеем воспитывать Полиба. У Полиба была одна привле­
кательная черта. Он садился в кресло и осторожно нюхал
большой букет роз который я всегда ставила в напольную
вазу посередине комнаты. Он никогда не пытался их есть,
а просто осторожно нюхал. Покинув Пальму мы оставили
Полиба на попечении хранителей старой крепости Бельвер. Когда мы увидели его неделю спустя он не желал знать
ни нас ни своего имени. Полиб есть во многих пьесах
которые тогда писала Гертруда Стайн.
К войне на острове в то время относились очень
двойственно. Больше всего их поражало то во сколько
она обходится. Они могли часами обсуждать во сколько
♦Со всеми приветлив, но никому не верен (фр.).
ВСЕМИРНОЕ

слово

обходится год, месяц, неделя, день, час и даже минута
войны. Летним вечером обычно до нас доносились пять
милионов песет, миллион песет, два миллиона песет, спо­
койной ночи, спокойной ночи, и мы понимали что они
поглощены бесконечными вычислениями стоимости вой­
ны. Поскольку большинство мужчин даже и в лучшей
части среднего сословия с трудом умели читать, писать и
считать а женщины были вовсе неграмотны, можно себе
представить какой увлекательной и бесконечной темой
была для них стоимость войны.
У одного из наших соседей была немецкая гувернант­
ка и всякий раз когда немцы побеждали она вывешивала
германский флаг. Мы по мере возможности отвечали тем
же, но увы, как раз в то время союзники побеждали не
так часто. Низшие сословия решительно поддерживали
союзников. Официант в гостинице все время с нетерпе­
нием ожидал когда же в войну на стороне союзников
вступит Испания. Он был убежден что испанская армия
станет для них неоценимым подкреплением потому что
она может маршировать дольше при меньшем довольст­
вии чем любая другая армия в мире. Горничная в гости­
нице очень интересовалась моим вязанием для солдат.
Она сказала, конечно мадам вяжет очень медленно, благо­
родные все так вяжут. Но если, спросила я с надеждой,
я буду вязать много лет разве я не научусь вязать быстро,
не так быстро как вы но быстро. Нет, твердо ответила
она, благородные вяжут медленно. На самом деле я на­
училась вязать очень быстро и даже могла одновременно
читать и быстро вязать.
Мы вели приятную жизнь, мы много гуляли и необы­
чайно вкусно ели, и нас очень забавляла наша служанкабретонка.
Она была патриотка и всегда носила вокруг шляпы
трехцветную ленту. Однажды она пришла домой очень
взволнованная. Она только что виделась с другой фран­
цузской служанкой и сказала, представляете, Мари толь­
ко что узнала что ее брат утонул и ему устроили граждан­
скую панихиду. Как это получилось, спросила я тоже
очень взволнованно. Очень просто, сказала Жанна, его
еще не призвали в армию. Иметь брата которому во вре­
мя войны устроили гражданскую панихиду было очень
почетно. Во всяком случае такое редко случалось. Жанна
удоволетворялась испанскими газетами, она их легко чи­
тала, как она говорила, все важные слова были пофранцузски.
Жанна рассказывала бесконечные истории из жизни
французской деревни и Гертруда Стайн могла долго их
слушать а потом уже не могла.
Жить на Майорке было приятно пока не началось
наступление на Верден. Тогда всем нам стало очень пло­
хо. Мы попытались утешить друг друга но это было не
просто. Один француз, гравер разбитый параличом и не­
смотря на паралич каждые несколько месяцев добивав­
шийся у французского консула чтобы его взяли в армию,
говорил что не надо переживать если возьмут Верден, это
не ворота во Францию, это будет только моральная по­
беда немцев. Но мы все были безнадежно несчастны.
Прежде я чувствовала себя так уверенно а теперь у меня
было ужасное ощущение что война стала неуправляемой.
В порту Пальмы стояло немецкое судно Фангтурм
которое до и наверное после войны торговало булавками
и иголками во всех средиземноморских портах, потому
что это был очень большой пароход. Война застала его в
Пальме и он так и не смог уйти. Большинство офицеров
и матросов убыли в Барселону а огромный корабль ос­
тался в гавани. Он казался очень заброшенным и ржавым
и стоял прямо у нас под окнами. Когда началось наступ­
ление на Верден Фангтурм вдруг стали красить. Вообра­
зите наши чувства. Нам всем и так было очень плохо а тут
наступило отчаяние. Мы рассказали французскому кон­
сулу а он сказал нам и это было ужасно.
День ото дня новости становились все хуже и хуже и
Фангтурм уже полностью выкрасили с одной стороны а
потом перестали красить. Они узнали раньше нас. Верден
уже не возьмут. Верден вне опасности. Немцы оставили
надежду его взять.
Когда все было позади никому больше не хотелось
оставаться на Майорке, нам всем хотелось домой. Это в
то время Кук и Гертруда Стайн проводили все свободное
время за разговорами об автомобилях. Ни он ни она ни­
когда не водили машину но им уж очень хотелось. Кук
также задавался вопросом как зарабатывать на жизнь
когда вернется в Париж. Он думал сделаться кучером у
Феликса Потена, лошадей, говорил он, в конце концов он
любит больше чем автомобили. Как бы там ни было он


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

Гертруаа Стайн. ВОЙНА
вернулся в Париж а когда вернулись мы, мы ехали более
долгим путем через Мадрид, он уже водил парижское
такси. Потом он стал испытателем машин на заводах Рено
и я помню как было интересно когда он рассказывал что
ветер надувает ему щеки когда он делает восемьдесят
километров в час. А потом он воевал в американской
армии.
Мы поехали домой через Мадрид. Там произошел лю­
бопытный случай. Мы пошли к американскому консулу
получать визы. Консул был большой обрюзгший человек
и у него был помощник филиппинец. Он посмотрел на
наши паспорта, измерил их, взвесил, посмотрел на них
вверх ногами и наконец сказал что по его мнению паспор­
та в порядке но вообще он не знает. Затем он спросил
филиппинца что думает он. Филиппинец склонен был
подтвердить что консул вообще не знает. Сделайте вот
что, заискивающе сказал он, раз вы едете во Францию и
живете в Париже пойдите к французскому консулу и если
французский консул скажет что паспорта в порядке, ну
что же, консул их подпишет. Консул глубокомысленно
кивнул.
Мы разозлились. То что французский а не американ­
ский консул должен был решать в порядке ли американ­
ские паспорта ставило нас в неловкое положение. Но
делать было нечего и мы отправились к французскому
консулу.
Когда подошла наша очередь человек который нас
принимал взял у нас паспорта, просмотрел их и спросил
Гертруду Стайн, когда вы в последний раз были в Испании.
Она задумалась, ей никогда ничего не вспомнить когда
ее спрашивают неожиданно, но ей кажется что это было
тогда-то и тогда-то. Он ответил нет и назвал другой год.
Она сказала очень может быть что он прав. Потом он стал
дальше сыпать датами ее различных поездок в Испанию и
в конце концов назвал ту поездку когда она еще училась
и когда она была в Испании с братом сразу после испан­
ской войны. Я стояла рядом и мне было довольно жутко
но Гертруда Стайн и помощник консула были казалось
полностью поглощены установлением дат. Наконец он
сказал, дело в том что я много лет работал в отделе ак­
кредитивов Лионского Кредитного банка в Мадриде а у
меня очень хорошая память и я вас помню, конечно я
прекрасно вас помню. Все мы были очень довольны. Он
подписал наши паспорта и сказал чтобы мы шли обрат­
но и предложили нашему консулу сделать то же самое.
Тогда мы разозлились на нашего консула но теперь я
думаю не было ли между консульствами договоренности
что американский консул не подпишет ни один паспорт
для въезда во Францию прежде чем французский консул
не решит является ли его владелец желательным или
нежелательным лицом.
Мы вернулись в совершенно другой Париж. Он был
уже не мрачный. Он был уже не пустой. На этот раз мы не
стали готовиться к зиме, мы решили попасть на фронт.
Однажды мы шли по рю де Пирамид и увидели форд ко­
торый ехал задним ходом а за рулем сидела молодая аме­
риканка и на машине было написано, Американский Фонд
помощи французским раненым. Вот туда-то, сказала я Гер­
труде Стайн, мы и пойдем. По крайней мере, сказала я
Гертруде Стайн, вы будете водить машину а я буду делать
все остальное. Мы подошли к машине и поговорили с
молодой американкой а потом встретились с миссис Латроп, возглавлявший Фонд. Она исполнилась воодушевле­
нием, она всегда воодушевлялась и сказала, раздобудьте
машину. Где, спросили мы. В Америке, ответила она. Как,
спросили мы. Попросите кого-нибудь, ответила она и
Гертруда Стайн попросила, она понросила двоюродного
брата и через несколько месяцев у нас появился форд. А
пока Кук учил ее водить свое такси.
Как я уже говорила Париж изменился. Изменилось все,
и у всех было хорошее настроение.
За время нашего отсутствия умерла Ева и Пикассо
теперь жил в маленькой квартирке в Монтруж. Мы по­
ехали к нему. У него на кровати лежало изумительное
розовое шелковое покрывало. Откуда это Пабло, спроси­
ла Гертруда Стайн. АЬ, 9а
,
*
с большим удовлетворени­
ем ответил Пикассо, это одна дама. Покрывало ему по­
дарила одна известная светская дама-чилийка. Покры­
вало было чудесное. У Пикассо было прекрасное настро­
ение. Он все время заходил с Пакереттой милая была де­
вушка или с Иреной совершенно прелестной женщиной
которая приехала с гор и хотела быть свободной. Он при♦А, это (фр.).

вел Эрика Сати, принцессу де Полиньяк и Блэза Сандрара.
Познакомиться с Эриком Сати было очень приятно.
Он был родом из Нормандии и очень ее любил. Из Нор­
мандии была Мари Лорансен и Брак тоже. Как-то раз
после войны Сати и Мари Лорансен обедали у нас и
пришли в восторг друг от друга из-за того что оба были
нормандцы. Эрик Сати был любитель и большой знаток
по части еды и вина. У нас тогда была очень хорошая еаи
de vie
*
подаренная нам мужем служанки Миддред Олд­
рич и Эрик Сати, медленно и с наслаждением потягивая
ее из рюмки, рассказывал нормандские истории своей
юности.
Только один раз из тех пяти раз когда Эрик Сати бы­
вал у нас в доме он действительно говорил о музыке. Он
сказал что он считал и рад что теперь это признается
всеми, что современная французская музыка ничем не
обязана современ­
ной Германии. Что
после первенства в
музыке Дебюсси
французские музы­
канты или шли по его
пути или искали соб­
ственный француз­
ский путь.
Он рассказывал
прелестные истории,
обычно о Нормандии,
он шутил, шриво а
иногда очень язви­
тельно. Он был оча­
ровательный гость.
Много лет спустя
Вирджил Томпсон
сыграл нам всего
Сократа когда мы
только что познако­
мились с ним в его
крошечной комнате
у вокзала Сен-Лазар.
Именно тогда Гер­
труда Стайн стала
настоящей поклон­
ницей Сати.
Эллен Ламотт и
Эмили Чадбурн, так
и не поехали В Сер­
бию, они были еще в
Париже. Эллен Ла­
мотт училась на се­
стру милосердия в
университе Джона
Портрет Эрика Сати. 1920.
Хопкинса и хотела
быть сестрой милосердия ближе к фронту. Она попрежнему боялась выстрелов но все-таки хотела быть сестрой
милосердия на фронте, и они познакомились с Мэри
Борден-Тернер которая заведовала фронтовым госпита­
лем и Эллен Ламотт все-таки была несколько месяцев
сестрой милосердия на фронте. После этого они с Эмили
Чадбурн поехали в Китай а после этого возглавили кам­
панию против применения опиума.
Мэри Борден-Тернер была и всегда стремилась быть
писательницей. Большая поклонница Гертруды Стайн
она возила на фронт и с фронта имеющиеся у нее со­
чинения вместе с томами Флобера. Она сняла дом возле
Буа, он отапливался и той зимой когда мы все остались
без угля и было очень приятно ходить к ней обедать и
греться. Нам нравился Тернер. Он был капитаном британ­
ской армии и очень успешно служил в контрразведке.
Он не верил в миллионеров хотя и был женат на Мэри
Борден. Он настоял на том что устроит свою отдельную
рождественскую елку для женщин и детей той деревни
где стояла их часть и он всегда говорил что после войны
будет собирать пошлину для англичан в Дюссельдорфе
или уедет в Канаду и заживет простой жизнью. В конце
концов, говорил он жене, ты же не миллионерша, не на­
стоящая миллионерша. У него были английские представ­
ления о миллионерстве. В Мэри Борден было очень мно­
го чикагского. Гертруда Стайн всегда говорит что чикаг­
цы тратят столько сил чтобы избавиться от Чикаго что
часто трудно понять что они собой представляют. Им на­
до избавиться от чикагского голоса и чтобы это удалось
♦водка (фр.).
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

чего они только не делают. Некоторые понижают голос,
некоторые повышают, некоторые заводят английский ак­
цент, некоторые даже заводят немецкий акцент, некото­
рые тянут слова, некоторые говорят очень высоким сдав­
ленным голосом, а некоторые на манер китайцев или
испанцев не шевелят губами. В Мэри Борден было очень
много чикагского и она и Чикаго страшно интересовали
Гертруду Стайн.
Все это время мы ждали наш форд который был в пути
а потом мы ждали пока ему оборудуют кузов. Мы очень
долго ждали. Это тогда Гертруда Стайн написала много
коротких стихотворений о войне, некоторые опублико­
ваны в сборнике Полезные знания в который вошли вещи
только об Америке.
Раззадоренные публикацией Нежных пуговиц многие
газеты нашли себе забаву подражать Гертруде Стайн и ее
высмеивать. В Лайф появилась рубрика По мотивам
Гертруды Стайн.
Гертруда Стайн
однажды взяла и
написала письмо
Мэнсону который
тогда был редак­
тором Лайф и ска­
зала ему что как
заметил Генри
МакБрайд насто­
ящая Гертруда
Стайн во всех от­
ношениях смеш­
нее подражаний не
говоря о том что
намного интерес­
нее, и почему бы
им не напечатать
оригинал. К свое­
му изумлению она
получила от ми­
стера Мэнсона
очень милое пись­
мо в котором он
писал что с удо­
вольствием ее на­
печатает. И напе­
чатал. Они напеча­
тали две вещи ко­
торые она им пос­
лала, одну о Виль­
соне а другую бо­
лее длинную о ра­
боте по содейст­
вию фронту во
франции. Мистер
Портрет Жана Кокто. 1916.
Мэнсон оказался
смелее многих.
В Париже той зимой было страшно холодно а угля не
было. У нас в конце концов его не осталось вовсе. Мы
закрыли большую комнату и переселились в маленькую
но в конце концов уголь кончился. Правительство бес­
платно выдавало уголь бедным но нам совесть не позво­
ляла посылать нашу служанку стоять за ним в очереди.
Как-то был страшно холодный день, мы вышли на улицу
а на углу стоял полицейский и с ним сержант полиции.
Гертруда Стайн подошла к ним. Послушайте, спроСйла
она, что нам делать. Я живу во флигеле на рю де Флерюс
и живу там уже много лет. Да да, сказали они кивая го­
ловами, конечно мадам мы вас прекрасно знаем. И вот,
сказала она, у меня нет угля, нет даже для того чтобы
отапливать одну маленькую комнату. Я не хочу посылать
служанку за бесплатным углем, по-моему это нечестно. А
теперь, сказала она, вы мне скажите что мне делать. По­
лицейский посмотрел на своего сержанта и сержант
кивнул. Хорошо, сказали они.
Мы пощли домой. Вечером полицейский одетый в
штатское принес два мешка угля. Мы с благодарностью
их приняли и вопросов не задавали. Полицейский, дю­
жий бретонец, стал нашей надёжой иопорой, он делал
нам все, он убирал в доме, он чистил трубы, он нас прятал
и он выводил нас обратно темными ночами во время
тревоги и нам было спокойнее оттого что мы знали что он
где-то там на улице.
Время от времени бывали воздушные тревоги но мы
привыкли к ним так же как привыкли ко всему остально­
му. Когда они случались во время ужина мы продолжали
есть а когда они случались ночью Гертруда Стайн меня не
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

24

будила, она говорила что если я сплю мне уж лучше ос­
таваться там где я есть потому что если я сплю меня не
разбудит даже сирена которой тогда подавался сигнал
тревоги.
Наш крошка форд был почти готов. Потом его назва­
ли тетушка в честь тети Гертруды Стайн Полины которая
безупречно себя вела в критических ситуациях и почти
всегда достойно вела себя если ей умело льстили.
Однажды пришел Пикассо а с ним и опираясь на его
плечо элегантный стройный юноша. Это Жан, объявил
Пабло, Жан Кокто и мы уезжаем в Италию.
Пикассо очень загорелся когда ему предложили офор­
мить русский балет, музыку должен был писать Сати,
либретто Жан Кокто. Все воевали, на Монпарнасе было
тоскливо, в Моцтруж даже с верным слугой жилось скуч­
но, ему тоже нужно было переменить обстановку. Он
очень оживился когда ему предложили поехать в Рим. Мы
все попрощались и все разъехались в разные стороны.
Крошка форд был готов. Гертруда Стайн научилась
водить французскую машину и все говорили что это то же
самое. Я никогда никаких машин не водила но это было
явно не одно и то же. Когда он был готов мы поехали его
забирать в пригород Парижа и Гертруда Стайн села за
руль. Конечно для начала она застряла на рельсах между
двумя трамваями. Все вышли и столкнули нас с рельсов.
Когда на следующий день мы решили покататься еще и
доехали до самых Елисейских полей мы снова застряли.
Толпа сдвинула нас к обочине а потом стали разбираться
в чем дело. Гертруда Стайн провернула двигатель, вся
толпа провернула двигатель, и ничего. Наконец один ста­
рый шофер сказал, нет бензина. Мы гордо сказали, как раз
есть, по меньшей мере галлон, но он настаивал чтобы ему
дали посмотреть и конечно бензина не было. Потом толпа
остановила целую колонну военных грузовиков которые
ехали по Елисейским полям. Все они остановились а
несколько человек принесли громадный бак бензина и
попытались залить его в крошку форд. Эта попытка есте­
ственно не увенчалась успехом. В конце концов я взяла
такси и поехала в один магазин в нашем квартале где
продавались метлы и бензин и где меня знали и вернулась
с канистрой бензина и в конце концов мы добрались до
Алькасар д’Этэ, где тогда был штаб Американского Фонда
помощи французским раненым.
Миссис Латроп ждала чтобы какая-нибудь машина
подвезла ее на Монмартр. Я немедленно предложила ей
воспользоваться нашей и пошла сказать об этом Гертру­
де Стайн. Гертруда Стайн процитировала мне Эдвина
Доджа. Сын Мэйбл Додж однажды сказал что он хо­
чет перелететь с террасы в нижний сад. Давай, сказала
Мэйбл. Легко, сказал Эдвин Додж, быть матерью-спар­
танкой.
Но миссис Латроп села и машина поехала. Должна
признаться что я страшно нервничала пока они не верну­
лись обратно но они вернулись.
Мы получили распоряжения от миссис Латроп и она
послала нас в Перпиньян, туда где было очень много гос­
питалей в которых еще не работала ни одна американ­
ская организация. Мы отправились в путь. Мы никогда
еще не ездили на этой машине из Парижа дальше Фон­
тенбло и было ужасно интересно.
Мы добирались с приключениями, начался снегопад и
я была уверена что мы поехали не по той дороге и хотела
повернуть обратно. По той или не по той, сказала Герт­
руда Стайн, едем дальше. Ей не очень удавался задний ход
и могу в самом деле сказать что даже сейчас когда она
может водить какую угодно машину и где угодно, задний
ход ей по-прежнему не очень хорошо удается. Вперед она
едет прекрасно, у нее хуже с ездой назад. Единственное
из-за чего у нас в связи с ее вождением возникали оже­
сточенные споры это задвдй ход.
В ту поездку на Юг мы подвезли нашего первого
фронтового крестника. Тогда мы взяли себе за правило
подсаживать всякого солдата на дороге и держались его
всю войну. Мы ездили днем и мы ездили ночью и по очень
глухим частям Франции и мы всегда останавливались и
подвозили всякого солдата и ни разу не было так чтобы от
этих солдат у нас не осталось самое приятное впечат­
ление. А некоторые из них как потом иногда оказывалось
были весьма опасными личностями. Гертруда Стайн од­
нажды сказала солдату который что-то ей делал, они
всегда ей что-нибудь делали, если где-нибудь был солдат
или шофер или любой другой мужчина, она никогда ни­
чего не делала сама, нужно ли было сменить шину, про­
вернуть двигатель или починить машину. Гертруда Стайн
сказала этому солдату но вы же tellement gentil, так милы


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

Геклтагпа Стайн. ВОЙНА
и любезны. Мадам, бесхитростно ответил он, все солда­
ты милы и любезны.
Способность Гертруды Стайн устраивать так чтобы ей
все всё делали озадачивала других водителей в организа­
ции. Миссис Латроп которая сама водила машину гово­
рила что ей никто ничего такого не делает. И не только
солдаты, шофер частной машины на Пляс Вандом вста­
вал со своего места и проворачивал двигатель ее старого
форда. Гертруда Стайн говорила что у других такой вид
будто они все умеют, конечно никому не придет в голову
что-нибудь для них делать. Ну а что касается ее то она
ничего не умела, она была приветлива, она была демокра­
тична, все люди были для нее одинаково хороши, и она
знала что ей нужно. Если так себя вести, говорит она, те­
бе все всё будут делать. Самое главное, утверждает она,
чтобы у тебя глубоко внутри как самое глубинное чувство
было заложено чувство равенства. Тогда тебе все всё бу­
дут делать.
Неподалеку от Солье мы подсадили нашего первого
военного крестника. Это был мясник из маленькой де­
ревушки неподалеку от Солье. То как мы его подсадили
было хорошим примером демократичности фращузской
армии. Их шло трое. Мы остановились и сказали что мо­
жем взять одного человека на подножку. Все трое шли на
побывку домой и все шли по домам пешком из ближай­
шего большого города. Был один лейтенант, один сержант
и один солдат. Они поблагодарили нас а потом лейтенант
спросил каждого из них, тебе далеко идти. Каждый сказал
ему сколько а потом они спросили, а вам, мой лейтенант,
вам далеко идти. Он ответил. Потом они согласились что
гораздо дальше чем всем остальным идти солдату поэто­
му будет справедливо если подвезут его. Он козырнул сер­
жанту и офицеру и сел в машину.
Это как я уже сказала был наш первый фронтовой
крестник. Потом их появилось очень много и отношения
с ними всеми стали отдельным занятием. Обязанности
военной крестной заключались в том чтобы отвечать на
каждое письмо которое она получала и приблизительно
раз в десять дней посылать посылки с какими-нибудь ве­
щами или лакомствами. Им нравилось получать посылки
но еще больше им нравилось получать письма. И они так
быстро отвечали. Мне казалось что не успею я написать
письмо как уже приходит ответ. И затем нужно было
помнить все что они рассказывали о своих семьях и од­
нажды я сделала ужасную вещь, я перепутала письма и
написала солдату который рассказывал мне все о своей
жене а мать у него умерла чтобы он передал привет
матери, а тому у которого была мать чтобы он передал
привет жене. Их ответные письма были очень грустные.
Каждый объяснял что я ошиблась и было понятно что их
глубоко задела моя ошибка.
Нашим самым очаровательным крестником мы обза­
велись в Ниме. Однажды мы пошли в город и я оброни­
ла кошелек. Я заметила пропажу уже в гостинице и встре­
вожилась потому что там было довольно много денег.
Когда мы обедали официант сказал что кто-то нас спра­
шивает. Мы вышли и увидели человека который держит в
руке кошелек. Он сказал что подобрал его на улице и
как только освободился после работы пошел в гостиницу
нам его вернуть. В кошельке лежала моя визитная кар­
точка и он совершенно не сомневался что приезжие будут
в гостинице, к тому же к этому времени нас уже хорошо
знали в Ниме. Я естественно предложила ему солидное
вознаграждение из содержимого кошелька но он сказал
нет. Тем не менее сказал что хочет попросить об одном
одолжении. Они были беженцы с Марны и его сын сем­
надцатилетний Абель только что ушел добровольцем и
сейчас служит в Нимском гарнизоне, не могла ли бы я
стать его крестной. Я сказала могла бы и попросила
передать сыну чтобы он зашел как только у него будет
свободный вечер. На следующий вечер пришел самый
юный, самый прелестный, самый маленький солдат како­
го только можно себе представить. Эго был Абель.
Мы очень привязались к Абелю. До сих пор помню его
первое письмо с фронта. Оно начиналась с того что его на
фронте ничего особенно не удивило, все оказалось точно
таким как ему рассказывали и как он себе представлял,
разве что за отсутствием столов приходится писать на
коленях.
Когда мы в следующий раз видели Абеля он носил
красную fourragère
*
потому что весь его полк наградили
орденом Почетного легиона и мы очень гордились на­
шим filleul
.
**
Еще позднее, когда мы поехали в Эльзас с
♦Аксельбант (фр.).
♦♦Крестник (фр.).

французской армией, после перемирия Абель жил у нас
несколько дней и как же мальчик гордился собой когда
он поднялся на верхнюю площадку Страсбургского со­
бора.
Когда мы наконец вернулись в Париж Абель приехал
и жил у нас неделю. Мы всюду его водили и вечером пер­
вого дня он торжественно произнес, по-моему стоило
за это сражаться. Но вечерний Париж его пугал и всегда
приходилось кого-то просить пойти вместе с ним. На
фронте не было страшно но в Париже вечером было. Еще
через какое-то время он написал что его семья пере­
езжает в другой департамент и оставил свой новый адрес.
По какой-то ошибке письма по этому адресу не доходили
и мы его потеряли.
Наконец мы все-таки доехали до Перпиньяна и стали
ходить по госпиталям и раздавать наши запасы и за­
прашивать штаб если нам казалось что того что у нас есть
недотаточно и нуж­
но еще. Сначала
было
немного
трудно но вскоре
все что нам поло­
жено было делать
мы делали уже
очень хорошо.
Кроме того нам
выдали огромное
количество сумок
с подарками и раз­
дача этих сумок
превращалась в
сплошной празд­
ник, это было по­
хоже на посто­
янное Рождество.
Всегда у нас име­
лось разрешение
заведующего гос­
питалем собствен­
норучно самим раз­
давать их солдатам
что само по себе
было большим удо­
вольствием но еще
и давало возмож­
ность сделать так
чтобы солдаты сра­
зу же писали бла­
годарственные от­
крытки а открыт­
ки мы пачками от­
сылали миссис Лат­
роп которая отсы­
Сергей Дягилев и Альфред Селнсберг. 1919;
лала их в Америку
тем людям которые послали подарки. И таким образом
все были довольны. Потом остро стоял вопрос о бензине.
По приказу французского правительства Американский
Фонд помощи французским раненым имел право покупать
бензин в первую очередь. Но покупать было нечего. У
французской армии было много бензина и они охотно
давали бы его нам бесплатно но продавать его они не
могли а мы имели право его покупать но не получать да­
ром. Нужно было переговорить с офицером который рас­
поряжался хозяйственной частью.
Гертруда Стайн была вполне готова водить машину
где угодно, вручную заводить двигатель всякий раз ког­
да больше заводить его было некому, ремонтировать ма­
шину, а надо сказать что она ее ремонтировала очень хо­
рошо хотя она и не выразила готовности разобрать и
собрать мотор для тренировки как мне сначала хотелось,
она даже смирилась с утренними вставаниями, но она на­
отрез отказывалась ходить по каким бы то ни было при­
емным и вести переговоры с какими бы то ни было чи­
новниками. Официально я была представитель а она бы­
ла водитель но идти говорить с майором пришлось мне.
Майор оказался очаровательный. Переговоры тяну­
лись очень долго, он посылал меня туда и сюда но в конце
концов все разрешилось. Конечно все это время он на­
зывал меня мисс Стайн потому что все предъявляемые ему
документы были на имя Гертруды Стайн, водитель была
она. Так вот, сказал он, мадемуазель Стайн, моя жена
очень хочет с вами познакомиться и она просила меня
пригласить вас на обед. Я очень смутилась. Я была в не­
решительности. Но я не мадемуазель Стайн, сказала я. Он
чуть не выпрыгнул из-за стола. Что, закричал он, не

МД

ВСЕМИРНОЕ

слово


мадемуазель Стайн. Тогда кто вы. Не забывайте что вре­
мя было военное а Перпиньян почти на испанской гра­
нице. Вообще, сказала я, поговорите с мадемуазель Стайн.
Где мадемуазель Стайн, спросил он. Она внизу, пролепе­
тала я, в автомобиле. Вообще что это все значит, спросил
он. Вообще, сказала я, понимаете Гертруда Стайн води­
тель а я представитель и у мадемуазель Стайн не хватает
терпения, она не хочет ходить по приемным и ждать и
собеседовать и объяснять, вот почему я это делаю а она
сидит в автомобиле. Но, что бы вы делали строго спросил
он, если бы я попросил вас что-нибудь подписать. Я бы
вам сказала, сказала я, как я вам говорю сейчас. Да
действительно, сказал он, пойдемте вниз и поговорим с
этой мадемуазель Стайн.
Мы спустились, Гертруда Стайн сидела в форде на
водительском месте и он к ней подошел. Они сразу же
подружились и он повторил приглашение и мы пошли

Ольга Хохлова и Пикассо в мастерской художника. Монруж, 1918.

на обед. Было хорошо. Мадам Дюбуа была из Бордо, об­
ласти знаменитой своей едой и вином. И какой едой и
прежде всего супом. Он до сих пор остается для меня
эталоном всех супов на свете. Бывают супы которые к
нему приближаются, редкие достигли его но еще ни один
не превзошел.
Перпиньян расположен недалеко от Ривсота а Ривсот
это родина Джоффра. Там был небольшой госпиталь и
в честь папы Джоффра мы получили для него дополни­
тельное довольствие. Еще мы сфотографировались на
маленькой улочке возле дома где родился Джоффр в на­
шей крошке форд с красным крестом и буквами АФПФР
и напечатали фотографию и послали ее миссис Латроп.
Открытки посылались в Америку и доход от продажи шел
на нужды Фонда. Тем временем США вступили в войну
и кто-то по нашей просьбе прислал нам много тесьмы с
напечатаными на ней звездами и полосами и мы отреза­
ли от нее по кусочку и дарили всем солдатам и они и мы
были довольны.
В связи с этим вспоминается один французский кре­
стьянин. Потом уже в Ниме к нам приставили американ­
ского парнишку с машиной скорой помощи и мы поехали
за город. Парнишка решил посетить водопад, я пошла
осматривать госпиталь а Гертруда Стайн отсталась в ма­
шине. Когда я вернулась она рассказала что к ней подо­
шел старый крестьянин и спросил что за форма на парне.
Это, гордо ответила она, форма американской армии, ва­
шего нового союзника. О, сказал крестьянин. И затем за­
думчиво, je me demande je me demande qu’est ce que nous
ferons ensemble.
*
Выполнив задание в Перпиньяне мы поехали обратно
в Париж. По дороге с машиной происходило все что толь­
ко может случиться. Вероятно в Перпиньяне даже фор­
ду было слишком жарко. Перпиньян расположен около
Средиземного моря ниже его уровня и там жарко. После
Перпиньяна Гертруда Стайн которая прежде всегда хоте♦Я спрашиваю себя я спрашиваю себя чего мы добьемся вместе
(фр).

ВСЕМИРНОЕ

слово

ла чтобы было жарко и еще жарче теперь стала относить­
ся к жаре без энтузиазма. Она говорила что чувствует се­
бя блином, жарко сверху и жарко снизу да еще машина
которую заводишь вручную. Не знаю как часто ругалась и
говорила, а пошло оно все, то есть пошло все что во­
круг. Я подбадривала ее и не соглашалась пока машина
не заводилась опять.
Как раз из-за этого миссис Латроп подшутила над
Гертрудой Стайн. После войны мы обе получили награды
от французского правительства, нам дали Reconnaissan­
ce Française.
*
Когда выдают награду то всегда выдают
выдержку из приказа где объясняется за что ее выдают.
Перечень заслуг у нее и у меня был совершенно одинако­
вый, только у меня говорилось за преданность sans relâche,
неотступную преданность а у нее слов sans relâche не
было.
По пути в Париж с машиной, как я уже говорила,
происходило все что угодно но с помощью старого бро­
дяги который тянул и толкал в критические моменты
Гертруде Стайн удалось добраться до Невера где мы
встретили первые американские части. Эго были хозяй­
ственная часть и морские пехотинцы, первый контингент
войск который прибыл во Францию. Там мы впервые
услышали, как говорит Гертруда Стайн, печальную песнь
морских пехотинцев, о том что всем в американской ар­
мии так или иначе случалось бунтовать но только мор­
ским пехотинцам никогда.
Как только мы въехали в Невер мы увидели Тарна
Мак Гру, калифорнийца и парижанина с которым мы бы­
ли почти не знакомы но он был в форме и мы воззвали
о помощи. Он откликнулся. Мы рассказали ему наши
беды. Он сказал, хорошо, поставьте машину в гараж го­
стиницы а завтра кто-нибудь из солдат с ней разберется.
Мы так и поступили.
Тот вечер по просьбе мистера Мак Гру мы провели в
YMCA и в первый раз за много много лет увидели аме­
риканцев просто американцев, таких которые сами по
себе никогда бы не приехали в Европу. Это было весьма
любопытно. Гертруда Стайн конечно со всеми поговори­
ла, у каждого выяснила из какого он штата и города, чем
занимается, сколько ему лет и как ему здесь нравится.
Она поговорила с французскими девушками которые
были с американскими парнями и французские девушки
сказали ей что они думают об американских парнях
а американские парни сказали ей все что они думают о
французских девушках.
Следующий день она провела в гараже с Калифор­
нией и Айовой, как она назвала двух солдат которых
отрядили ремонтировать ее машину. Ей нравилось что
всякий раз когда где-нибудь раздавался ужасный рев, они
серьезно говорили друг другу, просто это французский
шофер переключает передачу. Гертруда Стайн, Калифор­
ния и Айова так увлеклись друг другом что когда мы вы­
ехали из Невера машина к сожалению протянула не очень
долго, но до Парижа мы все-таки добрались.
В это время Гертруда Стайн задумала написать такую
историю Соединенных Штатов где в одной главе гово­
рилось бы об отличиях Айовы от Канзаса а в другой Кан­
заса от Небраски и так далее. Она написала несколько
глав и они тоже были опубликованы в том самом сборни­
ке Полезные знания.
Мы пробыли в Париже недолго. Как только починили
машину мы уехали в Ним, нам поручили три департамен­
та, Гар, Буш де Рон и Воклюз.
Мы приехали в Ним и очень удобно там устроились.
Мы пошли представиться главному военному врачу горо­
да, доктору Фабру, и благодаря необыкновенной любез­
ности и его самого и его жены очень быстро освоились
в Ниме но пока мы не начали работать доктор Фабр по­
просил нас об одном одолжении. В Ниме не осталось ма­
шин скорой помощи. В военном госпитале лежал апте­
карь, армейский капитан, который был тяжело болен,
был при смерти, и хотел умереть дома. С ним была жена
и сидеть с ним собиралась она а от нас требовалось
только отвезти его домой. Конечно мы согласились и
повезли.
Мы проделали долгий тяжелый путь по горам и не
успели вернуться до темноты. Нам еще оставалось при­
лично ехать до Нима как вдруг мы увидели на дороге
две фигуры. Фары старого форда плохо освещали дорогу
и совсем не освещали обочину и мы толком не поняли кто

* Благодарность Франции {фр.).


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

Герпмгла Стайн. ВОЙНА
это. Тем не менее мы остановились как останавливались
всегда если кто-то голосовал на дороге. Один, по-видимому офицер, сказал, у меня сломалась машина а я дол­
жен вернуться в Ним. Хорошо, сказали мы, залезайте оба
в кузов, там есть матрац и все остальное, располагай­
тесь. Мы поехали дальше в Ним. Когда мы въехали в город
я спросила через оконце, где вы хотите выйти, куда вам
надо, и голос ответил, в отель Люксембург. Мы подъехали
к отелю Люксембург и остановились. Здесь было очень
светло. Мы услышали возню в кузове а потом перед нами
появился невысокий, совершенно разъяренный человек в
фуражке и с дубовыми листьями полного генерала и ор­
деном Почетного легиона на шее. Он сказал, я хочу вас
поблагодарить но сначала должен узнать кто вы. Мы, ра­
достно ответила я, представители Американского Фонда
помощи французским раненым и сейчас приписаны к Ни­
ну. А я, парировал он, генерал который здесь команду­
ет а ваша машина, насколько я вижу, имеет французский
военный номер и вы должны были сразу же мне рапор­
товать. Правда, сказалггя, я не знала, извините пожалуй­
ста. Пожалуйста, раздраженно ответил он, сообщайте о
своих нуждах и желаниях.
Мы сообщили очень скоро потому что конечно стоял
извечный вопрос бензина и он был сама любезность и все
нам устроил.
Маленький генерал и его жена были с севера Франции
и они остались без крова и называли себя беженцами.
Потом когда по Парижу стали бить Большие Берты и один
снаряд попал в Люксембургский сад совсем близко от рю
де Флерюс, должна признаться, я расплакалась и сказала
что не хочу быть несчастной беженкой. Многим бежен­
цам мы помогали. Гертруда Стайн сказала, у генерала
Фротьера вся семья беженцы и они не несчастные. Я не
хочу быть такой же не несчастной, с горечью ответила я.
Вскоре в Ним пришла американская армия. Мадам
Фабр встретив нас однажды сказала что ее кухарка виде­
ла американских солдат. Она наверное перепутала их с
английскими, сказали мы. Нет, что вы, сказала она, она
большая патриотка. Так или иначе пришли американские
солдаты, пришел полк Службы Снабжения SOS, я так
хорошо помню как они говорили название ударяя на бы.
Вскоре мы со всеми познакомились а с некоторыми
познакомились очень близко. Там был Дункан, паренек с
юга с таким сильным южным акцентом что когда он на­
чинал что-то рассказывать к середине истории я уже со­
вершенно терялась. Гертруда Стайн, у которой вся родня
из Балтимора, затруднений не испытывала и они с ним
покатывались со смеху, а я только и поняла что его при­
резали как цыпленка. Жители Нима были обескуражены
не меньше моего. Многие дамы в Ниме очень хорошо
говорили по-английски. В Ниме всегда были английские
гувернантки и они, нимские дамы, всегда гордились своим
знанием английского но, по их словам, не только они не
понимали этих американцев но и эти американцы когда
они говорили по-английски не понимали их. Мне при­
шлось признаться что со мной происходит приблизитель­
но то же самое.
Солдаты все были из Кентукки, Южной Каролины
и так далее и понимать их было трудно.
Дункан был душка. Он был сержант интендантской
службы и когда мы стали находить американских солдат
то в одном то в другом французском госпитале мы всегда
брали с собой Дункана чтобы он дал американскому сол­
дату белого хлеба и что-нибудь из потерянного обмун­
дирования. Бедный Дункан страдал что он не на фрон­
те. Он записался в армию еще во время экспедиции в
Мексику и вот сидел глубоко в тылу без всякой надежды
оттуда выбраться потому что он был один из тех немногих
кто понимал сложную систему армейской бухгалтерии и
офицеры не рекомендовали его для отправки на фронт. Я
уеду, с отчаянием говорил он, пусть меня разжалуют если
хотят я уеду. Но как мы ему объяснили сбежавших са­
мовольно очень много, на юге их было полно, мы их по­
стоянно встречали и они спрашивали, скажите, а военного
патруля тут нет. Дункан не был создан для такой жизни.
Бедный Дункан. За два дня до перемирия он зашел к нам
и он был пьян и зол. Вообще он не пил но было слишком
ужасно возвращаться и смотреть в глаза родным так и не
побывав на фронте. Он сидел с нами в маленькой гости­
ной а в соседней комнате были офицеры из его части и они
ни в коем случае не должны были видеть,в каком он со­
стоянии а ему уже было пора возвращаться в часть. Он
задремал уронив голову на стол. Дункан, резко сказала
Гертруда Стайн, да, ответил он. Она сказала, послушай
Дункан. Сейчас мисс Токлас встанет, ты тоже встанешь и

будешь смотреть прямо ей в затылок, понял. Понял, сказал
он. А потом она пойдет а ты пойдешь за ней и не смей ни
на секунду отводить глаза от ее затылка пока не сядешь в
мою машину. Понял, сказал он. И он действительно по­
нял и Гертруда Стайн отвезла его в часть.
Душка Дункан. Это он ликовал узнав что американцы
взяли сорок деревень в Сен-Мишель. В тот день он дол­
жен был ехать вместе с нами в Авиньон отправлять ящи­
ки. Он очень прямо сидел на подножке и вдруг его взгляд
привлекли какие-то дома. Что это, спросил он. А, просто
деревня, ответила Гертруда Стайн. Через минуту опять
появились дома. А это что, спросил он. А, просто де­
ревня. Он совсем замолчал и стал смотреть на окрестный
пейзаж совсе другими глазами. Вдруг, глубоко вздохнув,
он сказал, сорок деревень, это совсем не много.
Нам действительно очень нравилось жить с нашими
солдатиками. Я бы хотела рассказывать только солдат­
ские байки. Они
на удивление хо­
рошо ладили с
французами. Они
вместе работали в
железнодорожных
ремонтных ма­
стерских. Амери­
канцев тяготил
только длинный
рабочий день. Они
работали слиш­
ком сосредоточен­
но чтобы работать
так долго. В кон­
це концов догово­
рились что они де­
лают свою работу
за столько време­
ни за сколько они
привыкли а фран­
цузы за столько за
сколько они при­
выкли. Было очень
много дружеско­
го соперничества.
Американские
парни говорили
что не понимают
какой смысл так
отделывать то что
все равно так ско­
ро опять взорвут,
французские что
раз не отделано
Портрет Ольги Хохловой в мантилье. 1917.
значит не кончено. Но обе компании сильно друг другу нравились.
Гертруда Стайн все время говорила что на войне
гораздо лучше можно понять Америку чем если просто
поехать в Америку. Здесь вы были с Америкой так как это
было бы невозможно если просто поехать в Америку. В
нимский госпиталь то и дело привозили американских
солдат а доктор Фабр знал что у Гертруды Стайн есть
медицинское образование и всегда хотел чтобы в таких
случаях она была рядом. Один из наших парней выпал из
поезда. Он не думал что эти маленькие французские
поезда могут ездить быстро но они ездили, и так быстро
что он разбился насмерть.
Это превратилось в большое событие. Гертруда Стайн
вместе с женой префекта, главы администрации депар­
тамента и генеральша представляли на похоронах род­
ственников покойного, Дункан и еще два солдата трубили
в горн и все говорили речи. Протестантский пастор по­
просил Гертруду Стайн рассказать о покойном и его до­
бродетелях а она попросила солдатиков. Найти какуюнибудь добродетель было трудно. Он был по-видимому
еще тот тип. Неужели вы не можете сказать о нем ничего
хорошего, в отчаянии спросила она. Наконец Тэйлор,
один из его товарищей, с торжественным видом посмот­
рел на нее и сказал, сердце у него я вам доложу было
большое как лоханка.
Я часто задаюсь и задавалась тогда вопросом, связывал
ли кто-нибудь из всех этих солдатиков Гертруду Стайн
которую они в то время так хорошо знали с Гертрудой
Стайн из газет.
Мы жили очень напряженной жизнью. На нас были все
американцы, в маленьких окрестных больницах и в нимском гарнизоне их было очень много и нужно было их

27

| ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ХУДОЖНИК ПАБЛО ПИКАССО

всех найти и обо всех позаботиться, потом были все
французы в госпиталях, каждого нужно было посетить
потому что на самом деле именно в этом заключались
наши обязанности, а потом началась эпидемия испанки и
Гертруда Стайн с одним военным врачом из Нима ездили
по всем деревням на много миль вокруг чтобы перевезти
в Ним всех больных солдат и офицеров которые заболели
дома в увольнении.
Во время этих долгах поездок она снова стала много
писать. Пейзаж, странная жизнь дали ей толчок. Эго тогда
она полюбила долину Роны, тот пейзаж который значит
для нее так много как никакой другой. Мы по-прежнему
здесь в Билиньене в долине Роны.
Она написала в то время стихотворение Дезертир,
почти сразу же напечатанное в Ярмарке тщеславия. Генри
Мак Брайд заинтересовал ее творчеством Крауниншильда. Как-то раз в Авиньоне мы встретились с Браком. Брак

Жан Кокто, Ольга Инкассо, Эрнк Сап, Юпв Белл. Париж, 1919,

был тяжело ранен в голову и лежал в госпитале в Сорго под
Авиньоном. Как раз когда он там лежал ему стали прихо­
дить мобилизационные предписания. Повидаться с Бра­
ками было ужасно приятно. Пикассо только что объявил
в письме Гертруде Стайн что он женится на jeune fille
,
*
на
молодой, и в качестве свадебного подарка прислал Гертру­
де Стайн прелестную маленькую картину и фотографию
портрета своей жены.
Эту прелестную маленькую картину он скопировал
мне на холщовую основу много лет спустя а я сделала
вышивку по его рисунку и так началось мое вышивание.
Мне казалось что неудобно просить его делать рисунки
для вышивки но когда я сказала об этом Гертруде Стайн
она ответила, хорошо, я его попрошу. И однажды когда он
был у нас она сказала, Пабло, Алиса хочет вышить эту
маленькую картину и я сказала что нанесу ей контуры.
Он посмотрел на нее со сйисходительным презрением,
если кто-то будет это делать, сказал он, это буду я. Тогда,
сказала Гертруда Стайн доставая кусок хдлста, присту­
пайте, и он приступил. И с тех пор я вышиваю по его
рисункам и с большим успехом а вышивки очень хороши
на старых стульях. Две таких я сделала для двух маленьких
стульев эпохи Людовика XV. Он любезно делает мне ри­
сунки прямо по рабочему холсту и их раскрашивает.
Еще Брак нам сказал что Аполлинер тоже женился на
молодой. Мы всласть посплетничали. Но вообще расска­
зывать особенно было нечего.
Время шло, мы были очень заняты а потом наступило
Перемирие. Мы первые принесли эту весть во многие
маленькие деревушки. Французские солдаты в госпиталях
испытывали скорее не радость а облегчение. Они как
будто считали что мир будет не таким уж долгам. Помню
один из них сказал Гертруде Стайн когда она ему сказала,
вот и наступил мир, по крайней мере на двадцать лет,
сказал он.
На следующее утро мы получили телеграмму от миссис
Латроп. Приезжайте немедленно если хотите поехать с
♦девушке (фр.).
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

французскими войсками в Эльзас. Мы не останавлива­
лись по дороге. Мы доехали за день. Почти сразу же мы
выехали в Эльзас.
Мы выехали в Эльзас и по дороге у нас произошла
наша первая и единственная авария. Дорога были чудо­
вищные, грязь, выбоины, слякоть и все запружены фран­
цузским войсками которые шли в Эльзас. Когда мы об­
гоняли обоз упряжка лошадей которая везла полевую
кухню дернулась в сторону и столкнулась с нашим фор­
дом, отлетело крыло и ящик с инструментом и что хуже
всего сильно погнулся треугольник рулевого управле­
ния. Военные подобрали наше крыло и наши инструмен­
ты но с погнутым треугольником ничего нельзя было
поделать. Мы поехали дальше, то в гору то под гору,
машину швыряло по раскисшей дороге из стороны в
сторону, а Гертруда Стайн будто приросла к рулю. На­
конец километров через сорок мы увидели на дороге
каких-то людей из американской скорой помощи. Где
можно починить машину. Немного дальше, сказали они.
Мы проехали немного дальше и увидели американскую
машину скорой помощи. Лишнего крыла у них не было
но они могли дать другой треугольник. Я рассказала о
наших бедах сержанту, он недовольно хрюкнул и впол­
голоса что-то сказал механику. Затем повернувшись к
нам он отрывисто произнес, заводите ее сюда. Потом
механик снял гимнастерку и набросил ее на радиатор.
Как сказала Гертруда Стайн, когда американец так по­
ступает машина его.
Раньше мы совершенно не понимали для чего нужны
крылья но пока мы доехали до Нима мы поняли. Во
французской армейской мастерской нам приделали но­
вое крыло и дали новый ящик с инструментом и мы
поехали дальше.
Вскоре мы доехали до полей сражении и окопов с
обеих сторон. Их невозможно себе представить тому
кто их не видел тогда. Эго было не ужасно а странно.
Мы привыкли к разрушенным домам и даже к разрушен­
ным городам но это было нечто совсем другое. Это был
пейзаж. Пейзаж никакой страны.
Помню как французская сестра милосердия однаж­
ды говорила о фронте и единственное что она на самом
деле о нем сказала, это c’est un paysage passionnant, это
захватывающий пейзаж. И как раз таким он и был когда
мы его увидели. Он был странный. В нем было все, ка­
муфляж, бараки. Было сыро и холодно, бродили какието люди но непонятно китайцы или европейцы. У нас
отказал ремень вентилятора. Остановилась штабная ма­
шина и его закрепили шпилькой, мы еще носили шпиль­
ки.
Еще нас необычайно заинтересовало то что у фран­
цузов камуфляж выглядит совершенно иначе чем у нем­
цев а один раз мы наткнулись на какой-то очень очень
аккуратный камуфляж и он оказался американским.
Принцип был одинаковый но поскольку национальное
исполнение было все же различным были неизбежны и
различия. Цветовая гамма была разная, пятна были раз­
ные, способ наложения пятен был разный, это наглядно
объясняло всю теорию искусства и ее неизбежность.
Наконец мы приехали в Страсбург а потом оттуда
поехали в Мюлуз. В Мюлузе мы пробыли до самой се­
редины мая.
В Эльзасе мы занимались не госпиталями а беженца­
ми. По всему разоренному краю жители возвращались
в разрушенные дома и АФПФР задался целью обеспечить
каждую семью парой одеял, нижним бельем, шерстяны­
ми чулками для детей и пинетками для младенцев. Ходи­
ли слухи что припасенные в огромных количествах пи­
нетки для младенцев брались из подарков предназначен­
ных миссис Вильсон которая тогда вот-вот должна была
произвести на свет маленького Вильсона. Пинеток для
младенцев было много но для Эльзаса совсем не много.
Наш штаб размещался в актовом зале одной из школ
в Мюлузе. Немецкие школьные учителя исчезли и пре­
подавать временно отрядили французских школьных
учителей которые оказались в армии. Директор нашей
школы был в отчаянии, не из-за послушания и готовнос­
ти учеников учить французский а из-за их одежды. Все
французские дети всегда аккуратно одеты. Оборвышей
не бывает, даже сироты в глухих деревнях аккуратно
одеты, точно так же как все француженки аккуратные,
даже бедные и старые. Они могут быть не всегда чисто­
плотные но всегда аккуратные. С этой точки зрения
пестрые лохмотья даже сравнительно обеспеченных
эльзасских детей выглядели плачевно и французские
учителя страдали. Мы как могли выручали директора


Гертруоа Стайн. ВОЙНА
передничками негритянских детей но передничков было
мало, к тому же их нужно было приберечь для беженцев.
Мы очень хорошо узнали Эльзас и эльзасцев, причем
самых разных. Все изумлялись тому с какой простотой
заботилась о себе французская армия и французские сол­
даты. В немецкой армии к такому не привыкли. С другой
стороны французские солдаты с недоверием относились
к эльзасцам которые страшно хотели быть но все же не
были французами. Они не откровенные, говорили фран­
цузские солдаты. И это так и есть. Какими бы ни были
французы но они откровенны. Они очень вежливые, они
очень пронырливые но рано или поздно они всегда скажут
правду. Эльзасцы не вежливые, они не пронырливые и они
не обязательно скажут правду. Может быть возобновив
контакты с французами они научатся всему этому.
Мы распределяли. Мы ездили вовсе разоренные де­
ревни. Обычно мы просили священника помочь нам с рас­
пределением. У одного священника который дал
нам много полезных советов и с которым мы
очень подружились осталась дома только одна
большая комната. Безо всяких ширм и перего­
родок он сделал из нее три, в первой стояла ме­
бель из его гостиной, во второй из столовой и в
третьей из спальни. Когда мы у него обедали а
пообедали мы хорошо и эльзасские вина у него
были очень хорошие, он принял нас в гостиной,
затем он извинился и удалился в спальню вы­
мыть руки, а затем очень церемонно пригласил
нас в столовую, казалось что это старая теат­
ральная декорация.

Как я говорила было неспокойно и мы экономили, все
дни и все вечера мы с кем-то встречались и наконец был
парад, торжественный марш союзников под Триумфаль­
ной аркой.
Членам Американского Фонда помощи французским ра­
неным полагались места на скамьях которые поставили
вдоль Елисейских полей но парижане с полным основа­
нием воспротивились потому что из-за этих скамей им
было бы ничего не видно и Клемансо быстро распоря­
дился их убрать. К нашему счастью комната в гостинице
у Джесси Уайтхед выходила прямо на Триумфальную
Арку и она Пригласила нас к себе смотреть парад. Мы
с радостью согласились. Был чудесный день.
Мы встали на рассвете, позднее проехать по Парижу
было бы уже невозможно. Это было одно из последних
путешествий Тетушки. Красный крест к тому времени
закрасили но кузов у машины еще оставался. Очень ско­

Мы поехали домой через Мец, Верден и
Милдред Олдрич.
Мы опять вернулись в другой Париж. Нам
было неспокойно. Гертруда Стайн начала очень
много работать, именно тогда она написала
свои Эльзасские акценты и другие политические
пьесы. Мы все еще жили под знаком работы для
фронта и отчасти продолжали ею заниматься,
ходили по госпиталям и навещали оставшихся
там солдат до которых никому теперь не было
дела. Мы сильно поиздержались во время войны
и теперь экономили, нанять прислугу было труд­
но если не невозможно, цены были высокие.
Пока что к нам приходила femme de ménage
*
только на несколько часов в день. Я говорила
что Гертруда Стайн у нас шофер а я повар. Рано
утром мы ездили на рынок за продуктами. Все
перемешалось в этой жизни.
В составе комиссии по делам мира при­
Алиса Б.Токлас и Гертруда Стайн в квартире на Рю де Флерюс. Париж, 1922.
ехала Джесси Уайтхед, она была секретарем од­
ной из делегаций, и конечно нам было интересно
ро она завершила свой славный путь и ей на смену при­
знать все о мире. Именно тогда Гертруда Стайн назвала
шла Годива, маленький двухместный автомобиль и тоже
одного разглагольствующего молодого человека из комис­
форд. Ее назвали Годивой потому что она вступила в мир
сии по делам мира человеком который знает все о войне.
Приехали родственники Гертруды Стайн, приехали все и
обнаженной и все наши друзья что-нибудь нам дарили для
ее убранства.
всем было неспокойно. Мир был беспокойный и растре­
воженный.
В тот раз Тетушка совершала свое почти последнее
Гертруда Стайн и Пикассо поссорились. Никто из них
путешествие. Мы оставили ее у реки и пошли пешком в
госишицу. На улицу вышли все, мужчины, женщины, де­
так и не понял толком из-за чего. Так или иначе они не
ти, солдаты, священники, монахини, мы видели как двум
виделись год а потом случайно встретились на приеме у
Адриенны Монье. Пикассо спросил, ну как дела, и что-то
монахиням помогали забраться на дерево откуда им было
видно. А сами мы сидели прекрасно и видели очень хо­
насчет того не придет ли она к нему в гости. Нет не при­
ду, мрачно сказала она. Пикассо подошел ко мне и спро­
рошо.
сил, Гертруда говорит что она не придет ко мне в гости,
Мы видели все, сперва мы увидели несколько ране­
ных из Дома Инвалидов которые сами себя катили в своих
это она серьезно. Боюсь что если она это говорит то серь­
езно. Они не виделись еще год а тем временем у Пикассо
самоходных колясках. По старинннрй французской тра­
диции первыми на военном параде всегда идут ветераны
родился сын и Макс Жакоб жаловался что его не позвали
крестным. И совсем вскоре после того мы были в какойиз Дома Инвалидов. Они все прошли маршем под
Триумфальной Аркой. Гертруда Стайн вспомнила что
то галерее и Пикассо подошел и положил руку на плечо
когда она ребенком качалась на цепях вокруг Триумфаль­
Гертруды Стайн и сказал, черт возьми, будем друзьями.
ной Арки гувернантка говорила ей что под ней нельзя
Конечно, сказала Гертруда Стайн и они обнялись. Когда
проходить потому что после 1870 года под ней проходили
к вам можно прийти, спросил Пикассо, давайте подума­
немецкие войска. А теперь под ней шли все кроме немцев.
ем, ответила Гертруда Стайн, мы к сожалению очень за­
Все страны шли по-разному, кто-то медленно, ктоняты но приходите на ужин в конце недели. Глупости, ска­
зал Пикассо, мы придем на ужин завтра, и они пришли.
то быстро, французы лучше всех несут знамена, Першинг
и его адъютант который шел сзади и нес знамя пожалуй
Париж был другой. Гийом Аполлинер умер. Мы встре­
красивее всех держали дистанцию. Именно этот эпизод
чались с невероятным количеством людей но никого из
Гертруда Стайн описала в сценарии фильма который она
них насколько я помню мы прежде не знали. Париж был
приблизительно в это время и написала а я потом опуб­
людный. Как заметил Клайв Белл, говорят что на войне
ликовала в Географии и пьесах в простом издании.
убили страшно много народу но у меня впечатление что
Но все это в конце концов кончилось. Мы пошли
вдруг родилось невероятно много взрослых мужчин и
наверх а потом мы прошли по Елисейским полям и война
женщин.
кончилась и разбирали груды трофейных орудий которые
прежде стояли как две пирамиды и мир был с нами.
♦домработница {фр.).
5-22215

29

ВСЕМИРНОЕ

слово


теля неколебимое доверие к автору: мы до
такой степени усваиваем его взгляд на ве­
щи, что думаем, будто это он по счастливо­
ще совсем недавно — ка­
му совпадению разделяет наши мысли. В
ких-нибудь два года тому —
частности, как-то само собой выходит, что
американская писательница
несколько слов Гертруды Стайн о Хемингуэе
Гертруда Стайн существо­
затмевают — и, пожалуй, объясняют поч­
вала в сознании даже начи­
ти все, сказанное Хемингуэем о Гертруде
как
некий­
Ее знали по танных
имени да русских
по справке
из Крат
призракЭнциклопедии
из истории чужой
Стайн.
кой Литературной
—литературы.
а
И вообще—совершенно понятно, почему
справка убеждала, что тут и знать нечего:
современникам с нею приходилось трудно. В
так все примитивно и в то же время так
конце двадцатого века — после Хлебнико­
непонятно, что наверняка очень скучно, —
ва, после Кафки, после Добычина — мы до­
и довольно с нас.
гадываемся о закономерностях, определя­
«Лит. искания С. носили формалистич.
ющих траекторию писателя, подобного
характер. Полагая, что иск-тво должно пе­
Гертруде Стайн.
редавать ощущение непрерывно длящегося
Но она эту судьбу испытала едва ли не
первая, — в эпоху ее дебюта этот тип

Е

НОВООТКРЫТЫЙ ХУДОЖНИК
ГЕРТРУДА СТАЙН И ЕЕ «АВТОБИОГРАФИЯ АЛИСЫ Б.ТОКЛАС»
В ПЕРЕВОДЕ ИРИНЫ НИНОВОЙ

настоящего времени, С. пыталась добиться
этого эффекта повторением одних и тех же
фраз, с небольшими изменениями... При­
сущее С. обостренное чувство слова быст­
ро выродилось в косноязычную абстракци­
онистскую прозу, предельно оторванную от
всего предметного и рационального...»
Автор, так аттестованный, удостоить­
ся перевода в Советском Союзе, разумеет­
ся, не мог. Спасибо и на том, что переводи­
ли Э.Хемингуэя — довольно прилежного,
как теперь очевидно, ученика Гертруды
Стайн. В свое время он отдал ей дань, по­
ставив эпиграфом к своему роману «И вос­
ходит солнце» («Фиеста») одну фразу из
разговора с Гертрудой Стайн, ставшую кры­
латой: «Все вы — потерянное поколение...».
Этой одной фразой знакомство русских
читателей с текстами писательницы
практически исчерпывалось.
И по иронии судьбы случилось так, что
неизвестная почти никому писательница боль­
ше запомнилась в качестве персонажа знаме­
нитой книги того же Хемингуэя «Праздник,
который всегда с тобой». И это был персо­
наж неприятный, в темном облаке какой-то
стыдной тайны, в луче холодной насмешки,
якобы снисходительной. Собственно, ничего
определенно дурного Хемингуэй о Гертруде
Стайн не сказал — и даже признал за нею
талант и ум, и кой-какие творческие дости­
жения, — но вместе с тем намекнул, а точ­
но — пытался внушить читателям, что
все это не такого крупного калибра, чтобы
прощать столь странной особе личные сла­
бости
Так что, говоря строго, до появления
на русском языке «Автобиографии Алисы
Б.Токлас» Гертруда Стайн была для нас —
для большинства из нас — не просто приз­
рак: это была оклеветанная тень.
И удивляет не только храбрость пере­
водчицы Ирины Ниновой, еще неопытной
десять лет назад, взявшейся на свой страх
и риск за бесконечно трудную работу, —
поражает ее проницательность, какой-то
особенный историко-культурный такт: из
сочинений Гертруды Стайн она выбрала ту
самую — быть может, единственную—кни­
гу, опубликование которой разом уничто­
жает все предубеждения, потому что и ме­
тод Гертруды Стайн, и ее личность тут
предстают во всей обаятельной силе.
Мы собственными глазами видим теперь,
как грубо нас обманывали: косноязычным
абстракционизмом объявляли неслыхан­
ную конкретность, и выдавали за унылый
абсурд результаты блестящих наблюдений,
ну и, конечно же, никакой мемуарной сплет­
не не под силу омрачить привлекатель­
ность главной героини этого автобиогра­
фического романа.
Эта книга из тех, что вселяют в чита­
ВСЕМИРНОЕ К1И

СЛОВО

литературного дара даже люди богемы не
умели уверенно отличать от психического
расстройства.
Ее ведь, как мания, снедало чувство дол­
га — долг состоял в том, чтобы как мож­
но точней, не упуская ни оттенка, записать
собственный внутренний голос, — и сколь­
ко бы ни мечтала она о счастьи быть поня­
той, — но поступиться ради этого сча­
стья (тем более — ради сопутствующих
благ, вроде славы) ни строкой, ни словом, ни
запятой (то есть отсутствием запятой)
не могла себе позволить.
Все вокруг старались писать, как другие,
только лучше, по возможности — гораздо
лучше. А она хотела исполнить свой долг —
и создавала тексты по образу и подобию
собственных мыслей, не признавая других
образцов. Этот злосчастный внутренний
голос неумолимо диктовал ей сочинения, не
обладавшие литературными достоинства­
ми — во всяком случае, такими чертами,
какие тогда нравились другим в других. Цен­
ность ее прозы усматривалась разве только
в том, что именно эти предложения пришли
ей на ум — и что только ей, никому больше —
и что они записаны точно. Это было ненадеж­
ное, недостаточное обоснование. Мало ли
что приходит человеку в голову. Тождество
(к тому же недоказуемое) внутренней речи и
письменной — что тут особенного, а глав­
ное, что хорошего, какая от этого польза
или хотя бы в чем красота? Автор пишет,
как думает, а думает не так, как пишут
другие? Тем хуже для этого автора.
Писатели не понимали Гертруду Стайн,
и она дружила больше с живописцами. Ма­
тисс и Пикассо тоже ненавидели пошлые
условности ремесла, почитаемые как зако­
ны искусства. Над Матиссом и Пикассо
потешались в точности, как над нею, — а
потом вдруг каким-то чудом публика сама
научилась их любить, — значит, и у Гертру­
ды Стайн была надежда...
В «Автобиографии Алисы Б. Токлас» Гер­
труда Стайн о своей литературной уча­
сти говорит легко, и свою личную жизнь изо­
бражает чуть ли не сплошным праздником, и
вообще соблюдает тон светской болтов­
ни как бы о пустяках (впрочем, бесценных, и
ей это отлично известно), — и все же кни­
га серьезна, как исповедь.
Потому что написана она, в сущности, о
единственно важном для Гертруды Стайн—
о том, как она, вот эта самая книга, пишет­
ся — как возникают в уме и переходят
на бумагу предложения, из которых она со­
стоит.
И каждая фраза пылает жаждой совер­
шенства, то есть абсолютной честности,
когда устройство фразы передает реальную
жизнь мысли в реальном времени мышления:
как перетекает предмет мысли в предмет

речи
Люди думают без знаков препинания,
да и общепринятый порядок слов, и грам­
матические времена, — не что иное как
удобный самообман. Сознание, предельно со­
средоточенное на своей истинности, от­
чаянно ищет личных речевых средств —
и торжествует как одержанную победу каж­
дое законченное высказывание.
Так что было бы не совсем верно по­
лагать, будто Ирина Нинова перевела эту
прозу с английского на русский.
Она переводила с одного несуществую­
щего языка на другой, небывалый. Само со­
бой, необходимо требовался особенный син­
таксический рисунок, тщательно процежен­
ный словарь — и мастерство, и вдохновенье...
Вытачивая бесчисленные подробности, до
изнеможения уточняя нюансы, Ирина, кажет­
ся, не успела заметить, что добилась несрав­
ненно большего, чем самое полное сходство
копии с оригиналом: создала образ новой ин­
тонации — прежде неизвестной, отныне не­
забываемой.
Один Бог знает, как это ей удалось. Все
пишущие мечтают о таком, иные же целую
жизнь бьются тщетно. Правда, у Ирины не
было времени ждать, — но разве она дога­
дывалась об этом ?
Ее терзала неистовая взыскательность к
тексту — единственная страсть Гертруды
Стайн, — это не похоже на случайность.
Почти десять лет она не расставалась с
переводом романа (опубликованного впер­
вые в трех номерах журнала «Нева» 1993,
№№ 10, 11, 12). За это же время успела
перевести две пьесы Эжена Йонеско, не­
сколько литературных эссе Иосифа Брод­
ского и Владимира Набокова, очерки Алек­
сандра Дюма, новеллы Огюста Вилье де Лиль
Адана, повесть-сказку Д’Онуа, публицисти­
ку Бертрана Рассела, Альбера Камю, Робер­
та Конквеста, Салмана Рушди, Ханса Коннинга и других. Некоторые вещи Ирина пере­
водила оыстро, почти сразу набело, а вот
проза Гертруды Стайн потребовала груды
черновиков.
Появлению в журнале «Автобиографии
Алисы Б.Токлас» предшествовали сотни
страниц машинописи, испещренные бесчи­
сленными поправками и вариантами. Пере­
воды каждой главы романа существуют в
нескольких редакциях. И, наконец, самые пос­
ледние многочисленные уточнения в журналь­
ной корректуре были присланы Ириной из
Англии, из университета в Норвиче, куда она
отправилась по приглашению Британского
совета, в частности, и для того, чтобы
лучше изучить литературу, посвященную
Гертруде Стайн...
С завершением своего труда Ирина Ни­
нова выросла в искушенного, опытного пере­
водчика, одного из самых многообещавших
молодых талантов петербургской перевод­
ческой школы Э^ьги Львовны Липецкой, мо­
жет быть, лучшей творческой школы в на­
шей стране. И сколько бы ни появилось еще
переводов неповторимой американской пи­
сательницы, связавшей свою судьбу с Пари­
жем XX века, поколения читателей будут
отождествлять искусство Гертруды Стайн
и ее облик — с мелодикой первого русского
издания.
Гертруда Стайн больше не призрак Она
стала голосом, ясным и глубоким, исполнен­
ным тончайшего веселья и серьезности поч­
ти наивной. Этот голос ей подарила моло­
дая задумчивая женщина — Ирина Алек­
сандровна Нинова. Подарила и ушла навсег­
да, насовсем, против воли увлекаемая безжа­
лостной судьбой.
Часть ее жизни, несправедливо краткой,
осталась в книге Гертруды Стайн. Пото­
му что текст — как любовь: непрерывно
длящееся настоящее. Потому что роза это
роза это роза это роза.
Самуил ЛУРЬЕ


О СЕБЕ
Я, Нинова Ирина Александровна, роди­
лась 24 октября 1958 года в Ленинграде. В
1975 году поступила на вечернее английское
отделение филологического факультета Ле­
нинградского государственного университе­
та. В 1978 году стала студенткой дневного
отделения и окончила университет в 1981 го­
ду по специальности «английский язык и
литература» (диплом с отличием). В 1980 г.
проходила учебную стажировку в Илинг­
ском Политехническом колледже, Лондон,
Великобритания.
В 1981 г. поступила в заочную аспиранту­
ру филологического факультета Ленинград­
ского университета по специальности «анг­
лийская филология» и окончила ее в 1985 го­
ду, сдав экзамены по программе кандидат­
ского минимума.
С 1981 по 1988 гг. работала препода­
вателем английского языка в Ленинград­
ском Инженерно-строительном институте.
С 1988 г. по настоящее время работаю в ка­
честве переводчика и специалиста в области
реферирования научной литературы в От­
деле информации Государственного Русско­
го музея. Помимо анггийского, свободно
владею французским языком и читаю со
словарем по-испански и немецки.
Преподаю английский язык: в 1990 г. на
государственных курсах интерцентра
«Мир», в настоящее время веду курс англий­
ского языка для сотрудников Русского му­
зея.
С 1981 г. являюсь членом семинара по
художественному переводу при Союзе писа­
телей и занимаюсь переводом прозы с ан­
глийского и французского языков. В насто­
ящее время, в частности, работаю над пере­
водом, вступительной статьей и коммента­
рием для русского издания «Автобиографии
Алисы Б.Токлас» Гертруды Стайн.

14 марта 1991 г.
Ирина НИНОВА

ОСНОВНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ
ПЕРЕВОДОВ С АНГЛИЙСКОГО
И ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКОВ:
Опост Вилье де Лиль Адан. «Белый слон» и
др. новеллы. В его кн.: «Избранное», Л., «Худо­
жественная литература», 1988;
Иосиф Бродский. Altra Ego. — «Всемирное
слово», 1991, № Г,
Михаил Игнатьев. Европа. — «Всемирное
слово», 1992, № 2;
Ханс Коннинг. Официальная и неофициаль­
ная память. Заметки о национализме. — «Все­
мирное слово», 1992, № 3;
Игорь Стравинский, Джордж Баланчин.
Диалоги. — «Всемирное слово», 1993, № 4/5;
Иосиф Бродский. Нескромное предложение.
— «Всемирное слово», 1993, № 4/5;
Гертруда Стайн. Автобиография Алисы
Б.Токлас. — «Нева», 1993, N° 10,11,12;
Александр Дюма. Казань. Саратов. В егокн.:
Путевые впечатления в России. Сочинения в трех
томах. Т.З, М., изд. «Ладомир», 1993;
Гертруда Стайн. Париж Франция. — «Все­
мирное слово», 1994, № 6 (с послесловием пере­
водчика «О Гертруде Стайн»);
Роберт Конквест. Сталин сегодня. Глава из
книги (с заметкой переводчика: «Тот, кто нес ги­
бель народам»).— «Всемирное слово», 1994, № 6;
Салман Рушди. Декларация независимости.
—«Всемирное слово», 1995, № 8;
Альбер Камю, Бертран Рассел. Нобелев­
ские речи. В кн.: Лекции и речи лауреатов Нобе­
левской премии по литературе. СПб, изд-во «Ху­
дожественная литература» (в печати).

Гийом АПОЛЛИНЕР
Любимая осень больная
Ты умрешь когда ветер в розарий влетит завывая
Когда снегопад
Укроет сад
Бедную осень ждет смерть
В пышности и белизне
Зрелых плодов и снега
В глубинах неба
Ястребы долго парят
Над ундинами зеленоволосыми
Что никогда не любили

Над заросшими леса откосами
Олени вдруг протрубили

Осень люблю я шумы твои осень
Гулко плоды о землю стучат
Ветер слезы леса уносит
Слезы лист за листом летят
Лист
Под ногой шуршит
Поезд
Гремя спешит
Жизнь
От меня бежит
Перевод Ивана РУСЕЦКОГО

ВСЕМИРНОЕ

слово


тарость — это кораблекру­

С

шение. Эту невеселую сен­
тенцию приписывают де Гол­
лю, хотя он всего лишь про­
леца, она, пожалуй, скорее раздражает ме­
цитировал Шатобриана, рас­
ня, чем беспокоит. Верх раздражения —
суждая о причинах крушения Петена,
кото­ навыков правописания: я начи­
это потеря
рый капитулировал в разгар военных
­
наю дейст
сомневаться,
как во времена первых
вии. Но всегда ли эта сентенция справедли­
диктантов. Такова моя манера впадать в
детство. Бывает хуже, и пока беспамятство
ва?
Сам де Голль позволил себе роскошь ее
не подбирается к моим мыслям, я легко с
опровергнуть: «подрубленный дуб», он до
этим мирюсь. А если занервничаю, прибе­
самой смерти, настигшей его внезапно, ни­
гаю к способу моего покойного друга Ишт­
сколько не утратил интеллекта. Я и сам знал
вана Оркены, выдающегося венгерского
одну девяностошестилетнюю музыкантшу,
драматурга; я говорю себе: «Кто такая
которая продолжала давать уроки игры на
Жюли?» — и мгновенно успокаиваюсь.
рояле, а по воскресеньям бодро
садилась в автобус и ехала в
церковь играть на органе во вре­
мя мессы. Ее младшая сестра, в
прошлом блестящий адвокат,
до сих пор возглавляет несколь­
ко общественных организаций
и, если дела того требуют, лета­
ет на самолете. Но увы, сколько незаслу­
Жюли — это старая дама, к которой при­
женных кораблекрушений, поглотивших ве­
ходят в гости две ее старшие сестры. Что­
ликие умы! Мориак и Арагон заискивали
бы не забыть, она беспрестанно повторяет:
«Подать кофе... Подать кофе...» — ив
перед ничтожными юнцами, Дюамель впал
конце концов, после того как кофе подан,
в слабоумие, бесподобный рассказчик Жюль
Ромен постепенно погрузился в прогресси­
приносит его во второй раз. Две старые да­
мы уходят от сестры; та, что помладше, го­
рующую афазию...
ворит: «А все-таки Жюли могла бы хоть
Можно сказать, что старость так же
многообразна, как старики. Один случай не
кофе нам подать!» — на что старшая отве­
чает: «А кто такая Жюли?» Вот и все. Ког­
похож на другой. И встречают старость
тоже все по-разному. Мне говорят: «Вы
да впадаешь в слабоумие, память уже не
ухудшается. Это утешительно.
один из немногих счастливчиков, сохра­
Теперь время, его протяженность. Кто
нивших, несмотря на преклонный возраст,
полную ясность ума». Но в самом ли деле я
не замечал, что с годами бег времени ката­
сохранил «полную ясность ума»? В общем
строфически убыстряется, мелькают дни,
это конечно так и есть, но в частностях?
месяцы, годы. Это, конечно, только впечат­
Это еще надо проверить.
ление, а на самом деле время идет всегда
одинаково. Обычно принято думать, что за­
Оставим в покое память: всем известно,
что в середине жизни она начинает непоп­
медляется ритм умственной деятельности:
если верить Леконту де Нуи, этот ритм
равимо слабеть. Известно, что смолоду в
замедляется в той же мере, что и длитель­
сознание накрепко впечатывается любое
имя, любое лицо, любое событие (причем,
ность рубцевания ран, также увеличиваю­
особенно устойчивы детские воспомина­
щаяся с годами; итак, «внутреннее», биоло­
ния), а затем мозг, загруженный все больше
гическое время замедляется сравнительно с
и больше, с течением лет постепенно отка­
абсолютным временем, и в результате ка­
зывается удерживать новое. Давние воспо­
жется, что это последнее летит все быстрее
минания остаются, более свежие изглажи­
и быстрее: так идущему вдоль реки пеше­
ваются. Наиболее уязвима память о самых
ходу ее течение утром кажется ленивым, в
недавних событиях. Когда-то я бывал в го­
полдень, когда он уже слегка утомился, вода
бежит как будто быстрее, а вечером, когда
стях у одного министра в отставке, сохра­
нившего «полную ясность ума». — но он
он падает с ног от усталости, течение ста­
раз по шесть кряду рассказывал мне один и
новится стремительным. Замечательное
тот же анекдот, забывая, что я его уже слы­
сравнение, которое все объясняет! Но я,
шал. Как у всех стариков, у меня слабеет
исходя из своего долгого опыта, считаю его
память на имена, но к этому прибавляется
совершенно ошибочным. Прежде всего, ес­
дополнительная трудность, которая, боюсь,
ли клетки нашего тела стареют и замеща­
присуща мне лично и связана не столько со
ются другими клетками, то нейроны оста­
старением, сколько с психикой: когда у
ются неизменными и не подвержены старе­
меня дома собираются старые друзья, не
нию (они могут только разрушаться, вот и
знакомые между собой, и мне приходится
все). Следовательно, между телесными и
их представлять, в этот самый миг, хоть
умственными процессами нельзя проводить
имена их вертятся у меня на%ыке — хлоп!
параллель. В самом деле, в восемьдесят пять
занавес падает, и я не могу назвать их по
лет мне так же невыносимо в течение часа
имени, хоть убей. Жена это знает и немедля
выслушивать зануду, как в десять лет было
бросается на помощь. Дело не в том, что я
тяжко высидеть этот час за роялем, а когда
забываю: здесь вмешивается какая-то дру­
я жду какого-нибудь события, которое на­
ступит через месяц, и считаю дни, время
гая помеха — но какая? Откуда она берет­
ся? Вот этого-то я никогда не мог себе
тянется так же, как в детстве, в ожидании
Рождества; значит, мое «внутреннее» вре­
уяснить.
мя ничуть не меняется. Правда, когда затя­
Этот умственный паралич преследует
нувшееся ожидание наконец подходит к
меня уже давно, тем не менее с годами он
концу, мне кажется, что время промелькну­
усугубляется. И как же я «принимаю» этот
ло на удивление быстро, а когда я думаю о
небольшой изъян? Сказать по правде, хотя
давнем событии и на глазок прикидываю,
он несколько осложняет мне общение, но я
что оно произошло лет пять назад, оказыва­
не слишком от него страдаю. Пускай даже (в
ется, что на самом деле не пять, а все десять
тех случаях, когда занавес опускается над
(удвоение срока — это в порядке вещей).
моим запасом слов) погоня за «ускользаю­
Но если мое «внутреннее» время не замед­
щим» словом осложняет мою писательскую
лилось, в чем же тогда дело? Ну разумеет­
жизнь, вынуждая все чаще и чаще обра­
ся, в памяти, в чем же еще? В девственном
щаться к «Роберу», чтобы настигнуть бег­

ВЕРКОР
мозгу ребенка отпечатывается все, что он
переживает, в мозгу молодого человека —
почти все. Постепенно между минувшим и
настоящим нарастает гора скопившихся
воспоминаний, заполняющих дни и меся­
цы и отодвигающих прошлое на изрядное
расстояние. И наоборот, по мере того как с
годами нам запоминается все меньше и
меньше, этот промежуток заполняется все
скуднее, содержит все больше пустот, сжи­
мается и сокращается. Подобно тому, как в
пустыне моря расстояния предстают об­
манчиво короткими по сравне­
нию с сушей, где чередуются
деревья и другие вехи, так и ми­
нувшее, лишенное воспомина­
ний, представляется нам ближе,
а истекшее время короче. Я
убежден, что это не просто ги­
потеза: я проверял это много
раз. Кто не замечал, что подчас событие бо­
лее давнее кажется ближе по времени, чем
другое событие, которое произошло заве­
домо позже него? Немецкая оккупация бы­
ла на двадцать лет раньше войны в Алжи­
ре, но — парадокс! — мне чудится, что
именно оккупация была только вчера! От­
куда это странное ощущение? Дело навер­
няка в том, что оккупация более тяжким
грузом легла на мою память, но одного это­
го было бы мало; главное, что события от
оккупации до алжирской войны успели
уже изгладиться у меня из памяти, благо
времени прошло более чем достаточно, так
что этот промежуток разгрузился и стре­
мится к нулю, а двадцать пять лет, истек­
шие с алжирской войны, напротив, запол­
нены более свежими воспоминаниями о
множестве случаев, выпавших на этот срок;
этот промежуток времени разгружается
медленней, растягивается, время еле та­
щится; вот почему ускорение того времени
и замедление этого создают вместе иллю­
зию, что быстрый настигает медленного и
перегоняет его, как на велогонках. Вот от­
куда берется чувство, что более давние со­
бытия ближе к нам. Это смещение невоз­
можно объяснить никаким «внутренним»
временем, и в нем нет ничего загадочного.

В СТАРОСТИ

ВСЕМИРНОЕ |

слово

32

Еще одно поражает на рубежах, а потом
и в пределах старости: то, что внутренне ты
этого совершенно не замечаешь, если не
считать недомоганий. Чтобы убедиться, что
годы оставили на мне отметины, мне нужно
увидеть свое лицо, изрытое морщинами, в
зеркале во время бритья. Иначе я упорно
представляю свое лицо в виде неизменной
маски с нерасплывшимися чертами, с глад­
кой кожей, с буйными черными волосами, и
мне кажется, что весь я, духовно и физиче­
ски, навсегда застыл в некоем среднем воз­
расте. Забавно, что в результате этой иллю­
зии мне всякий раз представляется, что лю­
бой посетитель с сединой в волосах стар­
ше меня. Я и веду себя соответственно:
обращаюсь к нему с почтением, подобаю­
щим его годам и опыту, в метро уступаю
место немолодым дамам (приводя их в него­
дование), хотя сам на добрых двадцать лет
старше их. Всякий раз мне приходится при­
зывать себя к порядку, чтобы не путать
свою роль с чужой.

Это ощущение сохранившейся молодо­
сти проявляется и в том, что я по-прежне­
му внимателен к людям и вещам. Помню,
как в каком-то романе Роже Вайяна меня
поразил эпитет, относившийся к старикуаристократу: «Он был безучастен», — пи­


МЕМЕПТОМОШ
шет Вайян, придавая этому большое значе­
ние. Признак упадка, предвестье смерти...
Итак, я был готов испытать это на себе, и
возможно, со многими людьми так бывает,
но не со мной — ничего подобного я за
собой не замечаю. Сегодня все занимает ме­
ня так же, как вчера, — литература, искус­
ство, политика. Я нисколько не утратил
способности возмущаться (и восхищаться).
И все же, и все же... Одну непоправимую
перемену я, тем не менее, замечаю. У меня
пропала охота действовать. Вопиющая не­
справедливость по-прежнему может приве­
сти меня в ярость, но мне уже не хочется
вмешиваться. Я больше не участвую в мас­
совых демонстрациях (дорогу молодым!),
не заявляю протестов в газетах, не подпи­
сываю воззваний. Усталость? Скептицизм?
И то, и другое, конечно. Слишком много у
меня было обескураживающих опытов, по­
казавших бессмысленность всего, что пи­
шут против властей, если, конечно, не счи­
тать демонстрацию собственной силы духа.
Под бессмысленностью я подразумеваю от­
сутствие немедленного, сиюминутного воз­
действия. Что касается будущего, то я попрежнему твердо верю, что более или менее
сильная мысль оказывает более или менее
энергичное воздействие на эволюцию исто­
рии — но всеща с опозданием, и сказывает­
ся она не скоро (пример: энциклопедисты и
Революция). Итак, с возрастом истощается
терпение. А нетерпеливость не способству­
ет созиданию.
Другая утрата: смех. Когда-то я смеялся
взахлеб, а теперь смех нападает на меня все
реже и реже. Не то чтобы мне не хватало
развлечений или радостей — я по-прежне­
му пылко стремлюсь посмотреть Бастера
Китона, бегу на каждый новый фильм Вуди
Аллена. Но я только улыбаюсь, а смеха
больше не получается. И мне этого очень
недостает: смех, если верить общему мне­
нию, — великолепный клапан, помогаю­
щий освободиться от чувства неудовлетво­
ренности. У мужчин, во всяком случае, это
так. Дамы — те в кино предпочитают по­
плакать. Вспоминаю один фильм на вене­
цианской Бьеннале, лет сорок назад. Дава­
ли «День рождения» Тати. Все зрителимужчины смеялись до слез, я сам чуть не
задохнулся от смеха, а сопровождавшие их
дамы (в том числе и моя спутница) взирали
на нас с изумлением, и это зрелище смеши­
ло их больше, чем фильм. Но я имею в ви­
ду неудержимый, заразительный смех — по­
тому что вообще-то я несколько преувели­
чиваю, и мне до сих пор случается посме­
яться в кругу друзей. Но это уже не тот смех
— я смеюсь скорее за компанию, чем непо­
средственно, немного нарочито и всегда
коротко.
И, кстати, о компанействе — много ли
от него остается к старости? По-моему,
моя общительность поныне мне не измени­
ла. Я, разумеется, вижу меньше народу, и
на то есть много причин (хотя бы та, что
мои знакомые тоже стареют). Однако в
компании друзей я испытываю не меньшую
радость и питаю к ним не меньшую привя­
занность. Но если они со своей стороны
могут сказать обо мне то же самое — это
целиком их заслуга. Потому что все бремя
беседы я перелагаю на них. Я становлюсь
все менее болтлив (если когда-нибудь был
болтлив), поскольку от меня ускользает
мой запас слов. Откуда взяться красноре­
чию, если все время подбираешь слова?
Да и реакция у меня уже не та. Короче, я
стал весьма занудным собеседником. Друзья
прощают мне, и это с их стороны весьма
любезно.
Но хуже всего, безусловно, смерть окру­

жающих. С годами смертей неизбежно ста­
новится все больше и больше. Я вычерки­
ваю имена из записной книжки и мне начи­
нает казаться, что я живу на кладбище. Мо­
жет быть, поэтому и смех замирает у меня
на устах? Возможно. Но так ли это? Не
думаю. Я видел, как смеются люди, недавно
овдовевшие и поистине безутешные. Быва­
ет, что смеются и сквозь дым крематория.
Взрыв смеха не подчиняется воле, это не­
управляемая телесная конвульсия, мы сме­
емся непроизвольно, как икаем или чиха­
ем. С наступлением старости уменьшается
именно эта непроизвольная сила, подобная
силе сжатой пружины.
Остается спросить: в чем старость уще­
мила меня как писателя, да и ущемила ли
вообще? По правде сказать, как и во всем
остальном — изнутри: я по-другому оце­
ниваю законченную вещь и по-другому от­
ношусь к чужим суждениям о ней; мнения
других людей значат для меня, пожалуй,
меньше, чем мое собственное. Во-первых,
потому, что чужое мнение далеко не еди­
нодушно. Между тем как мое собственное
мнение, пускай и не вполне беспристраст­
ное (порой питаешь слабость к обделенным
детям), все же более или менее объективно.
К тому же оно колеблется. Я никогда не
бывал вполне доволен своими книгами, и
мне случалось переписывать собственное
произведение спустя три десятка лет. Речь
о романах, их технике, строении и несовер­
шенстве, которое я замечаю именно в этой
области. Что же касается содержания —
здесь мне нечего менять и переделывать ни
в присущей им концепции, ни в ее эво­
люции от книги к книге. Я высказываю, в
сущности, все те же идеи с разных точек
зрения, варьируя их в нюансах, примени­
тельно к эпохе, к своему опыту и к размыш­
лениям, которые из него вытекают. Из это­
го я мог бы заключить, что, несмотря на
старость, сохранил «полную ясность ума».
Но добавлю: все это только в общем, если
не обращать внимания на частности. Мыс­
ли мои остаются ясными, но они уже давно
не обновляются. Я тасую все один и тот же
неизменный запас идей, сложившийся и
скопившийся в течение лет. Поэтому, хоть
я и продолжаю писать — а что еще мне
остается? — но работаю уже в другом
регистре, живу, так сказать, наследством
прошлого: пишу биографии, исторические
книги, фантастику. Это сильно отличается
от того, что я делал в зрелые годы. Я стал пи­
сателем после войны, повинуясь лишь вла­
стному внутреннему побуждению выразить
бурные чувства, испытанные во время ок­
купации, — и из чувства самоуважения я
тогда твердо обещал себе никогда ничего
не писать кроме того, что будет продикто­
вано такой же необходимостью. Я держал
слово лет до семидесяти или чуть дольше.
После разоблачения войны и нацизма «внут­
ренней необходимостью» для меня стали
раздумья о том, насколько неопровержимы
все эти разоблачения (поскольку точный
смысл так называемой «человечности» не
поддается определению). Ведь и впрямь, ес­
ли будущее человека состоит в том, чтобы
становиться все прекраснее, все сильнее,
все более соответствовать «арийскому» иде­
алу,— тогда да здравствует нацистская ев­
геника! Отсюда «необходимость» убедить­
ся, что эта чудовищная идеология — ко­
торую кое-кто все еще пытается навязать
человечеству — находится в явном про­
тиворечии со свойствами человеческой на­
туры; отсюда, соответственно, проистека­
ет «необходимость» исследований и раз­
мышлений, которые легли в основу всех мо­
их книг, как романов, так и эссе. Но по­
том — увы! — потом старость вступила в

свои права, размышления мои истощились,
и, за неимением «необходимости» мне бы
следовало отложить перо в сторону. Я этого
не сделал, пусть, кто хочет, бросит в меня
камень, но как прикажете сидеть сложа ру­
ки после сорока лет писательского труда?
И вот я философски принял эту старческую
слабость и продолжаю писать «для собст­
венного удовольствия». И несомненно бу­
ду продолжать, покуда перо само не выпа­
дет у меня из пальцев.
Пока это, разумеется, не более чем об­
раз, но... Вполне возможно, что в один
прекрасный день этот образ превратится в
физиологическую реальность: скрюченные
ревматизмом пальцы откажутся писать (а
диктовать я не способен). Один из драма­
тических эффектов старости заключается
во все возрастающем несоответствии меж­
ду умственной волей и физическими воз­
можностями. Если бы это несоответствие
(ты охвачен нетерпением, но не можешь
бежать, ценишь хорошую кухню, но лишен
аппетита, обожаешь ходить на выставки и
мастерить, а ноги не держат и т.д.) насти­
гало нас внезапно и сразу, это было бы
убийственно, что и говорить. К счастью,
каждая новая немощь одолевает нас посте­
пенно и неощутимо. Мы почти ее не заме­
чаем. А затем, когда дело сделано, мы без­
ропотно с ней смиряемся. Что до прибли­
жающейся смерти, то она проходит тот же
путь. Вплоть до моего отрочества, посколь­
ку никто вокруг не умирал ни в семье, ни
среди друзей, смерть как бы не имела ко
мне отношения: другие умирают, бедняги,
а мы — нет. И когда произошла первая
смерть — умер от лейкемии очарователь­
ный и всеми любимый трехлетний племян­
ник — это было для меня тяжелой травмой.
Я долго не мог оправиться от потрясения:
так значит никто не застрахован от этого,
даже ребенок? И все же лет до тридцати,
хотя в уме я допускал, что и меня это не ми­
нует, тело мое с этим не соглашалось: пока
оно не получало никаких подтверждений,
оно чувствовало себя совершенно бессмер­
тным и опровергало доводы рассудка (ко­
торый был этому только рад). Потом, ни с
того ни с сего, словно какой-то черный
вестник-гормон сообщил телу о его заблуж­
дении. И оно почувствовало, что тоже уяз­
вимо, а с годами и я поневоле с ним согла­
сился. У меня было полвека на то, чтобы
привыкнуть к этой мысли — как же мне
было не усвоить философского отношения
к смерти? По крайней мере, если, прибли­
жаясь, она не вырвет у меня пера из пальцев.
Отсюда и родилась вот такая парафраза
лафонтеновского «Мецената»:

Пускай хожу с трудом,
Подагрой сгорбленный, неловкий,
колченогий,
Но я пишу — и рад: спасибо и на том!

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ЖЕСТОКАЯ ПРАВДА
СТАРОСТИ

Я

взбешен. Я и ждал этого, и не ждал.
Ждал, что волосы у меня поседеют, что при
ходьбе буду помогать себе клюкой, но не
ждал умственной деградации и до сих пор к
ней не готов. Лет в двадцать, в тридцать
каждый знает, что будет потом, знает и как
бы не знает. Все равно с этим миришься,
потому что есть инстинктивная воля к жиз­
ни, страх смерти, который сильнее пыток,
сильнее болезней. В молодости, да и позже,
все, естественно, знают, что потом соста­
рятся, знают и не знают. Чтобы понять, что
такое старость, надо состариться. Знаю,
бывает хуже: рак, неизлечимые болезни,
или когда на тебя ополчится всякое от­
ребье, или пытки. Да, бывает и хуже, и это
«бывает хуже» вколочено в нас, оно сопро­
тивляется пытке, сопротивляется смерти.
На меня накатывает нежность пополам с
печалью, когда я беру за руку мою милую,
славную жену, у которой были такие милые,
прелестные ручки. Сейчас руки у нее боль­
ные, а у меня тоже болят и руки, и ноги (я
еще не сказал, что не могу ходить из-за
артроза). Да, это не самое худшее, но и это
не пустяк, а когда я беру за руку мою бедную
жену — у нее были такие изящные, такие
белые ручки — когда я беру ее за руку и
вспоминаю, какие были белые, изящные
ручки, на меня накатывает горестная, бо­
лезненная нежность, и мне так хорошо с
ней, с тремя ее горбами, с тремя этими тро­
гательными искривлениями. Бедная, она
словно врастает в землю.
В сущности, Бог скрыл от нас правду.
Все удивляются, почему подросток, взрос­
лый человек, прямой и стройный, делается
таким сгорбленным, таким скрюченным и
не убивает себя: это необъяснимо. Нельзя
отрицать, да, нельзя отрицать, что кроме
отвращения к жизни, есть еще одно чудо,
любовь. Я понимаю так: если я чего-то
добился, если есть во мне что-то, сделавшее
меня одним из великих писателей нашего
времени, — я понимаю так, что за все это
я должен платить. И уж во всяком случае
надо платить за то, что живешь.
В одной из своих пьес Беккет вклады­
вает в уста некоего персонажа слова, отно­
сящиеся к другому персонажу: «Он стра­
дает, следовательно, он живет». Жестокая
прописная истина: рано или поздно она от­
крывается каждому. Страдание непости­
жимо. Почему святая Тереза из Лизье стра­
дает из-за своей любви к Богу? То же самое
со святой Терезой из Авилы. Я говорю
банальные вещи, не спорьте, крайне ба­
нальные, банальнее быть не может, пока
жизнь бьет ключом. А если я доживу до ста
лет, какой ужас и какое счастье. Хочу я
этого или не хочу — а я и хочу и не хочу —
при мне моя дочь, бедная моя дочурка, и
она яростно борется за мою жизнь, разыс­
кивает лучших врачей, лучшие лекарства, и
выхаживает меня, выхаживает, выхажива­
ет. Она занимается только нами двумя —
своей матерью и мною.
...Этот негодяй Жан Жене. Парадоксы о
предательстве, лишь бы эпатировать бур­
жуа. Он приписывает одному из своих ге­
роев такие слова: «Стрелять по своим то­
варищам — это был великолепный трюк»,
и так далее. В конечном счете он и прав и
неправ, но я предпочитаю «Лысую певицу»,
это было прославление глупости...
У нее были маленькие, очень белые нож­
ки, я называл их «белыми мышками». Те­
перь ступни у жены искривлены артрозом.
ВСЕМИРНОЕ

слово

Есть он или нет его — все равно надо
будет призвать его к ответу.
Морис де Гандильяк говорит мне, что
Бог не надо всем властен, что им создано.
В кратком виде это именно то, что ду­
маю я сам, так оно и есть, но это чересчур
кратко. Мне трудно сказать и выдумать
что-то еще. Я словно бегун на большие
дистанции, который, запыхавшись, прибе­
жал к финишу. В голову приходят коекакие мысли, сформулирую завтра.
Я в отчаянии от седых волос Жана Маре
и Мишель Морган, от седых усов Мишеля
Серро. Жан Маре, Мишель Морган, Ми­
шель Серро смиряются с сединой, как буд­
то стареть «естественно». Они принимают
свою судьбу с радостью.

Эжен ИОНЕСКО
Тот я, который живет теперь, поглотил все
остальное.
Час — не для всех один и тот же час.
Восприятие времени бывает разное, иногда
час равняется двадцати, тридцати минутам
или четверти часа, а иногда, наоборот, тя­
нется намного дольше. Объективного вре­
мени не бывает, или, по крайней мере, не
бывает объективного восприятия времени.
Когда я скучаю — а я скучаю нередко —
время тянется, тянется, тянется. Иногда

ПОСЛЕДНИЕ СТРАНИЦЫ
А я думаю, что это неприемлемо, что все
это неприемлемо, что жизнь неприемлема.
Нельзя изменить законы, но восстать про­
тив них можно. Все человечество должно
было бы восстать против этих законов.
И вот что докучает мне не меньше ста­
рости, не меньше болезней: скука. Сегодня
я скучаю меньше, чем в другие дни, вероят­
но, потому, что мне удалось записать эти
несколько мыслей, что-то сказать, что-то
сказать.
Скука слабеет, если стоять или сидеть;
она зависит от позы. Лежать — это хуже
некуда. Скука бегает, как волна, волна ску­
ки. Я буду стонать скорее от скуки, чем от
боли, а когда к скуке добавляется тоска,
неумолимая тоска, неумолимая тревога, от
этого нет спасения. Я перестал радовать­
ся — вот чего мне больше всего не хвата­
ет. Разве можно так жить? Не можешь, а
живешь...
Рождаешься, чтобы умереть, умираешь,
чтобы быть. Рай: место, где нет смерти,
место, где все живое, вечная жизнь, в кото­
рой все существует. Здесь, вне какого бы то
ни было Эдема, то есть в том месте, которое
называется везде, люди рождаются, чтобы
умереть. Все создано для того, чтобы прий­
ти к концу. Рождаешься, растешь, живешь,
вся природа живет и фантастической лави­
ной летит навстречу смерти, навстречу не­
бытию. Я пью чашку кофе, чтобы испить ее
до дна. Хожу в школу, чтобы ее окончить.
Иду на спектакль, чтобы досмотреть его до
конца и так далее. Впрочем, известно, что
всему на свете бывает конец. А умираешь,
наоборот, чтобы родиться. Значит, смерть,
наверно, это что-то вроде перехода к жиз­
ни, да, рай, должно быть, и есть место, где
все существует. Агония: муки рождения?

МОЕ ПРОШЛОЕ
ОТ МЕНЯ ОТДЕЛИЛОСЬ
1Э старости нельзя ожидать, что здо­
ровье наладится. Какое лекарство ни при­
нимай, дела все равно идут хуже и хуже.
Есть люди, сотканные из собственного прош­
лого. Мне кажется, что мое прошлое в ка­
ком-то смысле от меня отделилось и мне не
принадлежит. А ведь я знаю, что это я на­
писал «Лысую певицу», «Стулья» и так да­
лее, и что у меня уже давно есть дочка по
имени Мари-Франс и жена по имени Родика. Но прошлое не определяет моей сути.

время идет, а иногда и стоит на месте. Когда
ждешь хоть десять минут — это дольше,
чем час, проведенный без скуки.
Старики причиняют много зла, стару­
хи — колдуньи: их обвиняют в мелких па­
костях и в уродстве. Бедные старухи.
От старости никогда не излечишься, не
то что от гриппа. Через некоторое время
вместо того, чтобы поправиться, попада­
ешь в те же капканы. Отделаешься от ка­
кой-нибудь хвори, но все равно можешь
быть уверен, что старость и дальше будет
творить разрушения.
С тех пор как я родился, мною владеют
восхищение и страх. Что сильнее? Для ме­
ня сейчас — страх.
Сиделка говорит: «Страдание — вот что
меня удивляет. Если у человека есть вера,
зачем ему так страдать? Это удивляет меня
все больше и больше, все больше и больше.
Читаю святую Терезу из Лизье, читаю кни­
ги святой Терезы из Авилы и удивляюсь,
удивляюсь».
Живу между удивлением и страхом, вос­
хищением и ужасом.
Жена говорит: «Ты даже не представля­
ешь, как я тебя люблю. Когда ты умрешь, я
тоже сразу, умру». Правильно, я и должен
уйти первым. Не могу больше жить. Руки,
пальцы на руках, ноги — сегодня все это
чинит мне почти неодолимые проблемы.
Завтра вообще ничего не смогу.
Спрашиваю себя: куда они все делись?
Сказать, что их нигде нет, легко. Сказать,
что они где-то есть, невозможно.
Мы все втроем — в очень незавидном
положении. Как с нами поступят? Или как
Он с нами поступит? Чем больше об этом
думаю, тем больше удивление и ужас.
Этой ночью мне снилась жена. Ей сни­
лось, что я умираю, и лицо у нее было ис­
каженное, подурневшее, но любимое как
никогда. Она проснулась, чтобы сказать
мне: если я умру, она меня не переживет.
О старости говорят мало. Те, кто мог бы
поговорить о ней со знанием дела, слишком
стары. Старость не существует в письмен­
ном виде.
Отвращение к кюре и прелатам, с их
дубовым языком, но все-таки они в себе
уверены и знают, как выстоять и в молодо­
сти, и в старости.
Какая польза от того, что стареешь?
Смотришь, как стареют другие. Два года я
не видел одного хорошего друга. Два года
прошло и я увидел его постаревшим: седи­
на, одутловатость и лицо уже отсутствую­
щее.
Каждый миг нашего старения можно


MEMENTO MORI
было бы отметить, сравнив его с предыду­
щим. Наше самое важное переживание в
жизни — это старение, понимание того, что
стареешь. Я постарел со вчерашнего дня, с
прошлого года, постарел за последние де­
сять, двадцать лет.
Вот самое важное, что я сделал в жизни:
состарился.

ГОСПОДИ, СДЕЛАЙ ТАК,
ЧТОБЫ Я В ТЕБЯ ПОВЕРИЛ
Массаж не помогает. Вот сию минуту
мне, несмотря ни на что, так больно, что
трудно писать. Когда испытываешь такую
боль, мысли разбегаются. Скоро пять часов,
ночь приближается, ненавижу ночь, но всетаки иногда она приносит мне такой бла­
женный сон. Мои пьесы играют чуть не по
всему свету, и я думаю, что люди, которые
ходят их смотреть, смеются или плачут, не
зная настоящих страданий. Понимаю, что
скоро это кончится, но как я уже сказал,
каждый день — это выигрыш. Жена мает­
ся глазами и мне от этого еще тяжелее.
По-моему, я знаю, где я, хотя чуть-чуть
притворяюсь, что не вполне' в этом уверен.
И все-таки знаю. В кресле, из которого мне
так трудно подняться без помощи моей
жены, худенькой и хрупкой, или дочки, или,
что лучше всего, с помощью более крепкой
женщины, нашей помощницы по дому, так
их теперь называют.

* * *
Иногда меня навещают друзья, несколь­
ко верных друзей. Мне очень приятно их
видеть, но через час я уже устаю. Что
хорошего я делал раньше? Думаю, зря тра­
тил время, плыл по течению. В голове пусто,
и трудно продолжать, не из-за боли, а из-за
экзистенциальной пустоты, которой полон
мир, если можно сказать, что мир полон
пустоты. Кроме кофе с молоком, в моей
жизни есть только два обожаемых сущест­
ва, да еще, если позволительно сочетать это
вместе, обеды и ужины, которые, заодно с
завтраками, остаются великими событиями
моей жизни. Думаю о том, что вот сейчас я
встану, но не имею понятия, что мне делать
со временем, остающимся до половины
седьмого или даже до семи, когда будет
ужин, и, как всегда, думаю о том, что, может
быть, умру сегодня вечером или, в лучшем
случае, завтра или послезавтра. Или даже —
кто знает? — еще позже. Когда я не думаю
о самом худшем, то скучаю, скучаю. Иногда
мне кажется, что я думаю, иногда — что
молюсь. Вот сейчас ко мне пришел друг и,
по счастью, пустота ненадолго отступает, и
кто знает, может быть, что-то и останется,
что-то и останется. Может быть, радость
придет потом. Какой формы Бог? Мне
кажется, что Бог овальной формы...

**♦
На моем, как говорится, жизненном пу­
ти мне помогало множество людей, перед
которыми я в большом долгу. Прежде все­
го, это моя мать, которая произвела меня на
свет: она была невероятно ласковая и очень
веселая, хотя один ее ребенок умер очень
рано, а муж, как я уже рассказывал, бросил
ее одну в огромном Париже. Она разыска­
ла там сестру, Сесиль, которая и сама мог­
ла предложить ей лишь место в маленькой
квартирке, где жили мои дедушка Жан, ба­
бушка Анна и молоденькая Сесиль, моя тет­

ка. Позже мне, бедняку, удалось найти чтото вроде работы, надписывать конверты для
школы, в которой готовили к экзаменам на
степень бакалавра. Мне тогда хотелось про­
должать преподавание. И директриса, пред­
ложившая мне надписывать адреса на кон­
вертах, сказала: «Все-таки это связано с
вашей профессией — ведь вы же были
преподавателем. Надеюсь, перемена не
слишком выбьет вас из колеи». В свое
время мне пришел на помощь отец, живу­
щий в Бухаресте: он заставил меня полу­
чить среднее образование, а потом уж я сам
получил и высшее. Но больше всего меня
выручали и поддерживали в жизни жена
Родика и дочка Мари-Франс. Без них я бы,
конечно, ничего не сделал и не написал. Им
я обязан всем своим творчеством и все мои
книги посвящены им. А потом, позже, были
все мои преподаватели в бухарестском ли­
цее. И директор лицея — благодаря ему я,
несмотря на свою лень (в школе я ничего не
учил), ходил в публичную библиотеку и
читал книги. Я обязан Стефану Попу тем,
что получил степень бакалавра. Но это не­
сравнимо с помощью, которую мне оказы­
вала жена, — и тогда, и позже, все дни, не
зная передышки.
* * *

Я очень обязан жулику Керцу, подстро­
ившему провал в день последнего представ­
ления «Носорогов» в Нью-Йорке, что цринесло ему сумму в 40 000 долларов, но
создало мне имя в Соединенных Штатах.
Невольно он помог мне. А потом была
Маргарет Рамсей, мой литературный агент.
И были английские и французские литера­
турные критики, в том числе Жан-Жак
Готье и Роберт Кемп, которые так яростно
на меня обрушились, что это очень укрепи­
ло мою известность. Критики «Монд» бы­
ли против критиков «Фигаро» и наоборот,
к тому же левые поначалу думали, что я
левый, а правые — что правый. И те, и
другие, сами того не подозревая, сделали
для меня много хорошего, в том числе Барт
и еще один, чью фамилию мне сейчас не
припомнить. И опять-таки моя жена, снова
жена, заставила меня получить степень ли­
ценциата и принять участие в конкурсе на
должность преподавателя. В результате в
один прекрасный день директор-француз
дал мне стипендию, чтобы я мог продол­
жить образование в Париже и подготовить
докторскую диссертацию, которую я так и
не написал. Его звали Альфонс Дюпон, он
скончался недавно в возрасте 89 лет. А еще
мне помогла, желая навредить, вторая жена
моего отца, Лола: она выставила меня из
отцовского дома, и мне пришлось как-то
устраиваться самому, вот я и добился ус­
пеха. Мне помогли преподаватели лицея
Сен-Сава, выгнавшие меня из своего лицея,
и благодаря этому мне удалось получить
степень бакалавра в провинции, где меня
приютила сестра жены, Анжела, держав­
шая пансион для юношей-лицеистов, ко­
торые, насколько мне известно, ничего не
добились в жизни. Кочуя из дома в дом, из
семьи в семью, я, бесприютный бродяга,
стал обладателем прекрасной квартиры на
Монпарнасе. Наконец, иногда меня поддер­
живали более или менее дальние родствен­
ники, и тетя Сабина, и тетя Анжела, и пре­
подаватели, воображавшие, будто у меня
есть талант. Недавно, в войну 1940 года,
мне помогла мать моей жены, Анка, кото­
рая, превозмогая горе, отпустила зятя с до­
черью во Францию, хотя сердце у нее обли­
валось кровью. Она умерла, веря, что при­
едет к нам в Париж, хотя ей это так и не
удалось, она умерла с этой надеждой. Мне

помогал Бог, когда в Париже я оказался на
положении беженца, потому что не желал
примкнуть к бухарестским коммунистам:
как-то взял я корзинку, а денег у меня не
было ни гроша, и пошел на рынок, и нашел
на земле 3000 франков, тех, сорокового
года. Вот сколько обстоятельств мне помо­
гало. Может быть, Бог поддерживал меня в
жизни и во всем, что я делал, а я этого и не
замечал. А еще мне помог мой квартиро­
хозяин с улицы Клод-Терасс, г-н Коломбель, да благословит его Бог, он не посмел
выставить за дверь беженца, который не
платил за квартиру, но, может быть, был
послан Богом. Вот так, переходя из рук в
руки, мне и удалось стать такой знамени­
тостью и вдвоем с женой дожить до восьми­
десяти и даже до восьмидесяти одного с
половиной года, и терзаться тоской и стра­
хом смерти, не догадываясь о том, что Бог
сделал мне хоть что-то хорошее. Он не
отменил ради меня смерть, и это, по-моему,
недопустимо. Но мне были даны жизнь,
здоровье, доктора, спасающие от несча­
стий, которые я сам на себя навлек нера­
зумным поведением.
Несмотря на все мои усилия, несмотря
на священников, мне так и не удалось прий­
ти в объятия Бога. Мне не удалось оконча­
тельно уверовать. Увы, я как тот человек, о
котором рассказывают, что каждое утро он
молился: «Господи, сделай так, чтобы я в
тебя поверил». Как все, я не знаю, есть чтонибудь по ту сторону или нет ничего. Вме­
сте с папой Иоанном Павлом II я скло­
нен думать, что между силами тьмы и си­
лами добра идет вселенская битва. Я, разу­
меется, верю в конечную победу добра,
вот только каким образом это произойдет?
Кто мы — брызги мироздания или сущест­
ва, которым предстоит воскреснуть? Мо­
жет быть, больше всего меня удручает раз­
лука с женой и дочкой. И с самим собой! Я
надеюсь, что не утрачу способности к самоотождествлению — временному, над­
временному и вневременному. Я с неве­
роятным трудом хожу с помощью дочери,
которая меня обнимает и поддерживает,
мне страшно, и на каждом шагу я рискую
упасть.

* ♦ *
Люди приходят на землю не для того,
чтобы жить. Приходят, чтобы зачахнуть и
умереть. Проживаешь детские поды, ра­
стешь, очень скоро начинаешь стареть, а
все же трудно представить себе мир без
Бога. Все-таки легче думать, что Бог есть.
Похоже на то, что современная медици­
на и геронтология во что бы то ни стало
пытаются представить человека во всей его
полноте, чего не сумело божественное на­
чало: поднять его над старостью, слабо­
умием, истощением и так далее. Воссоз­
дать человека во всем блеске, бессмертно­
го, каким не захотело или не смогло его
сделать божество. Каким его не сделало
божество.
Раньше, каждое утро, вставая с постели,
я говорил: слава Богу, даровавшему мне еще
один день. Теперь говорю: еще один день он
у меня забрал. Что сделал Бог со всеми
детьми, со всем скотом, которых отнял у
Иова.
И все-таки, несмотря ни на что, я верю в
Бога, потому что верю в существование зла.
Если есть зло, есть и Бог.

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


Комизм «Лысой певицы», «Урока» или
«Амедея» можно сравнить только с ранни­
сякому известно, что он смер­
ми фильмами Чаплина. Эти комедии вызы­
тен. Но Ионеско помнит об
вали и продолжают вызывать громкий смех.
этом, даже когда требует ме­
Но что это за смех и каков объект этого
ню в ресторане. Даже во вре­
смеха? «Когда я говорю: «Стоит ли жизнь
мя обеда он помнит, что
того, чтобы за нее умирать?», — я все­
приближается к смерти. Зна­
го лишь произношу слова. Но они-то как
раз и всмешны»(«Разрозненныи
дневник»).
ет это и Беранже, двойник Ионеско
его
Другими словами, смерть может рассме­
комедиях. Смерть не просто **постоянно
шить, если о ней говорить или представлять
присутствует во всем, что Ионеско пишет,
ее на сцене. «Что до меня, — поясняет
— смерть, умирание его и других людей,
Ионеско в «Заметках за и против», — я ни­
есть для него нечто всеобщее и непрерыв­
когда не понимал той разницы, которую
ное.
люди способны находить между комиче­
«Когда колокола звонят к погребению,
ским и трагическим. Если «комическое»
меня охватывает таинственная тоска и тя­
заключается в интуитивной способности к
нет куда-то. Все, кто умирает, — наши

В

Ян КОТТ
го представляется своего рода формулой
для трагической буффонады. Лучшее и, ве­
роятно, самое раннее определение этого
жанра было дано Питером Пигвой из «Сна
в летнюю ночь» в той сцене, где он собирает
своих актеров на первую репетицию: «Пье­
са наша, — говорит Пигва, — прежалостная
комедия и весьма жестокая кончина Пира­
ма и Фисбы».
*
Столь длинно названная «весьма жесто­
кая кончина Пирама и Фисбы» — «коме­
дия», но в то же время «прежалостная». Эта

ИОНЕСКО
ИЛИ БЕРЕМЕННАЯ СМЕРТЬ
знакомые». Это одна из самых первых запи­
сей в его «Разрозненном дневнике» («Jour­
nal en miettes»). Несколькими страницами
дальше читаем: «В четыре-пять лет я понял,
что буду становиться все старше и старше,
а потом умру. Годам к семи-восьми я сказал
себе, что рано или поздно умрет моя мать,
и эта мысль меня ужаснула». И еще: «...на­
верняка известно только одно: смерть ждет
мою мать, моих близких, меня самого».
Много лет спустя, вспоминая о площа­
ди Вожирар, возле которой прошло его па­
рижское детство, Ионеско писал в книге
«Заметки за и npoiHB»(«Notes et contrenotes»): «Когда вид этой улицы всплывает у
меня в памяти, когда я думаю о том, что
почти все эти люди сегодня уже умерли,
все кажется мне призрачным и мимолет­
ным. Подступает дурнота, тоска. Значит,
наш мир — или пустыня, или агонизирую­
щие тени». Вот две фразы, которые могли
бы завершить длинный монолог Беранже во
время его последней встречи с Убийцей:
«Пожалуй, именно к Смерти обращено мое
с таким ужасом произносимое «Почему?»
Только смерть способна заткнуть и заткнет
мне рот» (« Разрозненный дневник»).
Двойник Ионеско в «Убийце» говорит:
«Все мы умрем, в этом главное безумие». В
«Разрозненном дневнике» читаем: «Поло­
жение человека невыносимо». И далее: «Не
понимаю, как на протяжении сотен и сотен
лет люди соглашались жить в таких невыно­
симых условиях, соглашались существовать,
преследуемые страхом смерти, среди войн
и страданий, не решаясь на открытый и
решительный протест... Мы все попались в
коллективную ловушку и даже не пытаемся
по-настоящему сопротивляться».
Отрывки в таком духе можно цитиро­
вать все дальше и дальше, но все они,
утомительные в своем однообразии, сводят­
ся к тому, что смерть — это бесконечный
процесс, исцеление невозможно, но и сми­
рение тоже невозможно. И добавить к это­
му нечего. Ионеско еще в Сорбонне наме­
ревался написать диссертацию «Тема греха
и смерти в поэзии после Бодлера», но так
и не завершил ее. «Ушибленный» идеей
смерти, он стал комедиографом.
Согласно простейшему определению, ко­
медия есть представление, вызывающее смех.
«Нет ничего трудней, — писал Мольер,—
как рассмешить les honnêtes gens
».
*
Но кто
же эти les honnêtes gens в наше время? Вы
и я — мы все смеемся комедиям Ионеско.
* Порядочные люди {фр.)

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

восприятию абсурда, то в таком случае оно
кажется еще более безнадежным, чем «тра­
гическое». От «комического» не убежишь.
Я сказал — кажется безнадежным, но на
самом деле оно лежит за границами надеж­
ды или отчаяния... По-моему, комическое
— это трагическое, а трагедия человека —
«чистейшая насмешка».
Трагедия является источником метафи­
зического утешения. Трагедия без метафи­
зики — обычное, ничем не оправданное
умирание, лишенный надежды абсурд —
смехотворна. «Чистейшая насмешка»,—
говорит Ионеско. И где же эта насмешка
имеет место? На сцене. Смехотворно-тра­
гическое — вот жанр для театра. В 1960 го­
ду Ионеско писал: «Когда старые писатели
используют комическое с примесью траги­
ческого, в конце концов их персонажи пе­
рестают быть смешными: трагедия берет
верх. В моих пьесах все обстоит наоборот:
в начале они комичны, местами трагичны, а
заканчиваются как комедия или трагико­
медия». Ионеско назвал «Лысую певицу»
антипьесой, «Урок» — комической дра­
мой, «Стулья» — трагифарсом. В «Жерт­
вах долга» Никола объясняет Детективу:
«Не надо драмы, не надо трагедии: траги­
ческое становится комическим, комичес­
кое — трагично, так жить веселее... весе­
лее».
Термин «трагикомедия» в этом случае
только собьет с толку. То «жить веселее»,
о котором Никола говорит Детективу, —
это «трагифарс». Прибегая к терминоло­
гии Аристотеля, можно сказать, что ужас­
ное должно сопровождаться смехом, а не
жалостью и не сочувствием.
*
Трагическо­
му герою предстоит выразить свою роль в
первую очередь в клоунаде. Как следствие,
весь ужас его трагического положения об­
наруживается лишь на миг и сразу же пре­
одолевается в смехе, так, чтобы жить вновь
стало «веселее».
Ионеско постепенно трансформировал
смехотворно-трагическое в трагически-смехотворное, как в размышлениях, так и в
пьесах, двигаясь от «Стульев», «Жака или
Покорности» и «Амедея» к «Убийце» и
«Король умер». Эта перемена, этот обрат­
ный порядок трагического и смехотворно*«Этот неаристотелевский театр сталкивает
нас с проблемой, которую Аристотель не предви­
дел, а именно, с жалостью и страхом, для которых
смех является катарсисом». (J.S. Doubrovsky,
«Ionesco and the Comic of Absurdity», Yale French
Studies 23 [1959]: 9).

разыгранная афинскими ремесленниками
пьеска представляет собой не что иное как
бурлескный парафраз «Ромео и Джульет­
ты», пьесы, которая, в свою очередь, в од­
ном из ранних изданий Шекспира назы­
вается «превосходнейшей и прежалостной
трагедией». Весьма жестокая кончина Ро­
мео и Джульетты (так же как весьма жесто­
кая кончина Беранже в «Убийце» и «Смер­
ти короля») на сей раз представлена ко­
мически. Что не мешает, впрочем, этим ко­
медиям быть «прежалостными». «Возьмите
трагедию, — писал Ионеско в «Заметках
за и против», — ускорьте движение, и вы
получите комедию...», .или, еще более эмо­
ционально: «Бурлескная роль — играйте ее
драматически. Драматическая роль — иг­
райте ее бурлескно».
Первые постановки пьес Ионеско в
1950-х годах вызвали одновременно восхи­
щение и протест, восторг и ужас из-за сво­
ей ошарашивающей новизны. Но все же са­
мое удивительное в трагифарсах Ионеско
— возврат к наиболее старым и устойчи­
вым традициям комедийного театра и кар­
навального язычества: мир переворачива­
ется с ног на голову, нищего провозглаша­
ют королем, образом общества становится
корабль дураков, шуты правят светскими
церемониями и церковными ритуалами,
смерть шествует среди масок по городским
улицам, умирание приравнивается к рож­
дению и жить становится «веселее».
«Не успели сумерки спуститься на уз­
кую и длинную улицу, как тут и там в окнах
и на помостах начинают вспыхивать и
мерцать огоньки; они мелькают чаще и ча­
ще, и вот уже вся улица освещена горя­
щими восковыми свечами. ...Каждому те­
перь вменяется в обязанность держать в
руках зажженную свечку, и со всех сторон
только и слышится излюбленное прокля­
тие римлян: «Sia ammazzato». «Sia ammazzato, chi non porta moccolo»! — «Смерть то­
му, кто не несет огарка!» — кричит один
другому, пытаясь затушить его свечку». **

Так Гете в своих «Итальянских впечат­
лениях» начинает описание римского кар­
навала 1788 года.
♦Шекспир, «Сон в летнюю ночь», перевод
Щепкиной-Куперник.
**Здесь и далее отрывки из Гете даны в пере­
водах Наталии Ман.

Т.Л.


MEMENTO MORI

ХУДОЖНИК ГЕРТРУДА ДЕГЕНХАРДТ

«И чем сильнее разносится во все кон­
цы вопль: «Sia ammazzato!», тем больше утра­
чивает это слово свой страшный смысл и
тем скорее забываешь, что ты в Риме, где
это проклятье из-за любого пустяка мо­
жет осуществиться над тобой или другим.
Значение этих слов мало-помалу полно­
стью утрачивается, и так же как на других
языках нам нередко приходится слышать
проклятия или непристойности, которые
служат выражением радости или удивле­
ния, так в этот вечер «Sia ammazzato!»
становится призывом, криком радости, не­
изменным рефреном всех шуток, насмешек
и комплиментов...
Неистовствуют все сословия и все воз­
расты, кто-то вскакивает на подножку ка­
реты, ни одна висячая лампа, даже
уличные фонари не находятся в бе­
зопасности. Мальчик тушит свеч­
ку отца и непрерывно кричит; «Sia
ammazzati il Signore Padre!». Отец
тщетно указывает ему на неприли­
чие такого поведения, мальчик рьяно
отстаивает свободу этого вечера и
еще пуще клянет своего родителя».
Ионеско пишет в своих «Замет­
ках»: «...только смех не чтит ника­
ких табу... только комическое дает
нам силу вынести трагедию суще­
ствования». Это его раннее интуи­
тивное понимание абсурда как «тра­
гедии существования» не более чем
дань философской моде пятидеся­
тых. Однако подлинная интуитив­
ность Ионеско заключалась в его
возвращению к карнавалу, на кото­
ром был представлен не только наш
современный Angst
,
*
но где, как на
древних сатурналиях, маску Смер­
ти сопровождали маски фаллофоров и благодаря этой инверсии сим­
волов похоронный ритуал оборачи­
вался свадебным.
«Поэтому нас не удивят, — пи­
шет Гете в тех же «Итальянских
впечатлениях», — и толпы масок,
которые мы в скором времени уви­
дим на улице; здесь круглый год
смотришь на самые разнообразные
сцены, разыгрывающиеся под ясны­
ми, веселыми небесами. ... Каждого
покойника провожает на кладбище
процессия с головы до ног закутан­
ных в свои облаченья братьев различных
орденов; всевозможные монашеские одеж­
ды приучают глаз к необычным, странным
образам, словно весь год длится карна­
вал...»
Однажды в Нью-Орлеане мне довелось
видеть выступление любительской труппы,
избравшей темой для балета похороны.
Причитания в ритме блюза становились все
экстатичнее. И чем выше поднимался гроб,
тем выше взлетали голоса. Ноги, взметаясь
из-под длинных черных юбок, начинали,
казалось, жить независимой жизнью. Еще
миг — и гроб закачался в воздухе в такт
танцующим бедрам и животам.
Нью-Орлеан — одно из последних мест
на земле, где еще сохраняются во всем
своем неотразимом символизме старые кар­
навальные традиции, соединяютцие воедино
проблемы пола и смерти. Совсем, как у Гете
в его описании римского карнавала: «Ком­
пания мужчин... разгуливает с молодыми
людьми, нарядившимися в женское платье.
Одна из этих «женщин» с виду уже на сно­
сях... Между тем беременной женщине от
испуга становится дурно; кто-то приносит
стул, подруги хлопочут вокруг нее. Она

*Страх (нел.)

жалобно стонет и вдруг к вящей потехе
окружающих производит на свет какое-то
безобразное существо».
В согласии с древнейшей традицией са­
турналий роженица — это смерть. «Среди
знаменитых керченских терракотов, — пи­
шет М.М. Бахтин в своей книге «Франсуа
Рабле и народная культура средневековья и
Ренессанса», — есть, между прочим, свое­
образные фигуры беременных старух, без­
образная старость и беременность кото­
рых гротескно подчеркнуты. Беременные
старухи при этом смеются... Это беремен­
ная смерть, рождающая смерть. В теле бе­
ременной старухи нет ничего завершенно­
го, устойчиво-спокойного. В нем сочетают­
ся старчески разлагающееся, уже деформи­

от новых канонов, берутся преимуществен­
но в максимальной близости к рождению
или смерти: это — младенчество и старость
с резким подчеркиванием их близости к
утробе и могиле, к рождающему и погло­
щающему лону. Но в тенденции (так ска­
зать, в пределе) оба этих тела объединяют­
ся в одном. Индивидуальность дана здесь в
стадии переплавки, как уже умирающая и
еще не готовая; это тело стоит на пороге и
могилы и колыбели...
Далее, неготовое и открытое тело это
(умирающее — рождающее — рождаемое)
не отделено от мира четкими границами:
оно смешано с миром, смешано с животны­
ми, смешано с вещами. Оно космично, оно
представляет весь материально-телесныи
мир во всех его элементах (стихи­
ях). В тенденции тело представляет
и воплощает в себе весь материаль­
но-телесный мир как абсолютный
низ, как начало поглощающее и рож­
дающее, как телесную могилу и ло­
но, как ниву, в которую сеют и в ко­
торой вызревают новые всходы».
Воображение и мудрость карна­
вала, которые Бахтин обнаружил в
творчестве Рабле, неожиданно ока­
зываются наиболее подходящим вве­
дением в мир таких пьес Ионеско
как «Жак или Покорность» и «Бу­
дущее в яйцах». Ионеско использу­
ет в обеих пьесах старую формулу
комедии нравов: две семьи, робкий
юноша, некрасивая девица, сват, по­
молвка, свадьба. Долгое ожидание
потомства. Но под его пером «нату­
ралистическая комедия» превраща­
ется в карнавальный фарс и чуть не
в скотный двор. Всех персонажей в
обеих пьесах зовут либо «Жаками»
либо «Роберами», и у всех у них
одинаковые лица-маски. Их тела
незавершенны, они одновременно
распадаются и растут. Сгрудившись
в стадо, они даже начинают терять
остатки человеческого облика. От­
дельные части тела множатся: на­
пример, у Роберты II — три носа и
девять пальцев на руке.

Жак:... Вы богаты, я женюсь на

рованное тело и еще не сложившееся, зача­
тое тело новой жизни».
Бахтин пишет о том, что в теле проте­
кают сразу оба противоположных друг дру­
гу процесса распада и роста — это и есть
беременная смерть. Сатурналии и карна­
валы сокращают бесконечность и непре­
рывность жизни и потому совершенно от­
рицают жестокий взгляд Сэмюэла Бекке­
та на непрерывное умирание, выраженный
в словах: «... день рождения, день смерти,
один и тот же день, один и тот же миг...
ложесна роженицы разверзаются над моги­
лой...»
Рожающая смерть в карнавальном фар­
се — отнюдь не носящая под сердцем но­
вую смерть молодка, но старая карга, бере­
менная новой жизнью. Тело, в котором за­
чинается новая жизнь, в то же время и раз­
лагается. Благоговение вызывает смех: в
символике карнавала это одно и то же те­
ло. Бахтин продолжает:
«Одна из основных тенденций гротеск­
ного образа тела сводится к тому, чтобы
показать два тела в одном: одно — рожда­
ющее и отмирающее, другое — зачинаемое,
вынашиваемое, рождаемое. Это — всегда
чреватое и рождающее тело или хотя бы го­
товое к зачатию и оплодотворению...
Далее, и возрасты этого тела, в отличие

вас..

Очень неловко обнимает ее. Целует но­
сы Роберты II, один за другим, а тем вре­
менем Жак-отец, Жак-мать, Жаклин, де­
душка с бабушкой, Робер-отец, Робер-мать,
не произнося ни слова, входят один за дру­
гим, переваливаясь с боку на бок, словно в
каком-то смехотворном тяжеловесном
танце, и начинают водить вялый хоровод
вокруг Жака-сына и Роберты II, которые
неуклюже обнимаются посреди сцены. Робер-отец беззвучно и медленно хлопает в
ладоши. Робер-мать, заложив руки за голо­
ву, выделывает пируэты и глупо улыбает­
ся. Жак-мать с неподвижным лицом гро­
тескно поводит плечами Жак-отец под­
вернул брюки и ходит, ступая на каблуки
Жаклин качает головой, потом они все про­
должают танцевать уже на корточках;
Жак-сын и Роберта II тоже садятся на кор­
точки и застывают в неподвижности Ба­
бушка и дедушка по-идиотски кружатся,
глядя друг на друга, и улыбаются, затем
тоже садятся на корточки Все это долж­
но вызывать у зрителей тягостное чувст­
во неловкости и стыда. Темнота сгущает­
ся. Актеры на сцене невнятно мяукают,
продолжая кружиться, издают какие-то
странные стоны, какое-то карканье. Темно-

sa

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ХУДОЖНИК ГЕРТРУДА ДЕГЕНХАРДТ

та все гуще. Еще видны сгрудившиеся на
сцене Жаки и Роберы. Слышны их звериные
стоны, а затем их уже не видно. Слышно
только, как они стонут, вздыхают, потом
все исчезает, гаснет. Снова серый свет. Все
исчезли, кроме Роберты, которая лежит,
вернее, сидит на корточках, съежившись под
платьем. Видно только, как покачивается
ее бледное лицо с тремя носами и шевелят­
ся, подобно рептилиям, девять ее пальцев.

В пьесе «Будущее в яйцах» конюшня
превращается в курятник. Роберта II начи­
нает одно за другим откладывать яйца. Она
— яйцекладущее существо. Количество яиц
беспредельно умножается, и все они одина­
ковы. Будущее — в яйцах. Из них
вылупятся неотличимые друг от
друга Жако-Роберы. Но даже в этом
карнавальном курятнике неистощи­
мой плодовитости, в котором уже
искоренена всякая индивидуаль­
ность и жизнь сводится к яйцам, да­
же в нем присутствует смерть. Не­
посредственно перед тем как моло­
дая жена начинает нести яйца в лу­
кошко, умирает дедушка Жак. Уме­
реть здесь означает войти в пустую
раму. И семейство по-настоящему
потрясено, когда он, бормоча себе
под нос, на мгновение выступает из
этой рамы.
Для Фрейда смех — это взятка,
получаемая внутренним цензором
за то, что он допускает шутку, выра­
жающую похоть и запретные жела­
ния. Но еще сильнее запрещен — а
потому сильнее подавлен — ужас
смерти, страх перед тем, что нам
предстоит умереть. Всем и каждо­
му. И взяткой за разрешение обна­
ружить этот ужас и этот страх ока­
зывается все тот же смех. Древняя
беременная смерть — это смерть
смеющаяся. Когда среди груд кар­
навального сора мужчина, переоде­
тый женщиной, производит на свет
уродливое чудище, это вызывает буй­
ный смех. Шутовское зрелище по­
рождается страхом смерти. Соглас­
но Бахтину, «...неразрывно сплете­
ны смерть с рождением, родовой
акт с агонией. В то же время образы
эти неразрывно связаны со смехом.
Смерть и рождение в образах мочи и кала
даны в своем веселом смеховом аспекте.
Поэтому образы испражнения в той или
иной форме почти всегда сопутствуют тем
веселым страшилищам, которые смех со­
здает, как замещения побежденного страш­
ного...»
Характерно, что Гете проницательно
разгадал ту же переплетенность мотивов
смерти, пола и рождения в карнавальных
пантомимах, разыгрывавшихся на улицах
Рима: «Когда в разгаре этих сумасбродств
грубоватый пульчинелла непристойно на­
поминает нам о радостях любви, которым
мы обязаны своим существованием, когда
новая Баубо на общественной площади ос­
кверняет таинство рождения, когда множе­
ство зажженных в ночи свечей наводят нас
на мысль о последнем торжественном обря­
де, то среди всего этого сумбура наш разум
обращается к важнейшим явлениям жиз­
ни».
Пульчинелла, такой, каким он попал на
уличный карнавал из commedia dell’arte,
всегда носил на лице черную кожаную ма­
ску с огромным горбатым носом. Это — ма­
ска Арлекина, но костюм другой. Костюм
Пульчинеллы — это большой белый ци­
линдр, белые панталоны и куртка, горб на
спине и подушка, подвязанная к животу.
ВСЕМИРНОЕ ES

слово

«Детские забавы»
,
*
как иронически на­
звал Доменико Тьеполо свою серию из со­
тни акварелей, — великий трагифарс. Это
печальное и смешное, горькое и насмеш­
ливое повествование о жизни Пульчинеллы
в ста сценах — от появления на свет из яй­
ца индюшки до высылки из Венеции XVIII
века.
Заглавный лист «Детских забав» изо­
бражает старого Пульчинеллу, уныло со­
зерцающего надгробие, на котором начер­
тано название серии. На плечах у него си­
дит кокетливо улыбающаяся кукла в празд­
ничном наряде венецианки. Она отверну­
лась от могилы, в руке у нее — веер. Кра­
сотка весело болтает ножками, выставив
их из-под подола платья. Рисунок, может

быть, символизирует конец карнавала и на­
чало Великого поста, а возможно, бурлескно пародирует благочестивую мистерию,
изображавшую воскресение Христа.
Пульчинелла умирает, но не навсегда. На
рисунке Пьеро Леоне Гецци (начало XVIII
века) Пульчинелла, нежданно встает из мо­
гилы, напугав крестьянское семейство. На
одном рисунке Тьеполо из числа его «За­
бав» скелет Пульчинеллы в характерном
белом цилиндре' выскакивает из-под над­
гробия в стиле рококо. Так шутовскую
шапку Пульчинеллы надевает сама смерть.
На рисунках Тьеполо улицы Венеции за­
полнены Пульчинеллами. Они обнимают
девиц под сенью виноградных лоз, пляшут
на сельских праздниках, охотятся на куро­
паток, катаются в цирке на слонах, собира­
ют арендную плату с крестьян, удивленно
таращатся на таких же горбатых, как они
сами, верблюдов. Далеко не все Пульчинел­
лы — мужчины, попадаются и женщины в
горбоносых масках. У Пульчинелл есть жены-Пульчинеллы и дети-Пульчинеллы, по­
являющиеся на свет сразу с брюхом, гор­
бом и черным носом. Но в рисунках Тьепо­
♦Cm. Marcia E. Vetrocq ed., Domenico Tiepolo’s
Punchinello Drawing (Indiana University Art Muse­
um, 1979).

ло, возможно, следуя какому-то утрачен­
ному. сочинению, Пульчинелла перестает
быть только персонажем венецианской ко­
медии нравов или карнавальной пантоми­
мы. Он попадает под арест; другие Пульчи­
неллы навещают его в тюрьме. Так же как
на рисунках Калло или, скажем, в изобра­
жении ужасов наполеоновских войн у Гойи,
в «детских забавах» Тьеполо мы видим сце­
ны повешения и других казней. Вот Пуль­
чинелла с завязанными глазами, в обычной
своей носатой маске, стоит в ожидании каз­
ни, прикованный к столбу. Вот другой, уже
расстрелянный Пульчинелла лежит на зем­
ле. Но и сама расстрельная команда с ружь­
ями наизготовку состоит из Пульчинелл в
белых шапках. На еще одном рисунке Пуль­
чинелла, уже без шапки, но в своей
неизменной маске, висит на эша­
фоте, окруженном толпой Пульчи­
нелл. Палач на коне, в белой шапке,
как у Пульчинеллы, — тоже, конеч­
но, Пульчинелла. Пульчинелла —
одновременно палач и повешенный,
казнящий и казнимый. Что ж, вой­
ны и революции — тоже трагифарс,
чьи герои и жертвы — все как на
подбор Пульчинеллы. Пульчинел­
ла — это вечный и вечно новый
простой человек.
Все Беранже в пьесах Ионеско
— его двойники и в то же время
они воплощают образ простого че­
ловека. Зимой 1980 года в двух не­
больших подвальных комнатах га­
лереи «Frick Collection» на выстав­
ке «Детских забав» (демонстриро­
вавшихся там впервые) я вдруг уви­
дел великий театр Ионеско. Быть
может, Профессору из «Урока», ко­
торый насилует и убивает свою че­
тырнадцатилетнюю Ученицу, сле­
довало бы носить черную носатую
маску и белую шапку Пульчинел­
лы. Быть может, Ученице, которая
способна перемножать в уме мно­
гозначные числа, но не умеет вычи­
тать, которую мучают внезапные
приступы зубной боли, подошло бы
не только короткое школьное плать­
ице, но и маленькая масочка с гор­
батым носиком.
Быть может, Старик и Старуш­
ка из «Стульев» тоже могли бы но­
сить маску Пульчинеллы. И конеч­
но, Оратор, который после самоубийства
стариков произносит свою последнюю речь
перед пустыми стульями, должен бы но­
сить наряд Пульчинеллы, демонстриро­
вать брюхо и горб. В белом балахоне, как у
Панча или Пьеро, и в огромной шляпе
Пульчинеллы, он стал бы писать буквы на
доске и жестикулировать, как глухой. В
пьесе «Амедей или Как избавиться от это­
го» громадные ноги трупа мало-помалу
проскальзывают в столовую Амедея и Маг­
далены. Этим трупом может быть убитый
любовник или вообще прошлое. В любом
случае это тоже Смерть. Но здесь Смерть
присутствует только как ноги гигантского
манекена. Подобно образам карнавала эта
Смерть — «веселое страшилище, которое
смех создает, как замещение побежденного
страшного...»
«...Мы не хотим умирать, значит, мы
созданы, чтобы жить вечно, и все-таки мы
умираем. Это ужасно, это несерьезно. Как
прикажете относиться с доверием к этому
миру, который, того и гляди, от меня ус­
кользнет? Я вижу Камю, вижу Атлана — и
вдруг я их больше не вижу. Полная дичь.
Прямо хоть смейся. Впрочем, этот предмет
уже исчерпан царем Соломоном». Или так:
«Мой учитель — царь Соломон», и снова:
«Да, я следую за царем Соломоном, и за


MEMENTO МОШ

ХУДОЖНИК ГЕРТРУДА ДЕГЕНХАРДТ

Иовом, современником Беккета». Сопо­
ставление Иова с Беккетом понятно, но ка­
ково же место царя Соломона в этой ком­
пании? «Мудрость далека от меня», — го­
ворит Соломон в Екклезиасте. Именно эту
сентенцию с удовольствием цитирует Глу­
пость в Эразмовой «Похвале Глупости».
Царь Соломон — частый персонаж
средневековых и раннеренессансных пьес,
как нравоучительных, так и непристойных.
Он всегда носитель ложной мудрости. Ио­
неско было бы по силам написать траги­
фарс «Соломон с Иовом рассуждают о
смерти». И в этом «Диалоге о смерти» мы
бы снова расслышали иронический смех
Лукиана.
Смерть, которая приходит к Беранже в
эпилоге «Убийцы», не говорит ни
слова. Это уже не архаическая бере­
менная Смерть, чей ужас преодолен
ее же способностью давать жизнь
новым созданиям. Это-средневеко­
вая Смерть, приходящая с косой к
простому человеку, неподкупная, не­
отменяемая, безжалостная. В сочи­
нении пятнадцатого века в ответ на
предложенную человеком взятку
Смерть с негодованием произно­
сит:

«Мы умираем, — повторяет Ионеско. —
Это ужасно, это несерьезно». «Смерть ко­
роля» — комедия об умирании. Эго единст­
венная современная комедия об умирании
и единственная комедия, в которой глав­
ный персонаж начинает умирать с первой
страницы и так вплоть до последней, на ко­
торой он, наконец, умирает. Если бы Бе­
ранже умирал на всамделишной кровати,
если бы над ним скорбели всамделишная
жена и всамделишная любовница, если бы
его лечили и оперировали всамделишные
доктора, если бы всамделишная сиделка по­
правляла ему всамделишные подушки, —
это была бы безжалостная пьеса. Но ведь в
комедии Ионеско умирающий Беранже —
король.

Не поможет тебе ничего, не надейся.
Мой приход отсрочить ни за серебро,
ни за злато
Не дано ни папе, ни королю, ни герцогу,
ни прелату,
Поелику большим дано мне владеть
И весь мир в своей власти я буду иметь.
Я над собой не потерплю насмешки,
Не дам тебе отсрочки, пошли,
и не мешкай.

В «Убийце» Смерть молчит и
Беранже вынужден за двоих поддер­
живать этот средневековый диалог:
«Или, слушайте, вы ведь бедны,
хотите денег ? Я могу подыскать вам
работу, устроить на хорошее ме­
сто... Нет. Вы не бедны? Богаты?
А-а... ясно, хорошо, ни бедны, ни бо­
гаты/. . (Убийца усмехается.) *

Согласно ремарке Ионеско Убий­
ца-Смерть «...очень мал ростом, небрит,
тщедушен, на нем рваная шляпа, старый,
выношенный габардиновый плащ; он одно­
глазый. Единственный глаз поблескивает
стальным блеском». Все фольклорные тек­
сты настаивают на отвратительном облике
Смерти. Однако в народном театре, напри­
мер, в сицилийской Опера деи Пули или
польском народном театре, Смерть-Скелет
часто оказывается весьма забавна. В италь­
янском кукольном театре Смерть усердно
отпиливает головы грешникам, и эти голо­
вы потом катаются по сцене на потеху
публике. В польском народном театре голо­
ва царя Ирода — кочан, который Смерть
срезает, как крестьянин — капусту в огоро­
де. Смерть у Ионеско, как правило, усмеха­
ется, топя свои жертвы в водоеме Сияюще­
го города, где она собирает урожай под
нескончаемый аккомпанемент cris de Pa­
**
ris,
воркотню консьержек, бормотание
бродяг, выкрики уличных торговцев. Усме­
хающаяся Смерть в пьесах Ионеско могла
бы носить горбоносую маску Арлекина на
белом пудреном лице Пьеро. По существу,
«Убийца» — трагифарс, разыгрывающий­
ся на городских улицах.
* Здесь и далее «Убийца» в пер. И. Кузнецовой.
♦♦парижских криков (фр.)

«Король, — писал Станислав Ежи Лец,
— голый... но под роскошными нарядами»,
Беранже умирает в роскошных королев­
ских нарядах. Он — король, но король ска­
зочный, король в карточном дворце, сло­
женном детьми; он — король карнавально­
го маскарада.
Беранже и не думает умирать. Это ко­
роль умирает в обществе королевы Марга­
риты, своей первой жены, королевы Ма­
рии, своей второй жены, и Доктора, кото­
рый совсем о нем не заботится, Доктора,
который «хирург, палач, бактериологи аст­
ролог» одновременно. Поскольку Беранже
наряжен королем, постольку умереть он
может только по-королевски.
Среди наиболее традиционных карна­
вальных увеселений были коронация и раз­
венчание нищего, срежессированные с та­
ким расчетом, чтобы этого нищего можно
было потом подвергнуть поруганию, биче­
ванию и изгнанию. Коронация нищего на
рыночной площади есть, согласно «Золо­
той ветви» Фрезера, след древнего ритуала,
в котором ежегодно убивали заместителя
короля, что должно было «воскрешать»
короля настоящего. В карнавальной травестии смерть нельзя рассматривать всерь­
ез. Так, в утопии Рабле жители острова
Ветров, умирая, испускали газы, и души их

вместе с этими газами покидали тела via
*
rectum.
В сатире Сенеки «Ludus morte
**
Claudii»
цезарь умирает испражняясь.
В «Смерти короля» обряд умирания
подвергается карнавализации. «...Мы уми­
раем. Это ужасно, это несерьезно». Беран­
же — двойник Ионеско. Король Беран­
же умирает для того, чтобы Ионеско не
умер.

Впервые мне довелось посмотреть «Лы­
сую певицу» и «Урок» во время их премье­
ры в Варшаве. Думаю, это было году в 56-м.
Соответственно, с тех пор всякий раз, по­
падая в Париж, я отправлялся в маленький
театрик на улице Юшетт, где до сих пор
идут «Урок» и «Лысая певица». В
последний раз, когда я был там в
1965 году, мне показалось, что Уче­
ницу играет другая актриса. Она вы­
глядела менее ребячливой. После
спектакля я посетил Ионеско. Вос­
произвожу дневниковую запись о
том вечере, которая впоследствии
была опубликована в «Театральном
блокноте».

— Конечно, это та же самая
актриса, — сказал Эжен. — «Урок»
будет идти со дня премьеры еще лет
пятьдесят или семьдесят. Однажды
Ученица умрет. Я имею в виду —
умрет в самом деле, а не на сцене.
Она попадет на небеса и Св. Петр
спросит ее сурово: «Чем ты занима­
лась при жизни, дитя мое?» А она
ответит: «Чем занималась? Мне бы­
ло восемнадцать лет, когда я сыгра­
ла роль Ученицы в пьесе г-на Ионе­
ско в театре на улице Юшетт. По­
том я была помолвлена и продолжа­
ла исполнять роль Ученицы. Потом
вышла замуж. Я продолжала испол­
нять роль Ученицы. Потом я забе­
ременела и на три месяца переста­
ла исполнять роль Ученицы. Затем
я родила дочь. Я продолжала испол­
нять роль Ученицы. Затем я разве­
лась. Я продолжала исполнять роль
Ученицы. Затем я опять вышла за­
муж. Я продолжала исполнять роль
Ученицы. Затем у меня родился сын.
Я продолжала исполнять роль Уче­
ницы. Затем я снова развелась. Я продол­
жала исполнять роль Ученицы. Затем моя
дочь родила близнецов. Мне пришлось на
две недели уехать из Парижа. Затем я про­
должала исполнять роль Ученицы». И Св.
Петр скажет: «Г-н Ионеско заждался вас, он
занят репетициями «Урока».
Ионеско посмотрел на меня, неожидан­
но погрустнел и прошептал: «Но это не­
правда, потому что я не умру».
Я верю ему, ведь он — бессмертный.
***

♦Через зад (лат.)
♦♦«Фарс на смерть Клавдия» (лат.)
♦♦♦Сорок членов Французской Академии, в
число которых избираются наиболее уважаемые
писатели страны, с XVII века до наших дней на­
зываются Бессмертными.

№1

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


1995 году исполняется 100
лет со дня смерти Фанша Ан
Ухеля, или, иначе, Франсуа
это было обречено на постепенное исчез­
Люзеля (1824 - 1895). Но все
новение.
же, как его звали, Фанш или
В России после стольких лет жестокой
Франсуа, Ан Ух ель или Людиктатуры
зель? По-правде говоря, на своем
родном едва ли кто-нибудь представляет
себе, что в демократической стране, и не
языке, на бретонском, он звался Ан Ухель,
просто демократической, а считающей себя
что значит «высокий», но Бретань находит­
образцом демократии, оказалось возможно
ся во Франции, а все, что находится во
столь полное уничтожение всего, что на ее
франции, обязано называться по-француз­
территории не вписывалось в установлен­
ски; итак, официально его имя Люзель;
ные рамки. Не так уж много лет тому назад
оно, конечно, ничего не значит, но не все
бретонские дети, которые открывали для
ли равно? Язык Нижней Бретани никог­
себя французский язык только в школе,
да ничего не значил для французского
уха: главное — выглядеть цивилизован­
но, так что эта двойственность имени от­
ражает все положение дел в Нижней Брета­
ни.
Но что такое «Нижняя Бретань»? Не­
ужели бретонцы, не довольствуясь тем, что
они носят по два имени каждый, решили
еще поделиться на «верхних» и «нижних»,
более возвышенных и более низменных?
Пожалуй, что так. Бретань, как вам извест­
но, находится на западе Франции. Вы на­
верняка заметили, что Франция на карте на­
подвергались такому наказанию: их застав­
поминает профиль несговорчивой дамы,
ляли носить «знак». Если кто-нибудь из
которая смотрит в сторону Америки, на­
детей заговорит по-бретонски, товарищи
морщив свой крупный нос. Нос — это и
должны были на него донести, и на шею ему
есть Бретань. Кто-нибудь непременно воз­
вешали «знак» — башмак или камень с от­
разит, что на самом деле у дамы два носа...
верстием, чтобы можно было продеть верет
Нет, полуостров Котенен там, наверху, —
вочку, и с этим «знаком» он обязан был
это не нос, а бугорок над глазом, чтобы
разгуливать, пока сам не донесет на другого
дальше видеть. А настоящий нос, напротив,
ребенка; последний обладатель «знака» ос­
вовсю принюхивается к волнам, и населяют
тавался подметать класс и в наказание по­
его простодушные люди, мечтающие о мор­
лучал лишнюю работу на дом. Дома следо­
ских просторах. Но куда там: Бретань креп­
вало наказание и от родителей: безобраз­
ко причалена к Франции, тем более креп­
нику влетало от них за то, что он не спосо­
ко, что между ними лежат земли, некогда
бен забыть родное наречие. Вот какой це­
бретонские, но издавна ставшие француз­
ной искореняли бретонский язык. Хотя
скими; они-то и называются Верхняя Бре­
сегодня на нем говорят еще 250000 чело­
тань, и говорят там на диалекте, который
век, главным образом крестьяне, рыбаки и
называют «галло». Вывод: по-французски
ремесленники, язык этот относится к выми­
ниже то, что дальше от Франции, а выше
рающим. Деревни в центральной части Бре­
то, что к ней приближается.
тани по большей части распродаются; ма­
В самом деле, так называемая Нижняя
ленькие рыбачьи гавани, так часто вдохнов­
Бретань немыслимо далека от Франции. Не­
лявшие художников, скоро останутся толь­
когда ее населяли племена, изгнанные из
ко прибежищем для туристов, которые пол­
другой, великой Британии англами и сакса­
чищами прибывают из Англии, привле­
ми; племена эти, родственные другим пле­
ченные менее дождливым климатом, чем
менам, а именно валлийцам и корнуольих собственный. Политика инвестиций ра­
цам, которых те же самые англы и саксы
зоряет исконных носителей бретонского
оттеснили на запад Англии, прилагали все
языка. Зато премьер-министр, побывавший
силы к тому, чтобы сохранить свою незави­
в Ренне во время грандиозной демонстра­
симость, а это было нелегко. Зажатая между
ции в нынешнем году, посулил рыбакам
Англией и Францией, Бретань в конце кон­
превосходную автостраду,' которая прой­
цов примкнула к Франции: брак дочери
дет через всю Бретань, Верхнюю и Ниж­
герцогини Анны Бретонской с королем
нюю, с востока на запад. Так что последние
Франциском I повлек за собой Договор о
рыбаки и крестьяне смогут приходить к
присоединении, по которому в 1532 году
ней и смотреть, как мимо проносятся ма­
Бретань превратилась во французскую про­
шины.
винцию, сохранявшую, правда, привилегии
Но довольно о невеселой судьбе Брета­
прежнего герцогства. Хоть и провинция,
ни. Жизнь в ней всегда поддерживало то,
Бретань все же имела свой парламент, шта­
что ускользало от официальной культуры ты, решавшие, платить ли налоги, которых
ее напевы, сказки, пословицы, печальные
требовал король Франции. В 1789 году, по­
народные песни, в которых говорилось о
сле ночи 4 августа, когда якобинцы прого­
давно минувших днях, и фантастические
лосовали за «отмену прав, привилегий и
истории, которые рассказывали на поси­
льгот провинций», Бретань превратилась в
делках. Каким-то чудом эта народная куль­
часть Франции, такую же, как другие: те­
тура уцелела и, отовсюду изгнанная, до сих
перь для нее были обязательны те же нало­
пор бытует среди школьников точно так
ги, те же законы и тот же язык, что и для ос­
же, как среди рыбаков, крестьян, ремеслен­
тальной Франции, независимо от того, го­
ников, передававших ее из поколения в
ворили там по-баскски, по-эльзасски, попоколение с самого средневековья. Вот тут
провансальски или по-корсикански. За­
мы и возвращаемся к Фаншу Ан Ухелю.
крепляя захват, ее разделили на четыре де­
Сам он не пел, не рассказывал — или,
партамента, границы которых были уста­
вернее, и пел, и рассказывал, как все в
новлены произвольно, с целью заменить
Бретани, как те нищие, которых он рас­
ими прежние «земли», совпадавшие с епис­
спрашивал, как батраки, служанки, пасту­
копствами, — Трегор, Леон, Корнуайль и
хи, чьи имена указаны в конце каждой со­
Ваннетэ. Каждая из этих «земель» обладала
бранной им песни, — но главное его дело
своими диалектами и своими обычаями. Все

В

Франсуаза МОРВАН
было записывать: он ставил перед собой
цель не дарить песням минутное воплоще­
ние, а фиксировать их, чтобы нс дать им ис­
чезнуть. Пускай Люзель не существует для
нас как оригинальный автор — он интере­
сен именно тем, что взгляд его постоянно
обращен на тех, кого он встречает на пути
и внимательно выслушивает; и никаких
стилистических изысков, возвышенных мыс­
лей, священного трепета или преклонения
перед великими писателями — при переда­
че текстов на письме он, конечно, что-то

ПУТИ ФРАНСУА ЛЮЗЕЛЯ
И ЕГО СКАЗОК

ВСЕМИРНОЕ |

СЛОВО

40

менял, но стремился прежде всего к точно­
сти. И если собрать воедино «Путевой днев­
ник», который он вел в начале своих пеших
странствий по Бретани, его воспоминания
о детстве, стихи, в которых упоминаются
эпизоды и герои его путешествий, и.невероятное множество записанных текстов, пе­
ред нами окажется один из самых выдаю­
щихся примеров работы «в народе» и в
поэзии. Обозначим в общих чертах марш­
рут Фанша Ан Ухеля — это поможет нам
лучше понять, откуда взялись те сказки,
которые мы называем «сказками Люзеля»,
подобно тому как говорим о «сказках брать­
ев Гримм» или «сказках Афанасьева».
У истоков его труда — ферма Кер анборн, усадьба неподалеку от городка Плуарет в Трегоре, на севере Нижней Бретани:
там он родился июньским днем 1824 года.
Сохранилась фотография этой фермы, сде­
ланная им самим.
Самым ярким эпизодом его детства, ко­
торое, по словам самого Люзеля, было без­
заботным — между прочим, у него было
одиннадцать братьев и сестер! — осталось,
судя по всему, представление пьесы, так на­
зываемой мистерии, в его деревне. Трудно
себе вообразить, что такое был театр для
крестьян на севере Бретани: осуждавшийся
церковью, часто подвергавшийся запретам,
он пережил века благодаря переписчикам,
— крестьянам или бедным ремесленникам,
которые, окончив дневные труды, перепи­
сывали, словно для самиздата, пьесы, со­
ставлявшие репертуар народного театра —
тайный и в то же время всем известный.
Самая знаменитая пьеса этого репертуара
— «Santez Trifina hag al roue Arzhur» («Свя­
тая Трифина и король Артур»); ее герои —
Трифина, одна из самых древних святых в
бретонских легендах, и король Артур, цен­
тральный персонаж цикла романов кругло­
го стола. Вот эту пьесу и должны были
играть в Плуарете, и Франсуа Люзель, кото­
рому было тогда двенадцать лет, с нетерпе­
нием ждал спектакля, над которым нависла
угроза запрета со стороны местного кюре.
И пьесу-таки запретили; родители Франсуа,
примерные прихожане, с этйм смирились.
Представление все же состоялось, но маль­
чика на него не пустили, и он, должно быть,
крепко запомнил это разочарование: пер­
вой его книгой, изданной в 1863 году, была
«Святая Трифина и король Артур» с парал­
лельным переводом на французский. А годы
спустя, в первом рабочем отчете, посвящен­


ЛЕГЕНДЫ БРЕТАНИ
ном бретонскому театру, он представил
свидетельства актеров, которых ему уда­
лось разыскать, занятых в том самом спек­
такле.
У Люзеля был дядя, который поддержи­
вал в нем любовь к народному театру и
народной песне. Равно одаренный историк
и литератор, Жюльен-Мари Ле Юэру спер­
ва был одним из самых блестящих учени­
ков Мишле в Эколь Нормаль, а затем занял­
ся исследованиями, в результате которых
в сферу его интересов на равных вошли
бретонский язык, народная бретонская ли­
тература, а также великая литература сред­
невековья, романы круглого стола, артуровский цикл. На каникулах он с племян­
ником собирал народные песни, и когда ему
предоставили место учителя в Ренне, глав­
ном городе Бретани, он пригласил племян­
ника в тот же лицей, где сам преподавал.
Привыкший к деревенскому приволью и
неважно понимавший французский язык,
который он, по его собственным словам, с
большим трудом выучил в школе, Люзель
оказался пленником. «Я чувствовал огром­
ные перемены и был в великом трауре, когда
меня заперли в реннском Коллеже, где на
меня градом сыпались наказания за любой
независимый поступок; и на каждой пере­
мене я испытывал искушение перемах­
нуть через стену, которой был огорожен
двор »
* Спустя несколько лет, он возвра­
щается в Керанборн, самостоятельно гото­
вится к экзамену на звание бакалавра, что в
дальнейшем давало право на место учителя,
хотя преподавание не слишком-то его при­
влекало. Всю жизнь Люзель то поступал на
службу, то отказывался от места и от жало­
ванья вплоть до того дня, когда благодаря
Эрнесту Ренану (он также был бретонцем
родом из Трегора), с которым Люзель поз­
накомился в Национальной библиотеке, для
него будет создана при министерстве наро­
дного образования особая должность «для
разыскания и приобретения старинных ру­
кописей бретонских театральных пьес».
Тогда-то, в 1864 году, Люзель и начинает
странствовать, тогда и начинается настоя­
щая работа.
Работа приводит его сперва в деревни
Трегора, где он охотится за мистериями.
Путешествуя пешком по Бретани, он встре­
чает удивительных людей вроде протестан­
та Рику, автора и переводчика басен, или
ткача Конана, который ночами сочиняет и
переписывает со старинных манускриптов
пьесы. За 1864 -1865 годы, которые Люзель
считал самыми счастливыми в своей жизни,
он собрал шесть десятков рукописей и
передал их в Национальную библиотеку, где
они находятся и поныне, в том самом виде,
как он их оставил, неопубликованные и
непереведенные, за исключением тех, кото­
рые он сам перевел и подготовил к публика­
ции. Но главное, он выслушивал всех, кого
встречал в своих странствиях, и предостав­
лял им слово: его отчеты, которые мысли­
лись как научные труды, оказались такой же
увлекательной хроникой, как «Путевой
дневник», который он вел тогда же. Мини­
стерство не опубликовало их, посчитав че­
ресчур фантастическими — с нашей точки
зрения, в этом и состоит их достоинство.
Но мало-помалу количество собранного
материала начинает говорить само за себя,
и в первую очередь это касается длинных
повествовательных песен, так называемых
«§\уег2» (во множественном числе — ^егаой) — обычно их переводят как «жалоб­
ные песни», хотя gwerz может быть и исто­
рической песней, и пересказом легенды.
В 1868 году Люзель издал первый сбор­
* Неопубликованный текст, архив «Бретонс­
кие посиделки», Муниципальная библиотека горо­
да Ренна.

ник «Gwerzioü». Этот огромный том, за
которым в 1874 году последовал второй,
вызвал скандал, а все потому, что Люзель
без колебаний приводил в нем тексты, по­
вествующие о злодеяниях дворян и жесто­
кости священников. До сих пор публикова­
лись только те песни, которые можно было
приспособить к вкусу времени в духе ро­
мантизма. И вот Люзель своей публикаци­
ей бросает вызов главной книге в этой
области, книге фундаментальной и во мно­
гом способствовавшей формированию са­
мого Люзеля —речь идет о сборнике«Народные песни Бретани» («Barzaz Breiz» или
«Bardit de Bretagne»), как назвал его автор,
виконт Теодор Эрсарт де ла Вильмарке.
Впервые опубликованная в 1839 году, пере­
изданная в 1841, а затем в 1867 году, то есть
незадолго до «Gwerzioü» Люзеля, книга
«Barzaz Breiz» (которая сейчас готовится в
переводе на русский язык) представляет
собой великолепную литературную мисти­
фикацию наподобие «Песен Оссиана», со­
чиненных Макферсоном на основе наро­
дных текстов. Люзель, как все прочие, до­
лго верил в аутентичность этих песен и
полагал, что сам он собирает лишь упро­
щенные обработки великолепных древних
напевов, изданных ла Вильмарке, но в кон­
це концов пришел к выводу, что песни,
приписываемые Мерлину, и обрядовые на­
певы друидов — это те самые песни, кото­
рые сам он слышал с детства. С появлением
«Gwerzioü» начинается полемика, которая
не исчерпана и поныне. Свои аргументы
выдвигают то защитники, то ниспроверга­
тели «Barzaz Breiz». Для Люзеля это еще и
противостояние Бретани, хранящей рес­
публиканский дух, и другой Бретани, леги­
тимистской или бонапартистской, опираю­
щейся прежде всего на церковь. В итоге ему
довелось видеть, как огромные тома «Gwer­
zioü», бойкотируемые благонамеренной
публикой, остаются нераспроданными. Ему
пришлось ждать до 1890 года, чтобы опуб­
ликовать два дополнительных тома «Sonioü» (песен). И даже эти опубликованные
сто девяносто gwerzioü и двести пятьдесят
две sonioü представляют от силы половину
собранных Люзелем произведений: мы бы­
ли немало удивлены, когда в нынешнем
году, работая в архивах, обнаружили десят­
ки неизвестных песен. То же самое проис­
ходит и со сказкой, которая стала главным
предметом его розысков.
В 1868 году, после нескольких лет пере­
рыва, Люзель получил новое назначение, и
теперь он сосредоточился главным образом
на собирании сказок. К тому времени су­
ществовало издание мистерий на бретон­
ском языке, собранных в нескольких горо­
дах Нижней Бретани; народная песня так­
же довольно рано стала объектом исследо­
ваний благодаря ла Вильмарке, но для сказ­
ки не было сделано ничего, кроме несколь­
ких переводов, а вернее, переделок в ро­
мантическом вкусе. Сам Люзель несомнен­
но тоже не придавал сказке первостепен­
ной важности. Судя по всему, именно встре­
чая разных людей, наведываясь на дере­
венские постоялые дворы и фермы, он при­
страстился к историям о привидениях и
волшебным сказкам, какие рассказывали
на посиделках, и начал их записывать. Пер­
вое преимущество сказок, собранных Лю­
зелем, состоит в том, что его отбор лишен
предвзятости; читая эти сказки, испыты­
ваешь такое ощущение (и оно подтвержда­
ется фактами), что он открывает их для
себя вместе с нами, его читателями, что его
восхищает и даже подавляет богатство со­
бранного им урожая, и что он колеблется,
не знает, как это все классифицировать,
перевести, издать: первая его книга, оза­
главленная «Бретонские сказки» и опубли­

кованная в 1870 году тиражом триста эк­
земпляров, представляет собой в самом де­
ле не более чем опыт; Люзель даже про­
сит у читателей совета и критики, предлагая
им сказки, переведенные разными метода­
ми. Есть во всем этом нечто бесконечно
свежее и трогательное, вплоть до его про­
махов и импровизаций. В итоге он явно
делает выбор в пользу научного собира­
тельства — подхода, которого от него и
ждали и которому его труд обязан своим
очарованием.
Чтобы собирать сказки, Люзелю даже не
надо было бродить по дорогам, как во
времена розысков театральных рукописей:
за несколько декабрьских дней 1868 года
он пожинает урожай в три десятка волшеб­
ных сказок; за осень 1869 года к ним
прибавится еще сотня записанных начерно
и переведенных с бретонского на француз­
ский. Отныне с помощью сестер, особенно
сестры Перрины, он просто скликает время
от времени своих информантов, главным
образом женщин-сказительниц, которых
тогда в Бретани было видимо-невидимо, да
таких, что цены им не было. В первую
очередь назовем Мархаид Фюлюп (она же
Маргерит Филипп), увечную нищенку из
имения Плюзюнет, которая промышляла тем,
что пешком ходила по всей Бретани и
молилась всем святым целителям
,
*
причем,
всегда приговаривала одно и то же: она,
дескать, подарит этому святому восемьде­
сят девять сказок, а песен столько, что и не
перечесть. В начале нашего века один из
профессоров Реннского университета об­
ратился к Мархаид Фюлюп и записал ее на
восковой валик. Таким образом, до нас
дошел ее голос — то, что остается от голоса
на валиках фонографа, которые полвека
хранились без всяких предосторожностей
и несколько попортились. А тетрадку, в
которую под ее диктовку соседский маль­
чик, знавший грамоту, записал двести пять­
десят новых песен, составлявших ее репер­
туар, никто не сохранил и не скопировал.
Она одна воплощала в себе память целой
страны и в высшей степени была наделена
врожденным свойством безоговорочно ве­
рить в то, что рассказывала. До Мархаид
Фюлюп далеко другой нищенке, Барбе
Тассель — она никогда не покидала селе­
ние Плуарет и от нее была записана всего
пятьдесят одна сказка. Далее идут батраки,
служанки, секретарь мэрии, мельник, са­
пожник, оружейщик, пильщик дров, камен­
щик из Плуарета, а также нищие, бродячий
люд вроде подмастерья пекаря, которого
Перрина Люзель выспрашивала в течение
нескольких недель зимой 1892 года и кото­
рый располагал самым роскошным запасом
сказок, какой только может быть у сказите­
ля. Люзель утверждает, что либо в своей
деревне, либо там же, в Трегоре, в окрест­
ных деревнях, всегда находил изобилие ска­
зок, причем самого отменного качества —
и само собой, в любой деревушке Корнуайля и Трегора можно было бы найти не
меньше материала (Люзель сам признавал,
что больше всего сказителей встречается в
♦Одна из главных чарующих черт Бретани
состоит в том, что почти в каждом местечке и
деревушке были свои собственные «святые», кото­
рых католическая церковь, никогда не признавала
(это были главным образом святые проповедники,
прибывшие из Великобритании в VI веке или
около того), и каждому из них посвящалась своя
статуя, своя легенда, которую пели и рассказывали,
и каждый был наделен свойством исцелять какуюнибудь хворь, разрешать какие-нибудь житейские
трудности. К сожалению, в наше время их статуи
из раскрашенного дерева по большей части оказа­
лись расхищены и проданы антикварам, а легенды
забываются. Никто, даже Франсуа Люзель, не со­
бирал таких легенд и преданий, какие знала Мар­
хаид Фюлюп.

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


лесных регионах, где живут мастера, изго­
товляющие сабо). Правда, Люзелю удалось
обнаружить столько материала благодаря
связям с местными жителями, благодаря
доверию, которым они к нему прониклись,
а во многом и благодаря посредничеству его
сестер. К концу 1870 года он собрал при­
мерно 150 сказок, под конец его жизни их
было уже больше четырехсот, и сказки эти
были не что иное как плод воображения
одной из множества коммун в Бретани, про­
сто в других местах никто не дал себе труда
записать, скопировать, перевести и пред­
принять попытку опубликовать то, что, ка­
залось, не имело никакой цены и давалось
бесплатно, как воздух.
Люзель слушал самых разных людей:
священников, эрудитов, рыбаков и масте­
ровых. Когда он задерживался в какомнибудь селении, на островке или, как то
было в конце века, в Розмапамоне, недалеко
от летнего дома Эрнеста Ренана, он никог­
да не забывал достать свой блокнот и запи­
сать все, что ему соглашались рассказать,
— поэтому благодаря ему мы располагаем
несколькими изумительными бретонскими
легендами, — но записанные им сказки
происходят из одного и того же кантона и
чуть ли не из одной и той же деревни. Это
были сказки бедняков (три четверти рас­
сказчиков — нищие, батраки, сельские ре­
месленники), сказки самых глухих мест, не­
отделимые от ручьев, деревьев, скал. Они
увлекают нас в гущу фантазии народа, ко­
торый, несомненно, обречен на безжало­
стную нивелировку, но здесь он предстает
перед нами в своем глубоком разнообра­
зии, и сказки эти, несомненно, ближе к
Афанасьеву, чем к Перро. Удивительное де­
ло, вопреки расстоянию, пробиваясь сквозь
толщу слов, нам предстают образы, родня­
щие сказку со сновидением: услужливые
руки, прямо по воздуху приносящие сереб­
ряные блюда и тонкие вина, золотой шарик,
перед которым расступаются кусты тернов­
ника, ведущий нас все вперед и вперед,
солнечный источник, воды которого воз­

вращают к жизни, Телобез-души, чей замок обру­
шивается в море в тот са­
мый миг, как оно умира­
ет, женщина-птица, сбра­
сывающая оперение, что­
бы искупаться, и герой,
похищающий это опере­
ние, чтобы получить над
нею власть, дерущиеся де­
ревья, волынка, от кото­
рой ноги сами собой идут
в пляс, душа покойника,
которая бродит по лесу в
обличьи белой лисы и за­
говаривает с вами слад­
ким голосом, — благода­
ря всем этим подробно­
стям сказки Люзеля становятся средоточи­
ем наивной и изысканной поэзии.
Но на самом деле время говорить о
сказках Люзеля в их совокупности еще не
пришло; некоторое время назад «сказками
Люзеля» считались те, которые он успел
издать при жизни, — книга «Бретонские
сказки», о которой уже говорилось, «Бре­
тонские посиделки», опубликованные в
1879 году, и вышедшие затем в парижском
издательстве «Мезонев» пять томов «Хри­
стианских легенд» и «Народных сказок
Нижней Бретани» (1881 и 1887 годы); эти
публикации принесли Люзелю признание и
даже славу, а также позволили в 1880 году
занять должность хранителя архивов в де­
партаменте Финистер, на которой он пре­
бывал до самой смерти, — однако, ему так
и не удалось издать ни одного сборника
сказок на бретонском языке. Две замеча­
тельные рукописи, которые он подготовил
к публикации, вышли в свет только в 1989
году — и лишь минувшим летом, готовя из­
дание сказок на русском языке, в ходе ар­
хивных разысканий мне удалось обнару­
жить настоящее сокровище: оказывается,
более трети собранных Люзелем сказок
остались неизданными, незарегистрирован­
ными, забытыми, точно так же, как песни

и рукописи театральных пьес. Там нашлась
даже рукопись сказок, переведенных на
французский язык и переписанных калли­
графическим почерком, совершенно гото­
вых к публикации — Люзель работал над
ними незадолго до смерти.
Так, например, сказка «Жан Бесстраш­
ный» никогда еще не публиковалась ни на
бретонском, ни французском языке, и нам
особенно приятно, что этот забытый текст,
обреченный, как и многие другие, на безве­
стность и пренебрежение, входит в литера­
турный обиход в русском переводе, благо­
даря взгляду извне, который, подобно взгля­
ду принца на спящую красавицу, разбудил
эту сказку и вернул ее к жизни.

Франсуаза МОРВАН

ДЫМ ОТ КОСТРА
Дымок: это жгут ботву
задумчивый день
над пастбищем день белесый
Шубку свою меховую прячет лиса
в рыжие папоротники
и летит как легкое пламя
полыхая в полную силу
к лесной опушке тонущей в синеве

Какая ласковая и лукавая пора настала
за проезд заплатили такую цену
а сами остались на месте
в дураках остались зато с улыбкой
словно Улисс воротившийся после скитаний:
судьба над ним посмеялась
слава истаяла и богатство
развеялось словно дымок от разрыв-травы
зато как сладко забыть науку притворства.

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

ЕЁ

НА СКАЛАХ
Пожалуй, песчаный берег похожий на череп зубра
И волны, которые пучит племя морских чудовищ
Напоминают доисторический хаос
И все-таки этот остров — сама реальность

Булочник разрезает хлеб
на две свежайших краюхи
и масло блестит как воск
твердея от света и от студеного ветра
и к привкусу соли и камнеломки
примешивается полузабытый церковный запах

Карандашные несколько слов разлетаются в пыль
Никаких тебе зубров никаких тебе змей
чистый глагол чистое многоглаголенье чистый рывок
через воздушный неодолимый порог


ЛЕГЕНДЫ БРЕТАНИ

БРЕТОНСКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ
ЖАН БЕССТРАШНЫЙ
Жил некогда человек, который хвалился, что ни разу
в жизни страха не знал и ничего на свете не боится, и
его за это прозвали Жан Бесстрашный. Был он садов­
ником у кюре своего прихода. В те же времена по ночам,
а то и среди бела дня, частенько показывались вереницы
покойников.
Как-то ночью, довольно-таки поздно, кюре говорит
Жану:
— Ступай в церковь, принеси мне очки, я забыл их на
алтаре, а они мне будут нужны, чтобы подготовить­
ся к воскресной проповеди.
— Хорошо, — отвечает Жан, — уже иду.
Как только он вошел в церковь, кюре, который
крался за ним по пятам^запер дверь на ключ, и ког­
да Жан захотел выйти, оказалось, что выйти-то он
и не может.
— Вот оно как! —сказал себе Жан. — Кюре
небось думает, что мне страшно будет провести
ночь в церкви, да только он ошибается.
Сел Жан на одну из скамей на хорах, надеясь,
что выспится в свое удовольствие. И в самом деле он
скоро уснул. Но ближе к полуночи его разбудил
шум: отворились настежь обе створки главной
двери, и каково же было его удивление, когда он
увидал, что на алтаре горят свечи, и услыхал пение,
и видит он, как входит процессия, впереди крест и
хоругви, точь-в-точь в день большого крестного
хода у них в деревне. И все, мужчины и женщины,
молодые и старые, одеты в серое с головы до ног; из
всей этой толпы он не знал никого. Однако, ему
почудилось, что он признал прежнего приходского
кюре и одного богатого помещика, у которого еще
ребенком был в подпасках, но оба они уже много
лет тому назад умерли. Всему этому он изрядно
подивился. В алтарь взошел незнакомый ему свя­
щенник и обратился ко всем, кто был в церкви:
— Если есть среди вас кто живой и если он хо­
чет помочь мне служить мессу, пускай соизволит
выйти вперед.
Никто не шевельнулся и не проронил ни слова. Свя­
щенник повторил свои слова, все с тем же успехом; потом
он произнес их в третий раз, и с большой печалью в
голосе.
Тут Жан Бесстрашный отозвался:
— Я, я хочу.
И подошел к подножию алтаря.
Священник начал служить мессу, все по порядку, а
Жан в нужных местах подавал ответы, как всегда отвечал
на богослужениях своему кюре.
После Ite, missa est священнослужитель обратился к
Жану:
— Да пребудет на тебе и твоих родных благословение
Божье! Вот уже больше ста лет я хожу сюда каждую ночь
в надежде отслужить мессу, да не могу, потому что не
нахожу ни одного живого человека, кто мог бы подавать
мне ответы. Бог обрек меня на такое наказание за то, что
однажды я не отслужил мессы за упокой пребывающих в
чистилище, а мессу эту мне заказали и за нее было
уплачено. Нас тут три сотни душ из одного и того же
прихода, все мы застряли в чистилище, а ты нас освободил
и теперь мы все вместе пойдем прямо в рай. Вот я даю тебе
свою звезду, и покуда она у тебя, тебе нечего бояться ни
от живых, ни от мертвых, ни от кого бы то ни было на
земле. Еще раз благодарю тебя, и прощай до страны
вечного блаженства, где мы с тобой рано или поздно
встретимся!
Взял Жан звезду, которую протянул ему священник, и
тут же погасли в алтаре свечи, а церковь, только что
полная сосредоточенных и молчаливых прихожан, вмиг
опустела как по волшебству.
Все это показалось Жану весьма странным, и решил
он, что, значит, правду говорят истории о привидениях,
которые ему нередко приходилось слушать на зимних
посиделках и которым он до сих пор ничуть не доверял.
На рассвете пришел ризничий звонить к молитве
Богородице и выпустил Жана; вернулся он в дом священ­
ника, пошел прямиком в спальню кюре, который еще в

постели лежал, и, как ни в чем не бывало, ему говорит:
— Вот ваши очки, господин кюре.
— Так ты, значит, провел ночь в церкви?
— Вам лучше знать, господин кюре!
— И тебе не страшно было?
— Нет, не страшно, к тому же вы дали мне случай
совершить доброе дело.
— Вот как? Ты что же, видал что-нибудь необыкно­
венное?
— Да, я видал нечто необыкновенное.
— Что же это было? Привидения?
— Думаю, что да, но я не стану вам рассказывать, что
такого я видел; вы хотели нагнать на меня страху, сыгра­
ли со мной недобрую шутку, и я вам больше не слуга. Я
ухожу странствовать.
Сказал — и ушел, как ни пытался кюре его отгово­
рить, и звезду не забыл прихватить с собой.
*

Ночь застигла его в лесу, где не сыскать было никакого
жилья. Видит он большой костер на полянке и идет в ту
сторону. Приходит он к костру, что пылает у подножия
огромного дуба, а у огня ни души — и это его изряд­
но удивило, — но вокруг были раскиданы камни, как
нарочно приготовленные, чтобы на них садиться. Сел он
на один из камней и стал ждать.
— Это, небось, место, где собираются разбойники, —
говорит он. — Ну, посмотрим.
И слышит он сверху какой-то шум, поднял глаза и
видит трупы двух повешенных, которые качаются на вет­
ру у него над головой и стукаются друг о друга.
— Эй, приятели, — крикнул он, — идите погреться к
костру вместе со мной; сдается, что вам там не больно-то
удобно висеть.
**
Снял он их, усадил на камнях вокруг огня. Дотронулся
до них своей звездой, и тут они ожили и говорят ему:
— Оба мы преступники, душегубы, много злодейств
натворили при жизни и, в конце концов, они привели нас
на виселицу. Давно уже висим мы здесь в том самом виде,
как ты нас нашел, и нам было суждено оставаться здесь,
пока кто-нибудь не сделает для нас того, что ты сделал.
Однако, чтобы нам спастись и попасть в рай, надобно еще
кое-что.
— А что надобно? — спрашивает Жан. — Скажите, и
если это мне по силам, я все сделаю.
— Сначала погреби наши кости в освященной земле,
на приходском кладбище; потом покопайся в земле на
том самом кладбище, в углу у восточной стены, и найдешь
богатый клад, там и кресты, и кадила, и чаши, и реликва­
рии, золотые да серебряные, усыпанные драгоценными
*С этого места повествование изобилует эпизодами, заимство­
ванными из других сюжетов, единственная цель которых подтвер­
дить бесстрашие героя и показать, каким могуществом наделена
звезда покойного священника, представляющая собой настоящий
талисман. (Здесь и далее —подстрочные примечания самого Люзеля).
**Существование костра ничем не мотивировано: это, несом­
ненно, изъян в памяти моей сказительницы.

43

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


камнями, и все это мы награбили по разным церквам и
зарыли в том самом месте. Продай это все, а вырученные
деньги подели между бедняками, — вот тогда нас допу­
стят в рай Господень.
— Ладно, сделаю, — отвечает Жан.
Сказано, сделано. И пошел он дальше.
На закате очутился он у стен прекрасного замка.
— Попрошусь-ка я на ночлег в этот замок, — говорит
он сам себе.
Ворота были открыты, вошел он во двор и никого не
повстречал по дороге. Вступает он в замок, минует покой
за покоем и не видит ни одной живой души, и показа­
лось ему это странным. Выглянул он из окна и приме­
тил неподалеку дом, в котором люди живут. Пошел он в
тот дом и спросил ночлег да ужин.
— Вы как, пугливый человек или нет? — осведомляет­
ся хозяин дома.
— Я не знаю, что значит страх, — отвечает Жан, — и
не боюсь ничего на свете.
— Ну, если вы пожелаете провести ночь вот в том
замке, а наутро прийти и рассказать мне, что вы там
видели, я вас щедро награжу.
— С большим удовольствием, - отвечает Жан.
И вот он сытно поужинал, а затем, часов в десять
вечера, отправился в заброшенный замок.
А замок этот прежде принадлежал сеньорам, которые
творили все злодеяния, какие только можно себе вооб­
разить, так что все считали, что над ними тяготеет про­
клятие, и с тех пор как владельцы замка умерли, каждую
ночь оттуда раздавался такой грохот и шум, что никто
больше там не селился, и поговаривали, что это дьяволы
справляют там свои шабаши вместе с прежними владель­
цами.
Растянулся Жан на прекрасной постели с периной,
набитой пером, что стояла в первом этаже, и стал ждать.
Ближе к полуночи слышит он шум в камине, и вот по­
казались оттуда трое, все какие-то странные. Зажгли они
свечку, расселись вокруг стола и стали играть в карты.
Скоро они стали упрекать друг друга в нечестной иг­
ре, заспорили и подняли такой шум и гам!
Жан, который не спал и даже не разделся, встал
потихоньку, приблизился к ним и говорит:
— Уж больно вы шумите, приятели! Я все видел и
сейчас я вас помирю.
Поначалу картежники изрядно удивились, но потом
изъявили готовность покориться его суду, и предложили
ему играть с ними.
— Охотно, — отвечает Жан, — только давайте играть
честно.
Но они все равно продолжали плутовать. Одна карта
упала, Жан полез со свечкой под стол, чтобы ее подобрать,
и видит, что у них вместо ног раздвоенные копыта.
— Так я и думал, — говорит он сам себе, — это чер­
ти. Самое время испытать мою звезду.
Вытащил он звезду из кармана и приставил ее дьяво­
лам к горлу, а они давай вопить что есть мочи:
— Смилуйся! Смилуйся! Убери эту штуку и отпусти
нас!
— Я не уберу звезды и не отпущу вас, покуда вы не
обещаете никогда больше сюда не возвращаться и не
смущать покой владельцев этого замка.
— Обещаем, и никогда больше сюда не вернемся.
— Тогда ступайте, но чтобы больше вас здесь не ви­
дели, а не то вы так легко не отделаетесь.
Спрятал Жан звезду и они убрались туда, откуда
пришли; теперь владельцы замка могли сюда вернуться и
жить спокойно.
Жан женился на единственной дочке сеньера, очень
богатой и красивой девице, и они зажили вместе счаст­
ливо; а когда они умерли, звезду прикрепили на их над­
гробии, и она еще и помогла им попасть в рай.

Рассказала по-бретонски
Маргерит Филипп из Плуарета,
Записал и перевел Франсуа Люзвль,
— Плуарвт, 12 сентября 1887 г.

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

ЧЕЛОВЕК С ДВУМЯ ПСАМИ
Когда-то было, когда-то будет,
Так начинается всякая сказка...

Был когда-то король Франции, и было у него
только одно дитя, дочка. Очень он печалился, что нет
у него сына, наследника, и горько сетовал:
— Значит, мой род угасает вместе со мной!
И эта мысль жестоко его мучила. Хотя король с
королевой были уже в годах, они всякий день молили
Бога, чтобы он ниспослал им сына. Наконец их молит­
вы были услышаны, и родился у них сынок, пригожий
мальчик.
Вскоре старый король умер, перед смертью он
выдал дочку замуж за одного могущественного короля;
королева-мать ненадолго пережила супруга. Юному
принцу — звали его Жан — предстояло взойти на трон
в двадцать один год, а покуда он не достигнет совер­
шеннолетия, вся власть в стране перешла в руки его
сестры с мужем. Рождение принца нарушило честолю­
бивые замыслы его сестры, и она не слишком-то его
жаловала. Она отослала его к одному фермеру, живше­
му в отдалении от дворца, и навещала брата очень
редко. Между тем юный принц рос; фермер любил его,
как сына, и мальчику жилось у него не хуже, чем при
дворе, а может быть, и получше. Как-то раз приезжает
сестра его повидать и замечает, что мальчик здоро­
венький, что растет он крепким и сильным; испугалась
она и посулила его приемному отцу, что подарит ему
ферму, прекрасную ферму, если он изведет своего
питомца. Фермер пообещал, но у него не хватило духу
исполнить такое обещание. Однако он поклялся, что
сделал все, как было условлено.
А юного принца переодели пастушком; он ходил с
другими пастушатами в ланды пасти овец, и это ему
очень пришлось по душе, он играл и пел вместе со
всеми, а весной искал птичьи гнезда. В стаде была
черная овца, которую он любил больше других овец.
Однажды она родила двух барашков, черного и белого.
Жан очень обрадовался барашкам. На закате, когда
стадо возвращалось на ферму, взял он на руки белого
барашка и отнес его в овчарню. С той поры белый
барашек стал верным товарищем его игр и лучшим его
другом. Он повсюду бегал за мальчиком, как собачка.
И все же к восемнадцати годам Жану наскучила
такая жизнь, и захотелось ему побродить по свету в
поисках приключений. Фермер его очень любил, но он
опасался, что рано или поздно сестра увидит юношу и
узнает его; поэтому он отпустил своего питомца стран­
ствовать. И пошел юноша по дороге, куда глаза глядят,
куда Господь путь укажет, один-одинешенек, не счи­
тая верного белого барашка. Однажды шел он через
густой лес и повстречал охотника с двумя псами.
Барашек испугался псов и Жан взял его на руки.
Охотник же приблизился к нему и говорит:
— Хотите, молодой человек, мы с вами поменяем­
ся: я дам вам моих псов, а вы мне за это барашка?
— Простите, сударь, но я не хочу расставаться с
барашком.
— А я вам дам и ружь^ впридачу.
— Нет, нет, я не уступлю никому моего белого
барашка.
И прижал барашка к сердцу. И пошел прочь.
Сеньер догнал его и говорит:
— Эти псы, Друг мой, будут вас защищать и хранить
от любой опасности, какая бы вас ни настигла.
— Нет, не отдам барашка, не отдам барашка.
И зашагал дальше. Однако задумался, поразмыслил,
и говорит себе:
— Псы у этого охотника уж больно красивые! Они
будут меня повсюду защищать, и спасут от любой
опасности, а бедный мой барашек, увы, ничего такого
не может! И ружье у того человека прекрасное... Дай­
ка я вернусь и скажу ему, что согласен на обмен.
Воротился он назад и крикнул:
— Сеньер! Сеньер! Я согласен меняться: два ва­
ших пса и ружье за моего барашка.
И они поменялись.
— Псов зовут: Неудержим и Несравним, — сказал
сеньер.
Пошел Жан дальше, по пятам два пса, на плече
ружье, идет и гордится своей сделкой.


ПЕТЕНАМ БРЕТАНИ
Перед заходом солнца набрел он в лесу на хижину
башмачника, из тех, что делают деревянные башмаки —
сабо.
Входит и спрашивает:
— Не слыхали, нет ли здесь в округе сеньера, которо­
му нужен хороший охотник?
— Неподалеку отсюда в лесу стоит замок; в том зам­
ке живет один сеньер, у него на службе всегда состоят две­
надцать ловчих, с которыми он что ни день рыщет по лесу;
вчера один из ловчих от него ушел, и если вы меткий
стрелок, думаю, что он возьмет вас на службу.
Жан тут же отправился в замок, и сеньер взял его на
службу с большой радостью, тем более, что и два его пса
ему приглянулись.
Только кухарка не обрадовалась, что свора возросла,
а значит, и работы для нее, кухарки, прибавилось — ведь
она и собачью похлебку варила — поэтому она встретила
Жана неласково.
— Не сердитесь, кухарка, — сказал ей юноша, — мои
псы не похожи на здешних: они будут вам оказывать
множество разных _услуг, да вот посмотрите сами: ко мне,
Неудержим, ко мне, Несравним, ощиплите-ка живо этих
куропаток!
И не успела кухарка глазом моргнуть, как на столе уже
лежали две дюжины ощипанных куропаток. Кухарка пе­
рестала ворчать, и Неудержим с Несравнимом сделались
ее любимчиками: она всегда приберегала им что-нибудь
вкусненькое.
Каждый день Жан благодаря своим псам добывал
столько дичи, сколько остальные одиннадцать охотников
вместе взятые. Поэтому хозяин очень к нему благоволил.
Но товарищи невзлюбили его: они завидовали ему и
желали всяких напастей. Начнет хозяин при них расхва­
ливать сноровку нового ловчего, а они в ответ:
— Велика заслуга, с его-то псами! Будь у нас такие
же, мы бы не меньше дичи приносили!
Однажды они заперли Неудержима с Несравнимом в
одной из башен замка. Пришло время ехать на охоту, а
Жан не может найти своих псов. И свистел он, и искал их
повсюду, а все попусту.
Пришлось ему ехать без них. Но едва он вступил в лес,
как окружили его со всех сторон дикие звери, волки, ли­
сы, кабаны, щерят зубы, норовят разорвать его на куски.
— Господи! — вскликнул Жан. — Сейчас эти звери
меня сожрут! Ах, если бы радом со мной были Неудер­
жим и Несравним!
Едва он вымолвил их имена, как радом с ним очутились
оба пса. А волки, лисы и кабаны при виде их пустились
наутек, что было сил!
И в тот день он снова, как всегда, добыл немало
всевозможной дичи, а вечером, когда он воротился в
замок, его товарищи немало подивились, глядя на его
добычу.
— В чем тут дело? — говорили они. — Неужели его
псы ускользнули из башни?
Пошли, посмотрели. А Неудержим с Несравнимом
загодя вернулись в башню.
— Как же он исхитрился?
Приметил Жан, что товарищи не питают к нему
добрых чувств, и стало ему боязно, как бы они рано или
поздно не подстроили ему какую-нибудь каверзу. И вот он
говорит себе:
— Ничего мне не остается, как сбежать отсюда, и чем
скорее, тем лучше.
Взял он ночью своих псов, и ушел.
Бредет он снова, куда глаза глядят, но теперь уже ни о
чем не заботится, потому что знает цену своим псам.
Идя по лесу, повстречал он всадника, с головы до ног
одетого в красное и верхом на белом коне.
Подъехал к нему всадник и говорит:
— Что ты тут делаешь со своими псами?
— Сказать по правде, ищу, к кому бы наняться.
— А метко ли ты стреляешь?
— Что есть, то есть: стреляю я даже чересчур метко,
оттого-то мне и пришлось покинуть замок, где я состоял
на службе.
— Пойдешь ко мне лесничим?
— Пойду с радостью.
— Договорились. Вот я даю тебе пять су; если ты не
отдашь их все разом, в кармане у тебя всегда будет
оставаться ровно пять су, как бы часто ты ни запускал туда
руку... А еще, как захочешь спать, ложись прямо на землю,
где бы ты ни был, и будешь почивать, как на мягкой
перине.
— Это мне по душе, — сказал Жан.

И разошлись они в разные стороны.
Стал Жан ходить по лесу, по пятам оба пса, на плече
ружье. Дичи было предостаточно, юноша стрелял ее,
сколько хотел. Однако, в какую бы сторону он ни шагал,
как бы далеко ни забирался, лесу не было видно ни конца,
ни краю, и Жан не встречал ни жилья, ни живой души.
Долго, долго блуждал он и вот однажды вышел, нако­
нец, на широкую просеку, полную прекрасных цветов,
источавших благоухание, и где, казалось, собрались вмес­
те все птицы, чтобы распевать и порхать вокруг этих
прекрасных цветов. Просека была очень длинная и вела к
воротам, которые были окованы железом.
— Ясно, что здесь живет хозяин этого леса, — сказал
себе Жан. — Хорошо бы с ним поговорить: сдается мне,
что я уже целые годы сторожу его лес, а видал его всего
один раз.
Постучал он в ворота. Кто-то ему отворил. Вступает

он в просторный двор замка, однако ни души не видит.
Вот он приметил отворенную дверь. Вошел он и очутился
в обширной поварне, однако и там никого не увидал.
— Сдается, этот замок покинут хозяевами, — гово­
рит Жан. — Коли так, поселюсь-ка я в нем, право слово.
Однако в очаге пылал жаркий огонь, а на вертеле
жарился барашек. Когда Жан решил, что барашек уже го­
тов, он снял его с огня и с аппетитом принялся за еду, да
и псов не забыл. Нашел он и доброе вино и устроил себе
такую трапезу, какой ему давненько не перепадало. Поел
и видит с большим удивлением, как женская рука (а кроме
руки совершенно ничего не видать!) берет со стола
подсвечник и манит юношу за собой. Он трусом и никог­
да не бывал, а за едой еще приналег на вино, которое
пришлось ему очень по вкусу, так что и вовсе ничего не
боялся, поэтому без колебаний пошел за свечой и. за
рукой. Его препроводили в прекрасную спальню, где
стояла роскошная кровать, рука поставила подсвечник на
стол и исчезла.
— Очень странно! — сказал себе Жан. — А впро­
чем, будь что будет.
Лег и тут же заснул. Ближе к полуночи просыпается он
внезапно от громкого шума и грохота и видит, что в
спальне сидят вокруг стола три беса и режутся в карты.
Хромой бес вдруг говорит:
— Пахнет христианином!
— Да ладно тебе! — возражают остальные. — Откуда
тут взяться христианину? Играй спокойно.
И он вернулся к игре. Но не прошло и минуты, как он
вскочил и опять за свое:
— Точно вам говорю: где-то здесь притаился христи­
анин.
Стал он шарить по всем углам, потом заглянул в
постель и нашел Жака, который прятался под одеялом.
— А что я вам говорил! — вскричал хромой бес,
вытаскивая юношу из постели и выставляя его напоказ
остальным — Что будем с ним делать?
— Изжарить его, да и сожрать на месте! Ужин у нас
был скудный, и ясно, что это по его вине.
В очаге пылало адское пламя; над ним подвесили
бедного Жака, но не дождались от него ни единой жа­
лобы; вскоре он изжарился, бесы сожрали его, и мясо
юноши показалось им таким вкусным, что они себе паль­
цы облизали. А потом ушли прочь.
Едва они исчезли, в комнате показалась прекрасная
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


принцесса, а вернее, голова принцессы (потому что все,
кроме головы было невидимо). Она поискала сперва на
столе, потом под столом и во всех уголках спальни и в
конце концов нашла осколочек кости, не больше ми­
зинца.
— Какое счастье! — сказала она.
Потом натерла косточку мазью, которая у нее была с
собой, и пока она терла, косточка обрастала мясом, на
ней отрастали руки, ноги, и так мало-помалу восстанови­
лось все тело целиком, и юноша предстал перед ней живой
и здоровый.
— Как я крепко спал! — потягиваясь, промолвил Жан.
— Да, — сказала принцесса, — до того крепко, что
никогда бы не проснулись, если бы не я и не моя мазь.
Придется вам еще две ночи провести так же, как эту, но
мужайтесь, ничего не бойтесь, и когда вы пройдете через
три испытания, бесы утратят власть над этим замком и
надо всеми, кто томится здесь под их владычеством; и вы
освободите всех нас, ведь нас тут много людей в разном
обличье; а в награду вы сможете на мне жениться, потому
что я — одна из самый прекрасных принцесс на свете.
Жан отвечает, что готов довершить начатое.
На другой день погулял он по замку и по садам, а когда
пришел вечер, поужинал, и та же рука проводила его в ту
же комнату. Лег он, но спать не стал. В полночь снова
приходят три беса и садятся играть в карты.
— Опять пахнет христианином! — говорит хромой
бес.
— Это со вчерашнего! — возражают остальные.
— Нет, нет! Говорю вам, здесь опять прячется христи­
анин!
Идет прямиком к постели и находит Жана.
— Как, опять тот же самый! Тот, которого мы вчера
съели! Как это может быть?
И начали они швырять его друг дружке, словно мяч.
Наконец, один из бесов бросил его о стену с такой силой,
что он прилип к ней, как печеное яблоко! В этот миг запел
петух, и бесы поспешно убрались.
Тут же в спальню вошла принцесса, и теперь уже она
была видна до пояса. Она снова натерла Жана своей ма­
зью, и вскоре к нему вернулась жизнь.
— Вам осталось вытерпеть всего одну ночь, — сказала
юноше принцесса, — но эта ночь будет ужасна. Мужай­
тесь по-прежнему, и вскоре все ваши мучения останутся
позади, да и мои тоже, и мы с вами поженимся и будем
владеть этим замком со всем, что в нем есть.
И она исчезла.
Этот день прошел, как минувший, а с наступлением
ночи Жан в третий раз вошел в спальню, где ждали его
испытания.
Как и накануне, явились три беса; на сей раз они
четвертовали юношу, разрубили его на мелкие кусочки,
как начинку к пирогу, потом изжарили и слопали до
последней крошки вместе с костями.
Когда пропел петух, они убежали, говоря:
— Уж теперь ему конец, будь он хоть колдун. А если
он опять воскреснет, больше у нас над ним власти нет. Да
только где ему воскреснуть?
Едва они убрались, вновь пришла принцесса, и теперь
она была целехонька с головы до пят. Стала она искать по
всей комнате какой-нибудь уцелевший от Жана кусочек,
пускай хоть самый крошечный. И в конце концов нашла
ноготь с мизинца ноги. И давай тереть его своей мазью!
Терла, терла, пока не вернула юношу к жизни в третий раз.
— Победа! — кричит. — Мы спасены! У бесов нет
больше над нами власти, и все вокруг принадлежит вам,
отважный пргшц, и сама я тоже ваша!
В тот же миг со всех сторон показалась толпа людей
всех званий и состояний, они горячо поблагодарили
своего избавителя, а потом разошлись в разные стороны,
и вернулись по домам.
А Жан с принцессой поженились и остались жить в
замке, который теперь им принадлежал.
Живут они спокойно и счастливо, а мы давайте вер­
немся к королеве, сестре Жана, и поглядим, каково
живется ей.
А она отравила своего мужа, и, чтобы уберечься от
возмущения народного и от ожидавшей ее кары, при­
шлось ей бежать одной, ночью, переодевшись нищенкой.
Долго она бродила, брошенная всеми, от двери к двери, и
просила подаяния. Шла, шла, все дальше от своей сторо­
ны и пришла, наконец,к воротам замка, где жили Жан и
принцесса. Брат узнал ее, ц поскольку сердце у него было
доброе, забыл он все, что было, и принял ее так, будто
никогда не видел от нее ничего дурного. Но беды ничему
ВСЕМИРНОЕ

слово

46

ее не научили, и, видя брата счастливым, она позавидовала
его счастью, и снова стала думать, как бы его извести.
Пошла она к старухе-колдунье, что жила в соседнем лесу,
и попросила у нее совета, как ей избавиться от Жана.
Колдунья ей и говорит:
— Ложитесь в постель и говорите, что вы тяжко
захворали. Придет брат вас проведать и спросит, чем бы
ему вас порадовать. А вы скажите, что вам бы очень
полегчало от капельки каши из чистой пшеничной муки,
только пускай он сам сходит за мукой на мельницу. Он
побежит на мельницу, а на обратном пути я вырою в лесу
у него под ногами глубокий колодец, он свалится туда и
никогда не выберется наружу.
Злая сестра вернулась в дом и сделала все по совету
колдуньи. Улеглась она в постель, послала брата на
мельницу, а на обратном пути он свалился в бездонную
яму, которую колдунья разверзла у него под ногами.
Видит он, что дело плохо, и зовет на помощь своих псов.
Не успел он вымолвить их имена, а они уж тут как тут, и
вытащили его из колодца. Очень удивилась сестра, ког­
да его увидела. Все же она поела кашки из муки, которую
он принес с мельницы, и тотчас прикинулась, будто ей
полегчало.
Спустя неделю пошла она опять к колдунье за тем же
самым. Удивилась колдунья, что Жану удалось выбраться
из колодца, и сказала:
— Притворитесь опять больной, скажите брату, что
вам бы очень полегчало от глотка свежей воды из лесно­
го родника, да попросите, чтобы он сам за ней сходил. Он
поспешит исполнить ваше желание. Есть у меня на служ­
бе пятьдесят рыцарей-невидимок, вооруженных шпага­
ми, разящими без промаха; я пошлю рыцарей ему навстре­
чу и они с легкостью избавят вас от брата.
И вот сестра вновь улеглась в постель и сказала Жану,
что ничего не поможет ей больше, чем глоток свежей воды
из лесного родника, только пускай он зачерпнет ей воды
своими руками.
Жан тут же взял кубок и, ничего худого не думая,
пошел к роднику. Но оба пса, видя, что хозяин уходит,
побежали за ним следом, хотя чего он только не делал,
чтобы от них отвязаться. Зачерпнул он в роднике свежей
воды и повернул назад, ни о чем не тревожась, как вдруг
видит: блестят шпаги в руках у пятидесяти колдуньиных
рыцарей, которые наступают на него с угрозой. Он видел
только шпаги, которыми потрясали невидимые руки. Оба
пса тоже их увидели и, не дожидаясь, пока рыцари
приблизятся к их хозяину, набросились на них и обратили
в бегство.
И вновь воротился Жан целый и невредимый, а сестра,
видя это, побледнела от ужаса, но виду не подала, встре­
тила его ласково, и наутро опять была здоровехонька.
Однако, несмотря на две неудачи, она не унялась и спустя
несколько недель вновь пошла за советом к колдунье.
— Не знаю, какая сила его защищает, но не могу про­
тив нее бороться: эта сила могущественнее меня. Я над
твоим братом не властна.
Злая сестра вернулась во дворец, не помня себя от
ярости, и в голове у нее зрели новые коварные умыслы.
Жан тем временем понял, что покуда с ним рядом
сестра, жизнь его никогда не будет в безопасности, и
уверясь, что она никогда не образумится, рассудил, что
самое лучшее будет уехать потихоньку и оставить ее
одну. Так они и сделал.
Вернулся он в Париж вместе с женой и обоими псами.
Увидал народ, что вернулся молодой принц, которого
считали давно погибшим, и встретил его с радостью и
ликованием, и тут же признал его законным королем.
Взошел Жан на трон, который предназначал ему отец, и
по всему королевству пышно праздновали его воцарение.
Но злая сестра, которой не терпелось узнать, что стало
с братом и его женой, опять пошла за советом к колдунье.
Та сказала ей, что они уехали в Париж, что народ принял
их с восторгом и ликованием, и теперь они уже сидят на
троне. А еще колдунья добавила, что ничего не может
поделать с Жаном, потому что у него есть более могуще­
ственный покровитель, чем все колдуньи на свете, и
покровитель этот — сам Господь Бог.
Злая женщина чуть не умерла от ярости, узнав, что ее
брат с женой взошли на трон, с которого ее прогнали. Она
немедля пустилась в Париж.
По дороге она обратилась за советом к другой кол­
дунье, и та сказала, что надобно поставить под королев­
скую кровать колесо, утыканное бритвами: король с ко­
ролевой упадут на это колесо и оно изрубит их на мелкие
кусочки, как начинку для пирога.


ЛЕГЕНДЫ БРЕТАНИ
Явилась она в Париж, и народ чуть не побил ее
камнями. Но брат с прежней добротой защитил ее от
народной ярости и принял сестру, как прежде, в своем
дворце. А она вместо благодарности поставила у него под
кроватью колесо, утыканное бритвами, как посоветовала
ей колдунья, и король с королевой упали на это колесо, и
бритвы разрезали их тела на мелкие кусочки, как начинку
для пирога. Собрали люди вместе все кусочки до одного,
сложили их в один гроб, и весь народ проводил этот гроб
до самой могилы, где их и погребли. Печальные Неудер­
жим и Несравним, понуря головы, шли впереди процес­
сии.
А ночью они вернулись на кладбище, вырыли из земли
гроб, открыли его, и король с королевой тут же вышли
оттуда живые и здоровые. Тогда псы сказали королю:
— Мы твои отец и мать, Бог послал нас в этом
обличьи, чтобы мы защищали тебя от злобы и черного
коварства твоей сестры. Она сызмальства была бессер­
дечная и никогда тебя не жалела. Чтобы искупить ее зло­
действа, очистить ее и избавить от вечного проклятия,
надобно подвергнуть ее ужасному испытанию: растопить
очаг и бросить ее туда живьем. Когда она пройдет через
огонь, то станет чиста перед Богом и придет к нам в рай,
куда теперь нам пора воротиться.
Тут два пса пропали с глаз, будто их и не было, а с
сестрой короля поступили так, как они велили.

Рассказала Маргерит Филипп из Плюзюнэ

«БРЕТОНСТВУЮЩИЙ БРЕТОНЕЦ»

Сто пятьдесят лет назад в Бретани,
неподалеку от небольшого городка Мор­
ле, родился Эдуар-Жоакен Корбьер, приняв­
ший впоследствии литературное имя Три­
стан и ставший ярким явлением во фран­
цузской поэзии конца прошлого века.
Бретань всегда гордилась и славилась
поэзией. Трудно найти во Франции поэ­
та, так или иначе не связанного с Бре­
танью. Не говоря уже о тех, кто здесь ро­
дился или рос. Например, Макс Жакоб. Вот
и Тристан Корбьер, — уже в детстве он за­
болел туберкулезом, поселился на берегу
океана и прожил короткую, мучительную
жизнь. Париж завоевать не удалось; един­
ственная книга «Желтая любовь», вышед­
шая в 1873 году, осталась никем не заме­
ченной, равно как и смерть ее автора, по­
следовавшая через два года. И только деся­
тилетие спустя Поль Верлен ввел стихи
Корбьера в литературный обиход, имен­
но его именем открыв свой знаменитый
список «проклятых поэтов».
«Что за бретонец, бретонствующий
так прекрасно!—писал Верлен. — Он был
дитя этих вересковых пустошей, этих ог­
ромных дубов и берегов. А как в нем, в этом
якобы чудовищном скептике, жила память
и любовь к могучим суевериям его грубых
и нежных земляков с побережья!.. Его стих
живет, смеется, изредка плачет, отменно
насмехается, а еще лучше высмеивает. К
тому же, горький и соленый, как его лю­
бимый Океан, он никогда не убаюкивает,
как порою случается этому неугомонному
другу, но подобно ему катит лучи солнца,
луны и звезд в фосфоренции зыби и беше­
ных волн!»
Завершая свое эссе, Верлен приводит
стихотворение «Конец», замечая: «в нем
— все море, все, как оно есть», и, добавим
мы, весь, как он есть, — Тристан Корбьер.

Франсуаза МОРВАН
ЛЮЗЕЛЮ
Девчонка в желтых башмаках
Кувшин, шершавые руки, пестрое рядно, какящеркина кожа
> Фольклорист извлекает все это бережно, по-отцовски
И карандашный штрих обводит чернилами
Смутные черты оттачивая.
Что остается ? Хитрый местный говор
подчас невнятный, плавающий в серой дымке
Порыв дождя
обрушивается на стекла
полка громоздится на полку
Это груз времени и его неспешность
И в сущности ради него одного
Обводит она графитное свечение
бережно блюдя времени течение
Ради точного слова, штриха тонкого, легкой тени

Черный жирный грифель крошится
За ящеркой поспешает скарабей
На девчонке желтые башмаки
Это и для нее, и для нее тоже дождь.
Западный ветер, речи похвальные,
пылью пропитанные тетради
Сдержанный шорохрукописных страниц
и почерк летящий, и все эти хлопоты погребальные.

Тристан КОРБЬЕР

КОНЕЦ
О, сколько моряков, исполненных отваги,
Ушли в далекий путь, под ветер, полный влаги,
За мрачный горизонт, чтоб кануть навсегда!..

Как много кораблей и мертвых экипажей!
Страницы их судьбы и жизни их бродяжей,
Листая, поглотил, рассеял Океан.
Неведом их конец, пучиной поглощенный...
Никто не будет знать их имена — ни эхо
На тесном кладбище, ни камень у куста,
Ни шумная листва осыпавшейся ивы,
Ни жалкие, как стон, печальные мотивы
Слепца, стоящего у старого моста.
Виктор Гюго, «Осеапо пох».

Итак, любой моряк — от кэпа до салаги —
Ушел в свой Океан, чтоб кануть без следа.
Туда, в далекий путь, под ветер, полный влаги,
Навечно умереть — как вечно жить... Туда!

Что ж, это их судьба: на палубах дощатых,
В размокших башмаках, живьем в своих
бушлатах,
С Курносой рядом лечь, успев хлебнуть вина.
Вразвалку ходит смерть... Вот славная
бабенка!
И что упрямцам шквал, валами бьющий звонко,
Разверзший хлябь до дна!
Шквал... Это ли конец? Уже бушприт
расколот,
Залиты паруса, все круче крен, и вот
Удар свинцовых волн — и выхлестнут рангоут,
И, опрокинувшись, корабль на дно идет!

— На дно! — Бездонный крик... Уж где там
сухопутной
Смертишке до морской погибели под мутной
Волной, крушащей борт, — когда с улыбкой
смерть
Встречают моряки!.. — Все по местам —
Как блики,
Мелькают призраки - карга меняет лики:
Не Смерть — а Смерчь!
Утопленники?.. Блажь! Ведь это в речке —
тонут.
Пошедшие ко дну!.. Морская глубь — не омут.
И, вплоть до юнги, все, кого настигнет рок,
Бочонки осушив, идут себе враскачку,
С божбою на губах и схаркивая жвачку,
И океан им — на один глоток!

Ни крыс кладбищенских, ни глубины
в шесть футов —
Одна акулья пасть!.. Матросская душа
Живет не в духоте каморок и закутов,
А волнами дыша.
Вот мрачный горизонт, где поднялось
волненье, —
Как чрево шлюхи площадной,
Алкающее всех, не зная утоленья...
Все души — там! Все до одной!

Прислушайтесь: ревут валы,
над бездной сгрудясь, —
Вот праздник этих душ! Вот песня без конца!
И ветер штормовой трубит им Ие рго/ипсИз
Оставьте же, поэт, свой жалкий стон слепца!
...Качаются они над пропастью морскою,
Как волны, зелены, в нетронутой дали,
Нагие, без гробов... Оставьте их в покое,
Хозяева земли!
Вступление и перевод с французского
Михаила Яснова

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ПОЭТИЧЕСКАЯ
ИСТОРИЯ БРЕТАНИ
Виконт Теодор Эрсарт де ла Вильмарке
посвятил книгу «Народные песни Брета­
ни» своей матери, а в предисловии рас­
сказал историю, объясняющую это пос­
вящение. Дело в том, что его мать была
усердной благотворительницей, и вот както раз она приютила и вылечила бродя­
чую нищенку-певицу из прихода Мельгвен. Благодарная женщина так горевала,
что ничем не может отплатить своей спа­
сительнице — вот разве только песнями—
что та, желая ее успокоить, изъявила готов­
ность выслушать одну песню, которая до
того ей понравилась, что с тех пор графи­
ня де ла Вильмарке постоянно взимала с
бедняков, которым давала пристанище,
эту нехитрую дань (надо думать, к обоюд­
ному удовольствию!) и записывала пес­
ни в ту же книжку, где у нее были собра­
ны медицинские рецепты, которыми она
пользовала хворых.
Вот это собрание и взялся пополнять
ее сын.
«Я не жалел никаких усилий, - пишет
он, — чтобы сделать сборник более пол­
ным и в то же время по-настоящему инте­
ресным в литературном и философском
смысле. Немало лет я из конца в конец ез­
дил по тем местностям Нижней Бретани,
где более всего сохранилась память о ста­
рине, из Корнуайля следуя в Леон, из Тре­
тье в Гоэло и Ванн, посещая народные
празднества и вечеринки в частных до­
мах, крестные ходы, ярмарки, свадьбы,
земледельческие «великие дни», праздни­
ки льна—«линьеры», ночные посиделки,
прядильни; особенно усердно я выиски­
вал нищих, бродячих старьевщиков, тка­
чей, мельников, портных, мастеров, изго­
товлявших деревянные башмаки, весь бро­
дячий и поющий люд, населяющий стра­
ну; я расспрашивал старух, кормилиц,
девушек и стариков, особенно горцев, ко­
торые в минувшем столетии примыкали к
разбойничьим бандам и чья память, ес­
ли удавалось ее расшевелить, оказывалась
бесценным хранилищем народных песен.
Даже дети во время игр познакомили ме­
ня с несколькими сокровищами».
В самом ли деле баллады, изданные Эрсартом де ла Вильмарке—плод народного
творчества, или они — по крайней мере,
некоторые из них — являются литератур­
ными обработками фольклорных сюже­
тов, — в любом случае они остаются для
нас «поэтической историей Бретани», как
назвал их сам ла Вильмарке; его книга,
несомненно, полна того литературного и
философского смысла, о котором он так
заботился, и пронизана ассоциациями ли­
тературного плана, в том числе и близки­
ми русскому читателю. Назовем хотя бы
«Затонувший город Ис» — текст, лежа­
щий в основе драмы Александра Блока
«Роза и крест». Ла Вильмарке разбил свое
собрание на три раздела, особо выделив
«мифологические, героические, историче­
ские песни и баллады», особо — «празд­
ничные и любовные песни» и, наконец,
«религиозные песни и легенды»; бретон­
ские тексты сопровождаются француз­
ским переводом и, что придает сборнику
особое очарование, в конце приведены но­
ты всех песен и баллад.
Предлагаем вниманию читателей рус­
ский перевод двух баллад, которые входят
в сборник «Баггах Вги’г» — «Народные
песни Бретани».
Елена Баевская
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

Истории о феях существуют в песнях разных народов, однако у бретонских фей
есть свои особенности, взять хотя бы их прозвание — Корриган. Пещера, у кото­
рой сенъер Нанн повстречал фею, — это, несомненно, один из дольменов, древних
захоронений, выстроенных из каменных плит. Вблизи дольменов обычно находи­
лись источники. Дольмены нередко называли в народе «пещерами фей», а источни­
ки — «источниками фей». Суеверия, связанные с теми и с другими, подвергались
суровому осуждению церкви. Имя героя баллады Ианна является уменьшитель­
ным от бретонского имени Реунан, во французском языке преобразившегося в Рено.
В Верхней Бретани эту же балладу пели по-французски. Один из ее вариантов изве­
стен русскому читателю благодаря переводу И.Эренбурга.

Сенъер наш, Нанн, счастливцем слыл,
С женою он в согласьи жил,
Но их союз недолог был.
Супруга двойню родила:
Сама радехонька была,
Что сыну с дочкой жизнь дала.

Вот Нанн сказал своей жене:
— За то, что сына дали мне,
Я благодарен вам вдвойне.
Хотите —лань я затравлю
Или бекаса подстрелю?

— Я съела бы чуть-чуть мясца,
Да жаль мне затруднять ловца.
Нанн, услыхав ответ ее,
Берет дубовое копье,
Скакун проворный, вороной,
Несет его тропой лесной.

И видит он, не чуя зла:
Пасется лань, белым-бела.

За ланью Нанн вдогон летит,
Под стук копыт земля дрожит.
От лани Нанн не отстает,
Ручьем по лбу струится пот,

И конь под ним вспотел давно.
В лесу становится темно.
И вскоре подъезжает Нанн
К пещере феи Корриган.

Из камня ключ студеный бьет,
Нанн спешился и воду пьет.

А фея села над ключом,
По косам водит гребешком,

Но лучше смерть, — добавил Нанн, —
Чем ласки феи Корриган!..
— Ох, матушка, я весь в огне,
О том не надо знать жене,
Скорей постель стелите мне.

Я фею встретил у ручья,
Теперь от порчи гибну я:
В три дня иссякнет жизнь моя.
Прошло три дня. Жена грустит:
— По ком наш колокол звонит?
По ком наш клир поет псалмы?
Кого-нибудь хороним мы ?

— Прохожий умер человек,
Что к нам впросился на ночлег.
— А где же, матушка, ваш сын?
Куда уехал он один?
— Уехал в город, по делам,
Но скоро воротится к вам.

— К обедне, матушка, звонят,
Какой бы выбрать мне наряд?
— Что нынче в моде, знаю я:
Все ходят в черном, дочь моя.
Вот к церкви подошла жена,
Проходит кладбищем она,

Там свежий холмик на краю.
— Нек нам ли смерть пришла в семью?
—Да, дочь моя, скрывать нет сил:
Там бедный ваш супруг почил.

Колени преклонив, жена
Застыла, горем сражена.

А гребешок-то золотой:
Все феи врозь живут с нуждой.

Дивился весь народ честной:
Настала ночь, и Нанн с женой
Уже в могиле спят одной,

— Как смели вы в мой дол вступить,
Мой ключ прозрачный замутить ?

Два дуба выросли к утру,
Шумят над ними на ветру,

Коль вторглись вы в мои края —
Немедля вас беру в мужья,
Не то в три дня сгублю вас я.

В ветвях, мелькая там и тут,
Два белых голубка снуют,

— Не может стать вам мужем тот,
Кого в дому супруга ждет.
И вам не погубить меня
Ни за семь лет, ни за три дня:

Не вы, а милосердный Бог
Назначит мне мой смертный срок,

Рассвет их песню услыхал,
И в небесах их след пропал.


ЛЕГЕНДЫ БРЕТАНИ
Пурпурной мантией покрыт,
Король могучий крепко спит,
Цепь на груди огнем горит.
В Арморике во времена раннего хри­
стианства был город, ныне разрушен­
ный, звавшийся не то Крис, не то Керис.
В те времена, то есть в пятом веке, кра­
ем правил властитель по имени Градлон
и по прозвищу «Меур», что значит ^Ве­
ликий». Градлон состоял в почтитель­
ной дружбе со святым человеком, Гвенноле, основателем и первым аббатом
первого в Арморике монастыря. Вот
все, что история сохранила об этом го­
роде, этом властителе и этом монахе.
Однако народные певцы сообщают и
другие сведения. По их версии, Керис, или
город Ис, столица владений короля Градлона, был защищен от морских навод­
нений огромным -колодцем или водо­
емом, куда во время сильных прили­
вов поступал излишек воды. Колодец
этот закрывался потайной дверью, а
ключ от нее король всегда хранил при
себе, чтобы отпирать и запирать ее,
когда нужно. И вот однажды принцесса
Дахут, его дочь, желая напоследок поте­
шить своего любовника, с которым пи­
ровала всю ночь, выкрала у отца завет­
ный ключ, отперла плотину и город ока­
зался затоплен. Святой Гвенноле якобы
предсказал это бедствие, которое и
легло в основу следующей баллады.

А был бы в спальне часовой,
Он увидал бы в час ночной,
Как дочь вошла в его покой.

1.

Кто не слыхал с былых времен:
Был город Ис богат, силен,
И правил в нем король Градлон.

Скользнула к ложу босиком
И, наклонившись над отцом,
С него снимает цепь с ключом.

Сказал ему святой мудрец:
«Любовь погубит ваш венец,
Пиры разрушат ваш дворец.

IV.

Все спит да спит король Градлон,
А над равниной взвился стон:
— Потоп! Вода со всех сторон!

Кто рыбой лакомится, тот
На дне пристанище найдет
И в пищу рыбам попадет.

Проснись, король! Беда, разор!
В седло! Скачи во весь опор!
Пучина рвется на простор!

А тот, кто пьет и пьет вино,
Тому набраться суждено
Воды, когда пойдет на дно».

V.

II.

И вновь у присных пир горой.
Король качает головой:
— Я удаляюсь на покой.

— Лесник, лесник, поведай мне,
Видал ты в этой стороне
Градлона на лихом коне ?

— Неужто вечеру пропасть?
Вы утром отоспитесь всласть,
А впрочем, сударь, ваша власть.

— Нет, я не видел короля,
Я слышал, как дрожит земля
И стук копыт летит в поля.

Дружок принцессы тут как тут,
Покуда все едят и пьют:
— Достань заветный ключ, Дахут!

— Рыбак, всю правду мне открой,
Ты девы не видал морской,
Златоволосой, над водой?

— Что? Ключ? Ах, если дело в нем,
Мы ключ тихонько умыкнем
И вмиг колодец отомкнем!

— Была здесь девушка одна,
Как пела жалобно она!
И песне вторила волна...

III.

Кто б видел, как король Градлон,
Спит, сединою осенен,
Тот, верно, был бы восхищен.

* * *

ВЫШЛИ В СВЕТ:
«НАРОДНЫЕ СКАЗКИ НИЖНЕЙ БРЕТАНИ»
впервые представляет широкому читателю
избранные сказки из собрания
выдающегося бретонского фольклориста
ФРАНСУА ЛЮЗЕЛЯ (1824-1895).
как опубликованные при его жизни,
так и сохранившиеся в архивах.
В переводах оставлены все пометки собирателя,
придающие его труду не только художественную,
но и научную ценность.
Книге предпослана вступительная статья
бретонской исследовательницы Франсуазы Морван
«ДОРОГАМИ ЛЮЗЕЛЯ» —
о судьбе ученого,
а также о жизни и быте старой Бретани.

Издание книги приурочено
к столетию со дня смерти Франсуа Люзеля.
* * ♦

БРЕТОНСКИЕ
СКАЗКИ

Составители: Франсуаза Морван, Елена Баевская, Михаил Ясное
Предисловие Франсуазы Морван
Переводы Елены Баевской, Михаила Яснова
Оформление Галины Лапшовой
Книгоиздательство «Всемирное слово»
СПб., 1995

49

| ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


очень верю тем, кто описы­
вает его не таким^ каким я
его знала, и вот почему. Вопервых, я могла знать только
попросил меня пойти посмотреть на нее, но
какую-то одну сторону его
не подошел ко мне на выставке, потому что
сущности (сияющую) — ведь
не одна, а с друзьями. Во время моих
я просто была чужая, вероятно,я была
в свою
больших пропаж исчезла и подаренная им
очередь, не очень понятная двадцатилет­
няя женщина, иностранка; во-вторых, я са­
мне фотография с этой вещи.
В это время Модильяни бредил Егип­
ма заметила в нем большую перемену, когда
мы встретились в 1911 году. Он весь как-то
том. Он водил меня в Лувр смотреть еги­
петский отдел, уверял, что все остальное
потемнел и осунулся.
(tout le reste) недостойно внимания. Рисо­
В 10-м году я видела его чрезвычайно
вал мою голову в убранстве египетских ца­
редко, всего несколько раз. Тем не менее он
риц и танцовщиц и казался совершенно
всю зиму писал мне1. Что он сочинял стихи,
он мне не сказал.
Как я теперь понимаю,
его больше всего поразило
во мне свойство угадывать
мысли, видеть чужие сны и
прочие мелочи, к которым
знающие меня давно при­
выкли. Он все повторял: «Оп
communigue»2. Часто гово­
рил: «Il n’y a gue vous pour
захвачен великим искусством Египта. Оче­
réaliser cela»3.
видно, Египет был его последним увлече­
Вероятно, мы оба не понимали одну су­
нием. Уже очень скоро он становится столь
щественную вещь: все, что происходило,
было для нас обоих предысторией нашей
самобытным, что ничего не хочется вспо­
минать, глядя на его холсты. Теперь этот пе­
жизни: его — очень короткой, моей —
очень длинной. Дыхание искусства еще не
риод Модильяни называют Periode nègre6.
обуглило, не преобразило эти два сущест­
Он говорил: «Les bijous doivent être sauвования, это должен был быть светлый лег­
vagés»7 (по поводу моих африканских бус)
кий предрассветный час. Но будущее, кото­
— и рисовал меня в них. Водил меня смо­
рое, как известно, бросает свою тень задол­
треть le vieux Paris derrière le Panthéon8
го перед тем, как войти, стучало в окно,
ночью при луне. Хорошо знал город, но всепряталось за фонарями, пересекало сны и
таки мы один раз заблудились. Он сказал:
пугало страшным бодлеровским Парижем,
«J’ai oublié qu’il у a une île au milieu»9. Это
который притаился где-то рядом. И все бо­
он показал мне настоящий Париж.
жественное в Модильяни только искрилось
По поводу Венеры Милосской говорил,
сквозь какой-то мрак. Он был совсем не по­
что прекрасно сложенные женщины, кото­
хож ни на кого на свете. Голос его как-то
рых стоит лепить и писать, всегда кажутся
навсегда остался в памяти. Я знала его ни­
неуклюжими в платьях.
щим, и было непонятно, чем он живет. Как
В дождик (в Париже часто дожди) Мо­
художник он не имел и тени признания.
дильяни ходил с огромным очень старым
Жил он тогда (в 1911 году) в Impasse
черным зонтом. Мы иногда сидели под этим
Falguiére. Беден был так, что в Люксем­
зонтом на скамейке в Люк­
бургском саду мы сидели всегда на скамей­
сембургском саду, шел теп­
ке, а не на платных стульях, как было при­
лый летний дождь, около
нято. Он вообще не жаловался ни на совер­
дремал le vieux palais а
шенно явную нужду, ни на столь же явное
l’Italienne,10 а мы в два го­
непризнание. Только один раз в 1911 году
лоса читали Верлена, кото­
он сказал, что прошлой зимой ему было так
рого хорошо помнили наи­
плохо, что он даже не мог думать о самом
зусть, и радовались, что помему дорогом.
пин одни и те же вещи.
Он казался мне окруженным плотным
Я читала в какой-то аме­
кольцом одиночества. Не помню, чтобы он
риканской монографии, что,
с кем-нибудь раскланивался в Люксем­
вероятно, большое влияние
бургском саду или в Латинском квартале,
на Модильяни оказала Беат­
где все более или менее знали друг друга.
риса X,11 та самая, которая
Я не слышала от него ни одного имени зна­
называет его «perle et pource­
комого, друга или художника, и я не слы­
au».12 Могу и считаю необ­
шала от него ни одной шутки. Я ни разу не
ходимым засвидетельство­
видела его пьяным, и от него не пахло
вать, что ровно таким же
вином. Очевидно, он стал пить позже, но
просвещенным Модильяни
гашиш уже как-то фигурировал в его рас­
был уже задолго до знаком­
сказах. Очевидной подруги жизни у него
ства с Беатрисой X., то есть
тогда не было. Он никогда не рассказывал
в 10-м году. И едва ли дама,
новелл о предыдущей влюбленности (что,
которая называет великого
увы, делают все). Со мной он не говорил ни
художника поросенком, мо­
о чем земном. Он был учтив, но это было не
жет кого-нибудь просве­
следствием домашнего воспитания, а высо­
тить.
ты его духа.
Люди старше нас пока­
В это время он занимался скульптурой,
зывали, по какой аллее Люк­
работал во дворике возле своей мастерской,
сембургского сада Верлен, с
в пустынном тупике был слышен стук его
оравой почитателей, из «сво­
молоточка. Стены его мастерской были
его кафе», где он ежедневно
увешаны портретами невероятной длины
витийствовал, шел в «свой
(как мне теперь кажется — от пола до
ресторан» обедать. Но в 1911
потолка). Воспроизведения их я не видела
году по этой аллее шел не
— уцелели ли они? Скульптуру свою он
Верлен, а высокий господин
называл la chose4 — она была выставлена,
в безукоризненном сюрту­
кажется, у «Indépendants»5 в 1911 году. Он
ке, в цилиндре, с ленточкой

Я

Анна АХМАТОВА
«Почетного легиона», — а соседи шепта­
лись: «Анри де Ренье!»
Для нас обоих это имя никак не звучало.
Об Анатоле Франсе Модильяни (как, впро­
чем, и другие просвещенные парижане) не
хотел и слышать. Радовался, что и я его то­
же не любила. А Верлен в Люксембургском
саду существовал только в виде памятника,
который был открыт в том же году. Да, про
Гюго Модильяни просто сказал: «Mais Hu­
go — c’est déclamatoire?»13

ХУДОЖНИК АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ

АМЕОЕО
мсшильяни

слово

50

* * *

Как-то раз мы, вероятно,
плохо сговорились, и я, зай­
дя за Модильяни, не заста­
ла его и решила подождать
его несколько минут. У меня
в руках была охапка красных
роз. Окно над запертыми воротами мастер­
ской было открыто. Я, от нечего делать,
стала бросать в мастерскую цветы. Не до­
ждавшись Модильяни, я ушла.
Когда мы встретились, он выразил недо­
умение, как я могла попасть в запертую
комнату, когда ключ был у него. Я объясни­
ла, как было дело. «Не может быть, — они
так красиво лежали...»
Модильяни любил ночами бродить по
Парижу, и часто, заслышав его шаги в сон­
ной тишине улицы, я подходила к окну и
сквозь жалюзи следила за его тенью, медлив­
шей под моими окнами.
То, чем был тогда Париж, уже в начале
20-х годов называлось «vieux Paris» или
«Paris avant guerre».14 Еще во множестве
процветали фиакры. У кучеров были свои
кабачки, которые назывались «Au rendez­
vous des cochers»,15 и еще живы были мои
молодые современники, вскоре погибшие


ПОСЛЕ НАХОДКИ В ВЕНЕЦИИ
на Марне и под Верденом. Все левые ху­
дожники, кроме Модильяни, были призна­
ны. Пикассо был столь же знаменит, как се­
годня, но тогда говорили «Пикассо и Брак».
Ида Рубинштейн шрала Шехерезаду, ста­
новились изящной традицией дягилевские
Ballets Russes (Стравинский, Нижинский,
Павлова, Карсавина, Бакст).
Мы знаем теперь, что судьба Стравин­
ского тоже не осталась прикованной к
10-м годам, что творчество его стало вы­
сшим музыкальным выражением духа XX
века. Тогда мы этого еще не знали. 20 июня
1910 года была поставлена «Жар-птица».
13 июня 1911 года Фокин поставил у Дяги­
лева «Петрушку».
Прокладка новых бульваров по живому
телу Парижа (которую описал Золя) была
еще не совсем закончена (бульвар Raspail).
Вернер, друг Эдисона, показал мне в Taver­
ne de Panthéon два стола и сказал: «А это
ваши социал-демократы — тут большеви­
ки, а там меньшевики». Женщины с пере­
менным успехом пытались носить то шта­
ны (jupes-culottes), то почти пеленали ноги
(jupesentravées). Стихи были в полном запу­
стении, и их покупали только из-за винь­
еток более или менее известных художни­
ков. Я уже тоща понимала, что парижская
живопись съела французскую поэзию.
Рене Гиль проповедовал «научную поэ­
зию», и его так называемые ученики с пре­
великой неохотой посещали мэтра.
Католическая церковь канонизировала
Жанну д’Арк.

Et Jehanne, la bonne Lorraine,
Qu’Anglais brûlèrent à Rouen..
!
Я вспомнила эти строки бессмертной
баллады, глядя на статуэтки новой святой.
Они были весьма сомнительного вкуса, и их
начали продавать в лавочках церковной
утвари.

* * *
Модильяни очень жалел, что не может
понимать мои стихи, и подозревал, что в
них таятся какие-то чудеса, а это были толь­
ко первые робкие попытки (например, в
«Аполлоне» 1911 года). Над «аполлоновской» живописью («Мир искусства») Мо­
дильяни откровенно смеялся.
Меня поразило, как Модильяни нашел
красивым одного заведомо некрасивого
человека и очень настаивал на этом. Я уже
тогда подумала: он, наверно, видит все не
так, как мы. Во всяком случае, то, что в
Париже называют модой, украшая это слово
роскошными эпитетами, Модильяни не за­
мечал вовсе.
Рисовал он меня не с натуры, а у себя
дома — эти рисунки дарил мне. Их было
шестнадцать. Он просил, чтобы я их окан­
товала и повесила в моей комнате. Они по­
гибли в царскосельском доме в первые го­
ды Революции. Уцелел тот, в котором мень­
ше, чем в остальных, предчувствуются его
будущие «ню»*14
17...
16
Больше всего мы говорили с ним о
стихах. Мы оба знали очень много француз­
ских стихов: Верлена, Лафорга, Малларме,
Бодлера.
Данте он мне никогда не читал. Быть
может, потому, что я тогда еще не знала
итальянского языка.
Как-то раз сказал: «J’ai oubliéde vous
dire que je suis juif».18 Что он родом из-под
Ливорно — сказал сразу, и что ему двад­
цать четыре года, а было ему двадцать шесть.
Говорил, что его интересовали авиато­
ры (по-теперешнему — летчики), но когда
он с кем-то из них познакомился, то ра­

зочаровался: они оказались просто спорт­
сменами (чего он ждал?).
В это время ранние, легкие19 и, как вся­
кому известно, похожие на этажерки аэро­
планы кружились над моей ржавой и кри­
воватой современницей (1889) — Эйфеле­
вой башней.
Она казалась мне похожей на гигант­
ский подсвечник, забытый великаном сре­
ди столицы карликов. Но это уже нечто
гулливеровское.

* * *
...а вокруг бушевал недавно победивший
кубизм, оставшийся чуждым Модильяни.
Марк Шагал уже привез в Париж свой
волшебный Витебск, а по парижским буль­
варам разгуливало в качестве неизвестного
молодого человека еще не взошедшее све­
тило — Чарли Чаплин. «Великий немой»
(как тогда называли кино) еще красноречи­
во безмолвствовал.

♦ * *
«А далеко на севере»... в России умер­
ли Лев Толбтой, Врубель, Вера Комиссаржевская, символисты объявили себя в со­
стоянии кризиса, и Александр Блок про­
рочествовал:

ратура»). Тогда снова наладились почто­
вые сношения с заграницей, и Тихонов
получал много иностранных книг и журна­
лов. Кто-то (во время заседания) передал
мне номер французского художественно­
го журнала. Я открыла — фотография Мо­
дильяни... Крестик... Большая статья типа
некролога; из нее я узнала, что он — вели­
кий художник XX века (помнится, там его
сравнивали с Боттичелли), что о нем уже
есть монографии по-английски и по-италь­
янски. Потом, в 30-х годах, мне много рас­
сказывал о нем Эренбург, который посвя­
тил ему стихи в книге «Стихи о канунах»
и знал его в Париже позже, чем я. Читала
я о Модильяни и у Карко, в книге «От Мон­
мартра до Латинского квартала», и в буль­
варном романе, где автор соединил его с
Утрилло. С уверенностью могу сказать, что
этот гибрид на Модильяни 1910—1911 го­
дов совершенно не похож, а то, что сделал
автор, относится к разряду запрещенных
приемов.
Но и совсем недавно Модильяни стал
героем достаточно пошлого французского
фильма «Монпарнас, 19». Это очень горь­
ко!
Болшево, 1958 — Москва, 1964

О, если б знали, дети, вы
Холод и мрак грядущих дней...

Три кита, на которых ныне покоится
XX век, — Пруст, Джойс и Кафка — еще
не существовали как мифы, хотя и были
живы как люди.

* * *
В следующие годы, когда я, уверенная,
что такой человек должен просиять, спра­
шивала о Модильяни у приезжающих из
Парижа, ответ был всегда одним и тем же:
не знаем, не слыхали.20
Только раз Н.С.Гумилев, когда мы в по­
следний раз вместе ехали к сыну в Бежецк
(в мае 1918 года) и я упомянула имя Мо­
дильяни, назвал его «пьяным чудовищем»
или чем-то в этом роде и сказал, что в Па­
риже у них было столкновение из-за того,
что Гумилев в какой-то компании гово­
рил по-русски, а Модильяни протестовал.
А жить им обоим оставалось примерно по
три года, и обоих ждала громкая посмерт­
ная слава.
К путешественникам Модильяни отно­
сился пренебрежительно. Он считал, что
путешествия — это подмена истинного дей­
ствия. «Les chants de Maldoror»21 постоян­
но носил в кармане; тогда эта книга была
библиографической редкостью. Рассказы­
вал, как пошел в русскую церковь к пас­
хальной заутрене, чтобы видеть крестный
ход, так как любил пышные церемонии. И
как некий, «вероятно очень важный госпо­
дин» (надо думать — из посольства) по­
христосовался с ним. Модильяни, кажется,
толком не разобрал, что это значит...
Мне долго казалось, что я никогда боль­
ше о нем ничего не услышу... А я услыша­
ла о нем очень много...

* * *
В начале нэпа, когда я была членом
правления тогдашнего Союза писателей,
мы обычно заседали в кабинете Александ­
ра Николаевича Тихонова (Ленинград, Мо­
ховая 36, издательство «Всемирная лите­

ПРИМЕЧАНИЯ
‘Я запомнила несколько фраз из его писем,
одна из них: «Vous êtes en moi comme une
hantise» («Вы во мне как наваждение»).
Ю, передача мыслей (фрсищ.). — Ред.
3О, это умеете только вы (франц.). — Ред.
4Вещь (франц.). — Ред.
5У «Независимых» (общество молодых ху­
дожников) (франц.). — Ред.
‘Негритянский период (франц.). — Ред.
Щрагоценности должны быть дикарскими
(франц.). — Ред.
‘Старый Париж за Пантеоном (франц.). —
Ред.
’Я забыл, что посредине находится остров
«девятого Людовика> (франц.). — Ред.
>0Старый дворец в итальянском вкусе (франц.).
— Ред.
"Цирковая наездница из Трансвааля (см. ста­
тью : G u i 11 a u m е P. Les arts à Paris. 1920.
N» 6. С. 1—2). Подтекст, очевидно, такой: «От­
куда же провинциальный еврейский мальчик мог
быть всесторонне, и глубоко образованным?»
"Жемчужина и поросенок (франц.). — Ред.
"Но Гюго — это же напыщенно? (франц.). —
Ред.
14«Старый Париж» или «Довоенный Париж»
(франц.). — Ред.
"«Встреча кучеров» (франц.). — Ред.
16И добрая Жанна из Лотарингии,
Сожженная англичанами в Руане...
(старофранц.). — Ред.
"Известный искусствовед, мой друг Н.И.Харджиев посвятил этому рисунку очень интересный
очерк, который приложен к этой статье.
,8Я забыл вам сказать, что я еврей (франц. ). —
Ред.
,9См. у Гумилева:
На тяжелых и гулких машинах
Грозовые пронзать облака.
»Его не знали ни АЭкстер, которая дружила
в Париже с итальянским художником S. (Соффичи), ни Б.Анреп (известный мозаичист), ни
Н-Альтман, который в эти годы (1914—1915)
писал мой портрет.
21«Песни Мальдорора» (франц.). — Ред.

НН ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


В длинном ряду изображении Анны
Ахматовой, живописных, графических и
скульптурных, рисунку Модильяни, несо­
мненно, принадлежит первое место. По силе
выразительности с ним может быть сопос­
тавлен только «скульптурный» стиховой
образ Ахматовой, созданный Мандель­
штамом (1914):
Вполоборота, о печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль...

ХУДОЖНИК АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ

Небезынтересно отметить, что «Ахма­
това» Модильяни имеет случайное, но по­
чти портретное сходство с его перовым ри­
сунком, находившимся в собрании д-ра Поля
Александра — «Maud Abrantès écrivant au
lit».1 В стилистическом отношении эти про­
изведения чужды друг другу и характеризу­
ют различные этапы эволюции художника.
Беглый набросок с натуры, заставляющий
вспомнить гениальные кроки Тулуз-Лотре­
ка, портрет Мод Абрантес (1908) нарисо­
ван за год до встречи Модильяни со скуль­
птором Константеном Бранкюзи. Как из­
вестно, под воздействием Бранкюзи Мо­
дильяни увлекся негритянским искусст­
вом и в течение нескольких лет занимался
скульптурой. Портрет Ахматовой, относя­
щийся к этому периоду, трактован худож­
ником как фигурная композиция и чрез­
вычайно похож на подготовительный рису­
нок для скульптуры. Здесь Модильяни до­
стигает необычайной выразительности ли­
нейного ритма, медлительного и уравнове­
шенного. Наличие художественной формы
монументального стиля позволяет этому
небольшому рисунку выдержать любые ма­
сштабные вариации.
Дружба с Бранкюзи, одним из основопо­
ложников абстрактного искусства, не увела
Модильяни в область отвлеченного фор­
мального экспериментаторства. В эпоху ге­
гемонии кубизма Модильяни, не боясь уп­
реков в традиционализме, остался верен об­
разу человека и создал замечательную пор­
третную галерею современников. На всем
протяжении своего пути он не утратил жи­
вой связи с художественной культурой италь­
янского Ренессанса. Об этом можно про­
честь и в воспоминаниях друзей художника,
и в работах исследователей его творчества.
Поэтому нет ничего неожиданного в
том, что образ Ахматовой перекликается с

фигурой одного из известнейших архитек­
турно-скульптурных сооружений XVI сто­
летия. Я имею в виду аллегорическую фи­
гуру «Ночи» на крышке саркофага Джули­
ано Медичи, этот едва ли не самый значи­
тельный и таинственный из женских обра­
зов Микеланджело.2 К «Ночи» восходит и
композиционное построение рисунка Мо­
дильяни. Подобно «Ночи», фигура Ахма­
товой покоится наклонило. Постамент, с
которым она составляет единое конструк­
тивное целое, повторяет дугообразную (рас­
члененную надвое) линию крышки двухфигурного саркофага Медичи. Но в отли­
чие от напряженной позы «Ночи», как бы
соскальзывающей со своего наклонного ло­
жа, фигура на рисунке Модильяни статична
и устойчива, как египетский сфинкс.3
По свидетельству Ахматовой, у Модиль­
яни было весьма смутное представление о
ней как о поэте, тем более что тогда она
только начинала свою литературную дея­
тельность. И все-таки художнику, с прису­
щей ему визионерской прозорливостью,
удалось запечатлеть внутренний облик
творческой личности.
Перед нами не изображение Анны Анд­
реевны Гумилевой 1911 года, но «ахроничный» образ поэта, прислушивающегося к
своему внутреннему голосу.
Так дремлет мраморная «Ночь» на фло­
рентийском саркофаге. Она дремлет, но
это полусон ясновидящей.

4 мая 1964

Николай ХАРДЖИЕВ

ПРИМЕЧАНИЯ
'«Мод Абрантес, пишущая в кровати» (франц.).
— Ред.
2Микеланджело посвятил своей «Ночи» четве­
ростишие, переведенное на русский язык Тютче­
вым.
’По прочтении этих строк АА.Ахматова вспо­
мнила, что в одной из бесед с ней Модильяни
упомянул Микеланджело. «Великие люди не дол­
жны иметь детей, — сказал Модильяни. — C’est
ridicule d’etre le fils de Michel-Ange» <«Смешно
быть сыном Микеланджело»> (франц.).

не смей меня будить.
ft в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать —
удел завидный.^

Отрадна спать, отрадней камнем быть,

■

. .

Микеланджедо,.

Осенью 1993 года в Венеции со­
стоялась демонстрация впервые
выставленных полотен и рисунков
Амедео Модильяни из частной коллекции. Было установлено, что
среди множествапоказанных нови■МОК двенадцать неизвестных до
того рисунков Модильяни изобра■ жают молодую Анну Ахматову,
Это сенсационное открытие
побудило редакцию «Всемирного
слова» заново перепечатать ахма­
товский мемуарный очерк «Аме­
део Модильяни» и проницательную
заметку Николая Харджиева, на­
писанную по просьбе Ахматовой а
единственном сохранявшемся у нее
до конца жизни рисунке Модильяни,
украсившем затем многие издания
ее поэзии.
Теперь, после находки в Вене­
ции, редакция Предлагает внима: нию читателей перевод неизвест­
ной в России статьи итальянского
поэта и литературного деятеля
Джанкарло Вигорелли — он пер­
вым при жизни Ахматовой опубли­
ковал ее воспоминания о Модиль­
яни в итальянском журнале «Ли­
тературная Европа», выходившем
под его редакцией, и по-своему, достаточноубедительно и живо про­
комментировал эти мемуары в
1986 году, через двадцать лет по­
сле смерти Ахматовой, когда и
ему и публике б^ зтдестен лить
один рисунок Модильяни из всей
ахматовской серии.

можность автору находки в Вене­
ции, преподавателю-слависту из
Генуи ■■■■Августе ^дкукин^-Бобсль
продолжить обдзначеннуЖ Жему к
СвободноЖ исследовании, написан­
номсйс1ршжно Аял «ЖсемЖрного
слова». Редакция благодарит Ав­
густуи за присланные рисунки Мд'
дильяни, Которые, насколько это
возможна в условиях журнальной
публикации, достаточно точно воспроизводят по ксерокопиям волШвбНЫе
;
нога художника, рисовавшего Анну
Ахматову в молодости.

СЛОВО


ПОСЛЕ НАХОДКИ В ВЕНЕЦИИ

января 1964 года советское
информационное агентство
ТАСС распространило изве­
стие, что Анна Ахматова на­
писала воспоминания о Мо­
дильяни и прежде чем публи­
ковать их текст по-русски, предоставила
моему журналу «Эуропа Леттерариа»
*
ис­
ключительное право на их опубликование.
Никто до тех пор не подозревал о воз­
можной встрече и об отношениях этих
двоих. Разумеется, в узком кру1у верных
друзей Анны Андреевны кто-нибудь дол­
жен был слышать, как она мимоходом упо­
минала имя Модильяни с обычной своей
горделивой и деликатной
сдержанностью, которой
всегда отличались любые
ее признания. И действи­
тельно, во «Встречах с
Анной Ахматовой» Ли­
дии Чуковской, опубли­
кованных только в 1980
году по-французски изда­
тельством Альбен Ми­
шель — уже там, в записи от 9 ав­
густа 1939 года отражено подобное
признание: «Сегодня, когда я была у
Анны Андреевны, я заметила па степе
маленькую картинку. Очарователь­
ный рисунок карандашом — ее пор­
трет. Она позволила мне снять его со
стены и рассмотреть. Модильяни. «Вы
понимаете, его не интересовало сходсгво. Его занимала поза. Он раз двад­
цать рисовал меня. Он был итальян­
ский еврей, маленького роста, с зо­
лотыми глазами, очень бедный. Я сра­
зу поняла,, что ему предстоит боль­
шое. Это было в Париже. Потом, уже
в России, я спрашивала о нем у всех
приезжих — они даже фамилии та­
кой никогда не слых ал и... И теперь
уже все у меня спрашивают: неуже­
ли вы его видели?»
Эта картинка — а не «прекрас­
нейший портрет, который он писал с
нее», как хочет нас уверить некий
наш ученый педант от русской лите­
ратуры — в самом деле великолеп­
ный, изысканнейших линий рисунок,
который и я видел у нее на даче в
Комарове, когда в июле 1963 года
впервые был у нее в гостях. Встреча
наша заняла всю вторую половину
дня, и, ведя разговор о поэзии (в
сущности, Анна Андреевна пи о чем
другом и не говорила и мерила своих
собеседников и даже проело слуша­
телей лишь этой мерой’), она пере­
шла от избранных русских поэтов к
французским декадентам, к итальян­
цам, Данте и своему любимому Леопарди.
Когда в руках у меня оказался Модильяни,
она объявила мне, что, несмотря на то что
работа над воспоминаниями затянулась,
идет урывками и постоянно откладывается
на неопределенный срок, глава о Модиль­
яни гем не менее уже закопчена.
Осенью я вернулся в Москву, чтобы
пораньше сообщить Ахматовой, что, по мо­
ему предложению, ей была присуждена
международная поэтическая премия Таор­
мина; именно тогда она достала из своего
письменного стола страницы с воспомина­
ниями о Модильяни и величественно про­
чла мне из них несколько кусков, преры­
ваясь и переходя на французский в тех
местах, где, как она считала, мой перевод­
чик и друг, дорогой и строго критикуемый
Георгий Брейтбурд, неточно передавал не­

которые нюансы. Я слушал с волнением и
встрепенулся, когда Ахматова прочла, что
после первой их встречи в 1910 году Мо­
дильяни писал ей в течение всей зимы. Я тут
же осмелился спросить, не сохранились ли
у нее эти письма; она с возмущением, поч­
ти оскорбленно, посмотрела на меня и
сдержанно ответила, что этой раны я не
должен касаться: письма пропали, сгинули
в страшной буре минувшего... А что до ри­
сунков, которых было шестнадцать, то их
у нее отняли, похитили, она спасла чудом
лишь этот, единственный...
Я задержался на несколько дней и в Мо­
скве, в частности, и для того, чтобы удосто­
вериться, что ей разрешили поездку в Ита­
лию для получения премии. С 1913 года у

Джанкарло ВИГОРЕЛЛИ
признаки не только фатальности, но и, как
сказал бы Бодлер, «les correspondences»
.
*
Сама Ахматова сокровенно и точно очер­
чивает контуры их отношений: «Вероятг ?,
мы оба не понимали одну существенную
вещь: все, что происходило, было для нас
обоих предысторией нашей жизни: его —
очень короткой, моей — очень длинной.
Дыхание искусства еще не обуглило, не
преобразило эти два существования, это
должен был быть светлый, легкий предрас­
светный час. Но будущее, которое, как
известно, бросает свою
тень задолго перед тем,
как войти, стучало в окно,
пряталось за фонарями,
пересекало сны и пугало
страшным бодлеровским
Парижем, который прита­
ился где-то рядом. И все
божественное в Модиль­
яни
только искрилось
сквозь какой-то мрак».
В те годы, 1910-й и 1911-й, ког­
да они встречались, чувства обоих,
возможно, были менее мифическими.
Анна приехала в Париж с поэтом
Гумилевым, это было их свадебное
путешествие; они разведутся в шест­
надцатом году, а в 21 -м Гумилев будет
расстрелян по подозрению в анар­
хизме. Разведется она и со вторым
мужем, ассирологом Шилейко; треть­
его, Пунина, в свой черед арестуют;
трижды будет отправлен в лагеря сын
Лев, об этом знают миллионы чита­
телей «Реквиема». С 22-го по 40-й
годы она не смогла опубликовать ни
одного поэтического сборника; в
46-м Жданов приговорит ее к молча­
нию на следующие пятнадцать лет,
вплоть до 61-го. Премия Таормина,
последовавшее за ней присуждение
докторской степени honoris causa в
Оксфорде и связанные с этим поезд­
ки в Италию и Англию увенчали лав­
ровым венком последние два года ее
жизни — умерла она 6 марта 1966 го­
да — ис той поры имя ее не просто
«реабилитировано», но почитаемо и
в России, и во всем мире Поэзии.
Вернемся же (хотя мы нисколь­
ко не отступили от темы, напротив)
к Модильяни, к тому Модильяни, с
которым Ахматова общалась в
1910—1911 годах во время двух сво­
их поездок в Париж и которого по
прошествии долгого времени верну­
ла прежде всего себе, а уж потом
другим.
Любовь в жизни Ахматовой — случай­
ная или искомая — всегда была поэти­
ческим выбором, зеркальным отражением.
Ахматова была того же роду-племени (и
это подтверждалось чрезвычайно редкими
бурными вспышками), что и Лу Андреас
Саломе, Альма Малер, Анн де Ноай, Си­
билла Алерамо, неповторимые весталки
Любви и Муз. С одной фундаментальной
разницей: нарочитой саморекламе этих
своих сестер Ахматова всегда противопо­
ставляет свои — отнюдь не пуританские —
сдержанность и душевную скрытность.
Мне не хотелось бы оказаться непочти­
тельным ни по отношению к ее пылким сво­
бодным страстям, ни к обостренной скром­
ности, — но после долгих размышлений,

ХУДОЖНИК АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ

МОДИЛЬЯНИ
И АННА АХМАТОВА

*Литературная Европа (ит.)

Ахматовой не было заграничного паспор­
та. Хрущев лично дал разрешение на его
выдачу. Вернувшись в Рим, я в одно пре­
красное утро узнал от коллеги-журналиста
из Анса
*
о сообщении ТАСС, а через не­
сколько дней уже держал в руках машино­
пись, правленую ахматовской рукой. Я тут
же отправил этот текст Рипеллино для пе­
ревода и немедленной передачи в типогра­
фию. «Мои встречи с Модильяни», опубли­
кованные в «Эуропа Леттерариа» (№ 27,
март 1964), стали открытием, и с тех пор
история их отношений начала свое путе­
шествие по свету.
Не в придуманной, обросшей легендами,
но в реальной жизни Модильяни и в его
творчестве появление Анны Ахматовой —
до 1964 года не просто неизвестное, но
казавшееся немыслимым — несет на себе
♦Итальянское информационное агентство.

♦Соответствия (франц.}’, так называется изве­
стное стихотворение Ш. Бодлера.

ЗЯ

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ми на потрясающей выставке «Париж —
Москва 1900—1930» в Центре Помпиду в
1979 году. На этой выставке, и совершен­
но справедливо, было уделено место и ред­
ким изданиям, и другим материалам, посвя­
щенным поэтам и писателям: Хлебникову,
Бальмонту, Ахматовой, Блоку, Цветаевой,
Белому, Ремизову, В.Иванову, Брюсову,
Мандельштаму, Бердяеву, Шестову, Есе­
нину, Маяковскому, Пастернаку, Табидзе,
Бабелю, Пильняку, Булгакову, Бунину,
Шкловскому; уж простите, но я был счаст­
лив увидеть на этой выставке книги, кото­
рые есть и в моей домашней библиотеке,
например, оригинальное французское из­
дание «Двенадцати» Блока с рисунками
Анненкова или «Транссибирскую маги­

ло во мне свойство угадывать мысли, видеть
чужие сны и прочие мелочи, к которым
знающие меня давно привыкли».
Она не рассказывает, ни при каких об­
стоятельствах, ни с чьей помощью позна­
комилась с ним. Вероятно, их познакомил
кто-то из русских художников, живших
тогда в Париже: едва ли то был Шагал,
скорее Ларионов или Мария Васильева, пе­
ребравшаяся в Париж за десять лет до то­
го и в 1909 году организовавшая частную
академию живописи и скульптуры; быть
может, Соня и Робер Делоне, парижане с
начала века. Не будем забывать, что Анна
была с Гумилевым (это было, повторяю, их
свадебное путешествие), а Гумилев осно­
вал в Париже в 1906 году журнал «Сириус»
и был связан, помимо Константина Баль­
монта (выпустившего в Париже в 1907 году
«Песни мстителя»), также и с Валерием
Брюсовым, с Максимилианом Волошиным
и с кружком французских символистов. В
эти годы — да и раньше, и позже, и даже
после 1917 года — между Петербургом,
Москвой и Парижем существовал весьма
интенсивный культурный обмен. В Москву
ездили Валери Ларбо, Сальмон, Морис Де­
ни, Сандрар, Матисс, Озанфан, а из Моск­
вы и других более отдаленных краев под
сень Эйфелевой башни хлынул потоком
легион художников: баронесса д’Эттинген
(ее представит Аполлинеру Соффичи), Ша­
гал, Бакст, Архипенко, Цадкин, Габо, Алек­
сандра Экстер, Филонов, Ефимов, Аннен­
ков, Шаршун, Наталья Гончарова, Сутин,
Валентина Ходасевич, Лентулов, Певзнер,
Любовь Попова, Пуни, Сюрваж, Вера Му­
хина — и множество других имен, боль­
ших и малых; произведения многих из этих
художников мы, помимо всего прочего,
имели возможность увидеть своими глаза­

страль» Блеза Сандрара с портретом рабо­
ты Модильяни 1912 года, и «Люксембург­
скую войну» того же Сандрара с шестью
рисунками Кислинга; не могу умолчать и о
том, какими глазами глядел я на первый
из четырех томов Пруста, выпущенных в
Москве в 1934 году с предисловием Луна­
чарского: оставалось утешаться тем, что в
Ленинграде мне довелось держать в ру­
ках перевод Пруста, выполненный в 1927
году.
Я опять отклонился от темы? Надеюсь,
что и на сей раз не отклонился. С другой
стороны, непередаваемая атмосфера этих
лет, когда поэзия России и Франции была
тесно переплетена, постепенно омрачалась;
говорю это для того, чтобы скорректиро­
вать, или, по крайней мере, смягчить неко­
торые характеристики, оправдание кото­
рым можно найти в том, что описываемые
события произошли полвека назад, и даже
в том, с какой искренностью Ахматова
упорно пытается восстановить поблекшие
и наслаивающиеся друг на друга образы
прошлого.
И впрямь, трудно принимать всерьез
такие слова: «Я не слышала от него ни
одного имени знакомого, друга или худож­
ника», в то время как Модильяни, напро­
тив, делил свой день, работу и досуг, идеи
и страсти, а затем и славу почти со всеми
художниками на этом шумном пятачке меж­
ду Монмартром и Монпарнасом. И чем
объяснить, как не малым знакомством с
легендой о Модильяни (которое было ха­
рактерно не для одной Ахматовой в годы
засилья сталинского «социалистического
реализма», когда царило тотальное и гне­
тущее отрицание современного искусства),
и как принять на веру постоянно повторя­
ющееся утверждение о «явном непризна­

ХУДОЖНИК АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ

после того как я читал и перечитывал ее об­
ращенные к Модильяни строки «ш тетопат», глубоко вникая в то, что стоит за
каждым словом, я все больше склоняюсь к
искушению признать, что на самом деле
Ахматова, после долгих лет забвения, вос­
кресила в памяти эту далекую, почти ис­
чезнувшую любовь, ожившую в ней толь­
ко после того, как она узнала (с неволь­
ным — по причине отсутствия информа­
ции — запозданием), что этот ее любимый
Амедео, в то время для большинства сов­
сем неизвестный, нищий, без имени, ока­
зался великим, знаменитым на весь мир Мо­
дильяни, и более того, человеком и худож­
ником, равным ей по силе таланта: «Как я
теперь понимаю, его больше всего порази­

ВСЕМИРНОЕ К

слово

нии» — «как художник он не имел и тени
признания» — если Моди, напротив, уже
тогда пользовался признанием у знатоков?
Помимо целого ряда свидетельств откройте
хотя бы три тома «Бесконечных воспоми­
наний» Андре Сальмона и прочтите бук­
вально следующее: «И только в 1908 году —
то есть на два-три года раньше, чем про­
изошла встреча художника с Ахматовой —
талант и яркая индивидуальность Амедео
Модильяни, к нашему великому удивле­
нию, стали очевидны для всех...» Не слу­
чайно Сальмон защищает Модильяни от
тех, кто по глупости путает его с несчаст­
ным Утрилло: «Что касается Утрилло, ко­
торого мальчишки с Холма прозвали Литрилло, он надолго останется только юным
никчемным пьянчужкой, косноя­
зычным болтуном и занудой».
Ахматова между тем настаи­
вает: «В последующие годы, когда
я, уверенная, что такой человек
должен просиять, спрашивала о
Модильяни у приезжающих из
Парижа, ответ всегда был одним и
тем же: не знаем, не слыхали».
«Его не знали ни А.Экстер, ху­
дожница, из чьей школы вышли
все киевские «левые» художни­
ки, ни Б.Анреп (известный мозаи­
чист), ни Н. Альтман, который в
эти годы (1914—1915) писал мой
портрет».
Я не опровергаю того, что со­
общает здесь Ахматова, но Алек­
сандра Экстер была в Париже в
1908 году и тогда же, да и позд­
нее, посещала Аполлинера, Макса
Жакоба, Пикассо, Брака — все
это друзья Модильяни. У Анрепа в
гостях жил в 1914 году Ларионов,
приехавший в Париж во второй
раз с дягилевскими «Русскими сезо­
нами», а впервые он там был в
1906 году с Гончаровой и Кузнецовым;
Альтман в 1910—1911 годах также жил в
Париже, посещал Академию Марии Ва­
сильевой, бывал у нее дома, а Модильяни
там появлялся. Никто его не знал? Не мо­
жет быть. Между прочим, Шагал, Архи­
пенко, Пашин, Сутин, Бранкюзи именно
тогда, между 1909 и 1912-м годом, жили
вместе в «Улье», по соседству с ним; следо­
вательно, приходится удивляться, что одни
только собеседники Ахматовой не были
знакомы ни с именем, ни с творчеством
Модильяни. По всей видимости, дело ско­
рее в том, что сама она, не имея возможно­
сти разузнать о нем и убедиться в обрат­
ном, в конце концов почти смирилась с
этим и поверила, что Модильяни был не­
удачником.
Она утверждает, что «он не имел и тени
признания» («Все «левые» художники, кро­
ме Модильяни, были признаны»), а если о
нем и упоминалось, то лишь с тем, чтобы
сообщить, что он пьет, принимает наркоти­
ки. Даже бывший муж, Н.С.Гумилев, назвал
его «пьяным чудовищем». А она защищает
Модильяни и защищает саму себя от выте­
кающего из этого обвинения, что она лю­
била алкоголика: «Я ни разу не видела его
пьяным, и от него не пахло вином. Очевид­
но, он стал пить позже, но гашиш уже както фигурировал в его рассказах». И про­
должает настаивать на тезисе о «высоте
его духа», чтобы доказать и собственную
духовную возвышенность, вплоть до слов:
«со мной он не говорил ни о чем земном».
Конечно, они любили друг друга, она
дает это понять намеком: «Модильяни лю­
бил ночами бродить по Парижу, и часто,
заслышав его шаги в сонной тишине ули­
цы, я подходила к окну и сквозь жалюзи
следила за его тенью, медлившей под мои-


ХУДОЖНИК АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ

ПОСЛЕ НАХО21КИ В ВЕНЕЦИИ
ми окнами...» Другой эпизод, другое при­
знание: «Как-то раз мы, вероятно, плохо
сговорились, и я, зайдя за Модильяни, не за­
стала его и решила подождать его несколь­
ко минут. У меня в руках была охапка
красных роз. Окно над запертыми ворота­
ми мастерской было открыто. Я, от нечего
делать, стала бросать в мастерскую цветы.
Не дождавшись Модильяни, я ушла. Когда
мы встретились, он выразил недоумение,
как я могла попасть в запертую комнату,
когда ключ был у него. Я объяснила, как
было дело. «Не может быть, — они так
красиво лежали...»
Несмотря на всю сдержанность, она при­
водит немало свидетельств своих чувств:
«Очевидной подруги жизни у него тогда не
было. Он никогда не рассказывал
новелл о предыдущей влюбленно­
сти (что, увы, делают все)»; таким
образом, ее, их чувство было не
просто влюбленностью. Они бро­
дили ночами по чарующему Пари­
жу, даже под дождем, потом прихо­
дили в его убогую мастерскую:
«Рисовал он меня не с натуры, а
у себя дома, — эти рисунки дарил
мне. Их было шестнадцать. ...Они
погибли в [моем] царскосельском
доме в первые годы Революции. Уце­
лел тот, в котором меньше, чем в
остальных, предчувствуются его
будущие «ню»... (подчеркнуто мной.
— Д.В.). И добавляет: «По поводу
Венеры Милосской [он] говорил,
что прекрасно сложенные женщи­
ны, которых стоит лепить и пи­
сать, всегда кажутся неуклюжими в
платьях».
И даже поток негодования, ко­
торый она обрушивает на несчаст­
ную Беатрису X. (т.е. Беатрису Хе­
стингс), выдает ее стремление до­
казать, что именно она, Ахматова,
имеет право назваться достойной
идеальной возлюбленной, а вовсе не
«та самая» дама, которая похваля­
лась, что «оказала большое влияние
на Модильяни»; Ахматова, оскор­
бленная в лучших чувствах, язви­
тельно и не без ревности ставит ее
на место: «Могу и считаю необхо­
димым засвидетельствовать, что ро­
вно таким же просвещенным Мо­
дильяни был уже задолго до знаком­
ства с Беатрисой X., то есть в 10-м
году». Я до сих пор не обнаружил,
где именно Хестингс сказала или
написала, что Амедео был «perle et
*
purceau»,
как свидетельствует уяз­
вленная Ахматова, и что, на мой
взгляд, если это правда, является
скорее отсылкой к «noli tradere
margaritas ante porcos»,
**
но раз­
гневанная царица не прощает и реагирует
следующим образом: «И едва ли дама, ко­
торая называет великого художника поро­
сенком, может кого-нибудь просветить».
Из. этого совершенно ясно следует, что
о Хестингс она ничего не знала — ни хо­
рошего, ни плохого, но и того, что ей ста­
ло известно о знакомстве этой женщины с
Моди в 1914-м году, хватило, чтобы почув­
ствовать себя ее соперницей.
Ахматова ни словом не упоминает о
другой большой любви художника — о
Жанне Эбютерн и ее самоубийстве 26 ян­
варя 1920 года, в день похорон Модильяни.
Подведем же некоторые итоги взаимо­
отношений Модильяни и Ахматовой. Она
* Жемчужина и поросенок (фр.)
**Не мечите бисера перед свиньями» (лат.).

сама на последних страницах воспомина­
ний стремится к некоторым выводам и
уточненениям. Так, после неоднократных
упоминаний о том, что среди ее знакомых
и гостей никто ничего не знал о Модилья­
ни и после второй парижской встречи она
ничего не смогла выяснить о его судьбе, так
что даже задавалась вопросом, не пропали
ли его произведения — «Стены его мастер­
ской были увешаны портретами невероят­
ной длины (как мне теперь кажется — от
пола до потолка). Воспроизведения их я не
видела — уцелели ли они?» — Ахматова
рассказывает, что в начале нэпа (то есть
после 1921 года) Тихонов во время одно­
го из писательских заседаний передал ей
французский журнал, где она прочла посвя­

щенный Моди некролог, из которого узна­
ла, «что он великий художник XX века
(помнится, там его сравнивали с Боттичел­
ли), что о нем уже есть монографии поанглийски и по-итальянски». Таким обра­
зом, уже с этого времени она знала и по­
нимала, что Модильяни вошел в пантеон
современной европейской живописи. Кро­
ме того, будем называть вещи своими име­
нами — если революция перемешала все
карты, в том числе и в культурной жизни,
то как раз в области изобразительных ис­
кусств у русской интеллигенции сущест­
вовала и поддерживалась связь с великой
новой (первоначально французской) жи­
вописью: не было такого русского худож­
ника или поэта, который бы не ознакомил­
ся с роскошными результатами форменно­
го опустошения, произведенного Щуки­
ным на французской земле: 26 Сезаннов,
29 Гогенов, 19 Моне, 13 Ретуаров, 20

ренов, 7 Руссо, 54 Пикассо, 27 Матиссов; за
ним по пятам проследовал Морозов с не
менее великолепным уловом: Ван Гог, Го­
ген, Ренуар, Боннар, Вюйяр, Дени, Марке,
Писсарро, Сислей, Эрбен, Фриш, Пикассо,
Матисс. Доходило до того, что француз­
ская публика довольствовалась одноразо­
вым знакомством с картинами, выставляе­
мыми в Салонах, в то время как братьядиоскуры коллекционерства всея Руси, как
только полотна возвращались в мастер­
ские, забирали их оттуда свеженькими, пах­
нущими краской, и спешно переправляли в
Москву, где ценители живописи имели воз­
можность любоваться ими раз в неделю и
таким образом были информированы и ори­
ентированы лучше жителей других столиц.
Среди них был и молодой Эрен­
бург, который, в восторге от своих
путешествий в Италию, — рай жи­
вописи — говорил о том, с каким
трудом воспринималось им нова­
торское искусство: «В 1909 году я
глядел на холсты Ван Гога, Гогена,
Матисса с недоверием, почти с ис­
пугом, как теленок смотрит на по­
езд». Впоследствии он станет их
горячим поклонником и будет гор­
диться тем, что русский авангард
получил мощный творческий заряд
из этого арсенала. Вернер Хоффман
также приходит к мнению (разде­
ляемому и Рипеллино), что «но­
вая французская живопись была
представлена в Москве значитель­
нее, чем в Париже».
Удивляет вдвойне, — я на этом
настаиваю, — что до кругов, близ­
ких Ахматовой, практически не до­
ходило имя нашего Модильяни, и
она сама замечает эту странность,
признаваясь в конце концов: «По­
том, в тридцатых годах, мне много
рассказывал о нем Эренбург, кото­
рый посвятил ему стихи в книге
«Стихи о канунах» и знал его в Па­
риже позже, чем я». 6 самом деле,
даже в те времена, когда сталин­
ская Россия, отгородившись от всех
и вся, не опускала подъемных мо­
стов, связывавших ее счостальной
Европой, Эренбург был в числе не­
многих, оставшихся в живых пос­
редников между нашей культурой и
советской. Я и сейчас помню, как
в 34-м году получил из Франции
его книгу «Vus par un écrivain
d’URSS»
*
— там шла речь о Жи­
де, Мальро, Дюамеле, Унамуно, Ро­
мене, Моране, Мориаке — и это
было добротное чтение. Ему было
приятно услышать это от меня
много лет спустя в одну из наших
встреч в его прекрасном московс­
ком доме.
В первом томе своих мемуаров «Люди,
годы, жизнь» (1961) он часто вспоминает
Модильяни, у которого бывал вместе с Пи­
кассо, Леже, Риберой и другими: «Позна­
комился я с Модильяни в 1912 году; эн уже
был старым парижанином. При одной из
первых встреч он нарисовал мой портрет,
все нашли его очень похожим. Потом он ча­
сто меня рисовал; у меня была папка е его
рисунками. (Летом 1917 года я с группой
политических эмигрантов возвращался в
Россию. В Англии нам объявили, что нель­
зя вывозить ни рукописей, ни рисунков, ни
картин, ни даже книг. Я отобрал то ценное,
что у меня было, — натюрморт Пикассо,
«Эду» Баратынского с его надписью, ри­
сунки Модильяни — и оставил чемодан на

* Глазами советского писателя (франц.).

ЖИВСЕМИРНОЕ

слово


ХУДОЖНИК АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ

временное хранение в посольстве Времен­
ного правительства. Правительство дейст­
вительно оказалось временным, а чемодан
пропал навсегда)».
Итак, кроме ахматовских исчезли и дру­
гие рисунки Модильяни — те, что принад­
лежали Эренбургу. К счастью, во время
своего первого путешествия в Грузию, бу­
дучи в гостях у художника Ладо Гудиашвили, я видел на стене два великолепных ри­
сунка Модильяни, которые тот подарил ему
в 19-м году. Они никогда не выставлялись и
не указаны ни в каких каталогах, а сейчас,
после смерти владельца, находятся, кажет­
ся, в городском музее, где, по слухам, ко­
торых я не смог проверить, фигурирует и
сохранившийся рисунок Ахматовой.
«Комната, где живет Анна Андреевна
Ахматова, — пишет Эренбург в этой пер­
вой книге своих шеститомных мемуаров, —
в старом доме Ленинграда, маленькая, стро­
гая, голая; только на одной стене висит
портрет молодой Ахматовой — рисунок
Модильяни. Анна Андреевна рассказывала
мне, как она в Париже познакомилась с
молодым, чрезвычайно скромным итальян­
ским юношей, который попросил разреше­
ния ее нарисовать. Это было в 1911 году.
Ахматова еще не была Ахматовой, да и
Модильяни еще не был Модильяни».
Так вот, эти несколько строчек привели
Ахматову в бешенство. Откроем еще раз
«Встречи» Чуковской, где в записи от 8
марта 1958 г. (страница 331) говорится:
«На столе у нее — франузская монография
о Модильяни. (...) Репродукций уместилось
там множество. Анна Андреевна пишет о
Модильяни воспоминания»; но в записи от
8 октября 1960 года (стр. 425), едва Чуков­
ская осмелилась сказать, что мемуары Эрен­
бурга «интересны», Ахматова оборвала ее:
«Ничуть, — возражает Анна Андреевна раз­
драженно. — Ни слова правды — ценное
качество для мемуариста (...). Обо мне: у
меня стены не пустые, и я отлично знала, кто
такой Модильяни. Обо всех вранье».
И если правда, как с гордостью утвер­
ждает Ахматова (хотя это было не совсем
правдой), что она первая среди всех рус­
ских познакомилась с Моди: «Все, кто
вспоминает сегодня о Модильяни, сблизи­
лись с ним в 1914-м, 1915-м. В то время как
я встречалась с ним в 1910-м и 1911-м го­
дах», то остается неоспоримым фактом,
что Эренбург гораздо лучше, чем она, знал,
кем был Модильяни, каким образом и сколь­
ко он работал и где лежат истинные корни
его творчества: «Нельзя понять Модильяни
без знакомства с художниками Воз­
рождения».
К этим корням были привиты,
однако, мощные ветви этрусско­
го, африканского и в особенности
египетского искусства. И здесь,
после многих неясных и расплыв­
чатых сведений, свидетельство Ах­
матовой оказывается совершенно
точным, но прежде чем привести
его и воздать ей должное — а она
достойна награды,— скажу в по­
следний раз, в чем заключается
изначальный морок воспомина­
ний Ахматовой, которые — завер­
шенные в 1964 году в Москве и
сразу же отправленные мне — на­
чинались и были написаны в пер­
вой редакции в 1958 году в Бол­
шево, как свидетельствует Чуков­
ская. Увы, именно в том 1958 го­
ду вышел на экраны фильм Жана
Беккера «Монпарнас, 19» и Ах­
матова, посмотрев его, отнюдь не
пришла в восторг, скорее наобо­
рот. Но тем не менее, этот фильм,
дурно воспроизводящий легенду о
ВСЕМИРНОЕ

слово

ЕЕ

жизни Моди, подтолкнул ее к тому, чтобы
нарушить обет молчания, открыть свою
тайну и, зачастую наугад, импульсивно, во­
скресить далекие встречи. Тени Хостинге
и Эбютерн, судя по всему, раздосадовали
ее, но более всего оскорбили ее сцены
дебоша — до такой степени, что она упор­
но продолжает защищать светлую природу
своего избранника и настаивает на этом. В
ее воспоминаниях сохранился прежде все­
го поэтический образ вдохновенного ху­
дожника, во всех отношениях чистого, с
которым они беседовали, сидя на лавочке в
Люксембургском саду, по очереди читая
наизусть Бодлера, Верлена, Лафорга, бро­
дили по выставкам и музеям. «В это время
он занимался скульптурой, работал во дво­
рике возле своей мастерской, в пустын­
ном тупике был слышен стук его молоточ­
ка... В это время Модильяни бредил Егип­
том. Он водил меня в Лувр смотреть еги­
петский отдел, уверял, что все остальное
(tout le reste) недостойно внимания. Рисо­
вал мою голову в убранстве египетских
цариц...»
Модильяни, наверное, — и даже вне
всяких сомнений — сделал даже больше.
Когда Анна покинула Париж — им уже ни­
когда не суждено было встретиться, а воз­
можно, душа ее уже пала жертвой новых
незаурядных обольщений (это мог быть
Мандельштам — с ним она познакомилась
именно в 1911 году) — Моди, хоть и пус­
каясь в новые безумства и авантюры, долж­
но быть, сохранил в душе это ее лицо, эти
глаза, эту челку. Возможно, я заблуждаюсь,
но мне кажется, что облик Ахматовой про­
ступает в одной скульптуре, выполненной в
годы, последовавшие сразу же за их встре­
чей. Известно, что его скульптуры дати­
руются периодом от 1909 года, когда он
работал вместе с Бранкюзи, и до 1913—1915
годов, но точная датировка их неизвестна,
поскольку Моди не ставил на них ни дат,
ни названий. Конечно, ваял он эту работу
не на глазах у Анны — иначе она бы этим
бесконечно гордилась; она была бы счаст­
лива даже в могиле, если бы эта моя интуи­
тивная догадка подтвердилась (что не ис­
ключено) или , по крайней мере, осталась в
качестве неопровергнутой гипотезы. Вгля­
дитесь повнимательней в профиль Ахмато­
вой на сохранившемся рисунке: в скульп­
туре он воспроизведен совершенно таким
же. Я не располагаю доказательствами, не­
обходимыми для научной атрибуции, а тем
более, для защиты своей догадки и ее про­
паганды. Но интуиция подсказывает мне,

что я прав, и я не отказываюсь от этого
ощущения.
Я знал Ахматову; пускай внешний об­
лик ее был искажен годами и выпавшими
на ее долю невзгодами, но знакомство это
было прежде всего знакомством с ее поэ­
зией, возвращавшей ей облик юности. И
ведь в самом деле, в двух или трех работах,
но особенно в одной из них, «женской го­
лове», фигурирующей в книге Альфреда
Вернера «Модильяни-скульптор» (Изда­
тельство Nagel, 1962), кажется мне, прояв­
ляется, проступает или, по крайней мере,
угадывается сквозь архаичную, почти нефертитиобразную структуру облик, отблеск
облика Ахматовой: это «женская голова»,
камень, 68 см, из коллекции миссис и
мистера Джон Каулз (Mrs. and Mr. John
Cowles), Миннеаполис, США, которая вос­
произведена Вернером на стр. 52 анфас, а
на стр. 53 в три четверти; эта работа,
словно по волшебству, демонстрирует нам
воистину символическое, физическое и
метафизическое воплощение Анны Ахма­
товой; и, осмелюсь предположить, сама
Ахматова была бы за это бесконечно благо­
дарна.


ПОСЛЕ НАХОДКИ В БЕНЕШИ

Зачем в ней столько тихих чар?

Николай Гумилев.
«Человеческая память устроена
так, что она, как прожектор,
освещает отдельно моменты,
оставляя вокруг неодолимый
мрак. При великолепной памяти
можно и должно что-то забывать»
Анна Ахматова

Artistes Indépendants (Общество Независи­
мых Художников) шесть работ. Гумилев не
упоминает в своей корреспонденции о Мо­
дильяни,7 но тот факт, что пути их уже пе­
ресеклись, налицо. Безусловно, что критикпоэт посещал эти выставки многократно,
и потому ему нетрудно было приобрести
определенную свободу обращения с ху­
дожниками Парижа того времени. Пока
нет точного материала об общих друзьях и
знакомых четы Гумилевых и Модильяни,
можно только делать предположения.8
Несмотря на то, что художник в том го­
ду видел Madame russe только несколько
раз, она произвела на него очень сильное
впечатление. На всю жизнь Анна Андреевна
запомнила несколько фраз из писем к ней

вое пребывание в Париже
летом 1911 года Анна Ахма­
това осветила прожектором
памяти почти полвека спу­
стя, вырвав из неодолимого
мрака необычайную исто­
рию, героями которой оказались она и один
из самых оригинальных художников этого
столетия, Амедео Модильяни, умерший от
туберкулеза в парижской больнице в 1920
году.
Обстоятельства личной судьбы, страш­
ный период истории, в который вступила
вся страна, вытеснили надолго из ее мыслей
и чувств их встречу, пока, по свидетельству
В Л.Виленкина, в России не стал «разго­
Моди, который «писал ей всю зиму»: «Vous
раться интерес к творчеству Модильяни»1
êtes en moi comme une hantise» (Вы во мне
Она начала вспоминать о нем как о челове­
как наваждение).9 Анатолий Найман цити­
ке «ее круга, всегда ей близком» сначала в
рует другую фразу Модильяни, которую
застольных разговорах с друзьями, а затем
приводила ему Ахматова: «Je tiens votre tête
перешла к работе над вариантом для печа­
entre mes mains efje vous couvre d'amour» (Я
ти.2 И где-то еще глубже в ее сознании, на
держу вашу голову в руках и окутываю Вас
том уровне, где рождались стихи для «Поэ­
любовью).10
мы без героя», среди полуночных гостей,
В Париж Анна вернулась на следующий
растревоживших ее покой, появился влюб­
год одна и прожила там с середины мая по
ленный и трагический Модильяни. В недо­
середину июля 1911 года; именно этому
работанном отрывке для «Поэмы» она вспо­
пребыванию и посвящены ее мемуарные
минает их парижскую встречу, которая как
заметки, в которых она вспомнила только
бы предопределила ее будущее, дала раз­
то, что захотела вспомнить, и что можно
вязку черным предчувствиям и угрызениям
было доверить печати в 60-е годы. «Ее ма­
совести. Во второй главе, в «Решке», сразу
гическое свойство — прятать в себе боль­
после строфы:
ше, чем открывать»,11 — напоминает
«Кто над мертвым со мной не плачет, /
А. Найм ан, — в этом очерке налицо. Он, как
Кто не знает, что совесть значит/И зачем
и ее лучшие стихи, уже по замыслу должен
существует она», должны были идти следу­
был оставлять ощущение тайны, доступ­
ющие две строфы: «В черноватом Париж
ной немногим, отношения двух персона­
тумане, / И наверно, опять Модильяни /
жей были сознательно выкристаллизованы,
Незаметно бродил за мной. / У него печаль­
поэтому, наверное, ее так «развеселило»
ное свойство / Даже в сон мой вносить
мнение Иосифа Бродского, который на ее
расстройство / И быть многих бедствий
вопрос «Иосиф, что Вы по этому поводу
виной./Но онмне—своей Египтянке.../Что
думаете?» (речь шла о ее тексте) — отве­
играет старик на шарманке/А под ней весь
тил: «Ну, Анна Андреевна... Это «Ромео и
парижский гул,/ Словно гул подземного мо­
Джульетта» в исполнении особ царствующе­
ря, — / Этот тоже довольно горя / И сты­
го дома».12
да и лиха хлебнул».3
Известно, что возвращаясь на родину,
Отрывок не был ею доработан, но не­
она везла с собой 16 рисунков с собствен­
жность слов «мне, своей Египтянке» выдава­
ным изображением, которые художник по­
ла ту интимность отношений, которую она
дарил ей с просьбой окантовать их и пове­
намеренно завуалировала в прозе.
сить у себя в комнате. Уцелел из них толь­
Они встретились в 1910 году, когда Ни­
ко один, ныне воспроизводимый очень ча­
колай Гумилев, выбрав для свадебного путе­
сто в ее книгах, который она в конце жиз­
шествия город, в котором чувствовал себя
ни считала своим единственным сокрови­
как дома, привез ее в Париж4. Не исключена
щем.13 В 1964 году, готовя к печати трех­
возможность, что Гумилев, создавший, за
томник своих произведений, она выразила
два года почти постоянной жизни во фран­
желание поместить его на суперобложке II
цузской столице5 очень широкий круг зна­
тома, который должен был включить «Поэ­
комств, сам представил свою необычную
му без героя» с мелкой прозой (с рис. Мо­
жену молодым парижским художникам. Он
дильяни), («R<equiem>» + «Путем всея зем­
постоянно посещал выставки новейшего
ли»)». 14
искусства, куда его привлекал не только
Казалось, что с опубликованием ее ме­
личный интерес, но и долг, потому что Ва­
муарного рассказа, который сразу стал по­
лерий Брюсов, его мэтр и покровитель в то
пулярным, с той известностью, которой
время, предложил ему быть корреспонден­
вдруг начал пользоваться рисунок Модиль­
том журнала «Весы»6 и писать отчеты с
яни, переживший вместе с Ахматовой раз­
этих экспозиций.
рушение ее дома и все катастрофы жизни,
В N° 5 за 1908 год журнала есть заметка
тема была исчерпана. Оставалось, как всег­
Гумилева о двух таких выставках: «Два
да бывает в искусстве, чувство невосполсалона. Société des Artistes Indépendants и
нимости от потери 15 рисунков великого
Société Nationale des Beaux-Arts». Это был
Модильяни и ощущение умышленной не­
год, когда Модильяни выставил в Société des
договоренности, сдержанности Ахмато-

С

Августа
ДОКУКИНА-БОБЕЛЬ
вой. И приходилось согласиться с Иосифом
Бродским, который в 1987 году высказал
мнение, что «оценивать сейчас тогдашние
отношения Ахматовой и Модильяни — де­
ло сложное и, скорее всего, ненужное».15 Он
ограничил их отношения только сферой
любви, заявив, что «в воспоминаниях Ах­
матовой о Модильяни речи о живописи не
идет. Это просто личные отношения двух
людей».16
И все-таки их встреча была не просто

ЕГО ЕГИПТЯНКА

АННА АХМАТОВА
И АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ
встречей двух молодых людей, заинтересо­
ванных, на миг захваченных друг другом, а
двух художников, «особ из царствующего
дома» — искусства, которому они принад­
лежали по праву с рождения. И нас эта
встреча интересует, потому что у таких
людей память любви находит воплощение
именно в искусстве. Ведь когда о наважде­
нии пишет влюбленный Модильяни, то это
пишет не просто Ромео, а, прежде всего,
художник, для которого, по его же призна­
нию, «рисовать, значит владеть актом
познания, более глубоким и конкретным, чем
совокупление».17
Бели бы не рассказ самой Анны Ахмато­
вой, то мы бы вообще не узнали, что Мо­
дильяни много ее рисовал. В мемуарах она
пояснила, что значит «его Египтянка»'. Мо­
дильяни в то время «бредил Египтом», и
«рисовал мою голову в убранстве египет­
ских цариц и танцовщиц. (...) Он говорил:
«Les bijoux doivent être sauvages» и рисо­
вал меня в них. (...) Рисовал он меня не с
натуры, а у себя дома, — эти рисунки да­
рил мне. Их было шестнадцать. (...) Они
погибли в царскосельском доме в первые го­
ды Революции. Уцелел тот, в котором мень­
ше, чем в остальных предчувствуются его
будущие «ню»...».18
Можно было попробовать предполо­
жить, что рисунков с изображением Ахма­
товой было выполнено больше, что Мо­
дильяни не все подарил своей русской под­
руге, и что до сих пор «неопознанная Ахма­
това» хранится в чьем-нибудь частном со­
брании. Имеются рассказы о том, что, как
все бедные художники, Моди нередко рас­
плачивался за обеды в ресторанах своими
рисунками. Хорошо известно, что с 1907
года по 1914 год его друг и меценат, врачдерматолог с Монмартра, Поль Александр,
помогая ему выжить, регулярно покупал у
него только что сделанные рисунки, эскизы,
картины, собрав таким образом огромную
коллекцию, которую всю жизнь мечтал по­
казать парижской публике. Этого ему сде­
лать не удалось (он умер в 1968 году).
В сентябре 1993 года в Венеции19 впер­
вые была выставлена эта необыкновенная
коллекция.20 Я поехала туда со слабой на­
деждой найти что-нибудь ахматовское в
рабочих альбомах художника. Почти 80 лет
огромный материал (430 рисунков, эски­
зов, кроки), целая творческая лаборатория,
ревниво охранялась от посторонних глаз, и

за ВСЕМИРНОЕ

слове


только сейчас сыну Поля Александра, Ноэ­
лю, удалось подготовить эту выставку. То,
что я там увидела, превзошло все мои ожи­
дания. Никем не узнанная, ни устроителями
выставки, ни критиками, ни посетителями,
Анна Ахматова вернулась в Венецию,21 пред­
стала в великолепном Палаццо Грасси как
идеальная модель Модильяни, заворожив­
шая его: он рисовал ее и сохраняя сходство
с оригиналом, и несколько видоизменяя ее
облик, стилизуя его: таких рисунков, поме­
щенных на экспозиции в разные тематиче­
ские разделы, — двенадцать.22 Но более
того, создается впечатление, что творчест­
во Модильяни в 1910—1912 гт. проходило
под знаком его встречи с Анной ГоренкоГумилевой, что есть еще много работ, кото­
рые должны будут заставить высказать­
ся специалистов по искусству Модиль­
яни: в них тоже чувствуется присут­
ствие ее образа. Это подтверждает тон­
кость интуиции итальянского писате­
ля, критика Джанкарло Вигорелли, уз­
навшего Ахматову в одной из скульп­
тур Моди 1912—1913 гг., и уверенно
заявившего, что парижский художник
надолго «сохранил в душе это ее лицо,
эти глаза, эту челку».23
Венецианская выставка должна на­
чать разговор о месте Ахматовой в
творчестве Модильяни. Мне кажется,
что есть все элементы, чтобы утвер­
ждать, что она не была случайной мо­
делью, что, пленив его воображение,
вдохновила на поиски нового. Многие
рисунки коллекции Поля Александра
до сих пор остаются неопознанными,
неизвестно время их создания, что сви­
детельствует о больших трудностях, с
которыми встретились устроители вы­
ставки и доставители каталога.24 Най­
денные ахматовские рисунки оживят
поиски исследователей и, может быть,
революционизируют их, внесут ясность
в датировку многих работ Модильяни,
так как станут точкой отсчета для оп­
ределения времени их создания.
Они сразу открыли дорогу для но­
вых находок. Спустя несколько меся­
цев после того, как сообщение об Ах­
матовой в Венеции появилось в печати,
я получила письмо от молодого италь­
янского искусствоведа Алессандро Де
Стефани, изучающего творчество Мо­
дильяни. К своему письму он приложил
фотокопию рисунка «Обнаженная с ко­
том» и сообщил краткую историю это­
го альбомного листа, на котором те­
перь он легко опознал Анну Ахматову.
Оторвавшись от коллекции Поля Алек­
сандра, этот рисунок продолжает свою
самостоятельную жизнь: выставлялся в
Лондоне и Эдинбурге в 1963 году, а в
1983 году в Лондоне и в 1991 году в
Нью-Йорке появлялся на аукционах
Сотби.
* * *

«То, что я ищу, не реальное и не ир­
реальное, а подсознательное, тайну
инстинкта расы», — найденная запись
Модильяни 1909 года25 объясняет ту
правду, которую он открыл для себя в
искусстве древнего Египта. Она заста­
вила его отойти от живописи и попро­
бовать свои силы в скульптуре, отдать­
ся грандиозным замыслам о храме в
честь человечества, украшенном «стол­
пами нежности», его кариатидами, в
которых он мечтал воскресить архетип
женственности, рожденный на берегах
Нила. Для этих целей он изрисовывал
целые альбомы графическими наброс­
ками женских обнаженных фигур, ища
для них правильные положения.26
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

«Его не интересовало сходство. Его за­
нимала поза. Он раз двадцать рисовал ме­
ня», — рассказывала Анна Ахматова Ли­
дии Чуковской, вспоминая Модильяни.27
Действительно, на рисунках она изо­
бражена в самых разнообразных позах: она
и сидит, и стоит, и лежит, даже висит на
трапеции. Как часто, в старости, она вспо­
минала феноменальную гибкость своего те­
ла,28 пластичность и «текучесть» которого
сразу были схвачены Модильяни. Из воспо­
минаний о ней известно, что когда в Слеп­
неве «играли в цирк», она «выступала как
женщина-змея; гибкость у нее была удиви­
тельная — она легко закладывала ногу за
шею».29 На выставке представлен малень­
кий рисунок, изображающий тоненькую

«не то акробатку, не то балерину с левой
ногой у головы», — так написано в каталоге.
У меня нет сомнений, что это тоже Ахмато­
ва. Изучая каталог выставки, понемногу на­
чинаешь отличать от других ее тонкую,
стройную, «струящуюся», «бестелесную»
фигуру, которую художник изобразил поч­
ти везде обнаженной, освобожденной от тя­
жести одежды. Как она сама вспоминала, по
мнению Модильяни, «прекрасно сложенные
женщины, которых стоит лепить и писать,
всегда кажутся неуклюжими в платьях».39
Это его убеждение сложилось вероятно под
влиянием типологических канонов древне­
египетских мастеров, их традиционной сти­
листической линии при идеализации пре­
красного: мужественность — статична, под­
черкивается некоторой жестокостью
~
форм, а женственность — пластична
и часто выражается ритмикой обна­
женного тела.
Когда будущая Ахматова сразу
после Парижа появилась в Петербур­
ге, то писатель Г.Адамович был пора­
жен ее внешностью. «Ее иногда назы­
вают красавицей, — писал он в своих
воспоминаниях, — нет, красавицей
она не была: но она была больше, чем
красавица, лучше, чем красавица. Ни­
когда не приходилось мне видеть жен­
щину, лицо и весь облик которой по­
всюду, среди любых красавиц, выде­
лялся бы своей выразительностью,
неподдельной одухотворенностью,
чем-то сразу приковывавшим внима­
ние. (...) Бывало, человек, только что
сразу ей представленный, тут же объ­
яснялся ей в любви».31
Заинтригованный загадочной «ин­
стинктивной» прелестью Анны,32 по­
тенциалом ее духа, пластической вы­
разительностью, сразу влюбившись в
нее, Моди нашел совершенный жен­
ственный образ, о котором мог только
мечтать в свои рабочие будни. Она
была сотворена природой как бы по
его заказу, явилась праздником для его
фантазии, прототипом «его» идеаль­
ной египтянки.
По свидетельству Поля Александ­
ра, когда какая-то идея захватывала
Модильяни («Вы во мне как наважде­
ние»), он отдавался ей целиком, «ли­
хорадочно рисовал: очень быстро, ни­
чего не исправлял, а каждый раз начи­
нал рисунок заново, иногда случалось,
что при свете свечи он проделывал это
раз десять за один вечер, до тех пор,
пока у него не получался тот контур,
который его удовлетворял. <...> Ча­
сто добавлял одну или две детали, ко­
торые создавали атмосферу: подвес­
ки люстры, свечу в подсвечнике, кота.
Иногда этот предмет только наме­
чался: картина на стене, чтобы под­
черкнуть линию горизонта».33
Свидетельство Поля Александра
драгоценно для нас, так как дает воз­
можность представить метод работы
художника, когда он создает серию
рисунков с Анной (3 были выставле­
ны в Венеции, 1 найден Алессандро
Де Стефани, может быть, объявятся и
другие). Свечи, люстра, картинка на
стене или окошко, большой кот —
детали ее портретов, по которым мож­
но проследить, как Моди, повторяя
принцип искусства древнеегипетских
скульпторов и художников, искал рав­
новесия между личностным и общим,
стремился: «создавать на основе кон­
кретных индивидуальных черт глубоко
обобщенные образы, передать в зримом
изображении незримую духовную сущ­
ность». 34


ПОСЛЕ НАХОДКИ В ВЕНЕШ1И
Он стилизовал ее внешность, пользуясь
некоторыми иконографическими приема­
ми, которые мастера Египта выработали
для выражения условной типизации обра­
зов: удлиненный овал лица, своеобразная
посадка головы на длинной шее, тонкие
руки и ноги, узкий разрез глаз, поставлен­
ных наискось к переносице, тяжелые, полу­
опущенные веки, придающие взгляду выра­
жение некоторой меланхоличности.35 Осо­
бенно заметны формальные поиски Моди в
рисунках к скульптурам и кариатидам.
И все-таки, к счастью, из сейфа семьи
Поля Александра вышли на свет не только
египтизированные изображения Анны Ах­
матовой, но и портретные, которые возвра­
щают ее живой облик, с интересной симво­
ликой Модильяни. Взятые все вместе, эти
прекрасные рисунки создают странный эф­
фект ее многообразности.
Некоторые из них, вероятно как и те,
погибшие по чьей-то вине в Царском Селе,
действительно предвосхищают его буду­
щие «ню», с их атмосферой элегантной и
подчеркнутой сексуальности, которая бу­
дет отличать работы более позднего Мо­
дильяни.36
Но самым опоэтизированным, самым
лиричным, лучшим, можно считать изобра­
жение, где художник расположил ее тонкую
фигуру в своеобразном двоемирии: между
легкими подвесками люстры и свечами, сла­
бый свет от которых разольется скоро в ее
поэзии. Внутреннее сосредоточение изоли­
рует ее от людской суеты. Меланхоличный
наклон головы, сама поза поражают про­
стотой и чистотой исполнения: «Печальная
девушка, белая птица / Иль странная неж­
ная сказка», — писал Гумилев в 1908 году.37
Разве не удивительно, что парижские
рисунки, выполненные более 80-ти лет на­
зад, впервые увидели свет в тот момент,
когда в нашу жизнь после почти столь же
долгого забвения вернулась поэзия Николая
Гумилева, лучшие страницы которой также
посвящены «феномену» Анны Ахматовой.

ХУДОЖНИК АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ

* * *

Джанкарло Вигорелли, прочитавший
внимательнейшим образом воспоминания
Ахматовой, («ища смысл под каждым сло­
вом»33), разглядевший историю любви, ко­
торую она похоронила в себе на долгие
годы, поставил эту удивительную женщинупоэта в один генетический ряд с самыми
прекрасными и необыкновенными европей­
скими женщинами начала века, «вестал­
ками и Любви, и Муз»'. Лу Андреас Саломе,
Альмой Малер, Сибиллой Алерамо. Но от
них, по его мнению, русскую поэтессу раз­
нит существенная черта: «условленному вы­
ставлению себя напоказ этих своих сестер
Анна всегда противопоставляла свою —
не пуританскую — сдержанность, скром­
ность, способность всегда, при, любых, ус­
ловиях, защитить собственную неприко­
сновенность». 39
Как настоящий поэт, Анна Ахматова
всегда выражала себя, прежде всего, в сти­
хах и только в стихах. Из-за условий, в ко­
торых ей пришлось существовать, совсем
не располагавших для откровений, может
быть тоже из-за характера, живя своей
сложной внутренней жизнью, она не заяв­
ляла о себе, не выдавала себя, и только к
старости начала позволять себе некоторые
личные воспоминания. Не из ее рассказов,
а из стихов рождается образ той, которую,
каждый по-своему, в одно и то же время
любили Гумилев и Модильяни.
В углу старик, похожий на барана, /Вни­
мательно читает «Фигаро»./ В моей ру­
ке просохшее перо,/ Идти домой еще как
будто рано./ Тебе велела я, чтоб ты ушел./

Мне сразу все твои глаза сказали.../ Опил­
ки густо устилают пол,/ И пахнет спир­
том в полукруглой зале./ И это юность —
светлая пора /..../ Да лучше б я повесилась
вчера /Или под поезд бросилась сегодня.40
Не исключена возможность, что этот
фрагмент, написанный в Париже в 1911 го­
ду, впервые напечатанный в «Литератур­
ной газете» только после смерти поэта в
1971 году, навеян ее отношениями с Мо­
дильяни — почему бы и нет? Но мы знаем,
что попытка найти прототип сероглазого
короля приводила всегда к смешным и аб­
сурдным результатам. Здесь важно другое.
Важно, что эта молодая женщина, (24 июня
1911 года ей исполнилось 22 года), то есть
действительно на пороге «юности — свет­
лой поры», уже может горько иронизиро­
вать по этому поводу, а главное восприни­
мать жизнь так трагически и самоуглублен­
но.
В первом своем сборнике 1912 года она
опубликовала стихи, которые дали возмож­
ность М.Кузмину сравнивать ее ощущения
с «предсмертным обострением воспри­
имчивости эпидермы и чувства», говорить
«о повышенной чувствительности», об
«интенсивности и остроте» ее мысли и на­
строения.41
Прекрасная, умная, образованная, свое­
нравная, необыкновенно талантливая, зор­
ко видящая и тонко чувствующая, она
«вдруг» и «сразу» становится одним из луч­
ших русских поэтов и поэтом «несчастли­
вой любви», начиная перекладывать на по­
этический язык спектр таких утонченных
движений чувств, таких ощущений, пони­
мание и знание которых обычно складыва­
ется у человека только в зрелом возрасте
как опыт жизни своей и других.
Все ее знакомства, ее «истории» долж­
ны интересовать нас не столько как свиде­
тельства личных отношений, а, прежде все­
го, как зеркало формирования ахматов­
ского мироощущения, как регистр поэтиче­
ского материала, который ей удалось со­
брать так стремительно.
Если бы у ее сына, Льва Гумилева, не
было лагерной судьбы, если бы она сама не
была вовлечена в трагический вертеп ста­
линской жестокости, то появился бы на
свет ее страшный «Реквием»? Если бы ее

брак был счастливым, безоблачным, если
бы ее реакция на поведение Гумилева была
пассивной, то не было бы очевидно и ее
лирики несчастной любви, не было бы ее
тоски.42
«Портрет автора в молодости» она на­
рисовала в 1958 году, когда память о про­
шлом, о начале жизни, люди, события, по­
ступки прояснялись в ней и требовали сво­
его воплощения:
Он не траурный, он немрачный, /Он поч­
ти как сквозной дымок, / Полуброшенной
новобрачной/ Черно-белый легкий венок/А
под ним тот профиль горбатый, / И париж­
ской челки атлас/И зеленый, продолговатый,
/Очень зорко видящий глаз (1958).43
Сам факт ее поездки в Париж в 1911 гЪду очевидно был результатом решения для
нее очень важного: «полуброшенная ново­
брачная» начинала свою самостоятельную
жизнь.
По-видимому, почти все стихи, кото­
рые она (в то время еще Горенко, Гумиле­
ва, «Гумильвица», но и Ахматова тоже) на­
писала в Париже и сразу после возвраще­
ния, были ею уничтожены в момент душев­
ного кризиса в 1940 году, когда она беспре­
рывно думала о смерти. Их, судя по всему,
было много, так как «Песня последней встре­
чи», написанная 29 сентября 1911 года, по
свидетельству Ахматовой, была ее «двух­
сотым стихотворением».44 Перед тем как
сжечь стихи 1910—1911 годов, она вырва­
ла по нескольку листков из каждой тетради
и сохранила их в своем архиве.45 Сравни­
тельно недавно они были опубликованы
впервые,46 но их нашлось так мало, что
можно утверждать, что следов парижской
темы, за исключением нескольких стихот­
ворений, в лирике молодой Ахматовой не
осталось. Из Парижа она возвращается го­
товым поэтом, «со своей манерой»,47 с неко­
торыми лирическими мотивами, которые
останутся инвариантными на протяжении
всего ее творческого пути.
И «с прошлым», благодаря которому мы
можем теперь любоваться ее портретными
рисунками работы великого Амедео Мо­
дильяни.

Кариатиды. Две позы.

ЦМ

ВСЕМИРНОЕ

сиово


ХУДОЖНИК АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ

ПРИМЕЧАНИЯ
' В. Виленкин. В сто первом зеркале. М., 1990.
С. 75—77.
2 Разрозненные листки ее рукописи «с помар­
ками и вставками карандашом, с дополнениями,
место которых не было твердо определено» ока­
зались в руках В.Я.Виленкина, который, по прось­
бе А. А., должен был «связать все это воедино» (там
же).
3Т а м ж е. С. 75—76.
*В.Лукницкая. Николай Гумилев. Л., 1990.
С. 107—110.
Юн прожил в Париже с июля 1906 до конца
апреля 1908 года.
Юн вошел в число молодых, не связанных ни
с какими группировками, критиков, которым Брю­
сов доверил воспитание нового художественного
сознания, за которое боролся его журнал.
7Для него, «учившегося эстетике в музеях»,
«новые течения живописи в их настоящей форме
совершенно непонятны и несимпатичны». Хотя,
«может быть, это тот хаос, из которого родится
звезда» (там же. С. 59). Журнал посчитал мнение
Гумилева слишком личным и даже дал оговорку,
что «не присоединяется к суждениям автора статьи»
(«Весы». № 5, 1908. С. 103).
8В Париж в этот период стекается художест­
венная интеллигенция со всего мира. Поражает
свобода, не знавшая ни художественных, ни языко­
вых, ни религиозных, ни идеологических барьеров,
с которой приезжавшие из России находили свое
место в этой среде. Например, знакомыми Алек­
сандры Экстер, которую часто посещали супруги
Гумилевы в Париже (осенью 1910 г., вернувшись из
поездки, Анна Ахматова посвятила ей стихотворе­
ние Старый портрет), были Макс Жакоб, Пикас­
со, Брак, Аполлинер, очень близкие к Модильяни
люди. По свидетельству Ахматовой, сама Экстер
якобы с Модильяни не общалась.
9А.Ахматова. Амедео Модильяни И Стихи и
проза. Л., 1976. С. 562.
х0А.Найман. Рассказы об Анне Ахматовой. М.,
1989. С. 113.
"Там ж е. С. 130.
12С.Волков. Вспоминая Ахматову. Разговор с
Иосифом Бродским. И Свою меж вас еще оставив
тень... «Ахматовские чтения», выпуск III. М.,1992.
С. 88.

ние «сверху» (от самого Хрущева) и на эту
публикацию, и на поездку Ахматовой в том же году
в Италию, в Таормину, на вручение ей международ­
ной литературной премии. Очевидно со слов Виго­
релли сама Ахматова узнала об этой скульптуре,
так как в воспоминаниях М.Толмачева «по словам
Анны Андреевны, ее «египтизированные» черты
встречаются и в скульптурах Модильяни, хотя
она знает об этом с чужих слов» («Русская мысль»,
9—15 июня 1994) № 4033.

^Рисунок, принадлежавший Ахматовой и хра­
нящийся в Петербурге, очень помог в идентифика­
ции ее изображений на этой выставке.

2SModigliani. Ук. соч. С. 91.
2Ю мечте Модильяни создать «храм в честь че­
ловечества» рассказано в книге В.Я.Виленкина
Модильяни. М., 1989. С. 76—77.
11Л.Чуковская. Записки об Анне Ахматовой.
Париж, 1976. T. 1. С. 34.
2&«Я могла, изогнувшись, коснуться затылком
пола. Могла лечь на живот и прислонить голову к
ногам, безо всякой тренировки мне давались та­
кие вещи, которые обычно достигаются только
упорной, ежедневной тренировкой. Циркачи говори­
ли, что если бы я с детства пошла учиться в цирк
— у меня было бы мировое имя» (Там же. С. 183).
29В.Неведомская. Воспоминания о Гумилеве и
Ахматовой И Николай Гумилев в воспоминани­
ях современников. Париж — Нью-Йорк. 1989.
С. 153.
^А.Ахматова. Ук. соч. С. 564.

32 В то же самое время Н.Гумилев писал о ней:
Из логова змиева, ! Из города Киева, / Я взял не же­
ну, а колдунью» (Н.Гумилев. Стихотворения и поэмы,
Л., 1988. С. 168).

33
Modigliani. Ук. соч. С. 65.
*Малая история искусств. Искусство древне­
го Востока. М., 1976. С. 310.
35Т а м

же.

С. 301.

14«Среди авторских планов изданий» (РНБ,
ф.1073, № 101. С. 10. 1964). Сообщено мне
В.Я.Виленкиным. Этот рисунок Модильяни стал
неотъемлемой иллюстрацией к ее очерку «Амедео
Модильяни». Написать ему «краткую характери­
стику», т.е. прокомментировать профессиональ­
но, она доверила такому авторитетному лицу в
живописи и в поэзии, как Н.И.Харджиев («Вопро­
сы литературы» 1989. № 6. С. 246—247).
15С.Волков. Ук. соч. С. 89.
“Там ж е. С. 88.
11Modigliani Segreto. «La Stampa. Gli special!»,
12.X. 1993. C. 5.
l8A.Ахматова. Ук. соч. С. 564, 568.
19Дворец Грасси был первым экспозиционным
залом для этого уникального собрания работ Мо­
дильяни. После венецианской лагуны выставка
продолжает путешествие вокруг света: ее должны
увидеть в Великобритании, в Германии, в Голлан­
дии, в Японии, в США, в Канаде. В 1997 году она
вернется в Париж.

20 Катал о г MODIGLIANI (Testimonialize, docu­
ment! е disegni inediti provenienti dalla collezione del
Donor Paul Aleksandre, riuniti e présentât! da Noël
Aleksandre). Umberto Allemand!. Venezia, 1993.

ВСЕМИРНОЕ

слово

кто

^Н.Гумилев. Стихотворения и поэмы. Л., 1988.
С. 137.
™С.\^огеШ. Ук. соч. С. 23.
39Т а м же. С. 23.
40В авторском плане «Седьмой сборник. Бег
времени. 1909—1962» в цикле «Из забытой тетради»
с датой 1911, Париж (Анна Ахматова. Сочинения
в двух томах. М., 1986. Т. I. С. 461).
41А.Ахматова. Вечер. СПб., 1912, предисловие
М.Кузмина. С. 7, 9.
42Стихи Ахматовой — Гумилева друг о друге —
своеобразный диалог, где женское и мужское
начала находятся в постоянном конфликте.

^А.Ахматова. Сочинения в двух томах. Т. 1.
С. 240, 433.

44Т а м же. С. 389.
45Т а м же. С. 460.

4бТ а м же. С. 506, 509. В этом издании можно
найти стихи, издававшиеся при жизни Ахматовой,
но не включенные в семь ее канонических книг, а
также стихи, подготовленные ею к печати, но
оставшиеся неопубликованными; ценными явля­
ются также публикации из «черновиков и наброс­
ков», собранные по годам.

гЧ\Адамович. Мои встречи с Ахматовой // Вос­
поминания об Анне Ахматовой. М., 1990. С. 66.

,3А. Ахматова. Ук. соч. С. 568. Из мыслей
Ахматовой о ее богатстве: «О каком наследстве
можно говорить? Взять подмышку рисунок Моди и
уйти» (А.Найман. Ук. соч. С. 9).

2‘Рисунки выполнены жирным карандашом на
листах обыкновенного альбома для рисования.
“№№ по каталогу: 66, 67, 68, 88, 91—93, 329,
330, 345, 364, 393.
23G.Vigorelli. «Modigliani e Anna Achmatova» в
каталоге выставки MODIGLIANI A MONTPAR­
NASSE, 1909—1920, Verona 14.07 —30.10 1988.
Mondadori, 1988. С. 28. Впервые текст мемуарно­
го очерка Ахматовой о Модильяни увидел свет не
на русском, а на итальянском языке (в пер. А.Рипеллино) в марте 1964 года в № 27 журнала
«L’Europa letteraria» (Литературная Европа), ре­
дактором которого был Вигорелли. Благодаря его
стараниям, было получено официальное разреше­

г*
«Его ню — это тоже почти всегда и харак­
тер, и судьба, и неповторимость душевного склада,
только все это еще глубже запрятано, чем у его
моделей, одетых в платье» (В.Виленкин. Ук. соч.
С. 123).

Обнаженная со свечами.

47А.Ахматова. Вечер. С. 10.


...Теперь, оставя шумный сеет,
И муз, и ветреную моду,
Что ж изберете вы?
Поэт
Свободу.
А.Пушкин.
Разговор книгопродавца с поэтом. 1824.

1
С истинным высокопочитанием и
совершенною преданностью имею быть
Вашего превосходительства
всепокорнейшим слугою...
Из письма Ф.Булгарина генералу
АПотапову от 12 мая 1826 года.

Фаддей Булгарин ходил по дому на цы­
почках — у него жил Грибоедов.
Грибоедов отсидел четырехмесячный
арест и прошел необходимое чистилище
допросов. Теперь он, кажется, был свобо­
ден от подозрении в политической деятель­
ности на пользу Тайному обществу. 2-го
июля его освободили из-под стражи, на дру­
гой же день представили к чину надворно­
го советника и наградили «не в зачет»
полным годовым жалованьем. День этот
3 июня 1826 года стал известен важным
событием — открыл свои заседания Вер­
ховный уголовный суд над заговорщиками
14 декабря. История умеет шутить: одно­
временно, в один и тот же день, начинают
готовить казнь и каторгу его близким друзь­
ям Каховскому и Кюхельбекеру, Одоевско­
му и Александру Бестужеву, его же самого
повышают в чине и одаряют деньгами, да
еще три дня спустя, 6 июня, в числе других
освобожденных из-под стражи и получив­
ших «очистительный аттестат», представят
государю.
Выйдя на волю, Грибоедов согласился
поселиться у Булгарина, на его даче на Нев­
ке — из окна угадывалась вдалеке Петро­
павловская крепость, там в казематах то­
мились братья. Булгарин был смиренным
верноподданным, его газета «Северная пче­
ла» служила верой и правдой прежде ста­
рому, теперь новому монарху, — недаром
даже Рылеев, как будто добрый приятель,
однажды сказал Фаддею: «Когда случится
революция, мы тебе на «Северной пчеле»
голову отрубим». Все это знали, и Грибое­
дов знал, но верил безусловно, что его-то
Булгарин не подведет, его — не выдаст.
Он даже из-цод ареста слал Булгарину за­
писки — жизненно опасные. В одной из них
он делился с Булгариным тем, как его под­
держивает чиновник Следственного коми­
тета А.А.Ивановский, и даже давал Булга­
рину ответственное поручение: «Иванов­
ский, благороднейший человек, в крепости
мне говорил самому и всякому гласно, что я
немедленно буду освобожден. Съезди к
Ивановскому, он тебя очень любит и уважа­
ет; он член Вольного общества любителей
словесности и много во мне принимал учас­
тия. Расскажи ему положение и наведайся,
чего мне ожидать...» А в другой записке:
«...Меня здесь заперли, и я погибаю от
скуки и невинности. Чур! Молчать. Грибо­
едов. Papir ins Feuer!»
*
Это говорит о доверии полном: «Чур!
Молчать», — требует Грибоедов от Булга­
рина и, значит, не сомневается, что тот не
выдаст его и, о чем бы ни допрашивали
Булгарина, как бы ни пугали его — устоит.
♦письмо в огонь (нем.)

Ефим ЭТКИНД
Почему? Булгарин не герой и не рыцарь
чести, но Грибоедова он любит как сына.
Грибоедов для него оправдание, нравст­
венная опора, его, Булгарина, подвиг. Зна­
чительно позднее, после гибели друга, в
1837 году, он напишет очерк «Как люди
дружатся», где будут горестные строки:
Говорит Фаддей Булгарин:
«Жесточайшие мои противники лите­
ратурные были приятели, родственники, или
даже питомцы Грибоедова... Все, что окру­

любимого брата Александра Одоевского, к
двадцати — ближайших друзей Кюхельбе­
кера и Бестужева, к вечной каторге —
Оболенского, Трубецкого, Якубовича... Бул­
гарин посматривал на своего гостя, но по­
дойти не решался. Грибоедов молчал.
Однако нужно было жить. Следствие
позади, стараниями генерала Паскевича,
князя Варшавского, графа Эриванского,
Грибоедова удалось вымарать из списка
государственных преступников, император

УРОК СВОБОДЫ
ИСТОРИЯ ПУБЛИКАЦИИ ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ
О КАВКАЗСКОЙ ВОЙНЕ

А. (^Грибоедов. Рисунок А. С.Пушкина

жало Грибоедова, говорило ему против
меня... За дружбу со мной Грибоедов при­
обрел даже литературных врагов; он хохо­
тал и говорил только: хороши ребята...
Признаюсь, что зато и я никогда не
любил никого в мире больше Грибоедова,
потому что не в состоянии любить более,
почитая это невозможностью. Право, не
знаю, люблю ли я более детей моих... Я
люблю их как Грибоедова, а Грибоедова
любил, как детей моих, как все, что есть
святого и драгоценного в мире...»
И ведь это, видимо, была правда. Впро­
чем, нежная привязанность к Грибоедову
не мешала Булгарину быть интриганом и
доносчиком. Грибоедов жил у него на даче
и глядел в окно, в сторону Петропавлов­
ской крепости. Весь день 13 июля он про­
стоял недвижимо перед окном — он знал,
что там, за неприступной стеной, вешали
дорогих ему людей; что в этот день к две­
надцати годам рудников там приговорили

принял его в Каменноостровском
дворце, явив полную доверитель­
ность. Грибоедов готов был жить —
в конце июня он даже решился на
увеселительную прогулку в общест­
ве Булгарина—недалеко, в Парголово. Впрочем,
увеселения не
получилось, он был слишком мрачно
настроен, и неотступно он думал об
одном: отчего друзья его потерпели
крушение? Мысли, рождавшиеся во
время этой поездки в Парголово, он
записал, а Булгарин, не видя в этом
очерке опасности, поспешил его на­
печатать в «Северной пчеле» (прав­
да, без подписи). Грибоедов наблю­
дал, как пляшут и поют крестьяне и
как смотрят на них глубоко чуждые
им образованные зрители, те самые,
которых позднее назовут интелли­
генцией и которые пытались совер­
шить 14 декабря переворот, но не
смогли, ибо оказались далеки от Рос­
сии и ее народа: «Прислонясь к дере­
ву, я с го-лосистых певцов невольно
свел глаза на самих слушателей, тот
поврежденный класс полуевропей­
цев, к которому и я принадлежу. Им
казалось дико все, что слышали, что
видели: их сердцам эти звуки невнят­
ны, эти наряды для них странны.
Каким черным волшебством сдела­
лись мы, чужие между своими! Фин­
ны и тунгу-сы скорее приемлются в
наше собратство, становятся выше нас, де­
лаются нам образцами, а народ еди-нокровньгй разрознен с нами, и навеки!» Не это ли
ответ на мучительный вопрос о при-чинах
катастрофы? Ее испытывали не об-щественные деятели России, а те, к кому Грибо­
едов относил слова безжалостные и безнад­
ежные: «...поврежденный класс полуевро­
пейцев». Пока образованные не сольются с
единокровным своим народом, пока полу­
европейцы не обретут цельности, не будет
надежды. Грибоедов, возвращаясь в Петер­
бург, все более мрачнел — и дело было не
только в климате и погоде: «При спуске с
одного пригорка мы разом погрузились в
потребный, влажный воздух; сырость про­
никала нас до костей. И чем ближе к Петер­
бургу, тем хуже: по сторонам предательс­
кая трава; если своротишь туда, тинистые
хляби вместо суши. На пути не было ника­
кой встречи, кроме туземцев финнов; белые
волосы, мертвые взгляды, сонные лица!»

31

ВСЕМИРНОЕ

слово


Неприязнь к «поврежденному классу по­
луевропейцев» росла и она выражалась в
нелюбви к гнилому городу, где сырость про­
никает до костей. Россию спасет лишь цель­
ность, лишь обращение к народным перво­
основам жизни: об этом твердил он Бул­
гарину и до поездки в Парголово, и после
возвращения. Он не щеголял патриотиз­
мом, айв самом деле любил свою несча­
стную страну, о которой иностранец может
подумать, «что у нас господа и крестьяне
происходят от двух различных племен, ко­
торые не успели еще перемешаться обыча­
ями и нравами».
Надо было жить, и Грибоедов готов был
жить, хотя именно в эти самые дни в нем
произошел решительный перелом: он за­
стыл, окаменел, замолчал. Его еще помни­
ли веселым, даже озорным — после июля
1926 года он улыбался редко и даже мало
говорил. В альманахе «Северные цветы» на
1826 год появилась миниатюра Евгения
Баратынского, озаглавленная «Надпись» —
ее очень скоро стали читать как надпись к
портрету Грибоедова:

Взгляни на лик холодный сей,
Взгляни: в нем жизни нет;
Но как на нем былых страстей
Еще заметен след!
Так ярый ток, оледенев,
Над бездною висит,
Утратив прежний грозный рев,
Храня движенья вид.

К портрету Грибоедова эти стихи под­
ходили: внешнее сходство казалось пол­
ным. Но — только внешнее. Водопад, став­
ший глыбой льда, уже не водопад — из не­
го ушло движение; «холодный лик», о ко­
тором пи^ал Баратынский, лишен жизни —
на нем заметен лишь след некогда буше­
вавших страстей. Грибоедов был не льди­
ной, о нем нельзя было сказать — «в нем
жизни нет»; он окаменел, но все былые
страсти в нем бушевали, хотя и не шевелил­
ся ни один мускул на его некогда столь
подвижном лице. С мертвенно-бледным ли­
цом он часами импровизировал на форте­
пьяно; вслушиваясь в его музыку, можно
было угадать в ней реквием по казненным,
и уверенность в грядущем торжестве добра.
Булгарин слушал импровизацию Грибое­
дова и дрожал: а вдруг кто поймет? Не
понять трудно. Правда, следствие окончено
и закрыто...

2
... насмешливый, угрюмый,
С язвительной улыбкой на устах,
С челом высоким под завесой думы,
Со скорбим во взоре и чертах!
В его груди, восторгами томимой,
Не тот же ли огонь неодолимый
Пылал, который некогда горел
В сердцах метателей господних стрел, —
Объятых духом вышнего пророков?

В.Кюхельбекер. «До смерти мне
грозила смерти тьма...» (1845)

Перед Фаддеем лежала рукопись Грибо­
едова, озаглавленная «Дележ добычи». Это
стихотворение родилось на Кавказе. В не­
давнем октябре, восемь месяцев назад, Гри­
боедов участвовал в карательной операции
против горцев, напавших на станицу Сол­
датскую; их было около двух тысяч всад­
ников, и они, эти ловкие лихие кабардин­
цы и черкесы, увели тогда в плен более
сотни наших. Русский отряд под началом
ВСЕМИРНОЕ gfrJ

СЛОВО

генерала Вельяминова в начале октября
вышел из Константиногорска с целью оста­
новить противника, не дать ему уйти за
Кубань, отбить пленных. Грибоедов был,
как всегда, холодно храбр: он стоял под
градом пуль, словно не слышал их свиста и
не видел падавших вокруг казаков. Булга­
рина восхищало бесстрашие — то, чем он
сам отнюдь не отличался. Он любил расска­
зывать эпизод, который, как он сам гово­
рил, «характеризует Грибоедова»; позднее
он записал его: «В последнюю персидскую
войну Грибоедов проезжал верхом вместе с
князем Италийским, графом СуворовымРымникским, внуком Великого, под выст­
релами неприятельских орудий. Ядро кон­
тузило лошадь князя Суворова, и она в ис­
пуге поднялась на дыбы. Грибоедов, любя
князя и думая в первую минуту, что он ра­
нен, пришел в некоторое смущение. Пола­
гая, что страх вкрался в его душу, он решил
наказать себя. При первом представившем­
ся случае, сел на батарею и выдержал, не
сходя с места, 124 неприятельских выст­
рела, чтобы освоиться с ядрами, как он
говорил».
В схватках с закубанцами Грибоедов
был таким же: в храбрости не уступал сво­
ему давнему другу-противнику Александру
Якубовичу, легендарному герою кавказ­
ских войн. Но что написал он, Грибоедов,
об этом сражении в октябре 1825 года? И
написал-то ведь тогда же, в том же октябре,
в перерыве между боямц, задержавшись со
штабом Вельяминова на реке Малке! Вое­
вавший с черкесами, он мог восславить рус­
ское оружие. А что сделал он? Булгарин в
который раз перечитывал стихотворение,
строфу за строфой. Грибоедов хочет, чтобы
Булгарин напечатал в «Северной пчеле»
стихи, в которых он, русский человек, гово­
рит от имени чеченцев. Возможно ли это?

Окопайтесь рвами, рвами,
Отразите смерть и плен —
Блеском ружей, твержей стен!
Как ни крепки вы стенами,
Мы над вами, мы над вами,
Будто быстрые орлы
Над челом крутой скалы.
Наши войска еще только готовятся к
карательной операции, а горцы — устами
Грибоедова, русского поэта — говорят им,
что они, завоеватели и каратели, обречены
на поражение. В голосе горцев слышится
сила неукротимая, в их словах — та мол­
ниеносная быстрота, которая отличает их
налеты: даже в повторах «Мы над вами, мы
над вами» ощущается эта стремительная
неудержимость. «Будто быстрые орлы...»—
ну, можно ли так воспевать жестдких, без­
жалостных дикарей? А далее ничуть не луч­
ше, —горцы говорят о Кавказе, который по
их словам, принадлежит им и который лю­
бит их, покровительствует им и вместе с
ними поднимается против чужаков:

Мрак за нас ночей безлунных,
Шум потока, выси гор,
Дождь и мгла, и вихрей спор.
На угон коней табунных,
На овец золоторунных,
Где витают вепрь и волк,
Наш залег отважный полк.
Живы в нас отцов обряды,
Кровь их буйная жива.
Та же в небе синева!
Те же льдяные громады,
Те же с ревом водопады,
Та же дикость, красота
По ущельям разлита.

Оказывается, за горцев и мрак, и горные

потоки, и сами горы — вся величавая при­
рода Кавказа. За них не только окружаю­
щее пространство, но и время, которое дает
им законное право на этот край с его
суровой природой — столетия, прожитые
на Кавказе их предками, тоже помогают
горцам; вот что значат эти «отцов обряды!»
Горцы — плоть от плоти Кавказа, потому
они и могут сравнить себя с двухвершин­
ным Эльбрусом, который так же неодолим
для врагов, как они:

Наши — камни; наши — кручи!
Русь! зачем воюешь ты
Вековые высоты?
Досягнешь ли? — Вон над тучей —
Двухвершинный и могучий
Режется из облаков
Над главой твоих полков.

Пар из бездны отдаленной
Вьется по его плечам;
Вот невидим он очам!..
Той же тканию свиенной
Так же скрыты мы мгновенно,
Вдруг явились, мигом нет,
Выстрел, два, и сгинул след.
Войска Ермолова сражаются на Кавка­
зе, тысячи русских воинов гибнут от чечен­
ских пуль и кинжалов, а «Северная пчела»
будет именем чеченцев спрашивать: «Русь!
зачем воюешь ты вековые высоты?» и с
ослепительным красноречием доказывать
неодолимость Кавказа и непобедимость
горцев, воспевать блестящую стремитель­
ность их набегов стихами с такой энергией,
каких, пожалуй, еще не было в русской
литературе: «Вмиг явились, мигом нет. Вы­
стрел, два, и сгинул след». Возможно ли
печатать подобные строки? Ведь они ка­
жутся переводом с чеченского, а не стихами
российского певца. Далее в голосе горцев
появляется нечто еще более странное, чем
самонадеянная уверенность в победе—
сквозь их обращение к русским войскам
проглядывает издевательская насмешка:
Двиньтесь узкою тропою!
Не в краю вы сел и нив.
Здесь стремнина, там обрыв,
Там утес: берите с бою.
Камень, сорванный стопою,
В глубь летит, разбитый в прах
Риньтесь с ним, откиньте страх!

Может ли «Северная пчела» позволить
себе так обращаться к нашим доблестным
отрядам? А вдруг какой-нибудь кавказский
поручик прочитает одну только эту стро­
фу — не сочтет ли овг себя оскорбленным
газетой Булгарина и Греча? Потом нелегко
будет ему обяснить, что это говорит не га­
зета, а г.Грибоедов, да и не г.Грибоедов, а
придуманные им горцы. Далыпе-то, пожа­
луй, стихотворение становится спокойнее
— две следующие строфы изображают де­
леж добычи, объявленный в заглавии; дика­
ри совершили набег, захватили и пленных.
Эти две строфы даже полезны — в наших
людях они возбудят гнев, желание отбить у
врага своих. Неприятны разве что нотки вы­
сокомерного презрения:

Ждем. — Готовы к новой сече...
Но и слух о ней исчез!..
Загорайся, древний лес!
Лейся, зарево, далече!
Мы обсядем в дружном вече,
И по ряду, дележом,
Делим взятое ножом.
Доли лучшие отложим
Нашим панцирным князьям
И джигитам, узденям


К 2ОО-ЛЕТИЮ Ал\ ГРИБОЕДОВА
Юных пленниц приумножим,
И кадиям, людям божьим,
Красных отроков дадим
(Верой стан наш невредим).

Но конец — конец каков! Эй, Алек­
сандр Сергеевич, одумайся! Давно ли те­
бя допрашивали в Следственном Комитете,
давно ли был ты на краю пропасти? Не чу­
дом ли спасся от каторжных рудников, от
Сибири, от лишения чинов и дворянства?
Не хочешь ли ты кандалов для себя, и для
нас, издателей «Северной пчелы»? Можно
ли вообразить более гибельные слова, чем
те, что ты произносишь якобы от лица че­
ченцев:

любовь к славе, презрение к жизни и по­
рождает благороднейшие страсти, теперь
омрачаемые невежеством магометанства и
кровавыми обычаями».
АЛ. тоже, как теперь Грибоедов, вос­
хищался тем, что горцы знают свой край
лучше собственной ладони и что им помо­
гает природа, враждебная чужим; о вождях
горцев, «белатах» он писал (Булгарин те­
перь с трепетом вспоминал об этих стро­
ках в «Северной пчеле»): «Расторопность
и сметливость белата неимоверны: в самую
темную ночь, когда небо покрыто облака­
ми, партия редко удаляется от направления.
Белат, заметив ветр и весь будучи предан
своему намерению, чувствует малейшее его
изменение, часто проверяя себя компасом.

Узникам удел обычный,—
Над рабами высока
Их стяжателей рука.
Узы — жребий им приличный;
В их земле и свет темничный!
И ужасен ли обмен ?
Дома — цепи! в чуже — плен!
Понимаешь ли сам, что написал?
Солдату русскому плен не страшен,
он крепостной мужик, он и дома в
цепях. Попасть для него в плен зна­
чит попасть из одного рабства в
другое. А что говорит стих: «В их
земле и свет темничный»? Не то ли,
что вся Россия — темница? И этой
темнице, этой стране-тюрьме про­
тивостоит вольный край кавказ­
ских народов, о котором с лико­
ваньем и торжеством возглашают
горцы в последнем куплете:

Делим женам Ожерелье.
Вот обломки хрусталя!
Пьем бузу! Стони, земля!
Кликом огласись, ущелье!
Падшим мир, живым веселье.
Раз еще увидел взор
Вольный край родимых гор!
Побойся бога, Александр Серге­
евич, «Северная пчела» не может печатать
такого стихотворения. Ведь оно враждебно
русскому оружию. Ведь Рылеева только что
казнили! Ведь «Северную пчелу» читают
при дворе!.. Можем ли мы осуждать крепос­
тное право? Отвергать справедливость на­
шей миссии на Кавказе?

3

У меня желчь так скопляется, что бо­
юсь слечь или с курка спрыгнуть. Да не будь
трус, напиши мне, я записку твою сожгу,
или передай сведения Ж., а тот передаст А.,
а А. найдет способ мне сообщить.

Грибоедов — Булгарину, около 7 марта 1826 г.

Так или почти так мог думать Фаддей
Булгарин, в который раз перечитывая ру­
копись стихотворения «Дележ добычи».
Вспоминалось и о другом: за месяц до вос­
стания он напечатал в «Северной пчеле»
«Отрывки о Кавказе» (Из походных запи­
сок), подписанные, к его счастью, не пол­
ным именем автора, но буквами «АЛ.», и
хотя многие догадывались, что за ними
скрылся Александр Якубович, все же име­
ни этого злейшего государственного пре­
ступника-террориста в газете не было. А
ведь «А. Я.» позволил себе сказать, что
«самая природа своими красотами и ужаса­
ми возвышает дух сих горцев; внушает

В звездную же ночь Полярная звезда, Боль­
шая и Малая Медведица — их вожатые;
созвездие Лиры указует им часы; в случае
же, когда компас разобьется или потеряет­
ся и сухая погода мало увлажняет росою
землю, то первая кочка служит компасом:
приложив руку, согретую за пазухой, к че­
тырем сторонам возвышения, влажнейшею
определяют север, и направление берется с
необыкновенной верностью».
Александр Якубович, самый непреклон­
ный из декабристов, писал о горцах с ува­
жением и сочувствием. Грибоедов же, по­
лучивший «очистительный аттестат» и по­
вышение в чине, дипломат царской службы,
Грибоедов шел куда дальше: он писал не о
горцах, а от них. Он не отзывался о горцах
с сочувствием — он был ими. Их против­
ники оказывались рабами, которые воль­
ных людей, целый «вольный край родимых
гор» обращали в рабство, тем более по­
стыдное, что победителями были рабы.
И это должен был печатать Булгарин в
своей верноподданной «Северной пчеле»?
Если бы Булгарин высказал Грибоедову
возражения, изложенные выше, Грибоедов
мог бы сказать ему:
«Ты восторгаешься солдатским муже­
ством, Фаддей. Впрочем, я слышал, что и
ты, когда был капитаном в войсках Напо­
леона, не слыл трусом и не кланялся яд­
рам. Ужели ты пал так низко, что станешь
праздновать труса теперь, когда ничто те­
бе не грозит? Ужели испугаешься напе­
чатать «Дележ добычи»? Объясни Бен­
кендорфу, что это стихотворение спо­

собно лишь возбудить гнев русских воинов
против горцев. Скажи ему, что оно показы­
вает горцев хищниками и дикарями; что
чем враг сильнее духом, числом и уменьем,
тем более чести приносит победа над ним;
что в песне моей показаны красоты Кав­
каза, завоевания коего великая заслуга на­
шего оружия. Прочего он не заметит».
Может быть, Булгарин обхватил обе­
ими руками свою плешивую голову и забе­
гал по комнате в растерянности и смяте­
нии. Потерять Грибоедова? Не приведи
Господь! А ведь это было не так уж труд­
но — он помнил ледяное письмо, которое
года полтора назад ему написал Грибое­
дов: «...не могу долее продолжать нашего
знакомства... Расстанемся. — Я бегать’от
вас не буду, но коли где встретимся,
то без приязни и без вражды. Мы
друг друга более не знаем. Вы верно
поймете, что, поступая, как я те­
перь, не сгоряча, а по весьма долгом
размышлении, не могу уже ни шагу
назад отступить». В тот раз причи­
ной были чрезмерные «ласковости»
Булгарина-критика: Грибоедов не
желал быть предметом похвалы не­
заслуженной, или, во всяком случае,
слишком предускоренной. Тогда
разрыва удалось избежать. Но если
его причиной могли быть «предускоренные похвалы», насколько же
легче могла вызвать отчуждение
Грибоедова осторожность, грани­
чащая с трусостью, с изменой? Нет,
терять Грибоедова он не желал. Но
потерять расположение Бенкендор­
фа, но разгневать государя? Бул­
гарин в смятении бегал из угла в
угол, пока не напал на мудрое ре­
шение.
Изменим название — введем в
него бранное слово, сразу настраи­
вающее читателя на определенный
лад: не «Дележ добычи», а «Хищ­
ники на Чегеме» («Чегем — горная
река при северном склонении Кав­
каза» — напишет Булгарин в при­
мечании к заглавию). Согласен ли
автор? Ведь он, автор, не только поэт, но и
дипломат. «Хищники» ? Пусть так, на такую
уступку пойти можно.
Далее. Одну строфу убрать необходи­
мо — девятую, где все, что думает Грибое­
дов о рабстве в России, сказано прямо и с
дерзостью беспредельной. Ее печатать не­
мыслимо. Неужели автор хочет, чтоб у не­
го отобрали очистительный аттестат, «Се­
верную пчелу» навсегда закрыли, а издате­
лей сослали в Сибирь?
— Это требование удовлетворить труд­
но, Фаддей, ведь стихотворение разрушит­
ся! Присмотрись к нему — у него есть
стройность архитектурного сооружения.
Гляди: строф десять; первые пять — угрозы
врагу, вторые пять — торжество победы
над ним и дележ добычи. Первая половина
оканчивается строками о налете горцев:
«Вмиг явились, мигом нет. Выстрел, два, и
сгинул след». Вторая начинается несостоявшимся наступлением русских, ожидание
которого сменяется торжеством: «Загорай­
ся, древний лес!» и сценой дележа — доб­
ра и пленных. Ось симметрии делит сти­
хотворение на две равные части. Ты же
хочешь снять девятую строфу! Что будет с
моей композицией? Ведь я музыкант, мне
особенно важна гармония, равновесие ча­
стей... А мысль? Она пропадет...
Нет, мысль останется — справедливая
мысль останется, а ложную — потесним.
Ложную, опасную, даже гибельную для ав­
тора и журналистов-издателей. К тому же
мысль, слишком ярко выраженная, вредна
для поэзии. Знаешь ли, как это называет-

63

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ся — такое излишнее пристрастие к мы­
сли? Это — горе от ума.
На такой довод Грибоедов, может быть,
и не нашел ответа. Может быть, раздража­
ясь, он бы припомнил Булгарину слова, ко­
торые, впрочем, Булгарин отлично знал на
память — слова Софьи о Молчалине:
Конечно, нет в нем этого ума,
Что гений для иных, а для иных чума...

Для Грибоедова он чума или гений?
Во всяком случае, никогда не будет в
нем и призрака тех достоинств, которые
видит в Молчалине Софья, а Бенкендорф —
в Булгарине:

ков за их буйство. И Русские орлы воспари­
ли над вершинами Кавказа, торжествуя бли­
стательные победы. По нашему мнению,
поныне нет стихотворения, которое с та­
кой силой и сжатостью слова, с такими
местностями и с такою живостью вообра­
жения изображало, так сказать, характер
Кавказа с нравами его жителей, как сие
бесценное произведение».
Булгарин прекрасно понимал, что это
примечание лукаво. В стихотворении, ко­
торое он напечатал, не было необуздан­
ных, хищнических, полудиких племен, а —
благородные, свободолюбивые борцы за
«вольный край родимых гор». Он-то знал,
что содержится в девятой строфе, кото-

...уступчив, скромен, тих,
В лице ни тени беспокойства
И на душе проступков никаких...

Актер Петр Каратыгин, видно, прав,
когда укоряет Грибоедова за дружбу с Фад­
деем, в котором, как любит говорить Кара­
тыгин, живет пестрая смесь Фамусова, Мол­
чалива, Загорецкого и Репетилова. Но, мо­
жет быть, решившись напечатать стихотво­
рение, которое Грибоедов сам полагал важ­
ным, дипломат царской службы и ответил
бы, наконец, журналисту: Делай, как зна­
ешь, Фаддей. Бог тебе судья!
Фаддею Булгарину он уже был обязан
тем, что несколько отрывков его «Горя от
ума» проникли в печать — в альманах
«Русская Талия» на 1825 год; цензура их
попортила, но все же это было публика­
цией, и состоялась она благодаря одному
Булгарину. Грибоедов не жалел о ней, не­
смотря на искажения. Может быть и теперь
не пожалеет? Тем более, что мысль и в са­
мом деле останется; и он позднее выразил
ее в очерке «Загородная прогулка» — на­
писав о «поврежденном классе европей­
цев» и спасительной для всякой нации
цельности. Эта замечательная цельность
характера жива в народе — но лишь в на­
роде свободном и потому благородном;
горцы сохранили волю, а воля — это энер­
гия, веселие, отвага, справедливость. Мысль
Грибоедова сохранилась ли в испорчен­
ном тексте его горской песни? Сохрани­
лась? О, тогда —
— Делай, как знаешь...
И еще дипломат сказал поэту:
«Дележ добычи» написан до злодей­
ского мятежа. С тех пор все изменилось, а
коли пройдет, то повлечет за собой безжа­
лостный разгром. Надо сообразоваться с
движением времен, с историей. Что же, тем
более:
— Делай, как знаешь, Фаддей!
Через несколько дней после казни од­
них декабристов и отправки в Сибирь дру­
гих Грибоедов уехал — в Москву, оттуда
на Кавказ. А 30 ноября 1826 года вышла в
свет «Северная пчела» со стихотворением
«Хищники на Чегеме», которое было ли­
шено жала — девятой строфы, и снабже­
но обширным примечанием. Правда, это
примечание противоречило смыслу стихо­
творения, но зато отвлекало мысли началь­
ства в полезную сторону. Булгарин долго
придумывал его. «Прекрасное сие стихо­
творение, — сочинил он, наконец, — изо­
бражающее в кратких словах дикую при­
роду Кавказа и нравы необузданных его
обитателей, написано во время похода про­
тив горцев, в октябре 1825 года, в стано­
вище близ Каменного моста на реке Мал­
ке. Вид надоблачных гор, гнезда хигцнических, полудиких племен, возбудил в во­
ображении поэта мысль представить их в
природном их характере, пирующих после
битвы и грозными песнями прославляю­
щих свои набеги и свои неприступные убе­
жища. Русский меч вскоре наказал хищни­
ВСЕМИРНОЕ

слово

|

64

ставшим декабристами: Кюхельбекеру и
Александру Бестужеву. Первому он сооб­
щил: «Кабарду Вельяминов усмирил, од­
ним ударом свалил двух столпов вольного,
благородного народа». А второму расска­
зал о том, что написал вещь, которая ему
самому понравилась, но которую прервали
обстоятельства; в этом письме Грибоедов
— поэт Кавказа: «Кавказская степь ни
откудова, от Тамани до Каспийского моря,
не представляется так величественно, как
здесь; не свожу глаз с нее; при ясной,
солнечной погоде туда, за снежные верши­
ны, в глубь этих ущелий погружаюсь вооб­
ражением и не выхожу из забвения, поку­
дова облака или мрак вечерний не скроют
совершенно чудесного, единственного ви­
да; только тогда возвращаюсь домой к
друзьям и скоморохам».
Когда стихотворение «Дележ добычи»
вышло в свет, Бестужев был уже в рудни­
ках Сибири, а Кюхельбекер в Шлиссель­
бургской крепости. Но Бестужев, с кото­
рым Грибоедов первым поделился творче­
ской радостью, оказался его наследником
и продолжателем.
В 1832 году Александр Бестужев (Марлинский) написал повесть «Аммалат-бек»,
имевшую шумный успех. В этой повести
старик-кабардинец пел старинную песню,
сопровождая протяжный напев игрой на
горской балалайке:

На Казбек слетались тучи,
Словно горные орлы...
Им навстречу, на скалы
Узденей отряд летучий
Выше, выше, круче, круче
Скачет, русскими разбит;
След их кровию кипит.
А. А. Бе стужев- Ма рлннскин.
Акварель Н.Бестужева. 1839.

рую сам изъял и которая озаряла стихо­
творение «Дележ добычи» (а не — «Хищни­
ки на Чегеме»!) светом декабристской мы­
сли. Он знал, что в стихотворении нет и
звука о «русских орлах» и их «блистатель­
ных победах», а есть, напротив, строки об
орлах других:

Мы над вами, мы над вами
Будто быстрые орлы
Над челом крутой горы.
Подпись в «Северной пчеле» была:
А.Грибоедов. При жизни Грибоедова ниче­
го другого и не было опубликовано — если
не считать сочинений весьма второстепен­
ных или небольших отрывков из великой
комедии. Когда Грибоедова в 1829 году
убили в Тегеране, он был автором только
«Хищников на Чегеме». Правда, в каждой
образованной семье лежал список «Горя от
ума». «...Ныне нет ни одного малого города,
ни дома, где любят словесность, где б не
было списка сей комедии, по несчастию,
искаженного переписчиками», — сообщал
булгаринский журнал «Сын Отечества» в
1830 году, а его же газета «Северная пчела»
объявила, что в России находится в обраще­
нии 40 тысяч списков «Горя от ума».

4
Воздух там чист, как молитва ребенка;
И люди как вольные птицы живут беззаботно;
Война их стихия; и в смутных чертах их
душа говорит...

М.Лермонтов (1832)

Создав «Дележ добычи», Грибоедов тот­
час написал два письма друзьям, вскоре

На хвостах полки погони;
Занесен и штык, и меч;
Смертью сеется картечь...
Нет спасенья в силе, в броне,..
«Бегу, бегу, кони, кони!»
Пали вы, — а далека
Крепость горного леска!..»
К последней из этих строк — примеча­
ние: «Вся песня переведена почти слово в
слово». Может быть это и так, но по форме,
по стиху, по оборотам она продолжает
«Дележ добычи».
Она тоже написана от лица горцев, вою­
ющих против завоевателей за свою волю.
Александр Бестужев связал свою повесть
со стихотворением Грибоедова, которое,
может быть, было ему известно целиком, и
подтвердил, таким образом, что эта пес­
ня — декабристская. Белинский очень вы­
соко оценил бестужевские песни горцев:
«...в них так много чувства, так много ори­
гинальности, что и Пушкин не постыдился
бы назвать их своими». То же — и с еще
большим правом — можно сказать о сти­
хотворении Грибоедова «Дележ добычи»,
опубликованном под булгаринским загла­
вием «Хищники на Чегеме». Удивительна
судьба этого стихотворения: написанное за
полтора месяца до восстания декабристов,
оно было напечатано почти через год после
него, и его история вобрала в себя воздух
той грозной поры.


лову в поэзии свойственна
множественность смысловых
оттенков.
Неисчерпаемость душев­
ных глубин ощутима всегда,
хотя может быть не всегда
понятна. Это стихия загадочная и для само­
го поэта. Так Тициан Табидзе признавался
неоднократно: не я пишу стихи, они, возни­
кая непроизвольно, заполняют жизнь, ее
«как повесть, пишут». Он — только голос,
мелодия приходит извне. Кто я? Что я? —
«...смычоктаинственный... А кто-то бурю
провидит в строчке».
Один из первых переводчиков Тициа­

он, в силу своей незаурядной восприимчи­
вости, не замкнулся в пределах размытых
кавказских границ, вынес пережитое им из
круга мелкой житейской тщеты в простран­
ства, неподвластные времени. Поэтому и
сегодня — к столетию своему — он остался
творцом современным, чье слово звучит не
просто лирически живо, но так же, как в
пору для нас уже историческую, напряжен­
но и остро, болезненно откликаясь на тра­
гическую симфонию наших дней. Он из тех
поэтов, которые нутром, что называется,
ощущали как прошлые, так и грядущие
тектонические толчки истории, в разгар
торжества и пира предвкушая мучительный
перегар предрассветного пепла, предчувст­
вуя гибельную стихию и, как он сам гово-

ПЕПЕЛ РАССВЕТА
К 100-ЛЕТИЮ ТИЦИАНА ТАБИДЗЕ
на Табидзе — Николай Тихонов — в его
стихах отмечал ощущение «очень больших
пространств», однако было бы точнее, на­
верное, сказать об очень емком «простран­
стве» внутреннем — о пространстве души,
не то чтобы уловимом, скорее отмеченном
вехами образов-слов.
Едва ли случайно лучшие из переводов
(пастернаковские) больше напоминают сво­
его рода фантазии — подобные музыкаль­
ным — на темы Тициана Табидзе. Они то
почти буквально передают образный строй
оригинала («Не я пишу стихи. Они, как
повесть, пишут...»), то уводят довольно да­
леко от истока, сохраняя только лириче­
ское настроение, общий дух, образы-вехи
(«Иду со стороны черкесской...»).
Неугасающий интерес переводчиков, и
теперешних, молодых, видимо, подогрева­
ется той же возможностью выразить посвоему нечто, мелькнувшее в глубине, мо­
жет быть, не всегда понятного, но таин­
ственно поэтичного текста. Нечто, не под­
меченное другими.
Близко знавший поэта Борис Пастернак
в стихотворении, ему посвященном, под­
черкивал эту присущую Тициану Табидзе
недовыявленность, недовысказанность, обе­
щание:

Он в глыбе поселен,
Чтоб в тысяче градаций
Из каменных пелен
Все явственней рождаться.
Свой непомерный дар
Едва, как свечку, тепля,
Он — пира перегар
В рассветном сером пепле.

Не только свойства личности помешали
ему использовать в полной мере свой непо­
мерный дар. «Недопроявленность» поэти­
ческой ткани — это и следствие меставремени (хронотопа), доставшегося поэту.
Так сказать, свойство исторического про­
странства, глушившего тоны трагического
регистра, предпочитая им звучное славо­
словье. И надо ли объяснять, что поэты
вынуждались платить эту дань. Тициан Та­
бидзе тоже платил, сохраняя, сколь было
возможно, чувство собственного достоин­
ства. Не тем он, однако же, интересен. А
тем, что вопреки всем обстоятельствам по­
пытался поэтически выразить дух высокой
трагедии, отголоски которой и сегодня зву­
чат. И даже с нарастающей силой.
Будучи глубоко национальным поэтом,

рил, «присутствуя на собственных похоро­
нах». Внутренним взором проникая в то,
чему не будет свидетелей, он видел и жаркое
беспощадное солнце, и как оно мертвым
негреюгцим шаром застынет над его безы­
мянной могилой.
Как ни странно, сознание трагедийно­
сти бытия Тициану Табидзе присуще было,
можно сказать, изначально, хотя жизнь его
протекала благоприятно: детские годы бы­
ли согреты домашним теплом и заботами
близких, юность сопровождалась удачами и
успехом. В семье деревенского священни­
ка, умного и образованного, он был люби­
мейшим из пятерых детей; учиться в клас­
сической кутаисской гимназии, а затем и в
Московском университете смог благодаря
материальной помощи состоятельной ма­
теринской родни; гимназиста — его уже
ценили и. как поэта, охотно печатали в
городской кутаисской газете. Эти стихи —
в переводе А.Купшера — впервые звучат
по-русски. Вокруг него рано образовалась
дружелюбная поэтическая среда: основа
знаменитой литературной группы «Голу­
бые роги» — бывшие кутаисские гимнази­
сты во главе с Тицианом Табидзе и Паоло
Яшвили. Впоследствии он был счастлив как

Галина ЦУРИКОВА
в дружбе, так и в семейной жизни. Однако
причем тут поэзия?
И ранние, гимназические стихи Табидзе
уже отличает меланхолическое звучание.
Мотивы «духовного сиротства» и «брен­
ности бытия», сетование на жестокость,
уродство жизни, мысли о смерти, наивная
игра в «демонизм» и полудетская вера в то,
что поэт сам — кузнец и властитель своего
счастья, жажда бессмертия — хоть бы поэ­
тического! Все это можно рассматривать и
как следствие усердного чтения — русской
и французской (в русском же, предпочти­
тельно брюсовском переводе) поэзии сим­
волистов. Но чувства — живые, исток ме­
ланхолии не заемный. Самое обращение к
«чужой» литературной стихии было в боль­
шой мере попыткой вырваться из тяготя­
щего, удушающего застоя, из беспробуд­
ного провинциального быта, гнетущего и
пустого.
Признаемся, что «серебряный век» поэ­
зии, для которого найдено столько востор­
женных слов, не был все же порою духовно­
го взлета. Это было время жестоких разоча­
рований — десятилетие между двух рево­
люций. И не только в Кугаисе случалось
много молодежных самоубийств. Настрое­
ние — между тоской и протестом. Тоска
все больше принимала поэтические формы,
протест — националистические и револю­
ционные. Поэзия «ближнего» и «дальнего»
зарубежья отчасти отвлекала, отчасти же
восполняла нечто недостающее в жизни,
давала энергию жить. Это была, как теперь
говорят, «другая реальность», уводящая от
тошнотворного «быта».
Конечно, он был человек начитанный,
«книжный», с детства знал наизусть грузин­
скую Библию, увлекался историей, и все же
нельзя не заметить, что «литературные»
образы в его стихах с каждым годом все
больше обрастали плотью, перекликаясь с
реальностью бытия. И вычитанная у фран­
цузского поэта Лотреамона «Жаба» отзы­
валась из родимых орпирских болот, а ми­
фическая Медея — дочь царя Аэта, увезен­
ная из Колхиды Язоном, преданная им, —
реальна, как множество женщин, поныне
носящих это имя в родной округе; святая
Нина, приносящая в Грузию христианство
— «одна из множества Нин». Города и
герои времен романтичной Халдеи, таин­
ственной Киммерии — это поэтичные об­
разы его реальной прародины. Они, как те­
перь бы сказали, генетически узнаваемы. По
сути это в большей степени поиск себя
самого, своих духовных корней, чем иска­
ние некой исторической истины. Обраще­
ние к прошлому у Табидзе отнюдь не деко­
ративно и меньше всего познавательно. Эго
все тот же уход от «быта» в мир поэтиче­
ских символов. От ненавистного быта. Цикл
стихов «Города Халдеи» — своего рода
литературный манифест, трактат об «ис­
кусстве поэзии»,— той «новой», ломаю­
щей все привычные каноны поэзии, где
мифы и древность соседствуют с современ­
ностью, а имена старинных грузинских по­
этов и поэтов Востока мирно уживаются с
«экзотичными» именами Оскара Уайльда и
Малларме, Верхарна й Артюра Рембо, Бод­
лера с его «Цветами зла», Верлена, Эредиа...
Студенчество, как он сам признавался,
время, когда не стесняются романтической
непосредственности.
Москву Тициан Табидзе воспринял как
поэтическую столицу: здесь царило искус­
ство начала XX века. С русскими символи­
стами завязывались знакомства: с Баль­

65

| ВСЕМИРНОЕ

слово


монтом, переводившим «Витязя в тигровой
шкуре», с Андреем Белым; он слушал лек­
ции Брюсова, видел Блока, познакомился с
поэзией Анненского, — эта реальность жи­
тейская и отразится потом в его прозе — в
письмах, выступлениях, статьях. Тогда как
звучные имена французских поэтов — в
большей степени образная «символика»,
продолжение поэтических символов — тех
же таинственных «жаб», «призрачных хра­
мов» и «мертвых городов». Он очень бук­
вально воспринял свободу фантазии — по­
этического полета воображения — у сим­
волистов, не чувствуя иронической горечи
в формуле Блока: «Твори, что хочешь, ибо
этот мир принадлежит тебе».
Но самовыражение — в какой бы то ни
было форме — всего лишь исток поэтиче­
ского самосознания.
Зрелость поэта, ускоренная его возвра­
щением в Тбилиси в самый разгар револю­
ции и государственного самоутверждения
закавказских губерний Российской импе­
рии, пробудила более серьезную потреб­
ность — понять и осмыслить непредсказу­
емую судьбу отчизны.
«Сны Халдеи» ворвались в череду дра­
матических будней. Вчерашние трагиче­
ские предчувствия, книжные все же, «рыда­
ющий голос предков», «зовы теней» — вы­
сокая, но литературная скорбь той дале­
кой Халдеи — здесь обернулась неожидан­
ной темой «безумного балагана». Блоков­
ского, но такого реального, что уже лиц от
масок не отличить. Не успев отказаться от
словесной «символики», он был ввергнут в
еще непонятную, злую пляску живых лю­
дей, в страшный уличный карнавал без ве­
селья.
Тогдашний опыт государственной неза­
висимости маленькой Грузии был едва ли
трагичнее нынешнего, — и тем не менее,
острота живых исторических впечатлений
быстро смазала книжные краски, смыла
романтические эмоции, не подарив ничего
возвышенного взамен. «Маски» ожили и
пропитались болью. В любовных стихах он
себя ощущает «королем балагана» — «бед­
ным Пьеро», плачущим над Коломбиной.
Их счастье зыбко и ненадежно, как пламя
церковной свечки. Символика. Но в то же
время он пишет другу в Кутаис: «О моем
Ванкском соборе тебе расскажет Паоло. Я
очень хотел приехать, но Коломбина боль­
на. Эта туберкулезная девушка, видно, бу­
дет моей судьбой».В Ванкском соборе они
были обвенчаны. А еще раньше возле него
встречались, и Пьеро читал стихи Коломби­
не — девушке в красном платье.
Зыбкость реального бытия заставляла
искать опору в поэзии: она была канатом
над пропастью, — отсюда любимый образ
«поэты-канатоходцы».
Зимой у дверей городских пекарен за­
темно выстраивались цюмадные очереди.
Угрюмые. Молчаливые. Ждали хлеба...
И тут же кипели страсти овладевших
судьбой «патриотов» — возникали кафе и
клубы, военные бряцали оружием, прави­
тельство не скупилось на демагогию, ждали
выборов в Учредительное собрание. Появи­
лось множество газет. Крикливых, недолго­
вечных. Война нависала угрозой. Вспыхи­
вала бессмысленная вражда межнациональ­
ная.
Тициан Табидзе был в ту пору не столь­
ко поэтом, сколько много пишущим журна­
листом. Тревожная жизнь разметала ветхие
холсты «балагана». Символика не поспева­
ла за фантасмагоричностью нового быта.
К этому времени относятся и первые
поездки по Грузии. В связи с женитьбой на
княжне Нине Макашвили он побывал у ее
родни в Кахетии (потом привозил туда
новых друзей на храмовый праздник АлаВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

вердоба). Летом 1920 года ездил в Батум —
в те годы «открытый порт». Здесь познако­
мился с Мандельштамом и от него услышал
упрек в недостатке патриотизма: имея пе­
ред глазами столь колоритную жизнь, засе­
лять стихи заемными из европейской лите­
ратуры образами?
Но привело к размолвке не это. Ман­
дельштам иронически отозвался о стремле­
нии маленькой страны к независимой и
нейтральной судьбе. Не понял трагичности
происходящего.
В феврале 1921 года в Грузии была уста­
новлена советская власть.
Начало двадцатых годов для Табидзе
трудное время. Стихов он почти не пишет.
Иронизирует: все так непонятно — хоть
рисуй иероглифы! Странное чувство: я —
как мальчик с грифелем и доской, а моя ду­
ша вручена другому. Его удивляет собст­
венная рассудочность. Не свойственный ему
скептицизм. «Скверное воскресенье» —
попытка вывернуть наизнанку душу. Но там
не тоска — просто воскресная скука. Не
поэтический балаган — просто цирк. Не
символический, а с натуры: недорогое ис­
кусство и дешевая лесть. Сведение счетов с
самим собой.
И предчувствие новой «эпохи»: «начало
берет стиха электрификация».
Новую жизнь он, казалось бы, принима­
ет как данность, пытаясь найти для себя,
так скажем, достойную нишу: «Я хочу ска­
зать лишь то, что поручено мне грузинским
народом, я хочу раскрыть его настоящее и
грядущее» (даю, точности ради, подстроч­
ник).
Кажется, есть и вера в конечную спра­
ведливость.
Но как же меняется образная структу­
ра? Символика новых метафор. Вот один
из ключевых образов: «Грузия — мост, что
из волоса вьется». Есть такая восточная
версия: волосяной мост на дороге в рай —
праведник не сорвется. Дано ли пройти по
такому мосту поэту?
Родные вспоминали: Тициану все время
казалось, что гибель за ним идет по пятам.
От этих мыслей он защищался стихами.
Хватало поводов для тревоги. С одной
стороны, он уже становился достопримеча­
тельностью Тбилиси: трудно было предста­
вить без его колоритной фигуры тогдаш­
ний проспект Руставели — место свиданий
и деловых встреч, где всегда можно было
видеть поэтов, артистов, художников. Его
дом превратился в традиционное место по­
этических застолий, и ни один гость — по­
эт из России — не миновал тицианова
гостеприимства. С другой стороны, ни один
официальный доклад литературных наме­
стников не обходился без упреков, а то и
угроз в его адрес.
Время от времени он вынужденно при­
знавал какие-то свои «заблуждения», грех
«формализма», обещал перестроиться, пи­
сал стихи об устрашающе грандиозном стро­
ительстве новой жизни. Искренне занят
был поиском какой-то иной гармонии. Поэт
представлялся ему теперь участником со­
стязания — в смелости, вольности, вырази­
тельности метафор.
Увлекательно было вскрывать истори­
ческие пласты городского пейзажа, — в
Тбилиси и его окрестностях они выходили
наружу: от времен персидских нашествий,
турецких и татарских набегов, через век
восемнадцатый, осевший большим пожа­
ром и песнями, в романтизм девятнадцато­
го, в сегодня, где так пленительны бытовые
детали; свежесть лирических описаний,
будь то «зурначами встрепанное утро», го­
ры, «ущельями зевающие спросонок», или
«рыжие косы Куры».
Это честное мужество — взглянуть в

глаза тысячелетней трагедии своего народа.
Вся грузинская литература прошлого прон­
зительно и буднично трагична, она не знает
ни счастливых концов, ни благополучных
поэтических судеб. В стихах Тициана Та­
бидзе все чаще звучат имена тех поэтов:
Давида Гурамишвили и Важа Пшавела, Ильи
Чавчавадзе — убитого в Цицамури; СаятНова, растерзанного во время последнего
нашествия персов на город.
И вот как образец высокого искусства
— ода «Тбилиси», где «чья-то песнь, как
стих Саят-Нова, Как лебедь крылья над
тобою распростерла», но — «эти полумер­
твые слова Текут из насмерть перерезанно­
го горла».
Поэзия — лебединая песня. Жуткова­
тая метафора становится устойчивым лейт­
мотивом лирики Тициана Табидзе. «Гибель
Словом прекрасным и гордым Встретит
лебедь с разрубленным горлом!» — это
«Запоздалые скачки». «Пой, лебедь с прон­
зенной гортанью!» («Скифская элегия»).
Образ повторяется в «Чагатаре» — все та
же судьба поэта. Возникшая в начале двад­
цатых годов поэтическая формула, что на­
зывается, «проходит насквозь». Все траге­
дии прошлого оседают в сердце поэта. Со­
причастность времени на всем его протя­
жении — это путь к самопожертвованию.
В жизни поэт властен над своими поступ­
ками, в поэзии — он раб, он во власти
порыва, его несет ураган истории.
Мир поэзии Тициана Табидзе пронизы­
вают нити лейтмотивов. Его стихи полны
ассоциаций и автоцитат. Глубина понима­
ния их приходит через осознание ключевых
образов-символов. Образ «лебедя с порван­
ным горлом» — в своем роде откровение
поэта.
Цепью образов-символов, рождающих
ассоциации, проходят в поэзии Тициана
Табидзе и наиболее трагичные эпизоды из
истории Грузии; часто ему достаточно обоз­
начить место действия, чтобы вызвать опре­
деленное чувство. Назвать, например, Цица­
мури. Или Крцаниси, где полчища Ага-Мохаммед-хана разгромили грузинское вой­
ско и устремились в Тбилиси. Кровавое
зарево над Марабдой.
Замысловатой метафорой возникает яз­
вительный лейтмотив: «Чуден Тбилиси в
преданьях седых — входит в гарем свой
Ага-Мамед-хан...» Так он и в чужую столи­
цу входит, этот свирепый шах Ирана, за­
хвативший и разграбивший город в 1795 го­
ду; он же был евнух. Мотив обретает само­
стоятельный смысл, повторяясь в других
стихах. В лирике Табидзе история — фабу­
ла; сюжет — духовная трагедия личности в
битве с превосходящими силами этого ев­
нуха в черной бурке. И — цепь проигран­
ных сражении...
Гибель представлялась ему все более
очевидной. «При жизни мне над собствен­
ной могилой, над музою разодранной ры­
дать» (Перевод Л .Озерова) — это из послед­
них стихов о любви.
Откуда такая уверенность? Он же не был
противником нового строя, искренне при­
ветствовал преобразование страны, помня
вовсе не радужное прошлое своего народа.
Столь же искренне пытался понять, поче­
му беден стих у «новых» поэтов, отчего так
бледен их «словесный ковер»? Почему ду­
ховное убожество в поэзии подобно бурь­
яну — глушит все живые посевы. И зачем
разносные речи и мрачные проработки
друг друга? Не так уж и хотелось ему отка­
зываться от пройденного пути. Но крити­
ка — отвергала!
Первый всесоюзный съезд писателей в
Москве принес Тициану Табидзе широкую
известность. «Известия» напечатали два его
отличных стихотворения в переводе Бори­


са Пастернака, а его выступление с трибу­
ны произвело впечатление: незнакомые лю­
ди подходили, жали руку. Говоря о поэзии,
он первый и единственный поднял голос в
защиту «отмененного» Блока. Однако в
грузинском докладе «голуборожцам» было
безоговорочно указано место в «антипролетарском лагере литературного фронта».
Впрочем, это не помешало выходу «Из­
бранного» Тициана Табидзе на русском
языке (1935); книга имела успех. Была и
разносная критика, но все же не литератур­
ные свары создавали атмосферу тревоги. И
даже не прямые намеки, что в 40 лет пора
уже взяться за ум, адресованные, правда, не
ему, а Паоло Яшвили, ближайшему другу.
Ползущие слухи?
...Не бойся сплетен. Хуже — тишина,
Когда, украдкой пробираясь с улиц,
Она страшит, как близкая война
И как свинец в стволе зажатой пули.
Это стихи Паоло Яшвили в переводе
Пастернака. Паоло с Тицианом связывала
больше чем дружба; они шли рядом, как
братья-близнецы; непохожие, дополняю­
щие друг друга. Воплощение мужественной
красоты, блестящий оратор, а с некоторых
пор — преуспевающий государственный
деятель, депутат... Невероятным для присут­
ствующих показалось сказанное однажды
Андреем Белым — в заумной и пьяной
застольной беседе, — что он, Паоло, трус в
душе; мистика! Никто даже не оскорбился.
Только дом и все, что в нем было, вздрогну­
ло, — то ли земля содрогнулась, то ли
взорвались пороховые погреба в Дидубе. И
в этот последний год с Паоло что-то проис­
ходило. Во время одного из московских
застолий он был тамадою и очень понравил­
ся Сталину. А однажды пришел домой и
увидел перевернутую вверх дном квартиру.
Долго молча метался, выбежал на балкон.
«Мы не имеем понятия о сердечном терза­
нии, предшествующем самоубийству», —
писал, годы спустя, Пастернак. Понимал ли
Паоло, что с ним происходило?
Прежде чем выйти из дома — предстоя­
ло ответственное писательское собрание,
на котором его должны были выбрать кудато, — он обзвонил ближайших друзей —
просто, чтобы услышать голос. Тициана
уже не было дома. Опоздал предупредить
его, чтобы не шел на собрание. Жена Ти­
циана не поняла ничего и сердито повеси­
ла трубку. Он еще раз позвонил — пого­
ворил с Нитой, дочерью Тициана. По ули­
це шел с охотничьим ружьем. Объяснял
встречным: «Взял из ремонта». Из дома
выбежал Гарольд, пес, с которым Паоло ча­
сто охотился. Тоскующий по хозяину Га­
рольд бросился к Паоло. Тот встал на коле­
ни перед собакой: целовал ее, плакал. Спут­
ник Паоло отвернулся. Потом с трудом от­
делался от собаки. Запер в комнате, преду­
предил соседей, чтобы не выпускали. Нем­
ного посидел на собрании, потом тихо
встал и вышел. Обернувшемуся к нему Ти­
циану сделал знак рукой, чтобы не волно­
вался, спиною двинулся к двери, прикрыл ее
за собой, поднялся этажом выше, где оста­
вил в одной из комнат ружье. В зале слыша­
ли выстрел, но сразу не поняли, что случи­
лось.
Первое, что сказал жене Тициан, когда
немного успокоился: «Теперь моя очередь».
Лаврентий Павлович Берия был в теат­
ре, когда ему принесли известие о Паоло
Яшвили; сидел в директорской ложе, а близ­
ко — в партере — находился Николай
Шенгелая. Он удивленно услышал: «Это
логический конец!» Берия был сильно взвол­
нован; выходя из ложи, забыл пальто...
На похороны допущены были только

ближайшие родственники. Тициан там не
был, винился, что не сумел разглядеть, что
происходило с непонятно отдалившимся
другом: думал, что так ему лучше и не хотел
мешать. После несчастья он замкнулся и
уже никуда не ходил, боялся встретить
знакомых. Последний раз его видели на
людях 12 сентября 1937 года, во время тор­
жественного открытия обелиска в Цицамури, на месте гибели Ильи Чавчавадзе. Он
был печален, смотрел на горы вдали, избе­
гал разговоров. День был мучительно жар­
кий. Возможно, тогца у него сложилось по­
следнее четверостишие:
Наше солнце пылает
губительным жаром —
Все сжигает неистовой силой.
Встанет мертвым, вечерним,
негреющим шаром
Над моей безымянной могилой.

Восемнадцать писателей были вызваны
к Берии — тогда наместнику в Грузии, —
он сидел в отдалении и начал полушутя:
мол, не думал, что писателей так много;
обещал проинформировать о событиях, ка­
сающихся литературы. Говорил о разобла­
чении ряда лиц, обвиняемых в шпионаже.
К известным уже именам прибавились но­
вые: Джавахишвили и Мицишвили, а так­
же застрелившийся недавно под страхом
разоблачения Паоло Яшвили. Под конец
распалился и стал кричать на сидевших пе­
ред ним писателей. Спрашивал, где Тициан
Табидзе? Требовал, чтобы Табидзе выска­
зал все, что он думает по поводу Паоло
Яшвили. Сидевший поодаль Тициан сильно
побледнел, и пот выступил на его широком
лице. С дрожью в голосе он сказал, что
ничего не знает. Берия стал зачитывать
показания арестованных писателей, где при­
водились факты, подтверждающие преступ­
ность Яшвили. Тициан повторял, что не
знает об этом и ничего не слыхал. Берия
грубо отправил его домой, прибавив на­
смешливо: «С женой посоветуйся!»
Спустя несколько дней Тициана Табид­
зе исключили из Союза писателей. Народу
было немного. Тициану вежливо объясни­
ли, что, если он будет благоразумен и осоз­
нает свои ошибки... Кто-то не выдержал:
«Не молчи, Тициан, скажи что-нибудь!
Это надо сделать...» Кто-то тихонько поки­
нул собрание.
Назавтра к нему зашли двое писателей,
стали его уговаривать, что де Паоло Яшви­
ли умер, ему хуже не будет, если Тициан о
нем напишет статью и объяснит, почему

они разошлись; они же в последнее время
почти не встречались! Все знают. И Тициа­
на восстановят в Союзе писателей. Он отве­
тил, что про них — написал бы; они пусть
опровергнут. «Паоло Яшвили — мой друг».
Им пришлось уйти.
Друзья еще заходили, отвлекали от чер­
ных мыслей, играли в нарды. Прошло почти
два месяца в ожидании.
— Мы устали ждать, — вспоминала
Нина Александровна Табидзе. — В ту ночь
спали крепко и не проснулись, когда про­
звенел звонок. Нита пошла открыть...
В столовой было светло, и ей показа­
лось, что наступило утро, пришла молочни­
ца. На столе в бокале стояла красная гвоз­
дика.
Чужие люди ходили по комнатам, иска­
ли оружие, которого никогда в этом доме не
было, рылись в книгах, снимали картины со
стен.
В спальне Тициан беспомощно натяги­
вал носки. Потом сидел в кресле в столовой.
Пепельно бледный. Папироса, которую он
так и не смог зажечь, переломилась в руке.
Выносили картины и вещи. Фотогра­
фии, книги, бумаги — попросили портфель.
Уходя, Тициан оглянулся, посмотрел на
всех, его губы слегка дрожали. Жена стара­
лась казаться спокойной. Но в глазах у нее
застыл ужас, и почти месяц так оставалось.
Из дома не выходила. Только, чтобы отнес­
ти передачу.
Арест был 10 октября. О том, что было
дальше, ходили слухи. Другим предъявля­
лись какие-то обвинения, а ему — ничего.
Требовали, чтоб сказал сам. Что он мог
сказать? Говорили, что будто бы он в конце
концов после пыток, назвал сорок фами­
лий — все из грузинской истории, заклю­
чив Георгием Саакадзе. Их стали искать.
Передачу не приняли. Сказали про де­
сять лет без права переписки. Что это
значит — узнали потом. Тогда еще верили,
что жив, что кто-то видел его. Обнадеживал
в письмах Борис Пастернак, обещал похло­
потать Павленко, Фадеев утешал, что, де­
скать, все устроится, объяснится, ничего
делать не надо, только ждать. Шли годы...
Спустя двадцать лет сообщили дату: он
был расстрелян 15 декабря 1937 года.

67

| ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


МНЕ ТОЛЬКО СЛЕЗЫ
СТАЛИ УТЕШЕНЬЕМ

Тициан ТАБИДЗЕ

1

«А ОН КОВАРНО УЛЫБАЛСЯ»
Я был один, и жаловался я
На жизнь свою, духовное сиротство,
И проклинал я бренность бытия,
И всю его жестокость и уродство.

И небосвод, в союз вступив со мной,
И слезы лил, и в плаче содрогался,
Мы были скорбью связаны одной,
А он... «А он коварно улыбался».
ш
§
х

Ь

0

На черном ложе, смерть свою вдали
Завидев, я томился и метался,
И слезы из очей моих текли,
А он... «А он коварно улыбался».
Ноябрь 1909
Перевод А.Кушнера

Мир, возведенный в муке и тоске,
Непрочен, как песчаный дом у моря.
Я рад бы строить замки на песке,
Удерживает лишь соседство горя.

Всему положен на земле предел.
Вот и мечта, как бабочка, сгорела.
Мне помнится, я счастия хотел...
Но счастие меня не захотело.
2
Я видел — словно бесконечный сад,
Страна моя встречала лето.
Пернебрежением своих же чад
Она была наказана за это.

И вот над ней сгустились холода.
И в белый траур облачились горы.
В Риони ропщет подо льдом вода:
Но кто из нас поймет ее укоры.

О
О
е

3

ЦВЕТОК
В засохшем поле, на пороге дней
Осенних, цвел неведомый цветок.
И не росой, а инеем, скорей,
Он был покрыт, и плакал, одинок

Его собратья, видел он, увы,
Впадали в сон, сдавались холодам,
Безмолвно увядание листвы
Он наблюдал, печалясь, здесь и там.

Любовь моя! Ведь ты была со мной!
С тех самых пор, как счет веду лишеньям,
Уже утраты не страшусь иной:
Мне только слезы стали утешеньем.

Я погружаюсь в них, как в водопад.
Я забываюсь в этой жгучей пытке.
Судьба моя, благодарю, я рад:
Ты даже муки даришь мне в избытке.

Сей мир я покинул — обитель страстей,
Душа моя ищет покоя, тоскуя,
От этой тоски, от печали моей,
Укрыть свою душу никак не могу я.

1910

И, как саламандра, горю я в огне,
Никак не сгорая в пылающем гимне;
Я спел свою песнь. Почему же ко мне
Конец не приходит? О небо, скажи мне!

Перевод Н.Соколовской

«Не пощажу, пощады не проси,
Дни сочтены твои», — свистел ему
Злой ветер, прах удушливый вблизи
Его вздымая, торопясь во тьму.

Никто не развеет изгнанника сны,
Напрасно рыданья в пустыне звучали.
Спит небо, спит мир, и далеко в печали
Любимая спит на крылах тишины.

Декабрь 1909

ПЕСНЬ МЕДЕИ
Перевод А.Кушнера

В ночи по морю рыщет ураган,
Бушует море, стонет и ревет,
Наверно разъярился Посейдон —
Сынам Адама бурей он грозит.

♦ ♦ ♦

Тихая ночь, немота во вселенной,
Еле видна в поднебесье луна,
Звезды ее окружают, как войско,
Скорбная, путь продолжает она.

За валом вал, ревя, о скалы бьет,
Не причинив им зла, уходит вспять,
И, в небо целясь, грозная гора
Стоит неколебимо, как титан.

Ангелов стая летит в поднебесье,
Звуки из арф отзываются здесь,
Славу Творцу они в небо возносят,
Это их пенье — бессмертия весть.

Я знаю, знаю — смерть моя близка,
И надо мной ее мерцает тень.
Ее ищу я... О, приди, волна!
Дай мне сродниться, брошенной, с тобой!

Длите же пение — не выпускайте
Арфу Давида из трепетных рук
Кто восресит мое сердце? Один лишь
Вашего пенья ласкающий звук

Я не скорблю, покинуть я хочу
Обманчивый, бесплодный, бренный мир,
Ведь жизнь моя была небытием,
Теченьем дней, тщетою во плоти

О, если б я, горемычный, сегодня
Мог бы примкнуть к вашей рати святой
И отрешиться от грешного мира,
В край сновидений уйти за мечтой!

В пучине моря я найду приют,
Лишь от него самозабвенья жду:
Ведь если мне несчастье суждено,
То для чего судьбой я рождена?

Тщетно... Впустую бушуют желанья,
Тщетно мечта устремляется вдаль,
Скорбь воцарилась у сердца в глубинах,
Душу мне снова тревожит печаль.

Как мир обманчив! Мал он для меня —
Моих желаний не сумел вместить;
Зову я смерть: «Не опоздай ко мне!» —
Нет более желаний у меня...

Февраль 1910

1910
Перевод Ю.Даниэля

всемирное]

СЛОВО

ПЕСНЯ ПУТНИКА
Сонет

68

Как жаль, что слезам ее —
капелькам света —
Вовек не коснуться могилы поэта...
Январь 1911

Перевод ЮДаниэля

МЕРТВАЯ ЛЕГЕНДА
Давно манила сладкая мечта,
Что я найду на свете рай небесный;
Но все не так: земная суета
Влачит в ничто, толкает к краю бездны.
«Вчера» — не помню... «Завтра» —
лишь слова...
А что есть жизнь? Легенда, что мертва!
Оплачьте душу — это жертва зла,
Она несчастна... Мама, я тоскую!
Зачем же вера у меня была?
Зачем я в радость веровал мирскую?
Цветок мой - жизнь, что так была чиста,—
Едва еще расцветший, юный, ранний,
Жестокий ураган сорвал с куста,
Измял и изорвал струну мечтаний...
Так что есть жизнь?
Легенда, что мертва.
Скажи, о мать, надгробные слова...
Март 1912

Перевод Ю.Даниэля

Перевод ЮДаниэля


СОНЕТ ПОЭТА
Зачем я здесь, зачем пришел сюда я,
Скажу ли вслух, как сердце жмут тиски?
Поет предсмертный лебедь, пролетая,
И песня бьется в уши и в виски.

Пройдут и сгинут времена и люди,
Эвксинских вод исчезнет влажный след,
Но в атоме стиха вовек пребудет
И с горлом перерезанным поэт.
О, как когда-то плакалось Назону,
Как Пушкина никто сдержать не мог!
Ведь для поэта не нужны резоны,
Для уст отверстых не найти замок.

Казбек с Эльбрусом вечно в блеске света,
И только им ответ правдивый дан:
Какой же пламень сердце жжет поэта
И отчего рыдает Тициан!
Между 1909 и 1914 гг.
Перевод Ю.Даниеля

Все кончится. Всему придет конец.
И не останется на свете очевидца,
Который описал бы наши лица
В тот час, когда срывали с нас венец
Любви, что не смогла осуществиться.

Брат мой, для пенья пришли, не для распрей,
Для преклоненья колен пред землею,
Для восклицанья:
—Прекрасная, здравствуй,
Жизнь моя, ты обожаема мною!

Кто станет вспоминать, как жили мы?
Как мы любили — вспомнят ли об этом!
Но для того, чтоб вырвать нас у тьмы,
Воображенье мучает поэтов.

Кто там в Мухрани насытил марани
Алою влагой?
Кем солнце ведомо,
Чтоб в осиянных долинах Арагви
Зрела и близилась алавердоба?

Надгробьем нашим станет нам Сонет.
Он воскресит и озарит слезами
Все, что для вас давно сошло на нет,
Но животрепетало между нами.

Кто-то другой и умрет, не заметив,
Смертью займется, как будничным делом...
О, что мне делать с величием этим
Гор, обращающих карликов в дэвов?

А под конец попросит он Творца —
В бездушных буднях и бессрочных битвах
Поэтов беззащитные сердца
Не обходить в живых Своих молитвах.

Господи, слишком велик виноградник!
Проще в постылой чужбине скитаться,
Чем этой родины невероятной
Видеть красу и от слез удержаться.

Октябрь 1915

Где еще Грузия — Грузии кроме?
Край мой, ты прелесть
и крайняя крайность!
Что понукает движение крови
В жилах, как ты, моя жизнь, моя радость?

Перевод Н.Соколовской

СВЯЩЕННИК И МАЛЯРИЯ
В малярийной испарине бредит больная луна.
И Орпири уже не скрывает рубцы и руины.
Хоть светла эта ночь, но халдейская месса
черна.
И отцовский убрус оплетают
силки паутины.
... Это сказ о безумном священнике и малярии..

Если рожден я — рожден не на время,
А навсегда, обожатель и раб твой.
Смерть я снесу, и бессмертия бремя
Не утомит меня.. .Жизнь моя, здравствуй.

В АНАНУРИ

Январь 1928

Перевод БАхмадулиной

Как раскашлялись хором лягушки
окрестных болот,
Словно вправду чахотка сегодня
их всех разобрала.
И озноб до рассвета луну
пожелтевшую бьет,
Чтоб металась в горячке,
сорвав облаков покрывало.
...Это сказ о безумном священнике
и малярии...
Ну, какие созвездья терзают нас
ночью такой?
Ну, к каким сатурналиям рвемся
душой исступленной?
Что ж ты, родина, сердце врачуешь
мне желчью сухой,
Что ж ты раны мои прижигаешь
железом каленым?
Вот уже саранча налетает на пашни твои,
И проклятые нивы готовы
к последней потраве...
Ах, в каком из трактатов теперь
описать в забытьи
Желтоглазое время монголов
и дни Моурави?!
...Это сказ о безумном священнике ималярии...
Нынче небо Халдеи безжалостно,
как эшафот.
Этой ночью в Орпири нельзя ни уснуть,
ни забыться.
Ну так что однолюбу осталость
от прежних забот —
Только боли свои собирать по слогам,
по крупицам.
О, звезда Сакартвело, и впрямь ты
отныне мертва.
И метания наши — всего лишь потуги
пустые!..
И в псалом погребальный вплетаются
те же слова —
Прежний сказ о безумном священнике
и малярии...
Октябрь 1918
Тбилиси

Тамуне Церетели

Ты здесь не бывала. И все-таки мне суждено
Запомнить тебя перед сводами
этой твердыни.
Два тока Арагвы сливаются в русло одно?
Меня же с тобой разлучают навеки отныне.

•• •.
О, если бы даже не знал я тебя никогда,
Я б грезил тобою — так Врубелю
мнилась Тамара.
Ты над Моди-Нахе сгораешь в ночи,
как звезда.
Ты облаком таешь в горниле
полдневного жара.
Душа цепенеет, как будто и впрямь

Тшдеш ТАЖДЗ& Ш
АВТОПОРТРЕТ
^Иёы/Дадашидзе,

^су^ожеетвеииое офефмлеине —
/кйкййЛапшовойКишвдздатедыддо «Всемирное елп&о»,

налету
К ней Демон безумный на миг
прикоснулся крылами,
Раздай же подругам оленью свою красоту —
Теперь ничего уже больше не сбудется с нами.

Пускай им поэты слагают стихи о любви.
Пускай стороной их обходят терзанья и бури.
А мы навсегда погребаем надежды свои
Безумною ночью, в потемках,
у стен Ананури.
Смотри же, я гибну. Так бьется форель
средь камней,
Бока обдирая на суше горячей и пыльной.
Разорваны жабры, и с каждой
минутой трудней
Глотать этот воздух —тяжелый,
сухой, непосильный.

Вот так и уходят поэты в последнюю тьму,
Где больше уже ни страстей, ни стихов,
ни витийства.
Где больше не надо сквозь слезы себе самому
Слагать в забытьи колыбельную
самоубийства.
1926

Перевод И.Дадашидзе

"

ЙВ • >

Перевод И.Дадашидзе

Настоящий сбр^икиёб^ныхатихопоэм ТицианаТабйдзе — пер­
вый на русском
последние трид­
цать лет после выпуска ночного издания
в Большой серии «Библиотека поэта»
(Ш4). Состав сборника пополнен новыми
переводамисовременныхпоэтов ивключаёт стихотворения, не входившие в преды^,
д^ёё издание.'^
йё ли­
рики ТтщианаТабидзе? выполненные БАхмодулиней, ААхундовой, С.Гандлевским,
И.Дадашидзе, ЮДаниэлем, АЖушнером,
И.Мельниковой, ЮМихайликом,Н.Соко­
ловской и другими. В сборнике помещена
автобиография поэтщнаписаннал им в
1936 году, за год до ареста и смерти.
Приуроченный^
дения Тициана Табидзе? сборникхАвтопортрет» издан при участии и финансо­
вой поддержке грузинского землячества в
Санкт-Петербурге «Иверия» (председатель
БДЖакабадзе) й является серьезной
культурной акцией? укрепляющей тради­
ционные
России и Грузии.
Вниманиючитателейжурналапредлаочерк ■
*
Ти
циана Табйдзе и некоторые новые переводы
из его лирики.

й

5«

69

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ри года —1917,18 и 19, три
года, походивших на одну
бурную, буйную ночь, туго
набитую свистом и хле­
к<оторо>го было бы мне ближе, чем
стом — там, за окном, с
искусство Бориса Григорьева. Я узнал в
охапками молний на чер­
его линиях, лицах, красках, формах, при­
ном — три года я прожил бок
о бок
с Не зная друг друга, в одном и
емах,
свое.
Борисом Григорьевым, в одном том
и том
же же
оркестре, одну и ту же партиту­
шестом этаже огромного дома на Ши­
ру мы играли на разных инструментах:
рокой2, в одной и той же каменной ше­
один инструмент — карандаш и кисть,
стиэтажной республике. В ночи, когда
другой — слово.
на улицах в темноте, трещало и грохало,
Вот отчего я пишу сейчас именно о
и нельзя было выйти из дома — мы вновь
Борисе Григорьеве, и вот отчего мне так
сидели в Республиканском домовом клубе
легко — и так трудно писать о нем:
(в квртире № 10) или у камина в Григорьочень легко и очень трудно писать о себе.7

Т

БОРИС ГРИГОРЬЕВ

ХУДОЖНИК БОРИС ГРИГОРЬЕВ

веской мастерской и жарили в камине
ржаные лепешки, или с республикански­
ми револьверами дежурили ночью во дво­
ре, слушая выстрелы, или — днем —
разглядывали первые оттиски клише для
«Расeu»,3 «Intimité»,4 рисунки к «Опасному
соседу»,5 эскизы костюмов к «Снегуроч­
ке»6 (чудесные его работы, которых ник­
то почти не знает).
И вот за эти три года, за эту одну
ночь—я увидел, что из нынешних русских
художников нет ни одного, искусство

* * ♦

— Красота безобразного. Диссонан­
сы: Скрябин приучил наше ухо к нонаккордам и септимам. Так и тут.
— Петербург — город графический.
Весь он — карандаш. Григ<орьев> — Пе­
тербургский художник и как больш<ой>
Петерб<ургский> худ<ожник> — он пре­
жде всего график, рисовальщик.
— Западник. Перенесены западные,
парижские завоевания на русский быт.

Евгений ЗАМЯТИН
Другие мирискусники, напитавшись За­
падом — забывали о России (Сомов, Добужинский, Анненков); иные П<етровВодкин> — строили — строили на византийстве, на мастерстве Федотова (?).
Григорьев — синтез Запада и России.
Петербургский, петровский. Тогда как
П<етров>-Водкин — москвич, конечно.
— Его искусство — новая Россия (хо­
роша она или плоха — но она будет но­
вой). Сделанная Петром немецкая при­
вивка — теперь, на наших глазах, повто­
рена. По корявому крепкому русскому
стволу еще течет густой красный сок
из глазка, прорезанного для прививки...
— Я помню однажды Блок (это было
по поводу «Двенадцати») сказал мне: «Не­
навидящая любовь (к России) — это са­
мое правильное определение». И вот то
же горькое питье у Григ<орьева>: толь­
ко любви у него гораздо меньше, чем бы­
ло у Блока,8 оттого его григорьевское пи­
тье — горькое, холодное, отравлен<ное>.

ПРИМЕЧАНИЯ
‘Наброски Е.И.Замятина к незавершенному
эссе хранятся в Бахметевском архиве Отдела ред­
ких книг и рукописей Колумбийского университе­
та в г. Нью-Йорке (США), в архиве Е.Замятина.
Впервые опубликовано с неточностями: «Новый
журнал» (Нью-Йорк), 1990, кн. 178. С. 166-167
(Публ. А.Тюрина). Печатается с исправлениями по
оригиналу.
23амятин в 1917—1919 гг. жил по адресу:
Петроград, Широкая ул., д. 29, кв. 33.
’Рисунки и холсты «Расеи» были показаны на
выставках «Мира искусства» (1917, 1918) и на
первой государственной свободной выставке про­
изведений искусства (1919). Они были изданы
отдельным альбомом в Петрограде (1918) и в
Берлине (1922).
4Серия рисунков, вобравших в себя парижские
впечатления художника, вошли в книгу под этим
названием (Пб., 1918).
’Стихотворение Василия Львовича Пушкина
(1770—1830).
^Григорьев выполнил эскизы декораций и кос­
тюмов к неосуществленной постановке В.В.Луж­
ского оперы Н.А. Римского-Корсакова «Снегуроч­
ка» в Большом театре.
7Художник В.А.Милашевский, проводивший
лето 1921г. в колонии Дома искусств «Холомки»
вместе с Замятиным, свидетельствовал, что писа­
тель был «восхищен, упоен, заполонен без остатка
Борисом Григорьевым» (Милашевский В.А. Вчера,
позавчера... Воспоминания художника. 2-е изд.,
испр. и доп. М., 1989. С. 158).
810 декабря 1931г. художник писал Замятину
из небольшой деревушки Кань, неподалеку от
Ниццы: « (...) при одной мысли, чтобы «туда»
уехать у меня делаются блаженные судороги, уви­
деть, только еще раз увидеть свое и забыть тоже на
минуту чужое». (Бахметевский архив... Колумбий­
ского университета в г.Нью-Йорке, архив Е.За­
мятина).

Публикация Марины Любимовой

ПУВлнкэипя
стала возможной
влагоааоя соаепствпю
Фонов
•КУЛЬТУРНАЯ ПНПШ1АТПВА».
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


ПЭ ПЕТРОГРАДА В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

В советском кодексе следующей ступенью пос­
ле смертного приговора является выселение пре­
ступника из пределов страны.
Евгений Замятин.
Письмо И. В. Сталину. Июнь, 1931 г.

налом «Летопись Дома литераторов».
*
В
этих сказках Замятин резко осудил смерт­
ную казнь; на убийство «связанного челове­
ка» не имеют права, по мнению писателя,
ни «красные», ни «белые» — оно не может
быть оправдано никакой идеологией. В
конце февраля-марта 1922 года официаль­
ные издания — «Правда»,«Известия» и др.
— обрушились на автора; почти все рецен­
зии носили зловещие названия, типа: «Зе­
лень под плесенью», «Горбатого только мо­
гила исправит» и т.д.
**
16 августа философ Н.О Лосский по­
лучил извещение о том, что он должен
явиться на Гороховую улицу в помещение

Марина ЛЮБИМОВА
Советское правительство обратилось к
Германии с просьбой дать визы высылае­
мым для въезда в страну, и получило ответ,
что визы могут быть выданы только на ос­
новании личного обращения ученых и писа­
телей. Лосский вспоминал: «Правительст­
во в Петербурге освободило от ареста тех
из нашей группы, кто был старше 50 лет, и
поручило нам достать визы для себя и для

автобиографии 1924 года Ев­
гении Замятин иронично за­
метил: «Сидел в одиночке
пока всего только два раза.
В 1905-1906 году и в 1922 г.,
оба раза — на Шпалерной и
оба раза, по странной случайно­
сти, в одной и той же галерее».1
Имелась, однако, и существенная
разница. В декабре 1905 г. Замя­
тин был арестован за работу в
большевистской организации
РСДРП, в 1922 г. — за деятель­
ность, направленную против со­
ветской власти. Правда, в обоих
ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ШТРИХИ К БИОГРАФИИ ЕВГЕНИЯ ЗАМЯТИНА
случаях наказанием была ссылка: в
первом — на определенный срок,
под надзор полиции, на родину, в
ЧК. Лосский был взят под
Лебедянь; во втором - приговор грозил
стражу, его допрашивала
изгнанием за пределы России, бессрочно.2
следователь Озолина. Лос­
Одержав победы на фронтах гражданс­
ский вспоминал: «Она
кой войны, в 1921—22 годах советская
предъявила мне, как и всем
власть предприняла наступление на «идео­
арестованным 16 августа
логическом фронте». Вслед за арестами и
интеллигентам, обвинение,
высылкой членов Комитета помощи голо­
сущность которого состоя­
дающим, арестами меньшевиков и духовен­
ла в следующем: такой-то до
ства, судом над правыми эсерами, началась
сих пор не соглашается с
расправа над российской интеллигенцией.
идеологиею власти РСФСР
Акция тщательно готовилась и была изо­
и во время внешних затруд­
щренно продумана лично руководителем
государства. 19 мая 1922 года В.И Ленин
нений (то есть войны) уси­
ливал свою контрреволюци­
направил Ф.Э.Дзержинскому специальное
онную деятельность <...>
секретное послание, в котором просил
продумать меры, подготавливающие высыл­
Меня, как и всех нас, до­
прашивали о том, как я от­
ку за границу литераторов и профессоров,
«помогающих контрреволюции». Сам он
ношусь к советской власти,
к партии социалистов-ре­
предлагал, в частности, «обязать членов
Политбюро уделять 2-3 часа в неделю на
волюционеров и т.п.»5
просмотр ряда изданий и книг», причем,
По свидетельству Лостребовать от них «письменных отзывов»;
ского, арестованных через
добиться «присылки в Москву без прово­
неделю перевезли из Чека в
лочки всех некоммунистических изданий»;
тюрьму на Шпалерной ули­
«добавить отзывы ряда литераторов-ком­
це. «Она состояла из камер
мунистов (Стеклова, Ольминского, Сквор­
для одиночного заключения,
цова, Бухарина и т.д.)»; «собрать система­
но была так переполнена,
тические сведение о политическом стаже,
что в каждой камере было
работе и литературной деятельности про­
помещено по два или по три
фессоров и писателей». (См.: Ленин В.И.
заключенных ».6
Поли. собр. соч. Т. 54. С. 265).
Первое официальное со­
17 августа 1922 года в Петрограде Замя­
общение о готовящейся ак­
тин был арестован. Накануне, 16 августа
ции появилось в газете
против него было возбуждено уголовное
«Правда» 31 августа 1922 г.
дело по обвинению в том, что «он с момен­
В статье «Первое преду­
та Октябрьского переворота и по настоя­
преждение» говорилось о
щее время не только не примирился с
предстоящей высылке «по
Портрет Е.И.Замятина. 1921 г.
существующей в России Рабоче-Крестьян­
постановлению ГПУ наибоской властью, но ни на один момент не пре­
лее активных контрреволю- --------------------кращал своей антисоветской деятельно­
ционных элементов из среды профессо­
своих более молодых товарищей».8 Сам
сти, причем в момент внешних затруднений
ров, врачей, агрономов, литераторов в се­
Лосский и журналист Н.М.Волковысский
для РСФСР свою контрреволюционную де­
верные губернии. Часть за границу». Газе­
были избраны для решения других вопро­
ятельность усиливая, т.е. в преступлении,
та успокаивала читателей: «Среди высыла­
сов, связанных с выездом, в советских уч­
предусмотренном ст.57 Уголовного Кодек­
емых почти нет крупных имен».7
реждениях.
са РСФСР. Как меру пресечения избрать
Замятину в тюрьме была выдана бумага
*На это впервые обратил внимание В.Троицкий
содержание под стражей».3
о бессрочной высылке из России за под­
в публикации: Замятин Е.И. Краткая история
В августе 1922 года в Москве, Петро­
писью Г.Ягоды9, а также виза за № 076 от
Всемирной литературы от основания до сего дня /
граде, Киеве, Ялте прошли массовые аре­
11 октября 1922 г. Текст этих документов
/ Память: Исторический сборник. Вып. 5. Париж.
сты интеллигенции. Б.Эйхенбаум запи­
приведен в книге Ю.Анненкова «Дневник
1982. С. 308.
сал в своем неопубликованном дневнике:
моих встреч».
★★Городецкий С. Зелень под плесенью // Изве­
«20 августа. В городе аресты (Лосский,
Людмила Николаевна — жена Замяти­
стия. 1922, 22 февр.; Яковлев Я. Горбатого только
Лапшин, Харитон, Волковысский, Замя­
на и его знакомые хлопочут об освобожде­
могила исправит И Правда. 1922, 5 марта; Коган П.
Литературные заметки: Писатель Замятин И Прав­
тин)».4
нии Замятина из тюрьмы, а также об отме­
да. 1922, 22 марта; Воронский А. Литературные
Поводом для ареста Замятина послужи­
не высылки. В Российском государствен­
отклики // Красная новь. 1922. № 3; Семенов С.
ли, несомненно, две сказки — «Арапы» и
ном архиве литературы и искусства хра­
Безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунта­
нится письмо Людмилы Николаевны АЛ .Во­
«Церковь Божия», написанные в 1919 году
ри, скептики толка Замятинского // Литературная
и опубликованные в феврале 1922 года в
лынскому от 3 сентября, относящееся к
неделя. 1922. № 21 (Приложение к «Петроград­
«Петербургском сборнике», изданном жур­
ской правде» от 29 октября и др.).
1922 году:

ХУДОЖНИК ЮРИИ ЛНН1 ИКОН

«ВЫСЫЛКА ОТСРОЧЕНА ДО
ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ...»

ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


3/IX
Многоуважаемый Аким Львович.
Посылаю бумагу со всеми печатями и
подписью Веры Ал.10
Только не знаю — кому; спишите с бумаги
Ирецкого.11 Скажите Слонимскому,12 где я
завтра могу увидать Вас, чтобы узнать о
результатах разговора с Мессингом. Я буду
на Гороховой в 12 часов.
Л.Замятина».13
О сложных чувствах высылаемых дают
представление слова философа Николая
Бердяева: «Я не хотел эмигрировать, у меня
было отталкивание от эмиграции, с кото­
рой я не хотел слиться. Но вместе с тем
было чувство, что я попаду в более свобод­
ный мир и смогу дышать более свободным
воздухом».14
По свидетельству Юрия Анненкова, За­
мятин, напротив, был чрезвычайно обрадо­
ван возможностью уехать из России. Но
«друзья Замятина, не зная его мнения, стали
усердно хлопотать за него перед властями
и, в конце концов, добились: приговор был
отменен. Замятина выпустили из тюрьмы, и
в тот же день, к своему глубокому огорче­
нию, он узнал, со слов Бориса Пильняка, что
его высылка за границу не состоится».15
Замятин «был освобожден из-под стра­
жи с подпиской о невыезде 9 сентября
1922 п>.16
На следующий день Замятин направил
письмо А.К.Воронскому, в котором он бла­
годарил корреспондента за его участие в
своем освобождении, а также сообщал, что
не может оставаться в России — в условиях
развернувшейся травли: «..Я все же кажет­
ся... поеду за границу. Это и лучше: при той
травле по моему адресу, к<оторая> сейчас
идет (и будет идти) — мне тяжело оставать­
ся здесь, Вы это поймете. Нелегко мне бу­
дет и за границей — именно потому, что я
не белый, но это уже по-другому и, ду­
маю, легче. Если меня будут высылать куда-ниб<удь> внутрь России или оставят в
Петербурге (пока отобрана подписка о не­
выезде) — буду просить Вам помочь мне
выбраться за границу — на время». (Цит.
по черновику письма: De Visu. 1922,
№ 0. С. 16).
Кроме Воровского об освобождении
Замятина хлопотали Борис Пильняк и Юрий
Анненков. Замятин и Анненков познако­
мились осенью 1917 года. Близкие личные
отношения, в которые переросло знакомст­
во, не прерывались совсем и после отъезда
Анненкова осенью 1924 года за границу
(продолжалась переписка), и возобнови­
лись после приезда Замятина в Париж в
1932 году.
Об участии друзей в судьбе Замятина
свидетельствует хранящееся в РГАЛИ пись­
мо Замятина Анненкову, написанное, веро­
ятно, вскоре после освобождения из тюрь­
мы. Письмо является ответом на письмо
Анненкова, в котором содержались упреки
другу за то, что Замятин не отдал визиты
вежливости и благодарности за хлопоты о
его освобождении:

«Дорогой мой Анненков.
От твоего письма у меня осталось одно:
обида. Обида не за себя — потому что в
твоем синодике моих вин есть и правда —
а обида за Анненкова, за настоящего мое­
го Анненкова, того, которого я очень люб­
лю. Как ты о нем не вспомнил, когда выва­
ливал в письме всю эту труху, — и какието чулки, и какой-то обед, и какой-то «сыр
в намеке» и визиты в кавычках. Черт зна­
ет что! Если мы с тобой начнем занимать­
ся этакими письмами — так что ж будут
делать женщины в Петербурге и прочих рос­
сийских провинциях?
Женщина Людмила Николаевна — како­
ва бы она ни была — обладает, сколько мне
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

известно, одним достоинством: эта жен­
щина не глупая. А ведь только превосходно
глупая женщина могла бы проделать все
то, о чем ты пишешь. Ну подумай сам похорошему и согласись, что все это — фан­
тазии, о которых говорить в письме, адресо­
ванном мне, как будто оно и неловко — по
меньшей мере.
Мои вины — дело другое. В том, что до
сих пор не сделал тебе визита — винюсь. Но
это было, конечно, без всякого умысла Я
считал наши отношения настолько просты­
ми и хорошими, что мне казалось важным
только повидаться, а как и где — все равно,
без счета визитами. И еще: ведь ты же
знаешь, сколько у меня толчется народу, а
сейчас — второе, и вдобавок — беготня по
своим и чужим Гороховым делам, и вдоба­
вок на короткий срок приехала моя мать,
чтобы со мной распроститься — ей тоже
надо было уделять время. Пойми все это.
Другой грех: я не навещал Елену Бо­
рисовну17 после твоего и Людм<илы>
Ник<олаевны> отъезда Но ведь для наве­
щаний этих у меня было время только с
пятницы до среды (вы уехали в четверг в
Москву, я уехал в среду на Гороховую), —
сколько? Пять или шесть дней. Из них два
дня я не был в Петербурге (был на даче).
Итого — три-четыре дня. Это — не уго­
ловно.
Третий: дядя. Разумеется, я ему очень
признателен, что ж об этом и говорить. И
именно потому, что этот человек малозна­
комый, не свой — я на другой же день по
выходе хотел к нему отправиться. Но меня
остановила Людм<ила> Ник<олаевна> —
рассказала о замечании, полученном ею за
свой визит к нему (замечании — справед­
ливом). В том, что так было — ты мне во­
лен верить или не верить; других свидете­
лей, кроме Людм<илы> Ник<олаевны> —
нет Писать письмо, разумеется, было уж
совсем неудобно.
Подозревать меня в том, что я не ценю
сделанного для меня Еленой Бор<исовной>
— тебе не стоило бы: ведь ты, как будто,
меня довольно знаешь. Что я не засвиде­
тельствовал этого при встрече — виною
моя голова, в тот момент забитая толь­
ко что полученными на Гороховой не очень
приятными сведениями о неопределенном
моем положении. Мог потом зайти — да Но
о визитах—смотри выше. Добавлю только,
что и с Щеголевым18, который сделал для
меня не меньше, у меня пока была только
короткая, деловая встреча, а визита — я
ему сделать не успел. И от него никаких
писем с перечислением того, чем я ему обя­
зан — я не получил. Просто потому, что он
меня знает и мне верит, и потому, что он
достаточно джэнтльмэн, чтобы не ставить
на вид за оказанные мне дружеские услуги.
Вот как будто и все. Разумеется до тво­
его письма между нами (между тобой и
мной) — ровнешенько ничего не было, т.е.
ничего недружеского и неприятного. А те­
перь — положение довольно несуразное.
Ну чтобы тебе было зайти и просто,
начистоту поговорить? А то на-ка: понапи­
сал. Ведь если всему этому поверить, если
ты всерьез меня (не говоря ужоЛюдм<иле>
Ник<олаевне>) считаешь способным на неджэнтльмэнство — так где же тут друже­
ские чувства? В дружбе все-таки первое и
необходимое — уважение к партнеру.

Твой Евг.З.
Раньше написать тебе не мог: позавче­
ра вечером — были все время посторон­
ние люди; вчера с утра — ко мне заявился
Пильняк».19

Анненков вспоминал, что он и Замятин
были на Николаевской набережной в Пет­
рограде, на проводах литераторов, кото­

рых отправляли за рубеж «философским
пароходом». Провожающих на пароход не
допустили, проститься с ними не удалось.
«Сразу же после этого, — вспоминал Ан­
ненков, — Замятин подал прошение о его
высылке за границу, но получил категори­
ческий отказ».20
Положение Замятина оставалось не­
определенным в течение следующих двух
лет. Замятин в письме от 31 июля 1923 года
признавался Людмиле Николаевне: «...Воз­
вращается прежнее мое состояние «окамененного нечувствия» (об избавлении от ко­
торого есть молитва в православной церк­
ви) — состояние последних моих лет, когда
жизнь только на поверхности, на один вер­
шок глубины».21
13 февраля 1923 года в берлинской
газете «Дни» была опубликована статья
Б.И.Харитона «Как нас высылали», в кото­
рой рассказывалось о судьбах высланных
философов и литераторов и о положении
оставшихся в России: «ВЛ. Ирецкий высы­
лался вместе, но в день отъезда по распоря­
жению из Москвы оставлен в Петербурге,
но через три недели все-таки выслан. Гово­
рят, так же точно закончились передряги
Е.И. Замятина, который остался в России
вследствие вмешательства Каменева, но
теперь все же высылается, несмотря даже
на уход из петербургского ГНУ Мессин­
га».22 Факт намерения властей выслать За­
мятина за границу подтверждают письма
Б.А.Пильняка Е.Замятину от 29 января и
3 апреля 1923 г. В последнем идет речь о не­
удачных попытках друзей устроить отсроч­
ку с выездом Замятина за границу.23
26 июля 1923 года Замятин писал Люд­
миле Николаевне из Петергофа: «От Тихо­
нова24 было письмо в понедельник, где он
сообщает о разговоре Абр<ама> Эфроса с
Каменевым и Лидина с Воровским. Все это
как будто говорит (пока), что придется
ехать. Мне все равно. Здесь надоело все,
тесно, нужно что-то новое»;25 31 июля из
Петрограда: «У меня — никаких новых
огорчений. К заграничной этой истории —
я уже давно привык — как к тем своим
ботинкам желтым на пуговицах: хоть и
тесны, а могу пройти от Заячьего Ремиза до
Петергофа. Тихонов приехал ни с чем. Был
дважды у Лунач<арского>, тот дважды при
нем говорил по телефо<ону> с Ун<шлихтом> ,26 было обещано навести справки и по
сию пору ничего нет. Тихонов пишет завтра
письмо, чтобы напомнить Луначарскому.
Обещал выяснить дело и Воронский — и
написать мне. Я сейчас буду писать Воро­
вскому. Об «ангелочке» у Тих<онова> впе­
чатление — как о человеке, от которого
чего-н<и>б<удь> серьезного ждать трудно.
Если пришлось бы ехать — ей-Богу, сейчас
поехал бы охотно».27
14 августа 1923 года, собираясь в Крым,
в Коктебель к М.А.Волошину, Замятин со­
общил Людмиле Николаевне: «Только се­
годня приехал Тих<онов>; ничего по моим
делам не удалось ему узнать. Плевать, на
обр<атном> пути сам заеду в Москву.»;28
16 августа по пути в Коктебель: «В Москве
сейчас (стоим 3 часа) постараюсь увидеть
Воровского».29 Замятину это удалось и 21
августа он известил жену: «В Москве стоя­
ли 3 часа. Видел Воровского, он звонил при
мне по телеф<ону>, справлялся обо мне,
никого на месте не было. Агранов30 приехал
из отпуска, Воронский обещал узнать».31
28 сентября из Коктебеля сообщил но­
вости: «На днях от Воровского получил
письмо. Пишет, что был у прокурора ГПУ,
говорил с ним обо мне. Мне — по словам
Воровского — надо подать в Г11У заявле­
ние о пересмотре моего дела и о том, чтобы
меня оставили. Стало быть, эта канитель
все еще тянется».32


ИЗ ПЕТРОГРАОА В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
На обратном нуги в Петроград, Замятин
из Коктебеля заехал в Москву. 8 октября
1923 года он писал: «Сейчас созвонился с
Воровским и поеду к нему. От него узнаю о
своих делах — и кончу тогда письмо».33 На
следующий день Замятин дописал: «У Воро­
вского был. По его совету подал заявление
в ГПУ, чтобы выяснить дело».34
«Заграничная история» Замятина закон­
чилась в августе 1924 года. На некоторые
вопросы, возникающие в связи с ней, дает
ответ документ, полученный из Комитета
Государственной безопасности СССР в 1991
году. В нем говорится: «Уголовное дело на
Замятина Е.И. прекращено по постановле­
нию Ленинградского губернского отдела
О111У от 8 августа 1924 года на основа­
нии следующего: «Настоящее дело возни­
кло 16/УП—1922 г., закончено следствием
было 16/1—1923 г., Замятин Е.И. подлежал
высылке из пределов СССР — за границу,
но вследствие постановления Комиссии
тов. Дзержинского от 31/УШ-22 г., высылка
была отсрочена до особого распоряже­
ния».35
Спустя пять лет начнется новая «загра­
ничная история» Замятина, теперь уже по
инициативе самого писателя. В условиях
широко развернувшейся травли интелли­
генции он поставит перед правительством,
а затем перед Сталиным вопрос о выезде за
рубеж и добьется своего. Он «не бил в
казенный барабан, не «равнялся», очертя
голову, но продолжал самостоятельно мы­
слить и не считал нужным это скрывать»36
— ему не было места в Советской России:
здесь уже сбывались пророческие предска­
зания писателя, фантастика романа «Мы»
стала реальностью.

ПРИМЕЧАНИЯ
'Замятин Е. Автобиография // Цит. по: Евгений
Замятин. Сочинения. М., 1988. С.476. В этой ав­
тобиографии нет сведений еще об одном аресте.
Однако, «Гр. Замятин Евгений Иванович, 35 лет,
писатель-беллетрист, преподаватель Политехниче­
ского института был арестован 15.02.1919 г. по де­
лу 8008-19 (лев. с.р.) и 16.02.1919 г. освобожден
как непричастный». Это — выдержка из письма за­
местителя начальника Управления по Ленинград­
ской области КГБ СССР В.НБлеера директору
111b В.Н.Зайцеву от 21 марта 1991 г., письмо хра­
нится в Отделе рукописей Российской националь­
ной (Публичной) библиотеки, дело фонда № 292,
Л.Н. и Е.И. Замятиных.
2Этот факт биографии Замятина был впервые
освещен в публикации Д. Мальм стада и Л.Флейшмана «Из биографии Замятина: По новым материа­
лам» // Stanford Slavic Studies. VoLl. Stanford,
1987; он подробно и всесторонне исследован в ра­
боте А.Ю.Галушкина: Е.И.Замятин. Письмо А.К.Воронскому (К истории ареста и несостоявшейся
высылки Е.И.Замятина в 1922—23 гг.). Публика­
ция, сопроводительный текст и примечания А.Ю.Га­
лушкина И De visu. 1992. № О. С. 12—23. Автору
удалось свести воедино важнейшие документы и
свидетельства, касающиеся малоизвестной страни­
цы жизни писателя.
’Письмо В.НБлеера директору ГПБ. Такая же
формулировка (с небольшими стилистическими
изменениями) содержалась в обвинении, предъяв­
ленном тогда же П.А.Сорокину. См.: Сорокин П.А.
Документальные штрихи к судьбе и творческой де­
ятельности / Вступ. ст., публ. и прим. А.Н.Медушевского И Вопросы философии. 1991. № 10.
С. 123.
4Цит. по: Сапов В.В. Высылка, 1922 года: По­
пытка осмысления // Социологические исследова­
ния. 1990. № 3. С. 112.

*Лосский Н.О. Воспоминания. Жизнь и фило­
софский путь / Вступ. ст. В.И. Филатова // Фило­
софские науки. 1991. № 4. С. 126.
‘Там ж е. С. 127.
7Первое предупреждение // Правда. 1922. 31авг.
*Лосский Н.О. ...С. 127.
9Ягода Генрих Григорьевич (1890—1938) — в
этот период секретарь начальника Особого Отдела
ВЧК.
10Вероятно, Вера Александровна Сутугнна-Кюнер (1892-1969) — секретарь издательства «Все­
мирная литература».
"Ирецкий (наст, фамилия Гликман) Виктор
Яковлевич (1882-1936) — журналист, писатель.
^Слонимский Михаил Леонидович (1897—1972)
— писатель.
“РГАЛИ. Ф. 95, On. 1, ед. 495.
"Бердяев Н. Самопознание. Л., 1991. С. 237.
15Анненков Ю. Дневник моих встреч: Цикл тра­
гедий. Т.1. Нью-Йорк, 1966. С. 266.
“Цит. по: Письмо В.НБлеера директору ГПБ...
17Елена Борисовна — жена Юрия Анненкова.
"Щеголев Павел Елисеевич (1877—1931) —
историк, литературовед, пушкинист, редактор жур­
нала «Былое», до 1923 г. управляющий Петроград­
ским историко-революционным архивом.
“РГАЛИ. Ф. 2618, on. 1, № 30. Л. 1—2 об.
^Анненков Ю. Указ. соч. ...С. 266. О хлопотах
Замятина в связи с разрешением на выезд за гра­
ницу идет речь в письме Б.А.Пильняка к Е.За­
мятину от 20 ноября 1922 г. См.: De visu. 1992.
№ О. С. 17—18.
21Цит. по: «Милая Мила Николаевна...»: Пись­
ма Е.Замятина к жене 1918—1923 гг./ Вступ. ст.,
подг. текста и прим. М.ЮЛюбимовой // Искусство
Ленинграда. 1990. № 11. С.95. Следующие цитаты
из писем Замятина приводятся со ссылкой на
рукопись — в первой публикации были допущены
досадные опечатки, в письме от 31 июля 1923 года
удалось, как нам кажется, расшифровать ранее не
прочитанное слово: «Ун<шлихт>».
^Мессинг С.А. (1890—1946) — с 1920 года
член коллегии ВЧК. Цит. по: Социологические
исследования. 1990. 83 С. 116.
^Пильняк Б.А. Письма Е.И.Замятину. 29 янв. и
3 апр. 1923 г. И РО ИМЛИ, ф. 47, оп. 3, № 157.
"Тихонов (наст, фамилия Серебров) Александр
Николаевич (1880—1956) — писатель, издатель­
ский работник, заведующий издательством «Все­
мирная литература».
“ОР РНБ. Ф.292, № 9. Л. 25 об.
“Уншлихт Иосиф Станиславович (1879—1938)
— с апреля 1921 до осени 1923 г. — заместитель
председателя ВЧК.
“ОР РНБ. Ф. 292, ед. хр. 9, Л. 26—26 об.
“Там же. Л. 29 об.
“Там же.
^Агранов Яков Саулович — прокурор ГПУ.
31ОР РНБ. Ф. 292, ед.хр. 9. Л. 31.
32Там же. Л. 36.
33Там же. Л. 37.
мТам же.
35Письмо В.НБлеера директору ГПБ...
г6Анненков Ю. Дневник моих встреч... С. 256.

Роберт Лоуренс БОУЭН
В РОССИЙСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ
БИБЛИОТЕКЕ
Мудрость, таинственность, эфемерность,
Знанье веков предо мною — так близко,
Словно потянешься и прикоснешься,
Словно бы слышишь, как тебе шепчут:
«Вот он, ответ, отопри лишь дверь».
Но, увы, мой ключ от другого замка:
Я лишь вертел головою,
Все пытаясь поймать виденье,
То, что живет на краю поля зренья,
Всякий раз ускользая от глаз.

Перевод Александра Гуревича

Нэнси Корсон КАРТЕР
ИСЦЕЛЕНИЕ ПАМЯТИ
...может быть, все драконы в нашей жиз­
ни — на самом деле принцессы, которые
только ждут, когда же мы станем прекрас­
ными и смелыми. Может быть, все страш­
ное в глубине своей есть нечто беззазщитное, ждущее нашей помощи.
Райнер Мария Рильке. Из письма

Та, маленькая, сжавшаяся вся,
неулыбающаяся, на снимке,
сжимающая пухлыми руками
ведерко для песка...
Ее отец
совсем недавно возвратился после
трех лет войны,
незваный гость, чужак,
который по неведомому праву
украл, присвоил матери любовь.
Родится вскоре новая сестренка,
чей звонкий смех покажется насмешкой.
А, впрочем, видно, мир таков и есть:
насмешливый, недобрый и колючий.

Она боится плавать в речке, видной
на фотографии, боится темной,
холодной быстрины — и ненавидит
свой страх и нерешительность свою.
Ей хочется быть сильной, защищенной,
в стальной броне.
Она сама не знает,
как втайне жаждет вырваться, бежать,
не быть, не быть вовеки тем ребенком,
которого сама же ненавидит
ипрезирает...
Тридцать лет спустя
я возвращусь опять на то же место,
то самое, которое на снимке.
Там, средь камней, на старом бедном пляже
я показать смогу тому ребенку,
как светел мир,
как зеркало речное
влюбленно и подробно отражает
невинность, красоту ее и свежесть,
как сладко окунуться в голубую,
текущую, искрящуюся воду...
Я ей скажу: твои былые страхи —
драконы, превратившиеся ныне
в прекрасных принцев, сказочных принцесс,
а темный тот сосуд, который ты
не смела осушить, сегодня пуст,
вернее — полон радости света
Еще скажу ей: «Ты — мое дитя,
и я тебя люблю...»
Перевод Ильи Фонякова
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

_________


ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ
ВО ФЛОРИДУ,
В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ!
Представьте себе город, в котором солн­
це сияет 361 день в году, в котором сред­
негодовая температура составляет прият­
ные 73,6 градуса по Фаренгейту (22,7 граду­
са по Цельсию), в котором сверкающая го­
лубизной вода с трех сторон окружает зем­
лю с пальмовыми деревьями и белыми пес­
чаными пляжами. Этот тропический рай на
самом деле — оживленный город СанктПетербург в штате Флорида, расположен­
ный на побережье Мексиканского залива в
юго-восточной части Соединенных Штатов
Америки.
Возраст Санкт-Петербурга, как города,
составляет немногим более ста лет. Вслед
за индейцами племени Токобага первые
поселенцы прибыли по новой железной до­
роге «Апельсинового пояса» в 1888 году.
Примитивная железная дорога была меч­
той жизни двух предпринимателей, — Джо­
на Уильямса и выходца из России Петра
Деменса, которые считаются основателями
города. Санкт-Петербург был зарегистри­
рован как муниципалитет в 1892 году.
Природные красоты, способствовавшие
привлекательности Санкт-Петербурга, до­
полняет в наши дни нарядная центральная
часть города, обращенная к воде. Здесь и
удобный аэропорт, и знаменитый Пирс, где
можно приятно отдохнуть, сделать покуп­
ки и пообедать.
Растянувшись на 236 миль по побе­
режью залива Тампа, залива Бока Сьега и
внутреннего водного пути Мексиканского
залива, Санкт-Петербург представляет со­
бой исключительное место для водных ви­
дов спорта и прогулок. Город расположен в
графстве Пинеллас на самом окончании по­
луострова Пинеллас, население которого
составляет 870 тыс. 400 человек и который
является четвертым по размерам и наибо­
лее густонаселенным графством в штате
Флорида.
С момента регистрации город нашел
путь к книгам рекордов. В 1914 году не­
большой биплан, летающая лодка «Беноист», стал первым самолетом, совершив­
шим коммерческий рейс по графику из
Санкт-Петербурга в расположенный неда­
леко город Тампа. Затем Санкт-Петербург
стал местом рождения рейсовой авиации. В
том же году родилась еще одна традиция.
Санкт-Петербург стал первым городом в
штате Флорида, который принял на период

весенних тренировочных сборов бейсболь­
ную команду высшей лиги.
Двигаясь к 21-му столетию, Санкт-Пе­
тербург по-прежнему не боится нововве­
дений. Хотя город больше славится идеаль­
ным климатом для отдыха и развлечений,
чем активным деловым климатом, по вели­
чине он на четвертом месте во Флориде, а
население его — более четверти миллиона.
Наряду с другими быстрорастущими горо­
дами региона залива Тампа, метрополис
Санкт-Петербург Тампа относится к самым
крупным во Флориде, имеющим население
более двух миллионов. Регион залива Тампа
может похвалиться развитым судоходст­
вом, туризмом, здравоохранением и разви­
тием высокотехнологичных отраслей — а
также и богатыми культурными возмож­
ностями.
Чудо строительного инженерного дела,
солнечный Небесный Мост длиной в 4,1 ми­
лю, простирающийся над заливом Тампа от
Санкт-Петербурга до его южного соседа,
графства Манати, является одним из самых
длинных мостов на канатах в западном по­
лушарии. Муниципалия Санкт-Петербурга
создала самую крупную в Соединенных
Штатах систему рециркуляции воды, пре­
вращающую ежедневно 20 миллионов гал­
лонов сточных вод в безопасную и эконо­
мичную воду для орошения.
В отличие от других городов Соединен­
ных Штатов в Санкт-Петербурге круглый
год можно проводить время под открытым
небом, а это предоставляет обширные воз­
можности для отдыха и культуры.
Санкт-Петербург — город пышных зе­
леных парков (их здесь более 100). Обшир­
ный участок сохраненного в самом центре
города природного ландшафта длиной в
семь миль тянется вдоль изумительного по­
бережья залива Тампа. Здесь расположена
и архитектурная достопримечательность го­
рода — Пирс, который на полмили вдает­
ся в залив Тампа. На Пирсе, который часто
называют «перевернутой пирамидой», рас­
положено множество ресторанов, магази­
нов и уникальный морской аквариум.
На набережной в центре города есть
четыре музея мирового класса, в том числе
музей Сальвадора Дали, предметом гордо­
сти которого является самая полная в мире
коллекция работ художника-сюрреалиста.
Десятки картинных галерей, магазинов, ре­
сторанов и первоклассных отелей допол­
няют природную красоту набережной, соз­
давая в центре Санкт-Петербурга кипящую
жизнью атмосферу как для посетителей,
так и для бизнесменов.

Гай ХОГЛЭНД
НЕЗРИМОЕ
Незримое древо поэзии
в Санкт-Петербурге, над морем,
растет, и корни его питающие,
обняв половину земного круга,
достигают центра Земли,
Незримые корни незримого древа
здесь, в Санкт-Петербурге, над морем.

Они под Неву глубоко зарылись,
под благодатную землю Флориды,
под Финским заливом и под Мексиканским
проити, протянулись — на север,
к Архангельску,
к Москве от Бруклина, от Камчатки
до Крыма,
от Огайо к Нью-Хэмпширу.

Стихи опадают, как листья,
с незримого древа,
их уносят незримые токи поэзии,
которая и ныне обволакивает наш мир,
объединяя и души, и разноязычных муз,
и лучшие в людях инстинкты,
упрятанные глубоко-глубоко,
даже, может быть, глубже,
чем чувство Бога.

Фредерик Ла МОР

СТИХИ ДЛЯ ПЕТРОГРАДА
Посвящается Федору Достоевскому

Монументы царей в черном свете
Солнца, вставшего над ледяными болотами.
Град, воздвигнутый из миллионов камней,
Принесенных когда-то сюда,
На топкий простор невской дельты.
Этот город
Вы мне в книгах своих подарили,
Этот град.
Для меня он всю жизнь — Петро-град.
Только Слово и камень способны
Сохранить на века непреложную правду.
А чеканка на белом металле
Стирается быстро.
Мы сегодня отправимся вместе
На экскурсию в прошлое:
На Большом повстречавшись проспекте,
Через мост над Малой Невой
Перейдем.

Вы покажете место,
Где покончил с собой Свидригайлов.
А позднее в Юсуповом старом саду
Мы беседовать будем за стаканом
горячего чая
С черным хлебом — то будет наш час.
И, быть может, подарите мне вы
Искру, малую искру того
ослепительно яркого света,
Что виделся вам перед каждым
припадком болезни,
Той вспышки, в сиянье которой
Так явственно вам представали:
Камень,
Болото,
Слово.
Переводы Ильи Фонякова
всемирное!

слово

74


ИЗ ПЕТРОГРАДА в САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

ПУТЕШЕСТВИЕ
ИЗ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА
В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

?

V^I()MKIЮФ \/1ПГС 'МИНЖОКАХ

В первом номере нового журнала «Опы­
ты» я нашел любопытное эссе известного
представителя русской литературной диас­
поры Бориса Парамонова. Отталкиваясь от
судьбы советской литературы, он выходил к
обобщениям куда более широким, чем сфе­
ры современной словесности. Ход мыслей
автора был примерно таков: с крахом ком­
мунистической системы кончилась не толь­
ко советская, но и русская литература, даже
более того — литература вообще как фор­
ма сознания. Ибо только при коммунизме, в
обществе с мифологизированным сознани­
ем, являющем собою по существу случай па­
тологически затянувшегося детства, могла в
наше время придаваться повышенная, чуть
ли не магическая значимость таким заняти­
ям, как писание и чтение книг. В свободном
же и просвещенном обществе (цитирую
далее буквально} «нс может быть большого,
«серьезного» искусства, возможно только
искусство несерьезное, игровое, сознавшее
свои механизмы, разоблачившее само себя.
Серьезная литература нынче — охота на
ведьм». («Опыты», 1994, № 1).
Не стану утверждать, что в этом рассуж­
дении нет логики. Конечно же, есть. И очень
многие явления литературы и искусства
могли бы быть к нему прекрасными иллю­
страциями. В особенности «нового» искус­
ства (кавычки здесь — отнюдь не знак иро­
нии, а лишь констатация условности и не­
точности термина), в значительной мере об­
ращенного к себе, действительно все более
уходящего в игру, в эксперимент.
И очень интересной, поучительной в
этом плане оказалась встреча группы пи­
сателей и поэтов Санкт-Петербурга с поэ­
тами американского города
Санкт-Петербурга (Сент-Пи­
терсберга, что в штате Флори­
да). Американцы не боятся
быть серьезными, всерьез го­
ворить о простых и вечных че­
ловеческих чувствах. Не боят­
ся порой показаться даже сен­
тиментальными. Не стесняют­
ся зачастую даже рифмовать
(и весьма умело) свои стихи,
что может показаться вовсе
уж старомодным и провинци­
альным на фоне почти безраз­
дельного господства верлиб­
ра на современном Западе. В
чем-то они оказались, как это
ни удивительно, близки «пе­
тербургской» школе поэзии в
России. Об этом немало гово­
рилось, когда четыре поэта из
американского Санкт-Петер­
бурга в октябре 1994 года при­
ехали в гости к коллегам в
город на Неве.
Поэты двух городов «на­
шли» друг друга отнюдь не
случайно. Как не случайно и
само совпадение названий
двух Петербургов. Американ­
ский Санкт-Петербург был ос­
нован, как это официально
признано и засвидетельство­
вано, выходцем из «невской
столицы», россиянином Пет­
ром Дементьевым — офице­
ром, предпринимателем, ли­
тератором, который и дал но­
вому городу имя столицы сво­

ей родины. В американском Санкт-Петер­
бурге издавна существует значительная рус­
ская община, и вообще велик интерес к
Санкт-Петербургу российскому.
При посредстве Евгения Евтушенко, вы­
ступавшего в американском Санкт-Петер­
бурге, был установлен контакт между поэ­
тами двух городов. Началась переписка,
взаимные переводы, публикации. И, нако­
нец, четверка поэтов из-за океана (Гай Хоглэнд — председатель общества Открытой
поэзии, Кэти Джексон, Джон Брэдли Морвуд и Роберт Лоуренс Боуэн) прилетели в
Россию. Встречи их с коллегами и читате­
лями в Национальной библиотеке, в уни­
верситете, в школах, в рабочем пригороде
Санкт-Петербурга — Колпино — были со­
держательными и плодотворными. В путе­
вых блокнотах рождались новые стихи. Се­
годня мы предлагаем вниманию читате­
лей стихотворения американских санктпетербуржцев (как участников поездки, так
и тех, кто побывал в России ранее, а также
и тех, кому это, может быть, еще предсто­
ит) в переводах их собратьев с берегов
Невы.

Илья ФОНЯКОВ

** *
Как известно, едва ли не самые веселые герои американской литературы — Том Сойер
и Гекльберри Финн жили в городе СанктПетербурге. Только в Санкт-Петербурге шт&
та Иллинойс. Встречи на Неве показали, что
жители американского Санкт-Петербурга —
штат Флорида, поэты Гай Хогленд, Роберт
Боуэн, Кэти Джексон и Бредли Морвуд (снизу
вверх на этом мгновенном шарже Эллы Фоняковой) тоже в полной мере обладают чув­
ством юмора — этим замечательным каче­
ством, сближающим страны и народы...

Питер МАЙНКЕ
ПОРТРЕТ: БЕЛОЕ НА БЕЛОМ
Друг, дозволь мне исчислить прекрасный
Ряд прекрасных вещей
распрекрасного белого цвета:
Материнское млеко бело,
колоннады и мыло,
И халаты сиделок, и то,
что под ними (обычно),
И вот эта страница, которую
сплошь я исчиркал
Этим черным стихом, и тугие покровы
Непорочных невест белоснежны,
мой друг, да и снег
бел как снег, и прибой наших пляжей,
и свет наших дней.
Только ночь и грязна, и черна,
Как вода, что тебя чернотою своею
Все влечет и влечет, хоть и бел ты,
ей-Богу, а Бог
Со младенцем Христом
и самой приснодевой Марией
Безупречно белы, друг ты мой. Но прости:
Кое-кто ведь рождается черным, как ночь
Или черным, как грех,
как та черная бездна, куда
Засосало порядочных белых людей
белоснежного мира..
Перевод Нонны Слепаковой

Кэти ДЖЕКСОН
ВЗДОХ БЕЗДЕТНОЙ МАТЕРИ
Тише, сонный мой, мой родной,
Мы будем всегда вдвоем.
С тобой над сказочною страной
В лунном свете мы поплывем.
Если ж это только мираж,
Бездетной матери стон —
Ты прости мне этот мой плач,
Мой одинокий сон.
Не знала я, что настигнешь ты
Меня и мои мечты,
Не знала твоя слишком юная мать,
Что значит — тебя потерять.
Материнского счастья не знала я,
От него забросила ключ.
Как могла я знать, о крошка моя,
Что гашу я волшебный луч?

Ш-ш, сынок, нам не страшен мрак,
Положи головку вот так.
Высоко взлетим мы с тобой вдвоем,
В лунном свете мы поплывем.
Но лишь в мечтах одиноких моих
Смогу я тебя укачать.
Унять твой плач, чтобы ты утих
Или стал расспрашивать мать.
Не знала я, что ты придешь,
Следить за мной станешь ты!
И все оправданья мои — под нож.
Вся ложь моей правоты.
Твою бесценную жизнь, тебя
Как я могла предать ?
О, все потому, потому, что я
Боялась матерью стать!
Так хоть в мечтах приходи, сынок,
Приходи и за мной следи,
Призрачных воспоминаний поток
Разбудишь в моей груди.
Ключ от счастья не сохранила я,
Его унесла беда.
Всей мольбой моей, всею силой
Не верну тебя никогда!

Перевод Аллы Михалевич
гХЛ ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


«Lettre Internationale» переживает трудный
период. Может быть, в свое время мы вам
расскажем, как и почему так вышло (-~)
Надеемся и впредь на ваше доверие и вашу
верность, они нужны нам как никогда.

ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД

Антонин Лим,
«Lettre Internationale» N? 36. Париж

Это более чем символично: то, что жур­
нал во Франции оказался брошен на про­
извол судьбы, жестоко удручает всех, кто
верит в европейское просвещение, в его
идеалы, в его борьбу с обскурантизмом и с
передержками национализма.

Весной 1993 вновь уменьшился формат
и объем «Lettre Internationale». Мрачное
предчувствие подсказывало, что за этим по­
степенным упадком вскоре последует при­
остановка французского издания журнала.

Нам немного стыдно за эту слабость,
причина которой кроется, несомненно, в
невежестве и алчности. Мы хотели бы за­
быть об этом, не думать о том, что не

Приостановка во Франции «Lettre In­
ternationale», продолжающего выходить в
одиннадцати других европейских странах,
может быть только временной. Это труд­
ности в пути, которые должны помочь ему
в обретении второго дыхания. Бюллетень,
нулевой номер которого мы вам предлага­
ем, должен заполнить пустоту переходно­
го периода.
Молчание, воцарившееся после осени
1993 года вокруг нас, кажется нам невыно-

СПОБО К ЧИТАТЕЛЯМ
ОБРАЩЕНИЕ АССОЦИАЦИИ ДРУЗЕЙ «LETTRE INTERNATIONALE»
И дурная примета не обманула: осенью того
же года «Lettre internationale» во Франции
не вышел в свет.

нашлось никого, кто поддержал бы «Lettre»
и не дал ему умереть.

Вы были подписчиком, читателем или
сотрудником журнала. Вы тоже хотите,
чтобы «Lettre Internationale» по-прежнему
жил во Франции. Вам недостает этого жур­
нала, вы считаете, что в интеллектуальном и
культурном пейзаже Европы он занимал
существенное место.
В таком случае, подпишитесь и примите
участие в Бюллетене «Lettre Internation­
ale». Он преследует двойную цель:

БЕССЛАВНАЯ СМЕРТЬ

Способствовать возобновлению фран­
цузского издания «Lettre Internationale».

Служить местом встреч и общения чи­
тателей и авторов «Lettre Internationale».

Кроме того, Бюллетень «LI» намерен
поддерживать обмен между разными евро­
пейскими изданиями журнала и служить
опорой для Ассоциации друзей «Lettre».

10 ЛЕТ СУЩЕСТВОВАНИЯ
Появившись на свет в 1984 году в Па­
риже и одновременно в Риме, «Lettre Inter­
nationale» с годами проник во многие стра­
ны Европы. Постепенно в содружество всту­
пали все новые европейские столицы, в ко­
торых создавались собственные националь­
ные редакции: Мадрид (1985), Берлин (1988),
Белград (1989), Прага (1990), Будапешт,
Загреб и Санкт-Петербург (1991), Бухарест
и София (1992). В 1993 году новое издание
возникло в Варшаве.
Мы уже мечтали об изданиях «Ы» в
Стамбуле, Алжире, в Лондоне или Сток­
гольме. Налаживались связи и обмен меж­
ду интеллектуалами всего континента и
всего мира. Немалая часть Европы начина­
ла вглядываться в себя и лучше себя по­
нимать. Мы были привилегированными и
восторженными наблюдателями этого про­
цесса.

И в тот самый миг, когда на сердце нам
тяжким грузом легли балканские руины,
усиление фашизма и волна антиинтеллек­
туализма, нас настиг еще удар: журнал
«Lettre Internationale» угас в том самом
уголке Европы, где когда-то появился на
свет.
ВСЕМИРНОЕ I

слово

76

О его кончине едва упомянули во фран­
цузской прессе (всего две-три заметки в
«Le Monde Diplomatique», «Le Monde» и
«La Main de Singe», зато’в других европей­
ских странах (в Германии, в Нидерландах)
появились горячие отклики. А дома — ни
венков, ни панихиды.

А позже вы, вероятно, испытали то же
ощущение, что и мы: ощущение жизни в
другом мире, где уже никогда не будет
«Lettre», где уже никогда никто не будет
пытаться учредить сборный пункт, в кото­
ром могли бы, вооружась терпимостью и
смирением, постоянно встречаться интел­
лектуалы со всего света. И разве эта пусто­
та не свидетельствует самым беспощадным
образом о глубоком презрении со стороны
средств массовой информации, да и просто
о прискорбном равнодушии?

Мы не мозсем смириться с таким поло­
жением и принять его как должное. Благо­
даря обилию материала и космополитизму,
наш журнал около десяти лет удовлетворял
потребность общества в знании и в пости­
жении мира. Он давал нам материал для
серьезнейшего чтения, укреплял в толе­
рантности и в умении понять других.
Поэтому мы не хотим и не можем сми­
риться с исчезновением нашего журнала.
Он необходим в нашей культурной жизни,
он нужен всем, кто страдает в нашей Ев­
ропе, нужен ее народам, когда навязанная
им чудовищная ненависть толкает их на
вражду и кровопролитие.

Наш журнал — прекрасное орудие для
достижения мира. Это средство выявить в
беседе наше многообразие, дать выход на­
шим страстям. Способ высказать наши суж­
дения и убеждения, а может быть, в ходе
полемики и борьбы идей также и разобла­
чить политических безумцев, тех,— кто
тратит жизнь на утоление своих безгранич­
ных и бесчестных амбиций.
Наш журнал был словно порыв надежды,
интеллекта и мудрости, устремленный к
прекраснейшей цели, — обсуждать и ува­
жать ценности каждого, добиваясь свободы
и мира для всех.

симым. Наш проект должен поддержать
контакт между прежними читателями и ав­
торами журнала до тех пор, пока француз­
ское издание не возобновится.

Кроме того, в ближайшем выпуске это­
го Бюллетеня (январь 1995) мы собираем­
ся предложить вам беседу с Антонином
Лимом, который очертит перед вами ис­
торию журнала и подробнее расскажет о
трудностях, с которыми столкнулся в по­
следние годы.
Эта беседа будет дополнена подборкой
документов, которые проиллюстрируют сло­
ва руководителя журнала.

Далее, во втором номере, мы опублику­
ем досье, воспроизводящее реакцию друзей
и сотрудников «Lettre».
Мы также будем постоянно вас инфор­
мировать обо всех шагах, предпринимае­
мых нами, чтобы возобновить французское
издание. Мы намерены завязать контакты с
региональной прессой, с издателями франкофонных стран (Бельгией и Швейцарией),
с директорами по связям с общественностью
крупных французских предприятий, а так­
же с некоторыми университетскими изда­
тельствами. Сообщайте нам без колебаний
ваши идеи и предложения.
Во вторую очередь Бюллетень будет
публиковать сравнительный анализ евро­
пейских изданий «Lettre», а также указа­
тель первых тридцати семи номеров наше­
го журнала по разным критериям (неболь­
шое количество экземпляров еще можно
приобрести в нашем парижском бюро)...

Кроме того, нам хотелось бы получить
ваши суждения о журнале, ваше мнение о
его закрытии, и знать, какие надежды возла­
гаете вы на него в будущем.

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ

«LETTRE»
С помощью нашей Ассоциации и этого
Бюллетеня, а главное, при поддержке на­
ших читателей, сотрудников и друзей жур­
нала мы хотели бы снискать нашему журна­
лу поддержку у издателей, у финансовых
партнеров или у европейских обществен­
ных организаций (тех самых, которые в
1992 г. наградили «Lettre» премией Стенда-


корркгкмшеншт п комментарии
дя, составлявшей, правда, не материальную,
а чисто моральную поддержку, по разделу
- Реальность европейского общества»), "убе­
лив их нашей настойчивой и упорной дея­
тельностью в необходимости такой иници­
ативы.

В ответ на выражение нашего беспокой­
ства Антонин Лим в февральском письме
выразился достаточно ясно: «Все мои по­
пытки найти для журнала опору в виде со­
лидного издателя или крупной газеты по­
терпели крах, и всюду мне отвечали: "Внут­
ри нашей структуры этот журнал, возмож­
но, не потребует больших расходов, но и
прибыли никогда не принесет, а работы с
ним много. Так стоит ли связываться?"»

ПРОДОЛЖЕНИЕ
СЛЕДУЕТ...
Наш Бюллетень намерен продолжить
свой путь и после возрождения «Lettre In­
ternationale»; он будет способствовать об­
мену мнениями, информировать всех фран­
цузских читателей, а также'и читателей
других европейских изданий.

Мы надеемся, что вы заинтересуетесь
нашим проектом и захотите принять в нем
участие: подпишетесь на Бюллетень, буде­
те писать нам, помогать в поисках прак­
тических решений и материальных воз­
можностей для выпуска журнала.
Благодарим вас от имени «Lettre Inter­
nationale» и от имени всех тех, кто верит
в его будущее.

До скорого свидания.
Жанина Фуиге
Брюно Гриппе
Бернар Хепфнер
Филипп Виоелье

ПОДПИСКА
ДЛЯ ЖЕЛАЮЩИХ ПОДДЕРЖАТЬ ПЕРВЫЕ НОМЕРА

БЮЛЛЕТЕНЯ «LETTRE INTERNATIONALE»

Франция
Страны ЕЭС:
Другие страны:

во фр. франков
100 фр. франков
ISO фр. франков

Расчеты по уставу Ассоциации Друзей «lettre Internationale»
(Ассоциация действует согласно закону от 1 января 1901)
Счет выписывается по требованию.

Жан-Мэоп СЮМЕНАШ

Поскольку данный Бюллетень не преследует коммерческих целей, его
стоимость будет непосредственно зависеть от числа подписчиков.

Первый номер выйдет в январе 1995 г.

Я.
ЭжгжрМОРЕК

Щжйтший111
*
нм
тибо Д||

цветам тоаоров |||

Издание предполагается как ежеквартальное, но его периодичность мо­
жет измениться в зависимости от результатов наших усилий по возобновлению
журнала.

АССОЦИАЦИЯ ДРУЗЕЙ
«LETTRE INTERNATIONALE»
41 rua Boblllot
75013 PARIS Fax: 45 65 90 01

контакты:
Bruno Grippay
5 Villa du Cadran Solaire
92120 Montrouge
Tel: 47 46 86 48

нпкояь ЗАна
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


БЕРЛИН. На каком-то чердаке на од­
ной из окраинных улочек Восточного Берлина
суетятся серьезные молодые люди, составляя,
оформляя и рассылая по почте литературный
журнал. Сцена с незначительными вариациями
повторяется ежедневно по всему свету.
Но язык остается неприступной границей,
и не только между странами и народами, но и
между интеллектуалами и художниками, кото­
рые должны были бы особенно страстно стре­
миться к преодолению границ. Вот почему мно­
гоголовый, многоязычный журнал «Lettre Inter­
nationale» (или его варианты на десяти евро­
пейских языках помимо немецкого) получился
таким интересным.
Внешний облик этого журнала, не слишком
известного в англоговорящем мире, незначи­
тельно меняется от страны к стране. Пре­
красно изданный (формат, как правило, от
11 до 15 дюймов, а оформление нередко принад­
лежит известным художникам, которых при­
влекли для работы над определенным номером),
журнал предлагает короткие и длинные эссе,
рассказы, очерки, хлесткую рекламу, поэзию и
библиографическую инфомаиию, вынесенную
на широкие поля. Он привлекает наиболее зна­
чительных современных писателей и мыслите­
лей по всему миру; многие из имен хорошо зна­
комы читателям «New York Review of Books»,
некоторые другие оказывают менее прямое воз­
действие на умы, особенно за пределами их
собственных стран.
Немецкое издание сегодня — самое боль­
шое и богатое, что говорит о благосостоянии
и уважении к книге в этой стране, которая
смотрит на себя как на мост между европей­
ским Западом и Востоком. У немецкого изда­
ния уже 16 000 читателей, и появление каждо­
го ежеквартального выпуска (а есть надежда,
что вскоре журнал станет выходить чаще)
пользуется у интеллектуалов популярностью
«мыльной оперы».
«Выпустив очередной номер, мы не знаем,
будут ли у нас деньги на следующий», — го­
ворит сорокапятилетний Франк Берберих,
заявленный на титульном листе как соредак­
тор издания. У его должности — а он и в самом
деле является главным редактором немецкого
издания — есть своя предыстория. Основание
«Lettre» было настолько же колоритно и слож­
но, насколько отчаянно его финансовое поло­
жение. А «соредактором» г-н Берберих являет­
ся потому, что во всех изданиях «Lettre»
числится соредактором Антонин Й. Лим.
В 60-е годы г-н Лим, которому теперь 70
лет, был главным редактором «Литератур­
ных новостей», еженедельного чехословацкого
дискуссионного издания, проникнутого интер­
национальными идеями, — это издание во
многом способствовало наступлению Праж­
ской весны, что закончилось для него последую­
щими репрессиями. Когда появились русские
танки, г-н Лим покинул Прагу, на год уехал в
Париж, потом шесть месяцев проработал в
Университете города Нью-Йорка и шесть
лет — в Пенсильванском университете в Фи­
ладельфии.
В1982 году он вернулся в Парижский универ­
ситет, а затем перешел в Высшую Школу со­
циальных наук, где преподавал до 1989 года, до
выхода в отставку. Во всех этих четырех
учебных заведениях он читал курсы, представ­
лявшие собой комбинацию из истории, лите­
ратуры, киноведения и политологии. Кроме
того, он успевал писать и издавать книги.
Г-н Лим давно хотел издавать всеевро­
пейский журнал, но это требовало времени.
Литературная газета в Праге была весьма
уважаемым дискуссионным органом, пропа­
гандировавшим интернациональные идеалы,
однако ее резонанс был ограничен языковыми
барьерами. «Каждый любил и ценил ее, но ни­
кто ее не читал», — говорил г-н Лим.
Когда он оказался на Западе, выяснилось,
что добрых слов на его долю приходится куда
больше, чем денег. «Я понял, что, пока вы за
ВСЕМИРНОЕ I

пгпип

78

границей, вас все любят, — говорит он,— но
если вы приезжаете работать, то оказыва­
етесь помехой».
В середине 70-х он думал, что нашел то,
что ему нужно, в немецкоязычном журнале,
основанном совместно с писателями Гюнте­
ром Грассом и Генрихом Бёллем. Но затем
г-н Грасс сосредоточился не столько на Евро­
пе, сколько на Германии, и г-н Лим с негодова­
нием покинул этот журнал.
Наконец, уже после возвращения во Фран­
цию в 1982 году, он решил делать журнал сво­
ими силами, и в июне 1984 появился первый
выпуск «Lettre Internationale».
У него быстро появилась кампания. Три ме­
сяца спустя журнал стал выходить на италь­
янском, затем на испанском, а в 1988 — на не­
мецком. После 1989, с крушением коммунизма,

Джон РОКУЭЛЛ
лись попытки издавать англоязычный «Lettre»,
но они остались безуспешными. Одна из труд­
ностей — огромная конкуренция. Г-н Лим при­
водит и вторую причину — глубокие различия
во вкусах и даже в самом языке. Европейские
языки с большим трудом переводятся на ан­
глийский, — утверждает он. — Вы можете
спокойно переводить с французского на не­
мецкий, на русский, но только не на англий­
ский. Каждую статью надо редактировать и
переписывать».
Как у любого небольшого, но влиятельного
журнала, у «Lettre» имеются свои ударные ма­

ЧЕРЕЗ ГРАНИЦЫ
ДЕСЯТИ ЯЗЫКОВ
открылся Восток, — теперь стала возмож­
ной мечта г-на Лима о всеевропейском журна­
ле. Ныне сущетвуют издания «Lettre Interna­
tionale» в Чешской республике, России, Венг­
рии, Польше, Болгарии, Румынии, Хорватии и
Сербии (белградское издание «Lettre» было
первым в Восточной Европе).
Г-н Берберих объяснил нам, что каждое из­
дание выпускается и распространяется совер­
шенно независимо. Но главные редакторы ре­
гулярно собираются вместе, и всеобщее взаи­
мопонимание, подкрепленное присутствием
г-на Лима в качестве главного соредакто­
ра, обеспечивает выработку общего курса. Не­
которые национальные издания, например, не­
мецкое, финансируются целиком из частных
средств. Другие получают субсидии от обще­
ственных организаций и фондов. Ни одно не
придерживается строго определенной поли­
тической линии — все журналы всегда от­
крыты для дискуссии.
Примерно три четверти каждого издания в
каждой стране составляют переводы статей
иностранных авторов. Больше половины мате­
риалов публикуются впервые (остальные —
перевод из других журналов и газет), и появ­
ляются во всех выпусках «Lettre», хотя не всег­
да одновременно. Несколько мень­
шее место отводится для авто­
ров из той страны, где выходит
журнал, и их работы также могут
появиться во всех или некоторых
«Lettre», хотя и необязательно.
Г-н Лим называет этот эффек­
тивный обмен идеями поверх гра­
ниц «игрой зеркал».
Словно для того, чтобы под­
черкнуть хрупкость этого риско­
ванного предприятия, французскоязычное издание — первенец г-на
Лима — в прошлом году прио­
становилось: теперь этот самый
интернациональный из журналов
не выходит ни на одном из двух
самых интернациональных языков
в мире,— ни на английском, ни на
французском. Г-н Лим тщетно
пытался привлечь крупных издате­
лей к финансированию журнала и
устал от постоянной борьбы.
«Я решил, что не буду больше
гоняться за людьми, — передал он
нам из парижского офиса «Lettre»,
который сохраняется за ним, —
если я им понадоблюсь, они знают,
где меня найти.» В поддержку из­
дания создана Ассоциация друзей
«Lettre», но у г-на Лима успеш­
ность этих усилий вызывает со­
мнения. «Франция интересуется
только собой», — сетует он.
В Великобритании и в Соеди­
ненных Штатах предпринима-

териалы, обеспечивающие его распростране­
ние. В настоящий момент г-н Берберих назвал
нам статью Сьюзен Зонтаг, рассказывающую
о развитии сценария событий в Сараево: эта
статья существенно переменила господству­
ющее в Европе мнение.
Однако без английского рынка круг чита­
телей и влияние журнала неизбежно остают­
ся ограниченными. Журнал «New York Review
of Books», с которым г-н Лим и г-н Берберих,
по их сосбтвенным словам, поддерживают тес­
ные и дружеские отношения, выходит тира­
жом 76 000 экземпляров и выживает во мно­
гом благодаря подписке и рекламе. Общий ти­
раж всех изданий «Lettre» — около 80000 эк­
земпляров. Американская газета «Salmagun­
di» называет все предприятие «Lettre» в це­
лом «терпеливой утопией, почти неизбежно
обреченной на крушение».
Но за пределами Франции «Lettre» про­
должает существовать. «Люди выражают не­
довольство нашим чрезмерным идеализмом, —
говорит г-н Берберих. — Многие издатели
выражают готовность включить нас в свои
структуры. Но мы постоянно говорим нет».
NEW YORK TIMES, 1994


КОРРКПОШЕНШт И КОММЕНТАРИИ

месте со своим старшим со­
отечественником из Праги
Антонином Лимом, дирек­
тором и главным редакто­
ром Lettre internationale, чеш­
ский художник Ян Секал яв­
ляется, несомненно, одним
особого художественного облика этого
журнала, занявшего в течение десяти лет, с
1984 по 1993 год, роль духовного лидера не
только французской, но и европейской де­
мократической журналистики. И это при
том, что парижский «Леттр» никогда не
был массовым популярным журналом, рас­
считанным на всеядные вкусы широкой

В

нальные устремления и вкусы послевоенно­
го молодого поколения европейских ху­
дожников, вступивших в активную твор­
ческую жизнь со второй половины 70-х го­
дов и занимающих в настоящее время про­
чное положение в разных сферах искусст­
ва. Нелишне в этой связи сообщить основ­
ные моменты творческой биографии худо­
редактора и конструктора
из жественного
создателей
Lettre internationale, успешно работавшего
также и для многих других изданий.
Ян Секал родился 11 февраля 1948 года
в Праге; к моменту августовского вторже­
ния 1968 года советских войск в Чехосло­
вакию ему уже исполнилось двадцать лет.
Его профессиональное и творческое ста­
новление совершалось в трудных условиях

кии; его работы систематически печата­
лись в «Ателье», «Респекте», «Револьверревю» (Прага), он участник изданий «Ром­
боид», «Фрагмент» (Братислава). Автор­
скую подпись Яна Секала можно встретить
в журналах Будапешта, Бухареста, Варша­
вы, Загреба и других европейских стран.
Вместе со своими коллегами и друзьями
Ян Секал участвовал в групповых выстав­
ках, которые демонстрировались во Фран­
ции, Германии, Венгрии, Польше, Испании,
Швеции и Японии. Его последние персо­
нальные выставки открылись уже после па­
дения Берлинской стены и возобновления
свободных контактов между Западом и

ХУДОЖНИК ЯН СЕКАЛ

ХУДОЖНИК ПАРИЖСКОГО «ЛЕТТРА»
публики. Напротив, этот интернациональ­
ный журнал всегда последовательно обра­
щался к интеллигентной элите Франции и
других европейских стран, он был своего
рода мостом между Западом и Востоком
Европы, разделенными до конца восьмиде­
сятых годов стеной холодной войны и плот­
ным занавесом информационной блокады.
Постоянными авторами парижского
«Леттра», давшего главный импульс для
создания международного журнального объ­
единения, были лучшие эссеисты, знатоки
политики, философии, культуры и искусст­
ва из многих стран, писатели-диссиденты и
политические эмигранты из Восточной Ев­
ропы, России, Ближнего Востока, Централь­
ной и Южной Америки. Все, что они писа­
ли, было обращено к не столь уж многочис­
ленному слою просвещенной европейской
публики, к университетским кругам, к ду­
мающей молодежи, жадно стремившейся
лучше узнать и попытаться изменить к луч­
шему этот неустойчивый, сложный, траги­
чески расколотый мир.
По той же причине парижский «Леттр»
никогда не был коммерческим журналом
для очень богатых людей, блистающим до­
рогими сортами бумаги, красками, роско­
шью оформления и рекламы. Финансовые
резервы, на которые мог опираться серьез­
ный интеллектуальный журнал, заведомо
исключали какую-либо роскошь полигра­
фического дизайна. И это обстоятельство с
самого начала было принято во внимание
художниками, разработавшими общий ма­
кет «Леттра», в их числе Яном Секалом, ко­
торый в течение последних шести лет су­
ществования журнала, с 1988 по 1993 годы
включительно, являлся его постоянным ху­
дожественным редактором (библиография,
иконография, макет).
Основные принципы графической кон­
цепции «Леттра»: изобретательная свобо­
да конструкции, сочетание изысканной по
тону цветной обложки с простой черно­
белой графикой основного текста, искус­
ное использование пространства каждой
полосы журнала для органического соеди­
нения шрифтовых и изобразительных эле­
ментов, подчинение журнального макета
смысловым, содержательным целям, кото­
рые несет в себе то или иное художествен­
ное, публицистическое, информационное
сообщение. Отсюда чрезвычайно разнооб­
разная импровизационная неожиданность
подачи материалов каждого номера при
строгой выдержанности общего стиля, чи­
стоте канона, повторяемости и узнаваемо­
сти избранных приемов и средств.
В художественное оформление «Лет­
тра» Ян Секал привнес новые интернацио-

Ян Секал. Рисунок М. Сореску.

гнетущего политического режима, возобла­
давшего в Чехословакии после подавления
«пражской весны».
В 1975 году Ян Секал окончил Профес­
сиональную школу пластических искусств
в Праге по мастерской профессора Р.Климовича. Пять лет с 1977 по 1982 год тру­
дился рабочим в мастерской гравюры праж­
ской Академии искусств, освоил сложное
ремесло литографии и других искусств. В
1980 году состоялась первая персональная
выставка Яна Секала в Театре по улице
Нерудовка (Прага), затем, в 1981 и 1982 го­
дах прошли «Выставки во дворе» (совме­
стно с Й.Герингом). Этот ранний период
творческой работы закончился исполнени­
ем витражей для чехословацкой гуситской
церкви в Праге (1982—1985, совместно с
М.Блажеком и Й. Жачеком).
В 1983 году Ян Секал эмигрировал вме­
сте с семьей во Францию, стал француз­
ским гражданином и многогранным, интер­
национальным по духу художником. С это­
го времени его рисунки, карикатуры, ком­
пьютерная графика регулярно появляются
на страницах европейских изданий, преж­
де всего во французских журналах и газе­
тах — «Арш», «Нувель альтернатив», «Панорамик», «Политик д'ожурдюи», «Синемасьон» (графическое оформление).
Ян Секал продолжил сотрудничество и
с отечественной прессой Чехии и Слова-

Востоком Европы. Картины, рисунки, жур­
нальная графика Яна Секала были показа­
ны в парижском Центре по приему студен­
тов с Ближнего Востока (1989), в Молодеж­
ной галерее Праги вместе со скульпторами
М.Блажеком и П.Микой (1990), в клубе
«Ночное убежище» (Вена, 1992) и в Брати­
славской галерее «Палисады» (1995).
Уверенно действующий едва ли не во
всех видах изобразительного искусства, Ян
Секал освоил также искусство художника и
монтажера в кино. При его участии произ­
водились съемки серии видеофильмов (Па­
риж — Прага — Париж, 1986 и Париж —
Москва — Париж, 1990). В 1993 году он
участвовал как режиссер в создании доку­
ментального фильма «Теплице в Богемии»
(текст Жана Франсуа Вилара, оператор
М.Вранек), показанного затем по второй
программе Общественного телевидения
Чешской Республики. В 1995 году он под­
готовил очерково-поэтическую программу
для французского радио «Поездка в Слова­
кию».
Однако основным и главным делом Яна
Секала на протяжении многих лет остава­
лось художественное оформление журнала
Lettre internationale. Десятки журнальных
книжек прошли через его руки, и ни разу он
не повторился в выборе стильной цветовой
гаммы обложки, в подборе и расположе­
нии рисунков и фотографий, помогающих
лучше и живее воспринимать текст, в ис­
пользовании всего арсенала шрифтов, ли­
ний, виньеток, заставок, неожиданных или
забавных штриховых фигур, создающих ус­
тойчивый общий стиль и оригинальный об­
лик каждой отдельной книжки журнала.
В настоящем номере «Всемирного сло­
ва» мы печатаем парижскую фотографию
Яна Секала (фото Мартина Маренчина),
его портрет (рисунок М.Сореску) и демон­
стрируем на разных страницах журнала
лишь одну выразительную грань творчества
художника — образцы геометрических ком­
позиций, возникших на основе компьютер­
ной графики — предмета его особого увле­
чения в последние годы.
Александр НИНОВ

ЦШ ВСЕМИРНОЕ

слово


временники), все же она, поэ­
зия, живет в определенных ис­
пяти статьях рус­
торических обстоятельствах и
ских ученых, со­
может быть также проанали­
ставляющих дан­
зирована диахронически. Су­
ный сборник, рас­
ществуют обширные культур­
смотрены различ­
ные «пространства», в которых
ные аспекты взаи­
средство общения, то есть язык,
моотношений итальянской
и одним и тем же, —
остается
русской литератур: некоторые
вспомним древнегреческий, ла­
из них рассказывают об осмыс­
тынь, французский язык: ведь
лении итальянской «реально­
известно, что более столетия
французский был языком евро­
сти», как исторической, так и
фантастической, русскими ав­
пейской культуры. Но если взять
такое понятие, как «литератур­
торами (Гоголем, Булгаковым,
Пушкиным, Мандельштамом),
ное сравнение», можно сказать,
другие посвящены судьбам ита­
что оно имеет в своем колчане
льянских писателей (Пиран­
делло, прозаики последних де­
сятилетий) в России. История
уже внесла огромный вклад в
культурные, и в частности, ли­
тературные связи между Ита­
лией и Россией. Я полагаю, что
самое существенное в этой об­
ласти (не считая, конечно, тво­
рений итальянских архитекто­
ров в России, и в частности, в
Петербурге) — это перевод «Бо­
жественной комедии», гранди­
озный, бессмертный труд Ми­
хаила Лозинского. Однако я не
стану и пытаться объяснить, что
же такое итальянская «судьба»
(итальянские поэты и прозаики
в России): так называемое «срав­
нительное литературоведение»
— предмет достаточно слож­
ный и не ограничивается про­
стым перечнем переводов и их
анализом, в него входит также
изучение реминисценций, куль­
турного влияния, и многое, мно­
гое другое. В действительности,
какова бы ни была история ли­
тературы, она не может быть
ничем иным, как сравнительной
историей литературы, и, коль
скоро, любое произведение не­
повторимо и, следовательно, не­
сравнимо с другими, значит, от
каждого из них тянутся и расхо­
дятся множество нитей, они пе­
реплетаются между собой и со­
ставляют основу, на которой и
произрастает вся человеческая
культура. Пускай препятствия
любого рода (к ним относится
прежде всего язык, затем так
называемые условия рынка, а
также непонимание и неприя­
множество стрел: могут суще­
тие религиозных, идеологиче­
ствовать непосредственные кон­
ских, национальных и бытовых
такты, как внутренние, так и
особенностей) могут в значи­
внешние, различные виды при­
тельной степени затруднить об­
ема информации, бывают сход­
щение и взаимопонимание, —
ства и подобия нелингвистиче­
но верно и то, что истинная
ского характера (а, к примеру,
поэзия универсальна, и литера­
чисто идеологического: так ка­
турная выразительность также
толический роман существует
универсальна, как универсаль­
на различных языках, но со сход­
ны человеческие чувства: лю­
ными характерными чертами, то
бовь и печаль, сострадание и
же самое с романом эпохи ро­
ностальгия — все это и состав­
мантизма и т.д.); бывают также
ляет единый, общечеловеческий
чисто типологические связи и
язык. История литературы (ес­
многое другое. Как бы то ни
ли допустить, что таковая су­
было, основным несущим эле­
ществует) — это попытка оты­
ментом в литературной комму­
скать связи, мосты, близость
никации и, следовательно, ос­
между различными литература­
новным элементом сравнения
ми, услышать их перекличку.
остается перевод.
Внутри этой «истории» суще­
В этих статьях рассмотрены
ствует «поэзия», и хотя поэти­
различные аспекты данной про­
ческая реальность отличается
блемы: сравнение двух культур,
от исторической (ведь и Гомер,
двух литератур. Единого реше­
Данте и Шекспир — наши со­
ния, единого ответа здесь быть

В

не может: сама эта проблема —
сравнение — необычайно мно­
гогранна. Не было «единого
пространства» между Италией
и Россией. Русская литература
в современном понимании это­
го слова начала развиваться с
ХШ века. Русская литература
средних веков имела скорее
греческие, чем латинские кор­
ни. Русская литература не зна­
ла культурных процессов, свой­
ственных итальянской культу­
ре; там не было «любовной по­
эзии», «нового сладостного сти­
ля», там не было ни Данте, ни
Петрарки, ни Боккаччо. Не бы­

Эридано
БА ЦЦА РЕЛЛИ

итальянскую литературу и куль­
туру, в частности, творчество
Данте, Петрарки, Боккаччо, но
также барокко, новеллы Бази­
ле, Гольдони, кроме того, он
изучает и переводит современ­
ных писателей, таких как Мо­
равиа и Пратолини. Помимо
этого он прекрасно знает рус­

Ки881СА И 1ТАЫСА

ВСЕМИРНОЕ

слово

80

ло даже таких
крупнейших яв­
лений, как Гума­
низм и Возрожде­
ние. Из-за стро­
гой изоляции (ко­
торой русская
культура обяза­
на прежде всего
православной
церкви) все, что
шло с Запада, счи­
талось нечистым
и дьявольским.
Впрочем, какието элементы за­
падной культуры
все же просачи­
вались: в X, XI,
XII веках Киев
был подлинно ев­
ропейским горо­
дом, открытым
любым культур­
ным влияниям.
Но затем процесс
коммуникации
прервался, и Рос­
сии, начиная с
XУШ века, приш­
лось «нагонять»
потерянные сто­
летия. Но зато
этот подъем был
поистине бли­
стательным, потому что русская
литература освоила европей­
скую культуру, ассимилирова­
ла, если можно так выразиться,
ее сущность, и переработала та­
лантливо и своеобразно.
В данный сборник включе­
ны статьи, которые самобытно
и глубоко рассматривают раз­
личные аспекты такого явле­
ния, как сравнение двух лите­
ратур, все они имеют отноше­
ние к одной проблеме: понятие
«Италии» в русской культуре. В
первой части помещено эссе
Руфа Хлодовского «Рим в твор­
честве Гоголя», в нем внима­
тельно анализируется отрывок
под названием «Рим». Но этот
анализ не более чем повод для
более серьезного изучения Го­
голя и влияния, которое оказала
Италия на крупнейшего русско­
го писателя. Хлодовский — из­
вестный ученый, изучающий

скую литературу и русскую по­
эзию. В его методе своеобраз­
но сочетаются историческая до­
стоверность, несомненное лите­
ратурное дарование и тонкая
интуиция. Доказательством всех
этих достоинств и служит эта
глубокая статья, в которой рас­
сматривается (причем строго
исторически и в том же поэти­
ческом ключе) тема Рима и Ита­
лии в творчестве Гоголя, начи­
ная со стихов, написанных ита­
льянскими октавами, под назва­
нием «Италия», вышедших в
1829 году (это первое опубли­
кованное произведение Гоголя),
произведения, по правде гово­
ря, лишенного самобытности и
довольно банального, но свиде­
тельствующего о его давнем ин­
тересе к Италии. Затем, как ут­
верждает автор, интерес Гоголя
к Италии возрос, и «итальян­
ская» тема тесно переплелась с
другими темами его жизни и
творчества. Впоследствии Го­
голь совершил путешествие в
Италию, ему довелось жить в
Риме, городе, который он счи­
тал очень близким и родным по
духу. Путешествие Гоголя в Рим
представляется критикам не ме­
нее знаменательным, чем путе­
шествие в Италию Вольфганга
Гете. Впечатления Гоголя бы­
ли довольно необычны (так, на­
пример, собор Святого Петра
он назвал «перевернутым»), но
само посещение этого города
казалось ему возвращением в
его украинское детство. Хло­
довский, разумеется, изучает пе­
реписку Гоголя, воспоминания
друзей писателя, сами его про­
изведения и пытается поведать
нам историю этой любви Гоголя
к Риму. При известных обстоя­
тельствах сам Гоголь отождест­
вляется с главным героем от­
рывка «Рим»: молодым италь­
янским князем, наделенным «жи­
вой душой». «Когда в отрывке
«Рим» Гоголь описывает искус­
ство барокко и эпохи Возрож­
дения, остается лишь догады­
ваться, о ком идет речь, о мо­
лодом итальянском князе или о
нем самом, русском писателе,
который завершил «Мертвые


КОРРЕСПОНДЕНЦИИ И КОММЕНТАРИИ
души», создал новый вариант
«Портрета» и придал гармони­
ческую и драматическую цело­
стность «Ревизору». Читатель
может судить сам о значении
работы Хлодовского, мы же ос­
тановились лишь на некоторых
аспектах данной статьи. И все
же необходимо подчеркнуть —
ведь у автора это оговорено
особо — таинственную и глу­
бокую связь между Римом и
Россией, которую интуитивно
уловил Гоголь. «Явление Бого­
родицы напророчило не только
открытие вечно живого Рима,
но и открытие России».
Михаил Булгаков, создатель
«Мастера и Маргариты», в Риме
никогда не был, и, разумеется,
отношение его к этому городу
совсем иное. Тем не менее чув­
ствуется, какое огромное зна­
чение имеют для его творчества
Италия, Рим, Данте. Таково мне­
ние Мариэтты Чудаковой, ко­
торая уже многие десятилетия
изучает документы о жизни и
творчестве Булгакова, в том
числе и те из них, которые до­
лгие годы оставались недоступ­
ны. Анализу этих отношений
посвящена ее статья, озаглав­
ленная «Мессир, Рим мне нра­
вится больше». Мессир — это
одно из множества имен, под
которыми предстает Воланд,
главный герой романа, Сатана
или Мефистофель. В статье го­
ворится о том влиянии, которое
оказывали на Булгакова Данте,
Гете, Пушкин и Флоренский;
читатель сделает для себя много
важных открытий, ведь Булга­
ков прекрасно знал «Божест­
венную Комедию» и был знаком
со многими трудами Флорен­
ского. В самом центре исследо­
вания — «положение, которое
Россия и Запад занимают в твор­
ческом сознании автора «Ма­
стера и Маргариты». На память
приходит и сон Татьяны (из «Ев­
гения Онегина»), в котором ге­
роиню окружают чудовища, и
явь Маргариты, которая заклю­
чает сделку с дьяволом в надеж­
де вновь увидеть, а может быть,
и спасти своего возлюбленного.
Маргарита оказывается в демо­
ническом пространстве, оказы­
вается по своей воле (по прось­
бе Азазелло). Но помимо тон­
чайших связей с Пушкиным, по­
мимо политической ситуации
того времени (например, отно­
шения Булгаков — Сталин), ин­
тересно отметить, как автор ре­
шает тему влияний Данте на
Булгакова: «Чтобы определить
судьбу Мастера, чтобы разру­
бить узел интриги, Булгаков об­
ращается к Данте: видимо, оте­
чественная литература не могла
предложить ему каких-либо убе­
дительных решений». Так, об­
раз Беатриче, несомненно, ви­
тает над «ролью проводника,
которую Маргарита берет на
себя в последних главах рома­
на». Таково «прощание Масте­
ра и Маргариты с Москвой, ко­
торая вызывает ассоциации с
Римом, этим Вечным Городом».
Таков символ, знак ухода геро-

самих переводов, но мне кажет­
ной критики творчество Луид­
ев из земного существования «в
ся, что подобные наблюдения
жи Пиранделло — это нечто
Город, в Мир, в Вечность».
вроде славного деревенского до­
все же должны стать предметом
Евгений Солонович — из­
машнего вина, которое все мы
для размышлений. Интерес пред­
вестный переводчик (ему при­
ставляет и сам перечень италь­
вспоминаем», но не больше. Это
надлежат переводы из Петрар­
непонимание (Пиранделло, ра­
янских текстов, опубликован­
ки и Монтале), кроме того, он
ных в издательствах «Иностран­
зумеется, понять было довольно
знаток поэзии Ариосто, и статья
непросто) длилось довольно до­
ная литература», «Прогресс» и
его посвящена влиянию Арио­
лго, хотя впервые этого писате­
«Радуга». Здесь можно встре­
сто на творчество двух русских
ля в России перевели уже давно,
тить и имена довольно извест­
поэтов — Пушкина и Мандель­
ных итальянских писателей,
в 1905 году. Затем с большими
штама. В статье подчеркивают­
или, во всяком случае, извест­
перерывами стали появляться и
ся «реминисценции» из Арио­
другие переводы, а время от
ных в определенный, послево­
сто в пушкинской поэме «Рус­
времени — и критические ста­
енный, период, и другие, гораз­
лан и Людмила»: они многочи­
до менее известные, что показы­
тьи. Пиранделло стал «самым
сленны и убедительны. Между
популярным иностранным пи­
вает, как странен порой отбор,
прочим, Пушкин был вынуж­
сделанный русскими. Кто та­
сателем в России 30-х годов». И
ден оглядываться на цензуру, и
кой, например, Чирчолини?
это несмотря на то, что, как
поэтому ему пришлось «смяг­
Или Скален? Или Брунамонтиутверждает Советская Энцик­
чить» вольнолюбивого Арио­
ни? Зато в том же списке мы
лопедия, Пиранделло «в послед­
сто: здесь мы можем сослаться
видим имена лучших итальян­
ние годы жизни примкнул к фа­
на эпизод из XIII песни «Неи­
ских писателей: от Карло Леви
шизму». Как бы то ни было,
стового Роланда», в которой
до Джузеппе Берто, от Васко
известность Пиранделло в Рос­
Анжелика, одурманенная при­
Пратолини до Карло Кассола,
сии росла, особенно после при­
воротным зельем, захвачена по­
от Альберто Моравиа до Эдуар­
суждения ему Нобелевской пре­
хотливым Отшельником, кото­
до Де Филиппо, от Коррадо
мии. И сейчас его произведения
рый, впрочем, несмотря на
публикуются в России, хотя и
Альваро до Доменико Реа, от
страстное желание и рьяные
нерегулярно.
Гоффредо Паризе до Дачиа Мапотуги, не смог утолить своего
Автор последней статьи —
райни, от Монтале до Камона и
вожделения из-за охватившей
Павезе. Разумеется, можно бы­
итальянистка Ирина Заславская;
его внезапно физической сла­
тема ее многолетних исследова­
ло бы поинтересоваться, поче­
бости. Подобный эпизод встре­
му отсутствуют многие извест­
ний — современная итальян­
чается в «Руслане и Людми­
ская литература. В качестве ре­
ле», где героиня похищена кол­
ные имена. Почему нет, к при­
меру, ла Моранте? Однако в
дуном Черномором, но резуль­
дактора издательств («Радуга»
и другие) она занимается публи­
тат оказывается тот же. На­
целом можно сказать, что не­
блюдения Солоновича весьма
кацией в России итальянских
смотря на явные идеологиче­
ские границы, которые, конеч­
любопытны, он особо подчер­
авторов нашего времени. В сво­
кивает «свободу, с которой Пуш­
ей статье автор прежде всего
но же, препятствуют понима­
кин обогатил свою поэму ариоизлагает несколько идей о про­
нию итальянской литературы,
стовскими точными деталями».
блемах чтения и приводит во­
она все же представлена в до­
«Ариостизм» Пушкина подме­
просы, которые русский чита­
статочной полноте и практиче­
чен Солоновичем вопреки мне­
тель ставит перед итальянским
ски во всех своих проявлениях.
нию многих русских (совет­
писателем. Можно соглашаться
ских) исследователей поэта, ко­
или не соглашаться с наблюде­
торое связано с «давлением» в
ниями автора о языке, перево­
области политики и культуры
дах, отборе текстов, редакции
(кампания против космополи­
тизма и т.д.). В центре разгово­
ра о Мандельштаме — анализ
двух вариантов его стихотворе­
ния «Ариосто». Мандельштам
знал итальянский язык, любил
итальянскую культуру и пре­
красно понимал ее (доказатель­
Очерки о культурных связях
ством этому, помимо прочего,
■
.
под
редакаией
Придано Баниарелпп.
служит его «Разговор о Данте»).
Сборник института языков и литератур
Глубокий сравнительный ана­
лиз двух вариантов позволяет
стран Востока под руководством
Солоновичу коснуться более
Придано
Баеиарелли, Фаусто Малковати
масштабных проблем: поэтики,
if
ЯЬтювайныШём^^
поэзии, культуры (и положения
культуры и поэзии во времена
Сталина).
■ ■ Издательство aTlrrenia Stamaatorl». Пюлн.
Маргарита Сосницкая, поэ­
тесса, писатель, преподаватель
русского языка в Италии, посвя­
|g ggg|ggggg||g^
. $ $ ft
тила свою работу (как следует
из ее названия) «судьбе» Пиран­
делло (Пиранделло не как дра­
матурга, а как прозаика) в Рос­
СОДЕРЖАНИЕ:
сии. В своей статье она делает
много выводов, позволяющих
Эридано Баццарелли. Русистика и итдльянистика.
W
увидеть сицилийского писателя
РуфХоЛОдоеский.
Рим
в
мире
'Гоголя.
еще с одной точки зрения, от­
личной от традиционной. Поль­
Мариэтта Чудакова, «Мне, мессир, больше нравится Рим...».
за «сравнения» как раз в этом и
• Пунжнн и Данте.
состоит: сопоставление позво­
Евгений
Солонович. От Ариосто Пушкина к Ариосто
ляет увидеть автора или сравни­
Мандельштама.
ваемых авторов в контексте, от­
личающемся от обычного. Так
Маргарита Сосницкая. Пиранделло в России.
Пиранделло в русском контек­
Ирина Заслав окая. Современная итальянская литература
сте — тема, вне всякого сомне­
||
вчера и сегодня. |’'Ийййй?!
ния, захватывающая. Тем не
менее, как утверждает автор
статьи, «для русской литератур­

RUSSIKA »ГГАЦСА. IIIJill

illM

-1Ж
1

gl

gJ ■ ВСЕ МИРНОЕ_______________

слово


КРУГ ВТОРОЛ
Любопытно, как всего-навсего за два
года, что минули со времени учреждения
Букеровской премии для русского романа,
почти всеобщий восторг от самого этого
факта (или хотя бы сдержанное любопыт­
ство) сменились нередким по этому поводу
недовольством. И открытий-то новых не ви­
дать, и присуждают-то премию то чересчур
известному, то, напротив, чересчур неиз­
вестному, и вообще непонятно, какие те­
чения в современной российской сло­
весности предпочитает жюри, которое
возглавляют теперь, кстати сказать, рус­
ские критики. Толи классический пост­
модернизм, к которому был причислен
роман М.Харитонова «Линии судьбы,
или сундучок Милашевича», получив­
ший в 1992 г. первого Букера, то ли аб­
сурдизм кафкианского плана, отличаю­
щий последнюю повесть В. Маканина,
то ли добротный российский реализм, ха­
рактерный для большинства финалистов
как первого, так и второго круга состяза­
ния. Об откровенных брюзжаниях вроде то­
го, что великой русской литературе не при­
стало получать подарки от заморского дяди,
я не говорю. Сии стенания искушают души
людей, унаследовавших далеко не самые
достохвальные качества русского, как нын­
че говорят, менталитета.
Конечно, сам факт, что премию-93 по­
лучил талантливейший Владимир Мака­
нин, но за повесть («Стол, покрытый сук­
ном и счграфином посередине»), не всем
пришедшуюся по душе, может и не удовле­
творить тех, кто уверен был в победе либо
□.Ермакова (наиболее частый случай), либо
С.Линкина (реже), либо В.Астафьева ( что
было бы, пожалуй, наиболее обтекаемым
вариантом, долженствующим удовлетво­
рить всех и придраться к которому было бы
трудно). А то и Л.Улицкой — с ее грустно­
спокойной «Сонечкой». Но все это, разуме­
ется, дело вкуса, который ни регламентаци­
ям, ни каким-либо закономерностям не
подчиняется, так что претензиям тут конца
не предвидится. При любом раскладе най­
дутся веские аргументы в пользу как того
или иного претендента, так и литературно­
го течения, им представленного. Но «Бу­
кер-93», жюри которого возглавляла уже
Алла Латынина, казалось бы, недвусмыс­
ленно подтвердил свою преемственность с
«Букером-92» — в отношении явного пред­
почтения модернистских течений совре­
менной прозы. Читающая публика, едва оп­
равившаяся от шока, вызванного присуж­
дением премии малоизвестному Марку Ха­
ритонову, читать которого очень непро­
сто, была, скажем так, удивлена, а то и шо­
кирована, вторично. Владимир Маканин,
один из кумиров вольнолюбивой части чи­
тателей 70—80-х годов, написал повесть,
казалось бы, разительно не похожую на все
им прежде написанное. Он словно провел
под своим творчеством какую-то итоговую
черту. Что, конечно, разом заставило всех
заинтересованных предположить: награж­
дено имя, а не конкретная повесть. Награж­
ден писатель-полудиссидент 70-х, а еще
точнее — наши тогдашние читательские
симпатии.
Впрочем, кто-то из участников очеред­
ного тура сказал, что в Англии как читате­
ли, так и издатели больше внимания уделя­
ют составу шестерки финалистов, нежели
самому награжденному. А в составе «Бу­
кера-93» произведений модернистского ха­
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

Её

рактера было как раз не особенно густо.
Разве что «Знак зверя» О.Ермакова в своей
символической, гротесковой сгущенности
может быть причислен к модернизму, и то
с очень большой натяжкой. Для модер­
низма слишком уж много там трагических
«афганских» реалий, слишком болезненны
нервные нити, связывающие нас с совсем
недавним позорным афганским прошлым.
Правда, многочисленные независимые эк­
сперты, опрошенные перед самым конкур­
сом, уверенно прочили победу Ермакову,
но...
Победные регалии принимал Владимир
Маканин. И очень любопытно наблюдать,
насколько же «Линии судьбы...», внешне,
казалось бы, абсолютно с маканинской по­

Евгения ЩЕГЛОВА
чудится — а не разные ли это ипостаси
«подсудимого», его экзистенциального «я»?
Ведь воистину — человек не знает
себя
сам, и ничего нет страшнее
необходимости держать ответ перед собой.
Его ли с пристрастием допрашивают судьимарионетки, сам ли он мучительно корчит­
ся под грузом нескончаемой и изматываю­
щей рефлексии, — сказать нельзя. Причем
характерно, что Маканин резко персони­
фицирует своих «судей», несмотря на об­

НОМИНАТОРЫ И ПОБЕДИТЕЛИ
ПРЕМИИ БУКЕРА ПО РУССКОЙ ПРОЗЕ В 1993—1994 гг.
вестью несхожие, все же в чем-то глубин­
ном с ней сопоставимы. В чем же конкрет­
но? Попробуем уяснить.
Итак, «Стол, накрытый сукном и с гра­
фином посредине». Финалист «Букера-93».
Повесть абсурдистская, разумеется, почти
бессюжетная, которую населяют лица-ма­
ски с функциями статичными и ролями
вневременными, единожды и навсегда данними. «СОЦИАЛЬНО-ЯРОСТНЫЙ», «КРА­
СИВАЯ ЖЕНЩИНА», «ПАРТИЕЦ» (притом безразлично, какой партии принадле­
жавший»), «ТОТ, КТО С ВОПРОСАМИ»,
«СЕДАЯ В ОЧКАХ» и другие герои, схо­
жие, судя по их обозначению (все — про­
писными буквами) и функциям, со средне­
вековыми марионетками. Есть, разумеется,
и «подсудимый», представший пред их не­
мигающие очи. Накрытый сукном традици­
онный стол, за которым и восседают озна­
ченные персонажи, лишь очень отдаленно
связан с каким-то конкретным судом, —
допустим, недавним партийным, товарище­
ским или профсоюзным. То есть он, безу­
словно, ими порожден (ведь едва ли в стра­
нах демократических возможно существо­
вание судов, подобных нашим «товарище­
ским» или «партийным»), но как бы от них
уже оторвался. И вознесен он на ту высоту,
где из суда превращается в судилище
— чуть ли не библейски неотвратимое.
Судилище, между прочим, мучительное.
Подчеркну — безысходно, изматывающе
мучительное, и нет ни конца ему, ни краю.
Подсудимый, будь он хоть агнцем, все рав­
но хоть в чем-то допустил промашку. Вот
он не знает, чем болеет его родной брат
(значит, не интересуетесь его судьбой? Любопьгтненько!). Вот путается в возрасте
родной матери (стало быть, она вам без­
различна? Оч-чень странно!). Главное же —
то, что у него, этого суда, нет цели — ес­
ли не считать целью воистину дьявольское,
бесконечное, садистское отыскивание то
какой-то «запятой» в биографии, то оп­
лошности, самим подсудимым и не замечен­
ной. Человек перед неумолимыми, застыв­
шими ликами этих фигур-монстров слаб и
до крайности уязвим. И глубоко символич­
но, что в конце концов на этом-то самом
столе, от которого ему никуда не деться, он,
беспомощно распятый, одинокий и боль­
ной, умирает.
Оттого, кстати, в повести так четко
ощущается взаимозависимость подсудимо­
го и «судей». Они связаны тонкими, однако
же нерушимыми нитями, притом настолько
прочными, что в какой-то момент даже

щность приданной им роли. Да, все они
жаждут унижения «подсудимого», всем им
сладостно чувствовать его робость и безза­
щитность (а старик — так тот мечтает,
чтобы подсудимого засекли, унизили, — а
потом бы он его пожалел, «как старая
нянька»...) — но в отдельности каждый из
них есть как бы символический знак некой
человеческой особи.
Вообще идея всеобщей слиянности, свя­
занности, идея для Маканина всегда остро и
болезненно мучительная, отчетливо прохо­
дит сквозь все его произведения. Она про­
слеживается и в «Лазе», и в «Отставшем», и
в «Ключареве и Алимушкине», и в повести
«Один и одна». В «Столе...» она получи­
ла более символическое, абстрагирован­
ное, «кафкианское» выражение. Маканинский мир, с одной стороны, даже став гро­
тескно-символическим, остается типично
его, маканинским, и система нитей-связок
между его обитателями, всегда мучитель­
ная, по-прежнему отчетлива и ощутима. Но
с другой стороны он уже распался. Ведь
прежде связки прорезывали плотную, гу­
стую бытийную ткань. Теперь ее почти не
осталось, и нити предельно обнажились,
фигуры, превратившись в значки-символы,
в двуплановых марионеток, утратили свою
телесность. Все это, разумеется, символи­
зирует распад многомерного и многоцвет­
ного восприятия жизни, мучительное нащу­
пывание новых форм. Ведь повесть словно
выворачивает наизнанку прежнее прочное
убеждение: определенные общественные
формы порождают определенные человече­
ские типы. Нынешний Маканин убежден,
что, напротив, типы, вечные, застывшие,
как улыбка на лице марионетки, порожда­
ют политические и социальные формы.
Но ведь и в «Линиях судьбы» М.Ха­
ритонова идея незримых токов, проходя­
щих сквозь десятилетия и соединяющих
людей совершенно разных и даже ушедших,
несмотря на всю свою привлекательность,
все же была мыслью явно умозрительной,
идущей, как сказал бы Д.Мережковский,
«сквозь человека». Тот «стол с графином
посередине», перед которым может ока­
заться каждый, есть, по Маканину, и проек­
ция знаменитых «подвалов» .— судилищ
37-го года, со всем их «инструментарием».
Всегда, во все времена, убежден писатель,
существовала система, изыскивающая в че­
ловеке его слабость, радующаяся ей — и
строящая на ней все: от карьеры и благо­
получия до элементарного удовлетворения
амбиций.


КОРРЕСПОШЕНиПП И КОММЕНТАРИИ
Недаром автор избирает суд посред­
ством анализа жизни; напомню, что погречески «суд» звучит как «кризис», и
кризисное сознание это соответственно
и отобразило.
И если что и просветляет повесть — так
только сама боль, несомненно испытывае­
мая автором от этого жуткого ощущения.
Но, повторю, небольшая повесть В.Ма­
канина в шестерке (вернее, пятерке, по­
скольку В.Нарбикова в 1993 году выбыла
из соревнования) стоит особняком. Гос­
подствовал в финале добротный реализм,
разительно многообразный, как то и поло­
жено реализму, но вместе с тем и отмечен­
ный печатью общности. Вот на эту-то пе­
чать мне и хотелось бы обратить внима­
ние читателя. Все букеровские финали­
сты, как несложно увидеть, пишут о про­
шлом. Не то что их повести и романы
сплошь ностальгические. Нет. Скорее, факт
обращения к тому временному пласту, в
котором что-то уже твердо устоялось, а гра­
ницы добра и зла очерчены весьма четко,
красноречиво говорит: трудно нам, нынеш­
ним, ох трудно! «Слишком свободен стал
человек, — писал Н.Бердяев в 1917 году, —
слишком опустошен своей пустой свобо­
дой, слишком обессилен длительной кри­
тической эпохой...»
Проще всех тут было, пожалуй, О.Ер­
макову. Хотя — не кощунственно ли так
говорить о глубоко трагической вещи, по­
священной недавнему нашему позору —
Афганистану? Здесь ведь что ни тронь —
все больно. Угнанные на жестокую бойню
мальчишки-юнцы, жуткая дедовщина, не­
скончаемые и неведомые нам, северянам,
болезни, грязь, обилие ядовитых змей, за­
брошенность, всеобщее озверение, кровь,
убитые... И весь этот предельный нату­
рализм Ермаков увидел словно с какойто вселенской высоты, с какого-то высше­
го уровня. Недаром вся эта земная жесто­
кость неумолимо крепко сцеплена с плане­
тарной равнодушной высотой.
Но, с другой стороны, именно то, что
границы добра и зла поставлены здесь со­
вершенно отчетливо (а иначе и быть не
может), в какой-то степени облегчает ав­
торскую задачу. Нет-нет, я вовсе не хочу
сказать, что даровитый автор пошел по
накатанной дорожке. Он действительно
очень талантливо вскрыл тот пласт, о кото­
ром мы по сей день знаем мало и в котором
с предельной четкостью обнажаются внут­
ренние наши болезни — и духа, и тела.
«Знак зверя» обнаруживает, вместе с
тем, обширные, разветвленные мифологи­
ческие и библейские животворящие нити, и
это придает кровоточащему роману и объ­
емность, и глубину, уводя его от однолиней­
ности. Об Афганистане мы все, в конце
концов, читали, и некоторые произведения
(я не имею в виду, конечно, сочинения
А.Проханова, стоящие по ту сторону
литературы) поражали силой и правди­
востью. Но О.Ермаков написал именно ро­
ман. Первый, подчеркну, роман об
Афганистане. При всем том, что трагиче­
ская судьба Глеба — «Черепахи», ненаро­
ком убившего друга, несет на себе крест
невольного братоубийства (что, по-моему,
подчеркнуто в парных именах героев —
Борис и Глеб), при всей этой бесспорно
вневременной идее роман предельно при­
вязан к конкретной ситуации. И политиче­
ской, и временной, и психологической.
А несложно увидеть, что симпатии
членов двух первых букеровских жюри ле­
жали в сфере как бы вневременной, точнее,
над временной.
Со «Знаком зверя» несомненно пере­
кликается и последний роман Астафьева,
так сказать, и тематически, и идейно, хотя

романы рассказывают о войнах разных.
Разных-то разных, но не слишком. «Про­
кляты и убиты» убеждают в этом достаточ­
но четко, пусть даже незаконченный ас­
тафьевский роман повествует не о военных
действиях, а о подготовке к ним. Но она-то
как раз и обнажила — возможно, с невидан­
ной прежде в военной прозе резкостью —
всю страшную двойственность той
войны. Да, по самой своей народной су­
ти она была — в отличие от афганской — не
захватнической, не империалистической.
Но таковой она стала. Как писал А Аки­
мович, «победа героев-освободителей дала
возможности правящей олигархии завин­
чивать гайки, подавлять несогласие и унич­
тожать несогласных от Гданьска до Колы­
мы, от Новочеркасска до Будапешта». По­
бедители ее принесли самые чудовищные
жертвы, освободив Европу от духовного
одичания, исходившего от фашизма, они
невольно принесли туда новое иго. Страш­
но обвинять в этом несчастных мальчишек,
желторотыми юнцами брошенных в самое
пекло — да и уцелело-то их, по статисти­
ке, не более двух-трех процентов, но в том
и заключена трагедия той войны, что разме­
жевание проходило буквально сквозь душу
каждого. Именно этот процесс, по-моему, и
отобразил В.Астафьев в последнем рома­
не, показав, как правящая олигархия того
времени калечила вчерашних мальчишек,
вырванных из естественного хода жизни.
В романе очень резко ощущается, как
В.Астафьев, плоть от плоти того поколе­
ния, часть того л е с а, от которого, по
словам Давида Самойлова, остались одни
деревья, постоянно идет наперекор
традициям военной прозы, — конечно, не
лучшей. Наперекор, например, комплексу
«институтки» в изображении военного бы­
та, каковым, по его словам, страдают чуть
ли не все военные книги. Наперекор при­
глаженности, трафаретности, обкатанности, эвфемизмам и экивокам — там, где, он
убежден, говорить надо прямо, откровен­
но и грубо. Ах, в беллетристике не реко­
мендуется обнажать свои симпатии и анти­
патии? Так вот вам их предельное, обнаженнейшее обнаружение, приправленное
для крепости и исконно народными словеч­
ками. В этой астафьевской «шерстисто­
сти» есть что-то, первобытное, первоздан­
ное, «медвежье».
Да, идеи добра и зла выражены здесь,
конечно, чересчур по-астафьевски — без
полутонов и оттенков, почти без психоло­
гической углубленности, кое-где мы вооб­
ще должны верить автору на слово, что, ко­
нечно, изрядно снижает его убедительность
и силу. В нем вообще немало противоре­
чий, идущих еще с давних пор, — хотя бы
со времен «Печального детектива». В.Ас­
тафьеву вообще свойственно больше дове­
рять собственным стихийным эмоциям,
которые он распаляет до жаркого полыха­
ния, нежели спокойному, даже отстранен­
ному анализу.
И — подумалось мне — не объясняется
ли яростность и бескомпромиссность Ас­
тафьева, обратившегося к своему изначаль­
ному времени, времени становления сво­
его поколения, тем, что нынешнее-то, до
которого «проклятые и убитые» не дожили,
еще страшней? Или воистину библейская
вина «проклятых и убитых» легла и на нас
с вами?
Только некому об этом сказать. Не с кем
поделиться. Кстати, такое яростное кипе­
ние, даже порой не до конца осмысленное,
— оно обычно четко сигнализирует, что за­
путался человек, тяжело ему, вырваться хо­
чется, — да некуда.
Если этих трех букеровских финали­
стов — Маканина, Ермакова и Астафьева

— в какой-то степени роднили апокалипси­
ческие настроения, то поневоле представ­
ляется, что С Линкин и Л. Улицкая — авто­
ры соответственно «Записок жильца» и
«Сонечки» — были включены в финаль­
ную пятерку не столько даже по литератур­
ным достоинствам — явно бесспорным,
сколько в силу своего спокойного мирово­
сприятия — так сказать, для гармоничного
представительства. Впрочем, их мирово­
сприятие скорее можно обозначить как
спокойно-взрывчатое. Только взрывчатость
эта глубоко запрятана: у Л.Улицкой — в
спокойствие извечного женского сущест­
вования, вызванное необходимостью — при
любых катаклизмах, раздирающих мир, —
хранить дом, семью, очаг; у СЛипкина —
в саму незыблемость земного миропоряд­
ка, тоже утверждающего самоценность жи­
тейских основ. Повести утверждают в общем-то элементарную, но сильно подзабы­
тую мысль: земной быт, полнота земной
жизни, лишенной суетности, тщеты, пого­
ни за ложными идеалами, есть б ы т и е . И
оно — в силу своей незыблемости и всемирности — поднимает человека, не давая
ему пасть.
В милой книгочейке Сонечке из пове­
сти Улицкой, старой деве, неожиданно об­
ретшей семейное счастье, безусловно жи­
вет что-то от Софии (вновь, как и у Ерма­
кова, не случайно имя героини). От мудрой
и гармоничной «вечной женственности»,
которую почитал высшей мерой жизни
Вл.Соловьев. Пусть Сонечка некрасива, и
любовь к ней ее мужа чем-то сродни теп­
лой жалости, которую человеку испытывать
всегда приятно. Она — как спокойный и
надежный берег (единый к тому же с мате­
риком великой русской словесности: неда­
ром же она прежде всего книгочейка), и
потому с такой доверчивостью обращается
к ней несчастный ссыльный художник Ро­
берт Викторович. Ну что ж, что художни­
ческая его натура на старости возжаждала
другой — телесной — женской красоты:
Сонечка — мудрая его София — простила
ему извечную эту слабость. Должен же ктото быть сильнее слабостей.
Да, мы все жильцы. Жильцы этого
грешного, слабого мира, то есть те, кто на­
селяет его. С Линкин вовсе не случайно
называет свою повесть «Записки жильца».
Миша Лоренц, «малохольный Миша», как
называет его любимая женщина, «не от
мира сего», проживший и нелегкое детство,
и тяжкую юность, и зрелость, пришедшую­
ся на войну, интеллигент Лоренц, знаю­
щий пять языков, тоже утверждается в спо­
койной мудрости вековечного земного
счастья. Убеждается в том, что и творче­
ство, и нравственность, и любовь, и искус­
ство, словом, все-все — это суть земные
лики вечного, и находятся они внутри жиз­
ни.
Все это подтверждается проникновен­
ным, точным изображением жизни южного
города, с его извечным портовым смеше­
нием языков и наречий. В небольшую по­
весть СЛипкин вместил судьбы несколь­
ких поколений, судьбы сложные, порой
трагически оборвавшиеся, однако разви­
вавшиеся все же по своим земным
законам — до тех пор, пока злая воля,
взметнувшая Россию, не оборвала их есте­
ственное течение.
Быть может, одним из главных итогов
XX века — самого страшного — и будет
наконец-то осознанное признание уни­
кальной самоценности земного человече­
ского бытия. Нет, здесь не просматривает­
ся какое-то унижение высоких человече­
ских стремлений. Напротив. Они возмож­
ны только тогда, когда вырастают из земли.
Возможно, мысль эта покажется чересчур
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


не новой. Или чересчур приземленной. Но
мы все-таки остаемся пока еще другим и, но отнюдь не приговоренными на
вечное «второгодничество» и доказатель­
ство уже пройденного.
Да и не такое уж все это пройденное,
если вспомнить, с каким остервенением де­
сятилетиями утверждалось обратное. Тем
более что «Букер-93»доказал: по силе мыс­
лей и чувств русская литература стоит на
прежней своей высоте.
... Да, финал второго «Букера» был на­
пряженным. Силовые линии его проходи­
ли по самым болевым точкам литературной
и — шире — общественной жизни, обще­
ственного сознания. Быть ли литературе
эстетически совершенно иной — либо свя­
то хранить традиции, завещанные класси­
кой; распадаются ли прежние социальные
структуры — или мы наблюдаем лишь пе­
реход из одной стадии в другую; какой ей,
словесности, быть, точнее, в каком качест­
ве предстать на суд потомков? Весь этот
груз размышлений стал в финале предметом
острейших споров.
Но — дай Бог—споров, идущих литера­
туре на пользу.

... п ГРЕТИН
Итак, «молодые бунтари», как назвал
состав финалистов «Букера-94» Лев Ан­
нинский, возглавивший жюри в минувшем
году, — вот что стало в каком-то роде
сенсацией очередного этапа литературно­
го состязания. Правда, под это определение
не подходит ни Булат Окуджава, ни малоиз­
вестный петербуржец Игорь Долиняк, ко­
торый по возрасту, правда, несколько мо­
ложе знаменитого арбатского барда, но к
категории молодых уж никак не относит­
ся. Но зато А.Слаповский, М. Левитин,
Ю.Буйда и П.Алешковский — они-то и со­
ставили своего рода авангард литературной
молодежи, выступивший, с одной стороны,
сплоченно, а с другой — представив в сво­
ем лице весьма богатый спектр современ­
ных течений.
Сознаюсь честно — инерция первых
двух присуждений Букера в 1992 и 1993 го­
дах заставляла с достаточно высокой сте­
пенью уверенности предполагать, что в тре­
тьем финале победу одержит кто-либо из
довольно юных на этот раз «чернушечников». Вероятнее всего, думалось мне, либо
П.Алешковский, выступивший в «Дружбе
народов» (1993, № 7) с повестью «Жизне­
описание Хорька», либо — что еще вероят­
нее — совсем уж неожиданный А.Слапов­
ский, который в повести «Первое второе
пришествие» («Волга», 1993, № 4) попы­
тался по-своему интерпретировать некото­
рые легенды Нового Завета. А.Слаповский к
тому же продемонстрировал и редкую твор­
ческую плодовитость: к конкурсу допуще­
ны были целых три его произведения, а это
одно уже заставляет относиться к нему с
почтением. В победу Ю.Бунды («Дон До­
мино», «Октябрь», 1993, № 4) верилось
как-то меньше, но отнюдь не из-за слабо­
сти повести. Она-то как раз была одной из
сильнейших в финале. При всем том, что
Ю.Буйда безусловно очень талантливый
автор, слишком уж его повесть укладыва­
ется в русло добротных классических Тра­
диций. А «Букер», как известно, стремится
поддерживать течения новые. Что же каса­
ется повести «Сплошное неприличие»
МЛевитина («Октябрь, 1993, № 4), то пе­
ред нами, так сказать, своеобразная систе­
ма зеркал, в которой отражается личность
героя, «чуда 20-х годов», режиссера Игоря
Терентьева. Повесть тоже эксперимента­
ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО

торская, любопытная, и, конечно же, ав­
тор ее тоже был вполне вправе рассчиты­
вать на лавры.
И вдруг — узнать, что премию отдают
Булату Окуджаве! Любимому нашему Бу­
лату! Тому, который сам по себе и явление,
и эпоха — как русская зима, незабвенный
Высоцкий или «поздний реабилитанс» со
своим набором имен. То, что награжден
Окуджава за его автобиографический ро­
ман «Упраздненный театр» («Знамя», 1993,
№№ 9—10), который начинается с подроб­
ного описания генеалогического древа по­
вествователя, то есть самого Булата Шал­
вовича, при почти всеобщей любви к нему,
все же единодушного одобрения не вызва­
ло. И это в оощем-то не удивительно. На­
талья Перова, один из членов жюри и ре­
дактор журнала «Glas», разъяснила, почему
же и ей решение не показалось столь бес­
спорным. Премия, сказала она, дается за
конкретное интересное произведение, а не
за общий вклад в развитие культуры. Но
дело даже не в этом, а в том, что самые
бурные страсти всегда кипят вокруг новой
литературы. Стало быть, Окуджава, по мне­
нию немалой части как членов жюри, так
и независимых экспертов, представляет со­
бой как бы носителя некоего старого —
иначе сказать, отживающего — литератур­
ного кода.
Вот так в нашей, казалось бы, несколько
поусталой словесности еще предпушкинская проблема архаистов и новаторов об­
рела новый накал и побудила к крайне го­
рячим дискуссиям.
Но сначала — о «новаторах», посколь­
ку из самого хода дискуссии должно бы­
ло обрисоваться предположение, что в не­
драх произведений, представленных в шорт­
листе, кроется нечто принципиально бо­
лее высокое — в сравнении не только с ро­
маном Окуджавы, но и, допустим, пове­
стью Бунды. Ну, если не высокое, то хотя
бы эстетически новаторское.
По правде сказать, эстетически и нрав­
ственно новаторской показалась мне по­
весть «Первое второе пришествие» Слаповского. Молодой, но, как выше отмеча­
лось, плодовитый автор намеренно призем­
лил некоторые евангельские сюжеты, спу­
стив их на грешную землю и представив в
виде Иисуса некоего нашего современни­
ка по имени Петр. Петр и рожден как бы в
непорочном зачатии, и искушения в пу­
стыне, в отрыве от людей, принимает, как
Иисус, и вообще по ходу повествования
выясняется, что некоторые новозаветные
истории при известном старании и ловко­
сти вполне можно интерпретировать чуть
ли не как анекдоты. Если автор именно так
выражает свое отрицательное отношение к
нынешней повальной религизации, то из­
бранный способ, скажу прямо, весьма стра­
нен и уязвим. Потому что мода — модой, а
подлинная религиозность — нечто абсо­
лютно иное, и негоже их смешивать. Или
вырос у нас новый Емельян Ярославский —
уже на принципиально иной почве? Тро­
гают читателя разве что финальные фра­
зы этого странного сочинения, в котором
звучит подлинная человеческая тоска по
настоящему Спасителю. Но если эта мысль
есть то, ради чего роман написан, то к чему
непомерно длинные, да еще с оттенком
травестийности, описания похождений мни­
мого Иисуса? Автору, правда, в известной
ловкости не откажешь, но это все же — не
знак особого литературного качества.
На мой взгляд, появление этой повести
несомненно симптоматично. Оно явно сви­
детельствует и об утере былых нравст­
венных ориентиров, и о поисках новых, и
вместе с тем, — о том, что напряженные и
болезненные поиски эти идут внутри

ориентиров прежних. И никуда от них не
уйти. А не уйти, вероятно, потому, что
нравственный кодекс христианства, под­
твержденный многовековым опытом, соот­
ветствует человеческой природе, важней­
шим человеческим откровениям — так, как
едва ли будет соответствовать философия
иная. Известно ведь, что богоборчество —
оборотная сторона богоискательства.
О повести МЛевитина добавить к вы­
шесказанному мне нечего, за исключением
того, что система зеркал, употребленная в
качестве средства для раскрытия человече­
ской психологии (к тому же психологии
творческой личности), представляется мне
все же несколько умозрительной. Личность
в них отражается, двоится, троится, одного
вот только жаль — в нечто целое, живое не
складывается.
«Жизнеописание Хорька» П.Алешков­
ского интересно, но, показалось мне, для
того, чтобы всерьез претендовать на «Буке­
ра», все же однообразное и в силу этого
утомительное.
А вот вызвавший повышенный интерес
жюри «Третий мир» И.Долиняка («Звезда»,
1993, № 3) — вещь действительно крайне
сложная. Но сложная, по-моему, из-за глу­
бокой своей противоречивости, в основе
которой лежит трагическое расхождение:
между тем, в чем повесть хочет убедить
читателя, — и внутренним самосознанием
автора, крепко сцепленным с традициями
русской литературы, русского нравствен­
ного сознания. Почему-то никто из писав­
ших о ней не заметил, что автор, по сути
дела, более всего занят мучительной для
себя потребностью оправдаться — перед
совестью, перед людьми? Что пишет он
историю, словно отгоняя от себя непро­
шенные видения более чем сорокалетней
давности и своего мучителя, которого он,
тоща мальчишка, убил, и его несчастной
матери, чей вой-стон по сию пору не дает
ему покоя. А ведь об этом, об этом всегда
писала русская литература — о том, что
жизнь бесценна, кому бы она ни принадле­
жала — хоть отвратительной старухе-про­
центщице, хоть маниакальному Скупому
Рыцарю, предложение отравить которого
привело Альбера в ужас и негодование. А
мы (то есть, например, критика в лице
С.Костырко в «Новом мире») — о нехоро­
ших его соседях, о дурной компании, в
которой невольно очутился мальчик, о зло­
счастном государстве, «десятилетиями, —
пишет автор, — жившем по законам, дух
которых мало отличался от законов уголов­
ного мира». Про государство — оно, ко­
нечно, верно, но не то все это, не то. Как
ни безвыходны обстоятельства, как ни тя­
жела судьба — а нет ничего, что уравнива­
ло бы человеческую жизнь с небытием. Од­
на она, жизнь, хоть у мальчишки-хулига­
на, хоть у несчастного затравленного под­
ростка. И мать у каждого из них — тоже
одна. Видимо, И.Долиняк все это подспуд­
но ощущает, но неприятное чувство остав­
ляет странный разрыв между этим сознани­
ем — сознанием русского писателя, кото­
рый не может думать как-то иначе, хотя
бы в силу генетического своего родства с
русской литературой, и с отчаянным жела­
нием забыться, оправдаться, нарисовать кар­
тины по страшнее.
Остановлюсь еще коротко на повести
Ю.Буйды. По возрасту автор ее принадле­
жит к весьма, по нынешним меркам, юным,
но по эстетическим и литературным своим
пристрастиям он несомненно наследует
ясные классические традиции. Рискну вы­
сказать крамольную мысль: знакомая с дет­
ства по рассказам Андрея Платонова жизнь
железнодорожных рабочих, трогательно
спаянных как со своей дорогой, так и с


КОРРЕСПОНОЕНиПИ И КОММЕНТАРИИ
бесконечно идущими составами, в повести
Ю.Бунды получает более глубокое и сим­
волическое в своем трагизме звучание.
Жизнь и самого «Дона Домино» — Ивана
Ардабьева, и других обитателей крошечно­
го полустанка убита этой дорогой, точнее,
она, эта дорога, высосаЛа из них жизнен­
ные силы — все, до последней капельки, и
выбросила их, как старую тряпку. Но при
всем том она держит своих жертв в смер­
тельных объятиях. И не вычеркнуть «Дону
Домино» собственной своей жизни, не пе­
реписать ее набело. Старик Ардабьев в бук­
вальном смысле слова убивает себя на этой
дороге, под этим составом, и в том-то и
заключена его трагедия, что последний шаг
его на этой земле есть чудовищный закон
его погибшей жизни. Дорога-молох съедает
его без остатка.
И снова — об Окуджаве. На мой взгляд,
он показал себя в романе не просто авто­
ром лирческой «исповедальной прозы», не
просто прекрасным мемуаристом, — он
поднялся и над лирикой, и над мемуари­
стикой на какую-то иную высоту. Ту, с ко­
торой трагедия одной семьи, в частности
молодых ее членов, возжаждавших — от
переизбытка бурлящих чувств — переу­
стройства всего мира и впавших от этого в
самозабвение ( да ладно бы еще в «само-» !),
в слепоту и невольную жестокость, видна
прежде всего как всеобщая боль, — боль
каждого из нас, где бы и когда он ни жил.
Это плач по заблудшему человечеству, по
тому, как некая зловещая идея, овладевшая
его частью, может искорежить самую
человеческую природу. Как может она убить
— и носителей ее, и тех, кто слепо, пусть
даже искренне ей доверился. Кто принес
на алтарь безумных прожектов всеобщего
и окончательного счастья как свою, так и
чужую жизнь. Тут роман Окуджавы выры­
вается за собственные отчетливые времен­
ные и пространственные границы. Что, в
общем-то, всегда свойственно настоящей
литературе.
Писатель все видит: и идеализм юности
молодых Шалико и Ашхен, «усугубленный
обещаниями скорого рая», и их «простран­
ные рассуждения о мещанстве и буржуаз­
ной пошлости», и горячность их, и ярост­
ное бескорыстие, столь любимое больше­
виками — «аскетами», но сознается он, с
годами пришла к нему снисходительность к
ним, «как к собственным детям». Кто это
чувство не разделит, кто его не поймет? И
не на этом ли чувстве — любви, прощения,
мудрости — мир стоит?
Нынешний букеровский лауреат долго
шел к этому роману — изжив и своих
«комиссаров в пыльных шлемах», и «шестидесятническую» ностальгию, перейдя
рубеж и исторической, и военной, и авто­
биографической прозы, но всегда остава­
ясь предельно честным — даже в своих за­
блуждениях, иллюзиях и исканиях. Так
что победа на конкурсе романа Окуджавы
— романа, исполненного горькой и неж­
ной любви к заблудшим и погибшим роди­
телям, — представляется мне даже не столь­
ко победой конкретного писателя, сколько
наглядным утверждением того, что новации-то новациями, а существует в литера­
туре некое, я бы сказала, ядро. Некий абсо­
лют. И абсолют этот — подлинность и
глубина искренних человеческих чувств,
которые у Окуджавы служат жизненным
стержнем, жизненной опорой.
...Итак, еще один финиш ставшего уже
привычным третьего русского «Букера».
Не сбылись, как видим, ни пессимистиче­
ские, ни иронические прогнозы. Сбылось
зато вечное — то, что угадать, в какую
сторону начнет развиваться жизнь, не под
силу никому. Но тем она и прекрасна.

ятый номер неза­
Михаил
висимого литера­
ЗОЛОТОНОСОВ
турного альманаха
«Конец века» —
попытка устроить
матери, стоявшей на пьедеста­
литер атурный
ле. Кстати, именно по этой при­
скандал. Решившись напечатать
чине
в одном
из антисоветских
264 нецензурных слова,
разбро
­
кощунств — романе Анатолия
санных по текстам, редакция
Злооина «Демонтаж» («Нева»,
самодовольно заметила: «Отва­
1989, № 5—7), слабом, но смеш­
живаясь предложить Вам вещи,
ном, подробно описывалась про­
даже для нашего раскованного
ститутка-натурщица, с которой
века не вполне привычные, мы
скульптор (вероятно, прототип
хотим...» Хотели одного — эпа­
— Вучетич) лепил Деву-вои­
тировать, сконфузить. Потому
тельницу для мемориала в Во­
в качестве «опорных камней»
лгограде.
выбрали топшотворческий ро­
Существенно, что роман Зло­
ман Владимира Сорокина «Сер­
бина был посвящен демонтажу
дца четырех» и «эротические
памятника Сталину в Сталин­
сочинения» Михаила Армалинграде: антисталинский пафос
ского, в том числе «А.С. Пуш­
вкупе с эротической тематикой
кин. Тайные записки 1836-1837
ознаменовал самое-самое нача­
годов».
ло того процесса, который в Ев­
Однако нужно быть либо
ропе и США возник после вой­
очень простодушным, чтобы эпа­
ны — в 1940-е—1950-е годы.
тироваться по команде редкол­
Речь идет о процессе приведе­
легии какого-то издания, либо
ния социального мира в соот­
очень хотеть поддержать игру в
ветствие с жизненными инстин­
эпатаж. Но есть и третья стра­
ктами человека, создание НЕтегия: от игры отказаться вов­
РЕПРЕССИВНОЙ ЦИВИЛИЗАсе, а то, что читателю предло­
ЦИИ, которая не подавляет ин­
жено как «вещи не вполне при­
стинкты свободы и равенства.
вычные», рассмотреть культу­
На Западе эта идея была обо­
рологически, приняв за симп­
снована в «Эросе и цивилиза­
том идущих процессов. Глав­
ции» (1955) Герберта Маркузе:
ный из них — сексуальная рево­
немецко-американский фило­
люция.
соф сформулировал мечту о ми­
Короче говоря, пижонские
ре, в котором нет запретов на
тексты Сорокина и Армалиннаслаждение, описанных зло­
ского не так интересно воспри­
деем Фрейдом, а стремление к
нять непосредственно (там и во­
счастью (полному удовлетворе­
спринимать нечего), сколько
нию потребностей) и наслажде­
предварить теорией и сделать
нию не отравлено чувством ви­
примерами. Тогда и авторам ста­
ны за нарушенные запреты. Фан­
нет ясно, в чем глубинный смысл
тазия Маркузе создала мир, в
их срамных сочинений.
котором из сознания ничего не
ТЕОРИЯ. Еще в октябре
вытеснено, особый постфрей­
1985 года в письме № 78-дсп
довский мир.
начальник управления по охра­
Для запрограммированного
не государственных тайн в пе­
«совка», всегда окруженного за­
чати при Леноблгорисполкомах
претами, страхами и наказания«
(Леноблгорлит) тов. Б. А.Марков
писал директору ЛО
издательства «Совет­
ский писатель» тов.
Трофимову Л.И., пе­
речисляя то, что надо
запретить в сборнике
«Круг» — готовив­
шейся при непосред­
ственном участии КГБ
«литературной бом­
бе» 1986 года: «...Ге­
рой П. Кожевникова
размышляет о собст­
венных «ресурсах по­
ловой жизни», кото­
рые могут оказаться
подорванными, если
он сойдется с «госу­
дарственной бюро­
краткой; он же при­
нимает документы из
рук «сексуальной»
инспекторши...»
Сексапильность
служащей госучереждения описанию в со­
ветской литературе
не подлежала: поло­
вая жизнь для нее бы­
ла так же невозмож­
на, как и для Родины-

П

85

ВСЕМИРНОЕ

слово


ми, маркузианство должно было
оказаться «теорией обетован­
ной». Ничего не зная о фило­
софии, он с восторгом потянул­
ся к книге, в которой концеп­
ция Маркузе была овеществле­
на буквально: к серии романов
«Эммануэль». Впрочем, полу­
чилось еще более символично:
«Дорогу к рабству» Фридриха
Августа Хайека, манифест ан­
тисоциализма и антиколлекти­
визма, у нас опубликовали в
1991 году — практически од­
новременно с «Эммануэль», за­
полонившей рынок уже на сле­
дующий год.

в качестве подтверждения тео­
ретической части продукция Ар­
малинского любопытна. Знаме­
нитую «тайную свободу» автор
трактовал буквально-физиоло­
гически, достигнув некоторого
остроумия. При этом он без­
божно и демонстративно мо­
дернизировал образ Пушкина,
создав его фиктивный, литера­
турно-пародийный дневник: от
первого лица в 1830-е годы та­
кие признания не могли делать­
ся даже и в тайном дневнике, не
могли сниться даже в страшном
сне. Армалинский это и под­
черкнул: «Эти записки я не смею

ТОШНОТВОРЧЕСТВО
СОРОКИНА. Отвращение, про­
никновение внутрь тела в пои­
сках души, смерть как преодо­
ление жизни. На трех этих «ки­
тах» и построено творение Со­
рокина. Если воспринимать его
непосредственно, как роман с
сюжетом и героями, которые к
чему-то стремятся, то воспри­
нять практически ничего не уда­
стся. Занятность текста в дру­
гом: он не дает отвлекаться на
литературу и провоцирует к вос­
созданию на его основе той фи­
лософии жизнесмерти, кото­
рая в значительной мере опре-

ленное человеком из «репрес­
сивной реальности», ведет имен­
но к убийству как способу наи­
более полного самопроявления. А его высшей разновид­
ностью становится торжествен­
ное и сверхсекретное само­
убийство.
Компонент четвертый—рас­
членение человеческих тел, про­
водимое параллельно с расчле­
нением сюжета. Насколько вар­
варски герои относятся к телу,
настолько же варварски автор
относится к форме. Сюжет за­
менен алогичной пародией на
него, события лихорадочно пуль­

ОПЫТЫ ЛИТЕРАТУРНОГО
СТРИПТИЗА В КОНЦЕ ВЕКА
При всей кажущейся несо­
поставимости текстов (эконо­
мико-философский трактат и
эротический роман) ими управ­
ляет один и тот же французский
принцип: «laissez faire», по-рус­
ски: «дайте жить». Для Хайека
он означал, что при «устройст­
ве своих дел мы должны как
можно больше использовать
стихийные силы общества и как
можно ^еныпе прибегать к
«принуждению», максимально
отказываться от государствен­
ного вмешательства в экономи­
ческую жизнь людей.
А в романах про Эммануэль
тот же принцип распространен
на область секса: «государст­
во» — это муж Эммануэль, ко­
торый считает, что для лично­
сти не должно быть табу, а в
рамках вменяемости и добро­
вольности допустимо все. «Эм­
мануэль» — миф, в котором
выражена тоска по постфрей­
довскому миру и человеку без
комплексов. И именно в этом
направлении зафиксировано
движение в нынешней России,
хотя сейчас Фрейд канонизиру­
ется вместе со своей моделью
человека, по макушку погру­
женного в репрессивную реаль­
ность. Но в нашей постмодер­
нистской ситуации закономер­
но, что теории доходят в паре
со своими опровержениями.
ТАЙНАЯ СВОБОДА. Нач­
нем с Армалинского. Помимо
«пушкинских записок» в аль­
манахе опубликован его рас­
сказ «У гинекологического кре­
сла», весьма характерный для
той «недолитературы», на ко­
торую по-видимому только и
способен этот автор, не однаж­
ды объявленный «лучшим, та­
лантливейшим» эротической га­
зетой «Мистер Икс». Над сек­
сологическим описанием Армалинскому подняться не дано,
единственное средство, кото­
рое он применяет, — обсценная
лексика, — отнюдь не превра­
щает «медицинский» эпизод в
художественный текст. Однако
ВСЕМИРНОЕ К51

слово

показать никому из ныне живу­
щих, ни даже Нащокину. Пол­
ностью обнаженную душу не в
состоянии принять даже луч­
ший друг. Что друг? Я сам не ос­
меливаюсь перечитывать напи­
санное: слишком велик страх
перед собственными безднами».
За рассуждением просве­
чивает мысль: поэта и погуби­
ли страх «перед собственными
безднами», система табу и санк­
ций, чувство вины.
Дневник опровергает сам се­
бя: человек, обладающий столь
развитой способностью к вер­
бализации сексуальных ощуще­
ний, должен был оказаться го­
раздо свободнее внутренне. То
есть должна была воспроизве­
стись аналогия: Наталья Нико­
лаевна — Эммануэль, продолженнная на их мужьях. Но этого
нет, рога растут, есть ревность
и мука злости. Либертинаж пуш­
кинской холостой жизни не мо­
жет вместиться в жизнь семей­
ную, две модели — нерепрес­
сивная и репрессивная — стал­
киваются и ведут поэта к смер­
ти. Ибо принцип «lassez faire»,
сформулированный француз­
скими экономистами второй
половины XVIII века, не дей­
ствует как универсальный.
Либертен XX века оценива­
ет Пушкина и ставит диагноз.
Не случайно в дневнике воспро­
изведена типичная ситуация
«Эммануэль»: Пушкин встреча­
ется с Дантесом в публичном
доме, предлагая французу Таню,
сидящую у поэта на коленях.
«Нет приятней знакомства для
мужчин, чем через посредство
одной женщины», — восторга­
ется по Армалинскому идеей
Дантес. Пушкин мрачнеет, ус­
матривая намек на Н.Н. С этого
момента начинается его паде­
ние в собственную бездну.
Кстати, через посредство од­
ной женщины, Аполлинарии
Сусловой, Василий Васильевич
Розанов познакомился с Досто­
евским. Но это уже в конце XIX
века.

деляет наше сегодняшнее суще­
ствование.
Ее первый компонент — от­
вращение и его усиленное пре­
одоление. В свое время понятие
отвращения ввел Фрейд, поняв
под его преодолением либидозную переоценку объекта. Со­
рокин изображает преодоление,
одновременно задавая метафорически-расширительное его
понимание: отвращает жизнь
как таковая.
Второй компонент — про­
никновение внутрь. Задача —
преодолеть эпидерму, добрать­
ся до души, до сердца. Воло­
шин писал в 1914 году: «Рус­
ский дух чувствует себя только
изнутри и совершенно не знает
еще своей эпидермы». Сорокин
пародирует вечное стремление
внутрь, сквозь русскую эпидер­
му: четверка героев неимовер­
ным напряжением сил, прояв­
ляя «героизм советского чело­
века», через гору трупов, доби­
рается до какого-то сверхсек­
ретного подземелья под Кра­
сноярском, ще стоят прессы:
«Граненые стержни вошли в их
головы, плечи, животы и ноги.
Завращались резцы, опустились
пневмобатареи... Через 28 ми­
нут спрессованные в кубики и
замороженные сердца четырех
провалились в роллер...» Таков
финал.
Компонент номер три —
смерть. Возникает как резуль­
тат несложного силлогизма: ре­
альность репрессивна; герои
стараются вести себя так, будто
находятся в искомой нерепрес­
сивной реальности, лишены чув­
ства вины и комплексов; для
этого они должны вести себя
предельно свободно, поэтому
включают в свой арсенал и убий­
ство, предел свободы репрес­
сивного мира — «жизнь» меня­
ется на «смерть».
Между прочим, такой пере­
вертыш — довольно тонкое на­
блюдение над нашей жизнью:
стремление к свободе и наслаж­
дению (« lassez faire...»), заяв-

сируют вне какой-то законо­
мерности, необычно важное зна­
чение приобретают числа, текст
насыщен неологизмами (балтик,
норп, талпык, параклит, гнек,
дестнитка). Типовые сюжеты и
образы разрезаны по-живому,
затем все перемешано и броше­
но на стол, как кости. Не слу­
чайно алеаторика описана и в
финале: сердца, спрессованные
в ледяные кубики, «были мар­
кированы по принципу играль­
ных костей. Через три минуты
роллер выбросил их на ледяное
поле, залитое жидкой матерью.
Сердца четырех остановились:
6, 2, 5, 5».
Все размолото, а сохранен
только секс: главным образом
в виде отмены всех запретов и
фигуры главного женского пер­
сонажа — киллера Ольги. Впро­
чем, человек в романе превра­
щен в слово, поэтому его убий­
ство или расчленение равно­
сильно вычеркиванию. Гротеск
демонстрирует действие в Рос­
сии принципа французских эко­
номистов и все попытки соз­
дать нерепрессивную реаль­
ность, развязывая стихийные си­
лы общества. Парадокс в том,
что «развязывание сил» чревато
опасностью самоуничтожения,
что с дидактической наглядно­
стью продемонстрировал Со­
рокин: разрушается текст, сю­
жет, человек и все остальное,
что еще остается после уничто­
жения цифр.


КОРРЕСПОНДЕНЦИИ Л КОММЕНТАРИЯ

РЕДАКиИОННЫИ
ПОСТСКРИПТУМ
А. С. Пушкин

ТАЙНЫЕ ЗАПИСКИ

1836-1837 годов

M.LF.

USA — США

Aleksandr S. PuSkin

Diario segreto
1836-1837
prelazlone di MtchaH

Italy — Италия

Germany — Германия

Редакция журнала и книгоиздательство
«Всемирное слово» оказались в числе тех 179
российских книжных издательств и редакций
периодических изданий, на которые в 1995 году
была направлена целевая рекламная кампания,
организованная предприимчивым американ­
ским издателем из Миннесоты г-ном Михаи­
лом Пельцманом, выступающим, как можно
предположить, и в качестве автора под звуч­
ным именем Михаила Армалинского. Этот ав­
тор-издатель в одном лице (мы во всяком слу­
чае не намерены их разделять) задался целью
продвинуть, наконец, и в Россию откровенную
фальшивку — «Тайные записки 1836--1837 го­
дов», приписанные А. С. Пушкину и опубликован­
ные под его именем домашним издательст­
вом г-на М.Пельцмана M.J.P. Company (г.Мин­
неаполис, 1986) на русском языке.
Сам издатель рекламирует свою книгу как
«самую скандальную в русской литературе» и
упирает в своем письме, разосланном в 179 из­
дательств и редакций, на «высокие литера­
турные достоинства» «Тайных записок». На­
счет «высоких достоинств» этого образчика
сугубо «гинекологической прозы» добавить
что-либо к тому, что уже сказано выше Миха­
илом Золотоносовым, нам нечего. Устроить
большой литературный скандал, привлечь к
себе всеобщее внимание и сорвать крупный куш
Михаилу Пелъцману-Армалинскому оказалось
слабо — нет для этого необходимых способ­
ностей, а вот литературное мародерство, до­
статочно грязное, в его затее с «пушкински­
ми» эротическими записками действительно
имеет место.
В рекламном листке из Миннесоты, нами
полученном, сообщается, что «Тайные запис­
ки», после того как они были созданы и обна­
родованы в США на русском и английском
языках, переведены и опубликованы также в
Италии, Германии и Франции. Причем, если
верить автору-издателю, решившему зарабо­
тать на Пушкине, во Франции его сочинение
появилось по рекомендации Жан-Жака Павера, признанного авторитета в книжном порно­
бизнесе, издавшем полное собрание сочинений
маркиза де Сада, нашумевшую «Историю О»
Полин Реаж, эротическую поэзию Аполлинера
и других авторов, за что он «неоднократно
подвергался репрессиям и судебным преследо­
ваниям» (заметим, репрессиям не у нас в Рос­
сии, а в демократической Франции, никогда не
отличавшейся чрезмерной чопорностью ли­
тературных нравов).
Однако, куда конь с копытом, туда и рак с
клешней, то бишь Пельцман-Армалинский со
своими «Тайными записками» якобы А.С. Пуш­
кина. Нет, на маркиза де Сада он явно не вы­
тягивает, хотя был поощрен «самим» ЖанЖаком Павером. Издатель «Тайных записок»
негодует на редакцию альманаха «Конец века»
за «пиратскую» публикацию «отрывков» из его
повести: «Это сделано без нашего согласия, —
пишет он, — и действия редакции «Конец ве­
ка» можно было бы объяснить тем, что они
нашли-таки неопровержимые доказательст­
ва того, что «Тайные записки» принадлежат
Пушкину и решили воспользоваться народным
достоянием по своему усмотрению. Однако
доказательств этих они предъявить не смогли,
а значит, это оказалось обыкновенным воров­
ством, да еще замешанным на трусости, ибо
опубликовать «Тайные записки» целиком у них
не хватило духу».
Между тем, как можно заметить по публи­
кации «Эротических сочинений» Михаила Ар­
малинского в «Конце века», там и не собирались
искать каких-либо доказательств принадлеж­
ности «Тайных записок» Пушкину, ибо таких
«доказательств» не существует в природе. В
редакции «независимого альманаха», не в при­
мер Жан-Жаку Паверу, сразу сообразили, како­
во происхождение этих пахучих «Тайных запи­

сок»: «...слишком прет оттуда, во всех сексу­
альных аппетитах и пристрастиях, этот са­
мый узнаваемый за сто верст дух самого Арма­
линского» («Конец века», 1995, № 5, с. 149).
Ну, а если «прет», господа хорошие, то что
же вы, действительно, хватаетесь за чужое, да
еще с такими запахами? О небрезгливости мо­
сковского «независимого альманаха», клюнув­
шего на наживку, заброшенную из M.J.P.Com­
pany, мы еще скажем в нашем постскрипту­
ме, а пока вернемся к претензиям американ­
ского издателя, который, оставляя авторст­
во своего сочинения А. С. Пушкину, гонорары за
него тем не менее хотел бы получать сам. Он
крайне недоволен, что за право издания его
«бестселлера» в России ему сначала предла­
гали нищенскую оплату в «постыдных рублях»,
а потом и вовсе пропали смельчаки, готовые
откупить и выпустить его сочинение за «зе­
леные».
«Почему же так опасно публиковать в Рос­
сии книгу, написанную на русском языке, ко­
торая вызывает огромный интерес во всем
мире и переведена на многие языки? — вопро­
шает озабоченный и недовольный издатель. —
В России опубликованы Гитлер и де Сад, Барков
и Лимонов, огромное количество анти-Лемин­
ской и анти-Сталинской литературы, а так­
же масса порнографии, эротики и непристой­
ности всякого рода Мат считается чуть ли
не признаком хорошего тона в современной ху­
дожественной литературе. Казалось бы, такая
обстановка в обществе должна способство­
вать появлению в печати еще одного знамени­
того эротического произведения...»
Да и в самом деле, почему бы к массе пор­
нографии и непристойности всякого рода, име­
ющей хождение на российском книжном рынке,
не прибавить еще одну непристойность, произ­
веденную за океаном и уже получившуюраспро­
странение в Европе ? Можно понять, как обидно
издателю, что Лимонова и прочее порно в
России свободно печатают, а автора «Тайных
записок» нет. И хотя с точки зрения литера­
турных достоинств Лимонов, действительно,
ненамного превосходит Армалинского, мы вы­
нуждены обратить внимание на одно сущест­
венное различие между первым и вторым: Ли­
монов не прячется за чужое имя, действует
открыто и за свои непристойности отвечает
сам, как Гитлер за свое человеконенавист­
ничество, а маркиз де Сад за свою сексуальную
и нравственную извращенность. Издатель же
«Тайных записок» А. С.Пушкина действует как
мародер, прячущийся за убитого, грабящий
всемирное имя, паразитирующий на нем и пы­
тающийся сбыть свой похабный товар под
чужим фирменным знаком. Попробуй он сде­
лать то же самое с живым, скажем с Иосифом
Бродским, написать и издать от его имени
срамные «эротические» записки, то не мино­
вать бы этому умельцу из Миннесоты колос­
сального штрафа в долларах или настоящей
американской тюрьмы за оскорбление чести и
достоинства Нобелевского лауреата — та­
кая опасная мысль, надо полагать, грабителю
всемирного имени даже в голову не приходит.
А на мертвого, оказывается, можно врать,
можно приписать ему все свои сексомании, свой
пошлый вульгарный язык и не менее пошлые
мысли — мертвый не взыщет, не вызовет на
дуэль, не ответит как мужчина мужчине...
То обстоятельство, что ни один издатель
в России пока не стал делать бизнес на от­
дельном издании фальшивых «Тайных записок
1836—1837 годов», говорит все-таки в пользу
этих самых издателей, хотя обольщаться на­
шими отечественными книжно-журнальными
нравами по многим причинам отнюдь не прихо­
дится. Ведь не побрезговал тот же альманах
«Конец века» напечатать «журнальный вари­
ант» этих «записок», полагая, что срам на во­
ротах не виснет. И чего, в самом деле, сте­
сняться маленькому «независимому альмана­
ху», вступившему в деловое сотрудничество и
партнерство с большой «Независимой газе­
той» ? Всякий держится, как может. Воисти­
ну, конец века...

А.Н.

87

| ВСЕМИРНОЕ

СЛОВО


I Международный журнал

слово
СРЕДИ АВТОРОВ
СЛЕДУЮЩИХ НОМЕРОВ:

ЭРИДАНО БАЦЦАРЕЛЛИ
МИХАИЛ БУЛГАКОВ

ЭДМУНД ВИЛЬСОН
ВИРДЖИНИЯ ВУЛФ

ЛУС ПОСО ГАРСА

ДАНИИЛ ГРАНИН

АЛЬФРЕД ДЁБЛИН
МАРИОН ДЁНХОФ
МАКС ЖАКОБ

ЕВГЕНИЙ ЗАМЯТИН

НИНА КАТЕРЛИ
ЕЛИЗАВЕТА КУЗЬМИНАКАРАВАЕВА

ХАННА КРАЛЬ

ГОРДОН КРЕЙГ
ВИКТОР НЕКРАСОВ
РОБЕРТ ПЕКСТОН

ГРИГОРИЙ ПОМЕРАНЦ
ЯН РОЗНЕР
АЛЛА СМИРНОВА

ДЖЕЙН ФЛЭННЕР
МАКС ФРИШ

СЕБАСТИАН ХАФФНЕР
НЭНСИ ХЬЮСТОН

ГЕЛЬМУТ ШМИДТ
ЕФИМ ЭТКИНД

1«вШшрн№
I
слово»
«Всемирное слово» — международный иллюстрирован­
ный журнал на русском языке, издающийся в Санкт-Пе­
тербурге. Публикует оригинальные и переводные статьи по
вопросам культуры, искусства, политики, истории, фило­
софии, литературы. Знакомит читателей с лучшими публи­
кациями международного журнала «Lettre internationale»,
выходящего на многих языках и имеющего национальные
редакции в Берлине, Риме, Мадриде, Белграде, Загребе,
Праге, Будапеште, Софии, Варшаве.
Печатает аналитические статьи, эссе и корреспонден­
ции, редкие документы, рассказы, очерки и стихотворе­
ния авторов, сотрудничающих с «Lettre internationale», а
также писателей и публицистов, пишущих специально для
российского издания.
Журнал «Всемирное слово» выходит на 88 полосах
большого формата, в цветной обложке, с рисунками и фо­
тографиями. Периодичность издания — один номер в три
месяца. Нумерация журнала — сквозная, независимо от
года выпуска.
Подписаться на «Всемирное слово» можно с любого но­
мера за текущий год на две очередные книжки. Стоимость
журнала для зарубежных подписчиков — 20 долларов
США за полугодовой комплект из двух книжек, включая
их почтовую пересылку из Санкт-Петербурга по адресу
подписчика.
Стоимость подписки для получателей в России (первое
полугодие 1996 года) — 18 000 руб. за два номера без
стоимости почтовой пересылки, которая осуществляется
наложенным платежом из Санкт-Петербурга по адресу
подписчика.

ДЛЯ МЕЖДУНАРОДНОЙ ПОДПИСКИ на журнал
«Всемирное слово» необходимо: перевести банковским
платежом 20 долларов США на валютный счет редакции
по адресу: Skandinaviska Enskilda Banken, 8, Kungstraedgardgatan, S-10640, Stockholm, Sweden, For St. Petersburg
Credo Bank USD Account №: 5553-8200051 in Favour of:
Vsemirnoje Slovo Account №: 67089218, Международная
подписка.
ДЛЯ ПОДПИСКИ ПО РОССИИ И СТРАНАМ РУБ­
ЛЕВОЙ ЗОНЫ СНГ необходимо: выслать почтовый
перевод на сумму 18 000 руб. за комплект из двух книжек
журнала по адресу: 190000, Санкт-Петербург, Главпоч­
тамт, расчетный счет: 7009218 в СПб филиале «Кредо
Банк», к/с 800161573 в ЦРКЦ ГУ РФ по СПб МФО
161002, подписка на «Всемирное слово».
Подписчики должны также сообщить письмом, поч­
товой открыткой или факсом имя, фамилию, почто­
вый адрес получателя, дату произведенного банковского
платежа или почтового перевода по. адресу: Россия,
191187, Санкт-Петербург, ул. Шпалерная, 18, редакция
«Всемирное слово», телефакс (812) 274-54-62.

Получив сообщение об адресе подписчика и подтверж­
дение платежа, редакция обязуется выслать получателю оп­
лаченные номера журнала «Всемирное слово».
Все вопросы по оформлению подписки можно направ­
лять по адресу редакции.
Мы надеемся, что знакомство с российским междуна­
родным журналом «Всемирное слово» не разочарует Вас.
Если Вы хотите получить концентрированное и разносто­
роннее представление о культурных, художественных и об­
щественно-политических процессах, совершающихся на
исходе XX века в России и в мире, -

читайте журнал «Всемирное слово»!
ВСЕМИРНОЕ'

СЛОВО


ПАРИЖ,
Lettre Internationale
Гл. редактор
АНТОНИН ЛИМ
41, rue Bobillot, F-75013 Paris,
tel. 00 33-1-45 65 26 29, fax. 00 33-1-45 65 90 01
РИМ,
Lettera Internazionaie
Гл. редакторы
ФЕДЕРИКО КОЭН,
ВИТТОРИО СТРАДА,
АНТОНИН ЛИМ
с/о Lelio Basso Foundation, Via della Dogana
Vecchia 5, 1-00186 Roma, tel. 00 39-6-68 30 06 44,
fax 68761 63

ЗАРУБЕЖНЫЕ
PEOAKUHH
МАДРИД,
Letra Internacional
Гл. редакторы
САЛЬВАДОР КЛОТАС,
ЛУИС ГОЙТИСОЛО,
АНТОНИН ЛИМ
Editorial Pablo Iglesias, Monte Esquinza 30, 2°dcha.
E-28010 Madrid, tel. 00 34-1-3 10 46 96/3 10 47 98,
fax 319 45 85
БЕРЛИН,
Lettre International
Гл. редакторы
ФРАНК БЕРБЕРИХ,
АНТОНИН ЛИМ
Rosenthaler Str. 13, D-10119 Berlin,
tel. 030-30 87 04 50, fax 030-283 31 28

БЕЛГРАД,
Lettre Internationale
Гл. редакторы
ЙОВАН ХРИСТИЧ,
АНТОНИН ЛИМ
Cika Liubina 1/V, 11000 Belgrad,
tel. 00 38-11-62 01 30

ПРАГА,
Lettre Internationale
Гл. редакторы ТОМАШ ВРБА,
АНТОНИН ЛИМ,
Michalskâ 12, CR-11000 Praha 1 — Staré Mêsto,
tel. 00 42-2-24 21 32 34, fax 24 21 3463
БУДАПЕШТ,
Magyar Lettre Internationale
Гл. редакторы
ГАБОР МИХАЛИ,
ЕВА КАРАДИ,
АНТОНИН ЛИМ
Iskola utca 37/39, H-1011, Budapest,
tel. 00 36-1-183 57 99, fax 201 91 52

ЗАГРЕБ,
Lettre Internationale
Гл. редакторы
СЛОБОДАН П.НОВАК,
АНТОНИН ЛИМ
Trg. Вапа J. Jelacica 7, Zagreb,
tel. 00 381-41-24 74 03
БУХАРЕСТ,
Lettre Internationale
Гл. редакторы
Б.ЭЛВИН,
АНТОНИН ЛИМ
Fundatia Culturala Romana, Aleea Alexandru 38,
sector 1, R-Bukarest, tel. 00 40-1-212 14 03/129,
fax. 312 75 59
СОФИЯ,
Lettre Internationale
Гл. редакторы
СВЕТЛА ИВАНОВА
АНТОНИН ЛИМ
Plottad Bulgaria 1, NDK- Administrative
Sg roda, 11. Etage, BUL-1463 Sofia,
tel. 00 359-2-65 81 77, fax 65 82 76

ВАРШАВА,
Lettre International
c/o Agencja Autorska Fundacjc
Гл. редакторы
ЕВА МИХАЛЬСКА
АНТОНИН ЛИМ
ц1. Hipoteczna 2, P.O. Box 133, PL-00 950 Warschau,
tel. 00 48-22-27 83 96, fax. 27 58 82

ГИЙОМ АПОЛЛИНЕР (1880—1918) —
te<ЗCKИЙ поэт.
АХМАТОВА ( 1889—1966) —
русский поэт.
ЕЛЕНА БАЕВСКАЯ —
переводчик (Санкт-Петербург).
КОНСТАНТИН ФОН БАРЛЕВЕН —
немецкий философ.
ЭРИДАНО БАЦЦАРЕЛЛИ —
профессор-славист Миланского университета.
РОБЕРТ ЛОУРЕНС БОУЭН —
американский поэт.
МАРИО ВАРГАС ЛЬОСА —
перуанский писатель.
ВЕРКОР (1902—1991) —
французский прозаик, поэт и художник.
ДЖАНКАРЛО ВИГОРЕЛЛИ —
итальянский поэт, критик, редактор журнала
«Эуропа Леттерариа».
ТЕОДОР ЭРСАРТ ДЕ ЛА БИСМАРКЕ —
бретонский поэт и собиратель фольклора XIX в.

КЭТИ ДЖЕКСОН — американский поэт.
АВГУСТА ДОКУКИНА-БОБЕЛЬ —
итальянский филолог-славист (Генуя).
МАКС ЖАКОБ (1876—1944) —
французский поэт, художник.
ЕВГЕНИЙ ЗАМЯТИН (1884—1937) —
русский писатель, с 1932 г. жил в эмиграции.
МИХАИЛ золотоносов —
публицист, литературовед (Санкт-Петербург).
ЭЖЕН ИОНЕСКО (1912—1994) —
французский драматург.
НЭНСИ КОРСОН КАРТЕР —
американский поэт.
ТРИСТАН КОРБЬЕР —
французский поэт.
ЯН КОТТ —
польский литературный и театральный критик, в
настоящее время живет в США.
ФРЕДЕРИК ЛА МОР — американский поэт.
АНТОНИН ЛИМ —
чешский писатель, публицист, общественный дея­
тель, с 1968 г. живет в Париже.
САМУИЛ ЛУРЬЕ —
литературовед, критик (Санкт-Петербург).
МАРИНА ЛЮБИМОВА —
литературовед (Санкт-Петербург).
НИГЕР МАЙНКЕ — американский поэт.
ФРАНСУАЗА МОРВАН —
французский поэт, переводчик, исследовательница
орегонского фольклора (Ренн).
ВЛАДИМИР НАБОКОВ (1899—1977) —
русский писатель, с 1919 г. жил в эмиграции.
АЛЕКСАНДР НИНОВ —
критик, литературовед (Санкт-Петербург).
ИРИНА НИНОВА (1958—1994) —
переводчик, искусствовед (Санкт-Петербург).
ХОСЕ ОРТЕГА-И-ГАССЕТ (1883—1955) —
испанский философ.
ВАЛЕРИЙ ПОПОВ —
писатель (Санкт-Петербург).
ДЖОН РОКУЭЛЛ — американский журналист.
ГЕРТРУДА СТАЙН (1874—1946) —
американская писательница.
ТИЦИАН ТАБИДЗЕ (1895—1937) —
грузинский поэт.
НЭНСИ КОРСОН КАРТЕР —
американский поэт.
ИЛЬЯ ФОНЯКОВ —
поэт, журналист (Санкт-Петербург).
НИКОЛАЙ ХАРДЖИЕВ —
русский искусствовед.
ГАЙ ХОГЛЭНД — американский поэт.
ГАЛИНА ЦУРИКОВА —
критик, литературовед (Санкт-Петербург).
ЕВГЕНИЯ ЩЕГЛОВА —
критик, публицист (Санкт-Петербург).
ПЕТЕР ЭСГЕРХАЗИ — венгерский писатель.
ЕФИМ ЭТКИНД —
литературовед, переводчик, в 1974 г. выехал из
СССР, живет в Париже.
МИХАИЛ ЯСНОВ —
поэт, переводчик (Санкт-Петербург).
ХАНС ЯФФЕ —
голландский искусствовед (Амстердам).

Позиция редакции не обязательно совпадает с
точкой зрения авторов публикуемых материалов.
Рукописи не рецензируются и не возвращаются.

ВИКТОР АНДРЕЕВ
(М.Варгас Льоса)
НИНА АРШАКУНИ-КОРОТКОВА
(Д.Вигорелли)
БЕЛЛА АХМАДУЛИНА
(Т.Табидзе)
ЕЛЕНА БАЕВСКАЯ
(АЛим, П.Эстерхази, Веркор, Э.Ионеско, Ф.Морван, бретонские сказки и баллады, Дж.Рокуэлл)
АЛЕКСАНДР ГУРЕВИЧ
(Р. Л. Боуэн)
ИЛЬЯ ДАДАШИДЗЕ
(Т.Табидзе)
ЮРИЙ ДАНИЭЛЬ
(Т.Табидзе)
ВАЛЕРИЙ ДЫМШИЦ
(Я. Котт)
_____
АЛЕКСАНДР КУШНЕР
(Т.Табидзе)
АЛЛА МИХАЛЕВИЧ
(К.Джексон)

ГАЛИНА НАУМОВА
(К. фон Барлевен)
ИРИНА НИНОВА
(В.Набоков, Г.Стайн)
ВЕРА РЕЗНИК
(X. Ортега-и-Гассет)
ИВАН РУСЕЦКИЙ
(Г. Аполлинер)
НОННА СЛЕПАКОВА
(П.Майнке)
АЛЛА СМИРНОВА
(М.Жакоб, Э.Баццарелли)
НАТАЛИЯ СОКОЛОВСКАЯ
(Т.Табидзе)
ИЛЬЯ ФОНЯКОВ
(Н. К. Картер, Г. Хоглэнд, Ф. Ла Мор)
ТАТЬЯНА ЧЕРНЫШЕВА
(Х.Яффе)
МИХАИЛ ЯСНОВ
(Т.Корбьер)

Художники:
ЮРИЙ АННЕНКОВ
БОРИС ГРИГОРЬЕВ
ГЕРТРУДА ДЕГЕНХАРДТ
АМЕДЕО МОДИЛЬЯНИ
ПАБЛО ПИКАССО
ЯН СЕКАЛ
М.СОРЕСКУ
ЭЛЛА ФОНЯКОВА

Фотографы:
К.КОХРЕИДЗЕ
МАРТИН МАРЕНЧИН

Журнал

•всемирное слово»
нзаается при участил
ПетерВургского
отлелення
международного Фонда
•КУЛЬТУРНАЯ ИНИЦИАТИВА»

*

(^) Lufthansa
Перевозка журнала

•всемирное слово»
из Санкт-ПетерВудга в
Берлин
осуществляются
при люВезном содействии
авиакомпании
ЛЮФТГАНЗА
Подписано в печать 25.04.95 г. Формат 70x1081/,.
Объем 11 пл. Лицензия № 1600 от 27.02.91 г. Заказ 9991
Отпечатано на ЦКФ ВМФ с оригинал-макета,
представленного издательством «Всемирное слово».


ВСЕМИРНОЕ СЛОВО
Выписывайте журнал,
посвященный европейской культуре
Наш адрес: 191187, Санкт-Петербург, Шпалерная ул., 18.

Индекс 7855(1