МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФОНД

«ДЕМОКРАТИЯ»
(Фонд Александра Н. Яковлева)

СЕРИЯ ОСНОВАНА В 1997 ГОДУ

ПОД РЕДАКЦИЕЙ
АКАДЕМИКА А.Н. ЯКОВЛЕВА
РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ:

А.Н. Яковлев (председатель),
Г.А. Арбатов, Е.Т. Гайдар, В.П. Козлов,
В.А. Мартынов, С.В. Мироненко, В.П. Наумов,
Е.М. Примаков, Э.С. Радзинский, А.Н. Сахаров,
Г.Н. Севостьянов, Н.Г. Томилина, С.А. Филатов,
А.О. Чубарьян, В.Н. Якушев

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФОНД «ДЕМОКРАТИЯ», МОСКВА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «МАТЕРИК», МОСКВА

СОСТАВИТЕЛЬ
С.С. Виленский

ББК 84(2Рос-Рус)6-5
П41

Федеральная целевая программа «Культура России»
(подпрограмма «Поддержка полиграфии и книгоиздания России»)

Международный фонд «Демократия» (Фонд Александра Н. Яковлева)
благодарит Региональную общественную организацию «Открытая Россия»
за поддержку данного издания

Поэзия узников ГУЛАГа: Антология / Под общ. ред. акад. А. Н. Яковлева;
Сост. С. С. Виленский. М.: МФД: Материк, 2005. — 992 с. — (Россия.
XX век. Документы).
ISBN 5-85646-111-8
В антологию включены в хронологической последовательности стихи жертв со­
ветского режима, сочиненные в тюрьмах, лагерях, ссылках или спустя годы после
освобождения, и стихи расстрелянных поэтов. Среди авторов книги, наряду с про­
фессиональными литераторами, люди всех социальных групп и самых разных про­
фессий. Стихам каждого участника антологии, как правило, предшествует краткая
биографическая справка.
ББК 84(2Рос-Рус)6-5

ISBN 5-85646-111-8

© Международный фонд «Демократия»
(Фонд Александра Н. Яковлева), 2005.
© С. С. Виленский, составление, предисловие,
научно-справочный аппарат, 2005.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Перед читателем антология, составленная из стихов жертв советского режима,
сочиненных в тюрьмах, лагерях, ссылке или спустя годы, а то и десятилетия
после освобождения и реабилитации. В ней также стихи расстрелянных поэ­
тов, написанные до ареста. Среди ее авторов, наряду с профессиональными
литераторами, люди всех социальных групп и самых разных профессий.
Эти стихи — неисчерпаемый источник знаний о советском периоде рос­
сийской истории. Иной формы самовыражения для заключенных и ссыльных
просто не существовало. Говорить правду в подцензурных письмах и выска­
зывать свое отношение к происходящему было равносильно самоубийству.
Поэтому письма подневольных людей, за редким исключением, не столько
говорят, сколько умалчивают о реальных обстоятельствах. То же можно ска­
зать и о миллионах хранящихся в архивах следственных дел, абсолютное боль­
шинство которых — измышления самих следователей, подписанные жертва­
ми режима под пытками и психологическим давлением.
ГУЛАГ был мобильной, постоянно обновлявшейся трудовой армией, где
жизнь большинства заключенных заканчивалась в течение нескольких лет (а то
и месяцев). Миллионы жертв, миллионы порушенных семей, искалеченных
судеб!
Без потаенной поэзии узников ГУЛАГа история советского периода выхо­
лащивается и в значительной мере лишается главного содержания — если
главным в истории считать человека, его жизнь и судьбу.

Горный мастер, вольнонаемный Василий Соловьев, уезжая в 1953 году с Ко­
лымы в отпуск, вызвался разыскать в Москве Илью Эренбурга и передать мои
стихи. Вскоре Илья Григорьевич написал отцу, что будет просить о пересмот­
ре моего дела: «О стихах, — добавил он, — поговорим потом. Место, где нахо­
дится Ваш сын, — не литературная школа».
В этом он ошибался. В то время лагерь был лучшей литературной школой.
Ни конъюнктуры, ни самоцензуры... Никто из тех, кому ты доверяешь, не
стал бы заучивать твои стихи, почувствуй он хоть одну неверную ноту. А зна­
токов и ценителей стихов в Особлаге немало. И стихов ждут: «Значит, время
стихам — и ныне и присно вовек, /Ив тюрьме, и на нарах, и в бормоте смерт­
ной минуты, — / Ведь пока есть стихи, человек до конца человек, / Для себя
разорвавший наручные путы» (Александр Гладков).

6

ПРЕДИСЛОВИЕ

И еще одно его стихотворение, сочиненное в 1952 году.
ЧИТАЯ ЖУРНАЛЫ

Стихи ослепительно гладки,
Обкатанные кругом,
Ни шва и ни лишней складки,
Как будто прошлись утюгом.
Они не топорщатся дерзко.
Все линии наведены.
До сального, мутного блеска
Наглажены крепко они.

О родине, о присяге,
О Сталине, о мечтах...
Не то что стихи-работяги,
В бушлатах и ватных штанах.

Стихи, что живут вне закона:
В прописке отказано им
За то, что беду миллионов
Распевом сказали своим.

Ну что ж, проживем без прописок.
Дышу и пишу, как могу,
И мятый, убористый список
Под стелькой сапог берегу.
Замечу кстати, что в «мятом убористом списке» — наверняка не стихи, а их
первые строки, что было главным для сохранения в памяти текстов. Эти пер­
вые строчки надо было повторять про себя чуть не каждый день. Или, если по­
зволяли обстоятельства, хранить в записи на бумаге, носовом платке, внутри
наволочки, набитой соломой. Тогда, в 1952 году, Гладков работал в театре Уп­
равления лагерей и потому имел возможность читать журналы. Обычно же в
лагере получить журнал было невозможно, если раздобывали старую газету, то
ее тут же рвали на полоски для самокруток, в которые заворачивалась махорка.
Стихи бесправных жертв, понуждаемых обстоятельствами к звериной
борьбе за существование, противостояли гулаговскому расчеловечиванию, в
них была любовь к людям. Донести правду о пережитом, высветить словом ги­
бельный для страны путь, оберечь ее, пусть даже ценой своей жизни.
...Театр абсурда, в котором нет зрителей. Все задействованы. Профессор,
катящий тачку с мерзлым грунтом. Мнимые «враги народа», осужденные за
мнимые преступления... Слова, лишенные смысла.
Но вслушайтесь в реплики подневольных актеров: «Чужих людей прикос­
новенья / Скучны, досадны, ненужны. /Ив серой жизни нет мгновенья / Без
ощущения вины. / И слов невысказанных тяжесть — / Быть может, худшая ви­
на, / И никогда того не скажешь, / Чем вся навеки сожжена» (Анна Баркова).

7

ПРЕДИСЛОВИЕ

Поразительно: ни в чем не повинные люди ощущают свою вину за этот те­
атр абсурда.
Рядом со стихами Александра Исаевича Солженицына впервые публику­
ются стихотворения Александра Бершадского. О нем удалось узнать немного:
имя, два стихотворения, сохраненные памятью вольнонаемного химика Ми­
ны Степановны Вольф. Как-то году в 50-м в Воркуте друзья попросили ее
взять к себе в лабораторию заключенного — химика, кандидата наук, поги­
бающего на морозе на общих работах. Был он в лаборатории всего несколько
месяцев, потом неведомо куда исчез. Этот человек работал стоя, чтобы не
вскакивать, когда входит начальство.
Примирившиеся со своим рабством люди не смогли бы создать поэзию,
которой, в совершенных своих образцах, суждено стать частью русской и ми­
ровой литературы.
* * *

Хоть в метелях душа разметалась,
Все отпето в мертвом снегу,
Хоть и мало святынь осталось, —
Я последнюю берегу.

Пусть под бременем неудачи
И свалюсь я под чей-то смех,
Русский ветер меня оплачет,
Как оплакивает нас всех.
Может быть, через пять поколений,
Через грозный разлив времен
Мир отметит эпоху смятений
И моим средь других имен.
Анна Баркова

В лагере сочиняли стихи и на других языках, но общими для всех был рус­
ский и русская поэзия. И первым поэтом был Пушкин. «Есть упоение в бою, /
И бездны мрачной на краю». Именно он дарил узникам так недостающую им
гармонию. Чаще всего вспоминали стихотворение «Не дай мне, Бог, сойти с
ума». Оно воспринималось, как свое, написанное лагерником. В нем — реа­
лии XX века, вся гамма чувств в неволе.
Когда вспоминаются стихи, услышанные в лагере, в памяти всплывают
имена: Полонский, Тютчев, Некрасов, Блок, Есенин, Гумилев, Пастернак...
Их поэзия, наряду с лагерной, питала духовную жизнь. Это запечатлено в це­
лом ряде стихов — и, как благодарение, в шаламовском «Поэте», посвящен­
ном Борису Пастернаку.
...Я мял в ладонях, полных страха,
Седые потные виски,
Моя соленая рубаха
Легко ломалась на куски.

8

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я ел, как зверь, рыча над пищей.
Казался чудом из чудес
Листок простой бумаги писчей,
С небес слетевший в темный лес.

Я пил, как зверь, лакая воду,
Мочил отросшие усы.
Я жил не месяцем, не годом,
Я жить решался на часы.
И каждый вечер, в удивленье,
Что до сих пор еще живой,
Я повторял стихотворенья
И снова слышал голос твой.
И я шептал их как молитвы,
Их почитал живой водой,
И образком, хранящим в битве,
И путеводною звездой.
Они единственною связью
С иною жизнью были там,
Где мир душил житейской грязью
И смерть ходила по пятам.

В карцерах, одиночках человек страдает не только от холода и голода, но и
от незаполненности времени. В замкнутом пространстве, в условиях враждеб­
ных, губительных инстинкт самосохранения побуждает его отвлечься от окру­
жающего. Но как это сделать? Есть только слова и память. И они приходят на
выручку, дарят ему гармонию, ритм. И свершается чудо: человек обретает
внутреннюю свободу, не зависящую от внешних обстоятельств.
Эта непереносимость пустоты времени точно подмечена в книге Анатолия
Ванеева «Два года в Абези». Он отбывал срок в инвалидном лагере вместе с
русским религиозным философом Львом Карсавиным.
Вот что он пишет о карсавинском «Венке сонетов», обращенных к Богу:
«...Я держал в руках небольшую стопку листов желтоватой шероховатой бу­
маги и с некоторым разочарованием рассматривал ровные написанные каран­
дашом строки. Рисунок букв, прямых и узких, был необычен в самом своем
начертании, он как бы не подвергся демократизации, которую претерпела
графика современного письма. Еще необычнее было то, что в написании слов
сохранялись фита, ять, ер и другие буквы, упраздненные реформой в правилах
орфографии. Даже в этих мелочах открывалась принадлежность к миру других
привычек. Смысловая же невнятность стихов объяснялась, возможно, тем,
что это была речь мира других понятий.
Но в одном отношении я уже теперь мог оценить значение этих стихов.
«Венок сонетов» — 210 строк сложной стихотворной формы — был сочинен
Карсавиным, когда он находился в камере следственной тюрьмы. Я помнил и
незаполнимую пустоту времени, которая недавно мучила меня в карцере, и
мое намерение выучить несколько текстов, чтобы их механическим чтением

ПРЕДИСЛОВИЕ

9

можно было заполнить сутки. Стихи Карсавина являли собой пример такой
сосредоточенности, какой хватило бы, чтобы заполнить целую жизнь».
В памяти хранились не только стихи, но и крупные произведения, сочи­
ненные в неволе. В поэме «Колыма» четыре тысячи строк. О том, как поэма
была записана на листках папиросной бумаги и вынесена из лагеря, рассказы­
вает ее автор Елена Владимирова. За участие в лагерной антисталинской орга­
низации она была приговорена к расстрелу, замененному 15 годами каторги.
Вот отрывок из поэмы: колымский лагерь, развод — выход бригад на работу.
...Почти немыслимая здесь,
Фальшиво, дико, сухо, резко,
Как жесть, гремящая о жесть,
Звучала музыка оркестра...
В снега уставив свой костыль,
Окоченев в бушлате рваном,
Безногий парень колотил
В тугую кожу барабана;

Худой и желтый, как скелет,
Вот-вот готовый развалиться,
Дул кларнетист, подняв кларнет,
Как черный клюв огромной птицы;
У посиневших мертвых губ
Двух трубачей, стоявших тут же,
Блестела медь огромных труб,
Жестоко раскаленных стужей.

Казалось, призраки сошлись
В холодном сумраке рассвета,
Чтоб до конца наполнить жизнь
Своим неповторимым бредом...

Над жалким скопищем людей,
Желавших отдыха и хлеба,
В циничной наглости своей
Бравурный марш вздымался к небу...
Ни в ком ответа не родив,
Он симулировал свободу,
Отвергнут мертвою природой
И полумертвыми людьми.
Наряду с потаенными стихами, передававшимися из уст в уста, были стихи
заключенных, напечатанные в ведомственных сборниках, журналах, газетах.
К примеру, стихотворение Федора Карбушева «Гремит тайга, работают маши­
ны» из сборника «Поэты Горношорской стройки», изданного культурно-вос­

10

ПРЕДИСЛОВИЕ

питательной частью 9-го Ахпунского отделения Управления лагерей, трудо­
вых поселений и мест заключения, 1936 г., рудник «Темиртау». На обложке и
титуле гриф: «Не подлежит распространению вне лагеря»:

Гремит тайга, работают машины,
Ударный труд и здесь свое творит.
Штурмуя глушь, взрывая гор вершины,
И день и ночь грохочет динамит.
Где рыскал зверь да выли ураганы,
Воздвиглись ввысь железо и бетон.
Несутся дни и пятилеток планы...
В тайге растет рудник за рудником.

Вперед, вперед! Грудь выше, тверже ногу!
Тесней смыкай ударные ряды!
К богатствам гор быстрее строй дорогу,
Растет страна и требует руды.
Эй, зорче глаз. Эй, слух острей, чекисты!
Разоблачай вредителя-рвача!
Стрелки — ударники и коммунисты,
За славный труд! За дело Ильича!

Трудна задача, но должны досрочно
Связать с тайгой мы рельсами Кузбасс.
Так дружно в бой! — И выполним мы точно
Правительства и партии наказ!
Стихи, подобные этим, по другую сторону колючей проволоки в редакциях
литературных журналов называли «паровозами»: они подтверждали, что их
автор — правильный советский человек, и тянули за собой его стихи на веч­
ные темы (жизнь и смерть, любовь, природа...). В отличие от официальной со­
ветской поэзии, советско-гулаговская — сплошь состояла из «паровозов». Ла­
герной художественной самодеятельности разрешалась и лирика типа «Я живу
близ Охотского моря, / Где кончается Дальний Восток. / Я живу без нужды и
без горя. / Строю новый стране городок».
Был, правда, в 20-е годы журнал «Соловецкие острова», выпускавшийся
Управлением Соловецких лагерей. В нем встречались стихи хотя и написан­
ные с явной оглядкой на цензуру, но весьма далекие от прославления партии,
правительства и чекистов. Видимо, самим чекистам такой журнал был нужен,
как витрина: раз заключенные пишут на вольные темы, философствуют, зна­
чит, не так уж им в советском лагере плохо. Чекисты экспериментировали,
ГУЛАГ в 20-е годы еще не полностью оформился.

Диапазон поэзии узников ГУЛАГа широк — от высочайшей духовной со­
средоточенности до простодушных жалобных исповедей, от боли и отчаяния
до иронии и насмешки.

ПРЕДИСЛОВИЕ

11

Наш начальник, умный вроде,
Говорил нам на разводе:
— Убегать вам нет резона —
Ведь вокруг сплошная зона.
Ни за что не убегёте,
Ни к какой едреной тете.
Все равно мы вас поймаем...
Поздравляю с Первым маем.
Николай Домовитое

Эта поэзия равноудалена и от казенной лагерной печати, и от блатных пе­
сен и жаргона воровских зон.
Авторы антологии представлены в хронологической последовательности:
вначале — осужденные в первые годы советской власти... Завершают антоло­
гию стихи осужденных в 1953 году. Но строго следовать такому порядку не
представлялось возможным из-за отсутствия или неполноты сведений о неко­
торых авторах. Многие арестовывались несколько раз в разные годы. Но
именно со вторым или третьим арестом связаны дошедшие до нас стихи. Ради
полноты картины нужно было собрать воедино хотя бы часть авторов, отбы­
вавших срок в одном месте, но арестованных в разные годы: соловчан, колым­
чан... К тому же надо было так расположить произведения трехсот с лишним
авторов, чтобы антология воспринималась как единое целое.

Смерть Сталина и последовавшие за ней перемены привели к освобожде­
нию из лагерей основной массы осужденных по 58-й статье. Конечно, и после
Сталина природа советской власти осталась прежней, но изменились масшта­
бы репрессий. Вместо сотен тысяч осужденных за так называемые «контрре­
волюционные преступления» в лагеря, переименованные в колонии, и в спецпсихбольницы стали поступать критики режима, имена большинства из кото­
рых были известны в стране и за рубежом. В их защиту организовывались
кампании. Благодаря западным радиостанциям о них узнавали миллионы со­
ветских граждан. Заключенные хрущевских и брежневско-андроповских ко­
лоний страдали в неволе. На них натравливали уголовников, устраивали про­
вокации, случалось, добавляли лагерный срок. Но жизнь за воротами ГУЛАГа
перестала быть тайной: эти люди имели личные свидания с родными и близ­
кими. Друзья и знакомые помогали не только им, но и их семьям. Действовал
учрежденный Солженицыным Фонд помощи политзаключенным.
В колонии Пермь-36, ныне превращенной в музей, умерло несколько по­
литзаключенных. Их похоронили на сельском кладбище (кстати, на том же клад­
бище похоронен впоследствии начальник этой колонии). Вспомним, что узни­
ков сталинских лагерей расстреливали и сбрасывали во рвы и ямы, а умерших
хоронили в безымянных могилах.
Случалось и такое, о чем и мечтать не могли авторы антологии: Юлий Да­
ниэль еще отбывал срок, когда в Голландии вышла книга его стихов, сочинен­
ных в лагере.
Иосиф Бродский, Юрий Галансков, Виктор Некипелов, Вадим Делоне,
Игорь Губерман, Наталья Горбаневская... Это поэзия иного поколения лагер­

12

ПРЕДИСЛОВИЕ

ников и ссыльных, поэзия времен застоя и распада советской системы. В ста­
линское время отбывшие срок по 58-й статье либо попадали в ссылку, либо долж­
ны были селиться за 101-м километром от столиц и крупных городов. Но по­
литика изменилась: известных инакомыслящих старались вытолкнуть на Запад.
Так что вряд ли стоит смешивать разные страницы истории отечественной
литературы.
Имена многих представленных в антологии авторов ранее были неизвест­
ны. Стихи их печатаются впервые — они сохранились в семьях, у бывших со­
лагерников, в общественных и частных архивах.
Справочный аппарат включает в себя перечень произведений и именной
указатель авторов. Сведения об авторах предваряют публикацию их стихов.
Эти сведения разнородны — от автобиографий и воспоминаний родных и
близких до архивных справок. Все подстрочные примечания без пометы о
том, чьи они, принадлежат составителю.
От большинства авторов или их наследников было получено разрешение на
публикацию стихов. К сожалению, разыскать всех не удалось. Но рука не подня­
лась исключить стихи товарищей по судьбе из антологии — этого мартиролога —
книги Памяти, воплотившей надежды узников ГУЛАГа быть услышанными.

Полного представления о поэзии узников ГУЛАГа мы уже никогда не смо­
жем получить, как и не узнаем имен и судеб многих авторов. Даже после осво­
бождения из лагеря, в «хрущевскую оттепель», редко кто из бывших заклю­
ченных решался посылать в литературные журналы стихи о пережитом.
Власть оставалась все та же и карательные органы те же. Правда, со второй по­
ловины 50-х годов некоторые журналы стали публиковать стихи реабилитиро­
ванных поэтов, состоявших до ареста в Союзе писателей. Появились в печати
и новые имена людей, вернувшихся из лагерей. Но это были стихи, пропу­
щенные через цензуру, тщательно следившую, чтобы информация о ГУЛАГе
не выходила за рамки дозволенного. Вплоть до конца 80-х годов имена круп­
нейших поэтов ГУЛАГа были неизвестны читателю. Как, например, Анны
Барковой, Даниила Андреева, Валентина Соколова (Валентина З/K)... В сбор­
никах же издаваемых поэтов — Виктора Бокова, Сергея Поделкова и других —
вообще отсутствовали их лагерные стихи. Порою, правда, цензура недогляды­
вала: так, мягкий лиризм Анатолия Жигулина скрыл от нее изображенный им
звериный оскал ГУЛАГа; не заметили осуждения большевистского режима в
стихотворении Николая Заболоцкого «Где-то в поле возле Магадана». Но все
это были исключения. Никакие государственные архивы не собирали произ­
ведения безвестных авторов ГУЛАГа, и вообще такого понятия, как «поэзия
узников ГУЛАГа», в советском литературоведении не существовало. Прошло
около сорока лет, прежде чем начали появляться небольшие по объему и чис­
лу авторов сборники поэтов — узников ГУЛАГа. К сожалению, за это время
умерли и многие поэты, и их друзья — хранители рукописей. Многое исчезло
бесследно. Но и то, что осталось, отнюдь не ограничивается авторами, пред­
ставленными в этой антологии. Надо надеяться, что выход ее в свет пробудит
интерес к поэтическому наследию узников ГУЛАГа, что впереди — удиви­
тельные открытия. И, вырванные из небытия, зазвучат обращенные к нам го­
лоса.

ПРЕДИСЛОВИЕ

13

Составитель антологии выражает глубокую благодарность за помощь в ра­
боте Заяре Артемовне Веселой, открывшей для нашей литературы многих без­
вестных поэтов — узников ГУЛАГа, Наталии Степановне Орловой и Михаилу
Исааковичу Синельникову, предоставившим для этой антологии стихи ре­
прессированных поэтов народов СССР, Владимиру Брониславовичу Муравье­
ву, Захару Львовичу Дичарову, Кларе Файзуллаевне Домбровской, Александру
Георгиевичу Мордвинцеву, Елене Цезаревне Чуковской, Виталию Александ­
ровичу Шенталинскому, Эльге Юделевне Силиной, Людмиле Сергеевне Но­
виковой, Инне Андреевне Щекотовой, Мине Степановне Вольф, Евгению
Александровичу Ламихову, Ивану Александровичу Паникарову, Александре
Яковлевне Истогиной, Евгению Михайловичу Биневичу, Лазарю Вениамино­
вичу Шерешевскому, Юрию Яковлевичу Цедербауму, Мунире Мухамеджанов­
не Уразовой, Эльде Абрамовне Веселовой, Евгении Кузьминичне Дейч, Яни­
не Давыдовне Монко, Евгению Александровичу Фейгину, Платону Иосифо­
вичу Набокову, Дмитрию Ивановичу Рублеву, Юрию Львовичу Фидельгольцу,
Нине Ивановне Субботиной-Домовитовой, Ирине Викторовне Жигулиной,
Алле Александровне Андреевой, Андрею Богдановичу Рыльскому, Елене
Александровне Сергеевой, Елене Глебовне Благовидовой-Лучинской, Евдок­
сии Васильевне Мельниковой, Елене Владимировне Марковой, Любови Ни­
колаевне Петровой, Ларисе Николаевне Петровой, Надежде Григорьевне
Левитской, Леониду Лукичу Чижевскому, Екатерине Борисовне Кузнецовой,
Тамаре Михайловне Афанасьевой, Светлане Александровне Михальченко,
Владимиру Ивановичу Зубренкову.
Безмерно благодарен за содействие в издании этой книги родным, близ­
ким и друзьям ее авторов, переводчикам стихов репрессированных поэтов на­
родов СССР и конечно же Международному фонду «Демократия» и издатель­
ству «Материк».
Семен Виленский

14

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ
1886-1921

Николай Степанович Гумилев родился в Кронштадте. Отец — корабельный врач,
мать — из старинной дворянской семьи.
Учился в Николаевской Царскосельской гимназии, директором которой был поэт
Иннокентий Анненский.
Затем начался период интенсивной поэтической работы и путешествий: Европа,
Ближний Восток, Северная Африка. Один за другим выходят сборники его стихов: «Ро­
мантические цветы» (1908), «Жемчуга» (1910), «Чужое небо» (1912). В том же 1912 го­
ду поступает на филологический факультет Петербургского университета. В 1914 году
уходит добровольцем на фронт. Кавалер двух Георгиевских крестов. В 1916 году из­
дает сборник стихов «Колчан», а в 1918 году — еще три поэтические книги. Октябрь­
ский переворот застает Гумилева в Париже при комиссаре Временного правительст­
ва. Окольными путями он возвращается в Россию. В Петрограде Горький привлек его
к работе в редколлегии «Всемирной литературы». Гумилев читает доклады в Пролет­
культе, Доме искусств, Институте живого слова.
3 августа 1921 года арестован ВЧК, расстрелян.

Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь.
Надпись, оставленная Н. Гумилевым 24 августа 1921 года
на стене камеры № 77 на Шпалерной

СЛОВО

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо Свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому, что все оттенки смысла
Умное число передает.
Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангельи от Иоанна
Сказано, что слово это Бог.
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества,
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
1921

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни и дальние громы —
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня...
Вывеска... кровью налитые буквы
Гласят: «Зеленная», — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне,
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла?

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

15

16

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

Понял теперь я: наша свобода —
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер, знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравье
Машеньки и панихиду по мне.
И все ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить...
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
1921

17

АННА КНИПЕР-ТИМИРЕВА
1893—1975
Анна Васильевна Книпер-Тимирева родилась в 1893 году. Ее отец, Василий Ильич
Сафонов, — известный дирижер, профессор и директор Московской консерватории,
одним из основателей которой он был. В 1906 году семья переехала в Петербург, где
Анна Васильевна окончила гимназию княгини Оболенской (1911) и занималась рисун­
ком и живописью в частной студии С. М. Зейденберга. Свободно владела французским
и немецким. В 191 8—1919 годах — переводчица отдела печати при управлении дела­
ми Совета министров и Верховного правителя А. В. Колчака; работала в мастерской по
шитью белья и на раздаче пищи больным и раненым воинам. Самоарестовалась вместе
с Колчаком в январе 1920 года, освобождена в том же году по октябрьской амнистии и
в мае 1921 года вторично арестована. Находилась в тюрьмах Иркутска и Новоникола­
евска, освобождена летом 1922 года в Москве из Бутырской тюрьмы. В 1 925 году
арестована и административно выслана из Москвы на три года, жила в Тарусе. В чет­
вертый раз арестована в апреле 1935 года, в мае получила по статье 58-10 пять лет
лагерей, которые через три месяца при пересмотре дела заменены ограничением про­
живания («минус 15») на три года. Возвращена из Забайкальского лагеря, где начала
отбывать срок, жила в Вышнем Волочке, Верее, Малоярославце. 25 марта 1938 года,
за несколько дней до окончания срока «минуса», арестована в Малоярославце и в ап­
реле 1939 года осуждена по прежней статье на восемь лет лагерей. В Карагандинских
лагерях была сначала на общих работах, потом — художницей клуба Бурминского от­
деления. После освобождения жила за 101-м километром от Москвы (станция Завидо­
во Октябрьской железной дороги). 21 декабря 1949 года арестована в Щербакове как
повторница без предъявления нового обвинения. Десять месяцев провела в тюрьме
Ярославля и в октябре 1950 года отправлена этапом в Енисейск до особого распоря­
жения, ссылка снята в 1954 году. Затем в «минусе» до 1960 года (Рыбинск). В проме­
жутках между арестами работала библиотекарем, архивариусом, дошкольным вос­
питателем, чертежником, ретушером, картографом (Москва), членом артели вышиваль­
щиц (Таруса), инструктором по росписи игрушек (Завидово), маляром (в енисейской
ссылке), бутафором и художником в театре (Рыбинск); подолгу оставалась безработной
или перебивалась случайными заработками. Реабилитирована в марте 1960 года, с
сентября того же года на пенсии. В 1911 — 1918 годах замужем за С. Н.Тимиревым.
Замужем за В. К. Книпером с 1922 года. До получения ответа прокурора о гибели и
реабилитации сына (1956), В. С. Тимирева, носила двойную фамилию.
Умерла 31 января 1975 года.
* * *

Позабыть пора пустые бредни:
Жизни замыкается кольцо...
Днем и ночью гибели последней
Я гляжу в холодное лицо.
Все, что так мучительно любимо,
Что душою выпито до дна,
Уплывает с папиросным дымом
Сквозь решетку черную окна.

18

АННА КНИПЕР-ТИМИРЕВА

И осталось к одному тянуться:
Чтоб, не дрогнув, не потупив глаз,
Стало сил спокойно улыбнуться
В час последний, неизбежный час.
1938

* * *

Дни ползут, но летят недели:
Вот уж часто слушаем мы
Легкий шелест и плеск капели
На исходе сиротской зимы.
Иногда на откосе оконном —
Первый знак идущей весны —
Розовеет луч, отраженный
От высокой кирпичной стены...

Ну, следи за собою строго,
Слух замкни, затворись во тьму,
Чтоб напрасной весны тревога
Не нашла дороги в тюрьму.
1939

* * *
Все холоднее дни короткие,
Шаги дорогою звенят.
Торчит из снега жесткой щеткою
Незанесенная стерня...
И степь кругом, и сопки синие,
И снеговые облака...
Барак, затерянный в пустыне, и
Блатные песни и тоска.

А ночь темна, как глубь бездонная,
И в сердце острие копья...
Лежат на нарах люди сонные
Под грудой грязного тряпья.
И что им снится, что им бредится
В тяжелом, беспокойном сне?
Повисла низкая Медведица
В морозом тронутом окне.

19

АННА КНИПЕР-ТИМИРЕВА

А тишина необычайная,
И лампа теплится едва.
...Чтоб выразить отчаянье —
Какие мне найти слова?
1939

ЗАСТОЛЬНАЯ
К сыну*

Эта мука кончилась теперь —
Смерть умчалась воющим снарядом.
Вот тихонько отворилась дверь,
Ты вошел и сел со мною рядом.

Мы с тобой не виделись давно,
Но тебя расспрашивать не стану —
Я достану белое вино
И на стол поставлю два стакана.
Где шаги скиталися твои,
Как и с кем ты жил, моя отрада,
Для моей измученной любви,
Может быть, и вовсе знать не надо.
Может быть, когда-нибудь потом
Ты мне сам расскажешь понемногу,
По каким путям, каким дорогам
Возвратился ты в родимый дом.

Но сейчас неосторожным словом
Не взмутим мы горечь этих лет —
Будем пить за то, что вместе снова,
И за тех, кого уж с нами нет.
Ты ушел таким веселым, юным,
В золотом сияющем пушке.
А теперь серебряные струны
Протянулись на твоем виске.

Это жизнь своей тяжелой лапой
На тебе оставила свой след...
Будем пить, чтоб только не заплакать,
Будем пить за тех, кого уж нет,
* В это время Анна Васильевна находилась в заключении и еще не знала, что ее сын, худож­
ник Владимир Сергеевич Тимирев, был арестован и расстрелян в 1938 году.

20

АННА КНИПЕР-ТИМИРЕВА

И за то, что все же ты отмечен,
Что ты взыскан горькою судьбой.
Будем пить в сегодняшнюю встречу,
Будем молча пить, мой дорогой!
1943

* * *
Ох, вспомним мы тебя, унылый город,
На северном печальном берегу,
Где ссыльное безвыходное горе
На каждом повстречается шагу...
А может быть, припомнится иное?
Твоих берез морозных кружева,
Прохладный вечер летом после зноя,
На улицах росистая трава...

И может быть, еще такая малость:
Единственное в городе кино,
Где и для нас порой приоткрывалось
В широкий мир ведущее окно.
Росла, росла из глубины экрана
Сверкающая гранями звезда,
Шли корабли под пеленой тумана,
На нас в упор летели поезда...
И, крепкими прикованы цепями
К чужой и неприветливой земле,
Смотрели мы, как жизнь скользит пред нами,
Сидящими в печальной полумгле.
1953

* * *

Опять припомнился мне деревянный дом
На Севере, на берегу крутом.
Там я «навечно ссыльная» жила —
И эта вечность все-таки прошла.
Смеркается, и все крутом бело,
И все дороги снегом замело...
Тугой резиной тянется зима,
В сугробах спят безглавые дома —
Заборы, ставни... а придешь домой —
Тебя охватит холод ледяной.

АННА КНИПЕР-ТИМИРЕВА

Вода в ведре замерзла у стола.
И в палец снег промерзлого угла.
И второпях затапливаешь печь,
Чтобы скорей под шубою залечь.

...Проснешься — в окна, в уровень с землей,
Рассвет ползет свинцовою змеей.
И день опять закрутится с утра —
Бессмысленная ссыльная игра.
И для чего, никак я не пойму
(И, верно, до конца и не пойму),
Зачем нас всех упрятали в тюрьму,
Зачем потом этапами везли
По всей стране на дальний край земли?
И кто из нас, вернувшихся потом,
Вернулся к жизни и нашел свой дом?
Ноябрь 1968

* * *

Полвека не могу принять:
Ничем нельзя помочь!
И все уходишь ты опять
В ту роковую ночь.
А я осуждена идти
Пока не минет срок,
И перепутаны пути
Исхоженных дорог...
Но если я еще жива
Наперекор судьбе,
То только как любовь твоя
И память о тебе.
30 января 1970

21

22

АДЕЛАИДА ГЕРЦЫК
1874-1925
Аделаида Казимировна Герцык принадлежит к поэтам Серебряного века. При жизни
вышел единственный сборник стихов: «Аделаида Герцык. Стихотворения. СПб., 1910»,
который нашел отклик у ведущих критиков того времени. Стихи и эссе А. Герцык появ­
лялись также в периодических изданиях Москвы и Петербурга. После революции жила
в Крыму, в Судаке и Симферополе. Большевистский террор начала 1920-х годов кос­
нулся непосредственно и ее, мать двух маленьких детей. Начало 1921 года (6—27 ян­
варя) она провела в застенках большевистской тюрьмы — сыром винном подвале, ку­
да собрали показавшихся подозрительными жителей Судака и откуда уводили на до­
просы и расстрелы. В тюрьме были написаны четыре стихотворения «Подвальные»,
которые чекист, любитель поэзии, попросил надписать ему и в награду отпустил узни­
цу. А в 1924 году Аделаида Герцык написала «Подвальные очерки» (Перезвоны. Рига.
1926. № 25—27), которые Борис Зайцев назвал «лучшей мемуарной прозой» на тот
день.

ПОДВАЛЬНЫЕ
(6—27 января 1921 года)
1

Нас заточили в каменный склеп.
Безжалостны судьи. Стражник свиреп.
Медленно тянутся ночи и дни,
Тревожно мигают души-огни;
То погасают и гуще мгла;
Недвижною грудой лежат тела.
То разгорятся во мраке ночном
Один от другого жарким огнем.
Что нам темница? Слабая плоть?
Раздвинулись своды — с нами Господь...
Боже! Прекрасны люди Твоя,
Когда их отвергнет матерь-земля.
2

В этот судный день, в этот страшный час
Говорить нельзя.
Устремить в себя неотрывно глас —
Так узка стезя.
И молить, молить, затаивши дух,
Про себя и вслух,
И во сне и въявь:
Не оставь!
В ночь на 9 января

АДЕЛАИДА ГЕРЦЫК

3
Ночь ползет, как во мраке тайный лик.
Веки тяжкие открою я на миг.
На стене темничной пляшет предо мной
Тенью черной и гигантской часовой.
Чуть мерцает в подземелье огонек.
Тело ноет, онемевши от досок.
Низки каменные своды, воздух сыр,
Как безумен, как чудесен этот мир!
Я ли здесь? И что изведать мне дано?
Новой тайны. Новой веры пью вино.
Чашу темную мне страшно расплескать,
Сердце учится молиться и молчать.
Ночь стучится без пощады, без конца.
Веки тяжкие ложатся на глаза.
4

Я заточил тебя в темнице,
Не люди — Я,
Дабы познала ты в гробнице,
Кто твой судья.
Я уловил тебя сетями
Средь мутных вод,
Чтоб вспомнить долгими ночами,
Чем дух живет.
Лишь здесь в могиле предрассветной
Твой ум постиг,
Как часто пред тобою тщетно
Вставал Мой Лик.
Здесь тише плоть, душа страдальней,
Но в ней — покой.
И твой Отец, который втайне, —
Он здесь с тобой.
Так чей-то голос в сердце прозвучал.
Как сладостен в темнице плен мой стал.
Судак. 1921

23

24

ИЛЬЯ ГРОМОГЛАСОВ
1869-1937
Илья Михайлович Громогласов родился в селе Ермиши Тамбовской губернии в семье
диакона. Окончил Московскую духовную академию, слушал лекции по юридическим
наукам в Московском университете, позднее, став профессором, преподавал в акаде­
мии и в университете.
В 1921 году Илья Михайлович был рукоположен патриархом Тихоном в сан ди­
акона, а в следующем — в иерея. Он стал настоятелем храма Воскресения в Кадашах.
По свидетельству современника, протоиерей Илия «был изумительным проповедни­
ком. Обладал глубокими познаниями в богословии, логикой мышления, философским
складом ума, одухотворенностью в вере, имел талант донести все это в доступной фор­
ме до слушателей, знал двенадцать языков. Им восхищались даже атеисты...»
Громогласов в 20-е годы арестовывался трижды. С 1927 по 1930 год отбывал
ссылку в Сургуте.
В 1937 году вновь арестован и расстрелян.

ХРИСТОС РОЖДАЕТСЯ

Христос рождается. Пред Ним
Склонись душою умиленной
И в Том, Кто ангелами чтим,
Почти Властителя Вселенной.
Христос рождается. Свой сон,
Как пастухи во тьме полночной
Прервав, иди туда, где Он
Лежит, как Агнец непорочный.

Христос рождается. К стопам
Его склонись душою мирной,
Подобно древним мудрецам,
Со златом, ладаном и смирной.
Христос рождается. Души
Смирив заботу и тревогу,
Ему воспеть ты поспеши
Хваленье «Слава в вышних Богу».
СТИХИ, ПОСВЯЩЕННЫЕ КАДАШАМ*

В стране суровой и глухой
Не раз с глубокою тоской
Я вспоминал далекий край —
Души моей заветный рай —
* Кадаши — известная с XV века слобода в Замоскворечье, где расположена церковь Воскре­
сения Христова.

ИЛЬЯ ГРОМОГЛАСОВ

25

Москву священную, и там
Прекрасный, дивный Божий храм,
Богослуженья чинный ход
И многочисленный народ,
Могучий всенародный хор,
Повязки белые сестер,
Пред алтарем ряды детей, —
Весь милый облик Кадашей.
И, уносясь душою вдаль,
Я умножал мою печаль
Заботой днем и в час ночной
О тех, кто разлучен со мной,
И тех, кого лишился я...
Моя духовная семья...
Куда б ни бросил злобный рок
Меня, на запад иль восток,
И где бы ни пришлось мне быть,
Тебя могу ли я забыть,
Зарытый в северных снегах,
С тобой я сердцем — в Кадашах.
Да, я с тобой. И знаю я:
Мои и дети, и друзья
С любовью помнят обо мне
В далекой, милой стороне.
Не разорвать сердечных уз.
Любовью спаянный союз
Лишь больше крепнет под бедой.
Пройдут суровой чередой
Дни испытанья — и в ответ
На твой призыв, на твой привет
Вернусь я снова в Кадаши.
Вот будет праздник для души!

ПОЗДРАВИТЕЛЬНЫЙ ГИМН О. ДИАКОНУ В. П. Ш.
Василию Прокопиевичу Шлюнову*

Сослужитель и друг, в день твоих именин
Ты, сердечным приветам внимая
Тех, кто близок тебе, к ним прибавь и один
Из Сургутского дальнего края.
* В соответствии с архивными данными, В. П. Шлюнов (род. 1 января 1881 года) в этом храме
служил трапезником с 1912 года, диаконом — с 1920 года, протодиаконом — с 1930 года.

26

ИЛЬЯ ГРОМОГЛАСОВ

В этот день торжества Кадашевской семьи
Вместе с нею Владыке вселенной
Я хотел бы моленья вознесть и свои
О тебе, наш певец несравненный,
И тебе пожелать, чтоб несчетные дни
Ты не ведал невзгод и печали,
Чтоб во храме святом песнопенья твои
Всем на радость немолчно звучали.

И будили сердца — чтоб вовек не погас
В них священный огонь вдохновенья,
Чтобы славилось впредь так, как славно сейчас,
В Кадашах всенародное пенье.

Громче, радостней пой, дорогой соловей,
Чтоб сквозь гул непогод и метели
Из родных Кадашей звуки песни твоей
И ко мне иногда долетели.
Будь здоров, дорогой и любимый певец.
Вот тебе мое слово привета:
Да хранит тебя Бог, наш Небесный Отец,
Своей милостью — Многая Лета!

27

ДМИТРИЙ КРЮЧКОВ
1887—1938
В январе 1913 года Дмитрий Александрович Крючков стал членом «ареопага» «Инту­
итивной ассоциации Эго-футуризм»... Тогда же вышла книга его стихов «Падун не­
молчный», а на следующий год — «Цветы ледяные». В отзыве на эту книгу И. Эренбург
писал, что в общем-то ничего футуристического в ней нет, кроме «нескольких неудач­
ных словообразований». В. Брюсов отмечал рост мастерства поэта. Его стихи «иногда
уже звучны и красивы».
После октябрьского переворота Крючков выступил в периодической печати как ли­
тературный критик и переводчик.
В 1923 году арестован и приговорен к 10 годам заключения. В 1937 году вновь
арестован и расстрелян.

* * *
Ты одета в ротонду из лучистых снежинок.
Пятый час уж минует. Вечер благостно-тих.
И в далекой лазури Кто-то тысячи льдинок
Разбросал так небрежно. Вечер благостно-тих.
Ты подумай, как ночью будет ярко лучиться,
Изумрудами сыпать там вдали океан,
Как над ним будет реять черноокая птица,
Чернокрылая птица — вещедревний баклан.
Ты подумай, как ночью встанет ветхий святитель
Из серебряной раки, как, беззвучен и тих,
Обойдет он всю тундру, сбережет он обитель
От невидимых ликов, от обиды и лих.
Ты подумай, как ночью, хладноокой громадой,
Льды полярные стынут, чаля к Новой Земле,
Точно сирые дети, голубые номады,
Проплывая, маячат в мерно-зыблемой мгле.
На окне — плач узорный из замерзших слезинок.
Словно я, он капризен, словно стынущий стих.
Ты проходишь в ротонде из лучистых снежинок,
Пятый час уж минует. Вечер благостно-тих.
8 октября 1913

28

ЕЛЕНА ТАГЕР
1895-1964

Елена Михайловна Тагер родилась в Петербурге в семье железнодорожного служаще­
го, училась в университете.
В голодном 1921 году, живя в Поволжье, служила переводчицей в АРА (Американ­
ская администрация помощи), за что в 1923 году была выслана в Архангельск, рабо­
тала в лесхозе экономистом.
В 1928 году вернулась в Ленинград, занялась литературной работой (изданы две
книги — «Зимний берег» и «Ревизоры»). Сотрудничала в журналах.
В 1938 году арестована вторично — 10 лет Колымы. После освобождения («минус
центры») поселилась в Бийске. В 1951 году — третий арест, высылка в Северный Ка­
захстан.
После реабилитации жила в Ленинграде.

* * *

Приснилось мне, что старые друзья
Опомнились, раскаялись, вернулись
И что ко мне, тревожа и дразня,
Приветливые руки протянулись.
И, дружеские руки отстраня,
Я говорю без гнева, без досады:
— Друзья мои, не трогайте меня!
Мне ничего ни от кого не надо.
Колыма. 1945
* * *

Если б только хватило силы,
Если б в сердце огонь бурлил,
Я бы Бога еще просила,
Чтобы Он мне веку продлил.

Да не бабьего сладкого веку
И не старости без тревог,
А рабочему человеку
Чтоб Он выжить во мне помог.
Потому — не в моей природе,
Не закончив, дело бросать:
Это — книга о русском народе,
Я должна ее дописать.
Колыма. Весна 1946

ЕЛЕНА ТАГЕР

* * *

Я думала, старость — румяные внуки,
Семейная лампа, веселый уют...
А старость — чужие холодные руки
Небрежный кусок свысока подают.
Я думала, старость — пора урожая,
Итоги работы, трофеи борьбы...
А старость — бездомна, как кошка чужая,
Бесплодна, как грудь истощенной рабы...
Колыма. 1947

* * *
В скитаньи долгом и бесцельном —
Одна мечта, одна отрада:
Поцеловать в поту смертельном
Святые камни Ленинграда.
И успокоиться в могиле
Не здесь, не на чужом погосте —
Чтоб в ленинградской глине гнили
Мои измученные кости.
Барнаул. Следственная тюрьма. Осень 1951

* * *
Горя клубок и несчастия свиток...
Где же конец? Развяжи, облегчи!
Сколько мы знаем мучительных пыток —
Все они собраны в этой ночи.

Стоны, и храп, и слова бредовые —
Страшно их вымолвить, стыдно внимать;
Медленно душат старух домовые,
Клича детей, просыпается мать.
Совесть ли мучит? Обида ли гложет?
Раны ли старые снова горят?
Надо молиться. Быть может, поможет.
Может быть, там, за решеткой, — заря...
Барнаул. Пересыльная тюрьма. Январь 1952

29

ЕЛЕНА ТАГЕР

* * *

Так смертник по камере мечется.
Так зверь, угодивши в капкан,
Железо грызет и калечится
И гибнет от яростных ран.
Когда же на миг он забудется,
Ему, потрясенному сном,
Вечернее озеро чудится
В смолистом безлюдье лесном.
И алая, алая, алая
Струится вода в камыше,
И льнет тишина запоздалая
К его оглушенной душе.
Северный Казахстан. Февраль 1952

* * *
Я бритву себе припасла,
Надежную, острую бритву;
Я сразу бы кончить могла
Бесплодную шумную битву;

И вены под кожей лежат,
Как мелкие синие змеи,
Да глупые пальцы дрожат,
Змею перерезать не смея.

Унять бы нелепую дрожь,
Бессмыслицу кончить бы разом,
Да на ухо новую ложь
Бормочет услужливый разум.
Но, кажется, дело не в том,
Что разум хитрит и боится,
А в том, голубом, золотом,
Что с вольного неба струится,

На розовом дышит снегу,
Горит фиолетовой далью
И боль моего не могу
Спокойной смягчает печалью.
Северный Казахстан. Зима 1952

ЕЛЕНА ТАГЕР

* * *

Они в огне ее сожгли,
Мою мечтательную лиру,
Но пели красные угли,
Вещая свет и мудрость миру.
И их засыпали землей,
Сухой, холодной, онемелой...
Но лира пела под землей —
И все кругом зазеленело.
И землю залили водой,
Вода бурлила и кипела,
Валы вставали чередой,
А лира пела, пела, пела...
Северный Казахстан. Весна 1952

* * *
И он умирает, как всякий другой.
Часы прозвонили: «Сегодня!»
Он будет лежать — простертый, нагой,
Суда ожидая Господня.

Его гениальность растает, как дым,
Под взором иных поколений —
И страшным парадом пройдут перед ним
Друзей оклеветанных тени.
Северный Казахстан. 4 марта 1953

* * *

Как в ножны ложится, не споря,
Привычное к ним лезвие,
Так входит привычное горе
В покорное сердце мое.
Я знаю, что сердце — не камень,
Не серый холодный гранит;
Сожму его крепче руками —
И пусть себе горе хранит.
Северный Казахстан. Лето 1954

31

32

ЕЛЕНА ТАГЕР

* * *
Не старость — нет! — а голос сердце гложет.
Застыла ночь в заплаканном окне...
Далекий друг, проснись на грустном ложе,
Далекий друг, подумай обо мне...
Прошли не годы — нет! — прошли эпохи.
Текли не воды — наша кровь текла.
И стихло все. И только ветра вздохи
И дробь дождя по холоду стекла!

Где сил найти, чтоб жизнь начать сначала?
Какие муки вновь перетерплю?
Далекий друг, проснись, чтоб сердце знало,
Что в эту ночь я не одна не сплю.
Саратов. Весна 1955

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
Хватит с нас этой возни
с реабилитированными...
Вера Панова

Ну, правильно! Хватит с вас этой возни.
Да хватит и с нас, терпеливых,
И ваших плакатов крикливой мазни,
И книжек типически лживых.
Не выручил случай и Бог нас не спас
От мук незаслуженной кары...
А вы безмятежно делили без нас
Квартиры, листаж, гонорары.

Мы слышали ваш благородный смешок...
Амнистии мы не просили.
Мы наших товарищей клали в мешок
И молча под сопки носили.
Задача для вас оказалась легка:
Дождавшись условного знака,
Добить Мандельштама, предать Пильняка
И слопать живьем Пастернака.

Но вам, подписавшим кровавый контракт,
В веках не дано отразиться,
А мы уцелели. Мы живы. Мы факт.
И с нами придется возиться.
Ленинград. 1959

33

АЛЕКСЕЙ ГАНИН
1893-1925

Алексей Алексеевич Ганин родился в деревне Кончино Волгоградской губернии в кресть­
янской семье. В Вологде окончил гимназию, затем медицинское училище.
В 1918 году вступил добровольцем в Красную Армию. В 1922 году поселился в Моск­
ве, занимался литературным трудом. Последний сборник его стихов — «Былинное по­
ле» (1924). В том же году арестован как глава «Ордена русских фашистов» (название
это придумано в ОГПУ). Приговор — расстрел. Реабилитирован в 1966 году. В 1991 году
в Архангельске выпущено посмертное издание его произведений «Стихотворения.
Поэмы. Роман».

* * *
Гонимый совестью незримой
За чью-то скорбь и тайный грех,
К тебе пришел я, край родимый,
Чтоб полюбить, прощая всех.

В твоих полях, в твоем покое,
В шелковых мхах твоих ланит
От Зла и каменного воя
Я думал сердце схоронить.
Я думал бред души неверной
Стряхнуть в безвременной поре
И за лесной твоей вечерней
Молиться радостной Заре.

Украдкой выгоревать стоны
Под синью звездного шатра
И расплеснуться красным звоном
В твои певучие ветра.

Но кто-то дико заглумился
Над сном и сказкой вековой,
И новым перстнем обручился
Я с той же скорбью полевой.

Опять над Русью тяготеет
Усобиц княжичий недуг,
Опять татарской былью веет
От расписных, узорных дуг.

34

АЛЕКСЕЙ ГАНИН

И мнится: где-то за горами,
В глуби степей, как и тогда,
Под золочеными шатрами
Пирует ханская орда.

Опять по Волге, буйно-красен,
Обнявшись с пленною княжной,
В узорных челнах Стенька Разин
Гуляет с вольной голытьбой.
И широко по скатам пашен,
Разнесшись в кличе боевом,
И днем и ночью грозно пляшут
Огонь и Смерть в краю родном.
А по лесам, где пряхи Ночи
Сплетали звездной пряжей сны,
Сверкают пламенные очи
И бич глухого Сатаны.
Умолкли песни голубые,
И с травяной твоей спины
Сорвали ризы парчевые
Твои неверные сыны.
И ты исстеганные руки
Возносишь к правде неземной,
И злей смеется крестной муке
И добрый друг, и недруг злой.

Неотвратимо роковое
В тебе гнетет твоих сынов,
Но чует сердце огневое:
Ты станешь сказкой для веков.
1917—1918

35

ГЕОРГИЙ БОРОЗДИН
По сведениям знавших поэта людей, он — из донских казаков, участник Гражданской
войны. В начале 1920-х годов — один из организаторов Ростовской ассоциации про­
летарских писателей. В это время печатался во многих ростовских газетах, издал
сборник стихов «В дозоре».
В 1920-х годах был репрессирован в первый раз, в начале 30-х — повторно. Даль­
нейшая его судьба неизвестна.

КАЗАЦКАЯ ПРОЩАЛЬНАЯ
Друзьям-товарищам —
Н. Климову, В. Чекучеву, К. Войнову

Только зорька алая поднялась,
Только птица-ворон прокричал,
Мать, рыдая, с сыном попрощалась:
Дом казак надолго покидал.

Собрались его друзья-товарищи,
Выпили по чарочке вина,
Угасало зореньки пожарище,
Голосила чернобровая жена.
«Ты не плачь — мы плакаться не любим,
Не по сердцу твой печальный стон.
Злых врагов поколем и порубим
И вернемся вновь на Тихий Дон.

Оседлайте мне коня гнедого,
Да давайте, братцы, песенку споем,
Как в поход мы выступили новый,
Как на Польшу панскую идем!»
И за сотней сотни уходили,
Уходили за курганы в синь.
Кони пылью по дороге заклубили,
Кони мяли горькую полынь.

Снежки белые пушистые летают,
В синий лед оделася река.
Про измену чернобровая не знает,
Про измену молодого казака.

36

ГЕОРГИЙ БОРОЗДИН

На далекой на чужбине умирая,
Тосковал он по родимой стороне:
«Полюбила меня пуля злая,
Не вернусь я к молодой жене.
Вы, товарищи, коня мово гнедого
Уведите за собой на Дон.
И скажите вы отцу родному,
Что последний я прислал поклон».

На глазах его слеза застыла,
Он поник чубатой головой...
Опустили казака в могилу
И зарыли мерзлою землей.

Снегом засыпается могила,
Ветер казаков умчал,
Над могилой зоренька всходила,
Птица-ворон жалобно кричал.
1920-е годы

37

ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ
1907-1996

Лидия Корнеевна Чуковская родилась в 1907 году в семье писателя Корнея Иванови­
ча Чуковского.
Совсем юной девушкой в 1 925 году попала в тюрьму на Шпалерной, затем — в
саратовскую ссылку. Считая себя невиновной, отказалась подавать прошение о поми­
ловании.
Вернувшись в Ленинград, поступила литературным редактором в издательство Дет­
гиз. В 1937 году книжную редакцию Детгиза подвергли разгрому. Среди арестован­
ных оказался сотрудничавший с редакцией муж Чуковской, известный физик
М. Бронштейн. В длинных очередях к воротам тюрьмы родилась дружба Ахматовой
(у нее был арестован сын) и Чуковской, которой НКВД долго не сообщал о гибели му­
жа. Все это побудило Лидию Корнеевну написать повесть «Софья Петровна» (1939—
1940), посвященную трагической эпохе 1930-х. В 1940-е годы переехала в Москву,
поселилась у отца. В конце 1950-х годов, в период «оттепели», публикует две книги —
о «Былом и думах» Герцена и «В лаборатории редактора». Но ни «Софья Петровна»,
ни другая повесть — «Спуск под воду» (1957) к этому времени еще не были напечата­
ны. Впоследствии они вышли на Западе. В 50—70-е годы Чуковская раскрывается как
талантливый публицист и авторитетный общественный деятель, выступает в защиту
И. Бродского, пишет статьи — «Письмо к Шолохову» (1966), «Не казнь, но мысль. Но
слово» (1968), «Гнев народа» (1973), которые распространялись в самиздате, их пе­
редавали зарубежные радиостанции. За статью «Гнев народа» Чуковскую исключили
из Союза писателей.
Наибольшую известность принесли Лидии Корнеевне ее «Записки об Анне Ахма­
товой» (т. 1 — 1974; т. 2 — 1980; т. 3 — 1997). В них — Ахматова со своим складом
ума, гордой осанкой, завораживающей речью. В 1994 году «Записки об Анне Ахма­
товой» были удостоены Государственной премии России.
Замечателен и очерк «Предсмертие» (1981) — о встрече с Цветаевой в Чистополе
за несколько дней до гибели поэта.
Почти 15 лет Лидия Корнеевна писала книгу «Прочерк» — о расстрелянном муже.
Книга опубликована посмертно (2001).

* * *

М.
Консервы на углу давали.
Мальчишки путались в ногах.
Неправду рупоры орали.
Пыль оседала на губах.

Я шла к Неве припомнить ночи,
Проплаканные у реки.
Твоей гробнице глянуть в очи,
Измерить глубину тоски.

38

ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ

О, как сегодня глубока
Моя река, моя тоска!
...Нева! Скажи в конце концов,
Куда ты дела мертвецов?
1939

* * *
Г. Е.

О прислушайся, друг мой, и ты в тишине различишь
Отдаленное уханье, грохот немой канонады.
Это немцы вступают без выстрела в падший Париж.
В черной совести нашей небывшие рвутся снаряды.
Видишь — родину родин они распинают в огне.
Слышишь — «юнкерсам» сдались небесные гордые дали,
Чтобы тех площадей, что любили мы видеть во сне,
Мы — рабы, мы — лжецы никогда наяву не видали.
Июнь 1940

* * *
М.
Быть может, эта береза
Из милого выросла тела.
Так нежно она лепетала
Над бедной моей головой.
Быть может, босая девчонка
Твоими глазами глядела,
Когда, надышавшись морем,
Я возвращалась домой.
По эту сторону смерти,
Рукою держась за сердце,
По эту сторону смерти
Я вести торжественной жду.
Я слышу памяти шорох,
Я слышу цоканье белок.
Такая бывает ясность
Сознания — только в бреду.
1940

ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ

* * *
Как странно, есть еще живые.
Руками машут, говорят.
Большие, шумные такие,
И не лежат, и не молчат.
Цел мостик, речка вольно плещет,
Туман, где хочет, там плывет.
И не от ужаса трепещет —
От ветра! — тополь у ворот,
1941

* * *
На чужой земле умереть легко.
Чужая земля не держит.
Ни в окне огоньком, ни во ржи васильком,
Ни памятью, ни надеждой.
Только жить нельзя на чужой земле.
Недаром она чужая.
Звездами, как дитя, разыгралась во мгле,
О горе твоем — не зная.
Январь 1942

В МЕТРО

Из туннеля, как дух, вырывается
Настигаемый грохотом свет.
Вот он мечется, вот растворяется,
Растворился, его уже нет.
Знаю все, знаю слово: губительно.
Но не надо меня утешать.
Только б светом, вот так же стремительно
Перед жизнью твоей пробежать.
Сентябрь 1944

* * *

Мы расскажем, мы еще расскажем,
Мы возьмем и эту высоту,
Перед тем как мы в могилу ляжем,
Обо всем, что совершилось тут.
И черный струп воспоминанья
С души без боли упадет,
И самой немоты названье,
Ликуя, рот произнесет.
1944

39

40

ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ

* * *
Слово «мир» — а на душе тревога.
Слово «радость» — на душе ни звука.
Что же ты, побойся, сердце, Бога,
Разумеешь только слово — «мука»?

Все стучишь: крута зима в Нарыме.
Бухенвальд, Тайшет, Норильск, Освенцим.
Если б можно было память вынуть,
Не рассказывать про это детям!
Но без ладанки стучится в грудь —
Память, трепет, пепел: не забудь!
Май 1945

* * *

...Опять чужая слава
Стучит в окно и манит на простор.
И затевает важный, величавый,
А в сущности базарный разговор.
Мне с вашей славой не пристало знаться,
Ее замашки мне не по нутру.
Мне б на твое молчанье отозваться,
Мой дальний брат, мой неизвестный друг.
Величественных строек коммунизма
Строитель жалкий, отщепенец, раб,
Тобою всласть натешилась отчизна, —
Мой дальний друг, мой неизвестный брат!
Я для тебя вынашиваю слово.
День ото дня седее голова.
Губами шевелю — и снова, снова
Жгут губы мне, не прозвучав, слова.
Январь 1953

* * *
М.
Куда они бросили тело твое? В люк?
Где расстреливали? В подвале?
Слышал ли ты звук
Выстрела? Нет, едва ли.
Выстрел в затылок милосерд:
Вдребезги память.
Вспомнил ли ты тот рассвет?
Нет. Торопился падать.
1956

41

БЕРТА БАБИНА
1886-1983
Родилась Берта Александровна в семье инженера. Гимназию окончила в Петербурге,
затем училась на Высших женских курсах.
Еще в старших классах гимназии увлеклась движением социалистов-революционе­
ров, в двадцать один год стала членом партии эсеров. Берта Александровна занима­
лась пропагандистской работой, исполняла роль «невесты» одного из матросов «По­
темкина», заключенного в Петропавловской крепости, носила ему передачи, писала
письма. Вышла она замуж за эсера В. М. Головина, уехала с ним в Италию. После его
ранней смерти вернулась с сыном Всеволодом (погиб на фронте в 1942 году) в Россию.
В 1913 году она стала женой активного деятеля партии Б. В. Бабина (партийная
кличка Корень), с которым и прошла через все последующие испытания. Он погиб на
Колыме в 1945 году.
«Это была жизнь, — писала Берта Александровна, — со всем ее счастьем и со всей
горечью, с ошибками и достижениями, с трудными испытаниями и частыми расстава­
ниями. И она, эта жизнь, длилась почти четверть века, пока не была оборвана руками
тех, кто когда-то также считали себя носителями нашей общей великой мечты, а потом
убили ее живую душу и погибли от рук и своих и наших палачей».
В 1917 году, после Февральской революции и раскола партии эсеров, муж и жена
Бабины примкнули клевым эсерам.
В 1922 году в числе многих других эсеров Бабины были арестованы и после Бутыр­
ской тюрьмы, следствия и суда высланы.
Во второй половине 20-х годов, вернувшись в Москву, Берта Александровна, пре­
красно владевшая европейскими языками, стала переводить материалы для Коминтер­
на. Вновь арестована она была в 1937 году. На Колыме, на разных работах, провела
17 лет. После освобождения в 1954 году жила в Ухте вплоть до 1958 года, когда смог­
ла вернуться в Москву.
В Москве в небольшой комнате Берты Александровны — сначала на Зверинецкой ули­
це, а потом на Сиреневом бульваре — постоянно бывали люди. Она была душой «колым­
ского товарищества». Вокруг нее собирались старые и новые друзья; вспоминали, спорили,
шутили. Она привлекала своей революционной натурой, живым интеллектом, действенной
добротой. Она сохранила редкое ныне свойство — преданность идеалам своей молодости.
Однажды, 7 ноября, я зашла к ней с приколотой на груди красной ленточкой. «Как
это прекрасно!» — воскликнула Берта Александровна и бросилась искать аналогич­
ный символ дней революции. Мне было стыдно признаться, что не революционная да­
та, а случайно мной надетая кофточка дочери, вернувшейся с комсомольского меро­
приятия, стала поводом искреннего восторга и волнения человека иного поколения.
Жизнь Берты Александровны была долгой, нелегкой, но, безусловно, счастливой.
Общественный темперамент не заглушил в ней и женского начала. Прожив более чем
90 лет, она сохранила все качества обаятельной женщины: была благожелательна к
людям, общительна, красива, к лицу одета. Она сохраняла то человеческое достоин­
ство, которое помогает воспринимать превратности жизни и неизбежность смерти. Не
раз повторяла стихи Афанасия Фета:
Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.

42

БЕРТА БАБИНА

С 50-х годов Берта Александровка стала заниматься литературой народов Край­
него Севера и Дальнего Востока. Она пропагандировала их культуру, следила за по­
явлением новых талантов, писала о них под псевдонимом Невская литературно-крити­
ческие статьи в «Новом мире», «Дружбе народов», «Литгазете». Интересовали ее и
молодые таланты в других национальных регионах. Она одна из первых оценила твор­
чество Ч. Айтматова, Ю. Рытхэу, Вл. Санги...
Свою культурную миссию Берта Александровна исполняла с большим увлечением
почти до конца своей жизни. Работать она, по существу, перестала только в больнице,
где провела последние месяцы и где скончалась 17 февраля 1983 года.
Слова, сказанные ею перед смертью, удивили сестру милосердия, пытавшуюся по­
мешать больной подняться с постели.
— Конвой ждет, — сказала она.
Наталия Пирумова

* * *

Низкое небо над нами словно из серого шелка,
Матов и бледен на нем солнца туманный кружок,
Стали с обеих сторон таежные стройные елки,
В мягких сугробах, как в море, плавно ныряет возок...
Едем ночами и днями древней, узкой дорогой,
Древнюю песню свою мерно поет бубенец,
Бежит, спотыкаясь, ямщик, на ходу догоняя дроги,
Так же бежали когда-то дед его и отец...
Как мне поверить, что где-то есть толстые книги на полках
И у людей по минутам точно рассчитаны дни,
Как мне поверить, что здесь, где бродят песцы и волки,
Тоже когда-нибудь будут книги, гудки и огни!
1921

ПОЛЯРНЫЕ НОЧИ
* * *

Река точно зеркало в бархатной раме,
Неподвижно весло у кормы,
И кажется, будто они на экране,
Эти стены моей тюрьмы...
Тюрьма должна быть из железа и камня,
На дверях — замок стальной...
Так знакома решетка, с тоскою давней,
И знаком на посту часовой...

БЕРТА БАБИНА

Но моя тюрьма — полуостров зеленый,
Окруженный прозрачной водой,
И лес чернеет за далью сонной,
Как старинный шарф кружевной...

А на небе всю ночь неподвижные зори,
Раздражая усталый взор...
Их зловещее пламя, точно Красное море,
Точно мой последний костер...

* * *

Мы живем на острове пустынном,
И кругом — зеленое кольцо...
Кажет жизнь, как в повести старинной,
Равнодушно-скучное лицо...
Торопливо льдины уплывают
К морю вниз по вскрывшейся реке,
Ветер по-весеннему играет
Непослушной прядью на виске...
Ветер, ветер! Значит, ждать недолго —
По освобожденной глади вод,
К отступившим берегам пологим
Подойдет и станет пароход...
Коми-му. 1925—1928

* * *

Милый друг, когда, пройдя зенит,
Наше солнце станет гаснуть хмуро,
Сами оборвем гнилую нить,
Взяв пример с Лафарга и Лауры.
Жарко-жарко натоплю я печь,
Окна плотно ставнями прикрою,
И тихонько мы пойдем прилечь,
Письмами знакомых успокоив...
Не года глухой и злой тоски,
За ошибками явившиеся следом, —
Сны покажут, ярки и легки,
Только дни, когда мы шли к победам...

43

44

БЕРТА БАБИНА

И, склоняясь к твоему плечу —
Где мне было радостней на свете! —
Я с тобою вместе полечу
К никогда не виданной планете!..
Февраль 1933

* * *

Печку мою топлю золотыми дровами,
Ярок и жарок ее звенящий костер,
Полярная ночь цветет ожившими снами,
К алым поленьям приник очарованный взор...
Первый мой сон — сон о далеких детях,
Свежий и нежный, как первые вешние дни,
Чаша полна! — Как я богата на свете,
Зная, что где-то сейчас подрастают они...

Сон мой второй — сон о грядущей воле,
Буйный и алый, словно кипящая кровь,
Вижу — толпится народ на зеленом поле,
Слышу все ближе радостный гул голосов.

Третий мой сон — сердца глухие удары! —
Боль о далеком, бред безнадежных ночей,
Вот он со мной — в душном дыхании жара,
Вот он живой — в трепете синих огней!
В полумертвый, дикий край неволи
Брызги пестрой жизни принесет
И опять знакомой острой болью,
Как волною, душу захлестнет!..
СПАСИБО
Тов. Зимину,
нашему эльгенскому конвоиру

Не знаю, откуда ты родом —
Владимирский или рязанский,
Ты, сын трудового народа,
Нам скрасил век арестантский.
Не знаю, куда ты уехал —
В Каширу или в Калугу,
Быть может, добился успеха,
Забыл колымскую вьюгу.

БЕРТА БАБИНА

А может, родным и невесте
Пришлось прочитать: «Не ждите!»
И вы с моим сыном вместе
В солдатской могиле спите,

Но только за горькие годы,
Рельефные, как на картине,
За ту брусничную воду,
Что мне принес и Марине,
За то, что не издевался,
Ни грубым не стал, ни строгим,
За то, что щадить старался
До крови стертые ноги,
За то, что в погибельном крае
Ты нам не убавил веку,
За то, что в звериной стае
Старался быть человеком, —
Спасибо наше прими ты,
Простой паренек крестьянский,
Живой ты или убитый,
Тамбовский или казанский!
Москва. 15 августа 1958

45

46

ИСАЙ МАНДЕЛЬШТАМ
1885-1954

Оставшись сиротой в 1894 году, воспитывался в доме своего дяди, известного офталь­
молога, Макса Мандельштама, ставшего одним из лидеров сионистского движения в
России. В судьбе Исая принимал участие и второй дядя, родной брат Макса, Иосиф
Емельянович — историк, лингвист, статский советник, пятнадцать лет преподававший
русский язык в Пажеском корпусе. Высшее образование Исай Бенедиктович Ман­
дельштам получил на кораблестроительном отделении Петербургского политехниче­
ского института и технологическом факультете Льежского университета. С 1910 года
работал в Петербурге инженером во «Всеобщей компании электричества». В том же
году в «Вестнике Европы» впервые опубликованы его стихотворные переводы с немец­
кого. После октябрьского переворота, продолжая работать инженером, перевел де­
сятки книг, в том числе Гете, Франса, Ж. Ромена... Одновременно занимался наукой:
мало кто знал, что вышедшие в одном году книги «Болезни электрических машин» и
перевод сказок «Тысячи и одной ночи» принадлежат перу одного и того же человека.
С 191 8 по 1923 год четырежды арестовывался. В 1935 году выслан на пять лет в Уфу.
В ссылке переводил «Ричарда III» Шекспира. Ознакомившись с его переводом, Корней
Чуковский писал: «Перевод, исполненный Мандельштамом, превосходно звучит...
представляется мне высокоценным произведением искусства». В 1938 году И. Ман­
дельштам приговорен к 3 годам лагерей. В заключении переводил Пушкина на немец­
кий язык. В 1941 — 1951 годах жил в Осташкове, Мелекесе, Малоярославце. Зани­
мался переводами. В 1951 году арестован и сослан на 10 лет в Казахстан, в Джам­
бульскую область.

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ ДЕТЛЕВ ФРИДРИХА ФОН ЛИЛИЕНКРОНА
В ПЕРЕВОДЕ ИСАЯ МАНДЕЛЬШТАМА
К МУЗЫКЕ

Вдали — шарманка. Сердце внемлет чутко.
Встает былое. Что наш мир скорбей?
Игра теней? Виденье? Злая шутка?
Приходит смерть — Мы отдаемся ей.

Девятая симфония: на небе.
Умолкни, сердце! Кончен с жизнью счет.
Возьмет тебя, поднимет властный жребий
И от земной юдоли увлечет.
моя ДУША

Как улица, где вечной чередою
Проходят люди суетной толпою
И где стучат колеса и копыта, —
Познала много ты, моя душа.

ИСАЙ МАНДЕЛЬШТАМ

То озаряясь взлетом вдохновенья,
То оскверняясь скверною паденья,
И вороньем исклевана досыта —
Страдала много ты, моя душа.

Заглохли звуки радостного звона,
И радуга исчезла с небосклона,
По мелочам растрачена, изжита
И в розницу распродана душа.
Но юность плещет звонкими ключами,
И все же ты, бряцая бубенцами,
Для детских игр и шалостей открыта,
Загадочная, странная душа.

47

48

СЕРГЕЙ АСКОЛЬДОВ
1871-1945
Сергей Алексеевич Алексеев-Аскольдов — видный русский философ, сближающий фи­
лософскую мысль с мыслью религиозной. В своей книге «Мысль и действительность»
(1914) постулирует всеобщую одушевленность мира, без которой нельзя осмыслить
реальность.
После октябрьского переворота изгнан из Петроградского университета. Препо­
давал в Политехническом институте технологическое товароведение. Одновременно
руководил подпольным студенческим философским кружком. В середине 20-х годов
был арестован. Отбыл срок заключения в лагере и ссылку. В начале 1941 года его
встретил в Новгороде участник его философского кружка — писатель и поэт Борис
Филиппов, освободившийся из Ухтинско-Печорского лагеря НКВД. Конец войны за­
стал тяжелобольного Сергея Аскольдова в Потсдаме. При приходе советских войск он
был арестован, вскоре освобожден. Он скончался прежде, чем за ним пришли снова.
По предположению Бориса Филиппова, философские труды Сергея Алексеевича Ас­
кольдова, написанные в поэтической форме, погибли либо в сожженном в 1941 году
Новгороде, либо в осажденном немцами Ленинграде.

* * *

Часы бессонницы милей мне злобы дня,
Стихает в них тоска моих дневных томлений,
Еще колеблются обрывки сновидений
И тают в сумраке лампадного огня.
И время, хитрый маг и счастия евнух,
Не властно надо мной: часы или минуты
Текут — не знаю я, я мира скинул путы,
Дрожат лучи огня, и вот огонь потух.
Тогда минувших дней во мне воспоминанья
Встают, как выходцы из дальнего изгнанья,
Живут, как встарь, со мной, волнуясь и любя;
И в будущее путь мечта мне пролагает,
Надежда вторит ей, и время умирает,
И в лоне Вечности я чувствую себя.

49

ЛЕВ КАРСАВИН
1882-1952
Лев Платонович Карсавин — один из крупнейших философов двадцатого столетия.
В 1922 году арестован и вместе с большой группой русских религиозных мыслителей,
ученых и писателей выслан за границу. Жил в Берлине, Париже. С 1928 года — про­
фессор кафедры всеобщей истории Каунасского университета. После включения Лит­
вы в состав СССР был отстранен от преподавательской деятельности и в 1949 году
арестован и приговорен к 10 годам лагерей за «антисоветскую агитацию». Срок отбы­
вал в Абези, в инвалидном лагере, где и скончался в лагерной больнице.
В «Венке сонетов», созданном им в тюрьме, наиболее полно отразились представ­
ления Карсавина о безграничности жизни, о двуединстве Бога и человека: «Ты — мой
Творец, Твоя навек судьба — я». Его солагерник и верный друг Анатолий Анатольевич
Ванеев в своей книге «Два года в Абези» пишет: «Имея пред собой мир и не теряя его
из виду, Карсавин сквозь здешние формы видел его как бы уже нездешним. Именно в
этом способ духовной работы Карсавина. В его умозрениях мир во всем остается са­
мим собой и ничего не теряет, но подвергается новому осмыслению».
Там же он говорит о сонетах: «Эти стихи, значительность которых открылась мне лишь
много позднее, при первом чтении произвели на меня впечатление бледных и непонятных.
Я держал в руках небольшую стопку листов желтоватой шероховатой бумаги и с
некоторым разочарованием рассматривал ровные написанные карандашом строки.
Рисунок букв, прямых и узких, был необычен в самом своем начертании, он как бы не
подвергся демократизации, которую претерпела графика современного письма. Еще
необычнее было то, что в написании слов сохранялись фита, ять, ер и другие буквы,
упраздненные реформой в правилах орфографии. Даже в этих мелочах открывалась
принадлежность к миру других привычек. Смысловая же невнятность стихов объясня­
лась, возможно, тем, что это была речь мира других понятий.
Но в одном отношении я уже теперь мог оценить значение этих стихов. «Венок
сонетов» — 210 строк сложной стихотворной формы — был сочинен Карсавиным, ког­
да он находился в камере следственной тюрьмы. Я помнил и незаполнимую пустоту
времени, которая недавно мучила меня в карцере, и мое намерение выучить столько
текстов, чтобы их механическим чтением можно было заполнить сутки. Стихи Карсави­
на являли пример такой сосредоточенности, которой хватило бы, чтобы заполнить це­
лую жизнь».

ВЕНОК СОНЕТОВ
1

Ты мой Творец: Твоя навек судьба я.
Бессилен я. Былинкой на лугу
Подъемлюся, несмело прозябая.
Терплю и зной, и снежную пургу.
Все пригибает долу вьюга злая,
Грозится мне, клубя сырую мглу.
Но, знаю, я спасти Тебя могу,
Хотя — как Ты, всевечный, погибая.

50

ЛЕВ КАРСАВИН

Ведь Ты умрешь, в цветении моем
Всем став во мне, и всем — как только мною.
Тогда восстанет жизнь моя иною.
Уж умирает я мое и в нем.

Как пчелы, все кишит, себя роя,
Дабы во мне воскресла жизнь Твоя.
2

Дабы во мне воскресла жизнь Твоя,
Живу, расту для смерти бесконечной.
Так Ты, любовный умысел тая,
Подвигнулся на жертву муки вечной.
Не ведал Ты: приять хочу ли я
Всю смерть Твою для жизни быстротечной,
Постигну ль жизнь, ленивый и беспечный?
Нет, Ты не знал, безмолвно кровь лия.

Воскреснешь Ты, найдя в конце начало,
Когда умру, Умершего прияв,
Начальность превзойдя. Двукрат не прав,
Кто тщится вырвать вечной смерти жало.

Мудрее Ты, чем древляя змия:
Небытный, Ты живешь во мне, как я.
3
Небытный, Ты в Себе живешь, как я.
Тобой я становлюсь ежемгновенно.
Что отдаю, меняясь и гния,
Все было мной. А «было» неотменно.
Стремлюсь я, как поток себя струя,
И в нем над ним покоюсь неизменно.
Весь гибну-возникаю. Переменна,
Но неполна, ущербна жизнь сия.

Нет «есть» во мне, хоть есмь мое движенье.
Нет «есть» и вне — все есть как становленье.

Страшит меня незрящей ночи жуть.
Боится смерти мысль моя любая,
Бессильная предела досягнуть.
Ты — свой предел — всецело погибая.

ЛЕВ КАРСАВИН

4
Свой Ты предел. Всецело погибая,
Всевечно Ты в не-сущий мрак ниспал.
Небытием Себя определяя,
Не Бытием, а Жизнию Ты стал.
Ты — Жизнь-чрез-Смерть, живешь, лишь умирая.
Но нет небытия: меня воззвал,
И я возник, и я Тебя приял,
Я — сущий мрак у врат закрытых рая.
А Ты не мрак. Ты — Жертва, Ты — Любовь.
Во мне, во всем Твоя струится кровь.

Да отжену отцов своих наследство,
Тьму внешнюю (небытность ли ея)!
Тьмы внешней нет, а тьма моя лишь средство.
Во тьме кромешной быть могу ли я?

5
Могу ль во тьме кромешной быть и я?
— Мне кажется: в бездействии коснея,
Недвижного взыскуя бытия,
Себя теряю, растворяюсь в ней я.
Мне сладостны мгновенья забытья,
Когда во тьме мне зрится свет яснее.
Но где тогда: во тьме или во сне я?
Не меркнет свет во мгле бытья-житья.

Томлюся я бессилием желанья.
Своей я тьмы, себя не одолел,
Воздвигнуть мню — смешное подражанье! —
Нас посреди сомнительный предел.

То эта тьма вовне, то тьма моя.
Где мой предел, раз нет небытия?
6
Ты беспределен: нет небытия.
Свой Ты предел — Себя преодоленье,
Воздвигшая Свободу лития,
В двойстве себя, единства, — воскрешенье.

Я немощен. Постичь не в силах я,
Сколь Ты един в согласье и боренье
Стихий, существ — Твои они явленья —
И в тайнодействе Крови пития.

51

52

ЛЕВ КАРСАВИН

И Жизнь-чрез-Смерть встает пред слабым взором,
Что все двоит согласьем и раздором.

Единая в них угасает сила,
Разъята мною. Но в себе она
Всегда едина и всегда полна.
И тьма извне ее не охватила.
7

И тьма извне Тебя не охватила,
Не рвется в глубь Твою, деля. Зане
Ни тьмы, ни света нет Тебя вовне,
Предела не имущее Светило.

Небытие Тебя не омрачило:
Поскольку умер Ты — живешь во мне.
Но не живу всегда я и вполне.
В Тебе все есть, что будет и что было.
Во мне нет «будет», «были» ж побледнели.
Измыслил я существенную тьму,
Не видную острейшему уму.
И оттого, что далеко от цели,

Противочувствий отдаюсь гурьбе.
Ты — свет всецелый. Свет без тьмы в себе.
8

Ты — свет всецелый, свет без тьмы в себе.
Всеблаго Ты без зла малейшей тени.
Но тьма и зло бегут как тени две
Пред светом блага в скудности лишений.
Во мраке светит Свет. Добро в резьбе
Зловещей то, что есть. В огне сомнений
Родник мы обретаем откровений,
Свою свободу — следуя судьбе.
И зло и тьма лишь Блага недостаток.
Но Блага в них таинственный начаток,

Ненасытимой свойственный алчбе
С Тобой — страшусь, но чаю! — сочетанья.
Так двоечувствию Твое сиянье
Является в согласье и борьбе.

ЛЕВ КАРСАВИН

9
Являешься в согласье и в борьбе
Ты, Всеединый. Мощью отрицанья
Создав, влечешь до полного слиянья
Врагов, покорных творческой волшбе.

Пускай они не слышат заклинанья
Страстей своих в несмысленной гульбе.
Пускай не думают, не знают о Тебе.
— Чрез них и в них Твое самопознанье.
Незнаем Ты без них и без меня.
Один, Ты нам без-умная стихия.
Вотще, вотще шумит логомахия
В искании первичного огня!

В разъятье тварь Тебя не истощила:
Безмерная в Тебе таится сила.
10
Безмерная в Тебе сокрыта сила —
Испил Ты смерти горестный фиал,
Да буду я. Собою Ты дерзал.
Не смерть в боренье этом победила.

Над бездной я, где смерть Ты, Бог, познал.
Близка, страшна холодная могила.
Застывший гнусен черепа оскал.
Но мне Любовь из бездны озарила
Высокий путь в надзвездные края:
Тобой кто будет — есть, а буду — я.
Какой ценой? — На крестном ввысь столбе
Распятое Твое возносят тело.
Ждет не дождется мук оно предела
И движется, покорное Судьбе.

11
И движется, покорствуя Судьбе,
Которая моей свободой стала,
Имманоэль со мной. Меня нимало
Он не неволит: в сыне, не в рабе!

53

54

ЛЕВ КАРСАВИН

Колеблюсь: может, призрак на тропе
Высокой Он? И лишь меня прельщало
Любви моей обманное зерцало?
Не верится ни Богу, ни себе.
Но зов Судьбы — Любовь. Судьбой одною
Нерасторжимо связан Ты со мною.
Концом Ты тьмы начало утвердил,
И стало жить в Тебе то, что не жило:
Не бывшее, Твоих исполнясь сил,
Сияет все, как в небесах Светило.

12
Сияет все, как на небе Светило,
В Тебе, подобно тьме, незримый Свет.
Звездами ночь Твой отсвет нам явила;
И дивен звезд мерцающий привет.
Но тьма ли ночь сама или горнило
Сокрытое? Незримостью одет
Незрящей Ты. В свечение планет
Лишь слабый отблеск солнце свой излило.

И в звездах ночи мне не сам Ты зрим,
Но твой многоочитый серафим.
А я постичь Твою незримость чаю.
Отдав себя несущей ввысь мольбе,
Подъемляся, неясно различаю,
Что есть и то, что может быть в Тебе.

13

И «есть» и то, что может быть в Тебе
Одно в творенья всеедином чуде.
То «может быть» не тенью в ворожбе
Скользит, но — было иль наверно будет.

Ужель меня к бессмысленной гоньбе
За тем, что может и не быть, Тот нудит,
Кто звал меня наследовать Себе?
И мира смысл в Природе, а не в людях?

Но в смутном сне моем о том, что есть,
Искажена всего смешеньем весть.

ЛЕВ КАРСАВИН

Всего ль? Прошедшее уже не живо.
Того, что будет, нет еще, и нет
Всего, что есть, в моих године бед.
Все — Ты один: что будет и что было.
14

Ты все один: что будет и что было
И есть всегда чрез смерть. Так отчего
В темнице я, отторжен от всего
И рабствую, бессильный и унылый?

Мое меня хотенье устрашило
Всецело умереть. Из ничего
Не стал я сыном Бога моего.
А вечно все, что раз себя явило.
Мою свободу мукой Ты сберег:
Ты мною стал, рабом — свободный Бог.

И вновь хочу, чтоб Жизнь изобличила
Моею полной смертью Змия лесть
Недвижного небытность злую «есть».
«Есть» — Ты, а Ты — что «будет» и что «было».

15

Ты все один: что будет, и что было,
И есть, и то, что может быть. Тебе
Сияет все, как на небе Светило,
И движется, покорствуя Судьбе.

Безмерная в Тебе сокрыта сила.
Являешься в согласье и борьбе
Ты, свет всецелый, свет без тьмы в себе.
И тьма извне Тебя не охватила.

Ты беспределен: нет небытия.
Могу ль во тьме кромешной быть и я?
Свой Ты предел — всецело погибая.
Небытный, Ты в Себе живешь как я,
Дабы во мне воскресла жизнь Твоя.
Ты — мой Творец, Твоя навек судьба — я.
1950—1951

55

56

ЛЕВ КАРСАВИН

* * *

Ни воли, мыслей, чувств, ни этих слов
Доныне не было еще моих.
Откуда же теперь во мне они,
Короткие зимы полярной дни?
Я был бесчувствен и бездумен, тих
В безвидной тьме молчанья своего,
Где жизни нет, где нет неясных снов.
Возникло все во мне из ничего,
Из неразличной тьмы небытия,
И, как сменивший ночь недолгий день,
В небытие моя вернется тень,
Вся жизнь, как сон мелькнувшая, моя.
И сам я от нее неотделимый,
Не может быть меня без моего.
Но были я и мною мир любимый,
А более не может быть ничем.
Тот мир — не призрак призрака нелепый,
Ни тени тень тот я. Но мир прекрасный
И совершенный я в не сущей тьме,
В которой мой конец и мой исток
С моею древностью неразлучимы.
Небытие — божественный поток,
Незримая безмолвная пучина.
В ней мысли нет. Она — ни тьма, ни свет,
В ней все одно, она ж всего причина.
1950

57

ВЛАДИМИР ЛОЗИНА-ЛОЗИНСКИЙ
1885-1937
Владимир Константинович Лозина-Лозинский родился в Петербурге в семье профессора.
Окончил юридический факультет Петербургского университета и Богословский институт
при Александро-Невской лавре, в 1919 году рукоположен в священники. В 1925 году
арестован по «делу лицеистов»: в день основания Царскосельского лицея отслужил пани­
хиду по царской семье. Осужден на 10 лет, 3 года провел в Соловках, по амнистии осво­
божден досрочно и выслан на 3 года в Сибирь, ссылку отбывал в Братске. С 1934 года жил
в Новгороде, служил настоятелем собора Михаила Архангела.
В 1937 году арестован и расстрелян.

СОЛОВЕЦКОЕ

В Белом море остров дальний
И печальный монастырь
Сторожат четой опальной
Моря северного ширь.
Долго смотрят, как косматый
Набегает серый вал,
Как уходит, вновь измятый,
От холодных, мшистых скал.

Белой чайки взлет тревожный
Крик пронзительный в ночи,
Долгой ночи отблеск звездный,
Солнца бледные лучи.

Старых башен острых вышек
Еле видный силуэт...
Море дышит и не дышит...
Монастырь молчит в ответ...
Купола его высокий
Не возносят в небо крест,
Только ветер одинокий
Помнит святость этих мест.
Да над папертью соборной
Неприятельским ядром
Нанесенных язвий черных
Незалеченный излом.
16 ноября 1926

58

ВЛАДИМИР ЛОЗИНА-ЛОЗИНСКИЙ

* * *

День погас... В туманной просини
Я иду вокруг кремля...
Тишина в закате осени,
Дышит холодом земля.
В полутьме идешь да молишься
Или смотришь чутко вдаль,
Как над морем ветер с полюса
Стелет снежную вуаль.

Как, теперь уже не страшными,
Смотрят бойницы из стен,
Где в кремле, за старой башнею,
Я несу свой долгий плен.
Но из башни, много видевшей,
Знавшей много долгих лет,
Я судьбе, меня обидевшей,
Не пошлю укора вслед.
Но и стока бездорожного,
Где я жизни нить тяну,
Покорясь веленью Божьему,
Я теперь не прокляну.
Я привык к его развалинам,
К теням храмов и камней,
К их святыням опечаленным,
К скорби Божьих алтарей.

Веря в то, что нет проклятия,
Где изранен, но святой
Вечный образ Богоматери
Охраняет наш покой.
ЗА РАННЕЙ ОБЕДНЕЙ

В полутьме, без огней, чуть видны клироса,
В черных мантиях иноков тени,
И незримые к небу несут голоса
Отраженья незримых молений.
Потемневшие лики спокойно глядят,
И навстречу их благостным взорам
Мое сердце несет свою накипь, свой чад,
Перевитый тоской и позором.

ВЛАДИМИР ЛОЗИНА-ЛОЗИНСКИЙ

Словно райские двери раскрыты врата,
Тайна жизни в великом потире,
И терновый венец Жизнедавца-Христа
Озаряет горящий трикирий.
Тени смутны еще за престольным Крестом,
Но, как присно, всегда, так и ныне
Голубеет рассвет за алтарным окном,
И в окно это смотрится иней...
А за ним высоко за решеткой окон
Бледный путь недоступных созвездий,
Точно свиток каких-то сокрытых письмен,
Говорит о последнем возмездьи...
26 декабря 1926

* * *
Посвящается архиепископу Илариону

Над этим полным страха строем,
Где грех, и ложь, и суета, —
Мы свой, надзвездный город строим,
Наш мир под знаменем креста.

Настанет день, и в час расплаты
За годы крови и тревог
Когда-то на земле распятый
На землю снова снидет Бог.
С крестом, как с символом спасенья,
Он воззовет и рай и ад:
И, се, расторгнутся каменья,
Се, бездны тайны возвестят.
Полярные растают льдины,
Погаснет солнце навсегда,
И первозданные глубины
Откроет каждая звезда.

Тогда из тьмы времен смятенных
В последнем ужасе угроз
Восстанут души убиенных
За имя вечное — Христос.
И Бог страдавший, Бог распятый,
Он примет подвиг их земной:
Его посол шестикрылатый
Их призовет своей трубой.

59

60

ВЛАДИМИР ЛОЗИНА-ЛОЗИНСКИЙ

И в град грядущего, ликуя,
Они войдут, как в некий храм,
И вознесется «Аллилуйя»
Навстречу бурям и громам.

Тогда, о Боже, к смерти, к ранам,
Ко всей их скорби мировой,
Теперь Тобою осиянным,
Мы, люди, бросимся толпой.

Твоя любовь есть бесконечность;
И, ради их нас не кляня,
Ты, Господи, введешь нас в вечность
Невечереющего дня.

МИХАИЛ ПОЗДЕЕВ
1883-1971

Михаил Александрович Поздеев — священнослужитель (епископ Серафим).
С середины 20-х годов арестовывался трижды, первый срок отбывал на Соловках,
второй — в Кемеровской области. Третий срок — 25 лет — получил в 1952 году в воз­
расте шестидесяти девяти лет. Освобожден в 1956 году.
В 2002 году канонизирован.

ГОРЬКИЕ ПЕСНИ ВЛ. СЕРАФИМА,
СЛОЖЕННЫЕ НА СОЛОВКАХ
О ВСЕПЕТАЯ!

О Всепетая! Дева вечная!
Дева чудная! Пресвятейшая!
Помощь скорая беспомощному,
Радость чудная безотрадному,
Жезл для старого и усталого,
Кров для странника беспокровнего,
Дитю сирому, бесприютному
Матерь нежная, сердобольная.
Я Тебя молю, Пресвятейшая!
Приклонись ко мне на молении,
Поспеши ко мне на спасение.
Руку крепкую Ты простри ко мне,
Заступись за меня, беззащитного,
Не покинь меня, всем постылого,
Помоги идти стезей тесною,
Помоги нести ношу трудную.
О Всепетая! Я Тебе пою.
Сердобольная, услышь песнь мою!

* * *

Ты не пой соловей,
Против кельи моей,
Ты молитве моей
Не мешай, соловей.
Ах! Зачем напевать,
Что стараюсь забыть,
Что нельзя возвратить
И в душе воскресить.

62

МИХАИЛ ПОЗДЕЕВ

Я и так много лет
Безутешно страдал,
Много бед и скорбей
С юных лет испытал.
Я теперь не боюсь
Ни судьбы, ни людей
И о прошлом молюсь
В бедной келье своей.

Одинок я сижу
И на небо гляжу,
Что я в нем нахожу,
Я про то не скажу.

Много бед впереди,
Много зла на пути.
Но с молитвой, с крестом
Это все нипочем.
Ни огонь, ни вода,
Ни коварство врага
Не погубят тебя
Никогда, никогда.
Улетай, соловей,
Улетай, соловей,
Ты молитве моей
Не мешай, соловей.

* * *
Господи, помилуй! Господи, прости!
Помоги мне, Боже,
Крест свой донести.
Распятый мой, Боже, много ты терпел.
За врагов молился.
За врагов скорбел.
Слаб душою, телом, как же слаб,
Я страстям греховным преступный раб,
Я великий грешник на земном пути.
Господи, я плачу. Господи, прости!
Помоги мне, Боже, дай мне крепость сил,
Чтоб я, Боже, страсти в сердце погасил.
Помоги мне, Боже, щедрою рукой.
Ниспошли терпенье, радость и покой.
Грешник я великий на земном пути.
Я скорблю, я плачу. Господи, прости!

63

МИХАИЛ ФРОЛОВСКИЙ
1895-1943

Михаил Иванович Фроловский происходил из дворянской семьи. В 1916 году окон­
чил Александровский лицей.
1919— 1921 годы — служба в Красной Армии.
1 925 год — первый арест, три года на Соловках, потом — в ссылке.
1940 год — заочно окончил Московский инженерный институт.
1941 год — второй арест.
Умер в Карлаге.

* * *

Тяжело сдавили своды,
Тяжело гнетет тюрьма,
Мутным призраком свободы
За решеткой дразнит тьма.
Спит тюрьма и трудно дышит,
Каждый вздох — тоска и стон,
Только мертвый камень слышит,
Ничего не скажет он.

Но когда последней дрожью
Содрогнется шар земной,
Вопль камней к престолу Божью
Пронесется в тьме ночной.

И когда, трубе послушный,
Мир стряхнет последний сон,
Вспомнит камень равнодушный
Каждый вздох и каждый стон.
И когда последний пламень
Опалит и свет, и тьму,
Все расскажет мертвый камень,
Камень, сложенный в тюрьму.
Спит тюрьма и тяжко дышит,
Каждый вздох — тоска и стон,
Неподкупный камень слышит,
Богу все расскажет он.
Великый четверг. 1925

64

МИХАИЛ ФРОЛОВСКИЙ

КРЕСТЫ

В морях, где румпель морехода
Не вел ни разу корабля,
Где бьется в камни непогода,
Где в лед закована земля,

Там в пламени зари морозной
Над угловатою скалой
Глядится в море призрак грозный —
Три тени смотрят в мрак ночной.
Три крестных тени недвижимы
Над грудой серых валунов,
И море, страж неумолимый,
Хранит их в сумраке веков.

Хранит в пустыне бездорожной
Их моря пенящийся вал,
И белых чаек крик тревожный
Не оглашает черных скал.
Но в час последнего призыва
К безлюдным, тихим берегам
Волной великого прилива
Мы все сольемся к трем крестам.

Из недр земли, со дна пучины
Немой, испуганной толпой,
Комки проснувшиеся глины,
Мы соберемся под скалой.

На неприступные ступени
Поставим влажную стопу,
И трех крестов большие тени
Накроют бледную толпу.
1926

ПРОЩАНИЕ С ИЗБОЙ «ГОРОДОК»

Тебе, прокопченной избе косарей,
Я кланяюсь низким поклоном
За черную стену декабрьских ночей,
Молчанья пронизанных звоном.

МИХАИЛ ФРОЛОВСКИЙ

За шум исковерканных ветром берез,
Замученных нордами елей,
За редкое солнце, за крепкий мороз,
За арии диких метелей.
За первые капли дождя на крыльцо
В тумане весеннего пара,
За ветер колючий, покрывший лицо
Коричневой маской загара.

За стоны приливом изломанных льдин,
За дни без ночей и рассвета,
За первые почки у нежных осин,
За ласку короткого лета.
За то, что среди оскорбленных святынь,
Не ведая горькой утраты,
Святыню далеких, безлюдных пустынь
Доселе одна сберегла ты.
Я ей поклонился под кровлей твоей,
Курная изба стариков косарей.
1927

* * *
Я хочу к тебе вернуться прежним,
Прежним быть, как много лет назад.
Не гляди, что время неизбежно
Заостряет мой спокойный взгляд.

Стал смелее, тише и суровей,
Стал суровей, может быть, добрей.
Слишком много потеряло крови
Мое сердце в этой смуте дней.
Но зато по-новому быть нежным,
Нежным быть могу — но не с тобой,
Я с тобой хочу остаться прежним
Мальчиком с большою головой.
10 апреля 1928

ПЕРЕСЫЛКА

От свистка до свистка, от шести до восьми,
От решетки к железной решетке
Ходят, мечутся бывшие раньше людьми,
А сегодня — табун в загородке.

65

66

МИХАИЛ ФРОЛОВСКИЙ

Ноги, ноги и ноги стучат на полу,
А в глазах — промелькнувшие дали.
И слова — как зола, но не трогай золу,
Под золой — красный уголь печали.

Ходят, мечутся, ждут, говорят, говорят,
Ждут, как скорбные тени Гомера,
Что живой Одиссей отопрет этот ад,
Где стучится их скорбная вера.
Отопрет и вернет этим теням тела
С теплой кровью, костями и кожей.
Ходят, мечутся, ждут... И слова — как зола,
И глазами, как братья, похожи.
Свердловск. 7 июня 1928

РЕКА ГУЛЯЕТ

Опять, молодая и злая,
Широко гуляет река,
Кидая, швыряя, ломая
И с неба ловя облака.

Летят очумелые льдины,
Ломая мосты, как забор.
Справляет река именины,
Выходит река на простор.
Чтоб вором пройтись по амбарам,
Трепать жеребенком стога
И, пристань сорвав под товаром,
Его раскидать по лугам.

Хоть будут мальчишки босые,
Забыв о прошедшей беде,
Искать голыши расписные
В спокойной июльской воде,
И спину согнуть ледяную
Придется под скрипом саней
И слушать, как песню глухую
Декабрь запевает на ней.
А нынче, забыв про похмелье,
Про долгие зимние сны,
Скорее навстречу веселью
Широкой, жестокой весны.
12 мая 1928

МИХАИЛ ФРОЛОВСКИЙ

* * *
Приди. Тебя зовет тоскующее тело.
Я о душе молчу, души уж больше нет.
Она гостит сейчас у тихого предела,
Где царствует прозрачный синий свет.
И с телом я один. Молчу и изнываю —
Пусть будут говорить объятья дерзких рук.
В слезах — в них просьбы нет. Теперь я это знаю,
И лжет обманчивый и лицемерный звук.

Вся правда только в том, чтоб с теплым телом тело,
С горячей грудью грудь сплелись в один комок,
Пока не встанет вновь у светлого предела
Нежданным пламенем спасительный восток.
22 августа 1929

СЫНУ, КОТОРЫЙ БУДЕТ

Я тебя не вижу и не знаю,
Мой в земле таящийся алмаз,
Но в глазах любимых я читаю
Новый блеск мужских спокойных глаз.

Это я, но только помоложе,
Это дед, но только посильней,
Это кровь моя под новой кожей,
Смуглой кожей матери твоей.
1931

67

68

АВЕНИР ВАДБОЛЬСКИЙ
1898-1930
Авенир Авенирович Вадбольский — князь, офицер, родился в Петербурге, образова­
ние получил в Пажеском корпусе.
Срок отбывал на Соловках (1925—1928), после чего был сослан в село Березово
Тобольского округа. Вторично арестован в июле 1930 года, доставлен в Москву.
Расстрелян 18 ноября 1930 года, захоронен в общей могиле на Ваганьковском
кладбище.

* * *
О дружб испытанный закал!
О память воскрешенных далей!
Я на Урале высекал
Завидной верности скрижали.
Хранил их, прятал и любил,
Как над сокровищами рыцарь
Дрожал я скупо. Сколько сил
Я так потратил! Сколько вытер
Стоячих слез, плавучих дум!...
Но шайки безразличных кедров
Листали в иглах мягкий шум,
Когда читал я речи Федра.

Глядел в окно, когда в себя
Вбирал я тишину досуга
Или бежал — часы дробя
Мечтами, с севера до юга.

Мне на подушку падал луч,
Пьянящий луч! Как блик намека,
Как витый золоченый ключ
Из милых рук — по воле рока.
Но я не сетовал... привык;
Привык мечтать под свисты ветра,
И полюбил глухой язык!
И каждую печать конверта.
О прелесть вскрытого письма!
О взор, разбуженный и жадный!
Неразделенной скуки тьма
Уж не мерещится громадной,

АВЕНИР ВАДБОЛЬСКИЙ

Уже не кажется мне день
Мертворожденным сиротою,
В мои глаза, мне в душу, в лень —
Ты брызнул влагой золотою
Помятым этим вот письмом!
Оно еще мне незнакомо...
Что в нем? Там все! Улыбка, дом.
И тень, упавшая от дома.
Неизреченные клочки,
Немого дружества скрижали,
О сказ невидимой руки!
О память воскрешенных далей!
Тобольск

* * *

Обиды нет. Ничто не даром.
Как опрокинутая чара
С вином, разлитым по столу,
Слова мои в глухом углу.
Я говорил тебе не мало,
Всегда одно, всегда сначала.
К моим привыкла ты словам,
Как остров к старым валунам.

Так каждый вечер из-под моря
Струятся утренние зори
И робко движутся ко дну,
Будя бегущую волну.
Обиды нет. Пусть день обманет,
Я сам рожден в сыром тумане;
Давно измята и мертва
Перед крыльцом моим трава.
А помню, улицей обычной
Я возвращался, будто нищий,
И дом каштанный впереди
Сказал мне: «Кончено, прости».
ОСТРОВА

На переломе дня с материка печали
В забытый край монашеских седин
Еще один сюда случайный гость причалил
Искать покой у выброшенных льдин,

69

70

АВЕНИР ВАДБОЛЬСКИЙ

Как неизбежный ход в опустошенном зале.
А солнце из озерных пьет глубин,
Лучами шевеля по оживленной стали,
И тонет гордо царственный рубин —
На переломе дня.
Хотя б лучом одним полярные вуали
Сорвать с тоской безжизненных годин...
Тихонько заглянуть в оторванные дали —
Откуда звук не слышен ни один...
И улыбнуться вновь материку печали —
На переломе дня!
1927

ВСТРЕЧА

На перекрестке двух дорог
Забил родник случайной встречи,
Людьми был долго незамечен
Его порожистый исток.
Меня толкнул какой-то рок
На перекрестке этой встречи.
В тиши души моей отмечен,
Он льется, ровен и глубок.
Порой вода мутит и мечет
Струи случайные в песок —
Концы неезженых дорог
Тогда сливаются под вечер.

Какой-то шорох... чьих-то ног
Крадется ночью незамечен,
И бьет родник случайной встречи
На перекрестке двух дорог.
1927

71

АВТОР НЕИЗВЕСТЕН
ЗВЕЗДА

В весенних сумерках тюремная прогулка.
На каменной плите шагов звучанье гулко.
Звезда вечерняя над крышами видна.
И сердце бьется трепетно и нежно,
И сердце чует вольный мир безбрежный,
Весь Божий мир — в тебе одной, звезда!

ТРОЕЧАСТИЕ

1

Года летят, а песня дремлет.
Мой ум иссушенный не внемлет
Роптанью робкому души.
Он весь — в предметах и явленьях,
В событьях, цифрах, смене дат.
Но живы: зов благословений
И тайных сказов благодать.
Не спится мне. Мой разум дремлет,
И древней правде сердце внемлет
В ночной таинственной тиши.
2
Звучат мои десятистишья,
И голос злых страстей все тише,
И слышен дальний, нежный звон.
Есть в слове новый образ мира,
Есть в нем целительный бальзам.
Вверяй надежду, веру, силу
В безмолвьи зреющим словам.
И чем моих десятистиший
Созвучья сдержанней и тише,
Тем крепче дух, сильней любовь.

3
Я не мечтаю, не тоскую,
Я за моей судьбой иную
В печали горькой не ищу.

72

АВТОР НЕИЗВЕСТЕН

Я знаю: все закономерно,
Мой крест мне послан неспроста.
Я и в беде ваш ратник верный,
Порыв, любовь и красота.
Тоскою странною тоскую.
За этой жизнью жизнь иную
Узрев, молюсь и трепещу.

73

ИПОДИАКОН
(имя его неизвестно),
находившийся на Соловецких островах вместе с архиепископом
Верейским Иларионом (Троицким)*
ПАМЯТИ АРХИЕПИСКОПА ВЕРЕЙСКОГО
ИЛАРИОНА
Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего.

Испуганным голосом сердце вскричало,
Ворвавшись надсадой в метелистый гам:
Не моя ли любовь лебединым причалом
Всегда приставала к твоим берегам.
Не нам ли с тобой улыбались сполохи,
Посланники верные северных стуж.
Птенец-недокормыш сиротские вздохи
Недаром просыпал в сосновую глушь.

Я словно отшельник в суровом затворе
Слезой неуемной опалил рукава.
Припомнились мне соловецкие зори.
Бросавшие в море цветные слова.
Тебе я хвалился стиховой обновой,
Из песенных ульев ты черпал мой мед.
О, белые ночи, о, лов окуневый,
Морошковый праздник — убранство болот.

Должно быть, ты помнишь, как старец Назарий
В Березовой тоне нас потчевал семгой,
Как сосны пылали в осеннем пожаре
И я уходил за плечами с котомкой.

Олени страшились всегда гидроплана,
В глубокую чащу стремился их след.
Не мы ли с тобой так восторженно рано
Своим славословьем встречали рассвет.
*Архиепископ Иларион (в миру Владимир Алексеевич Троицкий) (1886—1929)— принял
постриг в 1913 году, после революции стал ближайшим соратником патриарха Тихона, который
в 1923 году возводит его в сан архиепископа. Арестовывался трижды: в 1919, 1920 и 1923 годах.
Срок последнего ареста отбывал на Соловках. Три года были продлены еще на три, через шесть
лет Илариона, который и в лагере оставался пастырем и духовником, пользуясь уважением среди
заключенных, отправили в вечную ссылку в Казахстан. На этапе он заболел и умер в ленинград­
ской тюремной больнице в 1929 году. В 2000 году архиепископ Иларион причислен к лику свя­
щенномучеников общецерковного прославления.

74

ИПОДИАКОН

Чудные тюлени боялись мотора,
Бензинного запаха, алых огней.
Не к нам ли с тобой с золотого дозора
Заря приходила родимой родней,
И вереск лиловый нам под ноги стлался.
Он был нам дороже бухарских ковров...
И я восхищался, и я восторгался.
Смиряя молитвой мятежную кровь...
Теперь моя радость причалила к устью.
Беззвонной обедней скучает село...
Рыбацкую смелость подернуло грустью,
Волной беломорской разбило весло.
Ушел от меня ты на раннем закате.
До дна не истратил кипучести сил...
Не нас ли с тобой преподобный Савватий
За Светлой Заутреней лаской кропил...

Два старца, слюбившись, в Зосимины дали
Молитвенно плыли на новой ладье...
В последнюю осень все чайки рыдали,
Прощаясь с утехой в озерной воде.

Простились и мы у забытой часовни.
А грудь подсказала: «прощанье навек»...
Лечь бы с тобой, как с отцом, по-сыновьи,
В голубом стихаре под серебряный снег...
Задумался Анзер, и Муксалма тоже
В брусничном пространстве теряет свой взор.
Ушел от меня ты с земных бездорожий
От горького подвига в Божий Собор...

Ну, разве ты думал, ну, разве мы мнили,
Что так изомнутся любовь и цветы.
Нева и граниты тебя приютили;
Надежная встреча: тот город и ты.
Узнав про утрату, Ока затужила,
Зеленые Липицы взвыли тоской,
И ангел пропел над родимой могилой:
«За крестным страданьем — блаженный покой».

Все сердце исходит большими слезами,
Закуталась в схиму орлиная мысль...

ИПОДИАКОН

Прими мою душу на вечную память
В свою светозарно-безбрежную высь...
Прими мою душу, как птицу и зорю
Под саккос своей необъятной любви.
И грешного странника в вечном просторе
Трепещущим словом опять обнови...
Я в сумрак повергнут и в холод железный,
Ищу, где кончаются скорби концы.
Возьми от скитаний, прими от болезней
Под ноги твои расстилать орлецы...
1929

75

76

ЮРИЙ КАЗАРНОВСКИЙ
1904-после 1954

Родился в Ростове-на-Дону. Арестован в конце 1926 года. С 1928 по 1932 год
находился в лагере на Соловках. По отзыву Дмитрия Лихачева «был великий озорник,
насколько это возможно в лагерных условиях». В 1936 году издал единственную книгу
«Стихи», которой нет даже в фондах Российской государственной библиотеки. Что,
впрочем, неудивительно: Юрий Казарновский повторно репрессирован в 1937 году,
а книги репрессированных авторов не всегда переводились на закрытое хранение. По
свидетельству тогдашних библиографов, выборочно уничтожались.
Лагерные стихи Юрия Казарновского печатались в журнале «Соловецкие остро­
ва», издававшемся Управлением Соловецких лагерей особого назначения ОГПУ.
Реабилитирован в 1955 году при жизни.

ЧТО КТО ИЗ ПОЭТОВ НАПИСАЛ БЫ
ПО ПРИБЫТИИ НА СОЛОВКИ

А. С. Пушкин
НОВЫЕ СТРОФЫ ИЗ «ОНЕГИНА»

Мой дядя самых честных правил,
Когда внезапно «занемог»,
Москву он тотчас же оставил,
Чтоб в Соловках отбыть свой срок.

Он был помещик. Правил гладко,
Любил беспечное житье.
Читатель рифмы ждет: десятка* —
Так вот она — возьми ее!
Ему не милы те широты,
И вид кремля ему не мил,
Сперва за ним ходил комроты**,
Потом рукраб*** его сменил.

Мы все учились понемногу,
Втыкали резво где-нибудь,
* Имеется в виду срок заключения.
** Заключенные на Соловках делились на роты во главе с командирами (комроты), причем состав
роты зависел от состава преступления. Например, 6-я рота именовалась «святейшей», поскольку в ней
отбывали наказание священники.
Руководитель работ.

ЮРИЙ КАЗАРНОВСКИЙ

Баланов* сотней (слава богу?)
У нас немудрено блеснуть.

В бушлат USLONовский одет,
Мой дядюшка невзвидел свет.
М. Ю. Лермонтов
Демон проникает в келью Тамары — в женбарак.

Тамара
...Клянися мне!

Демон
Клянусь я первым днем ареста,
Клянусь его последним днем,
Посылкою друзей из треста,
Освобожденья торжеством.
Клянусь этапа горькой мукой,
Разгрузки краткою мечтой,
Клянусь свиданием с тобой
И непременною разлукой.
Клянусь я сонмищем людей,
По учрежденью мне подвластных,
Мечами стражей беспристрастных,
Метелью снежных летних дней.
Клянусь в универмаге блатом,
УСЛОНом, ДПЗ, тюрьмой,
Клянусь твоим печальным платом,
Твоей бессчетною слезой.
Отрекся я от преступленья,
Отрекся я от всех статей,
Клянусь тебе я исправленьем
И безопасностью своей.
Отныне яд коварных действий
Лубянки не встревожит ум,
Отрекся я от глупой мести,
Отрекся я от гордых дум.
Хочу отныне примириться
С Лубянкой-2. Хочу молиться.
Хочу я веровать добру.
* Бревен.

77

78

ЮРИЙ КАЗАРНОВСКИЙ

Твоей любви я жду, как дара,
И десять лет отдам за миг,
В любви, как в сроке, верь, Тамара,
Я неизменен и велик.
Тебя я, смелый сын УСЛОНа,
Возьму в укромные края,
Топчан нам будет вместо трона,
Царица пленная моя!
Тамара
О кто ты? Речь твоя опасна...
Царица я? — Избави Бог:
За это, совершенно ясно,
Наверняка прибавят срок!..

Демон
(не обращая внимания)
Без сожаленья, без участья
Смотреть на остров будешь ты,
Где нет ни прочности, ни счастья,
Ни краткосрочной красоты.

В то время шел надзор дозорный,
И, слыша голос непокорный,
Вдруг в женбарак заходит он.
И гордый Демон — дух изгнанья —
За нелегальное свиданье
Был тотчас в карцер заключен.
Тамару ж въедчиво и тихо
Бранила долго старостиха.
Александр Блок

По вечерам над соловчанами
Весенний воздух мглист и сыр.
И правит окриками пьяными
Суровый ротный командир.
А там, за далью принудительной,
Над пылью повседневных скук
СЛОН серебрится упоительный
И раздается чей-то «стук».

А дальше, за постами самыми, —
Касаясь трепетной руки,
Среди канав гуляют с дамами
Рискующие остряки.

ЮРИЙ КАЗАРНОВСКИЙ

И каждый вечер омрачающим
Туманом полон небосклон,
И я опять неубывающим
Остатком срока оглушен.

А рядом, у дневальных столиков,
Проверок записи торчат,
И ротные, противней кроликов,
«Сдавайте сведенья» кричат.
И каждый вечер в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, бушлатом схваченный,
В казенном движется окне.

И, медленно пройдя меж ротами,
Без надзирателя, одна,
Томима общими работами,
Она садится у бревна.
И веет тягостным поверьем
Метелка в узенькой руке,
Полна Особым Назначеньем
Нога в болотном сапоге.

Сибирь и минусы склоненные
В моем качаются мозгу.
И сроки длинные, бездонные
Цветут на синем берегу.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чьи-то сроки вручены,
И все души моей излучины
Осенней скукою полны.
Игорь Северянин
В СЕВЕРНОМ КОТТЕДЖЕ

Я трибуналом обусловлен,
Коллегиально осужден.

Среди красот полярного бомонда
В десерте экзотической тоски,
Бросая тень, как черная ротонда,
Галантно услонеют Соловки.

Ах, здесь изыск страны коллегиальной,
Здесь все сидят — не ходят, а сидят.
Но срок идет во фраке триумфальном,
И я ищу, пардон, читатель, blat.

79

80

ЮРИЙ КАЗАРНОВСКИЙ

Полярит даль бушлат демимоденки,
Вальсит грезор, балан искрит печаль,
Каэрят* дамы — в сплетнях все оттенки,
И пьет эстет душистый вежеталь.
Компрометируют маман комроты,
На файв-о-клоках фейерея мат.
Под музыку Россини ловит шпроты
Большая чайка с занавеса МХАТ**.
Окончив срок, скажу «оревуар»,
Уйду домой, как в сказочную рощу,
Где ждет меня, эскизя будуар,
За самоваром девственная теща.

Сергей Есенин
НЕДОШЕДШЕЕ «ПИСЬМО К МАТЕРИ»

Ты еще жива, моя старушка,
Жив и я. Привет тебе, привет...
Получил в посылке я подушку
И цилиндр с парою штиблет.
Слышал я: тая тоску во взоре,
Ты взгрустнула шибко обо мне.
Ты так часто ходишь к прокурору
В старомодном ветхом шушуне.
Ничего, родная, успокойся...
Не грусти на дальнем берегу.
Я, хотя отчаянный пропойца,
Но без водки — спиться не могу.
Я по-прежнему такой же нежный,
И мечта одна лишь в сердце есть:
Чтоб скорей от этой вьюги снежной
Возвратиться к нам — на минус шесть.
Я приду, когда раскинет ветви
Сад, купаясь в розовости вод,
Только ты меня уж на рассвете
Не буди, как в роте на развод.

* От «КР» (каэр) — осужденные за контрреволюционную деятельность.
** Эмблемой журнала «Соловецкие острова» в 30-е годы было изображение беломорской боль­
шеклювой чайки, летящей над морем на фоне трех прибрежных камней. Только «летела» чайка
(в отличие от мхатовской) слева направо.

ЮРИЙ КАЗАРНОВСКИЙ

Не томи ж меня печальным взором,
Не грусти так шибко обо мне,
Не ходи так часто к прокурору
В старомодном ветхом шушуне.

Владимир Маяковский
(После получения посылки из Моссельпрома)

Мой лозунг:
«От жизни
все берите»,
Но все
я
брать не готов:
Это вам
не какой-нибудь
толстый критик,
А10 лет Соловков!
СЛОН высок,
но и я высокий,
Мы оба —
пара из пар.
Ненавижу
всяческие сроки!
Обожаю
всяческий гонорар!
Мой голос
ударит
громом,
И рядом скиснет медь:
Кроме
как в УСЛОНе,
Нигде
не хочу сидеть!!!
Тысяча тысяч,
знайте:
Нет больше голов тоски:
Вам говорю:
— Покупайте
«Новые Соловки»*.

* Название газеты УСЛОНа. Цена отдельного номера 5 коп., на год — 1 р. 30 коп.

81

82

БОРИС ЛЕЙТИН
1893-1972
Борис Натанович Лейтин — поэт, переводчик.
В 1918 году окончил юридический факультет Московского университета. В 20—
30-е годы — узник соловецких лагерей.
Известно, что с конца 50-х годов жил в Москве или Подмосковье, сотрудничал с
издательством «Художественная литература».
Публикуемые стихи впервые напечатаны в журнале Управления Соловецких лаге­
рей «Соловецкие острова».

КОМАНДИРША ЖЕНСКОЙ РОТЫ

Твой статный муж охранником и хватом
Был для других. Но преклонялся ниц
Он пред твоим воинственным ухватом,
Пред гневом глаз, пред манием ресниц.

Ты счет вела его карманным тратам,
Ежовых не снимая рукавиц,
И, в ужасе пред окриком крылатым,
Детишки жались стайкой робких птиц.
Но в час, когда очаг твой разметала
Двух революций пенная волна,
Ты на допросах — стойкая жена —

О прошлом мужа говорить не стала.
И, теша здесь характер непреклонный,
Ведешь ты женщин узкие колонны.
1929

ТОРФУШКА*

От поля, что устало зеленеть,
От брошенных, ненужных больше грабель
В голодный год ты к тем, кто крал и грабил,
Пришла кудрями цвета ржи звенеть.

Разгульных дней похмелье — злая снедь.
За штабелем ты ставишь бурый штабель,
Словечки сыпля, что в бандитском штабе
Заставили б любого покраснеть.
* Укладчица торфа.

БОРИС ЛЕЙТИН

Но мерный труд, и спорый, и жестокий,
И без румян румянит знойно щеки,
О прошлом шепчет, разгоняя кровь, —

И в ласках краденых, в лесу иль в травах,
Ты вновь познаешь просто, нелукаво
Нехитрую крестьянскую любовь.
1930

83

84

АВТОР НЕИЗВЕСТЕН
СОЛОВЕЦКАЯ ШУТОЧНАЯ

Ура! «Параша»* возвещает:
Проверить соловецкий склеп
На той неделе приезжает
На «Глебе Боком»** — Бокий Глеб*******
.
Настроен я пессимистично,
Весь мир мне кажется нелеп, —
Но это даже экзотично:
На «Глебе Боком» — Бокий Глеб.

Зачем он едет? Помолиться?
Отведать арестантский хлеб?
Иль просто хочет прокатиться
На «Глебе Боком» — Бокий Глеб?
Даст ли он вывозку каэрам ,
Иль шпанский разгрузит вертеп?
Плывет навстречу всем химерам
На «Глебе Боком» — Бокий Глеб.

Но, право, будет не до смеха,
Когда, к надеждам нашим слеп, —
Так и уедет, как приехал,
На «Глебе Боком» — Бокий Глеб.
Промчится год. Треска и каша
Сорвут надежд печальный креп.
Вновь едет — возвестит «параша», —
На «Глебе Боком» — Бокий Глеб.
Соловецкая тюрьма. 1926

* Тюремный или лагерный слух.
** Название катера.
**’ Глеб Иванович Бокий (1879—1937), с 1918 года на ответственных постах в ВЧК—ОГПУ.
Арестован и расстрелян в 1937 году.
**** Контрреволюционерам.

85

АЛЕКСАНДР ПАНКРАТОВ
1902-1947
Александр Александрович Панкратов родился во Владимире в семье литератора.
С 1924 года семья жила в Ростове-на-Дону. Александр Панкратов учился на филоло­
гическом факультете университета, писал стихи. В 1928 году кружок молодых поэтов,
куда он входил, был квалифицирован как контрреволюционная организация, его чле­
ны арестованы. Пятилетний срок Панкратов отбывал на Соловках, одно время рабо­
тал в редакции «Соловецких островов», печатал в этом журнале свои стихи.
В начале Великой Отечественной войны был мобилизован, назначен писарем
в эвакопоезд. После демобилизации вернулся в Москву. Скончался скоропостижно.
Панкратову принадлежит заслуга сохранения рукописей стихов Владимира Кемец­
кого, с которым он подружился на Соловках. Дальнейшая судьба последнего, как
и судьба остальных его стихов, неизвестна.

ПРОСТАЯ ПЕСЕНКА

Я срываю незабудки
В тайный час в траве густой.
— Ах вы, цветики-малютки,
Вы не смейтесь надо мной!

Опьянен я лаской лета,
Рад, что светлы небеса,
Что шумят, листвой одеты,
Соловецкие леса.
Пестрых птиц перекликанье,
Елей строй на склонах гор,
В чащах сумрачных сиянье
Неожиданных озер —

Все волнует. И вольнее
На нескошенном лугу.
Сам в томительной мечте я
Разобраться не могу...
Или то воспоминанье
Позабытых детских дней,
Сны, порывы и мечтанья
Дальней юности моей?..

Жизнь тогда казалась шуткой,
Все печали так легки, —
И другие незабудки
Мы срывали у реки.

86

АЛЕКСАНДР ПАНКРАТОВ

Или то встает тревога
Сердца тайной ворожбы,
Что еще готовит много
Жизнь мучительной борьбы;
Что мечтаний опадают
Голубые лепестки,
И в тисках немой тоски
Сердце тихо замирает;
Что порой немного жутко...
Тихо дышит луг цветной...
Незабудки, незабудки,
Смейтесь, смейтесь надо мной!
Соловки. Август — сентябрь 1929

* * *
Хочу одно: увидеть луг
С простыми пестрыми цветами.
И рожь с родными васильками,
И неба светло-синий круг.
Хочу уйти, без дум и слов,
В зеленые благоуханья,
Внимая птиц перекликаньям,
Стозвучьям шорохов и снов.
Хочу одно: печаль забыв,
Идти в полях с улыбкой ясной,
Встречая жизни самовластной
Всеисцеляющий призыв.

О, трепет ласковых берез
И неуемный ветер воли!..
— Ах, в область снеговых раздолий
Я жизнь нечаянно занес...

Такая, видно, полоса,
Но тяжелей мне год от года —
Реки бесплодная коса,
Задернутые небеса,
Вся эта мертвая природа.
Кемь. Май 1930

87

ВЛАДИМИР КЕМЕЦКИЙ
Владимир Сергеевич Свешников (печатался под псевдонимом Владимир Кемецкий) в
лагерь попал двадцати с небольшим лет. До этого жил за границей, увезенный из Рос­
сии родителями-эмигрантами. В 1927 году вернулся на родину. Вскоре был арестован
и отправлен на Соловки, освобожден в 1931 году.
После освобождения Кемецкий жил в провинции, затем был снова арестован; в
1937 году его видели в Воркуте. По слухам, он там и умер.
Д. С. Лихачев, отбывавший срок на Соловках, писал: «Изумительно талантливым был,
несомненно, Володя Свешников. В иных условиях ему принадлежало бы великое будущее».

* * *

Пташий щебет слышен за решеткой.
Серый сумрак. Солнце не вставало.
Наготы небес прикрыть не в силах
Облаков истлевшие лохмотья...
В двери стукнули. Вставать пора.
На тюремном, еле смятом ложе
Приподнявшись, вновь обозреваю
Сей темницы скудное убранство —
Стол некрашеный, на нем холодный
Легковесный алюминий кружки,
Сахару огрызок, корки хлеба,
Три окурка, пара папирос...

Воробей — и тот меня богаче,
Воробей, что, сидя на решетке
И меня не удостоив взглядом,
Бурые взъерошенные перья
Быстрым клювом тщится причесать...
Постелю постель мою неспешно
И по камере с бесшумной щеткой
Я пройдусь, уборку совершая —
Пыль смахну и крошки со стола.
Щетку — к двери. Пусть ее оттуда
Заберет угрюмый надзиратель...
А потом, большой и молчаливый,
Принесет он к моему порогу
В чайнике из темно-красной меди
Бледный и неароматный чай...

Здравствуй, жизнь! Невзрачной и убогой,
Нищенкой в рассветном сером платье —
И такой приветствую тебя.
Москва. 1927

88

ВЛАДИМИРКЕМЕЦКИЙ

* * *
В эту ночь я не сплю, в эту ночь я замер,
Слушая вздохи соседних камер
И яснейшую из всех речей —
В коридорах звяканье тяжких ключей.
Черною тенью, превыше всех мер,
Громко по двору ходит смерть...
Плач за стенкой возник, продлился и потух.
Ворвался ветер — и об решетку — в клочья...
Заутреню моей последней ночи
Пропел петух —
Ночей внимательный пастух.
Шагает ночь. Минуты — все длинней.
Шагает ночь. В моем окне
Рассветные едва синеют воды —
Утра потерянный след,
Отсвет дальней свободы
На побледневшем от страха стекле.
Харьков. 1927

* * *
Давно забыл я нежные слова,
Давно от ласк мои отвыкли губы...
Тебя назвать решается едва
Мой голос неразмеренный и грубый.

И я не стану говорить о том,
Как часто одинокими ночами
Стонал я глухо с пересохшим ртом
От боли нестерпимого молчанья.

Но ты для всех сокрытое пойми,
Услышь мольбу в невысказанном слове,
Когда случайно, на единый миг,
Я к твоему склоняюсь изголовью,
Когда, немую нежность затая,
Измученный звериною тоскою,
Слегка волос твоих касаюсь я
Неловкою, беспомощной рукою.
14 марта 1930

89

ГЕОРГИЙ РУСАКОВ
Никаких сведений об авторе обнаружить не удалось.

СОЛОВКИ

1

Два мира шли на подвиг, на мученье,
Над каждым реял золотистый нимб.
Текли века с обычаем одним:
Внизу — тюрьма, вверху — богослуженье.
Цвел монастырь, державы украшенье,
Спасителем и пушками храним,
И, с Божья попущения, над ним
Последнее разверзлось униженье.
Монахи прогнаны. Со всей страны
Сюда свезли кровавых изуверов,
И гордых и подсученных «каэров»,

И полчища занюханной шпаны.
Кто скажет им, бродящим в отупеньи,
О твердости, упорстве и терпеньи?

2

О твердости, упорстве и терпеньи
Высоких душ в томительной ночи
Твердят темниц истертые ключи
И власяниц терзающий репейник.

Несдавшихся последнее хрипенье
И токи слез впитали кирпичи,
И камера во храме не молчит,
Хвалу с хулой мешая в песнопеньи.

Вы, в ком еще живет свободный дух,
Вы, кто к людскому горю был не глух,
К земле склоните честные колени!
И слушайте, волненье сжав в тисках,
Как о судьбе ушедших поколений
Вещает каждый камень в Соловках.
1926

90

БОРИС РАДО
Никаких сведений об авторе обнаружить не удалось.

ЧЕРНОЕ ОЗЕРО

У ног кремля, у самых стен,
Как ад, прикрытый плащаницей,
В безмолвной, черной пустоте
Смежило озеро ресницы.
Отталый лед, как мертвый крик,
Ушедший в каменные кручи,
И ночь густая до зари
Сжимает тяжкой темью тучи.
Не черт ли сброшенным плащом
Покрыл и озеро и небо;
Не бред ли правит свой расчет —
Легенд таинственную небыль.

Вот-вот у кованых ворот
Склонив точено-острый профиль,
Скривив красноармейский рот,
Вслед захохочет Мефистофель.

И, приоткрыв тяжелый том,
В страницы желтые начертит,
Что ночь на озере Святом
Купили водяные черти.

Вот-вот из узкого окна
На плесень застонавшей башни
Следят два лысых колдуна
Для чернокнижных, вещих шашней.
И кремль, и озеро молчат,
Холодный ветер вьет и кружит,
А в озере и вой волчат,
И блеск ненайденных жемчужин.
Соловки. 1926

ОЛЬГА ВТОРОВА-ЯФА
1876-1959
Ольга Викторовна Второва-Яфа — дочь купца, окончила в Петербурге женские Бесту­
жевские курсы, педагог, художник.
Входила в ленинградский религиозно-философский кружок «Воскресение», просу­
ществовавший с конца 1917 по конец 1928 года, разгром которого был одним из на­
шумевших политических дел. Была арестована, срок — с 1929 по 1931 год — отбыва­
ла на Соловках.

* * *
В мире есть место, где люди стареют
Вдвое скорее, чем в жизни обычной.
Место, где юноши даже седеют
В лютой тоске по отчизне привычной.
Там не живут — «отбывают срока»,
Делают все как-нибудь, «на пока»;
Не умирают там, а «загибаются»,
Дети там лишь вне закона рождаются
И погибают один за другим.
Было то место когда-то святым,
Ныне УСЛОНом оно управляется,
Лагерем громко оно называется,
Каторгой тихо клянут его люди.
Чем это место со временем будет?
Кто разгадает? Одно несомненно:
Будут сюда приезжать непременно
Из одного поколенья в другое,
Будет то место для многих родное
Горькою памятью прошлых страданий;
Свиток чудесных и жутких сказаний
Бережно будут развертывать внуки...
Пусть же с другими не минет их руки
Также и этот правдивый рассказ:
Он хоть и плох, да зато без прикрас.

92

ВИКТОР ВАСИЛЬЕВ
1916-2002

Виктор Георгиевич Васильев родился в Москве. Отец — служащий Трехгорной ману­
фактуры. В семье был двенадцатым ребенком. Закончил пять классов школы и фабрич­
но-заводское училище при Трехгорке.
Арестован в 1932 году, этапирован на Соловки. В 1937 году срок был продлен; до
1943 года — Ухтижемлаг, с 1950 года — ссылка.
До возвращения в Москву в 1973 году работал в геологоразведке.

ЛУБЯНКА

Красивый особняк, подсвеченный огнями,
подкрашен белым с бледно-голубым.
Работают здесь, в основном, ночами.
Охрана у ворот и пропускной режим.

Я приведен сюда стрелками.
На окнах шторы, тишина...
Но я почувствовал, что за дверями
скрывается моя беда.

Прием здесь отработан четко:
«вперед»... «налево»... «стой»... «иди».
Меня свели в подвал, там обыскали ловко.
Фотограф зафиксировал черты.
А дальше?.. Камера, допросы:
кого, когда хотел убить?
Что контра я... Пошли угрозы
(в тот год не разрешали бить).

Расстались мы недружелюбно
(я отказался взять вину),
но это было и не нужно.
Меня отправили в тюрьму.
1933

* * *

Зима. Бутырская тюрьма.
Парят решетчатые окна.
Но их не видно со двора —
прикрыты козырьками плотно.

ВИКТОР ВАСИЛЬЕВ

Над козырьками языки,
как флаги белые на стенах.
Как видно, камеры полны,
нас привели сюда не первых...
Зима. Бутырская тюрьма.
Противный лязг дверных засовов.
Мрак в коридоре... духота...
И страж у камеры, как боров.

А в камере сплошные нары.
На нарах, между ними спят
те, кто измучен ожиданьем кары
за то, в чем не был виноват.
Суда не будет.
Будет ТРОЙКА
в просторном кабинете заседать,
Она решит, кому и сколько
тюрьмы и лагерей проштамповать.

* * *
Пробился солнца луч,
в нем пляска пыли.
Срок небольшой пробудет он в тюрьме,
но заключенные ожили:
им луч напомнил о добре.

Я вижу у людей улыбки
(улыбки при аресте не нашли).
Считают многие,
что взяты по ошибке.
Они надежд пока не лишены.
1933

* * *

Меня из Москвы увезли под конвоем,
с этапом мальчишек таких же, как я.
Москва провожала завьюженным воем
в начале тридцатых, в конце января.
Я помню, как вяли надежды мальчишек
и чахли идеи у зрелых мужчин.
Не раз вспоминал я героев из книжек,
которые пали за новый режим.
1933

93

94

ВИКТОР ВАСИЛЬЕВ

* * *
Ничто не вечно под луною.
Растаял снег, растаял лед.
Нас передали вновь конвою,
конвой отвел на пароход.

Везли недолго.
Рано утром
в трюм с палубы скатился клич,
он был солидным, но не грубым:
— По одному!
Нам предстояло новое постичь.

Поднялся я... Не мог поверить,
куда нас, грешных, привезли:
налево море — глазом не обмерить,
направо красовались Соловки.
Июнь 1933

* * *
Стена кремля отвесная, без лестницы не влезешь,
но чудом на нее березка забралась.
Жизнь — ты кудесница, ты все преодолеешь.
Молю, чтоб связь живых с живыми не рвалась.
Здесь гасят все: накал души, ума
и с жаром сказанное слово.
Здесь дружба для зэка запрещена,
как чувств бунтующих основа.
1934

* * *

Подконвойный народ, в основном, молчаливый.
А молчать заставлял проштампованный срок.
Нас в бараке полно, и народ не трусливый,
но я чувствую: я одинок.
Жить с людьми, спать с соседом на нарах
и молчать, словно рыба в сетях.
Это роль не моя. Забываю о карах.
Страх не свил в моем сердце гнезда.

Подберу я слова для соседа по нарам.
Он, как я, в этот час одинок.

ВИКТОР ВАСИЛЬЕВ

Я воспитан общительной мамой недаром,
есть в душе для людей огонек.
Не беда, что меня он не сразу услышит
(может, горем полна голова),
будет время — поймет, чем сосед его дышит...
Одиночество — это беда.

Нет средь нас от рожденья убогих,
а тюрьма — это наша вина:
слишком много на воле людей одиноких,
кто молчит, что в стране разгулялась чума.
1936

* * *
Нет, не судьба,
а власть играет,
как в пешки, нашими людьми:
одних в тюрьму она сажает,
других — в охрану у тюрьмы.
1939

* * *

Нас каждый день считают по три раза,
так не считают золотой запас.
Не потому, что мы дороже злата,
а потому, что очень много нас.

Сеть тюрем, лагерей, расстрелы —
вдруг не сойдется по стране баланс!
Власть примет соответствующие меры:
посадит тех, кто охраняет нас.
1940

* * *

Стихи, стихи — друзья младой поры,
о, сколько с вами пережито!
Не вовремя рождались вы,
поэтому немало вас забыто...
Мне не дано вас оживить:
у чувств нет прежнего накала,
и Время рвет нередко нить,
где жизнь на память узелки вязала.
1975

95

96

АЛЕКСАНДР ЯРОСЛАВСКИЙ
1897-1930 (?)
Окончил гимназию во Владивостоке. При белых год просидел в тюрьме (1919), в
1920—1921 годах воевал в партизанском отряде красных. Редактировал газету
«Красное Прибайкалье», опубликовал около десятка сборников стихов. В 1922 году
переехал в Москву.
Арестован в конце 20-х годов. Срок Александр Борисович Ярославский отбывал
на Соловках. Там и погиб.

СЛУЧАЙНОЙ ЖЕНЩИНЕ

(Сонет)
Весна. Карелия... И струи рельс...
И десять лет, распахнутые в вечность...
И хрупкий смех, змеящийся беспечно
Вдоль узких губ, вдоль глаз, где бродит хмель.
Есть, вероятно, в этой жизни цель —
Она в любви и радости, конечно,
Но разве можно так бесчеловечно
Мне прямо в сердце выплеснуть апрель?

На будущее жалобней взгляни.
Как вспугнутые кони, эти дни...
Но в этих днях над дымкой сероватой,
Сквозь скучный мрак болот и острых скал, —
Лица очаровательный овал.
И лишь улыбка, как письмо без даты.
1930

97

ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИМ
1882-1937
Философ и богослов, математик и естествоиспытатель, поэт, автор выдающихся
трудов по искусствоведению, языкознанию, точным наукам, ученый-энциклопедист,
ставивший своей целью найти пути «к будущему цельному мировоззрению», Павел
Александрович Флоренский родился в местечке Евлах (ныне Азербайджан). Его отец,
Александр Иванович, из рода костромских дьячков, сын военного лекаря, героя
Кавказской войны, инженер-путеец, строил Закавказскую железную дорогу. Мать,
Ольга Павловна Сапарова, из меликского карабахского рода. Учился в гимназии в
Тифлисе. Одним из преподавателей Флоренского на физико-математическом факуль­
тете Московского университета был профессор Н. В. Бугаев, через его сына, Андрея
Белого, Флоренский вошел в круг символистов. В 1904 году отказался от светской
карьеры и после окончания Московской духовной академии стал ее преподавателем,
священником, богословом. Подготовленный в 1905 году в Тифлисе поэтический сбор­
ник «Ступени» не был издан (сохранился в архиве семьи Флоренских). Сборник
«В вечной лазури» (Сергиев Посад, 1907), отмеченный влияниями младших символис­
тов, остался единственным прижизненным. Теперь все его ранние стихотворения
собраны и опубликованы Е. В. Ивановой в книге: Павел Флоренский и символисты.
Опыты литературные. Статьи. Переписка. М.: Языки славянской культуры, 2004.
Деятельность Флоренского, ученого и просветителя, продолжалась в советское
время. Он участник проекта ГОЭЛРО, профессор ВХУТЕМАСа, заведующий создан­
ной им лабораторией технического материаловедения во Всесоюзном электротехни­
ческом институте (ВЭИ).
Впервые П. А. Флоренский был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму в
1906 году за проповедь против смертной казни, произнесенную им в день расстрела
лейтенанта П. Шмидта. Второй раз — в 1928 году по «Сергиево-посадскому делу» и
на два месяца выслан в Нижний Новгород. Третий раз — в 1933 году. Сначала
этапирован в город Свободный, центр строительства первого БАМа, а осенью
1934 года переведен в Соловецкий лагерь особого назначения. В своем предпослед­
нем письме от 4 июня 1937 года он писал близким:
«Тут можно было бы заниматься, — писал он жене, — но отчаянный холод в мерт­
вом заводе, пустые стены и бушующий ветер, врывающийся в разбитые стекла окон,
не располагают к занятиям, и, ты видишь по почерку, даже письмо писать окоченевши­
ми пальцами не удается. Зато тем более думаю о вас, впрочем, беспокойно. Жизнь
замерла, и в настоящее время мы более, чем когда-либо, чувствуем себя отрезанными
от материка. Вот уж июнь, а лета никаких признаков, скорее похоже на ноябрь.

4 июня / 937г. Соловки».
25 ноября 1937 года тройка УНКВД ПО приговорила о. Павла Флоренского к
расстрелу. В расстрельных документах о нем говорится главное: «...священник, не
снявший с себя сана». Приговор был приведен в исполнение 8 декабря 1937 года в
Ленинграде.

98

ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ

ИЗ ПОЭМЫ «ОРО»*

Из предисловия
<...>
Поэма написана для моего сына Мика и приспособлена к его пониманию, —
хотя, быть может, сейчас он и не поймет всех многочисленных намеков этих
стихов. Но по многим личным причинам мне необходимо посвятить поэму
именно Мику, пусть она будет ему хотя бы впоследствии памятью об отце.
ПОСВЯЩЕНИЕ

Ты свет увидел, бедный Мик,
Когда спасен был смутный миг.
Отец твой бегством лишь и жил,
Замуровавшись средь могил —
Могил души. Могу ль назвать
Иначе дом умалишенных? Тать
Обхитил разум их, и крик
Застыл пустой. Я к ним проник.
Там воздух по ночам густел
Обрывками сотлевших тел —
Страстей безликих, все живых;
Там стон страдальцев не затих,
Хотя сменил уже на тьму
Им рок врачебную тюрьму.
<...>

Во дни предельные скорбей.
Мы не дошли до крайних дней.
Но сон вещал, что Бог двойным
Мне разум просветит Святым
Дыханьем уст Своих, что ждет
Меня и мудрость и почет.
И вот двойную благодать
Тебе решил я передать
И так сказал себе. С тех пор
Спустился я с высоких гор,
Где темно-синь эфир небес,
Во мглу долин, в унылый лес.
Блужданьем темным утомлен,
Я помню прошлое, как сон...
Текли печальные года.
Но никогда, но никогда
Тебя не забывал отец,
Мой хрупкий маленький птенец.
* Поэма не окончена, имеет несколько вариантов. Рукопись хранится в семье П. А. Флорен­
ского.

ПАВЕЛ ФЛОРЕНСКИЙ

Себе я сердце разорвать
Готов был, только б мир и гладь
Тебя окутали. Полет
Событий кружит и влечет.
В тревоге смутной, средь невзгод
Шел день за днем, за годом год.
Ты рос, но слабый, бледный, мал
И с детства горести познал.
За сроком новый срок скользит.
Но не фосфат же инозит
Удобрит нив душевных новь —
Восполнит ласку и любовь.
Какой аптечный препарат
Вспоит сердечный чахлый сад?
Заменит солнечный привет,
Когда тебя со мною нет?
Но знал: не должно мне роптать.
Прошли года —
не два, не пять,
А много безуханных лет,
Как звенья внутренних побед.
Себя смиряя вновь и вновь,
Я в жилах заморозил кровь,
Благоуханье теплых роз
Замуровал в льдяной торос.
Так мысли пламенной прибой
Остыв, закован сам собой.
С тобой в разлуке вот опять.
Тебе лишь повесть рассказать
Могу с своих унылых нар —
Любви бессильной жалкий дар.
Но не хотел бы уронить
Из рук ослабших Парки нить,
Стрясти земную пыль и прах,
Пока не выскажусь в стихах.
«Цветы осенние милей
Роскошных первенцев полей».
Так пусть над кровом мерзлоты
Взрастут последние цветы.
8—10 апреля 1936 года

99

100

ЮРИЙ ЧИРКОВ
1919-1988

Юрий Иванович Чирков родился в городе Орлове Вятской губернии.
Арестован в 1935 году школьником. Осужден на 3 года Соловков, по истечении
которых срок был продлен еще на Соловках, а потом в Ухтижемлаге на 5 лет. В лагере
зачастую работал на общих тяжелых работах, тем не менее упорно занимался само­
образованием, в 1945 году получил аттестат зрелости и золотую медаль (в 1943 году
он был освобожден из лагеря, но оставлен при производстве Ухтижемлага до конца
войны).
После освобождения закончил биологический факультет Краснодарского пединс­
титута, но в 1951 году вновь арестован и до 1954 года находился в ссылке в
Красноярском крае.
После реабилитации стал доктором географических наук, профессором, заведо­
вал кафедрой метеорологии и климатологии Сельскохозяйственной академии им. Ти­
мирязева.

* * *

Чернь бескрайняя, холодная
Над застывшею землей.
Жизнь звериная, голодная.
Ах, домой, домой, домой.
Люди-звери, люди-призраки.
Безысходная тоска,
Бред, кошмары, смерти признаки —
Воля снова далека...

Неужель без оправдания
Жизнь свою закончу тут,
И без гроба, без прощания
В мерзлоту мой труп швырнут.
Январь 1939

* * *

Был тихий вечер, солнце село,
Заря сгорела без следа.
На небосводе потемнелом
Зажглась вечерняя звезда.

ЮРИЙ ЧИРКОВ

Чуть слышно волны шелестели
Внизу за каменной стеной.
Давно уж чайки улетели,
Их крик не нарушал покой.

И месяц, из-за стен поднявшись,
На башне шпиль посеребрил,
А под ногами лист опавший
Шаги неровные глушил.
Тишь кралась призраком разлуки,
Предчувствия сжимали грудь,
Друг другу в клятве сжавши руки,
Мы знали — ждет нас трудный путь.

Наивным нашим идеалам
Клялись быть верными всегда.
Темнела ночь, сильней сияла
Во мраке первая звезда!
И мы решили: каждый вечер
С тех пор, как, друг, нас разлучат,
До дня веселой нашей встречи
Звезду вечернюю встречать.

Чтоб свет ее спокойный, нежный,
Нас осенив в суровый час,
Соединил наш дух мятежный
И укрепил духовно нас...
Прошли года с последней встречи,
Не счесть загубленных тюрьмой!
И, словно траурные свечи,
Мерцают звезды над страной...

Но, как и прежде, каждый вечер
Звезды встречаю я восход,
Я верю: этот гнет не вечен
И справедливость все ж грядет!
С тоской щемящей вспоминаю
Я боль и радость прошлых лет,
Но остров тот благословляю,
Где в грудь запал мне звездный свет.
Ухтижемлаг. Февраль 1940

101

102

ЮРИЙ ЧИРКОВ

* * *
Ирме

Я крепко сплю.
Мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла.
Александр Блок

На траве и в сердце иней:
Близится зима.
Не видать ни дали синей,
Ни ее письма.
Не повеет ветер с юга,
Зазвенев в листве, —
Жди, когда завоет вьюга,
А не жди вестей.

Жди, когда покроет небо
Северная ночь!
Жди, борись за корку хлеба.
Жди! Иль ждать невмочь?!
Жди! А если ждать нет силы —
Погружайся в сон:
Будет сердце с сердцем милой
Биться в унисон,

Будет радость встречи с милой,
Словно боль, сильна...
Потрясенный счастья силой,
Я очнусь от сна,

Задохнусь, сожмусь от муки,
С губ стирая кровь,
Боль любви и боль разлуки
В сердце скрою вновь...
И никто, никто не сможет
Боль души унять!
Дай мне силы, Боже, Боже!
Беспробудно спать...
22 сентября 1941

* * *
Еще «от можа и до можа»
Во сне Рыдзь-Смиглы Польшу зрел,
А уж соседи, брань отложив,
Четвертый начали раздел.

ЮРИЙ ЧИРКОВ

Люфтваффе бомбовые лавы
На спящих ринулись с небес,
И в направлении Варшавы
Колонны двинулись эсэс.
И вдруг удар жестокий в спину...
Как удержать такой потоп?
Уланы, сабли гордо вскинув,
Атаковали танки в лоб.

И, утверждая веру, верность,
Те, кто от пыток слаб и нем,
Писали «вильность», «неподлеглость»
Своею кровью на стене...

Потом шли долго эшелоны
В неведомый и страшный мир,
Играл «Катюшу» на гармони
Татарин рыжий — конвоир.
1941

103

104

ОЛЬГА АДАМОВА-СЛИОЗБЕРГ
1902-1991

Ольга Львовна Адамова-Слиозберг родилась в Самаре, умерла в Москве. Многое
вместили 89 лет ее жизни.
Спокойное детство в Самаре. Потом революция, Московский университет.
После окончания университета Ольга Львовна работала экономистом, была увле­
чена своей работой. Вышла замуж за Юделя Рувимовича Закгейма — блестящего пе­
дагога, преподавателя университета. Родились сын и дочь.
Все оборвалось в марте 1936 года. Мужа арестовали, в октябре он был расстре­
лян. В апреле арестовали и ее. Обвинение: подготовка покушения на Кагановича. Три
года тюрем — в Москве, на Соловках, в Казани, в Суздале; потом — Колыма.
Выдержала. В 1944 году освободилась, приехала в 1946-м в Москву. Оставила
детей шести и четырех лет, когда вернулась — им было шестнадцать и четырнадцать.
Три года в Москве без прописки под страхом ареста. Дети окончили школу с золотыми
медалями, но их не приняли ни в университет, ни в педагогический институт. Слава Бо­
гу, приютил Менделеевский институт — прибежище многих им подобных.
В 1949 году — снова арест, Бутырки, ссылка навечно в Караганду.
Вечность ссылки окончилась в 1955-м. В 1956-м реабилитированы и муж, и она, и
Николай Васильевич Адамов — второй муж. С этих пор Ольга Львовна жила в люби­
мой семье — редкое счастье для людей ее судьбы.
Еще в 1946 году Ольга Львовна начала писать воспоминания, над которыми рабо­
тала многие годы. В 1989 году фрагменты ее мемуаров «Путь» опубликованы в «Друж­
бе народов», а затем — в сборнике «Доднесь тяготеет». Эти, по отзыву Маршака, «ме­
муары, которые долго будут жить», дважды выпущены Историко-литературным общест­
вом «Возвращение», опубликованы на английском, французском и итальянском языках.
Стихи Ольги Львовны написаны в тюрьмах, на этапах и в лагерях. «Эти стихи не
предназначались для публикации. Я слагала их потому, что записывать было нельзя.
А хотелось запомнить, унести в будущую жизнь (а вдруг она будет!). Она наступила.
Может быть, кому-нибудь будет интересно прочесть их, как дневниковые записи, как
свидетельские показания бесконечно долгих лет заточенья, бесправия».
А. Закгейм

ИЗ ТЬМЫ

Пронзает сердце острая игла...
Все та же камера, все то же пробужденье.
В окно через решетку льется мгла
И знаменует утра приближенье.
Четыре бьет. Настал мой час томленья.

Но час проходит. В пять уже светло.

День тянется, как нагруженный воз.
Обед. Прогулка. Книги. Разговоры.
Порой случайные бессмысленные споры.
И, наконец, событие — допрос.

ОЛЬГА АДАМОВА-СЛИОЗБЕРГ

И снова ночь. И снова предо мною
Воспоминания проходят чередою.

И не могу я прошлому простить!
Как мало сделано! Как мало я жила!
Ужель конец? Нет, слишком рано.
Моя душа — одна сплошная рана.
И страстно, страстно хочется мне жить.
Лубянская тюрьма. 5 мая 1936

КНИГИ

Когда ночами мучима тоской,
Ища напрасно отдых и покой,
В пережитом ответа я искала:
Что жизнь мою и гибель оправдало?
Когда я видела, что целый свет
Враждебен мне, что мне опоры нет,
Чтоб смертную тоску от сердца отогнать,
Я принималася в уме перебирать
Стихи любимые. Сквозь тьму веков, сквозь дали,
Сердца родные сердцу вести слали,
И отзывалися слова в душе унылой,
Как ласка друга, трепетною силой.
В реке поэзии омывшися душой,
Я снова силу в жизни находила:
У Пушкина гармонии училась,
У Кюхельбекера — высокой и прямой
Гражданской доблести, любви к искусству
И чистой дружбы сладостному чувству.
Веселой радости в безжалостном бою,
Бездонной нежности и мужеству терпенья
Училась у насмешливого Гейне,
Свободе жизнь отдавшего свою.
И Лермонтов, могучий, мрачный гений,
Мне раскрывал весь мир своих мучений.
И вас, учителя людей, я вспоминала,
Ромен Роллан и Франс, Тургенев и Толстой,
В мир ваших мыслей погружась душой,
Я горькую печаль свою позабывала.
И с человечеством вновь через вас родня,
Гнала ночной кошмар и шла навстречу дня.
Бутырская тюрьма. 1936

105

106

ОЛЬГА АДАМОВА-СПИОЗБЕРГ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Сегодня такое синее небо,
Такой золотой, ослепительный свет,
Как будто пятнадцати лет не было
И вчера мне исполнилось двадцать лет.

Как будто, свернув на затылке косы,
Я к Волге бегу босиком с горы,
Ловя золотисто-синие отсветы
Ее холодной стальной игры.
Такая свобода, такая прохлада,
Такой простор молодому телу,
Что даже сейчас запоздалая радость
В сердце певчею птицей запела...
И в этот день, золотой и синий,
Среди соловецких зловещих стен
Я вижу песков разметавшихся линии
И вязов прибрежных зеленую сень.

Пускай потери непоправимы,
Ошибки искать и считать я устала,
Навеки то, что было любимо,
Солнечным светом в душе осталось.
Соловки. 1 августа 1937

БЕССОННИЦА

Беспокойная белая ночь,
Тени башен на окна нависли.
Я устала в мозгу ворочать,
Точно камни, тяжкие мысли.
Когда сердце, искавшее чувств,
Настоящей тоски не знало,
Мне изысканной нежной грустью
Было сладко себя печалить.

А теперь в душе тревожной
Слишком много запретных мест.
Лодку мыслей веду осторожно,
Чтоб на риф или мель не сесть.

ОЛЬГА АДАМОВА-СЛ ИОЗБЕРГ

Только вспомнишь о дальнем мире,
Точно жало до сердца дотронется.
Меж камней осторожно лавируя,
И себя вывожу из бессонницы.
Жажда жизни с тоскою борется,
Отгоняя ненужные мысли.
Это значит: большое горе,
Точно жернов, на шее повисло.

Это значит, что, стиснув зубы,
Я решила терпеть и ждать...
Чайки стонут тоскливо и грубо.
Ночь проходит.
Надо спать.
Соловки. 1937

* * *
Я живу, как во сне.
Вкруг меня и во мне
Этот тусклый рассеянный свет без теней
Много дней, много дней, много дней...

Слышу шум за стеной осторожных шагов,
Да задушенный шепот глухих голосов,
Да еще иногда
Громыханье замка,
Да шуршанье проклятых волчков.
Я живу, как во сне,
И мерещится мне,
Что лежу я на илистом дне,
Под холодной тяжелой зеленой водой,
И идут корабли надо мной.

Высоко наверху волны бьют в берега,
Летом солнце палит, а зимою снега,
Ветер яро кружит по волне...
Но царит тишина в глубине.
Высоко наверху моя бедная мать
Не устанет меня громким голосом звать.
Громкий голос доходит до самого дна,
Где в бессильи лежу я одна.

107

108

ОЛЬГА АДАМОВА-СЛИОЗБЕРГ

Мама, дочку свою не зови, не томи,
Мама, бедное сердце уйми!
Не могу я проснуться, здесь нечем дышать,
Не терзай себя, бедная мать!
Я живу, как во сне.
Вкруг меня и во мне
Этот тусклый рассеянный свет без теней
Много дней, много дней, много дней.
Казанская тюрьма. 1938

* * *
Они летят. Они летят на юг.
А я осталась,
подстреленная птица, на земле.
Я вижу молодость свою
В застывшей мгле.
На синем юге, на далеком юге
Купаются в живительном огне
Мои крылатые подруги.
Какой холодный снег...
Колыма. 1940

МАМЕ

Дойти, доползти, довлачиться,
Уткнуться в родные колени,
Уткнуться в родные колени
И плакать иль, может, молиться?
Одна мне отрада на свете,
Боли моей утешенье,
Уткнувшись в твои колени,
Плакать, как плачут дети.
Не имут мертвые сраму,
Погибшей — одно утешенье:
Священное имя Мама
Шептать у твоих коленей.
Колыма. 1940

ОЛЬГА АДАМОВА-СП ИОЗБЕРГ

ДОЧЕРИ

Ты цвела, золотой мой лютик,
Как цветок на стройном стебле.
Про тебя говорили люди,
Что легко ты пройдешь по земле.

Я легко тебя родила
И вскормила тебя без труда.
Оттого тебя и любила
Я легкой любовью тогда.
Но полмира легло между нами,
И приходишь ты только во сне.
Голубыми большими глазами
Ты светло улыбаешься мне.
И походкою быстрой и легкой —
Это снится мне каждую ночь —
Темно-русой кивнув головкой,
Беззаботно уходишь прочь.

Нету голоса, нету силы
Воротить тебя, удержать...
Вот теперь тебя полюбила
Настоящей любовью мать.

СЫНУ
(В день двенадцатилетия)

Печаль мою не выплакать в слезах,
Не выразить холодными словами.
Она на дне души, как золото в песках,
Лежит, не тронута годами...
О, если бы из золота печали
Я выковать могла чеканный стих!
О, если б он ушей твоих достиг
Сквозь мрак отчаянья, сквозь дали!
Колыма. 10 февраля 1942

109

no

ЧЕРУБИНА деГАБРИАК
1887-1928
Елизавета Ивановна Дмитриева (в замужестве Васильева) (Черубина де Габриак) ро­
дилась в Петербурге в семье учителя.
В 1904 году окончила с медалью Василеостровскую гимназию, а в 1908 году —
Женский Императорский педагогический институт (по двум специальностям: средневе­
ковая история и французская средневековая литература). Слушала лекции в Петер­
бургском университете по испанской литературе и старофранцузскому языку, некото­
рое время обучалась в Сорбонне (там же, в Париже, в 1907 году познакомилась с
Николаем Гумилевым). Занималась переводами, работала учительницей русской сло­
весности. В 1908 году стала посылать свои стихи Максимилиану Волошину, вскоре в
1909 году состоялось их знакомство. Именно Волошин был организатором и актив­
ным участником той блестящей литературной мистификации, в результате которой
поэзия Е. И. Дмитриевой вошла в русскую литературу, а сама юная поэтесса приобре­
ла известность и популярность под романтическим псевдонимом Черубина де Габри­
ак, придуманным Волошиным.
Случившаяся осенью 1909 года дуэль между Гумилевым и Волошиным, разоблаче­
ние мистификации и расставание с Волошиным — цепь событий, завершающим зве­
ном которой стала последняя публикация стихов Черубины де Габриак в журнале
«Аполлон» в конце 1910 года (заключительное стихотворение «Встреча» было подпи­
сано подлинным именем поэтессы).
В 1911 году Елизавета Ивановна вышла замуж за инженера-мелиоратора
В. Н. Васильева и уехала с ним в Туркестан. После 1915 года она продолжает зани­
маться поэзией, однако основной круг ее интересов в этот период определяется,
по-видимому, участием в «Антропософском обществе». В 1921 году Елизавету Ива­
новну вместе с мужем арестовывают и высылают из Петрограда, и только после годич­
ного пребывания в Екатеринодаре ей удается вернуться в безмерно любимый ею Град
Петров. Она поступает на службу в библиотеку Академии наук и продолжает литера­
турную работу, в частности пишет повесть для детей «Человек с Луны» — о Миклу­
хо-Маклае. В 1927 году — новый арест и высылка в Ташкент, где Черубина де Габриак
(Е. И. Васильева) скончалась 5 декабря 1928 года.
Впервые отдельной книгой стихотворения Черубины де Габриак были изданы в
Москве в 1989 году.

Е. А. Ламихов

WEGWARTE*

Вот облака закрыли журавли —
Куда их бег?
Не уходи от горестной земли,
Останься, человек!

Подорожник.

ЧЕРУБИНАде ГАБРИАК

Останься здесь, где есть песок и камень
И солнца мед, —
Но здесь цветок, он голубой, как пламень,
Он расцветет.
Все ночи жди, и будет ожиданье
Напряжено, как молнии в грозу, —
Где ты видал цветы благоуханней,
Чем здесь, внизу?
Пусть ты устал, пусть нет воды и хлеба,
Пусть ты один и негде ночевать.
Он голубой, он голубее неба...
Ты будешь ждать?
Ташкент. 28 марта 1928

111

112

НИКОЛАЙ КРОПОТКИН
1878-1949

Николай Александрович Кропоткин родился в Минусинске, где отбывал ссылку его
отец Александр Алексеевич Кропоткин, старший брат Петра Алексеевича*. Мать Ни­
колая Александровича — Вера Себастьяновна урожденная Бериндо-Чайковская. Об­
разование — кончил Московский университет, юридический факультет. До революции
занимался частной практикой и работал юристом. После революции — юрисконсуль­
том в различных учреждениях и одно время в юридической консультации. В 1927 году
был арестован и выслан в Минусинск. Вернулся в 1929 году. Часто сидел в Бутырской
тюрьме «для проверки» — в 1930 году, в 1931 году, в 1932 году.
Умер Николай Александрович Кропоткин 15 апреля 1949 года. Похоронен на Но­
водевичьем кладбище. В ссылке в Минусинске жил на то, что ему высылал его брат Ми­
хаил Александрович. Ссыльным не полагалось нигде работать. Немного Николая
Александровича поддерживали уроки, которые он давал — по математике и другим
предметам, готовил молодежь к поступлению в высшие учебные заведения. Уроки да­
вал нелегально, не полагалось по закону!
Милая Наталья Михайловна, может, и не совсем так написала, но, вспоминая
своего отца, всегда сильно волнуюсь.
Верно, жить в 1930-х и 1940-х годах было легче, тогда была молодость, теперь —
старость — живущая тем, что было прежде, и поэтому тяжело.
Всегда все любящая и помнящая Вас Наталья Николаевна Сенкевич-Кропоткина.
Из письма Натальи Николаевны Сенкевич-Кропоткиной
Наталье Михайловне Пирумовой. 19 февраля 1989

СТЕПЬ

Сухая степь! Сухие ароматы,
Пьянея, вновь я жадно, жадно пью!
И в дымке синь широкую твою
Увидел вновь, тревогою объятый!

Молюсь опять в твоей святой кумирне,
Полыни ладан вновь вдыхаю глубоко, —
Молюсь, отцов лихих потомок мирный...
Плывет мой храм, синея широко.
И снами странными кипит душа моя:
Вот звон брони и посвист стрел летящих,
И крик кругом, и ржанье слышу я,
И клекот птиц, в поднебесье парящих!
Князь Петр Алексеевич Кропоткин, известный революционер. — Примеч. ред.

НИКОЛАЙ КРОПОТКИН

113

Как ваша встарь, вожди, душа моя вольна!
В ней больше нет бессильного сомненья!
И все б стряхнул, как гнет глухого сна,
Все сбросил бы сейчас без сожаленья!...
Румянятся лазоревые дали,
И золотом засыпался закат,
И груды туч пожаром запылали....
Тобою, степь. Тобой! Захвачен и объят!
Минусинская степь. Вагон .
15 сентября 1928

Писал папа в вагоне, когда ехал в ссылку в Минусинск. Вагон с решетками, с конвоем, но
душу его нельзя было убить. — Примеч. Т. Н. Сенкевич-Кропоткиной.

114

АПОЛЛОН КОРИНФСКИЙ
1868-1937
Аполлон Аполлонович Коринфский внук мордовского крестьянина, М. П. Баренцева,
окончившего Петербургскую Академию художеств и за блестящую дипломную работу —
архитектурный проект в коринфском стиле — удостоенного императором Александ­
ром I потомственного дворянства, звания академика и фамилии Коринфский.
Гимназические годы будущий поэт провел за одной партой с Владимиром Ульяновым.
Еще в последнем классе гимназии печатал заметки, фельетоны, статьи в местной
симбирской прессе. Со временем его статьи, рецензии, обзоры журналов, описания
русских народных обрядов, обычаев, образцы собранной им в различных российских
губерниях духовной поэзии можно было встретить во множестве периодических сто­
личных изданий.
Но более всего А. Коринфский был известен читающей публике как поэт.

Архивная справка о наличии сведений
Из материалов архивного фонда УФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской об­
ласти следует, что
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович, 1867 года рождения, уроженец г. Симбирска,
русский, б/п, до ареста — библиотекарь школы № 54 в Ленинграде, проживал по адресу:
г. Урицк, Лен. округ, пр. Урицкого, д. 51 /53, кв. 1, был арестован 14 ноября 1928 года.
Обвинялся в принадлежности к монархической группе, т. е. в пр. пр. ст. ст. 58-10, 58-11 УК
РСФСР.
Постановлением Коллегии ОГПУ от 13 мая 1929 года Коринфский А. А. лишен права
проживания в г. Ленинграде сроком на три года с прикреплением к определенному месту
жительства.
По заключению Прокурора г. Санкт-Петербурга от 3 июня 1994 года Коринфский А. А.
реабилитирован на основании ст. 3 п. «б» и 5 Закона РФ от 18 октября 1991 года «О ре­
абилитации жертв политических репрессий».

Советская власть, которую он назвал «архинасильническим режимом», отвратила
его от творческой работы. Он служил библиотекарем, корректором в Тверской типо­
графии... Оторвался от литературной среды, умер в безвестности.

* * *

Поздно! Цветы облетают,
Осень стучится в окно...
Поздно! Огни догорают,
Завечерело давно...
Поздно... Но что ж это, что же, —
С каждой минутой светлей,
С каждым мгновеньем дороже
Память промчавшихся дней!..
В сердце нежданно запала
Искра живого тепла:
Все пережить бы сначала
И — догореть бы дотла!

АПОЛЛОН КОРИНФСКИЙ

НАРОДНОМУ УЧИТЕЛЮ

Пахарь духовный народа родного,
Сеятель знаний на нивах ума, —
Как бы тебя ни гнала жизни тьма, —
Верь: победит светоносное слово!
Путь твой тернист, мирный труд твой тяжел, —
Бодро иди с драгоценной кошницей,
Сей-засевай: возвратится сторицей
Все, что засеять ты силы нашел!
Нивы твои — черноземная новь —
Подняты плугом стремлений заветных,
Оземь растят — озимь вспышек рассветных:
Веру и правду, добро и любовь!
Пусть незаметен, пусть скромен твой труд,
Пусть его лишним невежды находят, —
Там, где посевы учителя всходят,
Каждый твой шаг за заслугу сочтут.
1909

* * *
О, если бы розе в бутонах
Сказала полночная мгла:
«Ты будешь цвести, но мгновенье!» —
Она бы сейчас расцвела.
О, если б сказали поэту:
«Ты можешь продлить свой удел,
Но только без песен!» — он тотчас
Последнюю песню б запел.
О, если сказали бы сердцу:
«Разбейся! Тебе суждено
Познать в этот миг все блаженство!» —
Мгновенно б разбилось оно.
1911

115

116

ВИКТОР ХОРОДЧИНСКИЙ
1913-1937
Виктор Федорович Хородчикский — племянник Ю. Мартова (Ю. О. Цедербаума) —
лидера меньшевиков.
Впервые арестован в 1929 году, приговорен к 5 годам Соловков, но, приняв во
внимание возраст подсудимого (ему не было еще шестнадцати), срок сократили до
трех. Однако в 1932 году его вновь ссылают на Соловки, снова на 5 лет.
К концу срока переведен в Челябинский политизолятор.
5 октября 1937 года расстрелян.

ТИФ

Недаром я судьбы оскал
Встречаю, трепетом объятый.
В ее улыбке холод скал
И соловецкие закаты.
Иду с горячей головой,
Бреду, шатаясь, словно пьяный,
А позади идет конвой,
Уставя в спину мне наганы.
Вокруг сосновые боры,
Деревья пляшут в лунном свете,
И душный запах камфары
Меня встречает в лазарете.
В ОДИНОЧКЕ

На штукатуренной стене
Мой друг оставил память мне —
Четыре вырезанных слова:
«Товарищ, будь всегда суровым».
Стена — кладбище.
Я хожу, словно служитель молчаливый,
И зорким взглядом нахожу
Давно забытые могилы.
Могил тут много... Вот одна уже совсем
С стеной сравнялась.
На штукатурке у окна
Лишь серое пятно осталось.
Другая у дверей видна,
Та уцелела от ненастья:
«Товарищ, верь, взойдет она,
звезда пленительного счастья».

ВИКТОР ХОРОДЧИНСКИЙ

Та жизнь, что за дверьми слышна,
Отгородилася барьером,
Здесь жизнь, как надпись у окна,
Пятном расплывшаяся серым.
Но в сердце кровь кипит, поет...
Шаг часового, звучен, четок
Нет, нет — спокойствие мое
Не сломит крепкий ряд решеток.
Стучат шаги —
Опять ко мне... —
«Встань на допрос».
И вижу снова на штукатуренной стене
Четыре вырезанных слова:
«Товарищ, будь всегда суровым».
РАССТРЕЛ

И меня расстреляют.
Печален, спокоен,
Я пройду сквозь тюремную сизую муть.
Пред взводом поставят.
И точен и строен
Ряд винтовок поднимется, целя мне в грудь.
Мимолетно припомню судьбу Гумилева,
Лица милых расстрелянных где-то друзей.
На солдат посмотрю —
Будут странно суровы
И угрюмо-бездушны глаза палачей.
И спешащим вдогонку годам отгремевшим
Будет страшен секунд утомительный бег.
Залпа я не услышу.
Лицом побледневшим
Вдруг уткнусь в окровавленный
Колющий снег.

117

118

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ
1907-1982
Варлам Тихонович Шаламов родился в Вологде в семье священника. С детства воспри­
нял идеи служения добру и людям. Нов 1918 году на его глазах прервалась связь вре­
мен: вчерашние прихожане сшибали кресты с церквей.
В 1923 году Шаламов блестяще окончил школу, но высшее образование было не
для него, сына священника. В 1926 году он поступил все-таки по свободному конкурсу
в Московский университет, но через два года был отчислен за «сокрытие социального
происхождения». Вместе с университетскими друзьями, не будучи ни членом партии,
ни даже комсомольцем, поддерживал внутрипартийную оппозицию, участвовал в де­
монстрации под лозунгом «Долой Сталина!». В ту пору он верил, что отстранение Ста­
лина от власти принесет стране свободу. «Я был участником огромной проигранной
битвы за действительное обновление жизни», — напишет он спустя десятилетия.
19 февраля 1929 года Шаламов был арестован у входа в подпольную типогра­
фию, осужден на три года концлагерей и отправлен на Северный Урал в Вишерский
лагерь. В 1932 году вернулся в Москву, работал в профсоюзных журналах, но ясно
понимал, что судьба его предрешена. В январе 1937 года он был вновь арестован и
осужден Особым совещанием НКВД на пять лет заключения. Этот срок в 1943 году
был продлен еще на десять лет.
С 1937 по 1951 год Шаламов находился в лагерях Колымы. Работал на золотых
приисках и в угольных шахтах. Много раз «доходил» — погибал от холода и голода.
Его спасали лагерные врачи Нина Савоева и Андрей Пантюхов, который в 1946 году
направил его на фельдшерские курсы.
Начало своей литературной работы Шаламов относит к 1928 году. С тех пор она
не прекращалась — даже в лагерях. Долгие годы, лишенный возможности записывать
свои стихи, хранил их в памяти. При жизни Варлама Тихоновича в СССР вышли лишь
пять небольших сборников его стихов, искалеченных цензурой.
«Колымские рассказы», созданные им в ссылке и в Москве, куда он смог вернуться в
1956 году после реабилитации, не предназначались для советской печати — в них этот вы­
сокий, сутулый, глуховатый, знающий свое предназначение старик библейски полно сви­
детельствует о советской каторге. Теперь, посмертно, они принесли ему всемирную славу.

ПОЭТУ
(Отрывок)

Борису Пастернаку

В моем еще недавнем прошлом,
На солнце камни раскаля,
Босые, пыльные подошвы
Палила мне моя земля.

И я стонал в клещах мороза,
Что ногти с мясом вырвал мне,
Рукой обламывал я слезы,
И это было не во сне.

119

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ

Там я в сравнениях избитых
Искал избитых правоту,
Там самый день был средством пыток,
Что применяются в аду.
Я мял в ладонях, полных страха,
Седые потные виски,
Моя соленая рубаха
Легко ломалась на куски.
Я ел, как зверь, рыча над пищей.
Казался чудом из чудес
Листок простой бумаги писчей,
С небес слетевшей в темный лес.
Я пил, как зверь, лакая воду,
Мочил отросшие усы.
Я жил не месяцем, не годом,
Я жить решался на часы.

И каждый вечер, в удивленье,
Что до сих пор еще живой,
Я повторял стихотворенья
И снова слышал голос твой.
И я шептал их как молитвы,
Их почитал живой водой,
И образком, хранящим в битве,
И путеводною звездой.

Они единственною связью
С иною жизнью были там,
Где мир душил житейской грязью
И смерть ходила по пятам...
СТЛАНИК
Л. Пинскому

Ведь снег-то не выпал. И, странно
Волнуя людские умы,
К земле пригибается стланик,
Почувствовав запах зимы.

Он в землю вцепился руками,
Он ищет хоть каплю тепла.
И тычется в стынущий камень
Почти неживая игла.

120

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ

Поникли зеленые крылья,
И корень в земле — на вершок!..
И с неба серебряной пылью
Посыпался первый снежок.

В пугливом своем напряженье
Под снегом он будет лежать.
Он — камень. Он — жизнь без движенья,
Он даже не будет дрожать.
Но если костер ты разложишь,
На миг ты отгонишь мороз,—
Обманутый огненной ложью,
Во весь распрямляется рост.

Он плачет, узнав об обмане,
Над гаснущим нашим костром,
Светящимся в белом тумане,
В морозном тумане лесном.
И, капли стряхнув, точно слезы,
В бескрайность земной белизны,
Он, снова сраженный морозом,
Под снег заползет — до весны.

Земля еще в замети снежной,
Сияет и лоснится лед,
А стланик зеленый и свежий
Уже из-под снега встает.
И черные, грязные руки
Он к небу протянет — туда,
Где не было горя и муки,
Мертвящего грозного льда.

Шуршит изумрудной одеждой
Над белой пустыней земной.
И крепнут людские надежды
На скорую встречу с весной.

ГОМЕР

Он сядет в тесный круг
к огню костра меж нами,
протянет кисти рук,
ловя в ладони пламя.

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ

Закрыв глаза и рот,
подобье изваянья,
он медленно встает
и просит подаянья.

Едва ли есть окрест
яснее выраженья,
чем этот робкий жест,
почти без напряженья.

С собой он приволок
заржавленную банку,
походный котелок,
заветную жестянку.
Изгибы бледных губ
в немом трясутся плаче,
хлебать горячий суп —
коварная задача.

Из десен кровь течет,
разъеденных цингою, —
признанье и почет,
оказанный тайгою.
Он в рваных торбазах,
в дырявых рукавицах,
и в венчиках-слезах
морозные ресницы.

Стоит, едва дыша,
намерзшийся калека.
Поднимет не спеша
морщинистые веки.
Мирская суета —
не веская причина —
хранит молчанье рта,
зажав его в морщины.
И в голосе слышна
пронзительная сила,
и пенная слюна
в губах его застыла.

121

122

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ

Он — музыка ли сфер,
гармония вселенной?
Бродячий Агасфер,
ходячий труп нетленный?
Он славит сотый раз
паденье нашей Трои.
Гремит его рассказ
о подвигах героя.
Гремит его рассказ
почти косноязычный,
гудит охрипший бас,
простуженный и зычный.

А ветер звуки рвет,
слова разъединяя,
пускает в оборот,
в народ перегоняя.

То их куда-то вдаль
забрасывает сразу,
то звякнет, точно сталь,
подчеркивая фразу.
Что было невпопад
иль слишком откровенно,
отброшено назад,
рассеяно мгновенно.
Вокруг гудит оркестр,
из лиственниц латунных
натянутых окрест,
как арфовые струны.

А ветер — тот арфист,
артист в таком же роде,
что вяжет вой и свист
в мелодию погоды.

Поет седой Гомер,
мороз дерет по коже.
Частушечный размер
гекзаметра построже.
Метелица метет
в слепом остервененье.
Седой певец поет
о гневе и терпенье,

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ

о том, что смерть и лед
над песнями не властны.
Седой певец поет.
И песнь его — прекрасна

* * *

Он сменит без людей, без книг,
Одной природе веря,
Свой человеческий язык
На междометья зверя.
Руками выроет ночлег
В хрустящих листьях шалых
Тот одичалый человек,
Интеллигент бывалый.
И выступающим ребром
Натягивая кожу,
Различья меж добром и злом
Определить не сможет.

Но вдруг, умывшись на заре
Водою ключевою,
Поднимет очи он горе
И точно волк завоет...

* * *

Говорят, мы мелко пашем,
Оступаясь и скользя.
На природной почве нашей
Глубже и пахать нельзя.

Мы ведь пашем на погосте,
Разрыхляем верхний слой.
Мы задеть боимся кости,
Чуть прикрытые землей.

123

124

ЛЕВ ДРАНОВСКИЙ
?—1938

Журналист, член ВКП(б) с 1918 года. Первый раз арестован в 1928 году. Второй раз
в 1936 году, осужден Особым совещанием на 5 лет лагерей. Этапирован на Воркуту.
27 декабря 1936 года постановлением тройки УНКВД по Архангельской области при­
говорен со своим товарищем к расстрелу. Драновский вместе с сотнями заключен­
ных-смертников содержался на кирпичном заводе — месте массовых расстрелов. При­
говор приведен в исполнение 1 марта 1938 года.
Стихи Льва Залмановича Драновского стали песнями. Благодаря этому многие из
них сохранились. Писатель Леонид Городин сообщает: «Самого Драновского я не
знал. Стихи его были популярны на Воркуте, куда я попал из Леслага Саня-Нырд в на­
чале 1942 года. «За полярным кругом» чаще всего распевали. В начале 60-х я попы­
тался восстановить в памяти его стихи. В этом мне помогали мои друзья, старые ворку­
тяне». Другой узник, Виктор Рубанович, в более позднее время находившийся в Вор­
кутлаге, в своем рассказе «Мой друг Сапсай» говорит о том же расстрелянном
авторе: «Мне не довелось лично встретить кого-либо из лагерных стихотворцев, но в
нашей среде передавались в устном виде и с большими предосторожностями ворку­
тинские песни. Приписывались они поэту Аграновскому, деятельному участнику ворку­
тинской голодовки, расстрелянному вместе с другими на Воркуте. Этих песен было не­
сколько, все очень выразительные, но самой любимой была «Воркутинская», которую
приведу по памяти: «За полярным кругом, в стороне глухой, черные, как уголь, ночи
над землей...»
Характерно, что в этой записи, в отличие от текста, восстановленного Л. Городи­
ным, утрачен ряд строф, встречаются разночтения и искажена фамилия автора. На
примере этого потаенного стихотворения видно, как, становясь народной песней, оно
теряет имя автора и приобретает многовариантность.

* * *

За Полярным кругом,
В стороне глухой,
Черные, как уголь,
Ночи над землей.
Волчий голос ветра
Не дает уснуть,
Хоть бы луч рассвета
В эту мглу и жуть!
Что-то роковое
Спряталось во мгле,
Каждому с тоскою
Быть наедине.
Что в пустыне белой
Ждет назавтра нас —
То ли жуть расстрела,
То ли в бане газ?

ЛЕВ ДРАНОВСКИЙ

Там, где мало солнца,
Человек угрюм,
Души без оконца,
Темные, как трюм.
Мне так часто снится
Низкое крыльцо,
Длинные ресницы,
Милое лицо.
Мнится, одиноко
Дома ты не спишь,
Обо мне, далеком,
Думаешь, грустишь...
За Полярным кругом
Счастья, друг мой, нет.
Лютой снежной вьюгой
Заметет мой след.
Не ищи, не мучай,
Не томи себя!
Если будет случай,
Вспомяни меня...
* * *
Спит барак,
Один дневальный
Сторожит у камелька,
И опущена печально
Голова у старика.
Расскажи мне, дружбы ради,
Повесть дум своих седых,
Может быть, в моей тетради
Зачернеет новый стих.
Приоткрой немного сердце,
Я пойму печаль твою,
Мы ж с тобой единоверцы
В этом сумрачном краю.
А потом придет усталость,
Захлебнется кашлем грудь.
За тобой заедет старость,
Торопя в последний путь.
И тогда уж без этапа
Отвезут за три версты,
Уголок найдет лопата
Возле речки Воркуты...

125

126

МАГЖАН ЖУМАБАЕВ
1893-1938
Магжан Жумабаев учился в медресе в Петропавловске, потом в духовной академии
Уфы. В 1917 году Жумабаев окончил в Омске с золотой медалью учительскую семи­
нарию и, возвратившись в родные места, вступил в партию «Алаш». Владея казахским,
арабским, персидским, турецким языками, а также многими диалектами тюркских на­
родностей, он, еще юношей, пройдя школу поэтики Абая и Махамбета, в своем поэти­
ческом развитии продвинулся дальше их. После установления советской власти Жума­
баев по своей инициативе открывает в Омске и в Петропавловске курсы казахских
учителей и становится первым их директором. В 1919 году становится первым редак­
тором первой казахской советской газеты. В 1922 году его приглашают в Ташкент, где
он преподает в Казахско-кыргызском институте просвещения. В 1923 году по при­
глашению А. В. Луначарского поэт приезжает в Москву и преподает восточные языки в
Коммунистическом университете трудящихся Востока, принимает участие в работе
Восточного издательства; учится в Высшем литературно-художественном институте,
которым руководил В. Я. Брюсов, называвший Жумабаева «казахским Пушкиным» и
поражавшийся его глубокими познаниями в математике, музыке и изобразительном
искусстве. Он переводит на казахский язык произведения М. Горького, А. Блока,
М. Лермонтова, А. Кольцова, Д. Мережковского, К. Бальмонта, Вс. Иванова, Дм. Ма­
мина-Сибиряка, а также Гейне, Гете и других зарубежных поэтов. В 1927 году Жума­
баев, завершив учебу, возвращается в Казахстан. Через два года он был арестован и
осужден на десять лет. Благодаря усилиям и ходатайству Е. П. Пешковой в 1936 году
поэт покинул Свирьский лагерь политзаключенных. Но через год снова был арестован
в Алма-Ате и 19 марта 1938 года расстрелян. «Магжан — поэт мирового значения.
Его поэтическая индивидуальность настолько велика и уникальна, что она перерастает
рамки своей эпохи. Из числа нынешних поэтов и писателей только поэтическое слово
Магжана устремлено в будущее и достойно останется в памяти грядущих поколений.
Я не уверен и очень сомневаюсь в том, что каждый из нас, кроме него, останется в
литературе», — писал в 1927 году Мухтар Ауэзов.

* * *

Через бугор
Ветер метет,
Дует и дует...
Через простор
Древний народ
Мирно кочует.

Степь замерла,
Стихло дитя,
Оба — ни звука,
Тайна вошла
В сон бытия —
Странная штука,

МАГЖАН ЖУМАБАЕВ

Через бугор
Ветер метет
И задувает...
Тайна — простор,
Тайна — дитя...
Кто разгадает?
Перевод с казахского В. Антонова

СОН

Днем солнца не вижу, а ночью луны.
По эту я сторону мертвой стены.
И кто на свободе, тот счастлив, быть может,
Не знаю — какие приходят им сны.
Сказать о тюрьме? — Даже мысли мои
Прикованы к краю железной скамьи,
И силы могучие в них убывают...
Да, скрасит лишь сон эти черные дни.
Перевод с казахского В. Канапьянова

ЗИМНЯЯ ДОРОГА

Ночь. И буран свиреп.
Мертвая, голая степь.
Заметены пути,
ни огня впереди.
Впереди — ни огня,
а я все гоню коня
через сугробы.
Ветер рычит во мгле,
жмется, как зверь, к земле,
то подползет ко мне,
то замрет в стороне,
то начнет угрожать
и опять, и опять
воет от злобы.

Кто-то хохочет в степи,
кто-то бормочет — спи...
Ветер свистит в ушах,
то нагоняет страх,
то спасенье сулит,
шепчет слова молитв,
плачет, тоскуя...

127

128

МАГЖАН ЖУМАБАЕВ

Нет впереди дорог.
Еду я, одинок,
холодно мне... дрожу...
еле в седле сижу.
Что это там — вдали,
в снежной густой пыли?
Не разберу я...

Мертвая, голая степь.
Ночь и буран свиреп.
Хоть бы где огонек!
Конь совсем изнемог,
больше и я не могу —
здесь, в глубоком снегу,
верно, умру я...
Перевод с казахского А. Жовтиса

* * *
Без луны и без роз
Соловей безголос,
А немой соловей — птичка серая.
Жизни немы уста —
Грудь теснит пустота,
Сердце стылое — бездна безмерная.
Перевод с казахского К. Бакбергенова

129

ЯКОВ КОСМАН

Впервые Яков Натанович Косман был арестован в 1929 году за участие в оппозицион­
ной коммунистической группе «демократический централизм» и приговорен к 5 годам
политизолятора, после которого отбывал ссылку. В 1936 году вновь арестован и от­
правлен в ухтинский лагерь.
В августе 1941 года, когда до конца срока оставался месяц, он обратился к на­
чальству ГУЛАГа с просьбой отправить его на фронт либо использовать в тылу как спе­
циалиста высокой квалификации. В этом письме он называет себя организатором-ана­
литиком в области финансового хозяйства.
На заявление Я. Н. Космана, как и многих других, никакого ответа не последовало,
а в октябре 1941 года он вместе с большой группой заключенных и освободившихся
из лагерей был арестован. В июле 1942 года приговорен к расстрелу.

КАРНАВАЛ

У седого ушастого времени
Можно маску достать напрокат,
Получить карнавальную премию
И смешаться с толпой для проказ.
Коломбину, как веточку, об руку!
С тенью лент танцевать менуэт!
Капли смеха клубятся из облака,
Их, как губка, впитает поэт.
Он хохочет в костюме оранжевом,
Но веселье его напоказ.
Время может лишь маски одалживать,
Но сердца не дает напрокат!
Декабрь 1936

* * *

Турткуль паутиной арыков
Поит свое чрево, а зной —
До тьмы, до ишачьего рыка
Он сушит язык водяной.
У горла запыленной улицы
Лежит пересохший язык.
От жаркой печали сутулюсь я,
Как выжженный зноем арык.
21 июля 1936

130

НИКОЛАЙ МИНАЕВ
1893-1967
Николай Николаевич Минаев родился в Москве в семье служащего. К искусству про­
явил интерес с юных лет — писал стихи и участвовал в детских спектаклях. После окон­
чания Императорского театрального училища (балетное отделение) до 1922 года со­
стоял в балетной труппе Большого театра, параллельно занимаясь стихосложением.
С 1913 по 1929 год в коллективных сборниках и разных периодических изданиях бы­
ло около пятидесяти публикаций его стихов. Единственный сборник стихотворений Ни­
колая Минаева «Прохлада» вышел в 1926 году (М.: Современная Россия).
В связи с литературной деятельностью Н. Н. Минаев был арестован в августе
1929 года и пробыл два месяца в Бутырской тюрьме. Второй раз был осужден на
шесть лет лишения свободы в период Великой Отечественной войны (1944) за само­
вольный уход с фабрики, где он тогда работал. В тюрьме находился около года. Третий
раз был арестован в 1953 году за «чтение антисоветских стихов и клевету на совет­
скую власть» и осужден на десять лет лишения свободы. В сентябре 1955 года поэт был
освобожден с правом прописки за 101-м километром от Москвы (жил в Малоярослав­
це). Лишь в 1966 году была разрешена прописка в родном городе, но Н. Н. Минаеву
тогда уже осталось прожить свой последний год.

А. Ф. Марков

* * *

Вы не изгладите из памяти, года,
Тот отдаленный край, где в берег оголенный
С разбега шумно бьет тяжелая вода
Холодной пеною и россыпью соленой.

Мне вспоминается огромная луна,
Сырые облака прорезавшая боком,
И неожиданный для мачт и полотна
Стремительный порыв в безветрии глубоком.
О, северная ночь, качавшая мой челн,
Я бережно пронес сквозь время и забвенье
Величественный гул твоих громоздких волн
И ветра твоего к лицу прикосновенье...
1921

* * *

В уединеньи золотом —
О, легкий взор, в нее не падай! —
Душа укрылась, как щитом,
Акмеистической прохладой.

НИКОЛАЙ МИНАЕВ

Но зной земной любви жесток,
Он мучит тело томным пленом
И гонит жадной крови ток
По расширяющимся венам.
И неизбежно познаю,
Когда душа прозолотела,
Головокружительную
И тусклую истому тела.
1922

* * *

Пока тобой согрета грудь
И ты сияешь мне в зените,
Вокруг тебя — мой легкий путь
По эллиптической орбите.
Пускай пространство делит нас;
Среди лучистых волн и мелей
Я в предназначенный мне час
Пройду палящий перигелий.
Но если свет погаснет твой —
Не освещенный, не согретый,
Я брошусь в холод мировой
Параболической кометой.
1922

131

132

МИХАИЛ БАЙТАЛЬСКИЙ
1903-1978
Михаил Давыдович Байтальский родился в еврейском местечке Черново близ Одессы.
Еще мальчиком он принял участие в Гражданской войне, а затем сделался комсомоль­
ским активистом, одним из тех, кого принято называть «комсомольцами 20-х годов».
В комсомольском общежитии он опубликовал в стенной газете одно из своих первых
произведений — сочиненную вместе с Марией Елько песню «По морям, по волнам —
нынче здесь, завтра там». Положенная кем-то на музыку, она разошлась по всей окру­
ге, а потом и по всей стране и дожила до нашего времени.
Байтальский стал журналистом. Он работал в Одессе, в Донбассе и в Харькове.
Идеалы, которые искал Михаил Давыдович в революции, он пытался найти и в заве­
щании Ленина, и в оппозиции Троцкого. Эти поиски привели его к первому аресту в
1929 году. После освобождения по амнистии он приехал в Москву, где начал печа­
таться в центральных газетах. Вскоре стал штатным сотрудником «Известий». После
убийства Кирова он снова был арестован и увидел воочию то, что было закономерным
следствием дела, которому он посвятил жизнь, — очутился в воркутинских лагерях.
В апреле 1941 года после освобождения Байтальский был сослан в Киров. Во вре­
мя войны прошел путь солдата из глубины России до Берлина.
Летом 1950 года — третий арест, в 1952 году этапирован в Воркуту. В 1953 году
после смерти Сталина друзья уложили его в больницу с тем, чтобы по ночам в кабине­
те врача он мог записать свои лагерные стихи. Он писал мелким почерком на тонких
листочках папиросной бумаги. В 1956 году эти листочки, вклеенные в переплет книги,
запрятанные в подметки обуви, его друзья по лагерю переправили в Израиль.
Летом 1956 года Михаил Давыдович освободился из лагеря и с 1957 года жил в
Нальчике. Последние годы — в Москве, где под различными псевдонимами активно со­
трудничал в самиздатовских газетах и журналах.
Несмотря на крайнюю осторожность Байтальского, в КГБ становится известным о
его писательской деятельности. В 1975 году в связи с сотрудничеством в журнале «Ев­
реи в СССР» его вызывают в КГБ, а в мае 1977 года у него в доме производится обыск.
И все же он продолжает писать. Надеется приехать в Израиль, увидеть своих детей,
многочисленных друзей, страну своих предков. Судьба решила иначе. 18 августа
1978 года он умер в Москве. Годом позже прах по его завещанию был перевезен в
Израиль и захоронен в кибуце Глил-Ям близ Герцлии.
Еще при жизни Михаила Давыдовича в Израиле под редакцией М. Шарета и
А. Шленского вышел сборник его стихов на русском языке и иврите (позднее были сде­
ланы переводы на французский и испанский языки). Сборник был издан под названи­
ем «Придет весна моя» и под псевдонимом Д. Сетер.

Любовь Петрова

* * *

Еще зима прошла. Не от тебя ли
Живые ветры к нам принесены?
На их прозрачных крыльях не увяли
В полете дальнем запахи весны.

МИХАИЛ БАЙТАПЬСКИЙ

А путь далек. И каждый год так долог,
И лед пространств так беспощадно пуст!
В клочки разорван мутный снежный полог,
И я вдохнул дыханье твоих уст.
Твой сад растет, а я — я каменею.
Но с каждым новым деревом в саду
Мне и на льдине дышится полнее.
Я исцелюсь, я встану, я приду!

ПЛАТОК

Было — не стало... Предпраздничный вечер.
В шелковом черном старинном платке
Молится мать на субботние свечи.
Мальчик мечтает в своем уголке.
Мамино сердце в мужчине окрепло.
Вырос, пережил, вернулся с войны.
Матери нет... Не осталось и пепла...
Свечи сгорели... Развеялись сны.

Жизнь открывает другую страницу:
Нары, бригада — и новый сосед,
Жизнь и ему — только иначе — снится:
Он-то проник до истока всех бед!

«Вот оно, влезло к нам, низкое племя!..
Ты не похож. А, из Умани ты?
Знаю, бывал... Невозвратное время...
Мать моя... Детство... Садочек... Мечты...»

Мать приезжает к соседу из дома.
Плачет, как все, отойдя в уголок.
Что ж в ней так странно, так странно знакомо?
Чей на ней старый субботний платок?

* * *

Прошедшее ушло. Я вижу: день принес
Тебе любовь, очаг, ребенка в колыбели.
Так что ж я вспомнил мать и полный тайных слез,
Родной мне, милый взор подстреленной газели?

133

134

МИХАИЛ БАЙТАПЬСКИЙ

Под выстрел, как газель, шла первою она,
Прикрыв дитя свое. Когда ж конец охоты?
И глубь ее очей бездомна и черна, —
Как беспредельна боль и как черны заботы.

Огня любовницы, покорности жены
Нет в наших женщинах. Лишь материнской страстью,
Безумной и святой, мы были рождены
К великим горестям и маленькому счастью.
Ты счастье выбрала: вести свое дитя
На беззаботную, широкую дорогу
И заслонить его — пусть сын живет — шутя,
Не слыша никогда охотничьего рога.
Из рук псаря другой пусть рвет зловещий рог, —
Твой мальчик не знаком ни с бегством, ни с погоней.
Я вижу: жмется он к обочинам дорог
И матери в глаза глядит, как посторонний.

ПИСЬМО

Ты просишь каплю радости и ласки:
Иметь работу, узкую кровать,
Кормить дитя и нежно-нежно в глазки,
В сияющие глазки целовать.

Моя родная, выслушай. Живу я,
Быть может, только для того, чтоб ты
До дна допила радость поцелуя
И добралась до берега мечты.
Чтоб после многих, многих поколений
Изгнанников, умерших на кострах,
Ты первой усадила на колени
Дитя, не обреченное на страх.

Он хуже смерти — будь же он неведом
Ребенку твоему. Пока живу,
Я не забуду, как перед соседом
Твой дед молил спасения в хлеву.

И мы спаслись, нам подарили жалость,
Нам подарили жизнь среди смертей.
Отдам ее, чтоб ты не унижалась
И по хлевам не прятали детей!

МИХАИЛ БАЙТАЛЬСКИЙ

Но мы рождаем — не слыхала разве? —
Других детей, с походкою иной;
Они не знают выпрошенной грязи,
Чужих имен и смеха за спиной.

* * *
Устала, родная? Усни,
Я буду твой сон охранять,
Чтоб ты в нем, как в прошлые дни,
Меня не теряла опять.

Куда уже дальше терять!
Горой навалились снега,
И скоро над ними опять
Завоет слепая пурга.
Я свыкся — не страшно с пургой,
Но воет в ушах у меня
Назойливый голос другой,
Всю душу мою леденя.

Жужжит, точно улей, барак,
Шумят, говорят о своем...
А с кем посижу я вот так,
В молчании тесном вдвоем?

И без опостылевших слов,
Сквозь ветер и мутную тьму,
Пойму я значение слов
И сердце больное пойму.

Опять замирает оно...
Ты помнишь, как стукнули в дверь?
Ведь, кажется, было давно,
А стынет оно и теперь.
Мельканье постылых картин
И топот бесчисленных ног...
Минуты я не был один,
Но годы я был одинок.
Что плачешь, голубка моя?
Слезинку твою я сотру,
И вникнем, слова затая,
В круженье снегов на ветру.

135

136

МИХАИЛ БАЙТАПЬСКИЙ

* * *
Не яркою победной красотою
Ты стала мне любима и мила,
С душой простой, под внешностью простою
Ты в черный день одна со мной была.

Ты, верная, в себе находишь силы
Любовь ко мне, зарытому, хранить, —
Что я один? Бесчисленны могилы,
Которым я не в силах изменить.
И если тех, кому я сердце отдал,
Решился б я забыть когда-нибудь, —
Пусть для тебя! — ты, верная все годы,
С презрением сама меня забудь,
А если в путь мне заиграют трубы —
В последний раз прижми меня к груди,
В последний раз дай поцелую губы —
И без слезы проговори: «Иди!»

137

МАРИНА ЯРЦЕВА
Из известных мне биографических данных Марии Пантелеевны Ярцевой (Хиловой) мо­
гу лишь сообщить, что она, девчонкой, с семьей попала в Казахстан, в Карагандин­
скую область (поселок № 9), как раскулаченная из Саратовской губернии. К сожале­
нию, я не смогу сразу сейчас же разыскать ее адрес. Живет она в Темиртау (я видела
ее не позднее 2000 года), если не уехала и если здорова.
Из письма Е. Б. Кузнецовой составителю антологии

* * *
Историю своей семьи описала я в стихах. Они примитивны и смешны, навер­
ное, для профессионала. Но в них правда жизни. Судьба близких. Посвящены
они моей маме.

Крепко сомкнула ты губы и плотно закрыла глаза,
Не тревожат теперь тебя думы, как многие годы назад.
Те трудные, страшные годы сумела ты как пережить?
Любые сносила невзгоды. Велела нам труд полюбить.
Работы любой не боялась: веревкой носила дерно.
В телегу, как вол, ты впрягалась и лямкой тянула ее.
Ногами ты глину месила, а глина — покрытая льдом,
И судорга ноги сводила, и сердце сжималося в ком.
Ты ямы лопатой копала — там овощи будут хранить,
Носилками землю таскала — кирпичики надо лепить.
Вязала снопы и мешки ты носила,
Под тяжестью ноши ты сгорбилась вся.
Но доброе сердце свое сохранила —
В наследство досталась твоя доброта.
Дорогу шоссейную строила: лопаты, носилки, кайло —
Таким инструментом работали мамы наши, сестренки —
Звено. Насыпь высокую делали,
Чтоб снег не держался на ней. Ночевали в степи и
Обедали, чтоб домой возвратиться скорей.
На поливе стояла ты сутками, чтоб капуста и свекла
Росли. Засыпала ты стоя, с лопаткою. И с поста тебе
Не уйти. Надсмотрщиков было немало,
И каждый по-своему зол. По силам работ не бывало.
Ругали вас все, кто как мог. За труд свой паек
Получала — там нечего даже делить...
И как только ты умудрялась досыта, но всех
Накормить!
Ты помнишь, как вашей подружке за хвостик
Морковки сухой Безбожник устроил смотрины-игрушку,
На шею повесив ей камень большой.
Подвел он к воде, и, чтоб всех устрашить,

138

МАРИНА ЯРЦЕВА

В Ишиме хотел он ее утопить. Упала старушка
Пред ним на колени, успела промолвить: «Прости...»
И тут же лишилась рассудка навеки. Все молча молили:
«Грехи отпусти!»...
Сама свой паек не съедала, старалась на всех
Разделить. На корку ты меточку клала, чтоб можно до
Вечера жить. Как волчица, ты снег разгребала,
Вползала ты в свой балаган, меня и братишку толкала,
Чтоб узнать: не застыли ли там?
Своим нас теплом согревала, шептала из сказки слова,
Поверить нам в жизнь помогала, от голода еле жива...
Ты верила в нашу удачу, но всех нас спасти
Не смогла. Как вспомню, так сразу заплачу:
Трехжильная, что ли, была?
Но в этом вины твоей нет...
Суров был тогда приговор, в тифу, на земле, сверху —
Снег. Удивляюсь, что жива до сих пор.
Ты два раза зимой замерзала и чудом осталась жива.
Любой ценой добывала еду, чтоб сварить нам, дрова.
Сожгла ты дерюжку и сито, нам теплой водички дала,
А тело, лицо — все не мыто. Плевком протирали глаза...
Мы бредили словом «Россия». И снилась она каждый раз.
А ты говорила: «Мария, уедем отсюда сей час...»
Но строгий был очень Безбожник,
Он плеткой порол всех подряд, хоть старый, хоть
Малый работник — при нем не посмеет стоять.
Потом уж привыкли к неволе мы. И не стала Россия манить.
Нашу избу совсем уничтожили, и уж негде нам было бы
Жить. И мы потеряли своих незабвенных, в какой они
Яме лежат? Поднять бы теперь их, родимых...
Они к нам теперь не спешат.
Отец, я не помню тебя,
Мне мало годков тогда было, прости ты за это меня.
Я старше в два раза тебя — виски седина побелила.
А ты молодой навсегда. И мама такого любила.
На могилке твоей — не твоей? — я поплакать совсем
Не стыжусь. Ты в опалу попал в тридцать первом году,
А я тобой ведь горжусь.
И была вся вина твоя в том, что ты много и честно
Работал. И лихою бедой обернулась потом,
Стал за это врагом ты народа.
Ты железную строил дорогу, на тачке возил шлак, песок,
Жил в землянке в нечеловечьих условиях, больной и
Голодный...
С мамой вместе короткую жизнь вы прожили — так власть
Тогда распорядилась. Перечить разве мы могли?!

МАРИНА ЯРЦЕВА

139

Не знали, что кругом творилось.
Увели со двора всю скотину. И метлой подмели закрома.
Мы не знаем, где дедушка сгинул, нам могилы его не
Найти никогда.
Отобрали пальто и машинку и холсты, что ткала,
Унесли. Даже куклы, что делала бабушка,
Парамониха взять не дала. Мамино наследство —
Полотенце, золотые руки выткали его,
Кружева связали, вышили узоры...
Как зеницу ока, берегу его.

А теперь некоторые пояснения к стихам.
Безбожник — это фамилия объездчика, я так раньше думала. Но позже выяс­
нилось, что настоящая фамилия его была Суховеров, а сам себя он называл без­
божником, вот кличка и прилепилась. Все раскулаченные-спецпереселенцы,
кто жил в 11-м поселке в Осакаровском районе, помнят его по кличке.
Летом подергивали морковь, тоньше мизинца, в соломинку она еще была.
Одна из женщин взяла в рот этот выдернутый стебелек вместе с ботвой —
два-три листочка. Фамилия женщины Позднякова, имени не знаю. За это
объездчик хотел ее утопить. Случай этот помнят все старожилы поселка. Пос­
ле издевательств объездчика женщина сошла с ума...
Мой отец и двухлетняя сестренка умерли еще в балагане. Братишка семи
лет умер в январе — феврале 1934 года.
В то лето, как нас раскулачили и увезли, избу нашу сломали...
Умерших родственников не хоронили, а складывали (сбрасывали) всех
подряд в ямы, до сотни и больше, место захоронения никак не отмечалось.
Бугорок земли, и все. А кто под этим бугорком? Отцу было всего 31 или
32 года. Документов никаких о рождении и смерти нет...
Дедушку забрали зимой 1931 года. На другой день там, в районном центре,
куда его увезли, стало ему плохо, он потерял речь, потом и сознание. Его вы­
несли из барака или сарая, где их оставляли на ночь, и... Он исчез бесследно.
В прошлом году я узнала, что Парамониха — она же Рудакова Анастасия
Петровна, так звали активистку, которая принимала участие в раскулачивании
и непосредственно руководила нашими сборами в дорогу. Сундук взять не
разрешила, мама с сестрой вынесли его из горницы в прихожку, чтобы уло­
жить в него то, что нам разрешат взять с собой. А мне нужны были куклы, я их
собирала. Так Парамониха отобрала их у меня и закинула под сундук — он
был на невысоких ножках. Рука моя под сундук не пролезла, и я взяла кочергу
и кочергой попыталась достать кукол. Но кочерга на длинной деревянной
ручке, мне с ней не развернуться в тесноте...
Полотенце уцелело каким-то чудом — не проели!
Больше семидесяти лет тому полотенцу. На нем вышиты девичьи иници­
алы М.Т — Мария Таржанова.
Мария Пантелеевна Ярцева, город Темиртау

140

ВЛАДИМИР

силлов

Литературная деятельность Владимира Александровича Силлова начиналась во Вла­
дивостоке. Вокруг журнала «Творчество» сложилась группа литераторов, образовав­
ших последнее футуристическое объединение (1921 — 1922 годы). Силлов был его
участником, а также редактировал журналы «Восток» (в 1920 году) и «Юнь» (в 1921 го­
ду). Затем он учился в Москве в Высшем литературно-художественном институте, был
ответственным секретарем журнала «Рабочий клуб», печатался в «ЛЕФе» и пролет­
культовских изданиях.
Репрессирован в 1930 году. Узнав об этом, Б. Пастернак писал Н. Чуковскому
1 марта 1930 года о своем потрясении и выделял Силлова «из Лефовских людей» как
«укоряюще-благородный пример <...> нравственной новизны»*.
Дальнейшая судьба Владимира Силлова неизвестна.

Н. Н. АСЕЕВУ

У нежности выросли крылья,
Клюв и когти орла.
Ушедшего от де-Лиля
Расстреливала молва.
Взорвавшемуся чуду —
Заката хрусталь и рубин.
Заката поля покаты
В устьях морозных седин.
Но нет седины той слаще,
Чем гривы морских волов.
У сердца заиненных в чаще
Шапки колоколов.
А если небесное сеево
Взбугрится, лик душ озаря,
Я знаю: там в замке Асеева
Колокола звенят.
<1921>

* Пастернак Б. Собр. соч.: В 5 т. М., 1992. Т. 5. С. 298.

141

БОРИС БРИК
?- 1942

5 мая 1942 года в городе Мариинске близ Новосибирска был расстрелян по постанов­
лению Особого совещания при НКВД СССР поэт-переводчик, член Союза советских
писателей Борис Брик, книги которого попали в спецхраны, а имя мало кому известно.
В его архивном следственном деле за 1931 год, которое хранится в Управлении
Федеральной архивной службы безопасности по Санкт-Петербургу и Ленинградской
области, были обнаружены сборник стихов и рукопись сатирической комедии «Три­
надцатый месяц».
Поскольку произведение писателя является вещественным доказательством, кото­
рое включено в следственное дело, — оно, несмотря на полную реабилитацию писате­
ля, не может быть предано публикации по причинам чисто техническим.
По инициативе и при содействии сотрудника УФСБ Станислава Бернева мы имеем
сегодня возможность открыть для читателя хотя бы фрагмент комедии. По сути своей
она глубоко сатирична и предает осмеянию партийную бюрократию. Фантастическая
идея придать годичному циклу, т. е. 12 месяцам, — еще один месяц, «тринадцатый», за­
хватывает умы деятелей, которые считают, что эдакая «реформа» сразу двинет обще­
ство и государство вперед и будет спасением от всех и всяческих бед...
Характеристики сценических персонажей уже сами по себе остро и выразительно
рисуют образы советской партийно-чиновной бюрократии. Справедливо будет ска­
зать, что в них есть что-то «гоголевское»...

Захар Дичаров

ПОВОРОТ

Я звезд коммунизма не смог разглядеть
За тучами злой непогоды.
У века в руке различал я лишь плеть
И сердцем замкнулся на годы.
Я стал нелюдим, недоверчив, как волк,
Гоненье мне было в усладу.
В презренье и гордости видел я долг
И принял судьбу, как осаду.

Засел я с солдатами веры своей
Под своды угрюмые башен.
Мы жен погубили, мы съели коней,
И приступ сердцам был не страшен.

Но видим: никто не проходит к стене
И нет никому до нас дела,
И сделалось скучно и тягостно мне,
И желчью все сердце сгорело.

142

БОРИС БРИК

А век мой, как прежде, сверкал и гремел
В движенье и радостном дыме.
И зависть проснулась, и разум велел
Душе моей — быть с молодыми.
И поднял на шпаге я белый платок,
Сдаваясь грядущим столетьям,
И будет не злобен мой край иль жесток —
Судьбу мы, как должное, встретим.
Повинную голову меч не сечет,
И люди большого разгрома
Ко мне не предъявят минувшего счет,
Но скажут мне: — Будьте как дома! —

И знаю, что в емкой эпохе найдем
Мы место за творческим горном,
И тот, кто был самым упорным врагом,
Тот станет и другом упорным.

ФОМА

Извини меня, тень Ленина,
Что идет
Сторонкою мой путь,
Хоть не раз, волненьем вспенена,
На завод
Молилась тихо грудь.
Я привык грустить и мучиться
Потому,
Что вижу смерти танк.
И другой, и лучшей участи
Не пойму,
Быть может, никогда...

Знаю я, что победители
Всех времен
Ругались над рабом.
Другом я рожден Учителю,
Но рожден
Ученикам — врагом.

БОРИС БРИК

Не отталкивай меня, пожалуйста,
Часто зло
Рождается добром.
Дай ладонь мне, что не зажила,
И копьем
Пробитое ребро.

За столетней далью серою
Хоть ни зги
Не различить уму —
Верую, Учитель, верую.
Помоги — неверью моему.

143

144

ГЕОРГИЙ ДЕНИСОВ
1893-1937

Мой отец, Георгий Николаевич Денисов, родился в семье сельского священника. Учил­
ся в Коммерческом училище в Киеве. Во время Первой мировой войны был призван в
армию, прошел сокращенный курс в Михайловском артиллерийском училище, потом
окончил Тифлисскую офицерскую кавалерийскую школу. В Гражданскую войну был в
казачьих войсках, в 1920-м перешел на сторону красных. Из Красной Армии уволен в
1922 году как бывший офицер и двоюродный брат белогвардейского генерала
А. Г. Шкуро. Скрываясь от ареста, часто переезжал из города в город.
В 1931 году арестован в Москве, отправлен на «перековку» на Беломорско-Бал­
тийский канал сроком на три года, на общие работы. С окончанием строительства ка­
нала лагерь был переведен в район Учинского гидроузла. Отец, актированный из-за
полученной на строительстве травмы, был назначен начальником сметного отдела
Восточного района Дмитровлага. В 1937 году был вновь арестован и расстрелян.
Всю жизнь отец писал стихи «в стол». Его сокровенной мечтой было издать их, меч­
той, не сбывшейся при его жизни. Бумаги отца, в том числе и стихи, были изъяты при
обыске — и сгинули в недрах НКВД.
Сохранилось всего тринадцать стихотворений, последнее датировано осенью
1936 года.
Георгий Денисов

ОТРЫВОК из

поэмы

Теперь он грабарь на канале.
Но вы напрасно бы искали
В морщинах этого лица
Приметы грозного бойца.
Лишь только в поступи сутулой,
В наклоне бычьем головы
Мне вдруг знакомое мелькнуло;
Хоть я давно уже отвык
Среди покорного безлюдья
Встречать немирные глаза,
Но я узнал тебя, казак,
В опорках грязных, с голой грудью...
Я:
— Здоров, земляк! Какой станицы?
(Он недоверчиво глядел,
Подняв тяжелые ресницы
И кнут в своих руках вертел.)
Он: — Ты что?.. С Кубани али как?..
Я:
— С Кубани, брат; как ты — в плену,
Садись — потянем тютюну,
Не хоронись меня, казак...

ГЕОРГИЙ ДЕНИСОВ

— Ты чьих же будешь? На Кубани
Не всех теперь, поди, вспомянешь...
(Я объяснился. Он ожил,
Цигарку взял. Заговорил.)
...Эт что за Старым капелюхом?
Лихие были казаки —
Нехай земля им будет пухом...
Теперь там скрозь большевики.
Когда станицу выселяли,
Старый Гулак на сходе том
Сказал: «...московским сапогом
Казачью волю потоптали,
Как в стародавние года
При Катерине — вражой бабе...»
Казачья простота — беда:
Кто захотел, тот и пограбил...
Ну, а беда была, как есть —
Всего тебе не перечесть.
Солдаты всех гуртом сгоняли,
А бабы плакали, рыдали,
Ревела всюду детвора;
На воз что попадя совали
И выезжали со двора,
А куды ехать — и не знали...
Горилку пили казаки
В останний раз на расставаньи,
И шли от горя больше пьяны —
Кругом солдаты и штыки...

Он:

1933

ИНТЕРМЕДИЯ

Потомок, дальний брат,
Еще ты скрыт от взора,
Но вижу через дни позора
Из тьмы взыскующий твой взгляд,
И час грядущего ответа,
И призрак беспощадной Леты,
Когда предстанет пред тобой
Моих стихов поспешный строй.
И лишь одно напоминанье:
В тот жданный час я бы хотел,
Чтоб ты спеша не проглядел
Перенесенные страданья

145

146

ГЕОРГИЙ ДЕНИСОВ

В неволе мрачных лагерей
Бессменной спутницы моей —
Голодной Музы — и в сужденье
Пролил бы каплю снисхожденья.
Ей выдался нелегкий путь:
Томима пыткою допроса,
Худа, грязна, простоволоса —
Она впивала злую жуть
Пропахших кровью казематов...
С душой, унынием объятой,
В стенах классической тюрьмы
Ее видали с Вами мы.

Потом, затиснута в вагоны,
Хрипя от жажды и тоски,
На вшивом краешке доски
Тряслась по долгим перегонам
На север, в тундры, в глушь и темь —
Куда? Печора, Котлас, Кемь?
Не все ль равно? Учась терпенью,
Прийти не трудно к отступленью.

И вот последняя верста.
Колючей сеткою опутан,
Туманом гибельным окутан,
Встает угрюмый серый стан.
Окружено бескрайней далью,
Штыков рачительною сталью,
Здесь все ярму обречено —
Здесь жизни «всесоюзной» дно...
В коротком вытертом бушлате
Рассветной серою порой
Покорно Муза встала в строй
В ряды покорные собратий.
По стройкам, рекам, по лесам
Ее я вижу тут и там...
Она то землю ковыряет,
То пилит, тешет, то строгает;

Вокруг коптящего горна
Дырявый сиплый мех вздувает,
Тяжелый молот подымает
И бьет, кует, стучит она...
Или в оборванной артели
Канатом тащит баржу с мели,
И, криком раздирая рот,
Все ту ж «дубинушку» орет...

ГЕОРГИЙ ДЕНИСОВ

А то на перекатном сплаве,
Покрыта тучей комаров,
Она орудует багром;
То в лодке утлой сети ставит,
Иль просто тачку с грузом прет
Горячий вытирая пот...
Корчует лес или с рудою
Вагоны гонит чередою...
Иль, наконец, согнув хребет,
С масштабом, циркулем, рейсшиной
Корпит над чертежом машины
Всю ночь, пока забрезжит свет...
И часто в пору белой ночи
И вовсе не смыкает очи —
Ну, словом, среди всяких дел
Обычный каторжный удел...

Один лишь чайничек — забава,
Его с любовью кипятит,
Частенько в карцере сидит
За подозрительностью нрава
(Как достиженье наших лет
В доносах недостатка нет).
Случится хворь — тогда в палатке
Она трясется в лихорадке...
Но все ничто — жива душа,
И Муза тайно в ночи бденья
Бегущей жизни сновиденья
Плетет куском карандаша,
Томясь тревогою немало:
Как золото иль сталь кинжала,
Ей запрещалося иметь
Стиха отточенную медь...

Цена подобному писанью
Немного — что таить греха?
Такого ль надобно стиха,
Чтобы почтить достойной данью?
Тут ямб хромает, там хорей...
(Теперь Демьян и тот хитрей.)
Глагольной рифмой пичкать кстати ль
Вас, избалованный читатель.
Июнь 1933

147

148

БОРИС КОПЛАН
1898-1941 (или 1942)
Борис Иванович Коплан — крупный литературовед, специалист по русской литерату­
ре, преимущественно XVIII века, сотрудник Пушкинского Дома в Ленинграде.
В 1931 году был арестован по известному «делу академика С. Ф. Платонова». Не­
которое время был в лагере на лесоповале (Карелия), вскоре переведен как ссыльно­
поселенец сначала в Ульяновск, потом в Мелекесс (ныне Димитровград Ульяновской
области). В ссылке в трудных материальных условиях не оставлял научной работы.
Ссылку Бориса Ивановича с ним добровольно разделила его жена Софья Алексеевна
(дочь академика А. А. Шахматова), приехавшая к нему с маленьким сыном. В 1933 го­
ду семья вернулась в Ленинград.
В августе 1941 года Б. И. Коплан был вновь арестован и умер в тюрьме.
Его жена и сын погибли в блокадном Ленинграде.

МЕЛЕКЕССКИЕ НОКТЮРНЫ
1

Ночь сошла, но не хочется лечь.
Побеседовать, что ли, с собой?
Или сон моих милых стеречь?
Тишина. Лишь сверчок за трубой,
Русской печи певец-соловей,
Развлекается речью своей.
Вдохновенно пирует луна
На космическом празднике звезд.
Опьяненной душе не до сна:
Чует творчества сказочный рост.
Приближенно чует поэм.
Я стою, очарован и нем.

Vita nova... Скажи, Мелекесс,
Ты случайно ли встал на пути,
Или волей благою небес
Суждено, наконец, мне найти
В дни изгнанья спокойный очаг,
Словно в бурю желанный маяк.
Далеко суета городов
С «человеческою клеветой».
Снова верить я жизни готов,
Упиваться ее красотой;
Больше плесени нет на душе,
Хорошо мне в моем шалаше.

БОРИС КОПЛАН

Пусть шалаш, пусть изба — все равно:
Бог с тобою, богатство столиц!
Солнце ласковей смотрит в окно,
Веселей щебетание птиц
Здесь — в деревне, где счастье — со мной,
Где живу неразлучно с женой.
Чуждый зависти, чуждый измен,
Я дышу полной грудью теперь.
Я забыл ужас каменных стен,
Мне не снится чугунная дверь...
Здесь, где светлый течет Черемшан,
Отдохнет от тревоги душа...
А потом — снова, жизнь моя, в путь,
За миражною славой труда!
Снова к людям, в столичную муть
(Неизбежная то череда).
Но — мужайся! Достанет мне сил,
Что в изгнании я накопил.
17 ноября 1932

2
Вечер входит в избу стариком.
Здравствуй, дед! Мы тебя ожидаем.
Сядь, погрейся за нашим чайком!
Побеседуем иль помечтаем.

А не то — почитаем Завет —
Пятикнижие или Пророков;
Иль послушай скрипичный концерт
Или «Снежную маску» Блока.
Сказку нам расскажи перед сном,
Поделись своим опытом старым.
Тридцать минуло лет: о былом
Нам пора начинать мемуары.

Ладно, дед, ты, как видно, устал, —
Сладко дремлешь под мерное чтенье,
И во сне что-то шепчут уста
И с улыбкой встречают виденья.

Тени милые реют вдали,
Словно прячутся за облаками.
В беспредельность идут корабли,
Неземными водимы руками...

149

150

БОРИС КОПЛАН

Вдруг зеленые вспыхнут глаза
Зверя страшного. Огненным шаром
Пронесется, грохоча, гроза,
И земля вся займется пожаром.

Но нежданно сады расцветут,
Соловьи запоют о Любимой,
И душа улетит в высоту
За Легендою, вечно творимой.

Вечер в ночь превращенье свершил.
В окна блещут снегов аметисты;
Звезды каплют с небесных вершин,
Лунный свет — на иконе Пречистой.
11 декабря 1932

ИЗ МОЕЙ ОДИССЕИ

Шел я вечерней порою из храма домой мимо рынка.
Было темно и безлюдно. Вдруг — свет: грузовик мне навстречу.
Мчался на станцию он из совхоза, как видно по грузу:
Свежих капустных вилков гора на нем возвышалась.
Только успел отскочить я, как прямо к ногам моим бухнул
С самой вершины горы один вилок преогромный.
Скрылся вдали грузовик, а я, ничтоже сумняшеся,
Поднял с неба свалившийся мне чудесный подарок.
Зевс помогает исполнить просьбу моей Пенелопе:
Скрасить мой стол сиротливый хоть раз пирожками с капустой.
1933

ОСЕННИЕ ПЕНТАМЕТРЫ

Падают желуди с дуба, — то значит: окончилось лето,
Роща сменила убор, и обмелела река.
Рано домой с оскудевших полей возвращается стадо.
Ночи темней и длинней; легкий мороз по утрам.
Было бы невыносимо тоскливо мне в ссылке далекой,
Если б не книги мои, не скрипка и не акварель,
Если бы Муза ко мне не являлась вечернею гостьей.
Если б единственный друг там не мечтал обо мне.
Черемшан. 1933

151

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ
1895-1964

Максим Фаддеевич Рыльский родился в Киеве в семье украинского культурно-просве­
тительского деятеля и этнографа Ф. М. Рыльского.
За книги стихов «Розы и виноград», «Далекие небосклоны» удостоен Ленинской
премии (1960); за сборники стихов «Светлое оружие», «Световая заря», «Слово о
родной матери», «Путешествие в молодость»— Государственной премии СССР
(1943); за перевод поэмы А. Мицкевича «Пан Тадеуш» Государственная премия СССР
присуждена вторично (1950).

ПРИСНИВШЕЕСЯ ВЕСНОЙ
Об этом факте биографии отца не упоминалось ни в одной отечественной книге
или исследовании о его жизни и творчестве. Лишь в последнее время в некоторых
статьях появились отдельные намеки. Да и сам Максим Фаддеевич нигде не писал об
аресте — ни в автобиографических очерках, ни в поэтических произведениях.
Однако то, что отец в начале 30-х годов просидел в Лукьяновской тюрьме (одна из
старейших тюрем в Киеве) несколько месяцев — это правда. Я не раз слышал, как он
в кругу близких друзей или родных рассказывал об этом. К тому же как бы весело,
с юмором. Но в то же время нельзя было не заметить боли и обиды, не проходивших
с годами, даже простодушное непонимание того, как вообще это могло случиться —
настолько бессмысленными, ничем не обоснованными еще в «первом чтении» были вы­
двинутые против него обвинения: якобы он являлся одним из руководителей «военного
отдела» некой таинственной украинской националистической организации. Расска­
зывая об этом, отец непременно подчеркивал, что его, человека сугубо штатского,
пытались представить каким-то военным деятелем, да еще и руководителем. (Должен
заметить, что на подобные смехотворные обвинения стали смотреть как на настоящее
безумие лишь недавно.)
Первое, что, очевидно, необходимо установить, — это более-менее точную дату
ареста отца и срок его пребывания в тюрьме. Одно из немногих документальных сви­
детельств, которые могут в этом помочь, — старая фотография, чудом уцелевшая в го­
ды военного лихолетья. На фотографии: мама со мной, совсем маленьким. На обрат­
ной стороне ее рукой написано письмо матери Максима Фаддевича Мелании Федо­
ровне в Романовку. Оно датировано 10 июля 1931 года. В нем содержится намек на
то, что отец все еще под арестом, но ничего утешительного мама сообщить не может.
Однако можно воспользоваться деталью, которая позволяет установить месяц ареста.
Еще с 20-х годов отец дружил с супружеской парой оперных певцов — Николаем
Дейнаром и Диной Стефанович. Николай Антонович был известен и как киноактер
(Спартак в одноименном фильме), а Дина Владимировна получила славу еще до рево­
люции, исполняя партию Кармен. Но роднила их с отцом прежде всего любовь к укра­
инской народной песне, тонкими ценителями и мастерскими исполнителями которой
были эти люди.
Так вот, день рождения известного певца едва ли не совпадал с днем рождения
отца — 19 марта. Отец рассказывал, что в тот год они хотели объединиться с Дейна­
ром и вместе отпраздновать именины, даже договорились, что именно каждая из се­

152

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ

мей приготовит к праздничному столу. Каким же было удивление отца, когда в коридо­
рах Лукьяновской тюрьмы, ожидая распределения по камерам, он увидел своего «соименинника» под конвоем, с узелком в руках. Выяснилось, что Дейнара арестовали в
тот же день. Друзья успели перемолвиться парой слов, видимо не до конца осознавая
свое положение, даже пошутили: вот где, мол, приходится праздновать именины...
И вот, составляя в музее эпистолярное наследие Максима Фаддевича для издания
его произведений в двадцати томах, мы заметили, что его переписка 1931 года пре­
рывалась где-то в середине марта и возобновлялась в начале сентября. Показательно
здесь его письмо (наверное, одно из первых после освобождения) от 5 сентября рус­
скому поэту и переводчику Игорю Стефановичу Поступальскому, в котором, в част­
ности, он писал: «Я эти дни «большей частию» ничего не делаю, гуляю и созерцаю. Ки­
ев хорош как всегда, мне же он кажется великолепнее, чем когда бы то ни было.
О литературных работах и планах своих не буду сейчас распространяться: и того, и
другого много, а какая-то временная усталость, я уверен, пройдет...»
Итак, можно полагать, что в тюрьме Максим Фаддеевич находился с середины
марта до начала сентября 1931 года.
Об аресте отца, тяжелом положении, в котором оказалась семья, о своих мытарствах
по разным канцеляриям и учреждениям, чтобы добиться правды и справедливости, не раз
мне рассказывала и мама. За давностью лет сказать, что именно я слышал от нее, а что от
отца, — сложно. Воспоминание об этом грустном и невеселом событии вырисовывается в
памяти в более-менее целостную картину, которую я попытаюсь воссоздать.
Отца арестовали в доме по улице Бульонской, 14, принадлежавшем тогда
маминой тетке Агафье Осиповне Квашниной и где тогда проживал Максим Фаддеевич
с семьей. Пришли за отцом, обыскали поздно вечером, а возможно, и ночью — во вся­
ком случае, родители уже легли спать. Во время обыска мама не вставала с кровати.
Воспользовавшись суетой в комнате, она незаметно сняла со стены отцовское охот­
ничье ружье, висевшее на коврике, и спрятала его под одеяло. Чем была вызвана эта
ее чисто женская наивность? Стремление спрятать единственное в доме оружие, кото­
рое, по мнению мамы, могло стать опасным «вещественным доказательством»? Или,
возможно, ей просто стало жаль ружья, с которым отец столько раз ходил на охоту, и
она таким образом хотела спасти его? Не знаю. Когда вскоре сотрудники ГПУ подош­
ли к кровати и предложили «гражданке» встать, чтобы обыскать постель, мама с делан­
ным удивлением промолвила: «Вот ружье здесь как-то оказалось». Помогла ли здесь
мамина хитрость, но охотничье ружье не забрали. А отца под конвоем повели по
Бульонской через весь город к Лукьяновской тюрьме.
Отец попал в общую камеру, где уже находились семеро заключенных. Это были
люди умственных профессий, которых обвиняли в «политике». Ежовский, а впоследст­
вии и бериевский драконовский тюремный режим был еще впереди, а тогда, если мож­
но так выразиться, для политических заключенных существовали еще относительно
«демократичные» условия содержания. Можно было даже приносить передачи, пере­
писываться, довольно часто разрешали свидания с родными. Вот, например, в камере,
в которой сидел отец, у заключенных была своя стенгазета с красноречивым названи­
ем «Наша балагула». Арестанты в газете подтрунивали друг над другом, в юмористи­
ческих тонах освещали тюремный быт. Максим Фаддеевич давал в газету и свои стихи,
подписываясь словом «Пиита». После смерти отца его сосед по камере Михаил
Дмитриевич Токаревский прислал в 1964 году из Львова вместе с краткими вос­
поминаниями о совместном пребывании в Лукьяновской тюрьме автографы двух сти­
хотворений, которые хранил все эти годы.

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ

153

В тюремной камере велись диспуты, заключенные выступали с докладами, устра­
ивали литературные вечера. Как-то раз провели вечер, посвященный Т. Г. Шевченко.
Отец подготовил доклад (странно звучит: доклад в тюремной камере!), заключенные
по памяти читали стихи Кобзаря. Потом пели песни на слова поэта. Но вмешался над­
смотрщик, который через глазок в двери постоянно следил за арестантами, и прика­
зал немедленно прекратить пение. Однако участники вечера не успокоились. И на его
строгое уже предупреждение кто-то ответил: «Вы ведь украинец, мы сегодня вспомина­
ем нашего крупнейшего поэта, так чего же вы?..» Тот немного подумал, а потом ска­
зал: «Ладно, пойте, ребята, только не очень громко... И я послушаю...»
Допросы отца, как и свидания с мамой, проходили в помещении ГПУ по улице Инс­
титутской. Сюда отца, как и других подследственных, привозили из Лукьяновской
тюрьмы на машине. Во время первой встречи с мамой, которую разрешили где-то че­
рез месяц после ареста, отец едва ли не первым задал такой вопрос: «Что с Грушев­
ским?» Мама удивленно ответила: «Ничего, жив и здоров, где-то недавно видела его
статью...»
Когда Максима Фаддеевича отвезли обратно в Лукьяновскую тюрьму, он чуть не с
криком ворвался в камеру: «Ребята! Грушевский на свободе!» Оказывается, на допро­
сах объявили об аресте Грушевского, о его показаниях относительно существования
разветвленной сети националистических организаций, которая якобы существовала
на Украине. И вот кто-то из заключенных не выдержал и подписал признание своей
«вины» — о связях с «разоблаченным» Грушевским и его организацией. Разумом, ко­
нечно, сложно понять такое поведение человека. Но отец объяснял, что длительное
пребывание в тюрьме, однообразные, от допроса к допросу повторявшиеся вопросы,
глупые обвинения следователя, осознание собственной беспомощности и абсолютной
незащищенности — все это психологически ломало не только слабых духом. Терпению
приходил конец, у человека иссякали силы находиться в неизвестности относительно
собственной судьбы... И они решались на самооговор, пусть и на худшее, пусть и на
лагерь с конкретным сроком, только бы прекратить такое прозябание...
На следующий день после отцовского сообщения все, кто «сознался» в своих гре­
хах, написали письма, в которых отказались от первоначальных «показаний».
Свидание с отцом разрешили в коридоре ГПУ. У стены за небольшим столиком са­
дилась мама, раскладывала принесенное из дому. Затем приводили отца. И хотя по
коридору все время прохаживался надзиратель, он не вмешивался в их беседу. Мама
угощала отца домашними пирожками, кофе, бутербродами. Только много времени
спустя Максим Фаддеевич узнал, как все это тяжко ей доставалось.
Выручал «Торгсин» («торговля с иностранцами») — так называлась в 30-е годы сис­
тема лавок, в которые можно было сдать серебряную ложку или какую-либо иную дра­
гоценность в обмен на масло, мясо, муку. Этим и пользовалась мама, но тех продуктов
хватало лишь на передачи отцу и чтобы подкормить меня, еще совсем маленького.
Взрослые же члены семьи бедствовали. Мамина тетка где-то доставала кости «горлян­
ки», как их называли, и из них готовили обед или ужин.
А теперь вернусь к старой фотографии с письмом на обороте. Как же странно ма­
ма выглядит на этом снимке. Осунувшаяся, изможденная, в старомодной шляпке. А ру­
ки... Я до сих пор не могу без боли смотреть на эти мамины руки. Худые, с вздутыми
венами, натруженные руки, на которые судьба взвалила огромную ношу хлопот. Руки,
нежно и ласково обнимающие меня, маленького толстячка, который еще неосознанно
смотрит на окружающий мир... Но больше всего поражают глаза — в них все: и боль, и
невыразимая мука, и мудрость, и ласковое тепло. Письмо, написанное маминой рукой
моей бабушке, стоит дать целиком:

154

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ

«10 июля 1931 г.

Дорогая Мелания Федоровна!

Вот для Вас отпечаток еще одного Вашего внука. Он получился, словно живой;
очень удачно его сфотографировали. Отослала такую же карточку Максимоньке. По­
ка у нас все без изменений. Порой мне кажется, что у меня не хватит сил и энергии
пережить все свалившееся на меня горе. Подбадриваю себя, но тяжело морально, а
главное материально. Мы друг другу часто пишем, скоро жду свидания. Мне бы хоте­
лось увидеть Вас, поговорить с Вами, излить всю тоску, облегчить сердце от всех этих
мучений, ведь я одна, как перст, никого здесь нет, кто пожалел бы меня и подбодрил.
Не сердитесь на меня, что я редко пишу, но я так устаю за день, что написать письмо
для меня иногда кажется целым подвигом. У Богданчика уже два зуба, он говорит «ма­
ма, няня, анка, да». Пишите мне, не считайтесь со мною письмами, я всегда очень ра­
да, когда получаю письма от Вас. Привет Ивану Фаддеевичу и Богдану Фаддеевичу, и
детей всех целую. Петя здоров, жаль только, начал слишком гулять, раньше часа ночи
никогда не приходит домой. Пусть Иван Фаддеевич повлияет на него. Целую Ваши ру­
ки. Катя».
«Целую Ваши руки...» Возможно, выражение и старомодно, но красноречиво.
В нем и самоотверженная любовь мамы к отцу, и набожное отношение к его матери.
Писала мама и отцу в тюрьму письма, которые, к сожалению, безвозвратно утра­
чены. Как-то, уже незадолго до освобождения отца, сообщила, что увлекается поэзией
Ахматовой, и дважды подчеркнула в письме фамилию поэтессы. Отец все понял: Гене­
ральным прокурором республики тогда был человек по фамилии Ахматов. Мама езди­
ла в Харьков — столицу УССР в то время. С большим трудом добилась приема у того
Ахматова, который достаточно лицемерно сказал: «Как, известный украинский поэт в
заключении? Этого не может быть... Разберемся...»
За время, которое отец провел за решеткой, сменилось три или четыре следовате­
ля, которые вели его дело. И к тому же каждый новый говорил о своем предшественни­
ке: «Ваш следователь разоблачен... Он оказался скрытым врагом. Вот теперь уж я...»
Однако все следователи были как две капли воды похожи друг на друга: не имея ни
единого доказательства, они требовали от отца признаний в несовершенных преступ­
лениях, в принадлежности к мифической, самими следователями придуманной контр­
революционной организации. В своем стремлении любыми способами добиться при­
знаний они не брезговали даже психологическими приемами, забывая о порядочности
и человечности. Один из них, кажется по фамилии Андреев, зная, что отец заядлый
охотник, часто допросы начинал словами: «А знаете, Рыльский, вчера, когда я был на
вальдшнепиной тяге...» Или: «Вот, Рыльский, третьего дня я ходил на утку...» И весьма
красочно рассказывал об удачной охоте с соблазнительным описанием леса или пой­
мы, метких выстрелов, с упоминаниями о розовых рассветах, пьянящих запахах
трав — одним словом, обо всем том, чего узник был лишен и к чему так стремилась его
измученная душа. Вот и таким было психологическое давление.
Впрочем, «рекордсменом» подлости оказался последний следователь. Он уже
знал, что на следующий день отца освободят. Но сегодня счел возможным поиграть с
подследственным, словно кот с мышью. Как знать, чем закончится эта игра... В первые
же минуты допроса следователь говорит отцу: «Ну что ж, Рыльский... Вы не признаете
себя виновным... Но уже принято решение: поедете на десять лет на Соловки». Изму­
ченный допросами, однообразными требованиями следователя, отец отвечает: «СоПлемянник М. Ф. Рыльского, сын Ивана Фаддеевича Рыльского.

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ

155

ловки так Соловки». И сразу же после необычно короткого допроса следователь раз­
решает отцу встретиться с мамой.
Она не узнает его: бледный, какой-то отстраненный. На прежних свиданиях он был
внимательным слушателем домашних новостей, человеком, который хотя бы старался
делать вид, что он бодр, не прочь пошутить. А сегодня напряженно-молчаливый, угне­
тенный. Оба словно живут в разных плоскостях: мама еще под впечатлением встречи с
Ахматовым, окрылена его обещанием «разобраться», а отец уже знает приговор и бо­
ится потрясти ее страшной вестью.
Не успела мама как следует угостить отца едой из дома, еще, собственно, не нача­
лась беседа, как вдруг, словно выстрел, звучит команда: «Свидание окончено!» Отца
вновь ведут в кабинет следователя. Тот, кто полчаса назад произнес страшное «Солов­
ки», опять обращается к подследственному: «Хотя, Рыльский, вы и наш классовый враг
(воспроизводя эту сцену, отец всегда делал ударение на словах, которыми перебил
следователя: «Даже классовый?»), вы еще можете быть нам полезным. А поэтому при­
нято решение вас освободить...» Вот такой была еще одна попытка сломать поэта: а
что, если испугается Соловков и перед встречей с женой «расколется»? Это уже не
психологическое давление следователя Андреева, а пример человеческой подлости.
На следующий день отец вернулся на Бульонскую. И остался человеком веселого
нрава. Незаметно, тихонько зашел в переднюю, встал на четвереньки и, изображая
собаку, с лаем вбежал в комнату, что вызвало, как говорили потом, особое восхище­
ние у тогда еще совсем маленького автора этих строк. А вскоре, когда родители по­
ехали в город и гуляли по бульвару Шевченко, отец потерял сознание. Мама уверяла,
что причиной тому был свежий воздух...
Некоторое время спустя отец поехал в Харьков. Надо было налаживать отношения с
издательствами, получить на первое время какую-нибудь переводческую или редактор­
скую работу. В Харькове Максима Фаддеевича трогательно встретил Остап Вишня. С его
поддержкой поэт получил денежную помощь, отправился в один из первых писательских
домов творчества, который только открылся на Полтавщине в селе Луцы над Сулой.
Одним словом, вновь начиналась жизнь. И разве только могли подумать тогда
друзья, что пройдут годы, и уже отцу придется хлопотать об освобождении Павла Ми­
хайловича — Остапа Вишни, а потом с такой же любовью и уважением опекать его?!
Богдан Рыльский
Перевод с украинского Андрея Рыльского

* * *

Нет, не казарма день грядущий
И не бетонный коридор!
Не зря сияет нам из гущи
Золотоглазый метеор.

Земли коснется окрыленно,
И мир наш будет голубым
От стен кремлевских золоченых
До плит, где спит железный Рим.
1923
Перевод с украинского А. Кравченко

156

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ

ЛОВЦЫ

И это люди?! Ветер и леса
В их взоре отражаются жестоком,
Перекликаются в них голоса,
Загубленные алчностью до срока.
Пригнувшись к холкам рыжих и гнедых,
Тавро удач и неудач несущих,
В замётах возникают снеговых
Кентаврами, пугая дол и кущи.

И конский пот, как дьявольский настой,
Хмельные ноздри жжет им и щекочет.
Нагое сердце в ярости слепой
Темней и злей шальной крещенской ночи.
Взведя привычно стылые курки,
Они спокойно жертву выжидают.
Железом мышц прокуренной руки
Железный ствол уверенно сжимают.
Когда весной доверчивый кулик
В большой воде без устали резвится,
За ним следит их отрешенный лик,
Чтоб наповал сразить смешную птицу.

Когда ж повеет осень холодком
И дух предзимья проникает в поры,
Ловцы, прищелкнув весело кнутом,
На зверя спустят лающие своры.
И, дружно оглашая лес и дол,
Ловцы удачи снова будут рады.
И, все любя, холодный вскинут ствол,
Паля без содроганья и пощады.
1925
Перевод с украинского Л. Кравченко

ГОЛОС СИНИЦЫ

Сквозь серый, мутный шум дождей,
Сквозь гомон тусклых площадей,
Сквозь окна хмурые и кущи,
Сквозь мрак, по городу идущий, —
Синицы тонкий голосок
Не сник, не умер, не умолк,

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ

Коснувшись древних стен и башен.
Суровый дым, ты мне не страшен!
Земля от злых дождей щедрей.
Бьет жизнь сквозь глыбы площадей.
Из темных окон стылой ночи
Мне юные сияют очи...
1936
Перевод с украинского Л. Кравченко

* * *
Дымкой стелется весна,
Ветер ветки долу клонит.
Капли солнца на ладони
Сыплет звонкая волна.

Пахнет хлебом и землей
Прилетевший ветер вешний.
Речка, небо, лес прибрежный —
Все укрылось синевой.
Ты дорогу перешла, —
Синь из ведер расплескалась.
Не одна весна промчалась.
Не последняя пришла.
Ирпень. Март 1938
Перевод с украинского А. Кравченко

* * *
Как Одиссей, блужданьем утомленный
По морю синему, я — жизнью утомлен,
Прилег под сенью дерева большого,
Зарылся в листья и забыл про все.
Мелькают мысли или тени мыслей
В полудремоте. Бродит луч в листве,
И пятна света на коре играют,
И муравей, не торопясь, ползет.

И я засну под беззаботный шелест
С надеждой, что меня, играя в мяч,
Прекрасная разбудит Навзикая,
Родная дочь феакского царя.
Перевод с украинского Н. Ушакова

157

158

МАКСИМ РЫЛЬСКИЙ

КИТАЕВ

Исчезли облака, растаяв,
И встал над волнами вершин
В курчавой зелени Китаев —
Благоуханный сельский крин.
Сквозь монастырский сумрак цвелый,
Из-под глухого клобука,
Как взоры грешницы веселой,
Смеются годы и века...
Пусть медь печальной панихиды
Сзывает братью в божий дом,
Пускай Евстафия Планиды
Копье застыло пред крестом.

Пусть к перепуганным иконам
Надежды тянутся людей,
Пускай грозит венцом и троном
Их прорицающий Андрей, —

С простой клюкою пилигрима
Уже не в прежние сады
Влечется тень неудержимо
Георгия Сковороды.
Перевод с украинского Н. Ушакова

* * *

Когда срезают грозди винограда
Порою лучезарного тепла,
Он с нею встретился. Она из сада
На мулах ехала, как сад светла.
И он спросил: «Скажи, что сделать надо,
Чтоб ты моей, навек моей была?»
Она ему: «Не гаснет пусть лампада
Перед Кипридой». Ветку занесла.

На мулов крикнула, их сон нарушив,
И правый мул забавно поднял уши,
И пыль взлетела — розоватый дым.
И он пошел, исполненный отрады,
И думал: «Хорошо быть молодым,
Когда срезают грозди винограда».
Перевод с украинского Н. Ушакова

159

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ
1885-1942

Поэт, переводчик, религиозный публицист Сергей Михайлович Соловьев — внук ис­
торика С. М. Соловьева, племянник философа Владимира Соловьева. Он родился
13 (25) ноября 1885 года. Обвал старой России поделил его жизнь на две половины.
О первой теперь знает сравнительно узкий круг литераторов, главным образом в свя­
зи с тем, что С. Соловьев был троюродным братом А. Блока и близким другом А. Белого.
В 1911 году он окончил историко-филологическое отделение Московского уни­
верситета. Выходят поэтические сборники Сергея Соловьева: «Цветы и ладан» (1907),
«Crurifragium» (книга стихов и прозы, 1908), «Апрель» (1910), «Цветник царевны»
(1913), «Возвращение в дом отчий» (1916).
С Октябрьской революцией начинается вторая, подлинно трагическая половина
жизни Сергея Михайловича Соловьева. Спасаясь от голода в Москве, осенью 1918 го­
да семья уехала в тогда еще хлебный Саратовский край, но и туда вскоре пришел во­
енный коммунизм с Гражданской войной, голодом.
Несмотря на тяжелые бытовые условия (до 1929 года он снимал комнату в подмос­
ковном Крюкове), отец отличался необыкновенной работоспособностью. Поскольку в
дореволюционные годы его уже знали как филолога и поэта-переводчика, ему стали
поручать переводы Эсхила, Сенеки, Вергилия, Мицкевича, Эредиа, Гете, Шекспира.
Эта работа не была для него вынужденным ремеслом. С отроческих лет он практико­
вался в стихотворных переводах с французского и немецкого, позже увлекся перево­
дами с латыни и греческого. К переводческой деятельности С. Соловьев относился не
только предельно добросовестно (он никогда не пользовался подстрочниками), но и
трепетно, творчески. Вживание в автора граничило с перевоплощением, особенно при
встрече с трагедиями Эсхила, с «Конрадом Валленродом» Мицкевича, «Торквато Тас­
со» Гете.
Давние дружеские связи с В. Брюсовым позволили отцу до 1928 года преподавать
в Высшем литературном художественном институте (латынь, семинар по античной ли­
тературе и творчеству Брюсова).
Трудно понять, откуда брал силы и где находил время физически истощенный и жи­
тейски неустроенный человек, для того чтобы писать такие фундаментальные труды,
как «Жизнь и творческая эволюция Владимира Соловьева» — исчерпывающее жизне­
описание философа и поэта; совсем не предназначавшиеся для публикации статьи на
литературоведческие и богословские темы, стихи.
Силу выдержать все испытания давала религия. В начале 20-х годов Соловьев пе­
решел в католичество, которое воспринималось, как твердыня веры. Католические
священнослужители подвергались жестоким гонениям, и перемену конфессии в такое
время можно понять как стремление к мученичеству. В 1926 году С. М. Соловьев ста­
новится вице-экзархом греко-католиков, главой официально не зарегистрированной
общины в Москве. При этом «западником» он не стал, сохраняя веру во Вселенскую
церковь и особое предназначение России.
Наступил 1931 год, и теперь все говорило о скором решении участи С. Соловьева.
В ночь на 16 февраля отец был арестован. Шесть месяцев он содержался под следст­
вием во внутренней тюрьме Лубянки.
Сергей Михайлович приговорен к высылке в Казахстан, замененной годом лечения
в специальном отделении психиатрической больницы. Оттуда он вышел хроническим
больным.

160

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ

Предвоенные годы прошли между больницей и домом. В самом начале войны боль­
ница была перенесена в Казань. О последних месяцах жизни отца я знаю только из
воспоминаний замечательного человека — Е. Л. Фейнберга, который находился в это
время в Казани как сотрудник эвакуированного туда Физического института Академии
наук СССР. С. М. Соловьев скончался 2 марта 1942 года. Я бывала в Казани и ходила
по кладбищу среди многочисленных безымянных могил. Общими памятниками для
умерших во время войны служат столбики с указанием года захоронения.
Н. С. Соловьева

ЧУЖБИНА

VI

Но беспросветен мрак второй зимы.
Казалось, в склепе я живу, как труп.
И замкнут, заперт наглухо замок тюрьмы...
Валились тараканы в кислый суп,
И ползали мокрицы по стенам,
И вечный был угар в жилье сыром:
Оно, казалось, недоступно снам,
Что оживляли прошлогодний дом.
Хозяин был больной. У всех ребят
Чесотка вечная, в головках вши,
Все тело в язвах с головы до пят...
И нет кругом сочувственной души.
И глубже, глубже падаешь на дно,
Мелькали, словно свора диких псов,
Солдаты сквозь затекшее окно...
И сколько унизительных часов
Ты видел, красный, дымный Исполком!
В медвежьей шапке, бешеным волком
По снегу рыскал красный командир
И гнал хлыстом бессильных стариков...
Через село немало шло полков,
И каждый вечер — безобразный пир
И самогон у мельника в дому.
Но был один всего ужасней ад:
Театр набит битком. Сквозь полутьму
И дым махорки фитили чадят,
И каторжники бритые сидят
У рампы освещенной вкруг стола.
От крови человечьей вечно пьян,
С глазами похотливого козла,
Орет матрос перед толпой крестьян:
«Кто видел колесницу Илии?

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ

Все врут попы, чтобы сосать народ,
Чтоб в бедности вы прежней жили и
Помещики вернули царский гнет.
Довольно петь акафисты по кельям —
Сознательным народ рабочий стал.
Пусть поп поет — а то его пристрелим, —
Пусть он поет Интернационал!»
У рампы, тусклой лампой озаренной,
Средь крашеных девиц и палачей
Поет «Вставай, проклятьем заклейменный...»
Седой старик, и слезы из очей
Готовы хлынуть. Ни за что на свете
Он не хотел идти и пулю в лоб
Скорей бы принял, но жена и дети...
И вот поет средь каторжников поп.
А в лампе керосин чадит последний,
И копоть покрывает лица всех.
Иди, старик, готовиться к обедне:
Господь простит бессилья жалкий грех.
НА РАЗВАЛИНАХ

На петлях ржавых не скрипят ворота,
И не блестит из-за прибрежных ив
Пруд, превратившийся в стоячее болото,
Когда-то синевой сверкающий залив.
Заглохли цветники, и розы одичали,
В шиповник превратясь. Одни ползут вьюны
Да высоко стоят кусты ивана-чая
У истлевающей, разрушенной стены.
Где прежде дом стоял, трех поколений зритель,
Крапива разрослась на грудах кирпича,
Но в рощах, как и встарь, летает дух-хранитель,
Слова утешные мне на ухо шепча.
Зеленый, влажный мир! Когда-то заколдован,
Ты предо мной предстал, и, к этим берегам
Магическою силою прикован,
Я пел твоим богиням и богам.
Я взором пил лазурь в тени глухого сада,
Молясь на бабочек, на изумрудный мох.
Из каждого дупла сияла мне дриада,
И в каждом всплеске волн я слышал нежный вздох.
Примолкли вы теперь, растительные души,
Ловившие меня в мгновенный плен...
Чем далее иду, тем диче все и глуше,
Трава доходит до колен.

161

162

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ

И, устремляясь вверх от мусора и глины,
Как бы навек презревши прах,
Купают ели-исполины
Свои вершины в небесах.
Суровые друзья, вы верно сторожили
Приют семейных нет, искусства и наук.
Где мой отец, мой дед, уснувшие в могиле,
Страдали, мыслили, теперь идет их внук.
Иссякли родники, на месте роз шиповник,
Одни лишь вы остались те ж.
И на свиданье к вам пришел я, как любовник,
Под сумрак ваш, который вечно свеж.
Нетленна зелень вашей хвои,
И как слеза чиста прозрачная смола
На вековой коре. Крушенье роковое
Лишь ваша мощь пережила.
Так и в душе моей — ни роз, ни струйной влаги.
Но из развалин, глины и песка,
Как вы, могучая и полная отваги,
Восходит мысль в лазурь, за облака.
Надовражино. 4 февраля 1925

МУЗЕ
(Терцины)

Глухая ночь, и ветер октября
Шумит в саду опавшею листвою.
Побудь со мной: ведь далека заря.
Уж двадцать лет встречаюсь я с тобою,
Все так же ты нежна и молода.
И полон взор лазурью голубою.
Я ждал тебя; как в юные года
Готовил пир: у твоего прибора
Смотри — благоухает резеда —

Любимый твой цветок. Еще не скоро
На инеем сребримые поля
Блеснет порозовевшая Аврора,

Когда-то здесь резвилась ты, шаля,
Как юная Гомерова Харита,
Мои восторги первые деля.

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ

Мы рвали вместе розы Феокрита,
И ты любила легкую свирель
И давний сон пастушеского быта.
Но как далек смеющийся Апрель!
Твои уста алеют, взоры сини,
Но меж кудрей уже не вьется хмель.
И не узнать классической богини.
И розовый венок в руках твоих
Струит благоухание святыни.
Как бы навек твой резвый смех затих,
Колючий терн вплелся в венок лавровый,
И рдеет кровь на ризах золотых.

Твой голос беспощадный и суровый
Язвит, как меч; на девственных руках
Еще блестят железные оковы.
В презреньи попирающая прах,
Ты дольние свирели позабыла.
Чужая ты — на всех земных пирах.
Но как меня твоя чарует сила,
О муза мук, больницы и тюрьмы,
Исполненная девственного пыла.

С тобой вдвоем теперь вкушаем мы
Влюбленные признанья Августина
И силлогизмы строгие Фомы.

Но нити все сплетаются въедино,
Сквозь мглу годов сквозит одна стезя,
И слышен звон и шорох лебединый.
Пусть грех и смерть еще стоят, грозя,
Твоим словам, твоим лазурным взорам —
Им более противиться нельзя.

Побудь еще, чтобы ушли с позором
Враги, что долго разлучали нас.
Давай мечтать, внимая горним хорам,
Продлим еще свиданья сладкий час.
Крюково. 8 октября 1925

163

164

ИГОРЬ ТЕРЕНТЬЕВ
1892-1937
Игорь Герасимович Терентьев относится к последнему поколению русских футуристов.
Весной 1918 года в Тифлисе он присоединился к И. Зданевичу и А. Крученых, и они
организовали группу футуристов-заумников «41°».
Терентьев писал:
«На заумном языке можно выть, пищать, просить того, о чем не просят, касаться
неприступных тем, подходя к ним вплотную, можно творить для самого себя, потому
что от сознания автора тайна рождения заумного слова скрыта почти так же глубоко,
как от постороннего человека.
Но заумный язык опасен, он убьет всякого, кто, не будучи поэтом, пишет стихи».
Терентьев выпустил две книги стихов — «Херувимы свистят» и «Факт» (обе — Тиф­
лис, 1919).
В начале 1923 года Терентьев приехал в Москву, где установил контакт с ЛЕФом.
Однако взгляды лефовцев показались максималисту Терентьеву слишком умеренными.
В августе 1923 года Терентьев переехал в Петроград и возглавил фонологический
отдел ГИНХУКа, руководимого К. Малевичем. Однако в дальнейшем его все более
привлекает театр, он пишет пьесы и ставит спектакли. В 1926 году он основал экспери­
ментальный театр Дома печати.
После первого ареста в 1931 году руководил на строительстве Беломорканала те­
атральной студией. Освобожден в 1933 году. После вторичного ареста в 1937 году
расстрелян.

ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ

как хорошо поют живые
Топают с вокзала обнявшись водку
льЮт на мостовую ХРЮДЬ
здохни перед фотографическим кабинетом ИЛИ
Заверни заугол
выпей чаю с угольками НА
припомаженной Булке отдохни
СУТЯГА
здравия жлаем
ВЫСОКОБЛАЧИНЫГА
<1919>

165

СЕРГЕИ МАРКОВ
1906-1979
Отец Сергея Николаевича Маркова служил землемером в Костроме, Вологде, Грязов­
це. В семье было шестеро детей. После революции семья оказалась в Казахстане. Там
отец и мать умерли от тифа. Младших детей забрали в приюты и детдом, а Сергей,
имевший несколько классов гимназии, стал работать в акмолинской газете «Красный
вестник». Тогда и начал публиковать свои стихи.
В 1932 году арестован, сослан в Архангельскую область. В 1941 году моби­
лизован, служил рядовым.
Сергей Марков — автор многих книг стихов и прозы. Писал о землепроходцах и
мореходах — «Земной круг» (1960), «Вечные следы» (1973). Он был и историком, и
географом, и этнографом. По его инициативе на мысе Дежнева появился памятник-ма­
як, а в Москве в память победы над Наполеоном восстановлена Триумфальная арка.

ЕЛЕНА

На окраине синего мира,
Ледяные горы изрыв,
Окаянный ветер с Таймыра
Залетает в Мезенский залив.
Мы сейчас не одни с тобою:
Облака кругом и леса,
Гарпунеры и зверобои
Да смоленые карбаса.

В час отлива мерзлая пена
Шелестит на травах полей.
Погадай мне скорей, Елена,
На крестовых твоих королей.
За рекою встает мелколесье,
Спит Мезень одиноким сном...
Почему же в моем интересе
Выпадает казенный дом?

Знаю — сила ломит солому,
Что пред ней сердечная боль?
В двухэтажном казенном доме
Заседает крестовый король.
Преисполнясь служебной отваги,
На окраине синей земли,
Чрезвычайного смысла бумаги
До утра строчат короли.

166

СЕРГЕЙ МАРКОВ

Дым табачный скрывает лица.
...Твой король молчаливый рус,
У него на червонной петлице
Багровеет бубновый туз.
От тебя ли, от лунного ль света
Сладко кружится голова?
Наливною грудью согреты
Вологодские кружева.

Поцелуи тревожны и сладки,
Окна с каждым часом синей.
Это все по вине десятки
Остроносых черных виней!

Суматошны мезенские ночки
По своим делам и речам...
Видно, тесно в лямках сорочки
Величавым твоим плечам!
Я наутро покину светлицу,
В полдень ты почуешь грозу,
Королю своему на петлицу
Ты уронишь бабью слезу.
Я всю ночь простою на угоре...
Ах, Елена, я знаю сам,
Ни Москва, ни Белое море
Триста лет не верят слезам.

Видно, выпала доля такая
Отвечать за чужие грехи.
От Архангельска до Китая
По стране кричат петухи.
Покрывая сугробы тенью
И сверкая оконным льдом,
Возвышается над Мезенью
Двухэтажный казенный дом.
1932

АДМИРАЛ КОЛЧАК*

Там, где волны дикий камень мылят,
Колыхая сумеречный свет,
Я встаю, простреленный навылет,
Поправляя сгнивший эполет.
* Это стихотворение приложено к следственному делу Сергея Маркова.

СЕРГЕЙ МАРКОВ

167

В смертный час последнего аврала
Я взгляну в лицо нежданным снам,
Гордое величье адмирала
Подарив заплеванным волнам.
Помню стук голодных револьверов
И полночный торопливый суд.
Шпагами последних кондотьеров
Мы эпохе отдали салют.

Ведь пришли, весь мир испепеляя,
Дерзкие и сильные враги.
И напрасно бледный Пепеляев*
Целовал чужие сапоги.
Я запомнил те слова расплаты,
Одного понять никак не мог:
Почему враги, как все солдаты,
Не берут сейчас под козырек.

Что ж считать загубленные души,
Замутить прощальное вино?
Умереть на этой белой суше
Мне, наверно, было суждено.
Думал я, что грозная победа
Поведет тупые корабли.
Жизнь моя, как черная торпеда,
С грохотом взорвалась на мели.

Чья вина, что в злой горячке торга
Я не слышал голоса огня?
Полководцы короля Георга
Продали и предали меня

Я бы открывал архипелаги,
Слышал в море альбатросов крик,
Но бессильны проданные шпаги
В жирных пальцах мировых владык.
И тоскую по морскому валу,
И с лицом скоробленным, как жесть,
* Пепеляев В. Н.— министр внутренних дел «Омского правительства», расстрелян вместе с Кол­
чаком.

168

СЕРГЕЙ МАРКОВ

Я прошу: «Отдайте адмиралу
Перед смертью боевую честь».
И теперь в груди четыре раны,
Помню я, по имени моем
Встрепенулись синие наганы
Остроклювым жадным вороньем.

169

КУЗЕБАЙ ГЕРД
1898-1937
Удмуртский поэт Кузебай Герд (Кузьма Павлович Чайников) родился в деревне Боль­
шая Докья Вавожского района Удмуртии. Окончил учительскую семинарию, препода­
вал удмуртский язык, изучал этнографию своего народа, заведовал краеведческим
музеем в Ижевске. В 1922 году Герд издает в Ижевске книгу стихов и поэм на удмурт­
ском языке и поступает в Москве в Высший литературно-художественный институт, ор­
ганизованный В. Я. Брюсовым. В мае 1926 года возглавляет первую писательскую ор­
ганизацию в Удмуртии.
В 1932 году группа студентов-удмуртов, обучавшихся в Москве, обратились в уд­
муртское представительство и в партийные верха с письмом, а точнее — с доносом, в
котором очернили своего талантливого земляка и его творчество, — «кулацкий поэт»,
«буржуазный националист». А затем — началась травля. К. Герда, готовившегося к за­
щите диссертации и к заграничной командировке для специализации по финно-угро­
ведению, срочно отозвали в Удмуртию. 13 мая 1932 года его арестовали и осудили
на 10 лет лагерей. 1 ноября 1937 года Кузебай Герд был расстрелян на Соловках.
Реабилитирован в 1958 году.

МЫ СЕЕМ

Мы сеем и сеем.
А жать подоспеют за нами другие,
С радостью выйдут в поля большие.
Мы сеем и сеем!

Наши посевы — слова —
Взойдут у дорог золотою стеною,
Будут шуметь, наклоняться волною
Наши посевы — слова.
Мы сеем и сеем.
А жать подоспеют за нами другие —
Может быть, свяжут в снопы тугие,
Может быть, стопчут посевы благие...
Пусть!
Мы сеем и сеем...
1916
Перевод с удмуртского

УТРО

Ночь прошла... Светло...
Проснулся далекий лес.
Заря на грани небес
Багровым трепещет крылом.

170

КУЗЕБАЙ ГЕРД

Горящим машет веслом.
Пламя бежит по земле.
Пылают поле и лес,
Плещет солнечный блеск...
Ночь прошла... Светло...
1922
Перевод с удмуртского

КОГДА Я УМРУ...

(Элегия)
Если умру
В молодые годы, пролетев над землей, как звезда,
Если уйду,
Силы исполненный свежей,
Не хороните меня в городе людном, шумливом,
Не зарывайте меня в поле пустом, сиротливом
Или на кладбище тихом, тоскливом.
Не оставляйте меня,
Не зарывайте меня!..
В городе шумном, большом
Как мне, удмурту душой,
Быть —
Не видя удмуртов моих,
Говор их милый не слыша,
Рядом не чувствуя их?
Я затоскую по ним!
Ну, а в поле широком, открытом,
На кладбище тихом, забытом
Будет еще мне мрачней и скучней,
Чем в городе.
Удмуртам туда ходить далеко —
Совсем позабыть меня
Будет
Легко!
Все-все позабудут, лишь жаворонок порой
Песню споет над могилой моей,
Да вихрь закружится
Играя травой,
Да клин журавлиный
В осенние дни
Присядет —
Устанут в дороге они...

КУЗЕБАЙ ГЕРД

Положите меня на пригорке крутом
Над зеленой, тенистой тропой полевой,
Под березой густой...
Да поставьте скамейку в изголовье мое,
Чтобы путник усталый
Присел на нее...
Вся округа мне будет с пригорка видна —
И скучать мне по вас не придется ни дня:
Будут нищие
Часто меня навещать —
Им ведь надо,
Усталым
Вздохнуть, помолчать.
То подвыпивший кто, то слепой
Удмурт к могиле моей подойдет —
Вздремнет, посидит и пойдет...
Схороните меня поближе к тропе полевой,
Под березой заройте,
И путник любой
Пусть приходит сюда — посидеть со мной
И припомнит слова,
Что сказал я живой!..
1922
Перевод с удмуртского

ПОЛДЕНЬ

Душно. Жарко. Солнце жжет.
Золотая пыль плывет.
Нет ни облачка кругом.
Все объято чутким сном.
И чуть-чуть бежит вода
После тяжкого труда.
Спят жнецы на полосе
И кузнечик стих в овсе.
Серп сверкает и блестит
На снопе. А рядом спит
Мальчик Илля. И с межи
Наклонился колос ржи.
Ветра нет... Уснул и он.
Спит цветок и видит сон.
И вода чуть-чуть бежит,
В поле люд усталый спит.
1927
Перевод с удмуртского

171

172

ЛЕОНИД МАРТЫНОВ
1905-1980
Леонид Николаевич Мартынов родился в Омске в семье железнодорожника. Стихи
начал писать в гимназические годы. Работал в геологических экспедициях. Много лет
журналистом. Хорошо знал Сибирь, Туркестан, Семиречье. В 1932 году арестован и
на три года сослан в Архангельскую область.
В 1939 году в Омске издал первую книгу «Стихи и поэмы», затем «Лукоморье»
(1940) и «Эрцинский лес» (1945). Был обвинен в аполитичности. Следующая его книга
«Стихи» (1955), вышедшая в «хрущевскую оттепель», поразила читателей необычно­
стью образов, неказенным оптимизмом и явным еле сдерживаемым неприятием окру­
жающей действительности. Тем не менее в дальнейшем литературная судьба Мартыно­
ва складывалась вполне благополучно. У него не было прямых последователей, но его
творчество, отмеченное поэтической каталогизацией вещей, понятий, событий и вмес­
те с тем гражданским самостоянием, оказало влияние и на читающую публику, и на
русских поэтов второй половины XX века.

ЛЕДЯНОЙ ПЛАЦ

— Есть люди, с которыми я не могу не считаться!
— Ну, что же! Считайся!
— Но слушай. Ночами с тобою должна я скитаться!
— Прекрасно! Скитайся!
— С тобою должна я как будто бы скоро расстаться.
— Я верю. Расстанься!
— Неправда! С тобой суждено мне навеки остаться!
— Я знаю. Останься.
От Каменного моста до Ледяного плаца —
Везде ночами пусто, есть время объясняться.
Сознанье цепенеет от снега и от хруста.
И позабыло спорить горячее искусство.
Вологодская тюрьма. 1932

* * *

В эту душную ночь
Я беседовал с Богом.
Говорили, казалось, не очень о многом.
Я ему говорю:
— Покажи чудеса.
Он в ответ:
— Не седеют твои волоса,
Не редеют — вот это и есть чудеса!
Не тощают ни руки, ни ноги твои,
Хоть известны мне многие муки твои.

ЛЕОНИД МАРТЫНОВ

Ведь подумай: ходил по таким ты дорогам,
По таким ты оврагам бродил и отрогам,
Где, как кровь, солона и багряна роса,
Ты прошел их — вот это и есть чудеса.

* * *
Человек,
Которого ударили,
Человек, которого дубасили,
Купоросили и скипидарили,
Человек, которого отбросили,
Человек, к которому приставили
С четырех сторон по неприятелю,
Но в конце концов не обезглавили, —
Вот кто чувствует ко мне симпатию.
И к нему ее я тоже чувствую,
Потому что я над ним не властвую
И не то чтобы ему сочувствую,
Но в его страданиях участвую:
И меня пытались так когда-то ведь
Обрубать, обламывать, обтесывать,
Деликатно говоря — причесывать,
Говоря точнее — обрабатывать.
Чтоб признал их страшные законы я,
Убеждали и добром и злом они,
Но орудия, употребленные
Для всего для этого, изломаны,
Хоть и длились целые столетия
Эти бесконечные занятия.
И теперь в любой стране на свете я
Ясно чувствую твою симпатию,
Человек, которого мытарили,
Всячески трепали, зуботычили,
Купоросили и скипидарили,
Но в конце концов не обезличили.

* * *

Хочу я, чтоб никто не умирал.
Пусть все они — от самой мелкой шавки
До самых грандиозных обирал —
Живут хотя б на пенсии, в отставке.

173

174

ЛЕОНИД МАРТЫНОВ

Так сделаем, чтоб смерть их не брала
И видели бы эти никудышки,
Сколь тщетны все их черные дела
И всяческие темные делишки.

Чтоб, неспособны от стыда сгореть,
Они бы от раскаянья потели.
И многие хотели б умереть,
Но мало ли чего они хотели!

ВИДЕНЬЯ БОСХА

Мне чудится, что жив художник Босх.
Брожу я с Иеронимусом Босхом
Отнюдь не в мире живописи плоском —
Будь это Мир искусства или МОСХ —
Но в бесноватом, узловатом, хлестком
И жестком, несмотря на внешний лоск,
Реальном мире, что от слез промозг;
Мы по газетным тычемся киоскам,
И радиомембраны говорят,
Где мор, где глад, где города горят
И счет потерян трупам распростертым,
И любомудрие летит в костер там,
И песнопевцы виснут, вопия,
На лирах распяты...

— Их видел я! —
Кричит мне Босх. — Но то была моя
Фантазия! Сердца сосет змея!
Мыслители по колбам и ретортам
Рассажены! Но за каким же чертом
Стал явью этот лет пятьсот назад
Мне, Босху, примерещившийся ад?
Решили строить по моим наброскам
Весь мир? Так что же в сей юдоли слез,
Где розгами к блаженству путь зарос,
Сулится тут и девам и подросткам?
О, кажется, такой апофеоз
Готовится, что не гожусь я, Босх, вам
И в мальчики!
Но дай задать вопрос
Тебе, о, Босх, в ответ на твой вопрос к нам:
Быть может, неизбежное, ты, Босх,

ЛЕОНИД МАРТЫНОВ

Предугадал? И в этом мире жестком
И апокалипсически громоздком,
Быть может, ты, художник, только воск
В руках у жизни?
— Нет, художник — мозг,
Мозг человечества! — кричит мне Босх. —
Его вотще ты сравниваешь с воском,
Он несравним и с электронным мозгом!
И пусть мои прозренья озарят
Ваш мир аэротрасс и автострад,
Чтоб отцарил палаческий топор там
И чтоб не стало мрачным натюрмортом
Живое все, и чтобы верил я,
Что ад земной — лишь выдумка моя!

ДОКЛАД

Придворные,
Свой образуя круг,
Ведут себя вполне низкопоклонно.

Но что же ты нахохлился, бирюк?
Не презирай моих покорных слуг,
Не тронь меня — и я тебя не трону!
...Кювье
О состоянии наук
Пришел докладывать Наполеону.
Что говорить,
Не очень милый гость!
Порою даже вызывает злость,
Как он, Кювье, умеет мыслить связно.
Он толковал: одну лишь дайте кость—
И весь скелет восстановлю заглазно...

— Докладывайте, господин Кювье!

Аудитория разнообразна,
Все слушают. Покинув ателье,
Угрюм Давид. Фуше в свои досье
Внесет кой-что. Рубиновым колье
Императрица блещет. Рекамье
Внимает, преисполнена соблазна.

175

176

ЛЕОНИД МАРТЫНОВ

Но что такое говорит Кювье:
— Итак, Вселенная вихреобразна!

О, разбирайтесь Вы в своем зверье,
А о Вселенной не болтайте праздно!
И в язычках свечей взметнулась плазма.
Другое дело,
Если бы Кювье
Сказал: Вселенная столпообразна,
Рогообразна, иль трубоподобна,
Иль копьевидна, точно острие,
Иль седловидна, чтоб сидеть удобно!

Но тем не менее твердит Кювье
Свое:
— Вселенная вихреподобна!
Ты это понимаешь ли, паук?
Не вечно продолженье мушьих мук,
А вихрь подхватит и твою корону,
Сорвет треух, и вывернет сюртук,
И свалит прочь Вандомскую колонну!

— Вихреобразно бытие!
Вот так
Во дни Империи
Кювье
О состоянии наук
Докладывал
Наполеону.

177

ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ
1909-1978
Впервые арестован в 1932 году и выслан из Москвы в Алма-Ату. В 1939—1943 годах
находился в заключении на Колыме, в 1949—1955 годах — в Тайшете.
История в свете нравственных проблем XX века — в романах «Державин» (1939),
«Обезьяна приходит за своим черепом» (1959), сборнике новелл «Смуглая леди.
Три новеллы о Шекспире» (1969). Поведение людей в период массовых репрессий
30-х годов, противоборство с тоталитарной системой и духовное восхождение ге­
роя — в имеющих автобиографический характер романе «Хранитель древностей»
(1964) и его продолжении, романе «Факультет ненужных вещей» (опубликован на ро­
дине в 1988 году).
В Москву Домбровский вернулся в середине 50-х после семнадцати лет лагерей и
ссылки ничуть не сломленным. Независимый в своих суждениях, как магнит, притягивал
он к себе самых разных людей. Но и реабилитированного Домбровского КГБ не ос­
тавлял в покое. За ним следили, угрожали по телефону. Незадолго до смерти он был
жестоко избит неизвестными.

* * *

В концентрационном мире, где душа обнажена, лак воспитания, образованности
слетает так же быстро, как эмаль с упавшей посудины. Тот, кто прошел через блюмин­
ги КГБ, через страдания духовные и телесные, способен оценить и измерить человека с
первого, и единственного, взгляда, ибо только катализатор, называемый «жизнью
ГУЛАГа», позволяет безошибочно уловить разницу между добрыми и злыми, сделать
выбор. Голод, холод, страх, ужас, убивающий труд способны обнаружить настоящую
ценность человеческой личности. В эпоху ГУЛАГа было весьма сложно остаться Дон
Кихотом. Тем не менее я с ним повстречался.
Юрий Домбровский умер. Его творчество будет жить. Его книги войдут в мировую
литературу сквозь парадные двери.
Арман Малумян

СОЛДАТ - ЗАКЛЮЧЕННОЙ

Много ль девочке нужно? — Не много!
Постоять, погрустить у порога,
Посмотреть, как на западе ало
Раскрываются ветки коралла.
Как под небом холодным и чистым
Снег горит золотым аметистом —
И довольно моей парижанке,
Нумерованной каторжанке.
Были яркие стильные туфли,
Износились, и краски потухли,
На колымских сугробах потухли...

178

ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ

Изувечены нежные руки,
Но вот брови — как царские луки,
А под ними, как будто синицы,
Голубые порхают ресницы.
Обернется, посмотрит с улыбкой,
И покажется лагерь ошибкой,
Невозможной фантазией, бредом,
Что одним шизофреникам ведом...
Миру ль новому, древней Голгофе ль
Полюбился ты, девичий профиль?
Эти руки в мозолях кровавых,
Эти люди на мерзлых заставах,
Эти бьющиеся в беспорядке
Потемневшего золота прядки?
Но, на башне высокой тоскуя,
Отрекаясь, любя и губя,
Каждый вечер я песню такую
Как молитву твержу про себя:
«Вечера здесь полны и богаты,
Облака, как фазаны, горят.
На готических башнях солдаты
Превращаются тоже в закат.
Подожди, он остынет от блеска,
Станет ближе, доступней, ясней,
Этот мир молодых перелесков
Возле тихого царства теней!
Все, чем мир молодой и богатый
Окружил человека, любя,
По старинному долгу солдата
Я обязан хранить от тебя.
Ох ты время, проклятое время,
Деревянный бревенчатый ад!
Скоро ль ногу поставлю я в стремя
И повешу на грудь автомат?
Покоряясь иному закону,
Засвищу, закачаюсь в строю...
Не забыть мне проклятую зону,
Эту мертвую память твою;
Эти смертью пропахшие годы,
Эту башню у белых ворот,
Где с улыбкой глядит на разводы
Поджидающий вас пулемет.

ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ

Кровь и снег. И на сбившемся снеге
Труп, согнувшийся в колесо.
Это кто-то убит «при побеге»,
Это просто убили — и все!
Это дали работу лопатам
И лопатой простились с одним.
Это я своим долгом проклятым
Дотянулся к страданьям твоим».
Не с того ли моря беспокойны,
Обгорелая бредит земля,
Начинаются глупые войны
И ругаются три короля.
И столетья уносит в воронку,
И величья проходят, как сны,
Что обидели люди девчонку
И не будут они прощены!
Только я, став слепым и горбатым,
Отпущу всем уродством своим —
Тех, кто молча стоит с автоматом
Над поруганным детством твоим.

МАРИЯ РИЛЬКЕ

Выхожу один я из барака,
Светит месяц, желтый, как собака,
И стоит меж фонарей и звезд
Башня белая — дежурный пост.
В небе — адмиральская минута,
И ко мне из тверди огневой
Выплывает, улыбаясь смутно,
Мой товарищ, давний спутник мой!
Он — профессор города Берлина,
Водовоз, бездарный дровосек,
Странноватый, слеповатый, длинный,
Очень мне понятный человек.
В нем таится, будто бы в копилке,
Все, что мир увидел на веку.
И читает он Марии Рильке
Инеем поросшую строку.
Поднимая палец свой зеленый,
Заскорузлый, в горе и нужде,
«Und Eone redet mit Eone»,—
Говорит Полярной он звезде.

179

80

ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ

Что могу товарищу ответить
Я, делящий с ним огонь и тьму?
Мне ведь тоже светят звезды эти
Из стихов, неведомых ему.
Там, где нет ни время, ни предела,
Ни существований, ни смертей,
Мертвых звезд рассеянное тело —
Вот итог судьбы твоей, моей:
Светлая, широкая дорога —
Путь, который каждому открыт.
Что ж мы ждем? Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит...
ЧЕКИСТ

Я был знаком с берлинским палачом,
Владевшим топором и гильотиной.
Он был высокий, добродушный, длинный,
Любил детей, но выглядел сычом.
Я знал врача, он был архиерей;
Я боксом занимался с езуитом.
Жил с моряком, не видевшим морей,
А с физиком едва не стал спиритом.
Была в меня когда-то влюблена
Красавица — лишь на обертке мыла
Живут такие девушки, — она
Любовника в кровати задушила.

Но как-то в дни молчанья моего
Над озером угрюмым и скалистым
Я повстречал чекиста. Про него
Мне нечего сказать — он был чекистом.

МЫШИ

Нет, не боюсь я смертного греха,
Глухих раскатов львиного рычанья:
Жизнь для меня отыщет оправданье
И в прозе дней, и в музыке стиха.
Готов вступить я с ним в единоборство,
Хлыстом смирить его рычащий гнев —
Да переменит укрощенный лев
Звериный нрав на песье непокорство!

ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ

В иных грехах такая красота,
Что человек от них светлей и выше,
Но как пройти мне в райские врата,
Когда меня одолевают мыши?
Проступочков ничтожные штришки:
Там я смолчал, там каркнул, как ворона.
И лезут в окна серые грешки,
Лихие мыши жадного Гаттона.
Не продавал я, не искал рабов,
Но мелок был, но надевал личины...
И нет уж мне спасенья от зубов,
От лапочек, от мордочек мышиных...
О нет, не львы меня в пустыне рвут:
Я смерть приму с безумием веселым.
Мне нестерпим мышиный этот зуд
И ласковых гаденышей уколы!
Раз я не стою милости Твоей,
Рази и бей! Не подниму я взора.
Но, Боже мой, казня распятьем вора,
Зачем к кресту Ты допустил мышей?!
ВСТУПЛЕНИЕ К РОМАНУ
«ФАКУЛЬТЕТ НЕНУЖНЫХ ВЕЩЕЙ»

Везли, везли и завезли
На самый, самый край земли.
Тут ночь тиха, тут степь глуха,
Здесь ни людей, ни петуха,
Здесь дни проходят без вестей:
Один пустой, другой пустей,
А третий — словно черный пруд,
В котором жабы не живут.
Однажды друга принесло,
И стали вспоминать тогда мы
Все приключенья в этой яме
И что когда произошло.
Когда бежал с работы Войтов,
Когда пристрелен был такой-то.
Когда, с ноги стянув сапог,
Солдат — дурак и недородок —
Себе сбрил пулей подбородок
И мы скребли его с досок.
Когда мы в карцере сидели,
И ногти ели, песни пели,
И еле-еле не сгорели.

181

182

ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ

Был карцер выстроен из ели
И так горел, что доски пели!
А раскаленные метели
Метлою закрутили воздух
И еле-еле, еле-еле
Не улетели с нами в звезды!
Когда ж все это с нами было?
В каком году, какой весной?
Когда с тобой происходило
Все, происшедшее со мной?
Когда бежал с работы Войтов?
Когда расстрелян был такой-то?
Когда солдат, стянув сапог,
Мозгами ляпнул в потолок?
Когда мы в карцере сидели?
Когда поджечь его сумели?
Когда? Когда? Когда? Когда?
О, бесконечные года! —
О, дни без слухов и вестей:
Один пустой, другой пустей.
О время, скрученное в жгут!
Рассказ мой возникает тут...

Мы все лежали у стены —
Бойцы неведомой войны,
И были ружья всей страны
На нас тогда наведены.
Обратно реки не текут,
Два раза люди не живут,
Но суд бывает сотни раз!
Про этот справедливый суд
И начинаю я сейчас.
Печален будет мой рассказ.
Два раза люди не живут...
АМНИСТИЯ
(Апокриф)

Даже в пекле надежда заводится,
Если в адские вхожа края
Матерь Божия, Богородица,
Непорочная Дева моя,
Она ходит по кругу проклятому,
Вся надламываясь от тягот,
И без выборов каждому пятому
Ручку маленькую подает.

ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ

А под сводами черными, низкими,
Где земная кончается тварь,
Потрясает пудовыми списками
Ошарашенный секретарь.
И кричит он, трясясь от бессилия,
Поднимая ладони свои:
— Прочитайте вы, Дева, фамилии,
Посмотрите хотя бы статьи!
Вы увидите, сколько уводится
Неугодного Небу зверья, —
Вы не правы, моя Богородица,
Непорочная Дева моя!
Но идут, но идут сутки целые
В распахнувшиеся ворота
Закопченные, обгорелые,
Не прощающие ни черта!
Через небо глухое и старое,
Через пальмовые сады
Пробегают, как волки поджарые,
Их расстроенные ряды.
И глядят серафимы печальные,
Золотые прищурив глаза,
Как открыты им двери хрустальные
В трансцендентные небеса;
Как, крича, напирая и гикая,
До волос в планетарной пыли,
Исчезает в них скорбью великая
Умудренная сволочь земли.
И, глядя, как кричит, как колотится
Оголтевшее это зверье,
Я кричу:
— Ты права, Богородица!
Да святится имя твое!
Колыма. Зима 1940

183

184

СЕРГЕЙ ГРАХОВСКИЙ
1913-?

Сергей Иванович Гроховский родился в крестьянской семье. Печататься начал в 1931 году,
а в двадцать лет был репрессирован и лишь через двадцать пять лет, пройдя сибирские
лагеря и ссылки, вернулся к писательской работе.

ИЗ ПОЭМЫ «БЕГЛЕЦ»

Я был еще вначале крепкий,
Худой, высокий, молодой.
Пилил, колол, и только щепки
Летели над моей бедой.

В продутой старенькой фуфайке
Кромсал березы каждый день,
От маленькой и постной пайки
Качаясь на ветру, как тень.

Пилил, не помня, кто и где я,
И тяжкий крест свой нес, как мог,
Чтоб до весны в штрафном кандее
Меня в свой рай не принял Бог.
У жизни только на пороге,
Я еле путь наметил свой,
Но вдруг казенные дороги
Топтать погнал меня конвой.
Донос входил повсюду в моду,
И доброхоты всех мастей
Громили в прах «врагов народа»,
Их жен, родителей, детей.

На всех, конечно, не хватало
Охраны, тюрем и замков,
Ни пересылок, ни каналов,
Ни лагерей, ни рудников.
Переходя на визг от рвенья,
«Пора, — гремели голоса, —
Взять повсеместно в оцепленье
Заводы, шахты и леса».

СЕРГЕЙ ГРАХОВСКИЙ

Их поддержали сверху шишки,
И «зоны» строила страна,
А по углам вставали вышки,
И... раздавались ордена.
И вот в такое оцепленье,
«Врагом народа» заклейми,
Валить, пилить и драть коренья
Зимой прислали и меня.

Вставай, пили, пока есть силы,
Тяжка работа и тупа,
За пайку, лапти и бахилы,
За телогрейку до пупа...
В беде еще бывает горе:
То съешь паек, то — без пайка,
И с голоду загнешься вскоре,
Когда лишишься котелка.

Хоть бы какой: жестянка с дужкой,
С которой ешь и воду пьешь,
Когда добудешь ложку с кружкой,
То до весны и доживешь.
Вконец за зиму отощаешь,
Но лес расщедрится весной:
Подсунет гриб, черничку, щавель,
Собрал — и вот уже живой!
И вера в правду не угасла,
И пишет письма здешний люд,
Что осудили их напрасно
И тройка, и закрытый суд.

<...>
Когда пожары полыхали
И бомбы над страной рвались,
Мы заявления писали
И как один на фронт рвались.

Просился я в штрафную роту,
Мечтая право получить
На эту страшную работу,
Где гибнут, чтобы победить.

185

186

СЕРГЕЙ ГРАХОВСКИЙ

Просил: услышьте и поверьте,
Пошлите добровольцем в ад,
Чтоб жизнью доказать и смертью,
Что я ни в чем не виноват.

«Отец» на просьбы не ответил,
И огонек надежды гас.
Мы были проклятые дети,
И становилось меньше нас.

Он в жизни никому не верил,
Никто другой помочь не мог,
Наоборот — на наши двери
Второй навесили замок.
Мы для Победы отдавали
Все, что имели и могли:
Пластались на лесоповале,
Дороги дальние вели.
Пила стонала, голосила
Надрывнее из года в год,
Но шла сверх плана древесина
На шпалы, в шахту, на завод.

Вы спросите: «Зачем клепаешь?
Что было, то прошло давно».
Но если зло не доконаешь,
Тебя опять согнет оно.

187

АНАСТАСИЯ ЦВЕТАЕВА
1894-1993

Анастасия Ивановна Цветаева родилась в Москве. Дочь профессора И. В. Цветаева,
основателя Музея изящных искусств, сестра Марины Цветаевой.
Впервые арестована в 1933 году, вскоре освобождена благодаря заступничеству
М. Горького.
В 1937 году второй арест — 10 лет лагерей. При аресте изъяты и безвозвратно по­
гибли рукописи всего, до того времени созданного: два романа, повести, переводы.
В лагере удалось написать и передать на волю роман «АМОК» (опубликован в 1990 году).
Третий арест — в 1949 году, осуждена на вечное поселение в Сибирь.
Освобождена в 1956 году.
Годы, проведенные в селе Пихтовке, описаны в повести «Моя Сибирь». Широко из­
вестна книга А. И. Цветаевой «Воспоминания».

СЮИТА ОКОННАЯ

...Как странно начинать писать стихи,
Которым, может, век не прозвучать...
Так будьте же, слова мои, тихи,
На вас тюремная лежит печать.
Я мухою любуюсь на стекле.
Легчайших крыльев тонкая слюда
На нераспахнутом блестит окне,
В окно стремясь, в окно летя, туда
Где осени невиданной руно
С лазурью неба празднует союз,
В нераскрывающееся окно,
Куда я телом слабым горько рвусь.

Я рвусь еще туда, где Бонивар,
В темницу, короновану тобой,
О одиночество! Бесценный дар!
Молю о нем, — отказано судьбой.
Да, это Дантов ад. Тела, тела...
Поют и ссорятся, едят и пьют.
Какому испытанью предала
Меня судьба! Года, года пройдут
До дня, когда увижу дорогих
Моей душе. Их лица, имена
Не тщись сказать, мой слабосильный стих;
Какие наступили времена!

88

АНАСТАСИЯ ЦВЕТАЕВА

Рахили плач по всей родной земле,
Дорожный эпос, неизвестный путь,
Мороз и голод, вши — и на коне
Чума иль тиф догонят где-нибудь...
— О Боже! Помоги принять не так
Свою судьбу. Не как змея из-под копыта!
Ведь это Книга Царств торжественно раскрыта,
А к солнцу нет пути, как через мрак!...

Как странно начинать писать стихи,
Которым, может, век не прозвучать...
Так будьте же, слова мои, тихи,
На вас лежит тюремная печать.
ДОМИНАНТ-АККОРД
(Летняя ночь)

Тишина над тайгою вся в звездах — о Боже!
Да ведь это же — летняя ночь!
А я в лагере! Что же мне делать, что же?
Жить этой ночью — невмочь.

Соловей — это юность. Кукушкины зовы —
Это детство. Земной зенит!
На седеющих крыльях моих — оковы,
А старость — как коршун кружит!..
СЫНУ

Где Ты, где Ты, самый мой желанный,
Самый вожделенный человек?
Сын! Пустынею к обетованной
Жизни — не расстанемся вовек.
Медленно и тяжко мы шагаем
Чрез разлуку и через тюрьму,
Годы. Почтой ничего не знаю,
Но своею верой закляну, —
Ты идешь чрез бездны невредимо,
Чудом обретаю сына вновь,
Как в ту ночь, когда, еще незримый,
Ты пытал мою к Тебе любовь.
Мнилось, разрывал меня на части,
В три погибели, в бараний рог...
И какое летним утром счастье
Подарил Твой дерзкий голосок!

АНАСТАСИЯ ЦВЕТАЕВА

Я в Тебя во все глаза глядела,
Изучала, силясь угадать...
Сколько было страха, сколько дела,
Девочка еще — и стала мать!
Что же из того, что четверть века —
Больше, тридцать лет с того утра?
Разве, вырастивши человека,
Сразу в землю — в сорок семь — пора?
Нет, мы вынесем! Бог приумножит силы,
Ты прости — нечаянна слеза!
Кабы только знал Ты все, что было,
И, как встарь, — взглянуть Тебе в глаза!
Зубы сжав, не изойти слезами —
Без ума от счастья и тоски,
Ужасаясь, буду пить глазами
Серебром блеснувшие виски...
Стать отца в Тебе всегда я чтила:
В счастье весел, в горе — хмур и тверд,
Но подчас Твоей чуждалась силы:
Еще маленький — а уже горд...
Потому при нашем расставаньи
От меня Ты слез не услыхал!
Помоги ж не заплатить мне дани
Встрече — выдержать ее обвал!
Помоги в земле обетованной
Кончить — уж, быть может, краткий — век,
Ненаглядный, милый и желанный,
Самый незабвенный человек!
ЧУЖБИНА
Тарусе, вдали от нее

Здесь поезда кричат, как пароходы,
Песчаной мели раскаленный крик.
Мне чудятся Оки серебряные воды,
Лесов березовых серебряный язык.

В сиреневой тени, ромашкой зацветая,
Таруса спит смолы янтарным сном.
Игнатовской горы за тетиным сараем
Рыже-зеленый виден мне излом.
А бубенцы звенят, балует пристяжная.
Ореховый овраг до боли мне знаком
За старым садом, древней елью рая,
Грибом замшелым притаился гном.
...Заслыша нас, ворота раскрывают,
И самоварным понесло дымком...

189

190

АНАСТАСИЯ ЦВЕТАЕВА

Меж ив и тополей, в сирени утопая,
В сиреневом ветру купая окон жар,
Нас дача старая встречает добрым чаем,
Как год назад. Все тот же самовар,
И блюдо творога, предчувствуя корицу,
Сметаны ждет. Биток холодный — мне.
Величине яиц крутых мой глаз дивится,
И куст сирени дышит в кувшине.

Ведь год прошел?.. А комнаты все те же,
В распахнутые окна нам распахнут сад,
И в нем деревья, в оторопи нежной,
Все так же, как года назад, стоят...

Но вот — он спал?.. Чуть странен звук рояля,
Пусть руки мамы оживят его...
И — клавишами — пальцы пробежали,
Чтоб музыки родилось торжество...
И, птичий щебет с веток подымая,
С реки — ленивый пароходный крик.
И дремлющий петух крыло приподнимает:
— Куккареку-у... — Мам, это что — пикник?..

И взрослые идут, а мы опять: — Скорее,
А то пропустим волны! — И с горы
По лопухам речным, мечту лелея,
В косые волны, в воду от жары...
Промчался поезд, пробудив былое,
Тоска чужбины мне сжимает грудь.
Идут, идут этапные обозы,
О старой вольной жизни позабудь...

Чужбина. Мимо — годы, годы, годы
Передо мной проносятся, и в миг...
Здесь поезда кричат, как пароходы,
Песчаной мели безысходный крик.

191

СЕРГЕЙ ПЕТРОВ
1911-1988

Сергей Владимирович Петров — поэт, переводчик, филолог. Окончил филологический
факультет Ленинградского университета. В его переводе опубликованы многие стихо­
творные произведения Г. Сакса, Р. М. Рильке, Э. Арендта, Ш. Бодлера, С. Малларме,
ряда скандинавских поэтов.

Справка
Из документов архивного фонда УФСБ РФ по Санкт-Петербургу и области установле­
но, что
ПЕТРОВ Сергей Владимирович, родился 7 апреля 1911 года (по другим данным 1910 г.)
в г. Казань... до ареста работал преподавателем иностранных языков в Военно-морском
училище им. Фрунзе и Машиностроительном институте, проживал по адресу: Ленинград,
пр. 25 Октября, д. 108, кв. 2.
Был арестован 25 февраля 1933 года ПП ОГПУ в ЛВО.
Обвинялся в том, что являлся членом руководящего ядра к. р. фашистской организации,
вел к. р. пропагандистскую и вербовочную деятельность, активно участвовал в работе фа­
шистских ячеек организации, т. е. в пр. пр. ст. 58-11 УК РСФСР.
Постановлением тройки ПП ОГПУ в ЛВО от 14 апреля 1933 года осужден к заключе­
нию в концлагерь сроком на 10 лет с заменой высылкой на тот же срок в Западно-Сибир­
ский край.
Постановлением Президиума Ленинградского городского суда от 28 августа 1959 года
Петров С. В. реабилитирован.

В 1954 году Сергей Владимирович возвратился в Новгород. Постоянно ездил в Ле­
нинград, где у него жила мать и куда он в 1976 году окончательно перебрался.
Человек живейшего, иронического и даже ернического ума, богатейшего чувства
юмора, шутник и чудак, Сергей Владимирович был, несмотря на свой острый язык,
всеобщим любимцем.
Главный дар Сергея Владимировича видели в виртуозном владении русским язы­
ком. В этом смысле он выделялся и на фоне блистательных художников слова —
Е. Г. Эткинда, Т. Г. Гнедич, В. Е. Шора, Ю. Б. Корнеева, М. А. Донского...
Самым замечательным его творением явился «Часослов», выпущенный «Азбукой» в
1998 году, но известный любителям поэзии Рильке и почитателям таланта Сергея Вла­
димировича уже давно.
Так, если поэтике самого Рильке, в частности «Часослову», свойственны густота и
вязкость, тягучесть, языковая плотность, то в русском переводе Петрова это свойство
усилено. Может быть, Рильке все-таки более прозрачен и тих, но при передаче проз­
рачности и тихости легко впасть в другую крайность — водянистости и бесстрастия,
противопоказанных стиху Рильке. Кроме того, и сам русский язык более подвижен и
«глаголен», чем немецкий, но при этом и более массивен, в то время как немецкий —
номинативносозерцателен, предметен и размерен. Так, достоинства немецкого языка,
воплощенные Рильке, выявляются в переводах Петрова через достоинства языка рус­
ского. Это и есть переводческая адекватность, учитывающая взаимодействие двух язы­
ков, при котором оригинальный и переводной текст помогают друг другу раскрыть
свои богатства.
Вот один из образцов русского «Часослова», сотворенного Сергеем Владимирови­
чем вслед за Райнером Марией Рильке.

192

СЕРГЕЙ ПЕТРОВ

АЗ ЕСМЬ еще смиренноокий,
Повитый манатьей монах,
я послушатель Твой великий,
в ком аз Тя зрих и Тя познах.
Я голос келии укромной,
а мир шумит вдали от ней.
И Ты, все тот же вал огромный,
бегущий в гуще всех вещей.

<...>
Ужель Ты — все, а я единый
в моей мятежной тишине?
И не всему ли я причиной?
И не за всех ли я повинный,
а Ты — ТЫ немо внемлешь мне?

Какие слышишь голоса?
Чему внимаешь? Буре? Плачу?
Кому? Я тоже что-то значу,
и ждут Тебя мои леса.
Иль сирой песней слух твой, Боже,
закрыт моленью моему?
Но я себе внимаю тоже,
как одинокому псалму.

Я тот же, кто стучал когда-то
и не вошел в Твои врата,
И после каждого заката
я — уязвленный сирота.
Я отрешен людских веселий,
отсельник всякой суеты,
и вещи, где я жил доселе,
стоят как старые скиты...
Собственные стихи Сергея Владимировича, печатавшиеся при его жизни в разных
журналах, отдельной книжкой вышли только после его смерти (Сергей Петров. Из­
бранные стихотворения / Составители А. А. Петрова и В. И. Шубинский; Предисловие
В. И. Шубинского. СПб.: Эзро, 1 997).
Из статьи Нины Гучинской «Сергей Петров — языковед»
(Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий.
Вып. 5. СПб. : БЛИЦ, 2000)

193

НАТАЛЬЯ УСПЕНСКАЯ
О Наташе Успенской могу рассказать очень мало. Познакомилась с ней в Воркуте,
когда она уже освободилась, а сидела она вместе с моей сестрой Вольф Галиной Сте­
пановной, через которую мы и познакомились. Было это, вероятно, в конце сороко­
вых, мы как-то очень тесно сдружились — бурно, но ненадолго. Все, что я о ней знала,
похоже на легенду, поэтому ни за что не могу поручиться. Вроде бы у нее было два
срока, и первый она отбывала на Беломорканале, где Успенский, ее муж, был ка­
ким-то большим начальником, и к нему в лагерь она попала по дикой случайности.
И он якобы помог ей бежать в бочке из-под кислой капусты, за что загремел и сам. Ее
нашли, и второй срок она отбывала в Воркуте. Когда ее вывезли в пустой таре, она
была беременна. В Воркуте, в лагере, родила мальчика, о котором рассказывали, что,
став взрослым и узнав, что отец был крупным работником ГУЛАГа, повесился*.

<...>
Стихотворение ее у меня одно, и его она лично мне продиктовала.
Из письма Минны Степановны Вольф составителю

* * *

Я пишу твое имя на самых заветных вещах...
Без него, как без солнца, жилось бы и горько и трудно.
И я выжгла его на обветренных стужей руках,
Как матрос выжигает названье любимого судна.
Мне дано твое имя, как ясное небо земле,
Как даются героям шуршащие славой знамена,
Словно мачта оно на идущем ко дну корабле,
Словно вешние воды в затонах зеленого склона.
Я ношу твое имя, как носит винтовку солдат,
Штыковою атакой изранен и насмерть замучен.
Я люблю твое имя, тоскливое, как листопад,
Как веселый рыбак любит тихое пенье уключин.
Без него я давно уж могла бы погибнуть, пропасть,
Как таежный бродяга, как зверь, истомленный погоней.
Я готова все в жизни покинуть, забыть и проклясть,
Чтобы только почувствовать близость любимых ладоней.

* Об этом рассказывают и другие воркутяне.

194

ГЕОРГИЙ ОБОЛДУЕВ
1894-1954
Георгий Николаевич Оболдуев родился в Москве. Рано осиротел. Его жизненные инте­
ресы определились в подростковом возрасте: музыка и стихи. С 1918 года служил в
Красной Армии. В 20-е годы начал писать стихи, посещал Высший литературно-худо­
жественный институт им. Брюсова. В начале 30-х годов жил в Карелии. В 1933—
1939 годах с короткими перерывами был в заключении и в ссылке. Во время Второй
мировой войны находился на фронте. С 1945 по 1954 год жил в Голицыне. Поэтиче­
ское творчество Оболдуева развивалось в подполье и было известно лишь немногим
посвященным. При жизни напечатал всего одно стихотворение (Новый мир. 1929). О его
неофициальном признании говорит то, что Анна Ахматова была на его похоронах.
Поэтическое наследие Георгия Оболдуева сохранено его женой Еленой Благининой.

НАСЕЧКИ

Как ствол до гибели доносит
Болячки заскорузлых букв,
Так и во мне пустоголосит
Насечек чуждых давний звук.
Чье горе бережно хранит он,
Чье счастье нежно бережет,
Притягивая, как магнитом,
Сок сформированных пород?
Когда гармония живая
Встает глубоко, не спеша,
Спокойно преодолевая
Все, чем топорщится душа,

Тот звук свое находит место,
Он вдруг становится моим,
С насечкой своего насеста
Ничем другим не заменим.

И, как в серебряные блюдца
Под бегом яблок наливных,
Чужие жизни перельются
В мой жадный и горячий стих.
Имей я волю чародея,
Я б на себя весь мир навел:
Пусть насекает, не жалея,
Моей души могучий ствол.
Январь 1947

ГЕОРГИЙОБОЛДУЕВ

ВСЕ К ЛУЧШЕМУ

Все к лучшему на этом лучшем свете:
Жить, мучаясь, — не так уж плохо.
Торчит кулак пяти тысячелетий
Близ каждого живого вздоха.
Пожизненна предсмертная икота
Блаженством сдобренных истерик.
Телами погибающих без счета
Усеян каждый новый берег.
Сколь ни вихляйся, ни пищи, ни бейся,
Ни суйся со своей природой, —
Нелепость, как тонзура или пейса,
Тебя придавит каждой модой.

Когда, сознанье хилое туманя,
Погладит против шерстки щетка,—
«Ништо, бабуся, ничаво, маманя,
Уж как не то, авось, ужотко»...

Но если со времен царя Гороха
Ты все такая же неряха, —
Эх ты, ах ты, грядущая эпоха,
Да не подымешься из праха!
Апрель 1947

СВИДЕТЕЛЮ

Средь разного рода лишений
Единую знаешь поживу,
Которая в центре мишени:
Быть живу, быть живу, быть живу.

Очнись, отряхнись и ответствуй
Насупленному супостату,
Что мысли греховному месту
Быть святу, быть святу, быть святу.
Но помни, не гневаясь, впрочем,
В ответ на позорную тему,
Что лучше тебе, как и прочим,
Быть нему, быть нему, быть нему.
Прищурясь, посматривай: эка
Досталось, в наследье к беспутству,
Свидетелю нашего века
Быть слепу, быть глуху, быть пусту.
1948

195

196

ЕВГЕНИЙ ГЕРКЕН
1886—1962

Евгений Юрьевич Геркен — псевд. Геркен-Баратынский [17 (29). 10.1886, Казань —
март 1962, Москва] — поэт, драматург, переводчик. По матери — правнук Е. А. Бара­
тынского. Окончил Казанское реальное училище, затем — юридический факультет Ка­
занского университета (1906—1910). В 1906 году опубликовал манифест «Ищите
красоту» (Нива. № 38; неоднократно переизд.); им открывается и первый сборник Геркена «Лирические стихотворения 1907—1909» (Казань, 1909). В рецензии М. А. Кузмина
отмечалось, что при техническом несовершенстве стиха у Геркена встречаются стро­
ки, «своею простотою могущие заставить завидовать любого... поэта». После октябрь­
ского переворота занимался преимущественно переводами либретто опер и оперетт.
Опубликованы сборники стихов «Башня» (Л., 1926), «Лирические стихотворения»
(Казань, 1928). Переводил А. Мюссе, П. Ж. Беранже для издательства «Всемирная ли­
тература».
Архивная справка о наличии сведений
Из документов архивного фонда УФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской об­
ласти установлено, что Геркен Евгений Георгиевич, 1886 года рождения, уроженец Казан­
ской губ., русский из дворян, заведующий хозяйством госпитального судна «Рига», прожи­
вающий по адресу: г. Петроград, Казанская ул., д. 60, кв. 3, был арестован 6 ноября 1918 го­
да на основании ордера ЧК по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией при Союзе
Коммун Северной области (по делу о кафе на Каменноостровском пр.).
Постановлением ЧК от 11 января 1919 года за отсутствием обвинительного материала
дело было прекращено, а Геркен Евгений Георгиевич <так в документе> освобожден.
13 августа 1933 года Геркен Евгений Георгиевич (Юрьевич) был арестован на основа­
нии ордера ПП ОГПУ в ЛВО. На момент ареста — литератор.
Обвинялся в том, что, являясь по своим убеждениям фашистом, возглавлял антисовет­
скую группировку, вел контрреволюционную фашистскую агитацию среди окружающих... в
преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-10 УК.
Постановлением Коллегии ОГПУ от 27 декабря 1933 года Геркен Е. Г. был осужден к за­
ключению в ИТЛ сроком на 10 лет.
По заключению Прокуратуры г. Ленинграда от 12 июня 1989 года Геркен Е. Г. реабили­
тирован.
Распятые. Вып. 5. СПб.: БЛИЦ, 2000

* * *

Он умирал, осенний блеклый день,
Закат лениво нарумянил окна,
И легкую бросали наземь тень
Летящих паутин волокна.

Затянутый ремнями чемодан
Выносят из осиротелой спальни.
Вот он и кончен, летний мой роман,
Такой бесхитростный и беспечальный.

ЕВГЕНИЙ ГЕРКЕН

В Сорбонне сдам экзамены весной
(Опять Париж, Булонский лес и Сена)
И вспомню, утомленный и хмельной,
В каком-нибудь вертепе — запах сена,
Веселые зеленые поля,
И облака кудрявые на небе,
И в полдень душный
крик коростеля,
И разговоры о дожде и хлебе.
* * *
«Спокойно-глубока река,
Над нею ясен купол звездный,
У вас счастливая рука, —
Сказал мне хиромант любезный, —
Благоприятная судьба
Ваш путь украсила цветами,
И неопасна вам борьба
С неумолимыми страстями».
Я гороскоп припомнил свой
С иронией забавно-четкой:
Белогвардейский часовой
И волны за решеткой.

197

198

МАРИЯ ВЕЙНБЕРГ

МАРИЯ ВЕЙНБЕРГ
1910-2003

Мария Моисеевна Вейнберг арестована в 1933 году. Не подписала ни один прото­
кол обвинений и была освобождена условно. Во время войны работала в блокад­
ном Ленинграде по химической защите города. В 1942 году была вывезена из го­
рода и выслана в Салехард. Ее брат был репрессирован и погиб в 1937 году, отец
умер от голода в блокадном Ленинграде. После войны она приехала в Москву к
родственникам, фиктивно вышла замуж, чтобы сменить фамилию и скрыться от пре­
следований.
Мария Моисеевна написала диссертацию, но защитить ее ей не дали. Одновре­
менно она преподавала в институте усовершенствования учителей. Многие ее ученики
стали кандидатами и докторами наук.

М. Синельников

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПОЭМЕ

Эта поэма была сочинена в ДПЗ (дом предварительного заключения) в Ле­
нинграде на Шпалерной улице в 1933—1934 годах. А записана много лет спус­
тя по памяти.
В то время я была студенткой химфака Ленинградского университета. Од­
новременно со мной арестовали моих друзей и многих знакомых. Создали де­
ло о подготовке теракта на Сталина. Меня и подругу через пять и шесть
месяцев освободили (как теперь выяснилось, условно). Все мужчины получи­
ли разные сроки. Я не знаю, как с ними обращались, но женщин в то время не
пытали физически. Использовали всякого рода психологические воздействия,
а также карцеры, холод и ночные допросы, но мы с подругой ничего не под­
писали.
В течение пяти месяцев, проведенных в ДПЗ, время от времени (в общей
сложности около месяца) со мной сидели разные женщины. Нам давали чи­
тать одну книгу на все время. Я выбрала «Евгения Онегина» Пушкина, а со­
седка, болгарка, Шиллера на немецком языке (это ее специальность).
Поэма написана под влиянием «Евгения Онегина», в размере его. Каждая
строфа должна была заканчиваться цитатой из Пушкина, но это не точно
соблюдалось.
Героиня поэмы дева — обобщенный образ. В сцене допроса использован, в
основном, вариант допроса болгарки, а частично мой и других двух соседок.
В 1937 году по счастливой случайности мне удалось избежать вторичного
ареста (за мной приходили). 27 марта 1942 года меня выслали из блокадного
Ленинграда в город Салехард Тюменской области.
В Ленинград я больше не вернулась.

МАРИЯ ВЕЙНБЕРГ

ИЗ ПОЭМЫ

<...>
Ключом замкнули дверь за нами,
Друг перед другом мы стоим
И физкультуру начинаем:
Рукой вертим, ногой стучим.
Читаем громко по-немецки,
В словарь заглядываем детский,
Ругательств новый лексикон
Уже собрали целый том.
Внушать любила я, признаться,
Когда ругался кто-нибудь:
«Не надо так, культурней будь!»
Но здесь и мне не удержаться,
Литературный наш язык
К тюремной прозе не привык.
<...>
Когда наш следователь дланью
Пред нею в воздухе вертел,
Отодвигалась с содроганьем,
Чтобы ланит он не задел.
Как лань лесная боязлива,
Склоняя голову пугливо,
Едва переводила дух,
В смущеньи напрягала слух
И ничего не понимала.
Перо он в руки ей вложил
И дева тут же подписала,
Как всем давно известный факт:
«Подготовляла я теракт».
Сей грозный муж, по мненью многих,
В допросах проявлял талант,
Держался правил очень строгих,
Был даже чуточку педант.
Он рассуждал: «Сперва отложим
Допроса час, мы тем умножим
Его значенье, наведем
На душу страх, затем кольнем
Надеждой, там недоуменьем,
Измучим сердце, а потом
Грозить концлагерем начнем,
Но надо действовать с уменьем,
Ведь арестант не идиот,
К беде неопытность ведет!»

<...>

199

200

МАРИЯ ВЕЙНБЕРГ

«Вы в белой армии служили?» —
Так строгий начался допрос.
Все чувства деве изменили,
Был непонятен ей вопрос*.
«Отец Ваш, знаем мы прекрасно,
В полиции служил негласно,
А предок Ваш был дворянин
И очень важный господин».

<...>
«Где пропагандой занимались?
Когда Вам Троцкий был знаком?
Над Сталиным Вы с кем смеялись?
И по столу вдруг кулаком. —
Концлагерь посетить решили?
Туберкулез Ваш позабыли?
Вас передач и книг лишу
И в одиночку посажу!
Найдем еще мы наказанье,
Врагов хотите покрывать?
Что? Возражения? Молчать!!»
И девы слышно бормотанье:
«Ведь я... но мне... да никого,
Не знаю ровно ничего!»
<...>
И не успел наш «добрый гений»
Всех методов употребить,
Как дева, не стерпев мучений,
Решила совесть погубить.
Неправду явную признала,
И, как мы знаем, подписала,
А после воли стала ждать,
Ведь он успел ей обещать,
Что завтра будет на свободе.
С тех пор прошло немало дней
И много тягостных ночей.
Но, видно, по своей природе
Имел он ветреный язык
И обещать хоть что привык.

* Двадцатилетней деве во время Гражданской войны было всего три года.

201

НИКОЛАЙ СМИРНОВ
1898-1978
Николай Павлович Смирнов родился в городе Плесе (ныне Ивановская область).
Окончил реальное училище в Кинешме. Печатался с шестнадцати лет. В советское вре­
мя работал в газете «Известия», в журнале «Новый мир». Арестован в 1934 году. Пяти­
летний срок отбывал в лагерях Воркуты. В 1941 — 1945 годах воевал на Севере. Стихи
его отдельной книгой не издавались. Известен как прозаик и мемуарист.

СПАС

На пыльной полочке — засохнувшая верба,
Пахучий воск — сгоревших свеч слеза.
Нежней апрельского безоблачного неба
У Спаса благодушные глаза.
А на плечах — прозрачный шелк хитона,
И прядь волос нежнейшим светит льном,
И перевита ласково икона
Поблекнувшим ромашковым венком.

202

АНДРЕЙ ОБРОСОВ
1911—1994

Андрей Павлович Обросов родился в Томске в семье врача, политического ссыльного.
Отец Павел Николаевич расстрелян в 1938 году. Андрей Павлович учился в ФЗУ, в
летной школе.
В 1934 году арестован, осужден на 8 лет, срок отбывал в Ухтпечлаге.
В 1941 году бежал с этапа.
Был на фронте, воевал под Сталинградом, демобилизован по ранению.
Вновь арестован в 1945 году. Приговорен к 10 годам лагерей.
После освобождения в 1953 году жил в Москве.

ПРИЧАЛЫ

Нарьян-Марского порта причалы
Помнят первых этапов начало.
И от Вычегды памятен путь —
Бездорожная тяжкая муть...
Шли от пункта до пункта, сменяясь,
От конвоя страдая и маясь,
Шли затем, чтоб на тундру легли
Рельсы-плети до края земли.

Догоняли этапы друг друга,
Коченели в морозы и вьюгу,
Донимали болота и гнус.
Каждый нес свой отчаянья груз...
И, сливаясь в неспешном теченьи,
Шли этапы к местам назначенья.
Там, над Коми-республикой, флаг
Водрузил самодержец ГУЛАГ.

* * *
Я вспомнил тот берег реки,
Где катище к сплаву высокое.
И кажутся бревна легки,
Летящие в воду глубокую.
И каждое, как человек,
Всплывало ныряльщиком смелым,
Вверяя теченью свой бег,
Сверкая израненным телом.

АНДРЕЙ ОБРОСОВ

Завидовал я им тогда,
Тем бревнам, и даже их боли:
Несла их сплавная вода
В тот край, где жила моя воля.

ЗАСТЕНОК

Тюрьма Лефортовская ночью
И не видна, и не слышна...
В ее предсмертных одиночках
Предгробовая тишина.
Намордником свет окон схвачен,
Насильно отраженный ввысь,
До облаков нести назначен
Мою мучительную мысль...

А в помещениях служебных
Кипит «работа» в час ночной,
Чтоб «тайны замыслов враждебных»
Разоблачить любой ценой.
Жертв неповинных вопли, стоны
Лишь разъяряют палачей.
Я памятью моей бессонной
С замученными тех ночей...

НОВАЯ УХТАРКА

Туда этапы часто шли.
Оттуда не было возврата...
И не слышна команда «пли!»:
Болотный воздух словно вата.
И люди падали, крича,
Предсмертный ужас ощущая.
А пулемет им отвечал,
Живьем в трясину загоняя.

Потом достреливать придут
И вглубь заталкивать баграми —
И пузыри наверх всплывут,
Скользя в крови между телами.

203

204

АНДРЕЙ ОБРОСОВ

И на воде болотный лист
Через минуту не качнется,
И небосклон вечерний чист,
И тишина вокруг сомкнется.
БАМ

Теперь он нам не страшен, этот путь,
С названьем кратким «БАМ», давно не новым;
И живы еще те, кто помянут
Три эти буквы трехэтажным словом...

В ту пору рать невольная одна
Вела дороги, строила тоннели,
И не начнись Великая война,
И наши бы там косточки белели.
БЕГЛЕЦ

Далей таежных дебри зеленые.
В кронах деревьев обрывки небес.
Тропы коварны, как карты крапленые, —
Что тебя ждет, легконогий беглец?

Воздух свободы тебя окрыляет.
Есть еще силы, но страшен твой путь...

Слышишь? Погоня проклятая лает...
Трудно, так трудно ее обмануть...
Боже! Пошли ему радость удачи:
След свой запутать, до места дойти.
Если ж погибнет, пусть иволга плачет...
Лес похоронит — врагам не найти.

* * *
Нет, я не сетую на рок,
Пославший щедро мне страданья.
Мне повезло: я все же смог
Спастись, уйти от растерзанья.
Я мог, наверно, счастлив быть
Тем, что живу и день мой светел.
Но сгинувших нельзя забыть,
И в сердце вновь стучит их пепел.

205

ЕВГЕН ПЛУЖНИК
1898—1936

Евгений Павлович Плужник родился в селе Кантемировка Воронежской области в
крестьянской семье. Закончил гимназию, учился в Киевском ветеринарном институте и
Киевском музыкально-драматическом институте. Работал учителем на Полтавщине.
Принадлежал к литературной организации «Ланка». В 1934 году репрессирован.
Умер в заключении в 1936 году.

* * *
Я — как и все. И штаны из рядна.
И сердце мое наган.
Видел я жизнь до последнего дня
Сотнями ран.

Вот! И ладонью зажми свой рот
И говорить не смей.
После огромный посев взойдет
Молчанием верных дней.
Полно! Не надо газетных фраз!
Скажется боль сама!
Вырастет молча новый Тарас
В поле, где кровь и тьма.
Перевод с украинского Ю. Кузнецова

* * *

Садилось солнце. Качались травы.
Пересчитали пули — как раз на всех!
А кто виновный, а кто из них правый —
Из-под единых стрех.
Не будет боли, как пуля жахнет.
Не минет пуля — торчат цветки!
Передний, видно, ходил так, шаркал —
Скривил башмаки.
Скатилось солнце. Свежело помалу.
Пора б и росе.
А кто-то где-то во тьме генералу:
— Все.
Перевод с украинского Ю. Кузнецова

206

ЕВГЕН ПЛУЖНИК

* * *
А он молодой-молодой...
Школьник почти; витает
Небритый пух над губой.
Поди, и любви не знает.

Все смотрят глазами крыс...
Какой-то сквозь зубы — к стенке!
...А где-то солома крыш.
...А где-то мать и Шевченко...
Ладонь на чело легла;
Свет видит сквозь пальцы страшный...
Минута текла, не текла...
Наган дал осечку дважды.

А в третий... Пал солнечный смех
На башмаки-прорехи.
И правда, и радость, и грех,
И боль не навеки!
Перевод с украинского Ю. Кузнецова

* * *

Он приставил соседа к стенке,
Наган вынимает...
Из-за тына таращатся детские зенки:
Беспроигрышно играет!

Потом ели яишню с салом,
Зверски тискали Мотрины груди...
О былое! Твоим вассалам
Тесно в мире грядущем будет!
Перевод с украинского Ю. Кузнецова

* * *
Еще в плен не брали тогда...
До столба он едва дошел...
Вся земля от крови руда —
Кровавый рассол...
А он был молодой такой!
Горячо девчат целовал!
Долго ворон ему степной
Свет из глаз выпивал!

ЕВГЕН ПЛУЖНИК

А теперь там полынь и синь.
На столбах провода...
Отработал мужицкий сын —
Навсегда!
Перевод с украинского Ю. Кузнецова

* * *
Наверно, в груди болело;
Все облизывал губы. Затих.
На углу распростертое тело.
Не спросят уже — за каких!

Это запросто. Пуля злая
Заслонила и даль, и край.
Сердце жизнью натер, измаял, —
Почивай!

Поглядите, кому приспело
Поглядеть за пределы дат, —
На брусчатке, как ветошь, тело,
А над телом — плакат.
Перевод с украинского Ю. Кузнецова

* * *
Разминулся со мною сон.
Время шлюх, галифе и героев...
Кто лег в сквере под сей газон
Перегноем?

Верно, думал: настанет час...
Выше, белые гречи!
Что ж! Шинелька его как раз
И на другие плечи.
Только новый хлястик пришей
И мечтай себе в мире сущем...
Эй!
В грядущем!
Перевод с украинского Ю. Кузнецова

207

208

ОЛЕКСА ВЛЫЗЬКО
1908-1934
Алексей Федорович Влызько родился в селе Коростень Новгородской области в семье
мелкого служащего. Был членом литературных организаций «Молодняк», «Новая гене­
рация». По обвинению в подготовке террористических актов против советской власти
был приговорен к расстрелу. Приговор исполнен 15 декабря 1934 года.

БАЛЛАДА
О «ЛЕТУЧЕМ ГОЛЛАНДЦЕ»

Тяжко
идет
броненосец
в рейс.
Все дальше земля —
старый кабак...
На мостике
капитан.
На губах
тринадцать чертей...
У глаз его —
цейс.

В раздумье
морщится
хмурый лоб...
На траверзе
солнце
и синий чад.
Жерла орудий,
как жабы, глядят —
каждое
в небо
вздымает зоб.
Жмурки безбрежья...
Клокочет даль.
По палубе —
дождика
теплый крап...
Звенят якоря.
На бакборте трап
тихо
и холодно
скрежещет о сталь...

ОЛЕКСА ВЛЫЗЬКО

Во мгле — океан
умолк и обмяк...
Внезапно —
приказ:
— Повернуть!
— Вест! —
На траверзе
мачта
воздела крест,
на мачте
виснет
кровавый флаг...
Остер,
как кортик,
курса пунктир...
И рвет
смешок на губах
лейтенант.
На том корабле,
на остатках вант,
развешаны
трупы...
— Как холодно!..
— Бррр!..

Все ближе
корабль...
Все страшнее...
И смрад
уже броненосцу
наперерез
несет
налетевший
легонький бриз...
— Повернуть!..
— Назад!..
Ушли далеко...
А по спинам —
мороз...
Как только
на палубу
сумрак
упал,
на баке
товарищу
рассказал

209

210

ОЛЕКСА ВЛЫЗЬКО

о «Летучем голландце»
рябой матрос...

На волны
дышал
ветра шалого мех...
Схватившись
за черный, холодный борт,
стоял капитан,
вдруг — рванулся, как черт,
и в спазмах
сквозь зубы
выцедил смех:
— «Летучий голландец»?!
— Ха-ха-ха!
— Ведь то —
коммунаров
расстрелянный бриг!.. —
Но тут пошатнулся...
И хохот —
вмиг
назад затолкал
в свои потроха...

В раздумье
морщится
хмурый лоб...

На траверзе
злато
и синий чад.
Орудия жабами
в небо глядят —
вздымает
каждое
скользкий зоб.
Жмурки безбрежья...
Клокочет даль.
По палубе —
дождика
легкий крап...
Звенят якоря.
На бакборте трап
холодно,
жутко
скрежещет о сталь.
Перевод с украинского А. Руденко

211

МАРК СОБОЛЬ
1918-1999
Марк Андреевич Соболь родился в Москве. Сын писателя Андрея Соболя. Учился в
ГИТИСе на режиссерском факультете.
В 1934 году Марк был арестован по обвинению в антисоветской агитации и
терроре. В 1939 году был освобожден. Участник Великой Отечественной войны. Сапер,
доброволец. Первые стихи напечатал в 1943 году. Член Союза писателей с 1947 года.
Умер 28 февраля 1999 года.
В свет вышли восемь сборников и «Избранное».

Татьяна Юдичева

* * *
Я опять отчаянно тоскую,
горестями сказочно богат.
Покажи сноровку колдовскую,
разложи мне карты наугад.
В голове, на сердце, у порога —
дом казенный, дальняя дорога,
а над тем, что сбудется, повис
туз пиковый
головою вниз.
Темлаг НКВД. 1936

СТАРИННАЯ ПЕСЕНКА

А парадный-то подъезд — под колоннами,
а по-черному другой — в уголку...
И все выше лед ползет по наклонному,
заслонившему окно козырьку.

Лед ползет по козырьку по железному,
тени в клеточку на нем скрещены...
Отсекли меня сюда, словно лезвием,
от веселой необъятной страны.
Предоставлена мне тут келья скромная,
по-монашески простая еда.
А судьбу мою вершат люди с ромбами,
приведут ее незнамо куда.
Непонятно мне, кому не потрафила —
в тонкой папке ничегошеньки нет,
разве только три моих фотографии:
фас и профиль, комсомольский билет...

212

МАРК СОБОЛЬ

...Но когда-нибудь, увенчанный лысиной,
по тропиночке бродя с посошком,
я припомню письмецо, что написано
моим самым наилучшим дружком.

Как сидели с ним вдвоем у приятеля
поздним вечером того декабря;
на гитаре он играл обаятельно,
всеми пальцами за душу беря.
Как входил он в тот подъезд под колоннами,
а меня-то через дверь в уголку...
Ой ты лед, ползучий лед по наклонному,
заслонившему окно козырьку!
1975

ДЕКАБРЬ

Ищу слова, тоскуя и куря...
Болит плечо. Не спится долгой ночью:
устал и пьян. А говоря короче —
вторая половина декабря.
Замерзли реки. Скованы леса.
Темно и зябко под любою кровлей.
На сотни верст — сугробы, как надгробья,
и слишком поздно верить в чудеса.

Я стану трезв, когда ночная мгла
в медлительном рассвете растворится.
Настанет утро. Прилетит синица
и будет врать, что море подожгла.
А что там жечь? Вода и край земли,
безоблачно синеет даль сквозная...
Поверьте мне: я это дело знаю,
я сам сжигал мосты и корабли.
Была верхушка пламени остра,
трещали мачты, лопалась обшивка...
Сон или явь? Беда или ошибка?
Как холодно у этого костра!
И ночи хуже прежнего темны,
и вот меня, под медленной метелью,
опять одолевает, как похмелье,
тяжелое сознание вины.

МАРК СОБОЛЬ

Суд над собой мы не свершаем зря.
И тут уж ни амнистий, ни поблажки...
Табак докурен. Сухо в старой фляжке.
Вторая половина декабря.

УХОДИТ РОВЕСНИК...

Опомнись, останься, помедли хотя бы на кромке,
Земля, помоги, — ты навек в неоплатном долгу!..
Уходит ровесник, достойно уходит, негромко,
уходит ровесник, а я удержать не могу.
Оттуда не будет ни звука, ни строчки, ни вести,
там просто нигде, никогда, ни в аду, ни в раю...
И если по правде, то лучше бы все-таки вместе,
как шли по Земле, как равненье держали в строю.

Куда возвращусь я оплакивать эту потерю,
в какой Гефсимании мой предпоследний уют?
Корыстные дети и внуки, которым не верю,
дурея от скуки, людей децибеллами бьют.
Мы шли под штыками, но не было в душах смиренья,
мы были слепые, мы видели свет впереди...
Уходит ровесник. Уходит мое поколенье,
могучие руки устало скрестив на груди.

Иные безвестны, другие записаны в святцы,
но спился трубач, и давно переплавлена медь...
Уходит ровесник. А мне для чего оставаться,
сквозь темные стекла цветные мультяшки глядеть?
Кому передам на хранение воспоминанья —
возьмите, прохожий, поскольку я утром умру?
А розовый конь все проносится гулкою ранью,
а синий платочек трепещет флажком на ветру...
1986

* * *
О жизни и муке
ушедших в расход
витийствуют внуки —
веселый народ!

213

214

МАРК СОБОЛЬ

Шуруйте, ребята,
на наших костях,
на наших костях,
на своих скоростях.
Спасибо, поскольку
уловлено ловко:
у нас — перековка,
у вас — перестройка.

Где наша баланда,
там ваша баллада,
стихами охаяв
моих вертухаев.

Колымская трасса
Печора и Бам...
Аншлаги над кассой —
поет Розенбаум.
Где наши зэ-ка —
у вас му-зы-ка
и в рифму на «лагерь»
о лагере — шлягер.
За буковку — рублик,
а мы-то, бывало, —
четырнадцать кубиков лесоповала.
Шаг вправо, шаг влево,
собаки,стрелки,—
для вопля припева,
для хрипа строки,
где каждое слово
душе поперек...

Неужто нам снова
добавили срок?
1988

215

ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ
1913—1972

Ярослав Васильевич Смеляков родился в Луцке в семье железнодорожного рабочего.
Окончил полиграфическую школу ФЗО в Москве, занимался в литературных кружках
при «Комсомольской правде» и «Огоньке», как поэт обратил на себя внимание Миха­
ила Светлова и Эдуарда Багрицкого. А в разные годы был бригадиром, землекопом,
газетчиком, лесорубом, шахтером, наборщиком в типографии. Начал печататься с
1931 года.
В 1934 году был репрессирован, освобожден в 1937 году. В первые месяцы
Великой Отечественной войны рядовым солдатом воевал в Карелии, попал в финский
плен, где пробыл до 1944 года.
Самые известные книги Смелякова — «Кремлевские ели» (1948), повесть в стихах
«Строгая любовь» (1956), «Разговор о главном» (1959), за цикл стихов «День России»
был удостоен Государственной премии.

* * *

Если я заболею,
к врачам обращаться не стану.
Обращусь я к друзьям
(не сочтите, что это в бреду):
постелите мне степь,
занавесьте мне окна туманом,
в изголовье поставьте
ночную звезду.
Я ходил напролом.
Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня
в справедливых боях,
забинтуйте мне голову
горной дорогой
и укройте меня
одеялом в осенних цветах.

Порошков или капель — не надо.
Пусть в стакане сияют лучи.
Жаркий ветер пустынь,
серебро водопада —
вот чем стоит лечить.
От морей и от гор
так и веет веками,
как посмотришь — почувствуешь:
вечно живем.

216

ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ

Не облатками белыми
путь мой усеян, а облаками.
Не больничным от вас ухожу коридором,
а Млечным Путем.

* * *
В детские годы, в преддверии грозной судьбы,
сидя за школьною партой, веснушчат и мал,
я в букваре нашу заповедь «МЫ НЕ РАБЫ»
с детскою верой и гордостью детской читал.
Дальше вела меня века крутая стезя,
марш пятилеток над вьюжной страною гремел.
«Мы не рабы и не будем рабами, друзья!» —
в клубе фабзавуча я с комсомольцами пел.

Годы я тратил и жизнь был потратить готов,
чтобы не только у нас, а на всей бы земле
не было белых и не было черных рабов...
Смело шагай по расшатанной лестнице лет!
К царству грядущего братства иди напролом!
Как же случилось, что я, запевала-поэт,
стал — погляди на меня — бессловесным рабом?
Не на плантациях дальних, а в отчем краю,
не в чужеземных пределах, а в нашей стране
в грязной одежде раба на разводе стою,
номер раба у меня на согбенной спине*.
Я на работу иду, как убийца на суд, —
мерзлую землю долбить и грузить доломит...*
**
Инта. ОЛП. 1952

ШИНЕЛЬ

Когда метет за окнами метель,
сияньем снега озаряя мир,
мне в камеру бросает конвоир
солдатскую ушанку и шинель.

Давным-давно, одна на коридор,
в часы прогулок служит всем она:
ее носили кража и террор,
таскали генералы и шпана.
* Лагерный номер Я. Смелякова — Л-222.
** Незаконченные стихи Я. Смелякова запомнил киносценарист В. Фрид, подружившийся
поэтом в лагере.

ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ

Она до блеска вытерта,
притом
стараниям портного вопреки
ее карман заделан мертвым швом,
железные отрезаны крючки.
Но я ее хватаю на лету,
в глазах моих от радости темно.
Еще хранит казенное сукно
недавнюю людскую теплоту.
Безвестный узник, сын моей земли,
как дух сомненья ты вошел сюда,
и мысли заключенные прожгли
подкладку шапки этой навсегда.

Пусть сталинский конвой невдалеке
стоит у наших замкнутых дверей.
Рука моя лежит в твоей руке,
и мысль моя беседует с твоей.
С тобой вдвоем мы вынесем тюрьму,
вдвоем мы станем кандалы таскать,
и если царство вверят одному,
другой придет его поцеловать.

Вдвоем мы не боимся ничего,
вдвоем мы сможем мир завоевать,
и если будут вешать одного,
другой придет его поцеловать.
Как ум мятущийся,
ум беспокойный мой,
как душу непреклонную мою,
сидящему за каменной стеной
шинель и шапку я передаю.
Инта, лагерь. 1953

ЗЕМЛЯКИ

Когда встречаются этапы
Вдоль по дороге снеговой,
Овчарки рвутся с жарким храпом
И злее бегает конвой.

Мы прямо лезем, словно танки,
Неотвратимо, будто рок.
На нас — бушлаты и ушанки,
Уже прошедшие свой срок.

217

218

ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ

И на ходу колонне встречной,
Идущей в свой тюремный дом,
Один вопрос, тот самый, вечный,
Сорвавши голос, задаем.

Он прозвучал нестройным гулом
В краю морозной синевы:
«Кто из Смоленска?
Кто из Тулы?
Кто из Орла?
Кто из Москвы?»
И слышим выкрик деревенский,
И ловим отклик городской,
Что есть и тульский, и смоленский,
Есть из поселка под Москвой.

Ах, вроде счастья выше нету —
Сквозь индевелые штыки
Услышать хриплые ответы,
Что есть и будут земляки.

Шагай, этап, быстрее,
шибко,
Забыв о собственном конце,
С полублаженною улыбкой
На успокоенном лице.
Переделкино. Ноябрь 1964

ТРИ ВИТЯЗЯ

Мы шли втроем с рогатиной на слово
и вместе слезли с тройки удалой —
три мальчика,
три козыря бубновых,
три витязя бильярдной и пивной.
Был первый точно беркут на рассвете,
летящий за трепещущей лисой.
Второй был неожиданным,
а третий —
угрюмый, бледнолицый и худой.

Я был тогда сутулым и угрюмым,
хоть мне в игре
пока еще — везло,
уже тогда предчувствия и думы
избороздили юное чело.

ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ

А был вторым поэт Борис Корнилов, —
я и в стихах и в прозе написал,
что он тогда у общего кормила,
недвижно скособочившись, стоял.

А первым был поэт Васильев Пашка,
златоволосый хищник ножевой —
не маргариткой
вышита рубашка,
а крестиком — почти за упокой.

Мы вместе жили, словно бы артельно,
но вроде бы, пожалуй что,
не так —
стихи писали разно и отдельно,
а гонорар несли в один кабак.
По младости или с похмелья —
сдуру,
блюдя все время заповедный срок,
в российскую свою литературу
мы принесли достаточный оброк.
У входа в зал,
на выходе из зала,
метельной ночью, утренней весной,
над нами тень Багрицкого витала
и шелестел Есенин за спиной.

...Второй наш друг,
еще не ставший старым,
морозной ночью арестован был
и на дощатых занарымских нарах
смежил глаза и в бозе опочил.

На ранной зорьке пулею туземной
расстрелян был казачества певец,
и покатился вдоль стены тюремной
его златой надтреснутый венец.
А я вернулся в зимнюю столицу
и стал теперь в президиумы вхож.
Такой же злой, такой же остролицый,
но спрятавший
для обороны — нож.

219

220

ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ

Вот так втроем мы отслужили слову
и искупили хоть бы часть греха —
три мальчика,
три козыря бубновых,
три витязя российского стиха.
Переделкино. 21 декабря 1967

221

ВАСИЛЬ БОБИНСКИЙ
1898-1938
Василий Петрович Бобинский родился в Кристинополе (Червонограде) на Львовщине
в семье железнодорожника. Учился в гимназиях Львова и Вены. С 1922 года сотрудни­
чал в революционной печати, за что в 1926 году был брошен за решетку. В 1930 году
эмигрировал в СССР, жил и работал в Харькове. В 1934 году был осужден. Умер в за­
ключении 2 января 1938 года.

ТЮРЕМНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Незнакомке из 13-й камеры
Баю-баю... Тук-тук-туки...
Спи, соседка по стене.
Растопыря крылья-руки,
реет ворон в тишине.
Почивать пора и мне...
Спи, соседка. Ночь-забота
стелет ризу темноты.
Одолела всех дремота,
спят деревья и цветы.
Тук-тук-тук... Усни и ты.

Спи спокойно. В коридоре
караульный мерит шаг.
Прикорнуло лихо-горе,
успокоившись впотьмах
в душах нищих и бродяг.
Тук-тук-туки... Сквозь решетку
из-за тучки невзначай
глянул месяц на сиротку.
Не пугайся. Баю-бай...
Спи, подружка, засыпай.
Тук-тук-туки... Радость с грустью,
счастье с муками сплелось.
Сердце боль во сне отпустит,
чтобы крепче нам поврозь,
баю-бай, с тобой спалось.
Тук-тук-туки... Темень ночи
обнимает целый свет.
Но уже родиться хочет
воля — дивный огнецвет,
чтоб избавить нас от бед.

222

ВАСИЛЬБОБИНСКИЙ

Где-то скрипнет дверь негромко,
и опять застенок нем...
Спи, соседка-незнакомка.
Скоро добрым насовсем
станет этот мир ко ВСЕМ!
1922
Перевод с украинского И. Кобзева

БОЛЬ

Сидели в синем сумраке соседи,
вкушая по крупинке шуток соль...
И вдруг в житейской дружеской беседе
негромко прозвучало слово «боль».
Как зеркало воды пушинка рушит,
уроненная птицей в озерцо, —
встревожило покой, смутило души
то брошенное походя словцо.

Унесся кто-то в прошлое: он — мальчик,
стоит перед кустом цветущих роз,
до крови у него ужален пальчик,
глаза полны невыплаканных слез...
А кто-то в золотой осенней вьюге
рыдал, с листвою падал на погост,
вбирал в себя симфонии и фуги,
грудь обхватив руками вперехлест.

Срывались миги — жемчуг с ожерелья...
Весна шептала: «Радуйся, мечтай!..
Отступит грусть, придет черед веселья,
всем завладеет яблоневый май».
И шепот плыл так нежно, так шелково,
касаясь гулко бьющихся сердец...
И лишь один, услышав это слово,
стал бледен, как мертвец.
1926
Перевод с украинского И. Кобзева

223

ИГОРЬ БАХТЕРЕВ
1908-1996
Игорь Владимирович Бахтерев родился и умер в Петербурге, поэт, художник, драма­
тург; самый младший участник Объединения реального искусства (ОБЭРИУ). В Декла­
рации Объединения о нем говорится: «поэт, осознающий свое лицо в лирической ок­
раске своего предметного материала». 24 января 1928 года он читал свои стихи в До­
ме печати, в единственном обэриутском вечере под названием «Три левых часа», а как
художник участвовал в оформлении спектакля «Елизавета Бам» Д. Хармса.
Впервые большая подборка его обэриутских произведений в прозе вошла в сбор­
ник «Ванна Архимеда» (Л., 1991). «Официальные» же произведения, написанные в
основном в соавторстве с А. Разумовским, начали публиковаться с 1930 года.
14 декабря 1934 года Бахтерев был арестован по подозрению в «организации и
участии в антисоветской нелегальной группировке литераторов», сотрудничавших
с Детским отделом ГИЗа. Выездной сессией коллегии ОГПУ приговорен к 3 годам ли­
шения прав проживания в крупных городах.
В 1938 году пьеса Бахтерева и Разумовского «Полководец Суворов», которую
поставили Центральный театр Красной Армии в Москве и Акдрама им. А. С. Пушкина
в Ленинграде, была удостоена Сталинской премии и долгие годы шла во многих теат­
рах Советского Союза. Вероятно, это спасло писателя от последующих арестов, кото­
рым подверглись его подельники по «нелегальной группировке». В 1989 году реабили­
тирован.
В последние годы жизни Бахтерев писал воспоминания о Н. М. Олейникове,
Е. Л. Шварце, Н. А. Заболоцком, В. Б. Шкловском, А. А. Ахматовой и др.

СТРАХ

Тревога в комнате летает
кружится над столом,
нестройным гулом наполняет
твой душный дом,
твой неспокойный слух.
Лишь одинокая как струнка мысль
незнанья побеждает
и звенит,
и голову заносит ввысь,
где потолка неясного зенит.
А голова вращается
под самой крышей,
напоминая куб,
и снова опускается
на вогнутые плечи.
1937—1938
Публикация Евг. Биневича

224

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ
1891-1938
Юность Осипа Эмильевича Мандельштама прошла в Санкт-Петербурге. В 1909—
1910 годах изучал философию в Гейдельберге. Член объединения акмеистов «Цех
поэтов». В 1934 году за стихи «Мы живем, под собою не чуя страны...» арестован и
сослан в Чердынь, а затем в Воронеж. В 1938 году арестован вторично. Погиб в лаге­
ре под Владивостоком.
Поэзия Мандельштама насыщена культурно-историческими образами и мотивами,
отмечена трагическим переживанием гибели культуры.

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

Дорогой Шура!*
Я нахожусь — Владивосток, СВИТЛ, 11-й барак. Получил 5 лет за к.р.д. по
решению ОСО. Из Москвы, из Бутырок, этап выехал 9 сентября, приехали
12 октября. Здоровье очень слабое. Истощен до крайности, исхудал, неузнава­
ем почти, но посылать вещи, продукты и деньги — не знаю, есть ли смысл.
Попробуйте все-таки. Очень мерзну без вещей.
Родная Наденька, не знаю, жива ли ты, голубка моя. Ты, Шура, напиши о
Наде мне сейчас же. Здесь транзитный пункт. В Колыму меня не взяли. Воз­
можна зимовка.
Родные мои, целую вас. Ося...
* * *
Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург, я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
Петербург, у меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок.
И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
Декабрь 1930
* Родной брат поэта.

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

* * *
Мы с тобой на кухне посидим,
Сладко пахнет белый керосин.
Острый нож да хлеба каравай...
Хочешь, примус туго накачай.

А не то веревок собери
Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,
Где бы нас никто не отыскал.
Январь 1931

* * *
Колют ресницы, в груди прикипела слеза.
Чую без страху, что будет и будет гроза.
Кто-то чудной меня что-то торопит забыть.
Душно, — и все-таки до смерти хочется жить.

С нар приподнявшись на первый раздавшийся звук,
Дико и сонно еще озираясь вокруг,
Так вот бушлатник шершавую песню поет
В час, как полоской заря над острогом встает.
Март 1931

* * *
За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей,
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей.
Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,
Ни кровавых костей в колесе,
Чтоб сияли всю ночь голубые песцы
Мне в своей первобытной красе.

Уведи меня в ночь, где течет Енисей
И сосна до звезды достает,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьет.
17—28 марта 1931

225

226

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

* * *

Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,
За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда...
Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима,
Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда.
И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,
Я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье —
Обещаю построить такие дремучие срубы,
Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.

Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи,
Как, нацелясь на смерть, городки зашибают в саду —
Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе
И для казни петровской в лесах топорище найду.
3 мая 1931

* * *
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются глазища,
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто смеется, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, кует за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него — то малина
И широкая грудь осетина.
Ноябрь 1933

* * *

Твоим узким плечам под бичами краснеть,
Под бичами краснеть, на морозе гореть.

Твоим детским рукам утюги поднимать,
Утюги поднимать да веревки вязать.

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ

Твоим нежным ногам по стеклу босиком,
По стеклу босиком да кровавым песком...

Ну, а мне за тебя черной свечкой гореть,
Черной свечкой гореть
да молиться не сметь.
1934

* * *
Пусти меня, отдай меня, Воронеж, —
Уронишь ты меня иль проворонишь,
Ты выронишь меня или вернешь,
Воронеж — блажь, Воронеж —
ворон, нож!
Воронеж. Апрель 1935

* * *
Вооруженный зреньем узких ос,
Сосущих ось земную, ось земную,
Я чую все, с чем свидеться пришлось,
И вспоминаю наизусть и всуе.

И не рисую я, и не пою,
И не вожу смычком черноголосым,
Я только в жизнь впиваюсь и люблю
Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло
Заставить, сон и смерть минуя,
Стрекало воздуха и летнее тепло
Услышать ось земную, ось земную.
8 февраля 1937

* * *

Лишив меня морей, разбега и разлета
И дав стопе упор насильственной земли,
Чего добились вы? Блестящего расчета:
Губ шевелящихся отнять вы не могли.

227

228

АННА БАРКОВА
1901-1976
Анна Александровна Баркова родилась в Иваново-Вознесенске в семье сторожа
гимназии, в которой потом училась. В 1922 году вышла ее первая и единственная кни­
га стихов «Женщина» с предисловием Луначарского, предрекавшего, что она станет
лучшей русской поэтессой.
В 1934 году Баркова была арестована за «антисоветскую агитацию» и «клевету на
советский строй». С тех пор она арестовывалась трижды, четверть века провела в
тюрьмах, лагерях и ссылках. Впервые большая подборка лагерных стихов Барковой
вместе с рассказом о ней ее подруг по заключению Ирины Угримовой и Надежды
Звездочетовой, сохранивших эти стихи, была напечатана в 1989 году в сборнике
«Доднесь тяготеет» вместе с воспоминаниями еще двадцати двух узниц ГУЛАГа.

МИЛЫЙ ВРАГ

У врагов на той стороне
Мой давний друг.
О смерть, прилети ко мне
Из милых рук.

Сижу, грустя на холме,
А у них — огни.
Тоскующую во тьме,
Мой друг, вспомяни!
Не травы ли то шелестят,
Не его ли шаги?
Нет, он не вернется назад,
Мы с ним — враги.

Сегодня я не засну...
А завтра, дружок,
На тебя я нежно взгляну
И взведу курок.

Пора тебе отдохнуть,
О, как ты устал!
Поцелует пуля в грудь,
А я — в уста.
1921
* * *

Где верность какой-то отчизне
И прочность родимых жилищ?
Вот каждый стоит перед жизнью
Могуч, беспощаден и нищ.

АННА БАРКОВА

Вспомянем с недоброй улыбкой
Блужданья наивных отцов.
Была роковою ошибкой
Игра дорогих мертвецов.
С покорностью рабскою дружно
Мы вносим кровавый пай
Затем, чтоб построить ненужный
Железобетонный рай.

Живет за окованной дверью
Во тьме наших странных сердец
Служитель безбожных мистерий,
Великий страдалец и лжец.
1932

В БАРАКЕ

Я не сплю. Заревели бураны
С неизвестной, забытой поры,
А цветные шатры Тамерлана
Там, в степях...
И костры, костры.

Возвратиться б монгольской царицей
В глубину пролетевших веков.
Привязала б к хвосту кобылицы
Я любимых своих и врагов.

Поразила бы местью дикарской
Я тебя, завоеванный мир,
Побежденным в шатре своем царском
Я устроила б варварский пир.
А потом бы в одном из сражений,
Из неслыханных оргийных сеч,
В неизбежный момент пораженья
Я упала б на собственный меч.
Что, скажите, мне в этом толку,
Что я женщина и поэт?
Я взираю тоскующим волком
В глубину пролетевших лет.
И сгораю от жадности странной
И от странной, от дикой тоски.
А шатры и костры Тамерлана
От меня далеки, далеки.
Караганда. 1935

229

230

АННА БАРКОВА

ТОСКА ТАТАРСКАЯ

Волжская тоска моя, татарская,
Давняя и древняя тоска,
Доля моя нищая и царская,
Степь, ковыль, бегущие века.

По соленой Казахстанской степи
Шла я с непокрытой головой.
Жаждущей травы предсмертный лепет,
Ветра и волков угрюмый вой.
Так идти без дум и без боязни,
Без пути, на волчьи на огни,
К торжеству, позору или казни,
Тратя силы, не считая дни.

Позади колючая преграда,
Выцветший, когда-то красный флаг,
Впереди — погибель, месть, награда,
Солнце или дикий гневный мрак.

Гневный мрак, пылающий кострами,
То горят большие города,
Захлебнувшиеся в гнойном сраме,
В муках подневольного труда.
Все сгорит, все пеплом поразвеется.
Отчего ж так больно мне дышать?
Крепко ты сроднилась с европейцами,
Темная татарская душа.
1954

ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Героям нашего времени
Не двадцать, не тридцать лет.
Тем не выдержать нашего бремени,
Нет!

Мы герои, веку ровесники,
Совпадают у нас шаги.
Мы и жертвы, и провозвестники,
И союзники, и враги.
Ворожили мы вместе с Блоком,
Занимались высоким трудом.
Золотистый хранили локон
И ходили в публичный дом.

АННА БАРКОВА

Разрывали с народом узы
И к народу шли в должники.
Надевали толстовские блузы,
Вслед за Горьким брели в босяки.

Мы испробовали нагайки
Староверских казацких полков
И тюремные грызли пайки
У расчетливых большевиков.
Трепетали, завидя ромбы
И петлиц малиновый цвет,
От немецкой прятались бомбы,
На допросах твердили «нет».
Мы всё видели, так мы выжили,
Биты, стреляны, закалены,
Нашей родины, злой и униженной,
Злые дочери и сыны.
1952

* * *

Как дух наш горестный живуч,
А сердце жадное лукаво!
Поэзии звенящий ключ
Пробьется в глубине канавы.
В каком-то нищенском краю
Цинги, болот, оград колючих
Люблю и о любви пою
Одну из песен самых лучших.
1955

* * *
Не сосчитать бесчисленных утрат,
Но лишь одну хочу вернуть назад.
Утраты на закате наших дней
Тем горше, чем поздней.

И улыбается мое перо:
Как это больно все и как старо.
Какою древностью живут сердца...
И нашим чувствам ветхим нет конца.
1955

231

232

АННА БАРКОВА

* * *
Опять казарменное платье,
Казенный показной уют,
Опять казенные кровати —
Для умирающих приют.
Меня и после наказанья,
Как видно, наказанье ждет.
Поймешь ли ты мои терзанья
У неоткрывшихся ворот?
Расплющило и в грязь вдавило
Меня тупое колесо...
Сидеть бы в кабаке унылом
Алкоголичкой Пикассо...
17 сентября 1955

* * *

Восемь лет, как один годочек,
Исправлялась я, мой дружочек.
А теперь гадать бесполезно,
Что во мгле — подъем или бездна.
Улыбаюсь навстречу бедам,
Напеваю что-то нескладно,
Только вместе ни рядом, ни следом
Не пойдешь ты, друг ненаглядный.
1955

ТОСКА РОССИЙСКАЯ

Хмельная, потогонная,
Ты нам опять близка,
Широкая, бездонная
Российская тоска.

Мы строили и рушили,
Как малое дитя.
И в карты в наши души
Сам черт играл шутя.
Нет, мы не Божьи дети,
И нас не пустят в рай,
Готовят на том свете
Для нас большой сарай.

АННА БАРКОВА

Там нары кривобокие,
Не в лад с доской доска,
И там нас ждет широкая
Российская тоска.
13—14 декабря 1974

* * *

Жил в чулане, в избушке, без печки,
В Иудее и Древней Греции.
«Мне б немного тепла овечьего,
Серной спичкой могу согреться».

Он смотрел на звездную россыпь,
В нищете своей жизнь прославил.
Кто сгубил жизнелюба Осю,
А меня на земле оставил?
Проклинаю я жизнь такую,
Но и смерть ненавижу истово,
Неизвестно, чего взыскую,
Неизвестно, зачем воинствую.
И, наверно, в суде последнем
Посмеюсь про себя ядовито,
Что несут серафимы бредни
И что арфы у них разбиты.
И что мог бы Господь до Процесса
Все доносы и дрязги взвесить.
Что я вижу? Главного беса
На прокурорском месте.
1976

233

234

НИКОЛАЙ БРУНИ
1891-1938
Предки Николая Александровича Бруни были итальянцами. Его прадед, живописец Анто­
нио Бароффио, волонтер в армии Суворова, раненный в бою у Чертова моста, приехал
в Петербург в 1807 году и почему-то переменил свою родовую фамилию на Бруни.
Брак родителей Николая Бруни оказался недолгим, и мать вышла замуж за Исако­
ва, возглавлявшего мозаичную мастерскую Академии художеств. Обладавший музы­
кальными способностями, мальчик оказался в среде художников, поэтов, актеров, со
временем поступил в консерваторию, на жизнь зарабатывал уроками музыки, писал
стихи. С началом Первой мировой войны патриотически настроенный Николай Бруни в
действующей армии. Был на передовой, санитаром. Потом окончил авиаторскую школу
в Севастополе. За боевые заслуги удостоился трех Георгиевских крестов. Во время тре­
нировочного полета над Одессой самолет разбился, а сам он чудом спасся. Увидев в
этом перст Божий, решил стать священником. В Гражданскую войну сражался на сторо­
не красных, а после ее окончания принял сан священника. Кончилось это тем, что храм
в Клину, где служил о. Николай, закрыли, а сам он, чтобы прокормить семью, был вы­
нужден делать игрушки. Но тут его отыскали друзья-авиаторы, которые помогли ему пе­
реехать с семьей в Москву и устроиться на работу переводчиком в институте ЦАГИ име­
ни Жуковского. В 1934 году он был арестован и отправлен в Коми-республику, в лагерь
Чибью (Ухта). В 1937 году заключенный Бруни к столетию Пушкина создал памятник
поэту, который до сих пор стоит в одном из парков города. В 1938 году Николай Алек­
сандрович Бруни был расстрелян. Семье сообщили, что он умер от воспаления легких.

* * *

Не рыдай, не рыдай, дорогая,
В этой жизни или другой,
Там, в глубинах ада иль рая,
Упаду опять пред тобой.

Обниму дорогие колени,
Эту лютую боль излечу, —
Ведь мы живы, ведь мы не тени,
Ведь я кровью за все плачу!
Если солнце в огне не сгорает,
Как же сердце может сгореть?..
Не рыдай, не рыдай дорогая,
Все пройдет: это сон, это бредь!
12 августа 1936

ДЕКАБРИСТЫ

Звенит серебряный мороз,
Бегут ленивые олени.
Суровый тянется обоз,
И длинные ложатся тени.

НИКОЛАЙ БРУНИ

Сомкните мудрые уста,
Отдайтесь радости в страданьи.
И пусть упрямая мечта
Созреет в северном сияньи.

Забудем счастье и уют
И призрак мимолетной славы,
Пускай нас братья предают,
Но с нами Данте величавый.
Сильней симфоний и стихов
Греметь мы будем кандалами.
И мученики всех веков,
Как братья старшие, за нами.

Пусть нам свободы не вернуть,
Пусть мы бессильны и бесправны,
Но наш далекий трудный путь
Постигнет прозорливый правнук.
О! Не оглядывайтесь вспять!
О, не заламывайте руки —
Для тех, кто любит, нет разлуки!
Так солнце может мир обнять!..
Май 1937

СВИДАНИЕ

Идем по берегу Ухты.
В безмолвьи северной пустыни.
Шуршат зардевшие листы,
И первый серебрится иней.
Так время серебрит виски...
Ты улыбаешься, вздыхая...
Что значит эта тишь глухая
На берегу чужой реки?
Не властны мы замедлить шаг
Ни дней последних, ни столетий.
И ты вернешься в наш очаг,
Где ждут покинутые дети.

Лелеять в сердце образ твой
Я буду вновь один в изгнаньи
И вновь молиться о свиданьи,
Единоборствуя с тоской.

235

236

НИКОЛАЙ БРУНИ

Побудь со мною! Нам пространство
Отведено, чтобы дышать
Вдвоем и молча созерцать
Широкой осени убранство.

Часы проходят, как века.
Тайга сияет, полыхая,
И эта чуждая река
Течет — холодная, глухая...

Не властны мы замедлить шаг
Ни дней последних, ни столетий.
Но если мы уроним стяг —
Его поднимут наши дети.
Июль 1937

* * *

Бессонница... И крылья ночи белой
Все ширились, пока закат горел,
Пока заря опять не просветлела,
Пока не зарыдал я на заре.
И вот по небу розовые перья
Раскинулись, и ширится размах,
Как юность нежная, как древнее поверье,
Как яблоневый сад в цветах.

И, как восторг органного хорала,
Все выше реял белый дух зари...
О, ты поймешь, о чем душа рыдала
И что вовек, сгорая, не сгорит!
Июнь 1936

237

ИВАН ГРУЗИНОВ
1893-1942
Иван Васильевич Грузинов родился в деревне Шебаршино Рузского уезда Москов­
ской губернии в крестьянской семье. В раннем детстве пристрастился к чтению, унас­
ледовав эту страсть от отца, имевшего большую библиотеку. Окончил учительскую се­
минарию. В Москву приехал, вероятно, в 1913 году. Слушал лекции в Общедоступном
университете им. А. Л. Шанявского; там познакомился с Есениным.
В 1919 году по рекомендации Есенина вступил в литературно-художественный кру­
жок «Звено». А вскоре примкнул к имажинистам, участвовал вместе с ними в литера­
турных вечерах.
В 1 921 году Грузинов выпустил в издательстве «Имажинисты» три маленькие поэти­
ческие книжки: сборник стихов «Западня снов» и поэмы «Роды» и «Бычья казнь». Прини­
мал участие в журнале «Гостиница для путешествующих в прекрасном» (стихи, статьи и
рецензии). Несколько лет состоял членом правления Всероссийского союза поэтов.
«Русскую литературу и ее классиков он знал в совершенстве, — писал о нем Рюрик
Ивнев. — Его любимыми поэтами были Батюшков, Баратынский и Тютчев. Грузинов — са­
мородок, образованный и умный публицист, интересный поэт...» В издательстве «Совре­
менная Россия» были изданы две книги стихов Грузинова — «Избяная Русь» (1925) и «Ма­
линовая шаль» (1926), посвященная Есенину. В этот период Грузинов работал также
в издательстве «Сегодня». После смерти Есенина он опубликовал две посвященные его па­
мяти работы — «Есенин разговаривает о литературе и искусстве» (Сегодня. Альм. 1 -й.
М., 1926) и «О смерти Есенина» (сб. Памяти Есенина. М., 1926).
Поэма «Вечность номер три» (1926) и «Новые стихи» (1927) были его последними
поэтическими публикациями.
Грузинов был арестован, несколько лет провел в ссылке, скитался по разным горо­
дам (Шершеневич встречал его в Воронеже). Перед войной вернулся в Москву. Зани­
мался составлением итогового сборника своих стихов, сильно бедствовал и умер от
голода в 1942 году.

* * *

Зыбь пыльной пелены.
Небо сочная полудыня.
Звезды семечки синие.
Режу небо щербатым ножом луны.
Опускаюсь в зарево травы.
Кушаю ломтики прохладной синевы.
Май 1914

ИЗ ПОЭМЫ «МОЖАЙ»

Пчелы полдня вихрем крыльев
С облачных ветвей и трав
Зернь медвяную стряхнули,
Веют розовую пыль.

238

ИВАН ГРУЗИНОВ

Солнце — раскаленный улей —
Знойным острием луча
Жалит мозг, лия отравы
И наитья ярых чар.

А в полях тропарь
И клекот журавлей.
По траве пролегла тропа
В голубой овес.
На траве и бабы и платки алеют.
Ловит Креститель стрекоз,
Дева Мария сбирает гвоздики,
Иисусу
Сладко дремать на упругой девичьей груди.

На вспотевших плечах
Мужики несут
Миколу.
Идол державный
В ярых лучах
Сумрачней брови насупил,
Крепче сжал
Рукоятку меча,
Пристально вперяет взор в земные долы.
О Русь, о жизнь, о плоть,
Одни,
Текущие и щедро и светло
В седых равнинах!
Стезя моя легка.
Господь,
И мне дано —
Лучом мгновенным просверкав,
Песчинкой малою упасть на голубое дно.
1919

239

МИКОЛА ЗЕРОВ
1890-1941

Николай Константинович Зеров родился в городе Зинькове на Полтавщине в семье
учителя. Закончил Киевский университет. Входил в группу «неоклассиков». Репресси­
рован в 1934 году, умер в заключении 13 октября 1941 года.

ВОДОЛЕЙ
(Воспоминание)

Ночное поле. Август. Фаэтон
Кряхтит, хромая, будто путник старый,
Над горизонтом — яркие Стожары
И наклоненный влево Орион.
Колодца скрип. Воды и ведер звон.
Над желобом — коней почтовых пара.
Овраг. Туман, белесый, как отара,
И холодок, прогнавший первый сон.
А я, малыш, читаю в изумленье
Небесной карты пестрое свеченье
И в звездоносных россыпях тону.
И снова дрема в мягких добрых лапах
Качает мир, и неба глубину,
И трав росистых сладковатый запах.
30 августа 1931
Перевод с украинского Т. Гнедич

ДВЕРЬ В СТЕНЕ

Как наяву тот сон увидел я:
Умолкло бормотанье парохода,
Камыш и вербы, светлая погода
И полноводной речки чешуя.
О, Родина прекрасная моя!
Я знал тебя в счастливейшие годы,
Но и меня осилили невзгоды,
И позабыл твой светлый образ я...

Но вот пришел вечерний час свиданья —
Не стало ни тревог, ни ожиданья,
Открылась дверь заветная в стене,

240

МИКОЛА ЗЕРОВ

Все тихо. Спят усталые колеса,
И цапли в золотистой тишине
Перелетают с отмелей на плесы.
3 октября 1934
Перевод с украинского Т. Гнедич

ГИЛЬГАМЕШ

Утнапиштим, далекий предок мой,
Потерянный в огромном океане,
Я — Гильгамеш, палач на поле брани,
Я — царь Урука, пламенный герой.
Имел я друга — счастье и покой,
Он даровал крылам моих дерзаний,
Но умер он, мой добрый Эабани,
И горьких дум меня смущает рой.

Дай мне совет, мой древний предок милый,
Как продлевать наш век людской унылый?
Как подойти к загадкам бытия?
Но ветхий дед с улыбкой тихой ласки
Про Древо Жизни мне лепечет сказки,
Которые младенцем слышал я.
7 мая 1922
Перевод с украинского Т. Гнедич

АЛЕКСАНДРИЯ

Когда мне говорят: Александрия...
М. Кузмин

Завечерела водная стихия,
Пассатный ветер в парусах ревет,
И темный наш корабль, кренясь, идет
В знакомый порт, к огням Александрии.
Он раздвигает сумерки густые,
Он, как живой, желанной встречи ждет:
Здесь милых Муз веселый хор поет!
О сердце мира! Наша Пиэрия!

Мы знали и степей сарматских зов,
И Фидиевых мраморных богов,
Печаль Сафо и клич сирен призывный, —
Но нас ничто не волновало так,
Как Фарос твой, твой Гептастадий дивный,
Из мрака черного вознесшийся маяк!
12 марта 1922
Перевод с украинского Т. Гнедич

МИКОЛА ЗЕРОВ

ТЕПЛЫЙ АЛЕКСЕЙ

А може, ще добро побачу,
А може, горе переплачу?

Приметам о весне и Теплом Алексее
Еще не верит снег. Не слышно талых вод,
Под елками хрустит прозрачный тонкий лед,
И спит большая даль, задумчиво темнея.
Нет! В мире нет чудес — ни манны, ни елея,
Пустыне горьких дум никто не подает.
Одна печаль томит, одна тоска грызет,
И сердце с каждым днем становится слабее.

Нет света и тепла земли обетованной
Тому, кто изнурен морозной мглой туманной!
О Теплый Алексей! Когда ж растает лед?
Подснежник радости проглянет, не робея,
Травой глубокий шрам утраты зарастет,
И поле дней моих проснется, зеленея?..
Перевод с украинского Т. Гнедич

СОН СВЯТОСЛАВА

Я видел сон. Тяжелых перлов град
На старческую грудь мою бросали,
И черною попоной накрывали,
И пить давали не вино, а чад.
Улавливал мой пробужденный взгляд,
И чуял я сквозь призрачные дали —
Покоев княжьих кровли опадали,
И каркал ворон, и клубился гад.

Тоска какая разум мой объяла!
Какая сквозь меня прошла Каяла,
И к горлу подступил тяжелый ком!
Блестит луна. Холодной ночи время,
Антенна гнется тонким стебельком,
И где-то черный день вступает в стремя.
Перевод с украинского Т. Гнедич

241

242

ЛЕВ МАРТЮХИН
1914-1996
Лев Николаевич Мартюхин родился в Санкт-Петербурге в семье морского офицера.
Учился в ФЗУ. С 1932 года работал на строительстве первой очереди Московского
метрополитена. В 1935 году арестован и осужден на 5 лет. Срок отбывал на Беломор­
ско-Балтийском канале и на Соловках. В 1938 году срок заключения был продлен
Особым совещанием НКВД. В этом же году отправлен на Колыму, где работал в шахте
до 1947 года. После освобождения находился в ссылке в республике Кабарде. В 1965 го­
ду полностью реабилитирован «за отсутствием состава преступления». В общей слож­
ности провел в сталинских лагерях на общих работах 12 лет.

ПЕСНЬ О КОЛЫМЕ

Колыма! Колыма! — Ледяная планета!
Я в грезах мечтаю, бегу
В южное жаркое лето,
Но цепи порвать не могу.
Изморены голодом, Колымой обморожены.
Тут сроки бессрочны и время без дат.
В пропасть могильную заживо сброшены —
Нет отсюда возврата назад!..

Мы одною судьбою повязаны —
Крестьянин, нарком и бродяга, —
И все дороги нам свыше указаны —
В ледяной крематорий ГУЛАГа!
Колыма! Колыма! — Золотая гробница!
Белый саван нам — северный снег,
Нет гробов и могил, только снег — плащаница,
Одна плащаница на всех!
СОЛОВЕЦКИЙ КАМЕНЬ

Соловецкий камень на Лубянке!
Сюда его из ада запросили...
Он в скорби на вечной стоянке —
Окаменевшее сердце России!
В камне — Сибирь, Воркута, Колыма!..
Карта-план — концлагерей метастазы.
Тирания страны, страх и голод, тюрьма.
Золото каторги, свинец и алмазы.

ЛЕВ МАРТЮХИН

В нем муки и вопли наций и рас,
Кровь славян, мусульман, иудеев.
Никого не щадили из нас:
Простых и ученых, святых и злодеев.
Камень — надгробие безвестной могилы.
Траур, свеча, панихида и тризна,
Убитый народ, палачи и громилы...
Некрополь жертв коммунизма.

Классы, борьба, злоба и месть...
Лубянка — кровавое слово чекиста.
Старая площадь — «ум, совесть и честь»
И партийный билет коммуниста.
Камень — царский дворец и Октябрь Петрограда,
Большевистские съезды, ЦК резолюций
И убийство матросов Кронштадта
По приказу вождя революции!..

А деревня, земля, колоски и декреты!
Пир сатаны на разбое и мести...
Сельсовет, ГПУ, кулаки и комбеды,
Эшелоны в тайгу и расстрелы на месте.

В нем история, символ, эпоха.
Кровь на полотнище красного флага.
Камень-алтарь, крест и Голгофа,
Ледяной крематорий ГУЛАГа.

Он — ровесник планеты и память веков,
Вечно живой и нетленный свидетель.
Вестник мира и правды — и тяжких оков,
Деспотии и бедствий всех лихолетий.
Приди же, подумай, погрусти, поклонись
Надгробию жертв и страданий безмерных.
Пойми, ужаснись и о них содрогнись —
Без вины, ни за что убиенных...
1990

243

244

СТЕПАН ПЕТРОВ (ГРААЛЬ АРЕЛЬСКИЙ)
1888-1937
Из архивной справки
По материалу архивного фонда Управления ФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу и Ленин­
градской области проходит:
Петров (Грааль Арельский) Степан Степанович (Стефан Стефанович), родился 09 декаб­
ря 1888 г., уроженец г. С.-Петербурга, русский, образование незаконченное высшее — 5 курсов
Университета без защиты диплома в 1914 г., до ареста работал в Государственном Гидро­
логическом институте, нормировщиком...
Был арестован Управлением НКВД по ЛО 16 декабря 1935 г. по обвинению в преступ­
лении, предусмотренном ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР, в том, что: «...вел контрреволюционную
пропаганду... распространял провокационные слухи о терроре НКВД, гонении на интелли­
генцию, открыто пропагандировал свои монархические взгляды и высказывал злобную нена­
висть к Советской власти...» Спецколлегией Ленинградского обл. суда от 01.04.1936 года
Петров С. С. был приговорен к заключению в ИТЛ на срок 10 лет. Постановлением Прези­
диума Верховного Суда РСФСР от 23 декабря 1964 года Петров С. С. реабилитирован.
...По сообщению Ухтинско-Печорского ИТЛ НКВД от 10 мая 1937 года Петров Степан
Степанович умер 5 апреля 1937 года в г. Чибью Коми АССР от нефрозо-нефрита.
Зам. Начальника Службы С. В. Чернов

В 1912 году Петров вошел в возглавляемый Н. С. Гумилевым «Цех поэтов». Большое
влияние на него оказало сотрудничество с Гумилевым. Он называл его своим «литера­
турным учителем и политическим единомышленником». Известие о расстреле Гумиле­
ва в 1921 году потрясло его.
Во время ареста в 1935 году у Петрова было найдено несколько стихотворений,
посвященных расстрелу поэта.
Захар Дичаров

НА СМЕРТЬ Н. ГУМИЛЕВА
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.
Н. Гумилев

Нет, ничем, ничем не смыть позора,
Даже счастьем будущих веков!
Был убит Шенье 8-го термидора,
23-го августа — Гумилев.
И хотя между ними стало столетье
Высокой стеною звонких дней,
Но вспыхнули дни — и в русском поэте
Затрепетало сердце Шенье.

Встретил смерть и он улыбкой смелой,
Как награду от родной земли.
Грянул залп — и на рубашке белой
Восемь роз нежданно расцвели.

СТЕПАН ПЕТРОВ (ГРААЛЬ АРЕЛЬСКИЙ)

И, взглянув на небосклон туманный,
Он упал, чуть слышно простонав,
И сбылись его стихи, — и раны
Обагрили зелень пыльных трав...

Все проходит — дни, года и люди —
Точно ветром уносимый дым.
Только мы, поэты, не забудем,
Только мы, поэты, не простим.
25 августа 1921

* * *

На кресте Тебя, Русь, распяли,
И Твой голос певучий затих;
Только ветры полынью печали
Прозвенели в просторах ржаных...
И от Ильменя до Рязани,
От Байкала до стен Кремля —
Захлебнулась в красном тумане
Черноземно-ржаная земля.

И с тех пор непрогляднее ночи
Стала жизнь, чужда и горька,
И твоею рукою, рабочий,
Водит чья-то чужая рука...
Потому и в глазах невеселых —
Только жгучее пламя тоски,
И везде — в городах и селах
От свободы идут в кабаки...
5 июля 1925

245

246

АНДРЕЙ ЗАГРЯЖСКИЙ
1898—1970
Андрей Анатольевич Загряжский родился в дворянской семье. В Первую мировую вой­
ну служил в драгунском полку.
Арестован в 1935 году как бывший белый офицер. Срок отбывал сначала на Вор­
куте, потом на строительстве канала «Волга — Москва». Работал инженером, был рас­
конвоирован, к нему приехала жена Е. В. Давыдова, которую вскоре арестовали, и
она погибла в заключении.
Освобожден в 1939 году, работал на стройках в различных районах страны.

ТЮРЕМНОЕ СВИДАНИЕ

Твой профиль, нежный, гордый, четкий,
Царить рожденный и блистать,
В тюрьме за сдвоенной решеткой
Передо мной возник опять.

В Твоей улыбке боли тени,
Как тени туч в лучах зари.
Усильем воли дрожь коленей
Почти бессилен я смирить.

Так близко быть, — какая мука! —
И не коснуться, не прильнуть,
И не обнять в тоске друг друга,
В угрюмый отрываясь путь!
Так близко быть, — о самом нужном
Сказать успев едва-едва,
За ливнем слов чужим и дружным
Едва угадывать слова!
Так близко быть, — вот-вот оставить
В былом лучистый пламень глаз,
И жгучей болью не расплавить
Решетки, делящие нас!

Ты так горда! — ни слез, ни пеней,
Ты вся любовь, любовь и свет,
И только тайной боли тени
Кладут у глаз прощальный след!
Ты так светла! — Двором тюремным
Несу с собой Твои черты,
Как будто пьян огнем напевным:
Ты — это я! Я — это Ты!

АНДРЕЙ ЗАГРЯЖСКИЙ

Ты так близка! Ни даль, ни время,
Ни смерти синие края
Нас не расторгнут, не изменят,
Я — это Ты! Ты — это я!
УХТО-ПЕЧОРСКИЙ ТРАКТ

День за днем немеркнущие зори,
Облаков бессонный перламутр,
Шум тайги, как дальний ропот моря,
В чуткой дреме полуночных утр.
День за днем свинцом гнетет усталость,
Пыль и пот в дороге жгут глаза,
И кричит свирепо на отсталых
Конвоир, винтовкою грозя.

День за днем над теснотой стоянок
Стелется пахучий дым костров.
И весна — царевна Несмеяна —
Мучит звоном липких комаров.
День за днем в пути мы запеваем,
По команде шаг ровнять бодрей:
— «Человек проходит как хозяин
Необъятной родины своей!»
ПЛАТОК

Блеск перламутра в дреме облаков
Сиял всю ночь, в одну сливая зори,
И складки волн до черных берегов
Вел пароход по сумрачной Печоре.

Сырой сквозняк, студя, перебивал
Горячий вздох стальных машин из трюма,
Где пленным сердцем угловатый вал
Сверкал ритмично, скупо и угрюмо.

Мои соседи, сгрудясь вкруг меня,
Витали в снах, ниспосланных судьбою,
А я, порывшись в пряжках и ремнях,
Достал платок, надушенный Тобою.

Прильнул к нему, без мыслей, слез и слов,
С Тобой, в Тебе счастливый, словно не был
Рабом пространств, и каторжных годов,
И горьких зорь, окрасивших полнеба.

247

248

АНДРЕЙ ЗАГРЯЖСКИЙ

ВОРКУТА

Черной тундры край зацепив,
Вверх пополз ослепительный шар.
Золотых облаков разлив
Днем полночным томит, как кошмар.

Резкий ветер поет, звеня,
Вагонетки поспешно стучат.
Из бессонного зева дня
Надвигается угольный ад.
Речка в тундре, шахт чернота,
Дым, и пыль, и злорадный гудок, —
Так встречает нас Воркута
На мучительный каторжный срок.

Нас, как скот, считает конвой,
И ведет, и командует сесть.
И ползут над пыльной травой
Час за часом, которых не счесть.
ПЕСНЬ О БОЛИ

Ты отнята, умолк вдали
Неумолимый меч разлуки.
Отбуревели, отожгли
Утраты огненные муки.
Года ползут, года шуршат
Глухими кольцами удава.
И горько учится душа
Стихать в молчанье величавом.
Прощать безумие земли,
Смирять тоску и трепет тела
И предугадывать вдали
Лазурь последнего предела.

Идти к нему, как в отчий дом,
Спокойно мудрыми стопами,
О нашем празднестве былом
Неся ликующую память.
Но сбит усталый ровный шаг,
И боли песнь звенит и мучит,
Когда сверкнет в привычный мрак
Твоих страданий страшный знак,
Кровавый блеск звезды падучей.

АНДРЕЙ ЗАГРЯЖСКИЙ

ЦАРЕВНА НЕСМЕЯНА

В синий час из тусклого тумана
За решеткой шаткого окна
Мне в глаза взглянула Несмеяна,
Севера царевна и весна.

Ельник, мох, слезинки в светлом взоре,
Цепкий дым, тревожный ритм колес...
— Проходи, не мешкай в коридоре! —
Конвоир угрюмо произнес.
И опять мучительно и жутко
В тесной клетке, где ни лечь, ни встать,
Тянутся пути седьмые сутки,
Тысяч верст какая-то верста.

К полдню стал и глухо замер поезд.
На часы пустая тишина
Задавила слух, в квадрате кроясь
Глазу недоступного окна.

И когда усталость за плечами
Разморила дремой, кто-то вдруг
Закричал: — А ну давай с вещами! —
И назвал нам станцию: Пинюг.

Дрожь руки, ремни, узлы, рюкзаки,
На песке у выхода конвой,
Строгие конвойные собаки,
Облачный простор над головой.
Шелест, шорох капель неустанный,
Терпкий хмель березок и хвои, —
Да, бледны и грустны, Несмеяна,
Царские владения твои!

Но хватают легкие поспешно
Воздух твой, как будто силясь смыть
Пропитавший вещи и одежду
Запах унизительный тюрьмы.

249

250

ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ
1910-1937
Павел Николаевич Васильев родился в городе Зайсан Семипалатинской области в
семье школьного учителя. И отец и мать — выходцы из Семиреченского казачества.
После школы недолго учился во Владивостокском университете, потом перепробо­
вал несколько профессий: плавал матросом, был старателем на золотых приисках Ле­
ны. В 1927 году опубликовал первые стихи, на следующий год переехал в Москву,
учился в Высшем литературно-художественном институте им. Брюсова. В 1932 году
арестован по «делу сибирских писателей» (Л. Мартынов, С. Марков, Н. Анов и др.),
был приговорен к трем годам условно. Второй раз арестован в 1935 году, год провел
в заключении. Третий арест — в 1937 году. Расстрелян.
Наиболее известные поэтические произведения Павла Васильева: поэма «Соляной
бунт» (1933), «Кулаки», «Принц Фома» (1936). Его поэзия близка к песенно-народно­
му творчеству.

* * *

Снегири взлетают красногруды...
Скоро ль, скоро ль, на беду мою,
Я увижу волчьи изумруды
В нелюдимом, северном краю.
Будем мы печальны, одиноки
И пахучи, словно дикий мед.
Незаметно все приблизит сроки,
Седина нам кудри обовьет.

Я скажу тогда тебе, подруга:
«Дни летят, как по ветру листье,
Хорошо, что мы нашли друг друга,
В прежней жизни потерявши все...»
Февраль 1937

ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ

Друзья, простите за все — в чем был виноват,
Я хотел бы потеплее распрощаться с вами,
Ваши руки стаями на меня летят —
Сизыми голубицами, соколами, лебедями.

Посулила жизнь дороги мне ледяные —
С юностью, как с девушкой, распрощаться у колодца.
Есть такое хорошее слово — родныя,
От него и горюется, и плачется, и поется.

ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ

А я его оттаивал и дышал на него,
Я в него вслушивался. И не знал я сладу с ним.
Вы обо мне забудете, — забудьте! Ничего,
Вспомню я о вас, дорогие мои, радостно.

Так бывает на свете — то ли зашумит рожь,
То ли песню за рекой заслышишь, и верится,
Верится, как собаке, а во что — не поймешь,
Грустное и тяжелое бьется сердце.
Помашите мне платочком за горесть мою,
За то, что смеялся, покуль полыни запах...
Не растет цветов в том дальнем, суровом краю,
Только сосны покачиваются на птичьих лапах.

На далеком, милом Севере меня ждут,
Обходят дозором высокие ограды,
Зажигают огни, избы метут,
Собираются гостя дорогого встретить как надо.
А как его надо — надо его весело:
Без песен, без смеха, чтоб ти-и-ихо было,
Чтобы только полено в печи потрескивало,
А потом бы его полымем надвое разбило.

Чтобы затейные начались беседы...
Батюшки! Ночи-то в России до чего ж темны.
Попрощайтесь, попрощайтесь, дорогие, со мной, я еду
Собирать тяжелые слезы страны.
А меня обступят там, качая головами,
Подпершись в бока, на бородах снег:
«Ты зачем, бедовый, беседуешь с нами,
Нет ли нам помилования, человек?»
Я же им отвечу всей душой:
«Хорошо в стране нашей, — нет ни грязи, ни сырости,
До того, ребятушки, хорошо!
Дети-то какими крепкими выросли!

Ой и долог путь к человеку, люди,
Но страна вся в зелени — по колено травы.
Будет вам помилование, люди, будет,
Про меня ж, бедового, спойте вы...»
Ночь после суда. Август 1935

251

252

ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ

ПЕСНЯ О ТОМ, ЧТО СТАЛОСЬ С ТРЕМЯ СЫНОВЬЯМИ
ЕВСТИГНЕЯ ИЛЬИЧА НА БЕЛОМОРСТРОЕ

Первый сын не смирился, не выждал
Ни жены, ни дворов, ни коров —
Осенил он крестом себя трижды
И припомнил родительский кров.
Бога ради и памяти ради,
Проклиная навеки ее,
Он петлю себе тонкую сладил
И окончил свое житие.
Сын второй изошел на работе
Под моряны немыслимый вой —
На злосчастном песке, на болоте
Он погиб как боец рядовой.
Затрясла лихоманка детину,
Только умер он все ж не врагом —
Хоронили кулацкого сына,
И чекисты стояли кругом.
Ну а третьему — воля и сила,
И бригадные песни легки —
Переходное знамя ходило
В леву руку из правой руки.
Бригадиром вперед, не горюя,
Вплоть до Балтики шел впереди,
И за это награду большую
Он унес с собой в жизнь на груди.
Заревет, Евстигнёшке на горе,
Сивых волн непутевый народ
И от самого Белого моря
До Балтийского моря пройдет.
И он шел, не тоскуя, не споря,
Сквозь глухую, медвежью страну.
Неспокойное Белое море
Подъяремную катит волну.
А на Балтике песня найдется,
И матросские ленты легки,
Смотрят крейсеры и миноносцы
На Архангел из-под руки.
С горевыми морянами в ссоре,
Весть услышав о новом пути,
Хлещет посвистом Белое море
И не хочет сквозь шлюзы идти.
1934

ПАВЕЛ ВАСИЛЬЕВ

* * *
Сначала пробежал осинник,
Потом дубы пошли, потом,
Закутавшись в овчинах синих,
С размаху в бубны грянул гром.
Плясал огонь в глазах саженных,
А тучи стали на привал,
И дождь на травах обожженных
Копытами затанцевал.
Стал странен под раскрытым небом
Деревьев пригнутый разбег,
И все равно как будто не был,
И если был — под этим небом
С землей сровнялся человек.
Лубянка. Внутренняя тюрьма. Май 1932

253

254

СЕРГЕЙ ПОДЕЛКОВ
1912-2001

Сергей Александрович Поделков родился в деревне Песочня Калужской губернии.
Окончив в Москве ФЗУ фабрики «Ливерс», работал ткачом до 1932 года. С 16 лет
начал писать стихи. Учился в Литературном институте им. Горького. Публиковался в
центральной печати. В 1935 году его приняли в Союз писателей.
В том же году по доносу был арестован. Особым совещанием при НКВД пригово­
рен к 3 годам концлагеря. Находился на общих работах (был грузчиком, землекопом,
лесорубом). Пришлось работать и на «трассе смерти» Чибью — Крутая, где за 6 меся­
цев погибли около 10 тысяч заключенных. Освободился 9 июня 1938 года.
Вернувшись в Москву, работал внештатным сотрудником во Всесоюзном радиоко­
митете.
Всю Отечественную войну прошел рядовым бойцом саперного, понтонно-мостово­
го батальонов. Воевал на Волховском, Калининском, Первом Прибалтийском фрон­
тах. Демобилизован в ноябре 1945 года.
После войны активно занимался переводами поэзии народов СССР (перевел не­
сколько народных эпосов) и издал более сорока книг своих стихотворений и поэм,
в том числе двухтомник в издательстве «Художественная литература».

ОСЕННЕЕ СОСТОЯНИЕ

Летят по ветру листья,
как во сне,
деревья голы —
плачут в тишине,
и я прислушиваюсь
скрытно
к плачу...
Какая же
томит их неудача?
Чу!
Звон пилы!
И зубья — как по мне...
Ухта. Сентябрь 1936

* * *

Этап. Недоуменье. Заметь.
Кривится шаг.
На холоду
распутываем голосами
нас оглупившую беду.

СЕРГЕЙ ПОДЕЛКОВ

Копаемся туманно в груде
догадок,
ищем — где концы...
И жгут вопросы: кто же судьи —
убийцы или мудрецы?
За чьи духовные изъяны
зачли нам грех?
Иль сбылся сдвиг:
из Откровенья Иоанна
Конь Блед над разумом возник?
Далече ли придется топать?
Морозны мысли...
Дух в петле
облыжности... И, словно копоть,
недоуменье на челе.

Да и зачем все пересуды?
Не понимаем ни аза.
От государственной простуды
у нас воспалены глаза.
Трасса Чибью — Крутая. Лагпункт Седью.
Декабрь 1936

* * *
Мать,
убаюкай песней меня...
Видно, кончено все...
О, как больно и тесно!
Песню вдохни мне,
прощальную песню —
в сердце,
где тени прошедшего дня.
Голову тяжкую
мне не поднять,
спрячь на груди ее,
крытую дымом.
Плакальщиц нет,
и молчат пилигримы...
Мать,
убаюкай песней меня.
Ухтпечлаг. Лагпункт Ухта. 1936

255

256

СЕРГЕЙ ПОДЕЛКОВ

* * *
Навытяжку — перед своей судьбой!
Издалека,
как мчащийся прибой,
как бешеных
седых овчарок вой,
сбивает с ходу,
виснет над тобой,
ты задохнулся
от песка и гальки;
и как бы ни кричали
сверху чайки,
ты измордован —
до крови — судьбой.
Головной лагпункт. Апрель 1937

ПРЕДУТРЕННЯЯ БАЛЛАДА*

Задыхаюсь.
Пробиваюсь
сквозь буран, сквозь снежные ветви.
Где я?
Ни зги. Бьют ледяные плети.
Ночь или день?
Ни души. Где же становье?
Сердце заныло от белого безмолвья.
А буран вращается, будто купол,
а буран как сферическое наважденье,
вихрей смещенье, как перебежка кукол,
бледных часовых свирепое виденье...
Хоть бы от молнии время раскололось,
хоть бы скрипнул где-нибудь санный полоз...

Голос?
Голос!
Знакомый голос.
Цепляюсь, как за соломинку, за этот голос.
Голос Ольги.
Голос зовущий движется.
Зацветают, наверно, ольхи,
соловьиная песня слышится.
Значит, где-то весна, шевелятся корни,
цветы и деревья жизнью намагничены.
Кричу, но слово распалось в горле,
как на луне, не докличусь.
* Стихотворение, продиктованное поэтом жене во время тяжелой болезни, навеяно воспоми­
наниями о годах заключения.

СЕРГЕЙ ПОДЕЛКОВ

Шагну, а тверди не чую,
в пропасть срываюсь, куда-то лечу я,
тащит меня неизвестная сила.
Стой!
Все это, кажется, уже было,
меня, умирающего, когда-то
несли сотоварищи на скрещенных лопатах,
а на мне — ледяные оковы...
Но за что?
Что я сделал такого,
я, целовавший красное знамя?
Белый морок с полярными огнями.
Белый буран.
Белые собаки.
За белой проволокой белые бараки.
Белые вышки.
Белые автоматы.
Белым страхом мысли объяты.
Есть ли предел или нет предела?
А тело
заледенело,
залубенело.
А сердце, ложью затравленное, мечется,
а сердцу на голос рвануться хочется.
Я в Отечестве лишен Отечества.
Нет ничего страшней одиночества.
Где же ты, голос?
Пропал за бураном.
Меня обегает видением странным
кипящих овчарок злая облава.
Какая же рука с неба солнце стерла?
На соловьиную песню отнято право,
смерзлось соловьиное горло.
Задыхаюсь.
Просыпаюсь.
A-а, это преследует меня былое...
Улыбаюсь.
В сердце утренний свет —
и надо мною,
как солнце над долиною,
руки твои,
губы твои,
глаза твои соловьиные.

257

258

БОРИС СЕМАГО
1912-1992
Семаго Борис Иванович родился в Нижнем Новгороде. В 1931 году в Севастополе
окончил городскую школу имени К. Маркса с электротехническим уклоном. Работал
электриком по оборудованию кораблей на Севморзаводе. В 1934 году был избран
руководителем Севастопольской литературной группы. В феврале 1935 года аресто­
ван и под № 109510 работал в Карагандинском ИТЛ. В марте 1945 года освобо­
дился. В 1958 году был реабилитирован. В 1962 году переехал в Саратов, где до ухо­
да на пенсию в 1972 году работал в строительных организациях города начальником
отдела труда и зарплаты.

ПОДРУГЕ НАКАНУНЕ ПРИГОВОРА 31.8.1935

Нет, никогда не вспыхнет медь,
Как некогда в лучах багровых
Сумело солнечно блестеть
Мое взволнованное слово.
Я улыбнусь и не скажу
Ни тем, ни этим — до свиданья!
В последний раз приемлю жуть
С землей любимой расставанья.
Пусть утра нежные лучи
Веселой радостью повиты.
За все, за все, что получил,
Плачу безмолвием пиита.
А ты, любимая, отметь
Тот день карандашом лиловым:
Я получу в награду смерть
За смело сказанное слово!
Севастопольская тюрьма.
30 августа 1935

259

ГЛЕБ АНФИЛОВ
1886—1938
Старший сын Иосафа Измаиловича Анфилова, подполковника, героя обороны Севас­
тополя. Учился в Воронеже в кадетском корпусе, затем в Москве в Александровском
военном училище. С 1909 по 1913 год — на юридическом факультете Московского
университета, который окончил с золотой медалью.
В 1914—1916 годах на фронте, на передовой в саперном батальоне в чине подпо­
ручика. За храбрость награжден двумя орденами Святого Станислава и орденом Свя­
той Анны.
Поддержал большевиков. Два года служил в Красной Армии, затем работал в
Партиздате, в Комитете по печати при Совнаркоме СССР. Своих стихов не печатал.
При аресте в начале 1935 года чекисты изъяли толстые тетради с его стихами. Послед­
нее полученное родными письмо Глеба Иосафовича из сибирского лагеря датировано
6 июля 1938 года.

ЧЕТВЕРТОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Замедля будничный бег,
Забудь земной календарь.
В близкий бессмертный брег
Смертным веслом ударь.
Вечности синие серьги
Прими благодарно, как женщина.
Руки, работой истертые,
Брось в мировое горение.
В самой серенькой церкви
Есть для уставших от Бога
Где-то вблизи от порога
Тонкая трещина
В четвертое
Измерение.
Сентябрь 1922

260

МИХАЙЛО ДРАЙ-ХМАРА
1889-1939

Михаил Афанасьевич Драй-Хмара родился в селе Малые Канивцы Чернобаевского
района Черкасской области. Учился в гимназии и университете. Принадлежал к груп­
пе «неоклассиков». Был репрессирован в 1935 году, умер в заключении 19 января
1939 года.

В СЕЛО

Гул проводов, и вязнут ноги,
как будто стерты все пути,
и против ветра, без дороги
по снегу тяжело идти.
Вокруг пустыня снеговая,
мерцает стылая краса,
и, вечной крышей нависая,
над ней — пустые небеса.
Где крыши прячутся, горбаты?
Везде курганы намело,
и ни одной не видно хаты —
наверно, сгинуло село.
За революцию страдало,
терпело войны, голод, мор,
и что для нас спасеньем стало,
ему — лишь гибель и разор.

А за курганом за высоким
встал Ленин с выпуклым челом:
— Вот тут, вот тут оно, под боком,
порошей замело кругом...
И снова вязкая дорога,
и в очи снежная пыльца...
Пока надежды есть немного,
о сердце, бейся до конца!

Слезами жги снегов заслоны,
пройди с огнем сугробы мглы
иль, разорвавшись запаленно,
рассыпься горсткою золы!

МИХАЙЛО ДРАЙ-ХМАРА

Гул проводов, и вязнут ноги,
как будто стерты все пути,
колючий ветер, нет дороги,
а надобно идти!
1925
Перевод с украинского Б. Романова

ГОРОД ГРЯДУЩЕГО

Круги, прямоугольники, квадраты;
среди бетона, стали и стекла
радиомузыка и автоматы,
а надо всем — победный знак числа.
Везде сады. Убранства их богаты,
и переливчато роса в траве легла,
с небес лазурных заревом заката
свисает золотисто мушмула.
Тут все — одна семья, где не слыхали
угрюмых слов: застенок, плаха, кат,
где радости труда, а не печали,

предательства кинжал не обнажали,
где каждый равен — среди братьев брат,
а силу власти — разуму отдали.
1930
Перевод с украинского Б. Романова

261

262

НИНА ГАГЕН-ТОРН
1901-1986

Нина Ивановна Гаген-Торн родилась в Петербурге в семье врача. Училась в гимназии,
с 1918 по 1922 год — в Петербургском университете на юридическом факультете. Но
призвание свое нашла в этнографии. В студенческие годы посещала заседания Воль­
но-философской ассоциации (Вольфилы), членами которой были А. Белый, А. Блок.
В дальнейшем многие из участников философских диспутов тех лет сгинули в ГУЛАГе.
В 1936 году арестована, обвинена в антисоветской агитации, приговор — 10 лет
лагерей. Срок отбывала на Колыме. В 1947 году — повторный арест, 5 лет лагерей.
В 1953—1954 годах находилась на положении ссыльной в Красноярском крае.
Именно там, в неволе, в стремлении быть внутренне свободной, независимо от
внешних обстоятельств, раскрылся писательский талант Нины Гаген-Торн. Ее стихи,
рассказы и воспоминания, написанные без оглядки на цензуру, при жизни автора не
могли быть опубликованы. Они лишь теперь входят в литературу.

О СТИХАХ

Это было почти сплошь интеллигентское звено. Они валили лес, а во время
перекуров все три пары пильщиков собирались у костра и читали стихи. Боль­
ше всех помнила Леночка. Она была по специальности инженер-электрик, а
по склонности — страстный любитель литературы. Знала наизусть первый том
Блока, «Скифы», «Возмездие», а кроме того, помнила целые главы Евгения
Онегина и почти целиком «Мцыри». Ее напарница, двадцатилетняя Катя
Колобова, не помнила стихов, но восторженно слушала их.
— Подумайте только! — говорила она. — На воле я совсем не интересова­
лась стихами! В школе нам говорили, что Блок — это декадент с чуждым ми­
ровоззрением, книг его я не встречала, а Пушкиным нам так прожужжали
уши, что нудно было даже подумать о нем. Все равно что сидеть на отчетном
собрании... Я только в тюрьме поняла, как нужны стихи. Читайте, пожалуй­
ста!
И она глубоко вздыхала, приоткрыв розовые губы. Усаживалась, заправляя
под ушанку льняные волосы.
Олюшка, маленькая и хрупкая, московская переводчица, смотрела на нее,
прищуривая усмешкой лукавые серые глаза, и начинала читать Ахматову.
Но Олюшку больше просили рассказать что-нибудь из Диккенса: она
виртуозно передавала его стиль.
Было отрадно у таежного костра, на Колыме, вспоминать трогательных и
смешных диккенсовских героев. Добрые джентльмены в клетчатых брюках,
казалось, подходили к огню погреть руки, нежные девушки присаживались,
расправляя широкие юбки и развязывая ленты шляп.
А кругом стояли высокие лиственницы, лежали снега, почти в рост челове­
ка. В них протаптывались тропинки от штабеля к штабелю. Лиственницы
старались валить так, чтобы они падали наперекрест: это утаптывало снег и
позволяло легче сложить штабель двухметровых дров.

НИНА ГАГЕН-ТОРН

263

— Штабель надо так укладывать, девушки, чтобы вид имел подходящий, —
учил Афанасий Порфирыч, напарник Марины. — Вид нужен! Тогда пра­
вильная туфта будет, без обиды. — И он ловко клал самый толстый камень на
два высоких пенька, окружая его баданами, скрывавшими пустоту в середине. —
На шесть кубометров замерят! — говорил он, отходя и любуясь своей работой.
Порфирыч был единственный мужчина, допущенный в женскую лесопо­
вальную бригаду.
— Потому за мужчину не считают, стар, — говорил он, посмеиваясь в про­
куренные, седоватые усы. Это Марина приводила напарника на литературный
перекур к приятельницам, и он молча сидел, слушая стихи. «Эх, бабы, бабы,
бедняги, — думал он, — надо же вам хоть чем-нибудь тешиться!»
— Пойдем, Марина Николаевна? — говорил вставая.
Работал он неторопливо и благодушно. Нацелив большую лиственницу,
прикидывали: «С небольшой туфтой на два кубика потянет... Берем?» —
«Берем!»
Они утаптывали снег, подпиливали дерево с одной стороны, не заходя пи­
лой слишком глубоко. Потом принимались резать с противоположной сторо­
ны, несколько выше и наискось. Когда пила доходила до сердцевины, дерево
вздрагивало, начинало качать верхушкой. Порфирыч, не переставая пилить,
поднимал вверх щетинистое лицо и смотрел. Осторожно вынимал пилу, клал
ее в снег подальше.
— Отходи! — говорил он Марине. Облапив дерево, он слегка напирал.
Прислушивался. — Правильно хочет падать по подрубу... Нажмем! — Он ста­
вил Марину рядом с собой. — Руками напирай, плечом не жми, — учил он. —
Чтоб равновесие не потерять... На ногах крепче стой... А сама слушай: как
крякнет — отскакивай! Один направлять буду.
Равномерными толчками они начинали раскачивать дерево. Сначала
лиственница, прямая и желтая, как толстая свеча, стояла неподвижно. Потом
трепет пробегал по стволу и в самой глуби его тихо крякало. Верхушка
приходила в движение.
Порфирыч, сердито скосив глаз, плечом отталкивал Марину и шире
охватывал дерево лапами ватных рукавиц. Он нажимал, направляя, словно
рычаг, гигантский ствол. Дерево, в раздумье, поскрипывало, кренилось, крени­
лось и, как человек, решивший прыгнуть в воду, вдруг стремительно падало,
глубоко взрывая вершиною снег. Громом и гулом отдавалось в лесу падение.
Долго еще тряслись уцелевшие на вершине ветви. На белом снегу валялись
сломанные сучья, чернели осколки коры на белых пуховиках, куда упало сра­
женное дерево.
Порфирыч разглядывал его. Большим отломанным суком (топор — оружие,
которое не разрешалось заключенным) они отбивали сучья: на морозе сучья
легко откалывались. Порфирыч обходил поваленное дерево, отаптывая снег,
присаживался отдохнуть на столе. Марина брала пилу и садилась рядом.
— Вот китайцы, — медленно начинал Порфирыч, — удивительный на­
род! Сколько лет они воюют? Ведут и ведут гражданскую войну, а все-таки
своего добьются! Вожди у них разные: Чан Кайши, Мао Цзедун... И у каждо­
го — своя партия! Ты понимаешь, чего они хотят?

264

НИНА ГАГЕН-ТОРН

— Нет, — признавалась Марина. — Давай пилить, Порфирыч, а то ничего
не сделаем за сегодня.
— Сделаем! — спокойно отвечал Порфирыч, почесывая небритую щетину
на щеке. — Сколько-нибудь сделаем...
— А норма?
— На норму я — без внимания! Это его дело; а наше — живым остаться. Ты
думаешь, почему я в бабьей бригаде? Больше шести кубиков не давал — сил,
говорю, нету. Ругали и на штрафной паек сажали, видят — не помогает, броси­
ли, сюда направили. Вот я и выживу... На штрафном пайке, на триста граммов,
скорее выживешь, чем если пуп надорвешь. А долго на штрафном не держат,
все-таки ведь не отказчик. Что ж делать? Я ко всему безо внимания. Подержат,
подержат и переведут на шестьсот. Вот я и выживу... Так я расскажу про китай­
цев: терпеливый они народ, настойчивый.
Марину интересовало, почему китайцы так занимают Порфирыча.
— Ты кем на воле был, Порфирыч?
— В германскую войну писарем был, ротным. А потом в сельсовете рабо­
тал, секретарем стали звать...
— Что же ты, членом партии был? Почем в секретари попал?
— Нет, просто грамотных в селе не было, а я — грамотный. А потом сказа­
ли: «Втерся чуждый элемент». За то и посадили. Ну, я — все равно выживу!
Еще посмотреть интересно, что на белом свете делается... — И он опять начал
говорить о китайских событиях. — Размяться надо, студено, — прерывал он
сам себя, — давай ветки собирать, сядем...
Они делали из веток подстилки и садились на них, по обе стороны
дерева — Порфирыч не любил внаклонку. Ритмично двигалась пила, и Ма­
рине казалось, что они — как деревянная игрушка, мужик и медведь. По
очереди кланяются дереву. Лезвие вгрызалось в толщу ствола, осыпая на
снег золотистые опилки. Порфирыч так умел валить, что в середине бывал
упор и пилу не заедало. С хрустом отваливался двухметровый Балан, они
передвигали подстилку и брались за следующий кусок ствола. А кругом —
синеватый, крупитчатый от мороза снег, желтые стволы лиственниц упира­
ются в яркую синеву неба. Мерно ходит пила, перекликаясь с другими,
далекими пилами.
— Перекур! — объявлял Порфирыч, когда кончали с деревом.
— К костру пойдем! — отвечала Марина и бежала по узенькой тропке меж­
ду снежных стен, туда, где стоял столбик дыма. Она подбрасывала свежих вет­
вей, и в солнечном свете бледным золотом начинал прыгать огонь.
Подходили другие пильщики.
— Олюшка, — просил кто-нибудь, — начинайте... Диккенса!
— Послушайте лучше «Капитанов», — предложила Лена Одинцова. Вско­
чив на пень и подняв вверх голову, она начинала читать:
Или бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так, что сыплется золото с кружев
Розоватых брабантских манжет.

НИНА ГАГЕН-ТОРН

265

Порфирыч сидел и молча курил. Он удивленно посматривал, как от стихов
светлели, менялись лица женщин, уходили они в другой, непонятный мир.
«Эх, бабы, бабы, — думал он, — надо же беднягам тешиться».
Он чувствовал себя одиноким и очень обрадовался, когда на соседний
участок пришли мужики. Их было четверо, здоровенных, как медведи,
плотников; их послали в лес — самим свалить и разделать нужные для пост­
ройки бревна.
Мужики быстро валили отборные лиственницы, в толстых валенках бегали
по стволам, отбивая сучья, перескакивали с одного ствола на другой,
подкатывали их в штабель — шестиметровые, строительные бревна.
Порфирыч махоркой подманил мужиков к костру и завел беседу. Им
неохота было разводить свой костер, и они стали приходить на каждый
перекур. Сначала вели разговор, требуемый лагерной вежливостью: «Каков
срок? Какая статья? Давно ли сидите?»
Но у хозяек костра слишком твердо установилась привычка со стихами
уходить с Колымы, забывать о штабелях и морозах. Они впитывали в себя
стихи, чтобы хватило силы водить пилой от перекура до перекура, чтобы не
стыли ноги, не слепили глаз снега, сияющие на морозном солнце.
И женщины далеких городов, сидя в замерзшей тайге, опять начали читать
стихи. Мужики молча слушали, куря самокрутки.
— Вот складно сказываете, — сказал наконец рыжеватый мужичище Оре­
хов, подкидывая в костер двухметровку, — складно, да не ладно: про непонят­
ное все... не про нас... Вы бы про нас сложили!
— Хорошо, — усмехнулась Марина, — можно и про нас!..
Ритмы давно уже пели у нее, просясь развернуться в слова. Слова, как
белые куропатки из снега, выныривали из поющего ритма. Она стала при­
слушиваться, замедляя движение пилы.
И на следующий перекур, когда они с Порфирычем подошли к костру, ска­
зала, присаживаясь на бревно:
— Ну, слушай «про нас», Орехов!
Мы выходим на рассвете,
Целый день стоим с пилой.
Где-то есть жена и дети,
Дом, свобода и покой...
Мы о них давно забыли,
Только болью ноет грудь...
Целый день мы пилим, пилим
И не можем отдохнуть.
Но и ночью отдых краток:
Только, кажется, прилег,
В мерзлом холоде палаток, —
Уж опять гудит гудок!
И опять мы начинаем:
Режет ветер, жжет мороз.
В Колыме, я твердо знаю:
Сколько снега, столько слез!

Марина кончила, снижая голос и смотря в огонь.

266

НИНА ГАГЕН-ТОРН

Лена Одинцова подняла на нее голубые глаза.
— Хорошо, пожалуй, Марина, — с ноткой удивления сказала она.
Олюшка достала платок и стала вытирать глаза, отвернувшись. Катя откро­
венно всхлипнула.
Орехов сидел опустив голову. Потом он поднял ее, посмотрел на Марину и
положил ей на колено большую руку.
— Знаешь, девка, ты того... Ты сиди-ка до вечера тут... Грейся. Да вечером
дашь мне эти стихи вытвердить... А норму я за тебя с Порфирычем сделаю...
Пошли, ребята!
Они поднялись, четверо, и, топая в снегу большими валенками, пошли к
своему участку.
— Честь поэту, — сказала Лена Одинцова. — Они правы — стихи достойны
чести!
* * *
Ветер тонким песьим воем
Завывает за горой.
Взвод стрелков проходит строем,
Ночь... Бараки... Часовой...
Это — мне, а что с тобою?
Серый каменный мешок?
Или ты прикрыл рукою
Пулей раненный висок?
Колыма. Магадан. Осень 1937

* * *

На свете есть много мук,
Но горше нет пустоты,
Когда вырвут детей из рук
И растить их будешь не ты.

Ты живешь. Но случайный смех,
Детский голос, зовущий мать,
И память встает о тех
И ранит тебя опять.
Ран любовных горят края,
Горек запах родных похорон,
Взявшись за руки, скорби стоят —
Все их смоет река времен.

Но не смыть, не забыть, не залить,
Если отнял детей чужой, —
Эта рана всегда горит,
Эта горечь всегда с тобой.

НИНА ГАГЕН-ТОРН

ТЕПЕРЬ

Не хуже, не лучше других —
Равноценна моя строка.
Потому что это не стих:
Иероглиф и знак векам.
Потому что это не боль —
Сгусток истории в нас.
Как лучину, эпоха колет
Душу, чтобы ярче зажглась.
Не чадила б — огнем горела,
Красным пламенем осветив
Человечье черное дело
И скорбных мечтаний взрыв.
1937—1938

* * *

Тихо пальцы опускаю
В снов синеющую воду.
Снег весенний в полдень тает,
Оседая — пахнет медом.
По лесам проходят тени,
Улыбаясь дальним склонам.
В неба колокол весенний
Солнце бьет широким звоном.
Я сижу, смежив ресницы,
В пальцах сны перебирая,
И душа, тяжелой птицей,
К небу крылья подымает.
20 мая 1939

* * *

Что же? Значит, истощенье?
Что же? Значит, изнемог?
Страшно каждое движенье
Изболевших рук и ног.
Страшен голод: бред о хлебе.
«Хлеба, хлеба» — сердца стук.
Далеко в прозрачном небе
Равнодушный солнца круг.

267

268

НИНА ГАГЕН-ТОРН

Тонким свистом клуб дыханья,
Это — минус пятьдесят.
Что же? Значит, умиранье?
Горы смотрят и молчат.
Эльген. 1940

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Как странно тем, кто видел Смерть,
Вернуться в жизнь опять:
Вложить персты в земную твердь
И вкус и запах ощущать!
Тяжелых бревен слышать вес,
На стеклах — легкий пар,
В снегу от окон светлый крест,
И тюль, и самовар.
И кем-то мытый лак полов,
И чей-то отчий дом...
А ты пришел из страшных снов
С котомкой за плечом.
Был сдвинут вес привычных дел,
Шел бой. И в пустоте
Ты даже думать не умел
О том, как жили те,
Кто оставался за чертой,
В спокойном лёте лет.
Как странно тем прийти домой,
Кто видел Смерти свет!
1943

269

ДАНИИЛ ЖУКОВСКИЙ
1909-1938
Даниил Дмитриевич Жуковский, сын поэтессы Аделаиды Герцык (1874—1925) и уче­
ного, издателя, переводчика Дмитрия Евгеньевича Жуковского (1866—1 943), родился
во Фрайбурге 17 (4-го по ст. ст.) августа 1909 года. В феврале 1938 года по реше­
нию тройки НКВД был расстрелян в Орловской тюрьме.
Арестовали Даниила в ночь на 1 июня 1936 года в Москве, в доме его жены Анны
Ивановны Ходасевич, сестры поэта Георгия Чулкова. В качестве обвинения были вы­
двинуты факты: хранение «контрреволюционных» стихов Максимилиана Волошина и
донос на Даниила его же товарища, сформулированного в протоколе допроса как
«измышления о жизни советских людей». То есть Даниил где-то в компании поддержал
разговор о голоде на Украине, которого официально как будто и не было и говорить о
нем было рискованно. На вопрос следователя: «Зачем вы хранили у себя стихи Воло­
шина?» — Даниил ответил: «Из любви к ним».
Найденные В. Шенталинским в архивах КГБ в деле Даниила Жуковского 29 листов со
стихами Максимилиана Волошина, с правкой автора, помогли восстановить утерянные ра­
нее строки поэта. Хотя по образованию Даниил был математиком, большое место в его
жизни занимала поэзия: он сам писал стихи и занимался серьезным исследованием поэтики.
После окончания Симферопольского педагогического института Даниил работал
учителем математики в Кисловодске и Иванове. По рассказам его брата, Даниил
очень тонко чувствовал красоту построений математических теорем и доказательств,
он и в этом был поэтом. Даниил не только писал стихи, но исследовал их структуру и
написал большие труды «О ритме» и «Слово-Образ — Звук», которые, к сожалению,
до сих пор не опубликованы.
Интерес к словообразованию, ритму и возникновению стиха у Даниила возник
очень рано. Еще его мать, поэтесса Аделаида Герцык, удивлялась, «как рано к ним
(детям. — Т. Ж) это пришло». Впрочем, сама она способствовала развитию этих спо­
собностей и интересов.
Но мама умерла в 1925 году, в 1927 году отец выслан из Крыма в Вологду, и 17-лет­
ний Даниил остается за старшего. Он зарабатывает уроками и заботится о младшем
брате, переводит. И конечно, пишет стихи.
В 1932 году семья Жуковских собралась в Иванове: отец, Д. Е. Жуковский, нена­
долго получив право поселиться в областном городе, работает в Медицинском инсти­
туте ассистентом, в том же институте учится младший брат Даниила, к ним присоединя­
ется Даниил, работая преподавателем.
«Воспоминания» Евгении Герцык, изданные в 1996 году в издательстве «Москов­
ский рабочий», включают «Письма оттуда», представляющие собой выдержки из ее пи­
сем к подруге в Париж. С измененными для конспирации именами в них описаны мо­
лодые люди, среди которых мы встречаем и Даниила: «З/VI.31 ...Получила письмо от
Аниных мальчиков с их фотографией. Митя посылает свои новые стихи, несовершен­
ные, но значительные по мысли: как осмыслить прошлым будущее и обратно?
Чтоб явь прошедших лет могла глядеть в глаза годам растущим,
Чтоб отшумевшей ночи мгла воспламеняла день грядущий...

Правда, он внутренне растет...»
«26/VII.33 ...Вот и кончается шестой день моей жизни у мальчиков. Мы так интен­
сивно и творчески говорили, как никогда, и я чувствую, что я действительно нужна им...
Как-то они донесли в новый век души, совсем близкие нам...

270

ДАНИИЛ ЖУКОВСКИЙ

В 1934 году Даниил перебирается в Москву, поступает в МГУ, преподает в школах
рабочей молодежи и, главное, общается с людьми, интересными ему, усовершенствует
свое знание языков, занимается переводами. Он вхож в дом поэта Георгия Чулкова,
знаком со Шпетом, это все старые друзья отца Даниила, Д. Е. Жуковского. Но больший
интерес Даниила к современной поэзии — В. Ходасевича, Б. Пастернака... В 1934 году
он женится на сестре Г. Чулкова, Анне Ивановне Ходасевич, у него появляется «свой
дом», он счастлив. Анна Ивановна поддерживает его творчество, помогает, но уже бли­
зок тот роковой день 1 июня 1936 года, когда в их дом на Смоленском бульваре при­
шли с обыском и ордером на арест. Даниилу только 27 лет. Его арестовали по доносу в
один день с Натальей Онуфриевой и другими молодыми людьми. Впереди тюрьма и
расстрел. Хотя и в тюрьме он пытался размышлять на тему золотого сечения в поэзии, о
чем можно судить по запросам на эту тему в письмах к отцу из тюрьмы.

Татьяна Жуковская

* * *

Выйду в ночь отдохнуть немножко
После долгого, трудного дня.
И на лунной садовой дорожке
Встречу ласку рыжего пса.
Он тепло прижмется к коленям,
Угадавши тревогу в лице,
Он, должно быть, лохматой тенью
Ждал меня всю ночь на крыльце.
Или мне показалось спросонья...
Или лгут пересветы листвы...
Неужели коснулся ладонью
Я сейчас не людской головы...
Так любовно горят в полумраке
Пятна темных, печальных очей...
И за что меня любят собаки,
Как, быть может, никто из людей?
Но отрадно мне сердца дознанье:
Не всегда я, наверно, грешил,
И каким-то забытым деяньем
Я собачью любовь заслужил.
* * *

Они встанут — желанные чары —
Под веселый прибой голосов,
И послышатся утра удары
О гряду отдаленных холмов.
И лишь только луч солнца заплещет
Меж долин, деревень и полей, —
Все цветы на лугах затрепещут
И сорвутся с незримых стеблей.

ДАНИИЛ ЖУКОВСКИЙ

И под звон закружившихся тучек,
Среди утреннего серебра
Быстрокрылых, огнистых летучек
Зачинается танец-игра.
Теневые овражки разбудят...
Тонким отсветом зелень зажжет...
Голубые стада незабудок
Расплеснут голубой хоровод.
Красной пылью окрестность закапав,
Хоры бледных цветов веселя,
Золотистых сияющих маков
Огневые летают поля.
А внизу, там, где по ветру плещется
Серебристых туманов хрусталь,
В синеву убегающей лестницей
Шелестит тополиная даль.

* * *
Нет, не спокойную, молчащую природу,
Не ясных жарких дней сравнявший душу зной,
Тебя, взмутившего безгрешность небосвода,
Тебя люблю, о натиск ветряной.
Несомые тобой лохмотья дальних ливней,
Прорвавшихся лучей сверкающий сумбур,
Струенье зелени на фоне туч обрывных,
Блестящей кромкой полосующих лазурь.
Изменчивость фигур, запутанность движений
В вершинах пышных рощ, бегущих под откос,
Многообразие изгибов и биений
Волос и веточек скосившихся берез.
Здесь каждый куст и ствол, вновь хаос изживая,
Порывисто творя еще не бывший строй,
Себя все вновь и вновь борьбою изменяя,
Встречает воздуха свистящего разбой.
А на лице он сам, вновь холоден и молод,
Проникнет, обоймет, отпрянет в высоту...
На миг один — теплынь, и снова — холод, холод,
Вдруг комом шелковым измявшийся во рту.
Пахнула из лесов столетних листьев гнилость,
Запревшая от влаг. Все гулом налито.
Кругом гудит земли распахнутая сырость
И плещет и, смеясь, врывается в пальто.
Иваново — Москва. Июнь 1934 — май 1935

271

272

АЛЛА ЗИМИНА
1904-1986
Алла Зимина — Ольга Григорьевна Олсуфьева — поэтесса, литературный работник,
актриса. В 1936 году была арестована в Москве, осуждена на три года «за подготов­
ку террористического акта», срок отбывала в Воркутлаге. Освободившись, жила в
Воркуте с мужем И. А. Богоразом, репрессированным в 30-е годы. В конце 50-х оба
реабилитированы и смогли переехать в Москву.
Всю жизнь Алла Зимина писала стихи.
Игорь Пашковский

О СТАРЫХ ВОРКУТЯНАХ

Хотя нам грустно оттого,
Что многих с нами нет,
Споем, друзья, о тех, кого
Мы знали столько лет;
О прежних могиканах,
О старых воркутянах,
Кого тут нет,
Кто много лет
Не видел солнца свет.
Одна судьба, одна беда
Связала крепко нас;
Забыть не сможем никогда
Той дружбы без прикрас.
Одной мы ложкой ели,
Одни мы песни пели,
И в трудный час
Не вы ль не раз
Поддерживали нас.
Кто может знать, куда идти,
Что нас во мраке ждет
И где мы встретим на пути
Счастливый поворот.
Не каждый лицемерил,
Но прав был тот, кто верил,
Что жизнь идет и где-то ждет
Счастливый поворот.
Вернулись мы под мирный кров,
Но в сердце облик ваш;
Он был и жалок и суров,
Как северный пейзаж.
В ушанках и бушлатах

АЛЛА ЗИМИНА

Вы шли в пургу куда-то.
Но облик ваш
Не передать,
Как северный пейзаж.
СОСНА

У человечьего жилья
Стоит печальное созданье.
На нем веревка для белья —
Последний смысл существованья.

На нем засохшая кора,
Она топорщится, как панцирь.
Зловещим пугалом двора
Стоит, заламывая пальцы.
Она жива и не жива,
Сосна с умолкшими ветвями,
Ее распилят на дрова
Когда-нибудь и бросят в пламя.
Огнем неистовым дыша,
Меняя естества природу,
Пойдет сосновая душа
По закоптевшим переходам.
И выбросится из трубы
Уже в четвертом измеренье
Туманным символом судьбы
И жажды перевоплощенья.

А двор не перестанет жить:
Вернутся птицы из кочевья
И снова будут гнезда вить,
А женщины белье сушить
И тень отбрасывать деревья.
ЗЕМЛЯ И НЕБО

Вышло облако на вахту
В небеса,
Раздувая, словно яхты
Паруса,
Голубую заполняя
Вышину
И ничем не нарушая
Тишину.

273

274

АЛЛА ЗИМИНА

И поплыло, взяв комету
Под крыло,
Чтоб ее попутным ветром
Не снесло.
Чтобы с неба не упасть ей
Никуда,
Чтоб жила, не зная страсти
Никогда.
А внизу своей дорогой
Шла Земля,
Головой качали строго
Тополя.
А внизу не затихали
Города,
И на рельсах громыхали
Поезда.
И ломали лед на части
Воды рек,
И рыдал, теряя счастье,
Человек.
И, последние надежды
Сохраня,
Снова вскакивал, как прежде,
На коня.
И опять в нем сердце билось
Горячо,
И звезда к нему садилась
На плечо.
И свистели ночью в уши соловьи,
Чтобы вновь раскрыл он душу
Для любви.
Чтобы в бурю и в несчастье
Был в седле,
Потому что в этом счастье
На Земле.

275

МИХАИЛ ИРИНИН
1908-1936

ВЕКСЕЛЬ НЕ ОПЛАЧЕН

Михаил Иринин родился в 1908 году в селе Рождествено Старицкого района Твер­
ской области. Его настоящее имя Журавлев Михаил Степанович. Вспоминая о нем,
Всеволод Азаров говорил, что «Ирининым он назывался по имени матери, Ирины Ми­
хайловны, которую горячо любил».
Из села Михаил уехал в Ленинград, поступил на Балтийский судостроительный за­
вод, приобрел профессию клепальщика. Систематического образования не получил,
за плечами была сельская школа, и только, но жадный ум требовал пищи. В те годы из
сельской глубинки в города устремлялись тысячи юношей и девушек, чтобы строить со­
циализм — так это называлось и так об этом говорилось, и слова из этой песни не вы­
кинешь, — не считаясь с трудным бытом, учились, занимались самообразованием, чи­
тали ночами. Михаил Журавлев-Иринин стал литератором.

Пока еще не заржавели жилы,
Не стала кровь усталой и прохладной,
Как кипяток на станциях пустынных,
Дарю тебе вот этот скромный вексель,
За дружбу, за любовь, за все, что было,
Коль буду жив, быть может, расплачусь.
Эти слова начертаны на одном из поэтических сборников Михаила Иринина и ад­
ресованы Всеволоду Азарову, с которым поэт многие годы находился в тесной дружбе.
В ту пору его дарование, его творческие силы были в расцвете. Уже увидела свет
повесть «Земля в цвету» (М., 1930), книга «Поперек поля» (Л., 1930), вышел роман
«Бунт на коленях» (Л., 1931) и еще одна повесть — «Летопись Микулина Городища»
(Л., 1931). И все это привлекло внимание читателя свежестью словесного строя, об­
разностью мышления, лаконизмом языка. Выдавая другу своего рода творческий век­
сель, Иринин имел все основания думать, что уплатит его.
Не уплатил...
...А вот строки, которые были зарублены цензурой и сохранились (в корректуре) в
книге, подаренной другу. Пожелтевшая, ветхая вклейка:

Мы отвыкаем ценить вранье,
Стали во всем осторожны, как змеи,
С ужасом слушаем соловьев
И на луну посмотреть не смеем.
Но если оглянешься, там и тут
Растут нетерпенье и тревога.
Звери ликуют, камни цветут,
Женщины больше не верят в Бога.
Люди и вещи обнажены...

276

МИХАИЛ ИРИНИН

Когда написаны эти стихи? Может быть, сегодня — столько в них боли и волне­
ния, опасений — не за себя, за всех?.. Нет. Дата, вписанная от руки, — 26 декабря
1 932 года.
Планы строились немалые — на многие годы вперед, но все остановилось, оборва­
лось в те дни, когда в Ленинграде поднялась после убийства Кирова волна террора.
Она катилась по всей стране и достигла Дальнего Востока, где Михаил Иринин про­
вел последний год жизни. Жил он тогда в Хабаровске, печатался в газетах «Тихоокеан­
ский комсомолец» и «Тихоокеанская звезда». Там и был арестован.
Его жизнь оборвалась в 1936 году. И если бы известна была его могила, быть мо­
жет, на надгробии написали близкие по-старинному: «Всего жизни оной было 28 лет.
Вечная память».
Захар Динаров

277

ВЛАДИМИР НАРВУТ
1888-1938
Владимир Иванович Нарбут — поэт, прозаик, критик. Родился на Украине, в Черниговской
области, близ города Глухова, на хуторе Нарбутовка, в семье родовитого обедневшего по­
мещика-однодворца. Образование — классическая гимназия и факультет восточных языков
Петербургского университета. Его поэтический дебют был высоко оценен Брюсовым и Гу­
милевым. В 1917 году Владимир Нарбут, известный к тому времени поэт, примкнул к боль­
шевикам. С 1922 года работал в Наркомпросе в Москве, с 1924 года — заместитель заве­
дующего отделом печати при ЦК РКП(б). Был редактором журналов «30 дней» и «Вокруг
света». В 1936 году арестован по доносу, осужден 23 июля 1937 года на 5 лет, этапиро­
ван в пересыльный лагерь под Владивостоком и затем в ноябре — в Магадан.

Архивная справка
Федеральная служба безопасности
Российской Федерации
Центральный архив
3.12.99
№ Ю/А-4236

г. Москва

Сообщаем, что в Центральном архиве ФСБ России находится на хранении архивное
следственное дело в отношении Нарбута В. И., в материалах которого имеются следующие
сведения:
НАРБУТ Владимир Иванович, 1888 года рождения, уроженец г. Глухова Сумской облас­
ти, арестован 11 ноября 1936 г. и по постановлению Особого совещания при НКВД СССР
от 23 июля 1937 г. за контрреволюционную деятельность заключен в исправительно-трудо­
вой лагерь сроком на 5 лет. Отбывая наказание в местах лишения свободы, по решению
Тройки УНКВД Дальстроя <статья обвинения не указана> осужден к высшей мере наказа­
ния — расстрелу. Приговор приведен в исполнение 14 апреля 1938 г.

Существует и другая версия гибели поэта, бытовавшая среди заключенных-колым­
чан. Она изложена в статье Т. Р. Нарбут и В. Н. Устиновского (сб. Ново-Басманная, 19.
М.: Художественная литература, 1990. С. 328—329):
«По воспоминаниям очевидцев, весной 1938 года непригодных к физическому тру­
ду заключенных отгрузили на баржу и в море уничтожили. Поэт А. Г. Тихомиров
(1893—1975), которому пришлось испить чашу ИТЛ в тех же краях, но посчастливи­
лось остаться в живых, так в своем неопубликованном стихотворении представил муче­
ническую смерть Нарбута:
С борта сброшен человек.
Как? И почему?! —
Он упал теперь навек
Безвозвратно в тьму.
...Поздно, батенька, сады
В осень украшать!
Когда собраны плоды —
Майский цвет искать!
Ты не спрашивай — «зачем»,
Не ищи причин,
Это — из безмолвных тем,
Из немых картин».

278

ВЛАДИМИР НАРВУТ

По определению Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР
от 31 июля 1956 года и постановлению Магаданского облсуда от 19 сентября 1956 года
Нарбут В. И. реабилитирован.

ЛЕТОМ

Уж солнце, отойдя к лугам,
Запало в глубь далеких рощ;
И по широким лопухам
Закапал редкий крупный дождь.
За буйною слезой слеза
Ударила в стекло окна;
Сверкнула молния в глаза,
Блеснула пламенем она, —
И гром раскатом дом потряс,
И серый сумрак двор закрыл...
И щедрый ливень добрый час
Шумел в саду и воду лил...
Затем, когда гроза ушла, —
Лужайка стала озерком,
И в небе радуга легла
Зеленоватым ободком.
Свистели иволги, и свист
Переливался и звенел;
Ручей болтал, журчал и пел,
И сад был ярок, свеж и чист...
1911

* * *
О бархатная радуга бровей!
Озерные русалочьи глаза!
В черемухе пьянеет соловей,
И светит полумесяц меж ветвей,
Но никому весну не рассказать.

Забуду ли прилежный завиток
Еще не зацелованных волос,
В разрезе платья вянущий цветок
И от руки душистый теплый ток,
И все, что так мучительно сбылось?..
Какая горечь, жалоба в словах
О жизни, безвозвратно прожитой!
О прошлое! Я твой целую прах!
Баюкай, вечер, и меня в ветвях
И соловьиною лелей мечтой.

ВЛАДИМИР НАРВУТ

Забуду ли в передразлучный день
Тебя и вас, озерные глаза?
Я буду всюду с вами, словно тень,
Хоть не достоин, знаю, и ремень
У ваших ног, припавши, развязать.
Киев. 1917

В БОЙ!

Опять над нами — тучи черные
Кружащегося воронья...
Рабочий!
От станка и горна
Иди и — оседлай коня!
Сожми винтовку и — на Врангеля,
С «Интернационалом» — в бой!
Что бронепоезда,
Что танки —
Пред пролетарскою трубой!
И, пахарь, брось землицу-матушку,
В ряды армейские ступай!
Пусть треснет под твоею шашкой
Шляхетский череп-скорлупа!
Когда республика в опасности,
Кто смеет думать о себе?!
Все тяготы и все напасти
Забудем в огненной борьбе!
Товарищи!
За революцию!
Клянемся! —
Жизни отдадим.
Ручьи кровавые прольются,
Но — победим!
1920

279

280

ГЮНТЕР ТЮРК
1911-1950
Гюнтер Тюрк — поэт. Непризнанный. Необласканный. Неизвестный. Никто бы и не уз­
нал о нем, если бы не А. Т. Тюрк, сохранившая его стихи. Необходимо было еще под­
вижничество А. Г. Бабакишиева, разыскавшего Анну Терентьевну в Ташкентской об­
ласти и уговорившего ее передать стихи Гюнтера Тюрка обществу «Мемориал». По­
требовалась также кропотливая редакторская работа с ними В. И. Каледина, полюбившего
стихи Гюнтера Тюрка, многие из которых имели пропуски слов, были оборваны,
некоторые — без начала и конца. Очень немногие датированы самим автором. Не­
большие подборки стихов Тюрка впервые были опубликованы в журнале «Наш совре­
менник» (1990. № 10) и в альманахе «Возвращение памяти» (Новосибирск, 1991).
Судьба Гюнтера Тюрка — типичная судьба поэта в России. Годы его зрелости при­
шлись на самый мрачный период российской истории — период сталинизма. Удиви­
тельно еще, как в тех условиях могло сохраниться столь чистое поэтическое восприя­
тие мира, как у Гюнтера Тюрка. Этому во многом способствовали идеи Л. Н. Толстого,
которые почитались и которым следовали в семье Тюрков.
Его отец Густав Адольфович работал врачом Кремлевской больницы. Погиб в
1937 году на Соловках.
В 1928 году Гюнтер окончил Московский электрофизический техникум, а его брат
Густав Тюрк — астрономо-математический факультет Московского университета.
В 1931 году оба брата переехали вместе с одной из толстовских коммун Подмосковья
в Сибирь на необжитые земли, выделенные ей в Кузнецком округе Сибирского края.
Братья, как и все в коммуне, занимались сельскохозяйственным трудом и, кроме того,
преподавали в коммунарской школе.
В 1936 году в толстовской коммуне были проведены первые аресты. Среди аресто­
ванных оказался и Гюнтер Тюрк. Он прошел Новокузнецкую, Томскую тюрьмы и Мари­
инские лагеря. Тюремное заключение его продолжалось почти три года, и все это время
он не переставал сочинять стихи, многие из которых были записаны им только после
освобождения. Тюрьма и лагерь оказались губительными для его слабого здоровья. От
смерти его спасло, пожалуй, лишь то, что условия жизни заключенных в мариинских ла­
герях были более щадящими, чем в других (особенно в северных) лагерях: мягче был
климат, труд был, в основном, сельскохозяйственный, — не рудник и не лесоповал.
Отбыл 10-летний срок, затем отправлен на 5 лет в ссылку в Бийск, где и окончилась
его жизнь.
И. В. Павлова
* * *

Сердце болит... О, как сердце болит!
Как воспалившаяся ножевая
Тайная рана, не переставая,
Сердце болит...

Люди, скажите, зачем — и кому —
Это страданье великое нужно?
Окна в решетках и каменный ужас
Камеры... Непостижимо уму!

ГЮНТЕР ТЮРК

Не оттого ли, что были всегда
Авеля дети и Каина дети,
Ложь и насилие были на свете,
Боль и бессилие, зло и вражда?

Каина дети, я вас узнаю,
Рыцари братоубийственной злобы,
Жизнь на планете растлившие, чтобы
Мир переделать во славу свою!
Ясен ответ. Но и ясен мой путь:
Сердце мое из винтовки прострелят.
Милая, плачь в одинокой постели! —
Ясен мой путь.

* * *

Хоть и давят тюремные стены,
Хоть я в клетку, как зверь, заключен,
От кошмара безумного плена
Я волшебной мечтой отвлечен.
Я утешен чудесной мечтою
О единстве всего бытия,
Я избавлен молитвой простою
От всегдашней тоски и нытья.

Бог таинственный! Мир беспредельный!
Жизнь как море любви и тревог!
Вашей песни тончайшей, свирельной
До конца я постигнуть не мог.

Но внимать этой музыке страстной
Каждодневно стремился мой слух,
Красотой его стройной и властной
Упивался мой творческий дух.
И теперь, в тишине заточенья,
Облегченный молитвой, порой
Вновь я слышу далекое пенье,
Как пастушью свирель за горой.

* * *
В мгновенья наших редких встреч,
Во тьме неволи,
Понятна глаз живая речь
До слез, до боли.

281

282

ГЮНТЕР ТЮРК

Ты сердцем названный мне брат,
И в ласке взора
Средь всех невзгод, средь всех утрат
Нашлась опора.
1938

* * *
Проснулся — и в свете сознанья внезапно увидел
Весь ужас и всю высоту моего положенья.
Я словно лунатик, очнувшийся ночью над бездной,
По краю которой бесчувственным шел истуканом.

О жизнь! Для чего ты дана мне и что ты такое?
Зачем эта тьма покрывалом тебя облекает?
Зачем широко не открыты глаза ежечасно?
Зачем этот сон неизбежный тупого забвенья?
Вот звезды, которым я зимнею ночью молился,
Вот милые руки, что так меня робко ласкали,
Вот брат, вот отец — все любимые лица и тени,
Так ярко, так близко — и так невозвратно далеко...
Горит, догорает мучительно жгучее пламя,
В беспамятстве темном виденья опять угасают...
О жизнь! Понимаю твою повседневную серость:
Под ней, как под пеплом, таишь ты небесный огонь.

* * *
Мои одинокие боли
В безмолвных стенах затая,
Подруга ты мне поневоле,
Тюремная клетка моя.

Ты днем наполняешься глухо,
Как шорохом крови из тьмы,
Едва уловимою слухом
Размеренной жизнью тюрьмы.
С подъема, еще до рассвета,
И до окончания дня,
Как юная муза поэта,
Ты не отпускаешь меня.

Ты слышишь мольбы и проклятья,
Но, грубостью не смущена,
Лишь крепче сжимаешь объятья,
Прощая мне все, как жена.

ГЮНТЕР ТЮРК

А ночью, когда в исступленьи
Рыдаю, не выдержав, я,
Как нянечка выздоровленья,
Ты ждешь моего забытья.
С мечтами, как стая снежинок,
С тоскою, как злая змея,
Твой раб я, твой ревностный инок,
Тюремная келья моя.

Но изредка в сумрачной тени
Твоей, словно осенью клен,
Восторгом немым озарений
Бываю я преображен:
Со всем примирен и утешен,
Свободен от мук и утрат,
Как солнечный зайчик, безгрешен,
Как вольная ласточка, рад.
* * *
Когда-то был я полон грез,
Тоски по девичьему взору.
Средь лунной белизны берез
Дивился звездному узору.
И что ж — оглох я и ослеп?
Я красоты не замечаю!
Мне всех красот милее хлеб,
Его лишь жду, и чту, и чаю.

В мечтах — не мать и не жена,
Не образ друга, не злодея...
Течет голодная слюна,
Моим вниманием владея,
И нет ни радостей, ни мук,
Ни сил душевных, ни желаний —
Желудок, как большой паук,
Избавил сердце от страданий.

Он закатал его в комок,
И высосал, и до растленья
Довел, и вот теперь на мозг
Распространяет вожделенья.
Остатки разума тая,
Лежу поруганный, бесправный,
Поверженный в борьбе неравной...
О, неужели это я?!

283

284

БОРИС ФИЛИППОВ
1905-1991
Борис Андреевич Филистинский (литературный псевдоним Филиппов) родился в Став­
рополе в семье русского офицера. Окончил Ленинградский институт восточных языков
(1928) и вечерний институт промышленного строительства (1933).
Арестован в 1936 году. По литере КРД (контрреволюционная деятельность) осуж­
ден на 5 лет. Срок отбывал в лагерях Коми-республики.
В годы войны оказался в Германии.
В 50-е годы переехал в США. Сотрудничал в русскоязычных издательствах и журна­
лах. Публиковал свои стихи, прозу и публицистику. Споспешествовал изданию сочинений
русских авторов, не издававшихся на родине: Н. Гумилева, Н. Клюева и многих других.
* * *

Тень от тени — или крест
На седой дороге?
Я не знаю этих мест,
Медлю на пороге.

В небе полная луна.
Тени крестят землю,
И душа моя одна,
С нею ночь приемлю.

Кто-то бродит — мой — иной —
В лунном мирозданье.
Звонко говорит со мной
Полое сознанье.

На дороге тень креста —
Морок иль распятье?
Придорожного куста
Цепкое объятье?
Ночь. Все пусто. Медный звон
Омертвелых звонниц.
Мертвеца выносят вон?
Или снова — я и он
Видим грозный лик знамен,
Бег небесных конниц?
* * *

Серебряные трубы,
И медные рога,
И шелковые губы
Страстного четверга.

БОРИС ФИЛИППОВ

И свечки,свечки,свечки
На бархате ночном,
Как огоньки на речке,
Как дальний отчий дом.
И привкус чуть с горчинкой
Сушеного гриба —
Весенняя начинка,
Березок худоба.

И вешние сережки,
И медные рога,
И холодок внарошку
Страстного четверга...

* * *

Радостно встречай утро обновления,
ветер, листву осеннюю разметающий,
будь листом отлетающим, птицею перелетною —
вить гнездо свое тебе нет уже времени.
Позабудь про все, коли все забудется:
сбереги лишь улыбку губ неулыбчивых,
голос песенки, скорбью надтреснутый,
да уголек от костра отгоревшего.
1961

285

286

СЕРГЕЙ МАЛАХОВ
1902-1974

Памяти моего деда поэта Сергея Малахова

Мой дед, поэт и критик Сергей Арсеньевич Малахов родился в Можайске в богатой
купеческой семье. Все предки с отцовской и материнской стороны жили в этом городе
со времен Ивана Грозного и занимались торговлей. Дед с самых юных лет любил по­
эзию, увлекался стихами акмеистов. Когда произошла Октябрьская революция, ему
было всего пятнадцать лет. С юношеским максимализмом и прямолинейностью он
воспринял идеи большевиков как передовые, наиболее созвучные времени. Вместе с
поэтом А. Жаровым участвовал в поэтических кружках, рано включился в революци­
онно-поэтическую жизнь Москвы, вместе с М. Светловым и А. Безыменским создал
группу «Молодая гвардия».
«В своих стихах молитвенный заряд мы заменили грохотом завода», — писал Ма­
лахов в 1923 году.
В 1925 году он окончил Московский университет, в 1929-м — аспирантуру. В на­
чале 30-х работал в Ленинграде, преподавал в Ленинградском университете.
У моей любимой глаза оленя
И черная луком бровь.
А партия взглянет глазами Ленина,
И под откосом моя любовь!

Но партия взглянула на поэта-идеалиста кровожадным взглядом Сталина, и в 1936 го­
ду Серей Малахов был обвинен в контрреволюционной деятельности и по ст. 58, п. 10
и 11 приговорен к пяти годам лагерей. Срок отбывал на Воркуте, выполнял самые тя­
желые работы.
В 1941 году, перед самой войной, поэт был освобожден из лагеря, жил в Узбекис­
тане, преподавал литературу в Самарканде. В 60-е годы работал в Пушкинском Доме,
руководил поэтической студией в Педагогическом институте имени Герцена. Один из
его учеников, поэт Герман Филиппов, вспоминает: «Руководил объединением Сергей
Арсеньевич Малахов... Во время заключения в пору репрессий он обратился к антич­
ной тематике и создал прекрасные по форме стихи... Поэзию он знал превосходно и
многому мог нас научить». (Новый мир. 1993. № 1).
Тетрадь лагерных стихов до сих пор лежит дома у моей мамы, сто пожелтевших
страниц тоски, боли, надежды и любви...

Наталья Стругач
* * *
В семейном архиве Малаховых сохранился маленький рассказ жены поэта Фаины
Исааковны — «Копейка».

КОПЕЙКА

Это как раз вон на той остановке было в 36-м году. Лето начиналось частыми дождя­
ми, кругом лужи были, сыро и холодно. А я в белых туфельках ходила, костюме свет­
лом и в белых нитяных перчатках. Тогда так модно было летом перчатки носить, а я
любила элегантно одеваться, да и сейчас люблю... Дедушку твоего Сергея в июле

СЕРГЕЙ МАЛАХОВ

287

арестовали, а мне двадцать четыре года только было, я еще верила, что все можно вы­
яснить, исправить, бегала по разным инстанциям, даже письмо Сталину писала. И в
этот раз я тоже хлопотать ехала к одному писателю известному, поэтому и оделась как
можно лучше. Вот стою я, жду автобуса, нервничаю, думаю, как я разговор вести буду.
А рядом — энкавэдэшник подвыпивший, лицо красное, наглое, усы светлые, глазами
сальными все на меня посматривает, улыбается. Стал он ко мне ближе подходить, а от
него перегаром водочным так и несет. Он ко мне приближается, а я от него отхожу
потихонечку к краю тротуара. Вижу — автобус идет, достаю кошелек, хочу мелочь
приготовить, тут у меня копейка и падает в лужу. Думаю: «Не буду поднимать, невелики
деньги, грязно, да и автобус уже рядом». Тут сволочь эта энкавэдэшная подходит ко
мне близко и говорит тихо так: «Подними деньги, сука! На них герб Советского Союза,
видел я, как ты в грязь герб нашей страны втаптываешь!» Испугалась я, кинулась эту
копейку несчастную прямо белыми перчатками из лужи вылавливать. Тут автобус под­
ходит и обливает меня с ног до головы грязной водой. Стою я растерянная, отряхива­
юсь, едва слезы сдерживаю, а мужик этот вскакивает на подножку, ухмыляется нагло,
ус свой покручивает.
Вот, мол, как я тебя, дамочка, наказал!
С тех пор во мне как будто что-то надломилось, вернулась я домой и по инстанциям
бегать перестала, поняла, что это бесполезно. А скоро и нас с мамой твоей в ссылку в
Можгу отправили...

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ СОКРАТА

На улице гремят вдали колеса...
Здесь — тишина, покой и влажный тлен могил.
Вечерний луч, пройдя решетку косо,
Упал на пол и пыль позолотил.

И в этой полосе затлелся край хитона,
Амфора, полная нетронутой воды,
Лицо сатира, череп наклоненный
И завиток курчавой бороды.

Вдруг — настежь дверь! Свет заслонив в проходе,
Сократа ученик сказал, оборотись:
— Взойди на холм, Сократ, и посмотри, — заходит
Сегодня солнце для тебя в последний раз.
Он улыбнулся странною улыбкой,
Которая скользнула, зазмеясь,
И отвечал: — Природа — вечность, зыбкий
Неразличим в ее просторе час.

Взглянул в окно и отвернулся круто,
Недрогнувшей рукой, еще в расцвете сил,
Поднес к губам смертельный яд цикуты,
Закрыл лицо хитоном и почил.

288

СЕРГЕЙ МАЛАХОВ

А над его окоченевшим телом
Ночная бабочка не отлетала прочь.
И за окном все так же песни пела,
Крылами била и шумела ночь.
АРХИМЕД

По небу гнал коней золоторунных
Золотокудрый Локсий на закат,
Звенели тонко золотые струны
Натянутых вожжей: край неба был покат.
Когда же, вместе с Делией прекрасной,
Бог улетел и край Земли угас, —
Над городом звездой кроваво-красной
Свой бранный щит повесил в небе Марс.
И в этот миг по портикам, колоннам,
Ступеням, архитравам, стенам зал
Зловещий блеск сверкнул, и разъяренный
Над городом огонь забушевал.
И вместе с ним какой-то страшный вопль
Пронесся в воздухе, на части ночь разъяв,
Как факел вспыхнул кружевной акрополь,
Ворвались римляне и началась резня.
Суровый воин в блеске страшной стали,
Неся на теле пламенную медь,
Дверь распахнул. И свет кровавый залил
Ту комнату, где мыслил Архимед.

Облокотившись о холодный мрамор,
Следя за окнами тревожный лёт стрижей,
Воскликнул Архимед ему навстречу: — Варвар!
Остановись, не трогай чертежей!
И тотчас под мечом сверкнувшим рухнул
И осунулся лицом кровавым вниз,
Вытягивая скрюченную руку
По чертежам, которым отдал жизнь.
Воркута. Лагерь. 1936

289

АЛЕКСАНДР СУМАРОКОВ
1883-1936 (?)
Александр Дмитриевич Сумароков родился в семье безземельных крестьян в селе Ни­
кологоры Владимирской губернии. В 1913—1916 годах занимался в Петербурге на
общеобразовательных курсах А. С. Черняева. В советское время работал в газете
«Рабочий край» (Иваново-Вознесенск), преподавал в школе, руководил литературным
кружком.
В 1936 году был обвинен в пропаганде стихов Есенина и арестован.

* * *

Гулять бы густыми лугами
В весенней предутренней мгле.
Ходить бы босыми ногами
По ласковой теплой земле.
Зажечься бы лентою алой,
Как зори, на ранней заре,
Качаться былинкою малой
В холодном речном серебре.

Взвиваться бы резвою пташкой
В широких и вольных полях,
Цвести полевою ромашкой
На тонких зеленых стеблях.
Быть птицей, растением, рыбой
Или на распутьях земли
Лежать бы коснеющей глыбой
В докучной дорожной пыли.
Со стынущей далью заката
На красных снегах догореть
И так без конца, без возврата,
Совсем, навсегда умереть.
1922

290

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ
1884-1937
Кто же он был — Николай Клюев?
Один из лучших поэтов России, уже при жизни ставший классиком, — на этой высо­
кой оценке сходились крупнейшие авторитеты его времени, независимо от их направ­
лений и пристрастий: Александр Блок и Николай Гумилев, Андрей Белый и Осип Ман­
дельштам. И, разумеется, Сергей Есенин: «Клюев — мой учитель», «Апостол нежный
Клюев нас на руках носил»...».
Так говорит об этом поэте «серебряный век» нашей литературы.
И вот что говорит наступивший вскоре советский, «железный» век: «отец кулацкой
литературы», «средневековый мистик», «литературный агент капитализма», «враждеб­
ный элемент»...
Клюеву выпали на долю испытания, похожие на те, какие испытал его кровный
предок — знаменитый проповедник XVII века, борец и страстотерпец протопоп Авва­
кум. От него поэт унаследовал и пророческий дар, и, как расплату за это, — такую же
обреченную, гибельную судьбу.
Подвели поэта к воротам Лубянки и сдали туда сами советские писатели. Это они,
конечно, по указке властей, но с величайшим рвением и злобой преследовали его —
исключили из писательского союза, отлучили от редакций, травили в печати, довели до
нищеты и голода. Изгнание из литературы грозило изгнанием из жизни. Нужен был
только небольшой толчок, внешний повод. И он нашелся.
Об этом откровенно рассказал на одном литературном вечере Иван Гронский,
партийный функционер, тогдашний ответственный редактор газеты «Известия» и жур­
нала «Новый мир»: «Я позвонил Ягоде и попросил убрать Клюева из Москвы в двад­
цать четыре часа. Он меня спросил: «Арестовать?» — «Нет, просто выслать». После
этого я информировал Иосифа Виссарионовича о своем распоряжении, и он его санк­
ционировал...»
Арест — 2 февраля 1934 года — производил сотрудник оперативного отдела
ОГПУ Шиваров, многоопытный лубянский писателевед Христофорыч. Через три с по­
ловиной месяца, разделавшись с Клюевым, он возьмется за другого поэта — Осипа
Мандельштама. И ордер на оба ареста подписал заместитель председателя ОГПУ
Яков Агранов.
После обыска Клюев вместе с изъятыми у него рукописями был отвезен во внутрен­
нюю тюрьму Лубянки. На фотографии в следственном деле мы в последний раз видим
его лицо — иконописное, полное трагического величия и с явными следами насилия —
ссадинами и рубцами — свидетельство того, что к нему применялись «методы активно­
го следствия».
Обвинение — «антисоветская агитация путем распространения контрреволюцион­
ных литературных произведений». Изъятые при обыске рукописи как неопровержимая
улика были приложены к делу. Эти неопубликованные стихи и поэмы благодаря грифу
«хранить вечно» уцелели, дошли до наших дней.
5 марта 1934 года коллегия ОГПУ постановила выслать Клюева в Сибирь на пять
лет. «Я сослан в Нарым, в поселок Колпашево, на верную и мучительную смерть», —
подавал о себе весть поэт. И все же он продолжал работать — не мог жить без
стихов — записывал отдельные строфы на чем придется — на обрывках бумаги, клоч­
ках от бумажных кульков.

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ

291

В марте 1936 года новый арест. Этапирован в Томск, в тюремную больницу. Летом
1937 года по Сибири прокатилась очередная волна арестов. Доблестные чекисты
разоблачили ими же созданный Союз спасения России — Клюеву в этой дутой органи­
зации была уготована ведущая роль. В деле записано, что в Томской тюрьме его раз­
бил паралич ног. Следствия, по существу, не проводилось.
Вскоре тройка НКВД Западно-Сибирского края вынесла постановление: расстре­
лять. В документе о приведении приговора в исполнение указано, что расстрелян он
23—25 (!) октября... Трехдневный расстрел?! Как объяснить эту нелепую дату? Навер­
но, приговоренных было столько, что отправить их на тот свет за один день было не
под силу даже сверхрасторопным чекистам, для этого понадобилось три дня, — а уж
кого и когда именно, для расстрельщиков было совершенно безразлично.
Завещанием звучит сегодня слово Николая Клюева: «Не железом, а красотой ку­
пится русская радость».
В. Шенталинский
Из протокола допроса Николая Клюева
Вопрос. Каковы ваши взгляды на советскую действительность и ваше отношение
к политике Коммунистической партии и Советской власти?
Ответ. ...Происходя из старинного старообрядческого рода, идущего по линии матери
от протопопа Аввакума, я воспитан в древнерусской культуре Корсуня, Киева и Новгорода
и впитал в себя любовь к древней, допетровской Руси, певцом которой я являюсь.
Осуществляемое при диктатуре пролетариата строительство социализма в СССР окон­
чательно разрушило мою мечту о Древней Руси. Отсюда мое враждебное отношение к по­
литике Компартии и Советской власти, направленной к социалистическому переустройству
страны. Практические мероприятия, осуществляющие эту политику, я рассматриваю как на­
силие государства над народом, истекающим кровью и огненной болью.
Вопрос. Какое выражение находят ваши взгляды в вашей литературной деятельности?
Ответ. Мои взгляды нашли исчерпывающее выражение в моем творчестве. Конкретизи­
ровать этот ответ могу следующими разъяснениями.
Мой взгляд, что Октябрьская революция повергла страну в пучину страданий и бедствий
и сделала ее самой несчастной в мире, я выразил в стихотворении «Есть демоны чумы, про­
казы и холеры...».
Я считаю, что политика индустриализации разрушает основу и красоту русской народ­
ной жизни, причем это разрушение сопровождается страданиями и гибелью миллионов рус­
ских людей. Это я выразил в своей «Песне Гамаюна»... Более отчетливо и конкретно я выра­
зил эту мысль в стихотворении о Беломорско-Балтийском канале.
...Мой взгляд на коллективизацию, как процесс, разрушающий русскую деревню и ги­
бельный для русского народа, я выразил в своей поэме «Погорельщина»...

Лубянка. 15 февраля 1934

ИЗ ПОЭМЫ «ПЕСНЬ О ВЕЛИКОЙ МАТЕРИ»

Эти гусли — глубь Онега,
Плеск волны палеостровской,
В час, как лунная телега
С грузом жемчуга и воска
Проезжает зыбью лоской,
И томит лесная нега
Ель с карельскою березкой.

292

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ

Эти притчи — в день Купалы
Звон на Кижах многоглавых,
Где в горящих покрывалах,
В заревых и рыбьих славах
Плещут ангелы крылами.
Эти тайны парусами
Убаюкивал шелоник.
В келье кожаный часовник,
Как совят в дупле смолистом,
Их кормил душистой взяткой
От берестяной лампадки
Перед образом пречистым.
Эти вести — рыбья стая,
Что плывет, резвясь, играя,
Лосось с Ваги, Язь из Водлы,
Лещ с Мегры, где ставят мёрды,
Бок изодран в лютой драке
За лазурную плотицу,
Но испить до дна не всякий
Может глыбкую страницу.

Кто пречист и слухом золот,
Злым безверьем не расколот,
Как береза острым клином,
И кто жребием единым
Связан с родиной-вдовицей,
Тот слезами на странице
Выжжет крест неопалимый
И, таинственно водимый
По тропинкам междустрочий,
Красоте заглянет в очи —
Светлой девушке с поморья.
Броженица ли воронья —
На снегу вороньи лапки,
Или трав лесных охапки,
На песке реки таежной
След от крохотных лапотцев —
Хитрый волок соболиный,
Нудят сердце болью нежной,
Как слюду в резном оконце,
Разузорить стих сурьмою,
Команикой и малиной,

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ

Чтоб под крышкой гробовою
Улыбнулись дед и мама,
Что возлюбленное чадо,
Лебеденок их рожоный,
Из железного полона
Черных истин, злого срама
Светит тихою лампадой, —
Светит их крестам, криницам,
Домовищам и колодам!..
Нет прекраснее народа,
У которого в глазницах,
Бороздя раздумий воды,
Лебедей плывет станица!
Нет премудрее народа,
У которого межбровье —
Голубых лосей зимовье,
Бор незнаемый кедровый,
Где надменным нет прохода
В наговорный терем слова! —
Человеческого рода,
Струн и крыльев там истоки...
Но допрядены, знать, сроки,
Все пророчества сбылися,
И у русского народа
Меж бровей не прыщут рыси!
Ах, обожжен лик иконный
Гарью адских перепутий,
И славянских глаз затоны
Лось волшебный не замутит!
Ах, заколот вещий лебедь
На обед вороньей стае,
И хвостом ослиным в небе
Дьявол звезды выметает!

<...>
* * *
К нам вести горькие пришли,
Что зыбь Арала в мертвой тине,
Что редки аисты на Украине,
Моздокские не звонки ковыли,
И в светлой Саровской пустыне
Скрипят подземные рули!
К нам тучи вести занесли,
Что Волга синяя мелеет,

293

294

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ

И жгут по Керженцу злодеи
Зеленохвойные кремли,
Что нивы суздальские, тлея,
Родят лишайник да комли!
Нас окликают журавли
Прилетной тягою в последки,
И сгибли зябликов наседки
От колтуна и жадной тли,
Лишь сыроежкам многолетки
Хрипят мохнатые шмели!

К нам вести черные пришли,
Что больше нет родной земли,
Как нет черемух в октябре,
Когда потемки на дворе
Считают сердце колуном,
Чтобы согреть продрогший дом,
Но, не послушны колуну,
Поленья воют на луну.
И больно сердцу замирать,
А в доме друг, седая мать!..
Ах, страшно песню распинать!
Нам вести душу обожгли,
Что больше нет родной земли,
Что зыбь Арала в мертвой тине,
Замолк Грицько на Украине,
И Север — лебедь ледяной
Истек бездомною волной,
Оповещая корабли,
Что больше нет родной земли!..
1929—1934

* * *

Есть две страны: одна — Больница,
Другая — Кладбище, меж них
Печальных сосен вереница,
Угрюмых пихт и верб седых!
Блуждая пасмурной опушкой,
Я обронил свою клюку
И заунывною кукушкой
Стучусь в окно гробовщику:

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ

«Ку-ку! Откройте двери, люди!»
«Будь проклят, полуночный пес!
Куда ты в глиняном сосуде
Несешь зарю апрельских роз?!
Весна погибла, в космы сосен
Вплетает вьюга седину»...
Но, слыша скрежет ткацких сосен,
Тянусь к зловещему окну
И вижу: тетушка Могила
Ткет желтый саван, и челнок,
Мелькая птицей чернокрылой,
Рождает ткань, как мерность строк.

В вершинах пляска ветродуев,
Под хрип волчицыной трубы
Читаю нити: «Н. А. Клюев —
Певец олонецкой избы!»
Я умер! Господи, ужели?!
Но где же койка, добрый врач?
И слышу: «В розовом апреле
Оборван твой предсмертный плач!

Вот почему в кувшине розы,
И сам ты — мальчик в синем льне!..
Скрипят житейские обозы
В далекой бренной стороне.
К ним нет возвратного проселка,
Там мрак, изгнание, Нарым.
Не бойся савана и волка, —
За ними с лютней серафим!»
«Приди, дитя мое, приди!» —
запела лютня неземная,
И сердце птичкой из груди
Перепорхнуло в кущи рая.

И первой песенкой моей,
Где брачной чашею лилея,
Была: «Люблю тебя, Расея,
Страна гречишных озимей!»
И ангел вторил: «Буди,буди!
Благословен родной овсень!
Его, как розаны в сосуде,
Блюдет Христос на Оный День!»
1937

295

296

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ

Объяснение некоторых слов и выражений:
Плеск волны палеостровской — от названия острова Палеостров.
Лоский — лосый — гладкий, тихий (о воде).
В заревых и рыбьих славах — слава — божественное сияние на иконах.
Шелоник — юго-западный ветер.
Часовник — часослов — книга с церковными часами.
Мёрда (морда) — рыболовная снасть.
Команика {куманика) — ежевика.
Меж бровей не прыщут рыси — не угрожает. Противоположное выражение
нагнать рысь — нагнать страх.
Овсень — праздник на стыке Старого и Нового года.

297

АЛЕКСАНДР ШЕВЦОВ
Немногие помнят сейчас имя поэта Александра Шевцова, хотя оно было хорошо из­
вестно в начале 30-х годов.
Шевцов начинал свой творческий путь в одно время с поэтами, вошедшими в исто­
рию советской литературы, — Константином Симоновым, Ярославом Смеляковым,
Сергеем Поделковым, Сергеем Васильевым, Евгением Долматовским, Алексеем Недо­
гоновым, Владимиром Замятиным.
Поэтический голос Александра Шевцова, интересный и своеобразный, резко отли­
чался от голосов других молодых поэтов. Стихи его, лукавые и иронические, подчас
нарочито неуклюжие и косноязычные, вызывали бурные споры. Критики то безудерж­
но ругали его, то столь же безудержно хвалили. Однако все сходились в одном: в лите­
ратуру пришел одаренный человек, со своим собственным, оригинальным поэтиче­
ским мироощущением.
Впервые я встретился с ним в доме Эдуарда Багрицкого. Юноша сидел на корточ­
ках возле окна, опершись спиной о батарею парового отопления, и читал стихи.
Стихи звучали необычно. Так не писал никто из молодых:
Понимая в мире слабо
Этих дней большой
полет,
Несознательная баба
Две селедки продает.
Просит мало она,
Много ль,
Я не знаю,
Я сердит.
Николай Василич
Гоголь
Супротив нее сидит...

Он читал долго и много. Багрицкий сидел, «по-турецки» поджав под себя ноги,
и улыбался.
Когда чтение кончилось, Багрицкий мотнул головой, как бы сближая нас, и сказал:
— Знакомьтесь...
Паренек поднялся, угловато протянул руку и буркнул:
— Александр Четвертый... — Немного помедлил и добавил: — Шевцов...
Эту шутку я понял лишь через два года, прочитав в «Литературной газете» стихи
под названием «Александр Четвертый».
...Когда Шевцов ушел, Эдуард Георгиевич сказал:
— Из него выйдет хороший поэт...
В годы учебы в Вечернем рабочем литературном университете (так назывался тогда
Литературный институт Союза писателей СССР имени Горького) мы не были особенно
близки. Шевцов дружил с Михаилом Гаем, Михаилом Матусовским и Екатериной Ше­
велевой.
В ночь на 9 апреля 1936 года Александр Шевцов был арестован. А утром вышла
«Комсомольская правда», где за пятью подписями — М. Алигер, Е. Долматовского,
М. Матусовского, Л. Шапиро и А. Шевцова — было напечатано большое коллектив­
ное стихотворение-приветствие «X съезду» Ленинского комсомола.

298

АЛЕКСАНДР ШЕВЦОВ

Номер газеты был вывешен в коридоре ВРЛУ только с четырьмя подписями: фами­
лию Шевцова жирно замазали тушью...
Я встретил Александра Шевцова на Колыме, на прииске «Нечаянный».
Весной 1938 года, когда шла интенсивная подготовка к началу промывочного се­
зона и на приисках остро не хватало людей, со «Спорного» на «Нечаянный», располо­
женный оттуда километрах в четырнадцати, была временно переброшена бригада
Ивана Мозгового. С этой бригадой попал на «Нечаянный» и я.
«Нечаянный» — прииск, затерянный в сопках, добраться до него с основной трассы
можно лишь зимой, по снежной дороге, а летом — пешком, по заболоченным распад­
кам.
Поместили нас на «Нечаянном» в палатке-времянке, обложенной со всех сторон
снегом. Естественно, что через пятнадцать — двадцать минут, после того как мы всели­
лись в палатку, туда начали «просачиваться» нечаянновские «старожилы».
Каждый из пришедших старался отыскать земляков. «Ленинградцы есть?», «Туляков
нету?», «Украинцев нема?» — спрашивали люди в серых бушлатах. И если они находи­
ли земляков, то лица их светлели, завязывался оживленный разговор, будто бы здесь
встретились старые друзья.
Какой-то человек в тряпичной шапке и в драной телогрейке, с черными пятнами на
щеках — следами обморожения — спрашивал: «Москвичей нет?» Я отозвался. Он по­
дошел поближе ко мне и вдруг назвал меня по имени. Вглядываясь в лицо человека, я
скорее угадал, чем узнал его. Это был Саша Шевцов. Изможденное лицо, черные ще­
ки, заострившийся кадык, выдававшийся вперед и ходивший ходуном, потрескавшиеся
кровоточащие губы, ссадина на подбородке. И только глаза, живые, но какие-то гру­
стные, жили на этом лице.
Вечерами, после работы, мы ходили с ним на кухню пилить дрова и за это получали
от поваров «доппаек» — по миске баланды и по куску хлеба. Пилили мы медленно, из
последних сил. А когда останавливались, читали стихи, говорили о Москве и подбад­
ривали друг друга всякими хорошими словами, вслух мечтая о том, как восторжеству­
ет правда, как мы все-таки вернемся домой, в Москву, будем вновь печатать стихи.
Через три недели наша бригада была отозвана на «Спорное». Мы поцеловались
с Сашей, простились, и я ушел.
Больше я его не встречал.
Летом 1939 года на Оротукане чтец ансамбля Красной Армии Александр Иоси­
фович Горский, прибывший с «Нечаянного», сказал мне, что Саша Шевцов умер.

В. Португалов

ЛОМАЮТ СТАРЫЕ ДОМА

Вышел дворник и струею
Вдарил в пыль
у помещенья,
Вышел с мусором
и грязью
Присосавшейся бороться.
И оставшуюся щепку
Набежавшее теченье
Потащило по заявке
Водосточного колодца.

АЛЕКСАНДР ШЕВЦОВ

Я живу в полуподвале,
Сплю на серенькой
кровати,
Одеваюсь одеялом,
Подозрительным на вид.
Я родился в понедельник
И воспитывался в хате
При большом
разнообразьи
И побоев, и обид.
Но я вырос
Из-под гнета,
Из-под горя,
Из-под ноши,
Но я вышел на дорогу,
Хоть кричали:
«Подожди!»,
И теперь ношу ботинки
И приличные галоши
И ловлю под этим небом
Специальные дожди.
И ловлю, и понимаю,
Что путями непогоды
Мы идем, осуществляя
Высоту
Своих идей.
Мы идем,
Стараясь пользу
Получить
В такие годы
От любых,
И даже очень
Несознательных людей,
Даже лишних,
Даже вредных,
Что и квелы,
И нестойки,
Что, как щепки, отлетели
От ушедшего вчера.
Я видал,
Как дом ломали
Для необходимой
стройки
Новозданья,
И под взмахом
Молодого топора

299

300

АЛЕКСАНДР ШЕВЦОВ

Бились щепки и летели,
Сочетаясь
В куче сора,
Перекинули который
На растопку.
И потом
Вышел дворник и струею
Вдарил в пыль...
И очень скоро
Я из тьмы полуподвала
Перееду в новый дом,
Перееду на квартиру,
Крепко спаянный
ученьем
Человека, что положен
В Мавзолее на века.
Я стою и вижу щепку,
Уносимую теченьем,
Я стою и вижу тучи,
Что плывут издалека.

301

БОРИС ДЬЯКОВ
В 1989 году Борис Федорович Дьяков передал в Московское историко-литературное
общество «Возвращение» свою поэму «Колыма» объемом 17 тысяч строк — исключи­
тельно подробный рассказ о своей тюремно-лагерной одиссее: арест, Лефортовская
тюрьма, допросы, пытки, этап, Колыма, войны с лагерными сексотами, попытка побега
и расплата за нее, каторжный труд заключенных. К сожалению, биографические сведе­
ния об авторе отсутствуют. Известно только, что он был арестован весной 1936 года.

ИЗ ПОЭМЫ «КОЛЫМА»
ВСТУПЛЕНИЕ

Далекий край смертей и горя,
Где стонет Тихий океан.
У пенных волн седого моря
Расположился Магадан.
Но здесь пока лишь только зоны,
Бараки, вышки и конвой.
Где кровь советских заключенных
Смешалась с мерзлою землей.

Но вскоре здесь, на диво людям,
На обезжизненных пластах,
И саду цвесть, и город будет
На человеческих костях.

На пьедесталах, рот оскалив,
Застынут в бронзе у домов
Кровавый Сталин и Гаранин
И лучший сталинец Ежов...

Дороги, мрачные дороги.
На них к спасенью нет пути,
По ним спешат враги народа
Людей из жизни увезти.
И вот по ним с обычным визгом
Людей везут грузовики,
Рабов эпохи сталинизма,
В тайгу, на шахты, в рудники.

Бегут во мрак, бегут к несчастью,
Дороги смерти наших дней.
Кто скажет, сколько черной властью
На них погублено людей?

302

БОРИС ДЬЯКОВ

И сколько лет еще страшенных,
Кто это может отгадать,
В неволе сталинского плена
Ты прохрипишь, Россия-мать?..
НА «ПАРТИЗАНЕ»*

...Здесь всё в режиме, по команде,
И туалет, и мордобой,
Глоток воды, черпак баланды,
Поверка, обыск и отбой.
По утвержденному расчету
Здесь мало кормят, много бьют.
И даже сон с холодным потом
По скудной норме выдают.

Скрипят трехъярусные нары
Из суковатых горбылей.
Матрацев нет, а одеяла —
Куски рогожи от кулей...

Храпят трудяги до рассвета
И видят чудный сон во мгле,
Что наконец на белом свете
Воскресла Правда на Земле...
И дом и стол под ясным небом.
Еда в довольстве и тепле.
Котел похлебки с чистым хлебом,
Чугун картошки на столе.
Кисель и квас, гуляш из сои.
Без всяких карточек обед.
Нет ни ГУЛАГа, ни конвоя,
И Сталина с Ежовым нет.

С ГУЛАГом кончены расчёты.
И весь его мертвящий сброд
С давно скрываемой охотой
На свалку выбросил народ.
Настал конец лихих страданий.
Отрадный, милый сердцу сон.
Предел мечты, предел желаний.
Ах, если б только сбылся он!..
Название колымского прииска.

БОРИС ДЬЯКОВ

Но ровно в шесть, под вой сирены,
Подъем и выход — пять минут.
Кто опоздал к разводу смены,
Тех ожидает скорый суд...

Их волокут в ШИЗО штрафроты
На ограниченный паек,
С неограниченной работой
Из-под замка и под замок,
Где путь до морга недалек.
ТРАГЕДИЯ НА «ДЖУРМЕ»

Кто из двух тысяч мог подумать,
Что их последний час настал.
Когда на дне второго трюма
На корабле возник пожар?..

Горела смазка под настилом,
Там, где гребной вращался вал.
И что потом на «Джурме» было,
Об этом мало кто узнал.
А те, кто знал, не позабудут.
Резервный поднят был конвой.
А там внизу горели люди
В огромной камере стальной.

Но их спасать никто не думал.
Приказ был ясен и суров:
Все люки — выходы из трюма —
Закрыть щитами на засов!..

В борьбе с огнем есть метод старый,
Он существует много лет.
Заполнить трюм горячим паром,
И все дела — пожара нет.
И пар врывался в трюм со свистом.
А в трюме люди, что их ждет?
Но есть приказ, приказ садиста.
А люди? — Люди здесь не в счет!

В ответ на дикий крик и стуки
Людей, которых пламя жжет,
Почти в упор по трапу люка
Буравил дырки пулемет.

303

304

БОРИС ДЬЯКОВ

Он заглушил и стон и крики,
Мольбу, проклятия и вой.
И воцарился ужас дикий
За переборкою стальной...
Ах, «Джурма», «Джурма», ты ли это,
В огромных камерах стальных
Везешь две тысячи скелетов
И пять з/к еще живых
До Магаданского причала,
В пласты извечной мерзлоты.
Ах, сколько б ты порассказала,
Коль говорить могла бы ты...

305

ЕВГЕНИЯ ГИНЗБУРГ
1904-1977
Евгения Семеновна Гинзбург родилась в Москве в семье фармацевта. В 1909 году ее
семья переехала в Казань, где Евгения училась сначала в гимназии, а затем заканчи­
вала уже советскую школу. Продолжила она свое образование в Казанском универ­
ситете, а также в учебных заведениях, в которые были преобразованы факультеты уни­
верситета (Восточный педагогический институт и Татарское отделение университета).
Затем была на преподавательской работе сначала на рабфаке, а затем в Педагогиче­
ском институте, одновременно работала в газете «Красная Татария».
В 1937 году была арестована и провела восемнадцать лет в тюрьмах, колымских
лагерях и ссылке в Магадане.
В 1955 году Евгения Гинзбург была реабилитирована. Впоследствии жила во Льво­
ве, затем в Москве. Занималась литературой и журналистикой, ее статьи и очерки пе­
чатались в журналах «Юность», «Семья и школа» и других изданиях.
Главным делом творческой жизни Евгении Гинзбург была книга «Крутой маршрут»,
в которой она в яркой художественной форме рассказала о своей жизни, о том, что ей
пришлось испытать в тюрьмах и лагерях, об эволюции своего мировоззрения от по­
слушного «солдата партии» до критически мыслящего и глубоко понимающего жизнь
человека.
«Крутой маршрут» был впервые издан за рубежом: первая часть в 1967 году,
вторая — в 1970-м. На родине автора полный текст этой книги вышел только в 1990 го­
ду, хотя был широко распространен в самиздате и известен многим тысячам читателей.
Евгения Гинзбург скончалась в Москве в 1977 году. Хотя в справочниках и слова­
рях она именуется прозаиком и публицистом, вся ее жизнь была нерасторжимо связа­
на с поэзией. Находясь в строгорежимной тюрьме в Ярославле, Евгения Гинзбург напи­
сала ряд стихотворений, которые поместила в книге «Крутой маршрут». В послесловии
к ней она говорит: «Все, что написано, написано только по памяти. Единственными
ориентирами в лабиринтах прошлого являлись при работе над книгой мои стихи, сочи­
ненные тоже без бумаги и карандаша, но благодаря тренированности моей памяти
именно на поэзию четко отпечатавшиеся в мозгу. Я полностью отдаю себе отчет в са­
модельном, кустарном характере моих тюремных и лагерных стихов. Но они заменили
мне в какой-то мере отсутствующие блокноты. И в этом их оправдание».
Лазарь Шерешевский

ТИШИНА

Каждый шорох,
Шепот,
Шаг
Жгут, как порох,
И глушат...
Словно пряжа,
Рвется тишь...
Сердце?
Стража?

306

ЕВГЕНИЯ ГИНЗБУРГ

Или МЫШЬ?

Как мембрана,
Вся душа.
Саднит раной
Каждый шаг.
Мо-ло-то-чки
Бьют в висках...
Нет отсрочки —
Ночь близка.
Ночь как вата,
Душный ком.
Все утраты
Здесь, рядком.
Как поверить?
Что не ложь?
Каждый шелест
Словно нож.
Звук вдруг смялся,
Как в бреду.
Кто остался?
Что найду?

Ночь все шире,
Злее сны...
Сколько ж в мире
Ти-ши-ны?
* * *
Не режиссерские бредни.
Не грезы Эдгара По.
Слышу, как в шаге последнем
Замер солдатский сапог.
В пьяном шакальем азарте,
Как они злы, как низки...
Вот он — подземный карцер!
Камень. Мороз. Ни зги!
Вряд ли сам ад окаянней —
Пить, так уж, видно, до дна...
Счастье, что в этих скитаньях
Все-таки я не одна.
Камень взамен подушки,
Но про ночной Гурзуф
Мне напевает Пушкин,
Где-то в углу прикорнув.

ЕВГЕНИЯ ГИНЗБУРГ

И для солдат незримо
Вдруг перешел порог
Рыцарь неповторимый,
Друг — Александр Блок.
Если немного устану —
В склепе несладко живьем, —
Вспомним про песнь Гаэтана,
Радость-страданье споем.
Вместе не так безнадежно
Самое гиблое дно.
Сердцу закон непреложный:
Радость-страданье — одно.
Пусть же беснуется, воя,
Вся вурдалачья рать!
Есть у меня вот такое,
Что вы не в силах отнять!

* * *
И вновь, как седые евреи,
Воскликнем, надеждой палимы,
И голос сорвется, слабея:
На будущий — в Ерусалиме!
Тюремные кружки содвинув,
Осушим их, чокнувшись
прежде.
Ты смыслишь что-либо в винах?
Нет слаще вина надежды!
Товарищ мой! Будь веселее!
Питаясь перловкой, не манной,
Мы все ж, как седые евреи,
В свой край верим
обетованный.
Такая уж вот порода!
Замучены, нищи, гонимы,
Все ж скажем в ночь
Нового года:
На будущий — в Ерусалиме!

* * *
Все по святым инквизиторским правилам:
Голые ноги на камне под инеем...
Я обвиняюсь в сношениях с дьяволом?
Или в борьбе с генеральною линией?

Тысячелетья, смыкаясь, сплавляются
В этом застенке, отделанном заново.

307

308

ЕВГЕНИЯ ГИНЗБУРГ

Может быть, рядом со мной задыхается
В смертной истоме княжна Тараканова?
Может быть, завтра из двери вдруг выглянет,
Сунув мне кружку с водою заржавленной,
Тот, кто когда-то пытал Уленшпигеля,
Или сам Борджа с бокалом отравленным?

Это гораздо, гораздо возможнее,
Чем вдруг поверить вот в этом подвалище,
Будто бы там, за стеною острожною,
Люди зовут человека товарищем...
Будто бы в небе, скользя меж туманами,
Звезды несутся, сплетясь хороводами,
Будто бы запахи веют медвяные
Над опочившими, сонными водами.
* * *

...Чтоб горечь, осев у глаз,
Как плесень на дне колодца,
Не раз учила бы нас
Мечтать, пламенеть, бороться.
Чтоб в этих сырых стенах,
Где нам обломали крылья,
Не свыклись мы, постонав,
С инерцией бессилья.
Чтоб в дебрях тюремных лет,
Сквозь весь одиночный ужас,
Мы не позабыли свет
Созвездий, соцветий, содружеств...
Чтоб в некий весенний день
Возможного все же возврата
Нас вдруг не убила сирень
Струей своего аромата.

* * *
...Злодеи прошлого, потупя взоры вниз,
Тебя поют в почтительном дисканте.
Сам Тьер перед тобою гуманист,
А Галифе — мечтатель и романтик.
Но вот теперь смотри: твои дела
Тебя погубят мощной волей рока!
Ты видишь, гад? Тарпейская скала
От Капитолия совсем не так далёко!

309

ГУРГЕН МААРИ
1903-1969
Гурген Григорьевич Аджемян родился в семье учителя. В 1915 году во время геноцида
армян бежал из родного города Ван (Турция) в Россию. В 1916—1920 годах находил­
ся в сиротских домах и приютах Армении. Печататься начал в Ереване и Тбилиси
в 1917 году. Самобытный лирический талант Маари с наибольшей полнотой проявил­
ся в сборнике стихов «Время созревания плодов» (1930). Окончил историко-филоло­
гический факультет Ереванского университета. Его трилогия «Детство» (1929) —
«Юность» (1930) — «На пороге молодости» (1955) — стала заметным явлением ар­
мянской прозы. Тема трилогии — трагическая судьба западной ветви армянского наро­
да накануне и в начале Первой мировой войны. В 1936 году Мари был арестован
и осужден на 10 лет лагерей. Вышел на свободу в 1947 году. Об издании собственных
сочинений не могло быть и речи, и Маари занялся переводом художественной прозы
(«Человек-амфибия» Беляева и повести Казакевича «Звезда» и «Двое в пути»). В 1948 го­
ду он снова был осужден и сослан в Красноярский край. В 1953 году освобожден,
а в 1954 году вернулся в Ереван. Ему посчастливилось дожить до того времени, когда
в Армении были установлены памятники двум армянским гениям, уничтоженным в годы
террора: Егише Чаренцу и Акселу Бакунцу.

ЗАКАТ

В желтые апельсины
нивы оделись снова;
в поле зеленовато-синем
фата из шелка цветного
и желтые апельсины...
Стадо домой вернулось
с апельсинового поля рано,
сквозь облака все гуще
просеивается вязь шафрана.
И стадо домой вернулось...

В пруду справляются свадьбы
рыб, звезд и капели.
Луна там сидит тамадою,
лягушки — опьянели...
В пруду справляются свадьбы.
Перевод с армянского В. Цыбина

ЗИМА

Научить бы белый рой
прямо в сердце падать.
Снег, ты белизной покрой
выцветшую память:
лес, мой дом, очаг сырой...

310

ГУРГЕН МААРИ

Падай, медленно кружись,
как тогда, бывало, —
в сердце клокотала жизнь,
пламя бушевало.
Падай тихо с высоты,
с вечного простора,
будто бы в чертогах ты
древнего собора.
Белыми мечтами, снег,
сердце застели навек...
Перевод с армянского В. Сикорского

БАЛЛАДА О СИБИРСКИХ ВОРОБЬЯХ

В далекой деревне далекой Сибири,
В краю, где зима белой гривой трясет
И дрожь пробирает березы, в той шири,
Где славный Ермак завершил свой поход, —

Жестокий мороз обжигает, как пламя,
Прямою колонной возносится дым,
Домишки с продутыми ветром углами
Напуганы насмерть бураном седым.

Сибирская стужа! Ты правишь не всеми,
Не всех укротили угрозы твои:
Под стрехами старых избенок все время
Чирикают зябнущие воробьи.
Хотя от чириканья снег не растает,
Амбар не наполнится крупным зерном, —
Чирикают, храбрые, шумно взлетают,
Зима не пугает их мертвенным сном.

Пусть голодно, холодно так, что нет мочи,
Один воробей уж замерз на лету,
И камушком падает жалкий комочек, —
Они всё чирикают, всё на посту.
О чем они свищут, с отчаяньем споря?
О мире на всей утомленной земле,
О старости, о человеческом горе,
О жизни безбольной, о летнем тепле?

О слове, а может, о равнодушье,
О суетных радостях, песнях, боях,
О тоненьких нитях, связующих души,
Забытых могилах в далеких краях?

ГУРГЕН МААРИ

О чем — не поймешь... Но чирикают птицы.
Попробуй-ка буйную жизнь усмири!
Пусть ветер и стужа, пусть нет ни крупицы,
Чирикают знай от зари до зари!
Перевод с армянского В. Звягинцевой

ПРИДИ, ДОРОГАЯ

Приди, дорогая, в цветник моей песни,
Приди, в нем такая прохлада.
Приди и почувствуй дыхание жизни
Над лучшими розами сада.
Последний гранат за листвою умытой
Сберег для тебя я, отрада.
Светла изобильная полночь. Открыта
Калитка в безмолвие сада.
Перевод с армянского В. Соколова

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Ласточки вернулись из краев далеких
По дорогам длинным, по путям незримым.
Ласточки вернулись — стаи песен легких
С голубым рассветным розоватым дымом.

Ласточки вернулись, ласточки спустились
На родные крыши, всюду замелькали.
У одних от ветра гнезда развалились,
А другие — старых гнезд не отыскали.

Мечутся тревожно в воздухе просторном
И, не отдыхая даже ни минуты,
Прутья, ветки носят, вьют себе упорно
Гнезд нерукотворных верные уюты.
Так они свивают, полные веселья,
Гнезда из счастливых голосов и глины...
Ласточки вернулись, спутники апреля,
На родную землю с неродной чужбины.
Перевод с армянского В. Соколова

311

312

АНЕМПОДИСТ СОФРОНОВ
1886-1935
Анемподист Иванович Софронов родился в глухом якутском селе Ботурусского райо­
на. Рано потерял мать. С юности Софронов занимался крестьянским трудом: сеял яч­
мень, заготовлял сено, возил дрова, ухаживал за скотом. Два года проучился в четы­
рехлетней церковноприходской школе, дальнейшее его обучение было самообразо­
ванием. Творчество его вырастало на живом якутском фольклоре с богатейшей
мифологией. Поэтический дебют состоялся в 1912 году, когда журнал «Голос якута»
опубликовал его стихотворение «Родной край», вскоре ставшее знаменитым. В дека­
бре 1912 года читал его на многолюдном литературном вечере и потом считал этот
вечер счастливейшим событием своей жизни. Огромную популярность принесли ему
пьесы «Бедный Яков» (1914) и «Любовь» (1916). С 1907 по 1917 год он работал на­
борщиком в типографиях местных газет, секретарем у рыбопромышленника. Поэт вос­
торженно встретил Февральскую революцию. Служил в Красной Армии. Создал пер­
вый якутский советский художественный журнал «Чолбон» («Утренняя звезда»), осно­
вал Якутский национальный театр. Был делегирован в Москву на празднование
двухсотлетия Академии наук СССР и в Баку на Первый съезд тюркологов. Популяр­
ность его как поэта и драматурга была огромна, его песни пела вся Якутия. Обвинен­
ный в национализме, был арестован. Скончался в ссылке. Его произведения в переводе
Владимира Солоухина стали явлением русской культуры.

ПО ОШИБКЕ

Быть подстреленным
Самострелом,
Набредя на него по ошибке,
Быть увязнувшим в жирной земле
По колено,
Быть замешанным в сплетне,
Заподозренным быть в преступленье,
Которого не совершал,
Быть причисленным к заговору,
В котором не состоял,
Быть носителем злого умысла,
О котором не знал,
Быть предлогом ложного наговора,
Который нельзя опровергнуть,
Горько,
Обидно,
Несправедливо,
Стыдно,
Печально,
Некрасиво,
Убийственно-тяжело,
Невыносимо...
Перевод с якутского В. Солоухина

АНЕМПОДИСТ СОФРОНОВ

СТОЮ СРЕДИ ПОЛЯ

Родился я
В бедняцкой семье,
Вырос я
В тяжелой нужде,
Был редкостью в доме
Хлеба черного кус,
Не разнообразной пищи,
А голода
Познал я вкус.

А где голодно,
Там и холодно.

В юрте бедной
Без еды обильной
В детские годы
Зяб я сильно,
Где уж там
В игрушки играть,
Где уж там
Книжки читать.

Так что книгу толстую
«Капитал»
Я, конечно, не прочитал.
Вместо того чтобы учиться,
Приходилось трудиться,
Думал я не о высоте,
А о собственном животе.

Но зато оказалось,
Что я могу
Слова собирать,
Как цветы на лугу.
О житье бедняцком,
О бытье суровом
Мог рассказать я
Ярким словом.
И сам до сих пор я
Не знаю даже,
Откуда бы взяться
Этой блажи.

313

314

АНЕМПОДИСТ СОФРОНОВ

Но прошли передо мной
Людей вереницы,
Я их переносил
На свои страницы.
Что-то такое
Во мне сидело,
Что не давало покоя,
Тревожило, пело.

Что-то в меня самого
Не вмещалось,
Через меня, бедолагу,
Людям вещалось.
Пою я смело,
Глупо ли, умно ли,
Другого дела
Мне жизнь не придумала.

Другого счастья,
Положив на поднос,
Мне пока что
Никто не поднес.
И вот стою я
Посередине
Огромного поля,
Белоснежного поля,
Краев не видно,
Куда ни глянется,
И я не знаю,
Далеко ль оно тянется,
И где оно начато —
Для меня секрет,
Словно вновь я мальчик
Девяти лет.
Ни в чем нисколько
Не разбираюсь,
Стою среди поля
И озираюсь...
Перевод с якутского В. Солоухина

315

КОНСТАНТИН БОЛЬШАКОВ
1895-1938

Константин Аристархович Большаков родился в Москве в семье управляющего Ста­
ро-Екатерининской больницей, судебно-медицинского эксперта и статского советника
А. И. Большакова. Главные детские впечатления, отмеченные Большаковым в автоби­
ографии, написанной в конце 20-х годов, были связаны с книгами: «Самым большим
наслаждением, почти всем содержанием жизни было — читать». Там же сказано: «Сти­
хи начал писать с 14-ти или 15-летнего возраста». В 1913 году поступил на юридиче­
ский факультет Московского университета. В 1914—1916 годах сотрудничал в раз­
личных альманахах кубофутуристов, издал четыре книги: «Le futur» (1913, конфиско­
вана, поскольку цензура посчитала безнравственными выполненные Н. Гончаровой и
М. Ларионовым иллюстрации к поэме), «Сердце в перчатке», «Поэма событий» (с не­
которыми цензурными купюрами) и «Солнце на излете» (1916).
В 1915 году Большаков бросил университет и поступил в военное (Николаевское
кавалерийское) училище. С этого приблизительно момента обрывается работа и «бы­
тие в литературе, сменяясь почти непрерывной семилетней военной службой» (из авто­
биографии).
В 1923 году — возвращение в литературу, теперь уже в качестве прозаика. Были
изданы романы «Сгоночь» и «Бегство пленных», сборники повестей и рассказов
«Путь прокаженных», «Судьба случайностей», «Голый факт», «Заповедь блаженства».
В 1936 году была начата публикация романа «Маршал сто пятого дня» (в Гослитизда­
те вышла первая книга «Построение фаланги»), но продолжения не последовало. 17 сен­
тября автор был арестован и полтора года спустя — 21 апреля 1938 года — расстрелян.

ВЕРНИСАЖ ОСЕНИ

Осенней улицы всхлипы вы
Сердцем ловили, сырость лаская.
Фольгу окон кофейни Филиппова
Блестит брызги асфальтом Тверская.

Дымные взоры рекламы теребят.
Ах, восторга не надо, не надо...
Золотые пуговицы рвали на небе
Звезды, брошенные вашим взглядом.
И вы скользили, единственная, по улице,
Брызгая взором в синюю мглу,
Атам, где сумрак, как ваши взоры, тюлится,
За вами следила секунда на углу.

И где обрушились зданья в провалы
Минутной горечи и сердца пустого,
Вам нагло в глаза расхохоталась
Улыбка красная рекламы Шустова.

316

КОНСТАНТИН БОЛЬШАКОВ

ВЁСНЫ

Эсмерами вердоми труверит весна,
Лисилея полей элилой аллиелит
Визизами визами снует тишина,
Поцелуясь в тишенные вереми трели,
Аксимею, оксами засим изо сна,
Аксимею оксами засим изомелит.
Пенясь ласки велеми велам велена
Лилалет алиловые велими мели.
Эсмерами вердоми труверит весна.
Аллиель! Бескрылатость надкрылий пропели.
Эсмерами вердоми труверит весна.
ЗАПАХ ПРОСТРАНСТВ

Версты ложились, как дети, в колыбели зелени
На мягкие вздохи изумрудных лугов,
И, клочьями дымов, как пухом, устелены,
Вскидывались худые ребра канав и мостов,

А над бегом безумья без слез опрокинут
Плещущийся гривами облаков океан,
Где, сложив молитвенные руки, стынут
В муке раскрытые губы пяти очарованных стран.

По тротуарам бульварной зелени в рупор
Седой Колумб отплытье проплакал,
И любовно в небе стелется крошечный Ньюпорт,
И звенит вековой, поросший ржавчиной якорь.
Вскиньтесь, забытые, одичавшим голосом,
Это ночь украли, это вас хотят обмануть,
Ведь велел же седой Колумб веселый сон
Ветрами бесплодий паруса надуть.

Прощайте, забытые острия ученичества!
Обманули, украли, и теперь
Повешенный взор электричества
Умирающий мечется, как пленный зверь.

317

ФАИНА ВЕРМЕЛЬ
1899-1986
Фаина Исааковна Вермель родилась в 1899 году в Минске в семье врача. Училась в
Московском университете, который в условиях Гражданской войны ей окончить не уда­
лось. Работала редактором в ряде московских издательств. Перед арестом в июле
1936 года готовила к печати ряд книг, в том числе перевод книги А. Барбюса «Сталин».
Была осуждена Особым совещанием при НКВД СССР 22 сентября 1936 года на 3 го­
да и отбывала срок заключения в лагерях Карельской АССР. В 1939 году была освобож­
дена.
После освобождения работала преподавателем немецкого языка в школах и вузах.

ПОКУРИМ, ТАНЯ

Кто ты, во мраке минувших столетий, первый закуривший сухое зелье у ко­
стра?
Ты дерзнул состязаться с богами, вдыхавшими дым жертвоприношений.
Ты сидел с побледневшим лицом, и сизая струйка змеилась из твоих уст, и лю­
ди с робостью взирали на тебя.
Время изгладило твой след, но донесло до наших берегов медленно сгораю­
щий душистый лист.
Покурим — отдохнем.
Прервана работа.
Застывшие пальцы
Гнутся с трудом.
Бережно свертываю
Газетку с махоркой,
Повернувшись к ветру спиной.
Прикрыв оттопыренной
Полой бушлата,
Осторожно высекаю
Огонек кремнем,
И будто потеплело —
Рассеивается усталость
Вместе с горьковатым
Дымком.
И охранник курит.
Отдых узаконен,
Пока нагорает
Серенький налет.
Он сыт и молод,
Исправно служит
И знает, что социализм
К коммунизму ведет.

318

ФАИНА ВЕРМЕЛЬ

Бахромой нависло
Свинцовое небо,
В штабелях под снегом
Баланс и пробс.
Сегодня — как завтра,
Вчера — как сегодня —
Неприметен времени рост.
Ты приедешь, Таня,
Ты обещала,
Когда растает Беломорканал.
Ты приедешь, Таня!
— За это свиданье
Я б остаток жизни отдал.

Мне выдадут пропуск,
Я войду в дежурку,
Неужели это правда?
— Я увижу тебя!
Я расскажу тебе обо всем, что передумал здесь, о том, как по-новому все
пережил, как вспоминал, как понял... А может быть, я ничего не сумею ска­
зать тебе...
Ты чиркнешь спичку дрожащей рукой.
И мы... закурим.
1947

ПРИЗРАК

Он подошел чисто выбритый,
В новенькой длиннополой шинели
И знак молчания подал рукой.
Но, нарушив запрет, трепеща, я спросила:
— Ты мертв или жив? —
Тогда, два пальца в рот заложив,
Словно мальчишка для озорного свиста,
Он наклонился, и вдруг...
Зазияли впадины глаз,
Кости лица обнажились,
Лишь к правой скуле пристал
Зеленоватый кожи лоскут,
И с улыбкой почудился мне
Челюстей мертвых оскал.
Говорят, сон под пятницу —
Сбывчивый сон?

319

НАТАЛИЯ АНУФРИЕВА
1905-1990
Наталия Даниловна Ануфриева родилась в Санкт-Петербурге. Детские и юношеские
годы провела в Симферополе, после школы работала статистиком. В конце 20-х годов
переехала в Москву.
Арестована в 1936 году, восьмилетний срок отбывала на Колыме. В 1946 году
вернулась в Крым, но вскоре была вновь арестована и сослана в Красноярский край.
Освобождена в 1954 году.
Последние годы жила во Владимире.
Сохранилась рукопись воспоминаний «История одной души» — рассказ о религи­
озных исканиях автора.

* * *
Воля Твоя да будет,
Просияй мне звездой во тьме...
О каком невозможном чуде
Я тоскую в моей тюрьме?
Тихо осень шумит листопадом...
Грустно, заря, алей!
Не вдыхать мне вечерней прохлады,
Не увидеть уснувших полей,
Не увидеть, как в поле над рожью
Гаснет вечер, печаль тая...
О, как трудно сказать мне, Боже:
Да будет воля Твоя!
1937

* * *
Весны не будет и не надо.
Александр Блок

Все снежно, все чисто и бело...
О, пусть не вернется весна!
Я верю: в суровом «к расстрелу»
Глубокая есть тишина.
Путь страшный люблю горячо я
И с этой любовью умру...
Гори ж, мое сердце, свечою
На зимнем холодном ветру!

320

НАТАЛИЯ АНУФРИЕВА

И в скорби предсмертной без меры,
Пронзающей душу до дна,
Есть радость погибших за веру,
Казнимых во все времена.
Я верю, я скоро у цели...
И зимние ветры поют
О снежной моей колыбели,
О звездах, о встречах в раю.

И жду я, чтоб ветры задули
Последнюю искру огня,
А сердцу смертельную пулю
Так просто, так сладко принять.
Ярославль. 1938

* * *
Грустит душа. Дорога снится дальняя.
И вспомню я, когда настанет тьма:
Была любовь, как смертный час печальная,
Был крестный путь, была тюрьма...

Я ни о чем тогда не пожалею,
Но вспомню я в мой уходящий час,
Как шелестели листьями аллеи,
Как ветер дул и запад гас,

Как дождь шумел, как пели утром птицы
И фонари блестели в снежной мгле...
Грустит душа. Ей путь далекий снится,
И все сильней любовь моя к земле.
Горький. 1938

* * *
Вперед, сквозь Уральские горы
Зовет неизведанный путь....
Далеко угроза Печоры,
Обратно ее не вернуть!

Пусть едем не собственной волей,
О пусть! О, не все ли равно!
Зеленого леса и поля
Пьянит молодое вино...

НАТАЛИЯ АНУФРИЕВА

Не камеры тесной молчанье,
Где жизни дано отцвести,
Взволнованный бред расстоянья,
Тревожная радость пути...
Не горе поверженных наземь...
Нас вдаль призывает свисток...
Мы едем. Да здравствует Азия,
Дорога и Дальний Восток!
Вагон. Июнь 1939

* * *

Тюрьма как склеп. Не молчаливый гроб ли?
Но знаю я под тяжестью креста,
Что в мире есть и мужество, и доблесть,
И молодость, и страсть, и красота...
Там за окном грачиный крик веселый,
Горит закат, овеянный весной...
Ты знаешь все. Голгофский путь был долог.
Одень меня Своею тишиной.
Так тих закат, как будто в небе ясном
Горит свеча Страстного четверга...
Прости меня. Мой путь страстной и страстный.
Открой душе иные берега.
Апрель 1939

* * *

Ветер счастья куда меня гонит,
В глубь каких неизведанных стран?
Разве ищущим жадным ладоням
Не дано зачерпнуть океан?
Пусть затею я с ветрами игры,
Пусть гремит и ликует гроза...
Я хочу уссурийского тигра
Целовать в золотые глаза.
Июль 1939

* * *
Ночь томила гибелью, бедою,
Все чернее становилась тьма..
Но какой печальною звездою
Ты в ночи сияешь, Колыма!

321

322

НАТАЛИЯ АНУФРИЕВА

Больше нет смятения и бреда,
Я уже предчувствую зарю
И за все, что Ты мне дал и не дал,
Господи, Тебя благодарю.
7-й километр. Январь 1940

* * *
Россия, о где ты, Россия?
Пусть ночью кричит воронье...
Во мраке пути роковые
Таят воскресенье твое.

Пусть дом твой врагами разрушен,
Твои сожжены города,
Живую бессмертную душу
Не смогут убить никогда.
И сердце предчувствием новым
Звенит, замирая в груди,
Что путь твой не кончен суровый,
Что слава твоя впереди.
Колыма. Талон. 1942

* * *

Искать тебя — всю жизнь неутомимо,
Всю молодость с тоскою звать: «Где ты?»
Чтоб жизнь прошла, катились годы мимо
За годом год под бременем мечты.
Моя судьба — томиться у ограды,
Тонуть в снегу, смотреть в ночную даль
И услыхать из снежной дали сада
В ночной тиши проснувшийся рояль.
Идти к тебе и увязать в сугробах,
Стремясь на свет пробившейся свечи,
И вдруг узнать: свеча горит у гроба,
Навек уснул расстрелянный в ночи.
Колыма. Балаганное. 1942

323

ПЕТР ИВАНОВ
1871-1937

Иванов Петр Викулович... Сведения о нем довольно скудны. Родился 15 августа 1871 года
в селе Семендино Колобовской волости Пошехонского уезда Ярославской губернии в
крестьянской семье. Образование — незаконченное высшее (как можно предполагать —
юридическое). До 1917 года и в период правления адмирала А. В. Колчака Иванов
подвергался репрессиям — как он сам писал — «за участие в революционных круж­
ках». После окончания Гражданской войны Петр Викулович поселился в Бийске Алтай­
ской губернии и, чтобы доставить себе средства к существованию, занялся «подполь­
ной адвокатурой». «Юрисконсульт, защитник из Москвы» — так «самозвано» подписы­
вался Иванов в официальных бумагах. В сохранившемся письме своему приятелю
Власию Степановичу Карнаухову от 10 сентября 1936 года он сообщал: «Здесь
живем по-прежнему. Жизнь идет будничная, невеселая. Не на чем глазу отдохнуть.
Кругом нужда, печаль. Я защищаю униженных и оскорбленных, возвращаю отобран­
ное имущество — дома и прочее». В другом письме тому же корреспонденту от 9 ав­
густа того же года имеется существенное уточнение — «Относительно гонорара, то су­
дя по делу и состоянию клиента».
Арестовали Петра Викуловича 28 ноября 1936 года. При обыске были изъяты две
тетради со стихами. Стихи — разные. Среди них есть и — как определяли в то время —
«контрреволюционные». Последние послужили материалом для обвинения Иванова.
Поэтические «опыты» этого человека не блещут профессионализмом: часто ему не
удается подобрать верную рифму, найти точное слово, «справиться» с синтаксисом,
но что несомненно присутствует в его стихах, так это стремление четко выразить свое
отношение к царящей вокруг несправедливости, докопаться до сути явлений, вынести
нравственный приговор происходящему в стране. Думается, что стихи Петра Иванова,
клеймящие произвол, насилие и угодничество, если и не «факт литературы», то, во вся­
ком случае, яркое свидетельство внутреннего сопротивления личности, до боли
ощущавшей трагедию отечества...
В обвинительном заключении по делу П. В. Иванова в вину арестованному вменялось
не только создание и распространение «контрреволюционных» стихов, но и «контррево­
люционная агитация» вообще, а также то, что «высказывал контрреволюционные на­
строения против вождей ВКП (б) и Советского Правительства». И все же главным из
всех «грехов» этого человека представляются стихи. Поэтические рукописи так и оста­
лись единственными «вещдоками» в следственном деле. 10 сентября 1937 года трой­
кой управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Петр Викулович был осужден к
высшей мере наказания. Через девять дней в Бийске Иванова расстреляли. Реабилити­
рован он был прокуратурой Алтайского края 16 мая 1989 года.

Колесников Андрей Алексеевич, главный археограф
управления архивного дела администрации Алтайского края

ГРИГОРИЮ ДАГАЕВУ

Вперед, Григорий! На страданья
Иди смелей, не плачь, не трусь.
Даны нам Богом испытанья,
Перестрадать должна их Русь.

324

ПЕТР ИВАНОВ

Не ты один в борьбе кровавой
Идешь под палкой палачей.
Полмира стонет под расправой
Расстрелов, пыток и плетей.

Иди смелей! Да будет ясен
Твой трудный путь, этапный путь.
Смотри на мир, как он прекрасен.
Велений Бога не забудь.
Не забывай, что Бог любовью
Своим мучителям платил,
Что он своей невинной кровью
Грехи народа искупил.

А мы, носители разврата,
Схватили в ярости топор,
Подняли руку брат на брата
И обнажили наш позор.

Позор наш в том, что, не умея,
Не зная партий различать,
Народ наш, дико пламенея,
Безумно, нагло стал кричать:
«Смерть предателям-эсерам,
Умри, ученейший кадет,
Не будет места полумерам —
И меньшевик нам даст ответ.

Весь мир насилья мы разроем,
Разрушим все, убьем попов
И наш — мы новый мир построим
На востриях своих штыков».

Безумен тот, кто детский разум
Нелепой мыслью ослепит,
Он непростительную гадость
Над человеком совершит...
Шагай, Дагаев, до могилы!
Быть может, смерть тебя зовет.
Иди вперед, пока есть силы.
Народ измученный поймет.

Он сбросит цепи произвола.
Долой, презренный атеист.
Уйди! Не сей меж нас раздора,
Убийца, вор-рецидивист,
Всем ненавистный...
1920

325

АВТОР НЕИЗВЕСТЕН
ВАНИНСКИЙ ПОРТ
(два варианта)

Я помню тот Ванинский порт
И вид парохода угрюмый.
Как шли мы по трапу на борт,
В холодные мрачные трюмы.

На море спускался туман.
Ревела стихия морская.
Лежал впереди Магадан —
Столица Колымского края.

Не песня, а жалобный крик
Из каждой груди вырывался.
«Прощай навсегда, материк!» —
Хрипел пароход, надрывался.
От качки стонали зэка,
Обнявшись, как родные братья.
И только порой с языка
Срывались глухие проклятья:

— Будь проклята ты, Колыма,
Что названа чудной планетой.
Сойдешь поневоле с ума —
Отсюда возврата уж нету.
Пятьсот километров — тайга.
Где нет ни жилья, ни селений,
Машины не ходят туда,
Бредут, спотыкаясь, олени.

Там смерть подружилась с цингой.
Набиты битком лазареты.
Напрасно уж этой весной
Я жду от любимой ответа.

Прощай, моя мать и жена!
Прощайте вы, милые дети.
Знать, горькую чашу до дна
Досталось мне выпить на свете!

326

АВТОР НЕИЗВЕСТЕН

* * *
Я помню тот Ванинский порт
И вид парохода угрюмый,
Как шли мы по трапу на борт
В холодные мрачные трюмы.

На берег ложился туман,
Ревела стихия морская.
Пред нами стоял Магадан,
Столица Колымского края.
А в трюмах сидели зэка,
Обнявшись, как родные братья,
И только порой с языка
Срывались глухие проклятья.

Будь проклята ты, Колыма,
Что прозвана чудной планетой!
Сойдешь поневоле с ума,
Отсюда возврата уж нету...
Я знаю: меня ты не ждешь
И писем моих не читаешь,
Встречать ты меня не придешь,
А если придешь — не узнаешь...

327

ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА
1902-1962
Елена Львовна Владимирова родилась 20 сентября 1902 года в Петербурге в семье
потомственных моряков: отец — морской офицер, мать — из семьи известного русско­
го флотоводца адмирала Бутакова. Училась в Институте благородных девиц. Незадол­
го до революции сблизилась с прогрессивно настроенной молодежью. В октябре
1917-го резко порывает с отцом из-за расхождения в политических взглядах и уходит
из дома. «В 1919 году, — писала о Владимировой Елизавета Драбкина, — шестнадца­
тилетней девушкой она вступила в комсомол. Была бойцом отряда, подавлявшего бас­
мачей в Туркестане, участвовала в организации помощи голодающим Поволжья. По
путевке комсомола приехала в 1921 году в Петроград учиться в университете. Была
она и смелая, и застенчивая, и насмешливая, похожая то на мальчишку, то на турге­
невскую девушку. И очень красивая».
В университете она знакомится с Л. Н. Сыркиным, одним из организаторов петро­
градского комсомола, который стал ее мужем. С 1925 года Владимирова сотруднича­
ет в «Красной газете», «Ленинградской правде», журнале «Работница».
В 1937 году она уезжает с Сыркиным в Челябинск, куда он был направлен редакто­
ром областной газеты, работает вместе с ним. В том же году Сыркин был арестован и
расстрелян, а Владимирова как жена «врага народа» оказалась в заключении на Колыме.
В сорок четвертом году она работает в межлагерной больнице, там возникает под­
польная группа из бывших партийцев и комсомольцев. Владимирова составляет про­
граммный документ группы: «Сталинский «социализм» в свете ленинизма». По доносу
провокатора Елена Львовна Владимирова, Евгения Александровна Костюк и Валерий
Александрович Ладейщиков были арестованы. Военный трибунал в Магадане приго­
ворил их к расстрелу, позднее замененному каторгой.
Более восемнадцати лет провела Владимирова в заключении. В войну погибла под
Сталинградом ее единственная дочь Женя Сыркина. Многие стихи Елены Львовны по­
священы дочери.
Юрий Люба
31 декабря 1944 года. Небольшой зал суда. Читается приговор: «Военный трибунал
Магадана... ВЛАДИМИРОВУ Елену Львовну, КОСТЮК Евгению Александровну,
ЛАДЕЙЩИКОВА Валерия Александровича — РАССТРЕЛЯТЬ». Остальным — от 7 до

10 лет ИТЛ.
В тюрьме наши камеры в смертном коридоре оказываются рядом. Перестукиваем­
ся. О «рылеевской» азбуке договорились заранее. Всячески поддерживаем друг друга:
«Не вешать голову!»
Мое положение несколько сложнее: к высшей мере я приговорен второй раз. Ос­
новное обвинение против нас: антисталинская агитация с позиций ленинизма. Офици­
ально это звучит как «контрреволюционная агитация». В смертной мы просидели почти
три месяца. Расстрел каждому заменен 15 годами каторжных работ.
Как-то нас троих, сидящих в маленьком здании пересылки, вызвали в коридор —
«выбрать» одежду и переодеться. Зимняя форма: бушлат темно-синий (как и другое),
ватная телогрейка, рубашка х/б, ватные брюки, шапка ватная — «финка» с номером
Б-505 (Б-506 и Б-507) на лбу, подобие ватных бурок, портянки. Номера на спине, на
брюках — на колене.

328

ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА

Где-то в середине апреля вызвали на этап... Нас трое.
На машине нас довезли только до Нижнего Бутугычага. Дальше шли пешком. День
был ослепительно солнечным, долина сверкала снежными ущельями и склонами. Шли,
наверное, километров 12. Поражался женщинам, особенно Лене. Здоровье у нее не­
важное, в тюрьме мы мало двигались, были истощены, а она шла и шла. Иногда конвой
давал отдохнуть. Жене за месяцы молчания хотелось выговориться и на будущее. Я пы­
тался ее остановить: «Подожди, береги дыхание. Мы все время идем в гору. Но должны
же пойти и вниз! Будет легче». В ту пору мы не знали, что с Нижнего Бутугычага дороги
вниз нет. Только вверх до Среднего и Верхнего Бутугычага. В верхней части долины не
росли ни кусты, ни трава, ни ягель — камень подпирал камень. Узенький каторжный
лагерь помещался через хребет в другой долине, где прежде проходили геологи-ро­
мантики, и названия там были — долина Хозе, Кармен (обогатительная фабрика), Вак­
ханка (лагерь).
Редко с худбригадой с Вакханки приходила Елена Львовна. Бутугычаг — страшная
каторга, может быть, страшнейшая в мире. Но Елена Львовна мужественно переноси­
ла все невзгоды, умела ободрить других. И стихи ее — мужские, мужественные.

Из воспоминаний В. А. Ладейщикова

О ЛЕНЕ ВЛАДИМИРОВОЙ

С Еленой Владимировой на Колыме я знакома не была. Она находилась в Магадане,
я — на Эльгене и в соседних лагпунктах. Но о ней я знала, потому что из уст в уста
передавались ее стихи. Я их слушала и запоминала, как свои, — в них была выражена
наша боль, наша жизнь.
Прошло много лет. Я окончила свой срок, поехала на материк, вновь была аресто­
вана и сослана «навечно» в Караганду...
В 1954 году ссылка с меня была снята. В это время многие дела уже пересматрива­
лись и кое-кого выпускали из лагерей. Однажды я встретилась с освобожденной из ла­
геря Гертой Ноуртен. Это была прелестная женщина, финка, художница. Мы подружи­
лись. Она мне много рассказывала о своей лагерной жизни.
Вдруг я услышала от нее имя Лены Владимировой и узнала, что смертная казнь ей
была заменена пятнадцатилетним заключением. После 1953 года Лена много раз пи­
сала заявления о пересмотре дела, но ответа не получала. Я тотчас же отправила ей
письмо в лагерь, рассказала ей, каким ударом для меня и моих друзей был ее арест в
1944 году, как мы любили и ценили ее стихи, как счастлива я, узнав, что она жива.
Так началась наша переписка. Когда я собралась в 1955 году ехать в Москву, я
сообщила об этом Лене, и она прислала мне копию своего заявления и квитанцию на
заказное письмо, отправленное на имя Шатуновской. Ольга Шатуновская вместе с на­
ми отбывала срок на Колыме, одной из первых была реабилитирована и теперь рабо­
тала в ЦК партии в Комиссии партийного контроля.
Приехав в Москву, я пошла к Шатуновской, передала ей заявление Лены и почтовую
квитанцию полугодовой давности. Шатуновская выяснила в экспедиции, что письмо Вла­
димировой было получено, но ей не передано. Попутно выяснилось, что это был не еди­
ничный случай противодействия сталинистов. Шатуновская занялась всеми этими делами.
Меньше чем через месяц Владимирова была реабилитирована и по дороге в Ле­
нинград остановилась в Москве. За ту неделю, что она прожила у меня, мы сблизились,
как родные сестры. Целыми днями были вместе, перепечатали ее поэму «Колыма».
Потом долгое время мы переписывались, но, к сожалению, больше не встречались.
Ольга Адамова-Слиозберг

ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА

329

ДРУЗЬЯМ

Раз уж речь зашла о северной повести*, расскажу, как она создавалась. Это
ведь тоже целая повесть, и даже ты, Аля**, ее не знаешь. Когда мне заменили
расстрел каторгой, я попала в горный глухой район, небольшую долину, со
всех сторон замкнутую сопками. Такая безнадежность была во всем, что я за­
думалась: как, на что истратить остаток сил и дней? Работоспособность
умственная, это я лишь теперь понимаю, была исключительная, в голове я
могла делать все, что хочу, и при любых обстоятельствах. И я решила написать
повесть, охватывающую все виденное. Но писать, конечно, было нельзя. Я на­
чала «писать» в уме. Понимала, нужно сохранить сделанное, а на свое долго­
летие не рассчитывала. Пришла мысль, как будто неосуществимая, но в жиз­
ни многое неосуществимое осуществляется. Решила найти молодую женщи­
ну, которая возьмет на себя сохранить «написанное». Для этого нужно было со
слов запоминать наизусть. Такой человек нашелся, и мы приступили к работе.
Вернувшись с лесоповала, мы садились где-нибудь во дворе, делая вид, что
просто разговариваем, и занимались нашим делом. Одно слово, услышанное
посторонним, могло погубить обеих.
Но нас развели: меня увезли с Колымы, работа прервалась более чем на
год. Потом я снова взяла себя в руки и в довольно быстром темпе закончила
все. К бумаге прибегала лишь для того, чтобы временно закрепить (начальны­
ми буквами строк) рождавшиеся куски, потом выбрасывала. Вещь вышла
большая — строк примерно на четыре тысячи. И тут оказалось, что я ею во
многом недовольна. Переделывать такую вещь в уме?! Не думала, что это воз­
можно. Но стала делать — и сделала. Это еще труднее, чем «писать». А можно!
Очень гибкая штука — человеческий ум! Теперь нужно было «вынуть» повесть
в стихах из головы и материализовать. Решила записать на папиросной бумаге
и где-нибудь закопать. Конечно, я делала, как поняла потом, бесполезную
работу — по неопытности засунула листки в жестяную коробку. Наверное, все
проржавело и сгнило, хотя теперь это не имеет значения. Вспоминаю, как пи­
сала. Во-первых, делать это надо было обязательно открыто, не прячась — под
самым носом начальства, на глазах у всех, но незаметно для них. Я брала игол­
ку, какую-нибудь починку, а также кусочек карандаша и бумагу. Садилась
обычно поближе к воде: в случае чего утопить листки в луже, кувшине,
ведре — и ограничиться карцером. Помню, ранней весной сидела у нашего
«клуба» и писала; позади была большая талая лужа. Вдруг вижу: с вахты бежит
дежурный. Бежит ко мне! Я говорю себе: «Выдержка! Не двинусь до последней
минуты!» И замечаю (а сердце-то уж черт знает где!): он глядит поверх моей
головы. Значит, не во мне дело. Оказывается, кто-то святотатственно повесил
сушить белье на крыше клуба. Меня может понять тот, кто знает, чем для че­
ловека, уже имевшего «вышку», грозила такая работа.
Наконец я все записала, строк по двадцать, на бумажке, значит, всего было
бумажек двести, носила их в марлевом мешочке на шее, берегла, чтобы не
очень смять, пока не спрятала в той железной коробочке.
* Так называет здесь автор свою поэму «Колыма».
** Этот адресат не установлен.

330

ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА

Подстраховывала меня приятельница — большой друг, рисковавшая разде­
лить мою судьбу. Она не разделяла моих взглядов, но никогда — это провере­
но годами — не воспользовалась во зло моим доверием.
Теперь повесть восстановлена по памяти, передана туда, куда мы, комму­
нисты, должны передать свои думы и свой опыт.
Ну вот коротко и все.
1956

ИЗ ПОЭМЫ «КОЛЫМА»

Вокруг стояла тишина —
Та, что пристала только смерти,
Полярным льдам, провалам сна
И горю... Даже не заметив,
Как тихо тронулся развод,
Матвей, в раздумье погруженный,
Шагнул за всеми из ворот —
И обернулся, пораженный.
Почти немыслимая здесь,
Фальшиво, дико, сухо, резко,
Как жесть, гремящая о жесть,
Звучала музыка оркестра...
В снега уставив свой костыль,
Окоченев в бушлате рваном,
Безногий парень колотил
В тугую кожу барабана;
Худой и желтый, как скелет,
Вот-вот готовый развалиться,
Дул кларнетист, подняв кларнет,
Как черный клюв огромной птицы;
У посиневших мертвых губ
Двух трубачей, стоявших тут же,
Блестела медь огромных труб,
Жестоко раскаленных стужей.
Казалось, призраки сошлись
В холодном сумраке рассвета,
Чтоб до конца наполнить жизнь
Своим неповторимым бредом.
Оркестр старался, как умел,
Жестоким холодом затравлен,
И барабан его гремел,
И сухо щелкали литавры.
Над жалким скопищем людей,
Желавших отдыха и хлеба,

ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА

В циничной наглости своей
Бравурный марш вздымался к небу.
Он нагонял людской поток,
Плывущий медленно за зону,
И спины согнутые сек
Хлыстами звуков напряженных,
Вздымался к небу, тек назад
И вновь метался по распадку
Среди глухонемых громад,
Застывших в царственном порядке,
Бесстрастно отводивших взор.
Никем не принятый, бездомный,
В блестящей сахарнице гор
Он бился мухою огромной.
Ни в ком ответа не родив,
Он симулировал свободу,
Отвергнут мертвою природой
И полумертвыми людьми...
Развод был долог... На горе
Темнели первые бригады,
А хвост кружился во дворе
И изгибался за оградой.

* * *
Наш круг все слабее и реже, друзья,
Прощанья все чаще и чаще...
За завтрашний день поручиться нельзя
И даже за день настоящий.
И в эти тяжелые, страшные дни,
В чреде их неверной и лживой,
Так хочется верить, что мы не одни,
Услышать из мрака: «Мы живы».
Мы прежним любимым знаменам верны,
И даже под небом ненастья
По-прежнему меряем счастьем страны
Свое отлетевшее счастье...
И пусть безнадежен мой путь и кровав,
Мои не смолкают призывы.
Кричу я, последние силы собрав:
«Мы живы, товарищ, мы живы».

331

332

ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА

* * *
Мы шли этапом. И не раз,
колонне крикнув: «Стой!»,
садиться наземь, в снег и в грязь,
приказывал конвой.
И, равнодушны и немы,
как бессловесный скот,
на корточках сидели мы
до выкрика: «Вперед!»
Что пересылок нам пройти
пришлось за этот срок!
А люди новые в пути
вливались в наш поток.

И раз случился среди нас,
пригнувшихся опять,
один, кто выслушал приказ
и продолжал стоять.
И хоть он тоже знал устав,
в пути зачтенный нам,
стоял он, будто не слыхав,
все так же прост и прям.
Спокоен, прям и очень прост,
среди склоненных всех
стоял мужчина в полный рост,
над нами глядя вверх.
Минуя нижние ряды,
конвойный взял прицел.
«Садись! — он крикнул. — Слышишь, ты!
Садись!» — Но тот не сел.
Так было тихо, что слыхать
могли мы сердца ход.
И вдруг конвойный крикнул: «Встать!
Колонна, марш вперед!»
И мы опять месили грязь,
не ведая куда,
кто с облегчением смеясь,
кто бледный от стыда.
По лагерям — куда кого —
нас растолкали врозь,
и даже имени его
узнать мне не пришлось.
Но мне, высокий и прямой,
запомнился навек
над нашей согнутой спиной
стоящий человек.

ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА

* * *
Я всего лишь тюремный поэт,
я пишу о неволе.
О черте, разделяющей свет
на неравные доли.
Ограничена тема моя
обстановкой и местом.
Только тюрьмы, этап, лагеря,
мне сегодня известны.
И в двойном оцепленье штыков
и тюремных затворов
вижу только сословье рабов
и сословье надзора.
В мой язык включены навсегда
те слова и названья,
что в тюрьме за года и года
восприняло сознанье.
Вышка. Вахта. Параша. Конвой.
Номера на бушлатах.
Пайка хлеба. Бачок с баландой.
Бирка со смертною датой.
Это вижу и этим дышу
за чертою запрета.
Это знаю одно и пишу
лишь об этом.
Ограничена тема моя,
но за этой границей —
лагеря, лагеря, лагеря
от тайги до столицы.
Не ищи никаких картотек,
не трудись над учетом:
три доски и на них человек —
мера нашего счета.
Искалечен, но все-таки жив
человек, как и раньше,
он живет, ничего не забыв
в своей жизни вчерашней.
И хотя запрещают о нем
говорить или слышать —
его грудь под тюремным тряпьем
и страдает и дышит.

* * *
В отбросах рылся человек,
такой оборванный и грязный,
что ты взглянула краем век
и мимо поспешила сразу.

333

334

ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВА

А он взглянул тебе вослед
с такою силою презренья,
что ты за сотни долгих лет
не смоешь пятен осужденья.
Магадан. 1939—1941

* * *
В. Б.

Отстрадала, замолкла, отмучилась
и уходит, строга и бледна,
боль познавшая самую жгучую,
из несчитанных тысяч — одна.
Ее волосы спутаны черные,
ее бледные руки как лед.
Исказило страданье упорное
отзвучавший, измученный рот.
Но идут еще толпы бескрайние
по дорогам нужды и тоски,
и перо выпадает в отчаянье
из моей неумелой руки.
Магадан. 1940

* * *
И вот я в комнате одна.
За восемнадцать лет
одна впервые. Тишина.
Ни нар, ни вышек нет.
И лишь стихи мои со мной
и все, что знаю я.
И снова путь. Куда? Какой?
Предугадать нельзя.
День теплый, пасмурный.
Весна.
Мгновенье, задержись!
Скажи, что дальше? Тишина?
— Да нет, все то же:
жизнь!

335

ГУСЕЙН ДЖАВИД
1884-1944
Поэт, драматург Гусейн Джавид (Гусейн Раси-заде Абдулла оглу) родился в
Нахичевани — древнейшем культурном и историческом центре Азербайджана. Его
отец Мола Абдулла был очень известным в Закавказье и в Иране религиозным пев­
цом. Джавид учился сначала в пятилетней начальной богословской школе, а в четыр­
надцать лет, втайне от отца, поступает в светскую школу, которую заканчивает в во­
семнадцать. Затем уезжает в Тебриз, где продолжает свое образование на персид­
ском и арабском языках. Вернувшись, устраивается в одну из азербайджанских
подрядных фирм в Кахетии, имеющей филиалы в Иране, Турции, Сирии. Позже он по­
бывал в Италии, Франции, Германии. После вступления Красной Армии в Азербайд­
жан и падения правительства Азербайджана в 1920 году Джавид отказывается эмиг­
рировать в Турцию, считая, что интеллигенция должна разделить судьбу своего наро­
да. Он становится непререкаемым авторитетом не только на родине, но и в странах
Среднего и Ближнего Востока. Печататься поэт начал в 1906 году. Оказавшийся в во­
довороте человеческих страстей и нравственных метаний «эпохи великого перелома»,
он решает в своих стихах и драматических произведениях серьезнейшие вопросы вре­
мени: права личности и долг перед историей, художник и государство, пророк и сата­
на, Бог и антибог, нация и человечество. В годы Первой мировой войны он создает
трагедию «Иблис» («Сатана», 1918), в 1926—1937 годах — поэму о происходящих
социальных переменах «Азер», в 1936 году — драму «Месть сатаны», посвященную
германскому, итальянскому и японскому фашизму, в 1933 году им создана историче­
ская драма в стихах «Сиавуш», в 1936 году — «Хайям» (об Омаре Хайяме).
В 1937 году он оказывается в колымском лагере и умирает в лагерной больнице.

ТРАГЕДИЯ БОРЬБЫ

Летит, летит мой дух в державу скорби,
Вдали, вдали ему отводят дом.
И хлад, и хлад... И ночь вселенной на пороге.
И тень совы густеет душным сном.

На дне нет грез и нет мечтаний,
Но отчего глубины так мелки.
И кровь людская от людских страданий
И волны слез безжалостно легки.
Передо мной вселенная печалей.
Толпа в толпе, и в смерти — смерть.
Кто, истину спасая, усмиряет
Желанье победить иль умереть?

Идеи нас ведут на баррикады.
Возвышенных казнят, казненных — возвышают.
Сверкают топоры, лачуги в пепелищах.
И силы сатаны трагедии свершают.

336

ГУСЕЙН ДЖАВИД

Безумен человек. Дела его жестоки.
Погребено искусство доброты.
Среди руин звучат победные тревоги,
И нет спасенья от земной тщеты.
Не ожидают благ в кровавых бурях.
Кто потрясен, унижен иль убит.
Кто верит, и надеется, и плачет.
Кто ищет путь, ведущий в горный скит.

Избавь, Господь! — от гнева и печалей
Своих детей: рабов, господ и слуг.
И европейцев, мусульман, и негров.
И христиан, и весь вселенский круг.

Пророки, мудрецы томят народы
Мечтой желанной о счастье всех людей.
Дурман, сверкая ложью опьяненной.
Разносит капельки обманчивых идей.
Во имя сирых мы шли на эшафоты.
Терзались, бились, безмолвием скорбя.
Но не меняются закаты и восходы.
И человеку не изменить себя.
Не верь! Нет истины для нищих и для слабых.
Кто беззащитен — тот всегда неправ.
И правда, справедливость — не преграда,
Кто криком убеждает, честь поправ.
Перевод с азербайджанского В. Рзаева

ОТВЕРЖЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Он спит. Постель — земная пыль.
Надежда тает. Нет призора.
Осенний лист немым укором
Срывает сон, ложась в ковыль.

Сердца прохожих — каменные гряды.
Под головой — валун седой.
Не уповай на день благой,
Укрывшись милосердием пощады.
Под огненным лучом светила
Беспомощно уродство плоти.
И нет спасенья в звонкой ноте
Как справедливости мерила.
Остроги строятся в снегах далекие
Отверженным жестоким миром.

ГУСЕЙН ДЖАВИД

Заборы душные даруем сирым,
И виселицы воздвигнуты высокие.

Чтобы отдаться Богу, Духу,
Возводят стены для святилищ.
Но в человеке нет чистилищ.
И пустота толпится слухом.
Перевод с азербайджанского В. Рзаева

* * *
Ах, мир еще бесстыдней и суровей
Во власти всевозможных философий.
Законов свод и прихоти стихий
На сирых валят беды и грехи.
И сила движет жизнью и вселенной,
И гнет — удел бессильных неизменный,
И только зло смирившихся нашло:
Дать волю злу — вот истинное зло!
Планета — окровавленная книга,
И вот страница мирового лиха, —
Со всех сторон возносятся стенанья,
Везде разор, руины и страданья,
Весь шар земной клокочет и бурлит,
И каждый миг — убит, убит, убит...
Взрываются ужасные вулканы,
Восток и Запад сплошь покрыли раны.
О, сколько вопиющих и стреляющих,
И пьющих кровь, и льющих кровь,
И убивающих, и умирающих,
И попираемых, и попирающих,
В чем суть столпотворения сего?
Старается любой упорно
Постичь победы силой необорной,
И кровь клокочет пламенная в жилах,
И право утвердить себя не в силах.
Кто равнодушен к правоте святой,
Тот и раздавлен хищною пятой.
И вот пример перед тобой наглядный,
Коль зряч — увидь, задумайся, собрат мой!
Уж не тебя ли ждет назавтра жребий
Невинных жертв жестокости нелепой?
Коль жаждешь жить, насилье побеждай!
Греми грозой и молнией сверкай!
Что толку выть, в отчаяньи вопя?
Вот истина: «Бей тех, кто бьет тебя!..»
Перевод с азербайджанского С. Мамедзаде

337

338

ВАСИЛИЙ КНЯЗЕВ
1887-1937
Василий Васильевич Князев (Седых) родился в Тюмени в купеческой семье.
Как поэт получил широкую известность в годы революции и Гражданской войны.
Большевистские газеты называли его «богатырем Коммуны», «нашим красным Беран­
же». Он не только печатался в них, но и выступал на митингах, выезжал на фронт, где
его «восторженно встречали красноармейцы». Особо и тесно был связан с газетой
«Правда», в редакции которой работал в дореволюционные годы (1912—1913). «Он
был сыном своей революционной эпохи с ее яростной экстремой и классовой
одержимостью», — пишет Л. Полонский, исследователь творчества В. Князева. Его сти­
хи в «Красной газете», в журналах «Гильотина», «Пламя», «Красный дьявол» звали к
мести, к беспощадному массовому террору: «Пуля в висок и тело в песок!» В ответ на
убийство 30 августа 1918 года председателя Петроградской чрезвычайной комиссии
М. С. Урицкого Князев публикует 1 сентября в «Красной газете» стихотворение «Око
за око, кровь за кровь», содержащее требования: «к стене богатеев и бар!», «доволь­
но миндальничать с ними, пора обескровить врага», «наступила беспощадных
расстрелов пора», «друзья, не жалейте ударов, копите заложников рать...».
В 1919 году в Петрограде вышла «Первая книга стихов» Князева, составленная из
стихов дореволюционной поры. Среди откликов на нее были и сугубо отрицательные.
В защиту В. Князева выступил тогдашний председатель Петросовета Г. Зиновьев. Доро­
го обошлось Князеву это заступничество. В 1937 году он был арестован как член троц­
кистско-зиновьевского блока, осужден «на 5 лет лагерей с последующим поражением в
правах на три года» и отправлен на Колыму. Его личное дело № 42270 завершается
следующим образом: «следуя по этапу из Магаданского пересыльного пункта в ОЛП
Мальдяк, з/к Князев Василий Васильевич... оставлен в поселке Атка 4.XI.37 г., скончал­
ся 10.XI.37 г. в 20 ч. 15 м. Диагноз: порок сердца, декомпенсация III, атеросклероз».

ПЕСНЯ КОММУНЫ

Нас не сломит нужда,
Не согнет нас беда,
Рок капризный не властен над нами:
Никогда, никогда,
Никогда, никогда
Коммунары не будут рабами!
Все в свободной стране
Предоставлено мне,
Сыну фабрик и вольного луга.
За свободу свою
Кровь до капли пролью,
Оторвусь и от книг, и от плуга.
Пусть британцев орда
Снаряжает суда,
Угрожая Руси кандалами:
Никогда, никогда,
Никогда, никогда
Коммунары не будут рабами!

ВАСИЛИЙ КНЯЗЕВ

Славен красный наш род,
Жив свободный народ —
Все идут под знамена Коммуны!
Гей, враги у ворот!
Коммунары — вперед!
Не страшны нам лихие буруны.
Враг силен? — Не беда!
Пропадет без следа,
Коли жаждет господства над нами:
Никогда, никогда,
Никогда, никогда
Коммунары не будут рабами!
Коль не хватит солдат —
Станут девушки в ряд,
Будут дети и жены бороться;
Всяк солдат рядовой,
Сын семьи трудовой,
Все, в ком сердце мятежное бьется!
Нас не сломит нужда,
Не согнет нас беда,
Рок капризный не властен над нами:
Никогда, никогда,
Никогда, никогда
Коммунары не будут рабами!
11 августа 1918

339

340

ВИКТОР СЕРБСКИЙ
Родился в 1933 году в семье коммунистов, убежденных сторонников Троцкого. Его
отец Соломон Наумович Сербский и мать Евгения Тиграновна Захарьян неоднократно
арестовывались. В 1936 году Евгения Тиграновна вместе с трехлетним сыном была за­
ключена в Верхнеуральский политизолятор. Потом вместе с родителями мальчик ока­
зался в колымском лагере. После расстрела родителей 13 октября 1937 года передан
в детский дом.
Живет в Братске. Долгие годы по крупицам восстанавливал историю своей семьи.

ЗАПРЕТНАЯ ТЕМА

Когда ты приходила ко мне во сне,
Мы говорили обо всем,
Только не о лагерях.
Твои близкие —
Сестра Мина и подруга Ашхен,
Прошедшие гулаговский ад,
Так же вели себя —
Ни слова об этом.
Хава Волович,
Проведшая в лагерях 20 лет
И написавшая о них книгу,
Отмечает, что она
При «расторжении договора» —
Так называлась процедура
Освобождения из Озерлага —
Дала подписку «о неразглашении»,
И теперь ее могут привлечь...
Ты больше не приходишь ко мне,
Мама,
А то бы я спросил тебя:
«Неужели прежде, чем убить,
Тоже отбирали такие подписки?»
Но скорее всего, ты права:
Эти рассказы не для детей,
Даже если они уже деды...
ДИРЕКТОР ДЕТДОМА

Мы втроем жарили картошку в лесу,
Когда он вышел прямо на нас.
Мы бросились наутек,
Он и не пытался нас догонять, —

ВИКТОР СЕРБСКИЙ

Следом за ним шла женщина.
(В войну он был единственный
Здоровый мужик в деревне.)
Назавтра он вошел в группу,
Посмотрел на нас с высоты
Своего двухметрового роста,
Вразвалку подошел ко мне,
Молча заломил ухо
И вывел на крыльцо.
Огромным кованым сапогом
Он пнул меня в зад.
Я пролетел с высокого крыльца,
Не зацепив ступенек,
Несколько метров
И по инерции побежал.
Он меня не преследовал, —
Урок воспитания был окончен.
Кольку Ермакова
И Витьку Ионова
Он не тронул...
А копчик и ухо болят до сих пор.
ВЕРА

Сыну моему 33 —
Возраст распятого Христа,
Зрелый возраст.
Ты не дожил до этого возраста,
Отец.
И тебя не распяли.
Вас было так много,
Что убийцы команды Гаранина
Вынуждены были
Пользоваться пулеметом...
Я уже прожил две твоих жизни,
А если вычесть годы несвободы,
То и все три.
Что ты успел сделать
В свой короткий век?..
Сумел сохранить веру
В светлое будущее
И на краю расстрельной площадки.
Я растерял ее на ухабах
Проселочной дороги.

341

342

ВАЛЕНТИН ПОРТУГАЛОВ
1913-1969

Валентин Валентинович Португалов родился в поселке Кунцево Московской губернии.
Его отец — журналист по профессии — в 1914 году был призван в армию и погиб на
фронте.
Детство будущего поэта было трудным, как и у многих ребят его поколения: бес­
призорничал, жил в детдомах... В 1928 году окончил семилетку и пошел работать то­
карем на авиационный завод в Филях, при этом продолжал учиться.
В 1930 году поступил на актерское отделение Государственных эксперименталь­
ных театральных мастерских и одновременно работал актером сначала в театре
Вс. Мейерхольда, позже — в Московском реалистическом театре у Н. И. Охлопкова.
В 1935 году Валентин Валентинович поступил в Литературный институт Союза пи­
сателей...
В 1937 году студента-литератора арестовали и осудили по ст. КРД на 5 лет... Срок
отбывал в лагерях Колымы, работал забойщиком, лесорубом, трактористом... 14 мая
1942 года освободился из заключения, устроился в Магаданский музыкальный драма­
тический театр, где работал сначала актером, а затем режиссером... Через четыре го­
да вновь арестован и 30 сентября 1946 года осужден по ст. 58-10 на 6 лет лишения
свободы... После освобождения из лагеря устроился диспетчером автопарка в поселке
Дебин. В следующем году перебрался в поселок Мякит, работал техником-нормиров­
щиком. В 1955 году вновь сменил место жительства, переехал в Ягодное, где ему пред­
ложили должность художественного руководителя районного Дома культуры.
Много лет он собирал чукотский, эскимосский и эвенкийский фольклор, часто
встречался с коренными жителями, записывал их рассказы и легенды, переводил на
русский язык стихи и поэмы поэтов-аборигенов. В 1957 году на Всемирном фестивале
молодежи и студентов в Москве чукотско-эскимосский национальный ансамбль «Эргырон», которым руководил В. В. Португалов, был награжден серебряной медалью.
В 1963 году в Магадане выходит книга стихов и поэм Валентина Португалова
«Северо-Восток».
В 1963 году переезжает в Москву. Во второй половине 60-х годов преподает на
Высших литературных курсах.

КОЛЫМСКАЯ БАЛЛАДА

Несчастен тот, кто в двадцать лет
Попал на Колыму.
Большой Любви ярчайший свет
Слепил глаза ему.
Но нет любви и любимой нет,
Кругом только сопки да снег.
Крикнешь: — Где ты? —
А ветер в ответ:
— Это гибель твоя, человек!..

ВАЛЕНТИН ПОРТУГАЛОВ

Несчастен тот, кто в тридцать лет
Попал на Колыму.
Бессмертной Славы резкий свет
Бил прямо в глаза ему.
Но славы нет, и хлеба нет,
И даже нет огня,
И ты, похожий на скелет,
Не жрал четыре дня.
Несчастен тот, кто в сорок лет
Попал на Колыму.
Семейного Счастья ровный свет
Сквозь ставни мерцал ему.
Но нет жены и дома нет,
Лишь пурга заметает след.
Крикнешь: — Спасите!.. —
И слышишь в ответ
Тайги сумасшедший бред.

Но всех несчастней на Колыме
Мальчишки в семнадцать лет
И старцы под семьдесят,
ибо им
Возврата отсюда — нет.
Им даже не выроют здесь могил
И не поставят кресты,
И будут покоиться они
Средь вечной мерзлоты.
Но когда архангела труба
Протрубит Господен Суд,
Они повернутся в своих гробах,
Поднимутся и пойдут.
Они пойдут по холодной земле,
По сопкам и по снегам,
Грозя обескровленными кулаками
Своим далеким врагам.

И предстанут пред Господом они,
И скажут:
— Суди, Господь!
Они оборвали наши дни,
Убили в нас кровь и плоть
За горсть проклятой колымской земли.
Покарай, о Господи, их!
Они добивали, как могли,
Слабых и больных.

343

344

ВАЛЕНТИН ПОРТУГАЛОВ

Зимой выгоняли в ночь, в пургу,
Старцев с глазами, полными слез,
Голыми ставили на снегу
В самый лютый мороз!..
Протянутся к Богу тысячи рук
Израненных и худых,
И будут молить большие глаза:
— Покарай, о Господи, их!

Долго будет молча глядеть
Господь на своих детей,
И слезинка устанет висеть и блестеть
В седой его бороде.
Но уста разверзнутся, трепеща,
И Божье сердце-вещун
Прошелестит:
— Я все прощал,
Но этого —
Не прощу!

345

БОРИС РУЧЬЕВ
1913-1973
Борис Александрович Ручьев, сын учителя, родился в городе Троицке Оренбургской
губернии. Окончив школу, завербовался на строительство Магнитогорска — работал
землекопом, бетонщиком, плотником, вошел в литературную группу «Буксир», создан­
ную в 1930 году Василием Макаровым, начал печататься. С 1932 года — сотрудник
газеты «Магнитогорский комсомолец». В 1933 году под редакцией Э. Багрицкого и
А. Суркова вышел первый сборник его стихов «Вторая родина». Был делегатом Перво­
го съезда писателей СССР.
С 1935 года — заочно учится в Литинституте им. Горького.
В 1937 году арест, 10 лет Колымы плюс 10 лет ссылки (Киргизия).
Реабилитированный в 1957 году, Борис Ручьев заново входит в литературу. За кни­
гу «Проводы Валентины», цикл «Красно солнышко», поэму «Любава» отмечен Госу­
дарственной премией РСФСР 1967 года.

* * *

По ходячей поговорке,
в нашей жизни все не так:
есть бумага — нет махорки,
нет бумаги — есть табак.
И однажды мне, бедняге,
через дальние моря
довелося без бумаги
плыть на север, не куря.
Путь далекий, сердцу тошно,
на табак гляжу с тоской...
И случились, как нарочно,
ваши письма под рукой.
Ваша память, ваше слово,
ваша радость, ваша грусть —
все, что я читал бы снова
и запомнил наизусть...
Вот курю я дни и ночи,
перед сном и после сна,
докурившись, между прочим,
до последнего письма.
И взяла меня досада,
будто, к горю моему,
вы пришли и сели рядом,
чуть заметная в дыму.
Что бы смог я вам ответить,
как в глаза бы глянуть смог?
Так что спрятал я в кисете
то, последнее письмо.

346

БОРИС РУЧЬЕВ

Я хранил его годами,
нес за пазухой вперед
через ветер, через пламя,
через речки в ледоход.
На работу брал с собою,
от дождя его берег,
клал под камушек в забое,
клал под спички в коробок.
Каждой ночью незаметно
от воров его скрывал,
будто кровный и заветный
свой последний капитал.
Будто чудом в самом деле
не рассыпалось оно,
в нем и строчки побледнели,
точки выцвели давно.
Всю далекую дорогу
шел я в сумраке лесном,
сам старея понемногу,
с вашим маленьким письмом.
И минуткой, вновь тоскуя,
вновь глядел спокойно я,
как написано: «Целую»
и подписано: «Твоя...»

347

МАРИАННА ЯМПОЛЬСКАЯ
Мария Николаевна Яковлева (литературный псевдоним — Марианна Ямпольская) ро­
дилась в 1891 году. Из дворян. С юности сочиняла стихи. Была в переписке со Львом
Толстым (1910).
Арестована в 1937 году — срок 8 лет лагерей. Отбывала его в Карлаге. В 1948 го­
ду вновь арестована — пожизненная ссылка в Казачинский район Красноярского
края. Вначале проживала в селе Рождественское, затем — в селе Казачинское. После
освобождения вместе со своей лагерной подругой Ириной Каховской (бывшим чле­
ном ЦК партии левых эсеров) поселилась в Канске. В 1955 году они переехали в Ма­
лоярославец, где жили до 1960 года. После смерти Ирины Каховской переехала в
Москву. Урну с ее прахом захоронили в Малоярославце в могиле Ирины Каховской.

ПАМЯТИ МОЕЙ МАТЕРИ

Завтра — день молитвы и печали;
Завтра — память рокового дня...
Ангел мой, где б души ни витали,
Ангел мой, ты слышишь ли меня?
Тютчев

В день благодати Духа,
В день победы над тьмой,
Робко звучит и глухо
Мамочка, голос мой.
В темной житейской битве
Жарок молитвы костер;
— Чистой вручаю молитве
Бедных моих сестер, —
Тех, что зовут «шалманом»,
Тех, что не смотрят ввысь,
Тех, что нуждой иль обманом
В страшный мир вовлеклись.

Тех, что во тьме блуждают,
Что говорят матюком,
Тех, кого всякий шпыняет
Словом или пинком.

Тех, кому недоступны
Радость искусства, любви;
Тех, кто в мире преступном
Вырос с ядом в крови.

348

МАРИАННА ЯМПОЛЬСКАЯ

Тех, что гнилой трущобой
Вскормлены по углам,
Платят лютою злобой
За отвращенье — нам; —
Вспомни их всех, родная,
В светлой твоей мольбе;
Голос мой — верю, знаю —
Ввысь долетит к тебе.
Спутанным бездорожьем
Всем нам брести дано;
— Мама, пред ликом Божьим
Я и они — одно.

Словом склони богомольным
Всех унывающих Мать,
Чтоб помогла нам, безвольным,
Духа оковы сломать,
Выпрямиться, подняться,
Свет разглядеть и во тьме
Жизнь полюбить — и остаться
Вольным в самой тюрьме!
17 июля 1940. Духов день

В БАРАКЕ

В бараке каждый вечер — ссоры,
Зубовный скрежет, стон и плач,
И каждый день плодятся воры,
И каждый — сам себе палач.
Профессор, крадущий талоны,
И хлебный нищенский паек, —
Какие страшные уклоны,
Какой зловещий, грозный рок!

Так расточить свой облик прежний,
Так потерять над телом власть,
Так опуститься безнадежно,
Так глубоко, так низко пасть!

Но — осудить — не станет силы,
Не хватит духу — заклеймить...
Не все ли на краю могилы,
Не всех ли смертный страх томит?..

349

МАРИАННА ЯМПОЛЬСКАЯ

И только с болью бесконечной
Глядя в прекрасные глаза
Когда-то гордой, безупречной,
Как осудить — и наказать?
И лишь мучительно и остро,
Когда Царь-Голод взносит плеть,
Хочу сказать: мужайтесь, сестры,
Чтоб и его преодолеть!
8 марта 1942

* * *
М. К.

Кровь на лице. Надулись жилы,
Тяжелой кровью налиты.
Безумье руку наложило
На искаженные черты.

Косится робко, осторожно,
В глазах затравленных — испуг.
Ее в тюрьме, во мгле острожной,
Сразил таинственный недуг.
Из глаз сочится неотступно
Слеза, у синих губ — слюна.
В каком деянии преступном
Была она уличена?
А пальцы рук опухших, грязных,
Морозом схваченных, тугих,
В лохмотьях шарят безобразных,
Как бы любовно гладя их.
Кто это сделал с ней? Какими
Путями этот гнусный вор
Ей разум омрачил? Я имя
Хочу узнать, чтоб на позор

Его предать, на суд великий,
Чтоб Немезиды мощный гнев
Его постигнул, многоликий,
Колючим вретищем одев.

Чтобы за ним повсюду следом
Зубами лязгала беда,
Чтоб часа светлого не ведал
До самой смерти — никогда!
24 ноября 1941

350

МАРИАННА ЯМПОЛЬСКАЯ

МОЯ МОСКВА

...В конце зимы настала перемена:
Отброшен враг. Она еще жива.
Израненные выпрямляет члены
Никем не покоренная Москва.

А в двухэтажном домике на Бронной,
Весь съежившись, в тревожном полусне, —
Сидит старик, как юноша, влюбленный,
Мучительно тоскуя обо мне.
Танцуют, тая, снеговые мухи...
Мой бедный друг! Когда, в каком краю
Узнаешь в хилой, сморщенной старухе
Молоденькую Маменьку свою?..
29 марта 1942

* * *
Нет, — не грустить, не подводить итоги,
А выйти — в поле, в лес, к реке, в тайгу,
Смотреть, как вдаль бегут пути-дороги,
Переплетаясь в голубом снегу.

Так много их — призывных и влекущих,
На всех — запрет, и все — не для меня...
Стоят, дрожат серебряные кущи
Кустов в лучах закатного огня.
Все отошли в страну воспоминаний.
Все, с кем жила, кого с собой звала...
В живом, текущем, трепетном тумане
Растаяли — и наступила мгла.
Но если б можно жизнь начать сначала,
Не изменила б я ее русла;
Вода живая, что душе звучала,
По ней бы вновь свободно потекла.
Ни от кого, ни в чем не отрекаюсь.
Грядущих дней приветствуя зарю,
Не жалуюсь, не сетую, не каюсь,
И тех, кто дал мне скорбь, — благодарю.

351

ИВАН ПРИБЛУДНЫЙ
1905-1937
Иван Приблудный (настоящее имя Яков Петрович Овчаренко), из крестьян, родился в
селе Безгинове Екатеринославской губернии. В годы революции и Гражданской войны
беспризорничал — пока не «приблудился» в 1920 году ко 2-й Черниговской дивизии
Г. Котовского. В 1921 году отправлен в Москву в интернат для одаренных детей. Затем
был принят в Высший литературно-художественный институт им. В. Брюсова. К этому
времени относится его дружба с С. Есениным, В. Наседкиным, Л. Утесовым. В 1926 го­
ду выходит его сборник стихов «Тополь на камне», в 1931 году — «С добрым утром».
Примерно в 1927—1928 годах ОГПУ завербовало его в качестве тайного осведоми­
теля, а в 1931 году выслало на три года в Астрахань за то, что он не только не донес
ни на кого, но и «рассекретил» свое положение. В 1937 году Приблудный арестован
«за принадлежность к террористической группе из среды поэтов». Под пытками не дал
ни на кого показаний. Не признал своей вины. 13 июля 1937 года расстрелян.

* * *

Луг венком покрыли лозы,
К лозам льнут бородки коз,
Под откос ныряют косы,
Над откосом сенокос.
Сено жалобно и густо
Полегло за рядом ряд,
А вокруг сквозь пот и усталь
Напевают, говорят.
Древним чудищем былинным
Дремлет желтая гора,
И дымятся по долинам
Села, речки, хутора.

— Ой вы, села, рощи, долы,
Вечно солнечный уют;
В эту пору где-то пчелы
Деду думать не дают;

В эту пору над рекою
Плеск и говор на мосту,
И от лени и от зноя
В рощу прячется пастух.

Скрип телег, волы и косы,
Жаркий полдень, звон и гам —
Гимн стогрудый, стоголосый
Солнцу, воле и лугам.

352

ИВАН ПРИБЛУДНЫЙ

— Мы родились в этих долах,
В этих долах мы умрем...
Неустанных и веселых,
Помяните нас добром!
Солнце — влево, солнце — вправо,
Ливни пламени — в плечо...
— Ой, как жарко телу в травах,
Ой, как сердцу горячо...
Декабрь 1923

* * *

Мне стыдно за мои стихи,
Что в эти дни разрух и брани
В них вместо маршей иль воззваний
Так много всякой чепухи.
Кругом пожар, кругом война,
Окопы, танки, баррикады,
А у меня... холмы да хаты,
И всюду мир и тишина.
Да, стыдно мне!
Но что же вы,
Увенчанные и большие,
Гремящие на всю Россию
В страницах грамотной Москвы, —
Что дали вы?..
Плакаты, крики,
Сезонных молний вывих дикий,
Нарядность ритма, рифмы зык
И деревяннейший язык.
И это все, и только это.
И трудно, трудно без конца —
Искать в болтающем поэта
Иль в завывающем певца.

И счастлив я, что я не стар,
Что еле-еле расцветаю,
Что шелест мая рассыпаю,
Как первый, чуть созревший дар.

ИВАН ПРИБЛУДНЫЙ

— О край мой, выгон и овин,
Есть у меня отрад отрада, —
Что этих строк немудрым складом
Холодным, каменным громадам
Несу тепло твоих долин.
И я не сам, за мною рать
Детей — затей, сынов — событий...
— Не трогайте ж нас, не травите
И не спешите признавать!
Февраль 1924

МАТЕРИ

Там, где вербы дол окутали,
у овражьего угла,
ты живешь на том же хуторе,
где родилась и цвела.

Так же мечется околица
между взгорьями стогов,
так же речка беспокоится
под покоем берегов.
Тихнет ночь, шумит гармоника,
ветер спрятался в овес;
ты сидишь у подоконника,
поседевшая от слез.

Водит небо лунным факелом,
в камышах синеет мгла,
сколько ж темных ты проплакала,
сколько горьких пролила.

Ждешь меня, как роща дождика,
и, готовая для встреч,
просишь дуба-придорожника
у дорог меня стеречь.

Просишь ветра, чтобы, реющий,
расчищающий мне путь,
о тебе, моей седеющей,
прошептал мне что-нибудь.
Не проси ж у ветра милости,
этих благ у ветра нет,
он далек, по ком томилась ты
и томишься столько лет.

353

354

ИВАН ПРИБЛУДНЫЙ

Он, прикинувшийся соколом,
слепо веря в свой полет,
все кружит вокруг да около
неизведанных высот...
...Мой удел мне дан по жребию,
и без кровли мой приют,
много я от жизни требую,
и немного мне дают.

Но не жалуюсь, не сетую,
пусть вначале труден путь,
все же песню недопетую
допою когда-нибудь.

Если ж нет... навек потерянный
для тебя и для отца,
я, в победах неуверенный,
молча буду ждать конца.
И когда подбитым соколом
дрогнет ветер у плетня, —
помяни меня, далекого,
бесталанного меня.
Июль 1926

355

ТИЦИАН ТАБИДЗЕ
1895-1937
Тициан Юстинович Табидзе родился в семье священника в селении Шуамта на берегу
Риони, которую античные авторы называли Фазисом. Именно здесь легендарный Язон
похитил золотое руно, именно здесь, в Колхиде, родилась Медея. Античные предания,
живая, меняющаяся жизнь, личность поэта — определили внутренне содержание его
произведений. Первоначальное образование Табидзе получил дома, а в 1905 году
был отдан в Кутаисскую гимназию. Гимназистом он уже печатал стихи, сначала в кута­
исских, а потом и в тифлисских газетах. Тогда же начал и переводить стихотворения
А. Блока, В. Брюсова, Ф. Сологуба, И. Анненского, «Легенду о Великом Инквизиторе»
Ф. Достоевского и французских поэтов. В 1913 году поступил на филологический фа­
культет Московского университета ив 1917 году закончил его. В 1915 году Табидзе с
группой друзей-поэтов организует «школу» грузинских символистов «Циспери Канце­
би» («Голубые роги»), в которую вошли, кроме него самого, Паоло Яшвили, Валериан
Гаприндашвили, Колау Надирадзе. Он написал два манифеста для журнала «Голубые
роги» и ряд лет редактировал газету «Баррикада». По словам Симона Чиковани: «Ти­
циан был связан с родным городом не только духовно, но даже внешне... Тициан Та­
бидзе был украшением своего Тбилиси». Историю поэт воспринимает, как нечто про­
исходящее «в нем самом и с ним» (Ю. Тынянов). Выход сборника стихотворений Тици­
ана Табидзе на русском языке в 1936 году стал выдающимся литературным событием.
В начале 1937 года в Москве и Ленинграде с большим успехом прошли его
творческие вечера. В эту пору он перевел на грузинский язык повесть Л. Н. Толстого
«Хаджи-Мурат». «Неизъяснимое чувство восторга непрерывно владело мною, когда я
переводил эту повесть на грузинский язык», — говорил поэт. В 1937 году Табидзе был
репрессирован и погиб. Но стихи его живут. Не только в грузинской — в русской поэ­
зии остался оттиск его творчества:

Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнет — и с места сдышит,
И заживо схоронит. Вот что стих.

Наталья Орлова

АВТОПОРТРЕТ

Профиль Уайльда.
Инфанту невинную
В раме зеркала вижу в гостиной.
Эти плечи под пелериною
Я целую и не остыну.
Беспокойной рукой перелистывая
Дивной лирики том невеликий,
Зажигаюсь игрой аметистовой,
Точно перстень огнем сердолика.

356

ТИЦИАН ТАБИДЗЕ

Кто я? Денди в восточном халате.
Я в Багдаде в расстегнутом платье
Перечитываю Малларме.
Будь что будет, но, жизнь молодая,
Я объезжу тебя и взнуздаю
И не дам потеряться во тьме.
Перевод с грузинского Б. Пастернака

* * *

Иду со стороны черкесской
По обмелевшему ущелью.
Неистовей морского плеска
Сухого Терека веселье.
Перевернувшееся небо
Подперто льдами на Казбеке,
И рев во весь отвес расщепа,
И скал слезящиеся веки.

Я знаю, от кого ты мчишься.
Погони топот все звончее.
Плетями вздувшиеся мышцы.
Аркан заржавленный на шее.
Нет троп от демона и рока.
Любовь, мне это по заслугам.
Я не болтливая сорока,
Чтоб тешиться твоим испугом.
Ты — женщина, а кто из женщин
Не верит: трезвость не обманет,
Но, будто б был я с ней обвенчан,
Меня так эта пропасть тянет.
Хочу, чтоб знал отвагу Мцыри,
Терзая барса страшной ночью,
И для тебя лишь сердце ширю
И переполненные очи.

Свалится замертво в горах бы,
Нагим до самой сердцевины.
Меня убили под Арагвой,
Ты в этой смерти неповинна.
Перевод с грузинского Б. Пастернака

ТИЦИАН ТАБИДЗЕ

* * *
Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнет — и с места сдышит,
И заживо схоронит. Вот что стих.
Под ливнем лепестков родился я в апреле.
Дождями в дождь, белея, яблони цвели.
Как слезы, лепестки дождями в дождь горели.
Как слезы глаз моих — они мне издали.

В них знак, что я умру. Но если взоры чьи-то
Случайно нападут на строчек этих след,
Замолвят без меня они в мою защиту,
А будет то поэт — так подтвердит поэт.
Да, скажет, был у нас такой несчастный малый
С орпирских берегов — большой оригинал.
Он припасал стихи, как сухари и сало,
И их, как провиант, с собой в дорогу брал.
И до того он был до самой смерти мучим
Красой грузинской речи и грузинским днем,
Что верностью обоим, самым лучшим,
Заграждена дорога к счастью в нем.

Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнет — и с места сдышит,
И заживо схоронит. Вот что стих.
Перевод с грузинского Б. Пастернака

ДВЕ АРАГВЫ

Это потоп заливает долины,
Молния в горные блещет вершины.
Ветра стенанье и ливень в горах,
В музыке той просыпается Бах.
Все здесь возможно, и самоубийство
Здесь не пустое поэта витийство:
В буре он слышит напев колыбельный,
Гибель надежду ему подает.
Это клинок безысходно-смертельный
Демон под руку Тамаре сует.
Это шатается Мцыри отважный,
Барсовой кровью заляпан, залит.
Траурный ворон на падали страшной
В устье Арагвы, хмелея, сидит.

357

358

ТИЦИАН ТАБИДЗЕ

Две тут Арагвы, две милых сестрицы, —
Белая с Черной, — как день и как ночь,
Вровень идут, чтобы вдруг устремиться
Прямо в Куру и в Куре изнемочь...
Перевод с грузинского Н. Заболоцкого

БИРНАМСКИЙ ЛЕС

Бирнамский лес. Призрак Халдеи.
Лорд Пьеро сутулится сильней.
Леди Макбет сидит, бледнея,
На коленях у пьяных гостей.

Черти Рембо взвалили на плечи.
Он тянется к скрипке мертвой ногой.
Самоубийц пирует вече,
Шлет Моураву вызов свой.
Преследует желтого малайца —
За ним павлинов цветной ураган —
Паоло. Офелия шатается:
Пощечину Гамлету дал Валериан.
А на виселице построен
Полоумный воздушный храм.
Разлюбив, я в душе спокоен...
Всех мучительней Мэри улыбается нам.
Коломбина... Кашель чахоточной пери...
И свистящий ноябрь запечатал двери.
Перевод с грузинского О. Мандельштама

МАТЕРИ

Я был похож на Антиноя,
Но все полнею, как Нерон.
Я с детства зрелостью двойною
Мук и мечтаний умудрен.
Я вскормлен топями Орпири,
Как материнским молоком.
Будь юношею лучшим в мире —
В два дня здесь станешь стариком.

В воде ловили цапли рыбу,
И волки резали телят.
Я людям говорю «спасибо»,
Которые нас возродят.

ТИЦИАН ТАБИДЗЕ

Я лить не стану слез горючих
О рыщущих нетопырях,
Я реющих мышей летучих
Не вспомню, побери их прах.

Ты снова ждешь, наверно, мама,
Что я приеду, и не спишь;
И замер в стойке той же самой,
Как прежде, на реке камыш.
Не движется вода Риона
И не колышет камыша,
И сердце лодкой плоскодонной
Плывет по ней, едва дыша.

Ты на рассвете месишь тесто —
Отцу-покойнику в помин.
Оставь насиженное место,
Край лихорадки и трясин!
Ты тонешь вся в кручине черной,
Чем мне тоску твою унять?
И рифмы подбирать позорно,
Когда в такой печали мать.
Как, очевидно, сердце слабо,
Когда не в силах нам помочь.
А дождь идет, и рады жабы,
Что он идет всю ночь, всю ночь.

Отцовскою епитрахилью,
Родной деревнею клянусь,
Что мы напрасно приуныли,
Я оживить тебя берусь.
Люблю смертельно, без границы
Наш край, и лишь об этом речь.
И если этих чувств лишиться —
Живым в могилу легче лечь.
Перевод с грузинского Б. Пастернака

* * *

Наше солнце пылает губительным жаром —
Все сжигает неистовой силой.
Встанет мертвым, вечерним, негреющим шаром
Над моей безымянной могилой...
Перевод с грузинского С. Ботвинника

359

360

ЕГИШЕ ЧАРЕНЦ
1897-1937
Егише Абгаровим Чаренц (Согомонян) окончил Карское реальное училище. В 1915 го­
ду добровольцем ушел на фронт. В 1918—1919 годах Чаренц — боец Красной Ар­
мии. В 1914 году в Карсе был опубликован первый сборник поэта «Три песни печаль­
но бледной девушки».
Затем последовали поэмы и циклы лирических стихов. После победы советской
власти в Армении в 1920 году революция и судьба Армении сливаются для поэта во­
едино. Кроме новых стихов, по духу близких Маяковскому, поэт начинает печатать на
страницах журнала «Норк» («Новь») сатирический роман «Страна Наири». Издаются
его рассказы, очерки и мемуары. Чаренц переводит на армянский язык «Интернацио­
нал», произведения Маяковского, Пушкина, Гете, Верхарна, Уитмена... Чаренц — один
из создателей Союза пролетарских писателей «Ноябрь» (1925), его председатель.
Жизнь Егише Чаренца оборвалась в 1937 году в изоляторе Ереванской городской
тюрьмы.

БЕССОННИЦА

И мчатся, и мчатся, и мчатся кони,
И цокот подков, и крики погони.
И цокот подков о земную грудь...
Бездонная ночь и неведомый путь,
И мчатся, и мчатся, и мчатся кони,
То ближе, то дальше крики погони,
И цокот подков у меня в висках.
Как жизнь и как смерть — этот мир впотьмах.
Перевод с армянского Л. Тарковского

* * *

Темнеет — и в сердце мое проникает тоска,
И плачет вполголоса, как за стеной непогода,
И жалобы копит в углу своего тайника,
Корит меня каждой секундой минувшего года.
И ропот неясный я слышу всю ночь в полусне.
Он в мыслях туманных моих отзывается сиро,
И кажется, он приближается тайно ко мне
Из непостижимо далекого мира.

И хаоса тысячелетнего ходит волна,
И скорбную душу бросает в пучину, и мимо
Проходят кружащиеся колесом времена,
Как путаный сон, недоступны и неуловимы.

ЕГИШЕ ЧАРЕНЦ

То жалуется этот голос, безумный от слез,
То тихо зовет, как в потемках недужный ребенок,
То вскинется дико и, как в полнолуние пес,
Завоет спросонок.

И слушает сердце, как хаос, клубящийся в нем,
На сто голосов причитает, стенает и ноет.
Так жизнь протечет, а потом в океане ночном
На дне равнодушная вечность мой дух успокоит.
Перевод с армянского А. Тарковского

В УЖАСЕ ПЕРЕД ПАДЕНЬЕМ

Вот я поэт, и я говорю: имя мое — Чаренц —
Будет гореть высоко в веках, как пламенный венец.
Оставил я века за собой, шел дорогой побед,
К векам грядущего напрямик я пролагаю след.

О чем ты упрашиваешь меня, печальная синь огня?
Ты, древняя душа Наири, зачем томишь меня?
Зачем расстилаешь предо мной благоухания плат?
И отчего мой страждущий дух твоей тоской объят?

Зеленые очи, бледный лик... Как я могу помочь?
Зачем ты стоишь на моем пути, тысячелетий дочь?
Хочешь ты, чтоб, и слаб и наг, я поник наконец,
Как потерявшееся дитя, как на костре мертвец.

В ужасе перед паденьем — я, не выпустив стрелы,
Вновь отступаю, назад бегу, прячусь в пределах мглы.

Глаза мои, в которых еще брезжут синие сны,
К обезумевшим толпам людским снова устремлены.
Они воспламенены, их тьмы, они встают стеной,
Они должны смести города, спящие под луной.

Очарованья ваш мир лишить, чтоб на месте его
Оставить разруху, пепел, смерть — и большего ничего,
Сети очарованья плела любовь у нас в дому, —
Они придут, разрушат ваш дом, снова не встать ему.
Больше не будут ваши глаза гореть огнем страстей,
Запорошит их седая зола ваших сгоревших дней.

361

362

ЕГИШЕ ЧАРЕНЦ

И больше не вспомнить никому, что раз один в веках
Живое сердце мое в плену держал паденья страх,
Что знал я женщину в веках, — душу моя губя,
Она швырнула ее, как звезду, — дальше от себя.

Толпы неистовые придут, а им ничего не жаль,
Они разрушат ваш рай и ад, и чары, и печаль,

И женщинам больше не услыхать о паденье моем,
Не угадать, что стала душа раной и гнойником,
Не выдам ни словом, когда огнем новой песни дохну,
Что был я несчастен и сердцем слаб и что я был в плену,

Вот я — поэт, вереницей стрел летите, песни мои,
К новым столетьям, закалены в пламенном бытии.
Оставил я века за собой, шел дорогой побед,
К векам, горящим красным огнем, я пролагаю след.
Перевод с армянского А. Тарковского

ПАМЯТНИК

Я памятник себе воздвиг в мой трудный век,
Когда все рушилось, что камня и металла
Веками почитал прочнее человек.
Я памятник себе воздвиг из вещих дум
И песен яростных, звучавших в сердце века,
Как бури роковой неукротимый шум.
Я в Карсе был рожден, и хоть Ирана зной
Жег душу, как тоска по родине прекрасной,
Стал родиной моей весь этот мир земной.
Перевод с армянского А. Тарковского

МОЯ УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Рано-рано проснись поутру,
Чуть рассвет затеплится — встань
И увидишь звезды голубой игру,
Осиявшей раннюю рань.

Так же имя твое в былом
Засияло, Чаренц, светло.
Что за бездна его поглотила потом?
Что звезду с высоты свело?

ЕГИШЕЧАРЕНЦ

Нет, не солнца горячий луч
В ранний час погасил звезду.
До зари еще темное воинство туч
Поднялось тебе на беду.
И звезда погасла во мгле,
Закатилась в бездонный провал.
Жажда песни томила сердца на земле,
Но Парнас —
Без тебя ликовал.
Перевод с армянского А. Тарковского

* * *
Я видел, как в огне высоких этих дней
Пред человечеством взошел твой лик нетленный,
И даль грядущего день ото дня светлей,
И зарево твое горит во всей вселенной.

Ты ярче всех светил сияешь над землей,
Ты ликование несешь земным просторам.
На край мой горестный, на край забытый мой
Хотя б на миг один взгляни горящим взором

И улыбнись ему, восстань из забытья,
Мой край разрушенный затепли, как лампаду,
Он так устал от ран! Спаси мою отраду,
Прекрасная Сома, сестра, жена моя!
Перевод с армянского А. Тарковского

363

364

СЕРГЕЙ ТРЕТЬЯКОВ
1892-1939
Третьяков Сергей Михайлович, русский писатель, родился в 1892 году в Риге в семье учите­
ля математики. Окончил юридический факультет Московского университета в 1915 году.
Печатался с 1913 года, сначала как поэт-футурист. Писал агитационные стихи,
очерки, эссе на советские и зарубежные темы, пьесы, сценарии. В качестве одного из
теоретиков ЛЕФа выступал приверженцем литературы факта, что отражалось в его ху­
дожественном творчестве: публицистических пьесах «Слышишь, Москва», «Противога­
зы» (поставленных в 1924 году рабочим театром Пролеткульт режиссером С. М. Эй­
зенштейном), «Рычи, Китай» (поставленная в театре Мейерхольда в 1926 году). Им
написаны документально-художественные книги «Ден-Ши-Хуа», «Вызов», «Страна
А-Е». Опубликован ряд поэтических сборников: «Железная пауза», «Итого» и другие.
По его сценариям поставлены фильмы «Элико» (1928), «Соль Сванетии» (1930). Мно­
гие его произведения переведены на иностранные языки.
В 1937 году Третьяков С. М. был арестован и осужден по статьям 58-1 «а», 58-8
через 17 и 58-11 УК РСФСР и приговорен к расстрелу. Реабилитирован в 1956 году.
Н. Н. Третьякова

ПЕРВОСНЕГ

Город в нижнем белье.
Мелки положены на подоконники.
Хрупкие листья червонцами на горностаевое боа.
Коньки на шкафу зазвякали.
Голубь извне к стеклу жмется.
А глаза у него морозно-оранжевые.
1913

РЕБЕНОК

Дайте на руки!
Парное молоко обдает.
Белый комок снега первого.
Первый дымок новой трубы.
Первая спица мигнула в колесе.
Расправляется. Хватает. Ласка.
Побожись, что не будешь, как все!
1913
* * *

Снег ножами весны распорот.
В белых кляксах земля-горизонт.
Отскочил размоченный город,
Где в музее вздохнул мастодонт.

СЕРГЕЙ ТРЕТЬЯКОВ

С линзы неба сливается синька
В лужи, реки, а край их ржав.
Поезд с похотной дрожью сангвиника
Зачервился, в поле заржав.
Я в купе отщелкнул щеколды.
В небо — взмахи взглядных ракет.
Сзади город — там щеки молоды,
Юбки гладки, в цветах жакет,
Пересмех синеватой закалки,
А под сердцем песни бродяг...
На лице твоем две фиалки
Продаются на площадях.
1914

Р. К. С. м.

От отцов мы узнали —
Не взорвав — не пройдешь.
За нами! За нами,
Всей земли молодежь!
Отцам грянем:
— Готовы. Идем.
Старье таранить
Октябрьским путем.
Одинаковы речи
Станка и деревни.
Мы все — Октябревичи.
Мы все — Октябревны.
Комсомол, береги
Государство рабочих.
Эй, враги!
Руки прочь!
Нас не трожь!

Сердца — динамит. Слышишь: бурлят они;
Четок приказ по советской орлятне.
Всем! Всем! Всем!
Ряды крепче смыкай, молодежь,
Р. К. С. м.

365

366

ОЛЕГ ФОНЯКОВ
1902-1938
Архивная справка
ФОНЯКОВ Олег Антонович, 24 декабря 1902 года рождения, уроженец г. Луганска До­
нецкой области УССР, русский, беспартийный, образование высшее, горный инженер, про­
живал на прииске Бодайбо Иркутской области.
26 февраля 1937 года Фоняков О. А. был осужден спецколлегией Восточно-Сибирского
Суда по ст. ст. 58-10 ч. 1, 58-14 УК РСФСР к 7 годам ИТР. Для отбытия наказания был на­
правлен в колонию массовых работ в пос. Букачача Чернышевского района Читинской об­
ласти. Работал там начальником капитальных работ шахты № 2. 16 октября 1937 года
вновь арестован. Ему было предъявлено необоснованное обвинение по ст. 58-7-11 УК
РСФСР в том, что якобы он являлся активным участником контрреволюционной вредитель­
ской организации в Букачачинской колонии массовых работ, сорвал капитальное стро­
ительство шахты № 2 «Объединенная», в результате чего сорвана механизация в целом
шахты и программа ее ввода.
29 декабря 1937 года особой тройкой УНКВД по Читинской области приговорен к рас­
стрелу. Приговор приведен в исполнение 5 февраля 1938 года. В архивных материалах све­
дений о месте смерти и захоронении не имеется.
27 июля 1957 года дело по обвинению Фонякова О. А. прекращено Читинским област­
ным судом и он реабилитирован посмертно.

Книга стихов и прозы Олега Антоновича Фонякова «Ночь накануне» вышла в 1999 го­
ду стараниями его жены и моей матери — Наталии Николаевны Фоняковой.

Илья Фоняков

ВЕЧЕР

Снова ночь. Дневные звуки замерли,
Чутко спит угрюмая тюрьма,
За окном моей унылой камеры
Притаилась сумрачная тьма...
Как всегда, усталый и измученный,
Я ложусь на жесткую кровать...
Наконец улыбкою заученной
Мне не надо ничего скрывать!
Одиноко, твердо и уверенно
Я пройду и этот скорбный путь, —
Все пути до нас еще измерены,
Все пути ведут куда-нибудь...
В этот час и ясный, и таинственный
Мысль моя свободна и чиста —
Жду тебя, мой друг, мой бог единственный,
Смелая красавица-мечта!
И с тобою, нежная и милая,
И пока любовь живет в груди —
Не страшна мне камера унылая
И тяжелый сумрак впереди...
Усть-Каменогорск. 1926

ОЛЕГ ФОНЯКОВ

* * *

Есть еще рычаг Архимеда,
Есть нужная точка опоры!
Всех, не растративших веры в победу,
Я зову в иные просторы...
На Чукотский мыс! На Колыму!
В Становые ущелья, на Яну —
Победить полярные зимы,
Хлебнуть воды из Алдана!
Верный в дружбе, нежный в любви
И бесстрашный в смертельном бою,
Сволочь-жизнь за горло лови
И держи железной рукою...
И иди спокойно вперед,
Не теряй напора и воли!
Кто захочет — всегда найдет
И в бою возьмет свою долю!
Москва. 1928

ПИСЬМО

Кабы ведала ты да знала,
Как мне трудно здесь одному...
Поздний вечер. Башни вокзала
Погрузились в серую тьму...
Потонула Москва в сугробах,
На пустых площадях темно.
Я не знаю, в каких трущобах
В эту ночь разобью окно.
И под жуткий свист этой вьюги
Сколько водки в себя волью,
И какую сволочь в подруги
За червонец себе куплю.
Я не знаю этой столицы,
Я не верю в ее царя,
Я не знаю, кому молиться
У Страстного монастыря.
Если б только умел я плакать!
Если б мог простить и понять...
Если б эту мерзкую слякоть
Я бы мог не видеть, не знать...
Ни толпы, ни стен, ни вокзала,
Потонувшего в эту тьму...
Кабы ведала ты да знала,
Как мне трудно здесь одному...
Москва. 1928

367

368

ОЛЕГ ФОНЯКОВ

НОЧЬ НАКАНУНЕ
(Письмо к матери)

Если в день, назначенный свыше,
Чтоб забыть и гордость и честь,
Доведется тебе услышать
Несказанно горькую весть,
И, как ужас, встанет из ямы
Оглушительно-тихий час —
Не грусти, дорогая мама,
Не печаль утомленных глаз...
Знать, такая твоя кручина,
Что когда-то в юном огне
Ты ненужно-смелого сына
Родила в позорной стране...
Я ведь, мама, видел и знаю,
Потому и судить берусь...
Я прошел от края до края
Непонятную нашу Русь,
Слышал муку в предсмертном стоне
И провал в кровавую бредь,
И всего, что я в мире понял,
Даже в русской песне не спеть...
Потому-то просто и прямо
Говорю я в последний час —
Не грусти, дорогая мама,
Не печаль утомленных глаз.
За окном безумствует вьюга...
С кем же вспомнить под злой мороз,
Как под шелковым небом юга
Ясноглазый младенец рос...
Как потом на чужбине дальней
Полюбил разлив Иртыша,
Как с годами стала печальной
Молодая еще душа...
Сколько было в груди мятежной
До конца проверенных сил,
Как тебя глубоко и нежно
Одиноким сердцем любил.
Но сегодня слова излишни,
Перед смертью надо молчать,
Пусть она подойдет неслышно,
Как к больному ребенку мать.
Пусть возьмет ненужное тело,
Пусть коснется чуткой рукой
И душе спокойной и смелой
Нисдарует вечный покой...
Алдан. Внутренняя тюрьма ГПУ. 1930—1931

369

АБДУЛХАМИД ЧУЛПАН
1893-1938
Абдулхамид Чулпан (Абдул-хамид Сулейман оглы Юнусов) родился в семье образованно­
го купца, писавшего стихи. После русско-туземной школы отец отправляет сына учиться в
медресе, где будущий поэт изучил арабский, персидский и турецкий языки. Под влиянием
революционных идей бежал из медресе в Ташкент, чтобы «стать великим национальным
поэтом». Так и случилось. Еще при жизни о нем заговорили, что после великого Навои уз­
бекский язык и литература не знали лирика такой силы. «Его поэтическая речь — это игра
незамутненных ключей современного узбекского языка. Сегодняшний узбекский язык — это
язык Чулпана», — писал о нем один из критиков того времени. Чулпан восторженно принял
революцию и даже совершил ее в узбекском языке, освободив поэтику от многовекового
гнета традиционных классических форм. В 1918 году он переводит на узбекский язык «Ин­
тернационал» Э. Потье, работает главным редактором «Окон Турк-РОСТА».
С 1927 года его стихи перестают печатать. Партийные чиновники посчитали их вредны­
ми для читателей. За десять лет он переводит на узбекский язык рассказы Чехова, Тургене­
ва, повести Гоголя, «Бориса Годунова» Пушкина, шекспировского «Гамлета», пьесы
К. Гоцци, К. Гольдони, Ж.-Б. Мольера, «Мать» Горького, «Бронепоезд 14-69» Вс. Иванова.
Репрессирован в 1937 году.

ПЕСНЯ ДЕВУШКИ

Птица души безутешной
заперта в клетке...
Ей и не снятся отныне
вольные ветки.
Черные дни мне на голову пали!

Это не райские кущи —
злая темница...
Я не могу веселиться,
щелкать, как птица.
Скверные дни мне на голову пали!

Красные эти закаты
кровью налиты.
Мутные эти рассветы
вонью пробиты.

Тяжкие дни мне на голову пали!
Нет соловьев — замолчали
в пекле раздора.
Горы огромного роста —
всё без разбора.
Горькие дни мне на голову пали!

370

АБДУЛ ХАМ ИД ЧУЛПАН

Край мой родимый слезами
снова омою,
кровь эту слизывать буду
с нежностью злою...
Жуткие дни мне на голову пали!
О, никому не поведать,
как я тоскую,
как иссушают печали
душу людскую!

Страшные дни мне на голову пали...

Мне бы сломать эту клетку —
прянуть из круга,
чтобы догнать в поднебесье
милого друга!
...Дни без тебя мне на голову пали.
Перевод с узбекского Т. Бек

XX ВЕК

Кажется, знаний и техники век,
кажется, мощного разума век,
но приглядись и увидишь, что это —
горя, греха и жестокости век.
Перевод с узбекского Т. Бек

УЖАС ПТИЦЫ

1
С ужасом бедная птица к гнезду приникает:
если гнездовья лишат, то и крылья сломают...

О, как искусно сработана клетка из жести!
Дверцу закроют — и век оставайся на месте.
2
Бедная птица жилище свое изучает,
и удивляется, и головою качает.
И, озираясь в обители непостижимой,
видит она, что сработана клетка машиной!
Слажена клеть хорошо, и хитро, и проворно:
вот тебе дырочки — вот и водица, и зерна...

АБДУЛ ХАМ ИД ЧУЛПАН

3
Нет! Не желает она оставаться в неволе,
мечется страшно, о деле мечтая, о поле...
Как она хочет запеть без решетки и крыши,
как она бьется о прутья то громче, то тише!

4
Сколько бы птица ни билась о стенку до крови,
сколько б она ни мечтала о лиственном крове, —
стены бесчувственны и не хотят расступиться:
им безразлично, о чем убивается птица!

5

Все утешение — петь, наполняясь до края
мыслью о лесе... о, плакать... о, петь вспоминая!
Перевод с узбекского Т. Бек

371

372

ФЕДОР ТАРАКАНОВ
1900—?
Федор Гаврилович Тараканов в 1918—1920 годах активно участвовал в установле­
нии советской власти в Коми-Пермяцком национальном округе, создал в нем соци­
алистический союз молодежи, добровольцем ушел в Красную Армию, работал завот­
делом ВЧК, председателем волостного ревкома. Он же первый в крае советский агро­
ном, создатель первого букваря на национальном языке и музея археологических
и этнографических коллекций. В 1928—1933 годы председатель Коми облисполкома.
В 1937 году репрессирован и объявлен «врагом народа». В 1942 году освобожден из
лагеря. В 1955 году реабилитирован.

У КАМЕНКИ

Я сидел у Каменки
Под густой сосной.
Каменка играла
Золотой волной.
Беззаботно мчалась
Резвая река,
А меня терзала
Черная тоска.
Думал я о Родине,
О беде своей...
Вдруг увидел в небе
Стаю журавлей.
Птицы мне кричали:
— Что сидишь? Лети!
Нам с тобой, должно быть,
Даже по пути.
Я ответил птицам:
— Не могу, друзья,
Нелюди сломали
Крылья у меня.
Печорлаг. 1940

373

СОФЬЯ СОЛУНОВА
Из автобиографии

Я — коренная петербурженка, родилась в сентябре 1903 года в семье служащего — вы­
ходца из крестьян. Поступила в гимназию, которую впоследствии переименовали в
единую трудовую школу. В гимназии прекрасно преподавали иностранные языки, так
что я с детства изучила немецкий, английский и особенно французский языки. Почти
три года проучилась в университете на этимолого-лингвистическом отделении, но на
третьем курсе заболела туберкулезом и вынуждена была оставить учебу.
Диплом с отличием я получила много лет спустя — в 1954 году, когда мне было уже
пятьдесят лет. В те годы местом моего жительства были маленькие города и поселки.
В одном из сел — Алеховщине под Лодейным Полем — я учительствовала.
Первое мое стихотворение было опубликовано в журнале «Арс» в 1913 году —
мне тогда было десять лет. Затем появились стихи в журнале «Юный пролетарий», но
это сплошь было подражанием Лермонтову.
Потом я вошла в литературное объединение при редакции журнала «Работница и
крестьянка», где познакомилась с Ольгой Берггольц. Я очень любила ее стихи и даже в
1937 году, когда меня арестовали, захватила с собой книгу ее стихов.
С моим будущим мужем, Яковом Полем, я познакомилась в Ленинграде в 1926 го­
ду. И через два года мы поженились. Многое из биографии моего мужа остается для
меня тайной и сейчас.
Яков говорил, что он сирота, воспитывала его медсестра, с которой они разговари­
вали по-немецки. Яков получил блестящее военное образование. В 1928 году его на­
значили начальником инженерных войск Ленинградского военного округа. Затем пере­
вели в Москву преподавать в Военно-инженерной академии им. В. Куйбышева. А в
1937 году он занимал должность начальника отдела военной разведки. Его должны бы­
ли назначить военным атташе в Париже, но вместо столицы Франции он оказался в Ле­
фортово, и через несколько месяцев после ареста, в апреле 1938 года, его расстреля­
ли. Но я узнала об этом через несколько десятков лет. А до той поры все вглядывалась в
лица прохожих, надеясь на чудо. И перестала ждать Якова лишь недавно, когда получи­
ла документ, подтверждающий расстрел. А где могила мужа — осталось неизвестным.
В ноябре 1937-го меня арестовали, привезли в Бутырку. Затем — долгие девять лет
лагерей (восемь из них заключенной, один — вольнонаемной). Узнала я, что такое сис­
тема лагерей Карлаг, «АЛЖИР» (Акмолинский лагерь жен изменников Родины). В этих
лагерях были сестры Тухачевского, Блюхера, мать Майи Плисецкой.
Работать приходилось на разных работах: на жатве камыша (его собирали в ог­
ромных количествах для набивки матрасов), на вышивальной фабрике, долгое время
была ветсанитаром, пришлось освоить профессию чабана, пасти отару овец.
Вернувшись в 1954 году в Ленинград, я устроилась преподавателем французского
и английского языков в 222-ю школу. В 1956 году меня полностью реабилитировали.
Сейчас живем вместе с дочерью.
Софья Степановна Солунова

КАМЫШИ

Мы жнем камыш, как жнут хлеба в июле.
Кругом снопы и солнечная тишь.
Но берега в сугробах утонули.
Мы жнем камыш.

374

СОФЬЯ СОЛУНОВА

Звенят серпы над хрупкими стеблями.
Слова простые редки и скупы.
Зима и солнце в заговоре с ними.
Звенят серпы.

Пушистый снег пока нам греет плечи,
Как лучший мех.
Так пусть летит к нам весело навстречу
Пушистый снег.
Мы будем жить. Растают льды в апреле.
Весна, ликуя, встанет у межи.
В глаза беды бесстрашно мы смотрели.
Мы будем жить.
Пусть край суров, но небо примеряет
Все лучшие шелка невиданных цветов.
Нас каждый новый день надеждою встречает.
Пусть край суров.

И тут поют, кружась над степью, птицы
И гнезда в камышах весною также вьют.
Они еще не раз над нами будут виться,
Не раз споют.
Пока ветра лениво прикорнули
У дальних крыш,
Мы жнем камыш, как жнут хлеба в июле.
Мы жнем камыш.
1939. Акмолинский лагерь

ЧСИР*

Нас породнила горькая беда.
Родство такое громче зова крови.
За нами лет угрюмых череда
В разлуке с правдой, волей и любовью.
За нами нар холодных неуют,
Решетки тень, тяжелый шаг конвойных.
Все то, что люди сразу не прочтут
В улыбке редкой, жестах беспокойных.

* ЧСИР — член семьи изменника родины. Так называлась литера, согласно которой репрес­
сировали жен и ближних родственников «врагов народа».

СОФЬЯ СОЛУНОВА

Где муж и дети? Рядом пустота,
Кордон колючий, вышки угловые.
Но оставались песни и мечта
Да руки наши и сердца живые.

Как мы трудились, обогнав рассвет,
В полях пшеничных, джунглях камышовых!
И здесь мы шли за Родиною вслед —
Невесты, жены, матери и вдовы.

Нас было много, — юных и седых,
Светловолосых, смуглых, белокожих.
На вырванные вместо лебеды
Колосья злаков были мы похожи.
Но злаки гибнут, — мы остались жить,
Водой живой нас Родина омыла
И, подобрав с затоптанной межи,
В родную почву вновь пересадила.

Прекрасен мир без вышек и оград.
Без страха, мозг терзавшего ночами.
И дети наши снова мирно спят,
И спать спокойно мы привыкли сами.
Все унесла весенняя вода:
Решетки, нары, узел в изголовье,
Но породнить успела нас беда,
Пожалуй, крепче, чем единой кровью.
1960

375

376

СЕРГЕЙ КЛЫЧКОВ
1889-1937
Сергей Антонович Клычков родился в староверской крестьянской семье в деревне
Дубровки Тверской губернии. После земской школы поступил в московское реальное
училище И. И. Фидлера. Принимал участие в революционных событиях 1905 года.
Стихи и рассказы начал публиковать с 1908 года, первый поэтический сборник «Пес­
ни» вышел в 1911 году. С июля 1914 до 1917 года находился по призыву в армии.
Вместе с Есениным и Герасимовым в 1918 году организовал книгоиздательство «Мос­
ковская трудовая артель художников слова», выпустившее четыре книги стихов Клыч­
кова. Известны романы Клычкова — «Сахарный немец», «Чертухинский балакирь»,
«Князь мира». В 1927 году вышел сборник его стихов «Талисман».
Критика травила Клычкова как «барда кулацкой поэзии». В 1937 году он был арес­
тован и расстрелян.

КОЛДУНОК

В облаках заревой огонек,
Потухает туманный денек.

Повернула дорога во мглу...
По селу
Идет колдун в онучах,
В серых тучах...

Борода у него — мелкий дождичек,
В бороде у него — дуга-радуга,
А в руках подожек-подорожничек! —
Собрался, старина, видно, надолго...

На прощанье махнул колдунок
Над притихшим селом костылем —
Пошатнулся окольный тынок,
Быстрым зайцем шмыгнул ветерок,
Закричал, закачал ковылем:
— Идет колдун в онучах,
В онучах — в серых тучах!

Догорел в облаках огонек,
Умер в поле денек...
<1919>
* * *

Уставши от дневных хлопот,
Как хорошо полой рубашки
Смахнуть трудолюбивый пот,
Подвинуться поближе к чашке...

СЕРГЕЙ КЛЫЧКОВ

...Жевать с серьезностью кусок,
Тянуть большою ложкой тюрю,
Спокойно слушая басок
Сбирающейся на ночь бури...

Как хорошо, когда в семье,
Где сын жених, а дочь невеста,
Уж не хватает на скамье
Под старою божницей места...

...Тогда, избыв судьбу, как все,
Не в диво встретить смерть под вечер,
Как жницу в молодом овсе
С серпом, закинутым на плечи.
1923—1926

* * *

Впереди одна тревога
И тревога позади...
Посиди со мной немного,
Ради бога, посиди!
Сядь со мною, дай мне руку,
Лоб не хмурь, глаза не щурь,
Боже мой, какая мука!
И всему виною — дурь!
Ну и пусть: с чертой земною
Где-то слиты звезды, синь...
Сядь со мною, сядь со мною
Иль навек уйди и сгинь!
Завтра, может быть, не вспыхнет
Над землей зари костер,
Сердце навсегда утихнет,
Смерть придет — полночный вор.

В торбу черную под ветошь
С глаз упрячет медяки...
Нет уж, лучше в прорубь! Нет уж,
Лучше к черту в батраки!

Черт сидит и рыбку удит
В мутном омуте души...
Оттого, знать, снятся груди —
Счастья круглые ковши!

377

378

СЕРГЕЙ КЛЫЧКОВ

Пьешь из них, как будто не пил
У судьбы из добрых рук,
Не ступал на горький пепел
Одиночеств и разлук,
Будто сердца жернов тяжкий
Никогда еще любовь
Не вертела, под рубашкой
Пеня бешеную кровь,
Словно на душе, на теле
Нет еще ее помет!
Нет тебя на самом деле,
Друг мой, не было и нет!
Но пускай ты привиденье,
Тень твоя иль ты сама,
Дай мне руку, сядь хоть тенью,
Не своди меня с ума.
1934

* * *

Как свеча, горит холодный
На немом сугробе луч...
Не страшись судьбы безродной,
Ни тревогою бесплодной,
Ни тоской себя не мучь.
Слезы, горечь и страданье
Смерть возьмет привычной данью.
Вечно лишь души сиянье,
Заглянувшей в мрак и тьму.
<1937>

* * *
Сколько хочешь плачь и сетуй —
Ни звезды нет, ни огня,
Не дождешься до рассвета,
Не увидишь больше дня!
В этом мраке, в этой теми
Страшно выглянуть за дверь:
Там ворочается время,
Как в глухой берлоге зверь.
<1937>

379

НИКОЛАЙ ОЛЕЙНИКОВ
1898-1942
Николай Макарович Олейников — поэт, писатель, из донских казаков. Член Коммунис­
тической партии с 1920 года. Участник Гражданской войны. С 1921 года сотрудничал в
донбасских газетах. В 1925 году переехал в Ленинград. Работал с С. Маршаком и
Е. Шварцем в редакции Детского отдела Госиздата. Был близок к литературной группе
«Обэриуты», куда входили Н. Заболоцкий, Д. Хармс и др., редактировал популярные
детские журналы «Еж» и «Чиж», писал очерки и рассказы для детей. Стихи Олейникова
носят преимущественно иронически-пародийный характер. «Ирония... была для него
одним из способов существования» (В. Каверин). Репрессирован в 1937 году.

* * *

Колхозное движение,
Как я тебя люблю!
Испытываю жжение,
Но все-таки терплю.
1930

ПЕРЕЧЕНЬ РАСХОДОВ
НА ОДНОГО ДЕЛЕГАТА

Руп —
На суп.
Трешку —
На картошку.
Пятерку —
На тетерку.
Десятку —
На куропатку.
Сотку —
На водку.
И тысячу рублей —
На удовлетворение страстей.
Август 1934
* * *

Птичка безрассудная
С беленькими перьями,
Что ты все хлопочешь,
Для кого стараешься?
Почему так жалобно
Песенку поешь?
Почему не плачешь ты
И не улыбаешься?

380

НИКОЛАЙ ОЛЕЙНИКОВ

Для чего страдаешь ты,
Для чего живешь?
Ничего не знаешь ты, —
Да и знать не надо.
Все равно погибнешь ты,
Так же, как и я.
1937

ВЛЮБЛЕННОМУ В ШУРОЧКУ
(Надклассовое послание)

Неприятно в океане
Почему-либо тонуть —
Рыбки плавают в кармане,
Впереди неясен путь.

Так зачем же ты, несчастный,
В океан страстей попал,
Из-за Шурочки прекрасной
Быть собою перестал?!
Все равно надежды нету
На ответную струю,
Лучше сразу к пистолету
Устремить мечту свою.

Есть печальные примеры —
Ты про них не забывай! —
Как любовные химеры
Привели в загробный край.
Если ты посмотришь в сад,
Там почти на каждой ветке
Невеселые сидят,
Будто запертые в клетки,

Наши старые знакомые,
Небольшие насекомые:
То есть пчелы, то есть мухи,
То есть те, кто в нашем ухе
Букву Ж изготовляли,
Кто летали и кусали
И тебя и твою Шуру
За роскошную фигуру.

НИКОЛАЙ ОЛЕЙНИКОВ

И, бледна и нездорова,
Там одна блоха сидит,
По фамилии Петрова,
Некрасивая на вид.

Она бешено влюбилась
В кавалера одного!
Помню, как она резвилась
В предвкушении его.
И глаза ее блестели,
И рука ее звала,
И близка к заветной цели
Эта дамочка была.

Она юбки надевала
Из тончайшего пике,
И стихи она писала
На блошином языке:
И про ножки, и про ручки,
И про всякие там штучки
Насчет похоти и брака...
Оказалося, однако,
Что прославленный милашка
Не котеночек, а хам!
В его органах кондрашка,
А в головке тарарам.

Он ее сменял на деву —
Обольстительную мразь —
И в ответ на все напевы
Затоптал ногами в грязь.
И теперь ей все постыло —
И наряды, и белье,
И под лозунгом «могила»
Догорает жизнь ее.

...Страшно жить на этом свете,
В нем отсутствует уют, —
Ветер воет на рассвете,
Волки зайчика грызут,
Улетает птица с дуба,
Ищет мяса для детей,
Провидение же грубо
Преподносит ей червей.

381

382

НИКОЛАЙ ОЛЕЙНИКОВ

Плачет маленький теленок
Под кинжалом мясника,
Рыба бедная спросонок
Лезет в сети рыбака.

Лев рычит во мраке ночи,
Кошка стонет на трубе.
Жук-буржуй и жук-рабочий
Гибнут в классовой борьбе.

Все погибнет, все исчезнет —
От бациллы до слона:
И любовь твоя, и песни,
И планеты, и луна.
И блоха, мадам Петрова,
Что сидит к тебе анфас, —
Умереть она готова,
И умрет она сейчас.

Дико прыгает букашка
С беспредельной высоты,
Разбивает лоб, бедняжка...
Разобьешь его и ты!

383

ВЕНЕДИКТ МАРТ
Венедикт Март (Венедикт Николаевич Матвеев), автор многочисленных книг, изданных во
Владивостоке и Харбине, был заметной фигурой в литературной жизни Дальнего Востока.
В июне 1937 года арестован и вскоре расстрелян.

МОЙ ГИПСОВЫЙ ЧЕРЕП

За лишний полтинник
Какой-то китаец
Заставил смеяться
Мой гипсовый череп.

И вечно смеется
Застынувшим смехом
Беззвучно, без дрожи
Мой гипсовый череп.

Средь мертвого хлама
Недвижных вещей
Один лишь смеется
Мой гипсовый череп.

Лампада мерцает
В дрожании жутком,
И свет озаряет
Мой гипсовый череп.

Из впадин глубоких,
Бездонных во мраке, —
Глядит в мое сердце
Мой гипсовый череп.
Санкт-Петербург. 1916

СКОРБНЫЕ КОРНИ

Небес извечное сиянье
Звездами грезится во тьме...
Сегодня черное венчанье
Увядших в сумерках теней.

* * *

Пустыня душная томится
Песками сонными в бреду...
Сегодня синие седмицы
К венчанью саваны прядут.

384

ВЕНЕДИКТ МАРТ

* * *
Корнями скорбными недрятся
Узоры травные навзрыд...
Сегодня страдные наряды
Невесту скроют у зари.

* * *

Семь сонных осеней продрогли
В угрюмьи совьего дупла...
Сегодня скорбною дорогой
Ступать назначено дотла.

385

АВЕНИР НОЗДРИН
1862-1938

Авенир Евстигнеевич Ноздрин родился в селе Иваново Владимирской губернии, сын
ярмарочного приказчика. Окончил земскую начальную школу. Работал на текстильной
фабрике рабочим-гравером. Во время революции 1905 года был председателем Со­
вета рабочих депутатов в Иваново-Вознесенске. Отбывал ссылку в Олонецкой гу­
бернии с 1907 по 1909 год.
Печататься начал с 1890-х годов. После Октябрьской революции в своих стихах
воспевал строительство социализма. При жизни Ноздрина вышло два сборника: «Ста­
рый парус» (1927) и «Избранные стихотворения» (1937).
Семидесятипятилетний поэт в 1937 или 1938 году арестован и погиб. Реаби­
литирован посмертно.

ЦВЕТУТ ФИАЛКИ

Я помню прошлого маевки...
Тот день, особенно большой,
Нечеловеческой издевки
Над человеческой душой.

Мы из подполья уходили
В лесные дебри — тайники,
А вслед за нами шли, следили
Казаки, подлые шпики.
Мне не забыть — «цветут фиалки» —
Пароль весенних наших дней...
И помню, как нас на лужайке
Сгоняли в стадо, как зверей.

Они тогда из нас сбирали
Букет весны, венок плели.
И зло нагайками хлестали,
Чтоб в нас фиалки не цвели.

«Цветут фиалки»... В ссылке, в тюрьмах
Мы долго помнили потом
И никогда в своих раздумьях
Не примирялися с врагом.

386

ГЕОРГИЙ МАЛИЕВ
1891-1942

Георгий Гадоевич Малиев родился в Северной Осетии в селении Христиановское в
бедной осетинской семье. Учился в Ардонской семинарии. С 1913 по 1914 год был
корреспондентом газеты «Терек». С 1917 по 1918 год работал инструктором по орга­
низации земельных комитетов при Совете народных комиссаров во Владикавказе, с
1923 по 1928 год — директором школы в селе Гулар. В 1937 году тройкой НКВД
осужден на 10 лет лагерей. В его деле фактически нет ничего, кроме стихотворения
«Сказание о нартах», а также машинописного текста анонимного отзыва «О сборнике
стихов Малиева «Ираф». Как видно из дела, на вопрос осведомителя, почему в 30-е
годы он перестал печатать стихи, Малиев бесхитростно отвечал: «Я не могу писать по
заказу, а в современной нашей жизни я не нахожу для себя вдохновляющей темы». За­
ключенный Георгий Малиев умер в лагере в 1942 году. Стихи его были запрещены, но
передавались из уст в уста.

* * *

Над титанами Кавказа
Вновь плывет луна,
Душу бедную, больную
Ввысь зовет она.
Не зови, о месяц бледный,
Душу в ширь небес:
Скорбь царит и там — я знаю, —
Так же как и здесь...
Перевод с осетинского В. Казанцева

ПЕСНЯ АБРЕКА

Что каркаешь, злая вещунья,
В вечерней лесной тишине?
Пророчишь, — я знаю — колдунья,
Ты гибель нежданную мне.
Сестрица твоя ворожейка
Мне часто, смеясь, говорит,
Что скоро уж пуля-злодейка
Во мгле мою грудь поразит.
Под темным и сумрачным дубом
Без чувства я буду лежать,
И некому будет над трупом
Лить слезы и горько рыдать.

ГЕОРГИЙ МАЛИЕВ

Лишь конь мой лихой и проворный,
Склонившись ко мне головой,
Зальется слезой непритворной,
Застынет в печали немой.
Смотри же, ворона-вещунья,
Ты слишком тогда не ликуй
И с жадностью злой, о колдунья,
Очей моих мертвых не клюй.
Перевод с осетинского В. Казанцева

УЗНИК

Ты знаешь, ворона, что завтра
На петле я буду висеть?
И так как свободы желанной
Мне больше — увы! — не узреть,
Хочу я к тебе обратиться
С последней тяжелой мольбой:
Слети, о вещунья, скорее
В аул мой далекий, родной.
Там в сакельке бедной и тесной
Живет мать-старушка одна,
И, сына с тоской вспоминая,
Скорбит ежечасно она.
Печально к ней с башни старинной
Прокаркай о казни моей,
Пусть слезы потоком горячим
Польются из дряхлых очей.
И пусть соберутся соседи
И весь мой аул дорогой,
Поплачут, посетуют сердцем,
Почтив мою память слезой.
Средь смуглых красавиц аула
Ты встретишь горянку мою,
Скажи ей, что я, умирая.
Привет свой последний ей шлю.
Перевод с осетинского В. Казанцева

387

388

ПЛАТОН ОЙУНСКИЙ
1893-1939
Платон Алексеевич Ойунский (Слепцов) родился в семье неграмотного якутского
крестьянина. Литературный псевдоним Ойунский — от названия его рода «Ойуун
ууса» («Род шамана») — принял в 1922 году в качестве фамилии. Его улус славился
народными сказителями, исполнителями народного героического эпоса олонхо. В Ба­
турусском улусе, где он вырос, жили русские политические ссыльные, занимавшиеся
собиранием и изучением якутского фольклора и языка (почетный академик
Э. К. Пекарский, автор уникального «Словаря якутского языка», этнографы
В. Ф. Трощанский, В. М. Ионов), из этих мест вышло и первое поколение якутских пи­
сателей. С 9 лет будущий поэт сам начал сказывать олонхо в кругу друзей и соседей.
С 1911 по 1914 год учится в Якутске в городском четырехклассном училище. С 1914
по 1917 год — в учительской семинарии. Осенью 1917 года он поступает на истори­
ческое отделение Томского учительского института. В 1921 — 1922 годах — председа­
тель Якутского губернского ревкома, возглавляет губернскую комиссию по борьбе с
белобандитами. После образования в 1922 году Якутской АССР Ойунский — предсе­
датель Совнаркома, а затем — председатель ЦИК Якутии, член ЦИК СССР. Делегат
Первого съезда советских писателей, на котором избирается членом правления Сою­
за писателей СССР. В декабре 1937 года избирается депутатом Верховного Совета
СССР. В 30-х годах работает над переложением огромного эпоса «Нюргун Боотур
Стремительный». Ойунский был арестован в 1937 году, когда возвращался с I сессии
Верховного Совета СССР. Умер в тюремной больнице в 1939 году.

СПОР
1

Лучезарное лето, сияющий день,
лес в зеленой листве, птицы звонко поют,
пестрокрылое племя пернатых в тот лес
прилетело из дальней и ближней земли.
Сквозь тяжелую водную толщу Амги
слышит нельма со дня шум и гам берегов,
плавниками работая, кверху пошла,
подскочив над водою, огляделась вокруг.
Стаи птиц опустились на тальник речной,
стал невидимым тальник от нашествия птиц...
Песни, гогот и щебет над водой, над землей,
птицы крякают, щелкают, громко свистят;
где гора поднялась над рекою Амгой,
где раскинули ветви деревья в лесу, —
всюду стаи разноплеменные птиц
верещали, летали, вели разговор...
Острокрылые птицы кричали: «Дах-дах...»
Осторожные птицы стрекотали в листве.

ПЛАТОН ОЙУНСКИЙ

«Невзначай чайка вспорет мне брюхо — и смерть!» —
нельма, умная рыба, забилась в песок.
Дайа, озеро наше, потемнело от птиц,
даль померкла от птичьих распластанных крыл
разномастных гусей, лебедей, журавлей...
Закурлыкало поле, закрыкала даль,
закудахтала гладь — лишь «мат-мат...» да «мэт-мэт...»
И слетелись на птичий торжественный сбор
изумрудные бабочки с разных сторон,
выбирали цветы самых ярких тонов,
выставляли свою красоту напоказ!
Комары зажужжали — писк стоял до небес,
кавалерия мух налетела стремглав,
мухи тоже мечтали сказать о себе,
мысли важные высказать птицам лесным,
басовито гудел снисходительный шмель,
бороздил он крест-накрест простор луговой;
гомон птиц все сильней, все пронзительней был,
гости-птицы разбились в лесу на кружки,
каждый круг выбирал над собою вождя,
кандидатов своих восхвалял, украшал...
2

Клювом узким и плоским раздвинув камыш,
клокоча и журча, мородушка звенит:
«Лучше лебедя нет никого в небесах!
Лебедь уток, гусей превзошел красотой!
Как он шею свою выгибает весной,
кто ему, белоснежному, рядом под стать?
Величавой осанкою всех он затмит,
вольно крылья расправит, — нет равных ему;
обаятелен лебедь, кричащий: «Курлы...»,
о его несравненности песни поют,
он на белой берёсте запечатлен.
Как плыву по озёрку — на него лишь гляжу,
кто же может по праву назваться вождем?
Сердцем лебедь доверчив, наивен и чист,
сам он злобы не ведал, не теснил никого,
славный лебедь, почтенный он наш человек», —
и уж так щебетала мородушка, хваля...
«Ишь как лебедя хвалит, а чего там хвалить!
К черту этого лебедя надо послать,
кто посмеет о нем на берёсте писать,
величают его, а насквозь он пустой,
вместо мозга — прокисшее молоко.

389

390

ПЛАТОН ОЙУНСКИЙ

Что болтать тут! Нет птицы достойней в лесу,
чем прекрасный наш ворон, отважный наш брат.
Как летит-то он лихо, аж крылья вразлет,
крякнет ворон — осыплется с веток листва,
лишь поймает кого — разом клювом проткнет,
ликом ворон красив, даже не с кем сравнить...
Дрогнут птицы, увидев, как ворон летит,
даже люди дрожат под вороньим крылом,
внук великих орлов — вот он кто на земле,
ворон важен и знатен — вот какой человек...
Даах-дуух... Даах-дуух», — это грач прокричал,
дерево приглядел, сел на сук и умолк.
В гуще сизой осоки показался бекас,
вперевалочку вышел хохлатый бекас,
длинным клювом повел он и защебетал:
«Да гоните, ребята, дуралея грача...
Господином нам ворона навязать?
Голодранец ведь ворон, падаль всякую жрет,
на копейку умишка, видать, у грача, —
нам могильщика сватать задумал в вожди...
Несравненен, единственен только журавль,
никого не найдете прекрасней его.
Сколько я ни живу — лучше птицы не знал,
сами вы пораскиньте на досуге умом:
грязь весною, вся живность увязла в грязи,
голенастый журавль лишь один не погряз;
его голос волнует, лес внимает ему,
грозен клюв журавлиный, острый, словно пешня...
С удальцом журавлем не сравнится никто», —
сладко молвил бекас, оглядевшись вокруг.
Но болотная курочка — бугаргана —
напустилась вовсю на бекаса, взлетев:
«Длиннокрылый глупец — вот он кто, твой журавль,
дашь неумному власть — наломает он дров...
Вождь болот, князь лягушек, — пустой человек, —
вот кого нам в правители ладит бекас».

<...>
Перевод с якутского О. Шестинского

391

ИВАН КУЛИК
? —1941
Иван Юлианович Кулик родился в городе Шполе Черкасской области в учительской
семье. По окончании четырехклассной школы учился в художественной школе в Одес­
се. В 1914 году уехал в Америку, работал чернорабочим на фабриках и шахтах. Пос­
ле Февральской революции 1917 года вернулся на Украину. В 1937 году репрессиро­
ван. Умер 14 октября 1941 года в заключении.

* * *

Очнулся я... рукой бессильной
Сжимая грудь: меж пальцев кровь
Горячая текла обильно...
И — приступ жгучей боли вновь.
Надежды нет. И жить осталось,
Наверное, недолго мне...
И все ж
с мечтою не расстанусь,
Она — в сердечной глубине...
Пусть отлетит душа от тела,
Без сожаленья смерть приму...
Но только б умереть хотел я
В тот дивный час (его зову!),
Когда недавний сон заветный,
Сон лучезарный, многоцветный
Смогу увидеть наяву!
1918
Перевод с украинского А. Руденко

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Рано вчера я лег, Лиля,
Но долго уснуть не мог;
Падал реденький снег, Лиля, —
Скоро он будет глубок:
Ступила зима на порог, Лиля, —
На свой законный порог.
Зяби вспаханы плохо, Лиля;
Рассердится Наркомснаб:
Район в заготовках не слаб, Лиля,
А пятиться будет, как краб...
Если б со мною была ты, Лиля,
Ныне со мной была б!..

392

ИВАН КУЛИК

Письма мои расплывчаты, Лиля,
Смысл запутан, как сеть...
Словно хорист подвыпивший, Лиля,
Хочет сразу все песни спеть...
К письмам талант потерял я, Лиля,
А нужно его иметь.

Может, напрасно пишу я, Лиля, —
Себя понапрасну злю...
Мысль от «Софиивки» к зяби, Лиля,
Нелепую крутит петлю...
Но я тебя — правда — люблю, Лиля.
Очень тебя люблю.

Поскольку зяби плохие, Лиля,
И наступила зима —
Трещат от мороза деревья, Лиля,
И на башне турецкой чалма,
К тому же нет тебя рядом, Лиля, —
Можно сойти с ума!
Каменец-Подольский. 1930
Перевод с украинского А. Руденко

* * *
Вновь над Волгою слышатся вздохи и стоны,
Снова чаша слезами полна.
Не унять беспощадного звона —
Это скорби трепещет струна...

Эх, забыли мы панщины-барщины,
Зори вольные — путь указали!
...Полегло на Саратовщине, вымерло на Самарщине,
Прахом пошло на Казани...
Захватило и земли — всегда урожайные.
Засуха бродит в Уфе! На Урале!
Беженцев манят дороги бескрайние:
От земли бессердечной — подале!..

А куда убежишь? Неужто за Вологду?
Лучше ли будет — кто знает?
...И витает призрак прожорливый голода.
И подстегивает, и подгоняет.

ИВАН КУЛИК

На Украину бежать поскорей —
Там дождаться лучшего года!
И станицами журавлей
Растянулись в дорогах подводы...
Перевод с украинского А. Руденко

* * *
Нелегко и на Украине:
Нивы хлебные уничтожены;
Ложатся на землю грозные тени —
Солнце в полдень печет безбожно!
Посчастливилось Правобережию только:
— Слушайте, бедные, неимущие!
В дни, когда всем неимущим горько,
С ними разделим хлеб наш насущный!
Бейте в набат —
всею силою боли и страсти!
Откликнитесь, люди, честность хранящие,
Не дайте погибнуть Власти —
Вашей кровью скрепленной
Власти Трудящихся!

Вспомните, как в пожарищах-войнах
Защищали вас братские рати.
Так неужто — смотреть вам спокойно,
Как полягут от голода братья?!
Мы одними бедами учены —
Вместе биться за Красные Зори!
Так неужто — друзьям измученным
Вы не подали б руку в горе?!

Знайте, если самим будет худо вам —
Братьев с севера вновь позовете...
Так неужто — от голода лютого
Вы сегодня их не спасете?!
Перевод с украинского А. Руденко

393

394

МИХАЙЛЬ СЕМЕНКО
1892-1937
Михаил Васильевич Семенко родился в селе Кибинцы на Полтавщине. Учился в Петер­
бургском психоневрологическом институте. Родоначальник украинского футуризма.
Был репрессирован. Умер 24 октября 1937 года в заключении.

ПРИЗЫВ

Не будьте, не будьте такими озабоченными —
По Крещатику ночью не бродит хмарь.
Не делайте, не делайте лица сосредоточенными,
Выбросьте карманный словарь.
В черную ночь — электричество беззаботное засветите,
Представьте, что вокруг вас — храм.
Разрушенность стенную полюбите, полюбите —
Больше нету, нету драм.
Освободитесь осторожно от хмурости банной,
Задерите голову ввысь,
Где размах аэропланных препон.
Не признавайте мудрости
И от тоски непрестанной
Заведите граммофон.

Я не люблю видеть вас сосредоточенными,
Вас связывает карманный словарь.
Почувствуйте душу душой неозабоченной,
По Крещатику ночью не бродит хмарь.
1919
Перевод с украинского В. Михановского

МОЙ РЕЙД В ВЕЧНОСТЬ - II

Слушайте шепот хвои на хребтах,
слушайте, как шумят
вековые ветви-плети.
Нельзя заслонять нынешней жизнью
жизнь
тысячелетий.
Будьте благодарны вечности, что живет
в вас,
оживляйте каждую
вещь.

МИХАЙЛЬСЕМЕНКО

Когда найдете в земле полусгнивший
человека таз —
вы с человеком
с глазу
на
глаз.
Не будьте мертвыми археологами,
прошлое не раскладывайте
номенклатурою
механистической!
Посмотрите:
в гробнице лежит мумия фараона,
и возле нее — его
зубочистка.

Миллионные когорты лежат косяками
таких же футуристов, какими
мы были.
И они возводили «вечные» стены и
с оградами ворота
и в борьбе
головы сложили.
А вы желаете сделать из человека
какую-то платоновскую идею,
когда каждый человек —
полон вечности, поверьте.
Миллионы нынешних и грядущих людей
миллионы людей
смерти.

Так не умирает жизнь.
Так мы идем в вечность.
Атланто-гэс,
Нило-гэс —
сменяет наш
Днепро-гэс.
Вот почему, когда я умру —
положите со мною вместе
мой чемодан
и мою зубочистку наперевес.
Злодеевка. 1 августа 1928
Перевод с украинского В. Михановского

395

396

ПАВЛО ФИЛИПОВИЧ
1891-1937
Филипович Павел Петрович родился в селе Кайтановка Катеринопольского района
Черкасской области в крестьянской семье. Закончил историко-филологический фа­
культет Киевского университета. Принадлежал к литературной группе «неоклассиков».
Был осужден на 10 лет заключения. Умер в ноябре 1937 года.

* * *

Старой цыганкою ночь
Сонным степям ворожила,
Им просыпаться невмочь,
Ведь прибавлялася сила.
Вольный покой ковыля,
Спящие звезды и воды.
Вечно живая земля,
Нынче встречала кого ты?

Ветер пропал, и уже
Рожь не шептала сердито,
Что на усобной меже
Двое нездешних убиты.
О, мать-земля, разве ты —
Только сырая землица?
Спит еще твой богатырь,
Голос трубы ему снится.

Ночь не уснула уже,
Где же найти нынче силы
Видеть опять на меже
Свежие эти могилы.
Перевод с украинского А. Струка

397

НИКОЛО

мицишвили

1894-1937

Николо Мицишвили (Николоз Сирбиладзе) родился в Кутаисском уезде в крестьян­
ской семье. Окончил кутаисское городское училище, был сельским учителем. Печа­
таться начал в 1912 году, примыкал к группе «Голубые роги». В 1917 году был редак­
тором газеты Кутаисского совета рабочих и крестьян «Голос солдата» (на русском
языке). В 1922 году редактировал литературную газету на русском языке «Фигаро».
Составил и издал на русском сборник «Поэты Грузии» (1922). В том же году уехал во
Францию и вернулся в 1925 году. Занимал ответственные посты в СП Грузии, был
главным редактором издательства «Заря Востока». Издал ряд книг стихов и прозы,
а также публицистических статей. В 1937 году арестован и расстрелян. Реабилити­
рован.

ЗЕВОТА НОЧИ

Вокруг тиха ночная дрема,
Но в тонком посвисте тоски
Вступили тени в сумрак дома,
Неосязаемо-близки.
Колокола гудят надрывно,
Рыдают бубны... Бред и тьма...
«Мой милый, разве я противна?
Придешь ко мне, сойдешь с ума!»

Так ночь всегда, всегда взывала...
И чувствую — в глуши ночной
Уже иное покрывало
Накинуто на разум мой.

Храм рушится, чей полный жаром
Кирпич я смел в крови обжечь.
Бегу отсюда Валтасаром,
И пышет огненная печь.
Скорее прочь от пепелища!
Но нет дороги никуда...
— Сойдешь с ума — так ветер свищет.
— ...с ума! — грохочут провода.
Мы — как разбойники в вертепе,
Лихие думы... Воровски
С ворот иного мира — цепи
Вы сбили и смели замки!

398

НИКОЛО

мицишвили

О, ночи жуткая зевота!
Мозг изменил, как ни лукавь...
О, ярость мысли и тенета,
Неведомых видений явь!
Перевод с грузинского М. Синельникова

ДЕНЬ ВАТЕРЛОО
Разговор со спящим ребенком

1
Вот закат, наконец, этих суток, похожих
На кипение штурма времен несказанного,
Из пореза глубокого вынутый ножик
И ожог, приближаемый к пламени заново.

День пришел, словно зверь беспощадный и лютый,
Что стенает и воет дремучею пущею.
И, сражаясь за жизнь до последней минуты,
Переносит ее из былого в грядущее.
Да, поистине день мой подобен с рассвета
Суткам зверя, сраженного пулею меткою.
И нередко замедлена поступь поэта,
И стенаньем своим пробуждаем нередко я.
2
Я встаю на заре, не скорбя об утратах,
Человек современного мне поколения,
Осиянный огнем возникающих радуг,
Весь — к осмысленной жизни порыв и стремление,

Но с утра, мошкарою житейской кусаем
И тревожим толчками забот постоянными,
Ясный день мой, высоко стоящий над краем,
Покрывается вскоре несчетными ранами...
И боюсь, чтобы мелочи те не гасили
В моем сердце эпохи со всей ее славою,
Чтобы руки мои не повисли в бессилье,
Чтобы смерть не ударила пястью костлявою.

Но сдаваться жестокий мой день не желает
И с могучим рычанием вновь подымается.
А на грудь утомление мне наступает,
По слабеющим скулам зной разливается.

НИКОЛО

мицишвили

И навряд ли рукою моею усталой
Быть упорному дню пораженным и сломленным...
Но бойцов на дороге я вижу немало,
И полна вся окрестность их радостным гомоном.

И, скрежеща зубами, шагаю я снова
И приветствую ночь, новым утром чреватую.
Опускается тьма, молкнут звуки и слово.
И сникает душа обессиленной ватою.
Так прошел этот день — состязанием между
Веком прошлым и смертью, и звуки те умерли.
Завтра — новый мой день, и храню я надежду
Песню новую спеть тебе в новые сумерки.
Петь о том, что прошел этот день — Ватерлоо,
Что, как плот в быстрине, подымаясь и падая,
Расползлось, разошлось роковое былое,
Но остался мне луч ликованья — наградою,

Что взрослеешь, дитя, и цветешь, и мужаешь,
Что, как ты, раздираю минувшего сети я,
Что и мне суждена еще доля такая ж
И что в книгах моих загрохочет столетие...

И хоть битва еще не окончилась эта,
Хоть устал я, дитя, — все же с новою силою
Я приветствую сердцем сиянье рассвета,
Как улыбку твою, как лицо твое милое.
Перевод с грузинского Б. Брика

ЦМИНДАНИАНИ*

Раз в сто лет бывает миру явлена цминданиани —
Птица-пламень с телом рыбьим, сеющее грех созданье.
Лишь церковную ограду заприметит на погосте,
Прянет на верхушки елей — метеором — злая гостья.
А внизу, в замшелой церкви, растревожатся святые...
Как ножи над телом вражьим, свечи вспыхнут золотые.
В этот миг святой Георгий ослабеет в кольцах змия,
Вздрогнет Петр, цепенея, выронит дитя Мария.
И сломает крест Спаситель, руки вскинувший высоко,
И закроется, затмится мглой всевидящее Око.
Незадачливый прохожий, обданный смолой и варом,
Помешается, исчахнет, в пламени исчезнет яром,
* Проклятая птица, сатанинская, птица несчастья и «Nevermore». — Примеч. авт.

399

400

НИКОЛО

мицишвили

Сила зла неуязвима, до зари все длится схватка,
И душе заблудшей церковь наважденьем мучить сладко.
Утром сгинет злая птица, с воплем полетит лесами,
Всюду уголья роняя, и леса охватит пламя.
Перевод с грузинского М. Синельникова

ПРОЩАНИЕ
Нине Мдивани

Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме
И некуда будет душе уйти от чугунного хлада —
Я вежливо, тихо уйду. Незаметно вметаюсь с тенями.
И собаки меня пожалеют, целуя под ветхой оградой.

Не будет процесии. Меня не украсят фиалки,
И девы цветов не рассыплют над черной могилой,
Порядочных кляч не дадут для моего катафалка,
Кое-как повезут меня одры, шагая уныло.
И кто допустит мои рубцы, нарывы и парши
Туда, где сословье святым ограниченно строго?
Кто честно спасенных душ откроет мне рай патриарший?
Друзья? Даруйте прощанье согрешившему много.

Поражена каждая клетка моя. Грехами гоним я,
И кровь моя погибает от примеси гноя.
И доброе имя отцов — землепашцев квадратное имя —
В похоть погрязло, не ведая больше покоя.

Мне ль плечистых крестьян нести ярмо родовое?
Добрую кровь отцов превратил я в уксус и зелье.
Сам догорел, как лучина в медлительном зное,
В сновиденьях земли — я черный кошмар, не веселье.
Недопетые мысли мои сгорают в смятеньи заката.
Чудовищных мыслей помол хочу я докончить напрасно.
Нет у меня никого — ни друга, ни верного брата,
Хоть бы охульник какой ударил меня звонкогласно.
Перевод с грузинского О. Мандельштама

401

ВАЛЕРЬЯН ПОЛИЩУК
1897-1937
Валерьян Львович Полищук родился в селе Вильне Млиновского района Ровенской об­
ласти в крестьянской семье. Учился в Петроградском университете гражданских
инженеров, в Каменецком университете. Был репрессирован. Жизнь поэта оборвалась
в заключении 3 ноября 1937 года.

ГИМН ЖЕНЩИНАМ

О, как я люблю тебя, женщина!
Ты полна беспредельного величия...
Все вы — яростный ливень чувств:
Человечество захлебнется этим нектаром,
Как ребенок вином.
Я знаю, ой как я знаю, —
Так же, как то, что травы дышат, —
Что ты можешь остановить войны,
Едва лишь ладони твои коснутся
Жестких, как рашпиль, солдатских щек;
Я верю, когда бы у вражьих станов
Раскрылись ваши сердца лепестками роз,
Когда бы обвил их плющ ваших рук, —
Вовеки б не тронулись воины с места:
Так и дремали бы, как колокольчики в травах над яром,
Так и мечтали бы в очарованном сне.
Всех вас я вижу сейчас: Марусь серооких,
Тарпин крутобедрых с кувшинами икр,
Что растят человечество, словно ивняк,
Нежных Люси, что ревущего зверя Дантона
Кладут, как жучка, на ладонь
И уносят, куда захотят.
Как опьяняют, ох как опьяняют
Там где-то чувств переливы,
Или то крови порывы,
Или мускулов вязких бугры,
Или лимфы вишневый клей, —
Что же именно — нет, я не знаю.
Знаю только — довольно того,
Чтобы маленькая Теруань
Взгляд метнула вдруг из-под ресниц
На врагов — и земля покачнется от грома!
Перевод с украинского Г. Фролова

402

ЮРИЙ МАРТЫНОВ
Никаких сведений об авторе обнаружить не удалось.

* * *
И вспоминать я долго буду
Немногих искренних друзей;
Они сердечностью своей
Мне помогли перенести
Годину тяжкую несчастья.
Они сумели подойти
Со словом искренним участья,
И память их в душе своей
Я сохраню на много дней.
И ни года, ни расстоянья
Уж не сотрут воспоминанья
О дорогих моих друзьях.
Кто в дальних хмурых Соловках
Мне, в годы полные печали,
Тоску изгнанья облегчали.
Камера 74. 1937

403

БОРИС ЗУБАКИН
1894-1938

Борис Михайлович Зубакин — поэт, скульптор, философ. Исповедовал учение ро­
зенкрейцеров — тайного религиозно-мистического общества. Как диссертацию защи­
тил свою работу «Опыт философии религии».
Впервые был арестован в последний день 1922 года, однако провел на Лубянке
всего месяц. Его, как он полагал, «выпустили на время, как кошка мышку, для слепого
издевательства и хитрости зверской».
Зубакин состоял в переписке с А. М. Горьким, посетил его в Сорренто; несколько
стихотворений Зубакина навеяны впечатлениями об Италии.
Второй раз Зубакина арестовали и выслали на 3 года в Архангельск, потом в Хол­
могоры. Третий арест — в 1937 году.
В начале 1938 года Борис Михайлович Зубакин был расстрелян.

* * *

Сослав его под этот небосклон,
На берега, где ветер смерти веет,
Не ведали они, что Аполлон
Был родом из страны гипербореев.
Казалось им, что здесь царит зима,
Что дух застыл во власти вечной ночи.
А он услышал, как, сводя с ума,
По вечерам кузнечики стрекочут.
Своей судьбы знать людям не дано,
Не различить им даже зла от блага;
И можно спутать смерти полотно
Со ждущей вдохновения бумагой.
Архангельск — Холмогоры — Архангельск

ЕСЕНИНУ

Когда Твои отзеленели рощи,
Ты сам листом — качнулся золотым,
И как уйти еще честней и проще, —
Чем Ты ушел, — «как с белых яблонь дым»?

Молчит Поэт, — а люди скажут: «Горд он!»
Смеется Он, — а скажут: «Легок нрав!»
А Ты — как конь с оборванною кордой —
Был просто — резв, кипуч и нелукав.

404

БОРИС ЗУБАКИН

С ветрами — ветер, и в колосьях — колос!
Герой — с героями, и с нищими — бедняк, —
В метельных днях сорвал Ты вещий голос,
Как с петель дверь — срывается во мрак.

И вот теперь, когда Тебя нет с нами, —
В стеклянный Колокол вызванивает Ночь
Твоими звонко-грустными стихами, —
О том, как Ты был детски-звездооч!
Любимейший нежнейшею любовью,
Прости, что мы Тебя не сберегли!
Мы — над Твоею васильковой кровью
Колосьями под градом — полегли.
<1926>

* * *

Судьба, она добрей людей,
Судьба людей добрей,
Разлука есть, забвенье есть,
Когда не сиесть скорбей.

Забвенье есть, и есть вино,
И встречный женский взор.
И можно ослепить окно
Холстом холодных штор!
Но лучше женщин и вина —
Есть море подле гор,
И песнь, и книга у окна —
Раскрытого в простор!

И нежность есть, утешность есть
Скользящих к склону дней...
Судьба, она — добрей людей,
Судьба людей добрей...

* * *

Молчи, мое сердце, молчи —
Мы сами свои палачи, —
И сами себе с давних пор —
Готовим на выю — топор.
Что ж вспомнить придется, о чем
Под злым да тупым топором?
1927

БОРИС ЗУБАКИН

* * *
Стал целью путь. Тому ль остановиться,
В чьем сердце смерть гнездо незримо вьет.
Так на лету подстреленная птица
Еще летит — инерцией — вперед.

* * *
Весь выгнут высохшею веткой,
И не расцвесть ей на веку,
О, «Понте Веккио» — мост ветхий,
Хранящий Дантову тоску!

Ты весь заставлен: ювелиры
Кричат мне истины свои:
Живи не в Вечности, а в Мире
И на простой земле живи.
Купил дешевые подарки,
Но тут же над решеткой жду,
Когда сквозь сень заветной арки
Завижу Дантову звезду.

Он тут стоял, и так же видел
Вот эти горы, даль долин,
И мост от неба до Аида
Воздвиг уступами терцин.
Ты в звездный мир и в звуки лиры
От нас ушедшая, внемли,
Живи не в вечности, а в мире
И на моей земле живи.
Да, в нежном слове «Беатриче»
Встает земли моей покой,
И синь холмов, и гомон птичий
Над затаенною рекой.
Флоренция. 1927

* * *
Печалеречивый Овидий,
С тобою сравнявшись в судьбе,
Как часто в жестокой обиде
Взывают поэты к тебе.

405

406

БОРИС ЗУБАКИН

Дошел я до Белого моря,
Клюкою изгнанья гоним,
До снежного Белого моря
И снежного неба над ним.
Но учит душа благодарно
Язык непонятных чудес,
Но близок в сиянье полярном
Развернутый свиток небес.

Надев самоедские пимы,
В лучах ослепительных лыж,
Изгнанник далекого Рима,
Не ты ли к собрату спешишь?
Архангельский берег. 17 ноября 1929

* * *
В тюрьме — одна дорога
(И кто ее не знал?) —
По лестнице отлогой
Из камеры — в подвал.

407

БОРИС КУШНЕР
1888-1937
Борис Анисимович Кушнер автор двух поэтических книг — «Семафоры: Стихи» (М., 1914)
и «Тавро вздохов: Поэма» (М., 1915). Его книги «Самый стойкий с улицы» (Пг., 1917)
и «Митинг вздохов» (Пг., 1918) — опыты футуристической прозы. Фрагменты «Митин­
га» вошли в «революционную хрестоматию футуристов» «Ржаное слово» (Пг., 1918).
После революции призывал левых художников к тесному сотрудничеству с совет­
ской властью. Упрекал Д. Бурлюка, В. Каменского и даже Вл. Маяковского в недоста­
точной политической активности. Один из создателей ОПОЯЗа. Выдвигал идею созда­
ния комфутов (коммунистических футуристов). Репрессирован.

* * *
Белые медведи из датского фарфора
Пролетают, как диких гусей вереницы,
Задевая крылом золотую гондолу
И выжженный можжевельник склоняется долу,
Поют серебряные повода зарницы —
Неспокойные струны вечернего простора.

Сердце бойца ли расплющено карнавалом?
Как они бряцали жалящим железом!
Заблудились дороги неразъезженным лесом...
Старый витязь едет по опушке рощи;
Искусала змея его поганым жалом,
Пропал он, старый, попал как кур во щи
За хрустальным пологом, за лазурным обрезом.
Зимние горностаи, как стрелы из колчана ветров,
Как раскаленные добела молнии,
Изрешетили многих, долгих лет кровь...
Завязи горла завязали в гордиев узел.
И поют одни лишь травы дальние
С колесницы Фаэтона, с высоких козел.
<1916>

408

ВЛАДИМИР КИРИЛЛОВ
1890—1937 (?)

Владимир Тимофеевич Кириллов родом из Смоленской области, из крестьян. Рано ос­
тался без отца. С девяти лет работал в сапожной мастерской, потом много колесил по
стране. Был юнгой. Побывал в Греции, Турции, Египте. Как участник революционных
беспорядков был сослан в 1906 году в Усть-Сысольск. С 1910 года публиковал стихи,
играл в оркестре русских народных инструментов. Наиболее совершенные его
стихи — в сборниках «Голубая страна» (1927) и «Вечерние ритмы» (1928).
В 1937 году арестован, приговорен к расстрелу. Дата исполнения приговора не
установлена.

МЫ

Мы несметные, грозные легионы Труда.
Мы победители пространства морей, океанов и суши,
Светом искусственных солнц мы зажгли города,
Пожаром восстаний горят наши гордые души.

Мы во власти мятежного, страстного хмеля;
Пусть кричат нам: «Вы палачи красоты»,
Во имя нашего Завтра — сожжем Рафаэля,
Разрушим музеи, растопчем искусства цветы.
Мы сбросили тяжесть наследья гнетущего,
Обескровленной мудрости мы отвергли химеры;
Девушки в светлом царстве Грядущего
Будут прекрасней Милосской Венеры...

Слезы иссякли в очах наших, нежность убита,
Позабыли мы запахи трав и весенних цветов.
Полюбили мы силу паров и мощь динамита,
Пенье сирен и движенье колес и валов...
О, поэты-эстеты, кляните Великого Хама,
Целуйте обломки былого под нашей пятой,
Омойте слезами руины разбитого храма.
Мы вольны, мы смелы, мы дышим иной красотой.

Мускулы рук наших жаждут гигантской работы,
Творческой мукой горит коллективная грудь,
Медом чудесным наполним мы доверху соты,
Нашей планете найдем мы иной, ослепительный путь.

ВЛАДИМИР КИРИЛЛОВ

Любим мы жизнь, ее буйный восторг опьяняющий,
Грозной борьбою, страданьем наш дух закален.
Всё — мы, во всем — мы, мы пламень и свет побеждающий,
Сами себе Божество, и Судья, и Закон.
1917

НА РОДИНЕ

Тихий мир дремучих преданий,
Золотое приволье полей,
Колокольчик в вечернем тумане
И колдующий шепот ночей.
Выйдешь в поле — и взор цепенеет,
У зеленой заглохшей межи
Материнскою ласкою веет
От душистых разливов ржи.
Грезы ль детства с игрою, с покосами
Или юности сон золотой:
Вдруг пахнет ароматными росами,
И звенит, и поет за рекой.

Окликает знакомым голосом
Тишина перелесков глухих,
А в душе, как в высоком колосе,
Наливается солнечный стих.
ДЕВУШКЕ

Сосуд из солнца, крови и цветов,
Душистая молитва тела,
Предутренняя розовость сосцов
И эта дремлющая боль зачатья,
Бессмертия немолкнущий фонтан,
Под складками чуть дышащего платья.
О, заиграй жемчужной наготой,
Откинув прочь стыдливости запястья,
Как Афродита пеной золотой...
Вот ты идешь в сиянии лучей,
Владычица законов и страстей.
Струится сад благоуханно-спелый,
И веет свежестью безмерный океан,
А я гляжу, в восторге онемелый...
— О богородица, — поют мои уста, —
Роди веселого и буйного Христа.
1922

409

410

ВАСИЛИЙ НАСЕДКИН
1895-1938

Василий Федорович Наседкин родился в крестьянской семье в башкирской деревне
Веровки. В 1914 году учился на физико-математическом факультете Московского
университета и в народном университете Шанявского, где подружился с Есениным.
С 1917 года в партии большевиков. В 1920 году воюет с басмачами в Средней Азии.
В 1921 году выходит из партии в знак несогласия с политикой по отношению к крестья­
нам. В период 1923—1933 годов активно печатается, выпускает сборники стихов.
В 1937 арестован. Расстрелян.

ГНЕДЫЕ СТИХИ

Написал мне отец недавно:
«Повидаться бы надо, сынок,
А у нас родился очень славный
В мясоед белоногий телок.
А Чубарка объягнилась двойней,
Вот и шерстка тебе на чулки.
Поживем, в час молвить, спокойно,
Как и прочие мужики.

А еще поздравляем с поэтом.
Побасенщик, должно, в отца,
Пропиши, сколько платят за это,
Поденно аль по месяцам?
И если рукомесло не плоше,
Чем, скажем, сапожник аль портной,
То обязательно присылай на лошадь,
Чтоб обсемениться весной.
Да пора бы, ты наш хороший,
Посмотреть на патрет снохи.
А главное — лошадь, лошадь!
Как можно чаще пиши стихи».
Вам смешно вот, а мне — беда:
Лошадьми за стихи не платят.
Да и много ли могут дать,
Если брюки и те в заплатах.
Но не в этом несчастье, нет,—
В бедноте я не падаю духом,—
А мерещится в каждый след
Мне родная моя гнедуха.
И куда б ни пошел — везде
Ржет мне в уши моя куплянка,

ВАСИЛИЙ НАСЕДКИН

И минуты нельзя просидеть —
То в телеге она, то в рыдванке.
И, конечно, стихи — никак.
Я к бумаге, она — за ржанье.
То зачешется вдруг о косяк —
Настоящее наказанье!
А теперь вот, когда написал,
Стало скучно: молчит гнедуха,
Словно всыпал ей мерку овса
Иль поднес аржаную краюху.
Но в написанном ряде строк
Замечаю все те же следы я:
Будто рифмы — копыта ног,
А стихи на подбор — гнедые.
1924

* * *
Белеет рожь. Синеют перелески.
Такой простор, такая благодать!
И веют ветра палевые всплески,
И ни о чем не хочется гадать.
Белеет рожь. Шуршит. Заколыхалась.
Она во мне как радужный покой.
Как будто чья младенческая шалость
Меня коснулась пухлою рукой.

Я улыбаюсь этой ласке нежной,
Как дети улыбаются во сне.
Вон облако в одежде белоснежной
Кому-то машет, — может быть, и мне.

Да, я на все еще смотрю, любуясь,
Еще чужда раздумий горьких муть,
И мало жаль, что пляшущую юность
Уже не повторить и не вернуть.
Ведь если можно повторить любое,
Она б была, пожалуй, преглупа.
Пускай о ней напомнит голубое
Да звонкая покосная тропа.

Бегут поля, волнуясь и гуторя
Невнятные слова. Бегут поля.
Вдали стоят, врастая в небо-море,
Веселые родные тополя.

411

412

МИХАИЛ ГЕРАСИМОВ
1889-1937
Михаил Прокофьевич Герасимов — сын железнодорожного обходчика, родился непо­
далеку от Бугуруслана. Учился в Самарском железнодорожном училище. Шестнадца­
тилетним подростком начинает революционную деятельность. Арест. Побег за грани­
цу. Во Франции и Бельгии освоил много рабочих профессий: металлург, шахтер, мат­
рос... В Первую мировую войну вступает добровольцем во французскую армию.
Контужен под Реймсом. После 1917 года возвращается в Россию. Поначалу занимает
крупные должности: председатель Совета народных депутатов Самары, командующий
Оренбургским фронтом, член ВЦИКа... В первые после октябрьского переворота годы
выпускает целый ряд поэтических книг, один из создателей литературной группы «Куз­
ница» (В. Казин, А. Александровский, Г. Санников и др.), отстаивает пролетарскую по­
эзию, свободную от партийного нажима. В 1921 году выходит из большевистской
партии. В 1937 году арестован. Погиб в заключении.
* * *

Разбухли пашни, словно тучи,
Дымят горбатые поля,
И жирно смазала онучи
Как деготь черная земля.
Кричу худой, уставшей кляче —
Уперлась в грязь, хоть не кричи;
В овражках снег последний плачет,
И бродят черные грачи.

Грачи по снегу, что монахи,
Гуляют чинно и галдят,
Парнишка в продранной рубахе
Гоняет по холмам телят.

Свистит на кочке рыжий суслик,
За ним упала узко тень.
Ручьи — серебряные гусли —
Звенят немолчно ночь и день.
И светлыми весна глазами
Глядит из пашни на село,
И над горбатыми полями
Опять сиянье расцвело.

413

ВОЛЬФ ЭРЛИХ
1902—1937(?)

Родился в Симбирске в семье врача. С 1921 года учился в Петрограде, в университете.
Этнограф, лингвист. Дружил с С. Есениным. Выпустил пять сборников стихов и отдель­
ным изданием поэму «Софья Перовская».
Арестован в 1937 году. Обстоятельства гибели не выяснены.

НА СМЕРТЬ ТОВАРИЩА СЕРГО ОРДЖОНИКИДЗЕ

Моих боевых поколений
Пусть взоры и души летят
К тем дням, когда пестовал Ленин
Своих годовалых орлят,

Как солнце в дыму вырастая
Над миром плетей и оков...
И к солнцу рванулася стая
Могучих нагорных орлов.
С тех пор по великому следу,
Как грозный и радостный суд,
Рабочего счастья победу
Орлиные крылья несут...

<...>
Веселое вольное слово
И доблесть в трудах и в бою,—
Мы чтим твое гордое сердце,
Великую верность твою.
Зачем боевые знамена
Завесила черная мгла?
Пусть лучше пылают бессонно,
Пока мы хороним орла.
<...>

И пушки бесчисленным строем
Проложат в снегу колеи...
Мы сами, родимый, закроем
Орлиные очи твои.
19 февраля 1937

414

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ
1899-1938
Артем Веселый — литературный псевдоним Николая Ивановича Кочкурова. Родился в
Самаре. Окончил приходскую школу и четырехклассное городское училище. Был, по
его словам, «первым в своем роду грамотным». В марте 1917 года вступил в партию
большевиков, занялся журналистикой, участвовал в Гражданской войне. С 1923 года
жил в Москве, учился в Высшем литературно-художественном институте (впоследствии
ВЛХИ им. В. Я. Брюсова). О себе писал: «С весны 1917 года занимаюсь революцией, с
1920 года — писательством».
Главные произведения Артема Веселого — книга о Гражданской войне «Россия,
кровью умытая» и исторический роман о завоевании Сибири Ермаком «Гуляй, Волга!».
Арестован в октябре 1937 года, в апреле 1938 года расстрелян. В 1956 году ре­
абилитирован.

ТЮРЬМА
Пленникам фашизма

Тюрьма...
Где глаза людей выжжены печалью.
Где сердца каменеют.
Где железо властвует над человеком.
Где не слышно детского лепета и смеха.
Где гнездятся измена и предательство.
Где деспоты выращивают палачей.
Где песнь страшнее плача.
Где зарождаются и зреют преступления.
Где бьется о глухие стены море отчаяния.
Где могучие воли и бесстрашные умы обречены на умирание.
Где кисть маляра ослепляет нацарапанные по стенам крики.
Где далекие гудки паровозов накаляют мечту о побеге.

Тюрьма...
Где улыбка и та осторожна.
Где страдание замуровано в немой камень.
Где любовник не обнимает любовницу.
Где ночи полны дурных снов и зубовного скрежета.
Где тусклые лица стерты и похожи на жестяные кружки.
Где мускулы вплетены в железо и зацементированы.
Где лишь немногие сохраняют душу живу.
Где так горячи мечты о мести.
Где царит безмолвие и никогда не бывает пусто:
в каторжных тюрьмах устав запрещает
заключенным разговаривать.

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ

Где злоеды пожирают хлеб, а руки работников
пребывают в бездействии.
Где буемыслы, голодари и трудари разных рас,
племен и наречий одинаково несчастны.
Где старый мир готовит кадры грозных
мстителей и великолепных режиссеров и
дирижеров грядущей мировой революции.
Тюрьма, тюрьма...
Крепость тиранов.
Твердыня земных владык.
Дом задушенных рыданий.
Могила для живых.
Тьма, горе, яма и петля.
Твой камень источен слезою, стены закопчены тоскою.
Непоколебимая, как тупость, ты плывешь из века в век.
Законники облепляют тебя, как вши: они сосут
твою кровь и гной.
Тень твоя одинаково обезображивает лик царств
и республик.
Ветер обходит тебя стороною, птица не вьет
гнезда на твоих башнях.
Пребываешь, гнусная, в гнусности своей,
прикрыв пыльные запаутиненные глаза
убийцы.
Когда над миром загремят грозы и взовьются
наши ликующие знамена — на тебя, тюрьма,
будет обрушен наш яростный вой и первый
сокрушающий удар!
1927

КНИГА

1

Завернем, дружок, в лавку букиниста, помечтаем
над книгами...
Какая серость шрифтов.
Какое удручающее однообразие печатных пустынь.
Тут иллюстрация подана, точно через рябое стекло.
Там музыкальная фраза надломлена переносом
на новую страницу.
Подобно червям на падали, кишат опечатки.
Мудрое и глупое слово идут по тропе одной строки.
Полчища букв, похожих одна на другую,
как дождевые капли.

415

416

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ

Строгость стройных строк там,
где нужно волнение.
Одним шрифтом набраны и отпечатаны
Хлебников и Халтаузен*.
Проза — солома, мякина, чертополох.
Поэзия... В болото бы сего пиита изучать
ритмику стиха у лягушек.
Критика — мягко говоря —
святочных масок пляска.

2

Нас гнетет несовершенство вещей... Когда же,
наконец:
Меж строк произрастет трава?
В зарослях зеленых строк крякнет утка?
Со страницы загремит морской прибой?
В книге о гибели «Челюскина» застонет и загудит
штормовой океан?
Из пушкинского стиха, точно из куста, сверкнет
соловьиный свист?
Емкость книги? Вкус книги? Запах книги?
Волнение и трепет страстей в строке?
Поэт + музыкант + живописец?
Когда же, наконец, строки закипят по странице,
подобны листьям весенней березы?
Строки заплещутся по странице, словно
праздничные флаги над кораблем
В книге — рельеф гор, глубина реки, простор
степей?
Знак — ?. знак — !... А где же знаки удивления,
недоумения, досады, восторга, ненависти,
приязни?
3

Мы верим, мы знаем, мы угадываем — день близок.
Бумага начнет лягаться.
Взору злодея будут недоступны стихи.
Слово бездарное, слово лживое, слово глупое будет
скатываться с печатного листа, как
скатывается ртуть с полированной
поверхности.
Будет заоркестрован, вплетен в строку
плач и смех.
Нарочито искаженная фамилия поэта Джека Алтаузена.

АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ

Зимняя строка будет запушена снегом и
подернется искрой инея.
В лирической строфе особо нежные слова будут
мерцать, подобны звездам.
Фраза — на страх бездарным — будет
декольтирована и уже не сможет скрыть
убожества своих форм за придаточными и
вводными.
Детская книга, поистине, будет являть собой
чудо.
Со страниц Жюля Верна на юного читателя
дохнет палящим зноем тропических стран;
дрогнут строки текста, и из строк, словно из
пенящихся волн, вылетят на всех парусах
окутанные пороховым дымом корабли —
грянет битва.
Кони будут ржать и скакать со страницы
на страницу.
Герой будет бледнеть, краснеть, улыбаться; у
героини из-под дрогнувшей ресницы
выкатится слеза.
Описание заката — по странице сеются сумерки,
страница дочитана, на страницу хлынула
ночь — меж потемневших, неразличимых
строк блеснут звезды.
Где ты, рука мастера?

417

418

ВИКТОР БАГРОВ
1912-1937

Виктор Багров (Виктор Александрович Бестеменников) родился в селе Екатериновке
Самарской губернии. Писать стихи начал в школьные годы. С 1930 года занимался
литературной работой. Поэт прожил всего двадцать пять лет. Среди его произведений
наиболее значительна поэма «Емельян Пугачев», над которой он работал четыре года,
изучая фольклор, историческую литературу и архивные материалы, но так и не успел
ее закончить. Арестован в 1937 году, обстоятельства гибели неизвестны.

ИЗ ПОЭМЫ «ЕМЕЛЬЯН ПУГАЧЕВ»
ПЕСНЯ

Птицы вольные улетают к теплу,
Убегают к теплу реки светлые.
Аль наш край для них не пригож, не люб?
Не хмелен вином, скуп рассветами?
Холодна волна у родных озер?
Птице голодно в низкой озими,
Отворен ветрам рудо-желтый бор.
Солнце клонится в холод к осени.

Тридцать дней им быть в ветровом лету.
За курганами, за долинами
В золотом меду, в голубом цвету
Разлеглась страна Журавлиная.
Реки льются там водопоями,
Рыбным гульбищем в зорях меженных,
Там стада коров необдоенных,
Косяки коней необъезженных.

Там легки снега пуховой земли,
Там камыш озер лег постелями...
И, тоскуя вслед, остаемся мы
Под буранами, под метелями.

Ах, неволюшка, ты зимы лютей,
Слезы жгут глаза злее извести,
Кнут боярина хлеще, чем метель.
Где же сокол тот, что нас вывести

ВИКТОР БАГРОВ

Обещал-клялся из неволюшки,
Обещал нам дать вольны волости?
Говорят, он спит в чистом полюшке,
Заплелся ковыль в его волосы.
Говорят, пришла смерть позорная;
Чуб казачий стал чище инея.
Он под сталью лег, под топорною,
Уронив глаза в небо синее.
Только врут дьяки в приказной избе!
Не мертвы глаза соколиные.
Его дом стоит в золотой резьбе
Посередь земли Журавлиныя.

Он увел туда расписны стружки,
Тридцать тыщ стружков и три лодочки,
Вслед за ним ушли казачки-дружки,
Не опробовав горькой водочки.
Тот свободный край за лютой зимой,
За метелями да заносами.
Он зовет к себе гулевой землей,
Вольной волюшкой да покосами.

Ни конем туда, ни пешком дойти:
Батогом, кнутом, смертной казнею
Заказали нам в те края пути,
В царство вольное к Стеньке Разину.

419

420

НИКОЛАЙ ЗАРУДИН
1899-1937(?)
Родился в Пятигорске в семье российских немцев (его отец, горный инженер Николай
Эдуардович Эйхельман, сменил фамилию в 1914 году). В 1917 году Николай Никола­
евич Зарудин окончил гимназию в Нижнем Новгороде, с 1918 года воевал в рядах
Красной Армии. Был политкомиссаром.
После демобилизации работал в смоленской комсомольской газете, затем в москов­
ской «Красной звезде». В Смоленске в 1923 году выходит первая книга стихов Зарудина
«Снег вишневый». В 1928 году в серии «Новости русской литературы» московского изда­
тельства «Круг» опубликована книга избранной лирики Зарудина «Полем-юностью».
С 1924 по 1932 год Николай Зарудин был председателем литературной группы «Пе­
ревал», в которой принимали участие такие выдающиеся писатели, как Артем Веселый
(до 1926 года), Андрей Платонов, Петр Слётов (с 1927 года) и др. В этот период вышли
в свет шесть сборников «Перевал» и два сборника под названием «Ровесники» (в 1930 и
1932 годах, когда усилилось идеологическое давление на группу со стороны РАПП, осо­
бенно проявившееся в связи с изданием антологии «Перевальцы»), После обнародова­
ния постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-ху­
дожественных организаций» деятельность «Перевала» была прекращена.
В 30-е годы Зарудин становится активным сотрудником журнала «Наши достижения»
(основанного и руководимого М. Горьким), много ездит по стране. Его путевые заметки,
художественные очерки и другие прозаические произведения регулярно публикуются в пе­
риодической печати. Некоторые из них были собраны в книгу «Страна смысла», изданную
в 1934 году. Годом раньше был напечатан единственный роман Н. Зарудина в восьми
повестях — «Тридцать ночей на винограднике» (оказавшийся «производственным рома­
ном» особого рода, поскольку поэтической связующей нитью повествования послужила
технология производства шампанского в знаменитом винсовхозе «Абрау-Дюрсо»).
Повесть «В народном лесу», опубликованная в 1936 году в журнале «Новый мир»,
стала последней на творческом пути Николая Зарудина: в 1937 году писатель был
репрессирован. Точная дата его гибели до сих пор остается неизвестной. В 800-стра­
ничном биографическом словаре «Русские писатели 20 века», выпущенном издатель­
ством «Большая Российская энциклопедия» совместно с «Рандеву-AM» в 2000 году,
места для Н. Зарудина не нашлось.
Евгений Ламихов

ВОЛЖСКИЕ ЭТЮДЫ

Вновь подбоченились и мутны кабаки,
И вновь на чайниках цветы и поднебесье.
О, Волга — ширь и ласковость руки,
Артельная, оборванная песня!
Где желчь песков и серая вода,
И баржи черные, и скрипы у причала,
В лабазах каменных мучные города,
Плеск голубей, и деготь, и мочала,

НИКОЛАЙ ЗАРУДИН

Где камни теплы жизнью ломовой
И рыжий дым прозрачным вьется жаром,
Над мачтами, над черною трубой,
Как над гигантским самоваром,—
Там дрожью палубы, среди кулей и нар,
Хрипят котлы и бьются волны плеса,
Грохочет трюм и звоном пляшет пар,
Приподнимаются и падают колеса.

Несется ширь, гудки и мутный храп,
Несется даль — и завтра и сегодня —
Орут гудки, ложится громом трап
И крючники качаются на сходнях.
— Давай! Давай! — и ахнет матом люк:
Плывет в дыму гулящая Самара.
Качнется свет — пакгауз шаткий тюк
Обдаст туманом перегара.
От бочек с рыбою — соленые ветра
И промыслов пахнувшая отрава,
А из садов завялых Бухара
Льет зной спресованным пилавом.

Стеклянный рис арычных мутных вод,
Пушистый хлопок — белой розой с моря.
Бараньим жиром льется черный пот
В горячем и гортанном разговоре.
И пламя Азии, и небо, и пески,
Плеск голубей, и деготь, и мочала,
И город на горах, без края ивняки,
Все — Волга плеском укачала.

— Давай! Давай! — на гнущихся мостках
В кипеньи, в грохоте — где бревна, цепи, лодки,
В льняных рубахах, в розовых портках
Пройдут согнувшейся походкой...
Дохнет артель — и вдруг плывут мостки,
Плывут, как вздох — и вздохом рвется имя:
О, Волга, ширь и ласковость руки,
Качай, качай, под соткою тоски
В разгульных ласках песенного дыма!
1924

421

422

НИКОЛАЙ ЗАРУДИН

ЗАЯЦ

Сквозь деревья прополз рассвет.
Петухи прохрипели со сна.
По плетням осторожный след
От ночного увел гумна.

Очень хитрый и злой этот враг —
С черной палкой большой человек.
Через мерзлый прошел овраг,
Закопался глубоко в снег.
Чуть блестел еще месяца нож,
Убегала ночь по садам,
Шевелилась испуганно дрожь
По черным, худым ушам.

Взметнулся сквозь снег в кусты,
Уши прижал к спине—
Ах, осенью здесь листы
В золотом бы скрыли огне!
Не услышан никем его вопль,
Мгновеньем блеснула смерть,
Ровный снег исчеркала дробь,
Вырвала с кровью шерсть.

И поля ускакали прочь,
И солнце вернулось назад.
Вспоминали последнюю ночь
Мокрые большие глаза.

Застывала в пушистой щеке
Слеза с неподвижных век.
Прикинув его на руке,
— Фунтов восемь! — сказал человек.
1923

423

МАЙК ЙОГАНСЕН
1895-1937
Михаил Гервасиевич Йогансен (псевдонимы В. Вецелиус, М. Крамар) родился в Харь­
кове в семье учителя. Окончил гимназию, историко-филологический факультет Харь­
ковского университета. Был членом литературных организаций «Гарт» и «ВАПЛИТЕ».
Был репрессирован. Умер 27 октября 1937 года.

* * *

Клубились, плыли тучи-горы,
Сверкала яростная мгла.
О небо ласточки-планеры
Тупили острые крыла.
Багровый отблеск филлофоры
С морским прибоем вознесли
В голубоокие просторы
Серебряные корабли.
Перевод с украинского Ю. Ярмыша

* * *
Мне ли славить отвагу белых,
Удаль пьяную наглых бандитов?!
Просто выпало трудное дело —
Грызть зубами проход в граните.
Сколько дней и ночей в дороге?
Сколько ранено? Сколько убито?
Подкосились у пеших ноги,
Кони до крови сбили копыта.

Доползали до Перекопа
По-пластунски по смертному полю,
Врукопашную брали окопы,
Вырывая ногтями волю.

Панихиду по ним не отслужат
Ни в земном, ни в небесном храме, —
Но в работе и в час досужий
Будут вечно герои с нами.
В сердце нашем бойцы Перекопа,
Что, сражаясь за лучшую долю,
Врукопашную брали окопы,
Добывая свободушку-волю.
Перевод с украинского Ю. Ярмыша

424

АРКАДИЙ БУХОВ
1889-1946
Аркадий Сергеевич Бухов в 1910-х годах выпустил пять книг юмористических расска­
зов. Сотрудничал в «Сатириконе» и «Новом Сатириконе», редактировал «Синий жур­
нал», помещал стихи и рассказы в «Солнце России», «Всемирной панораме», «Журна­
ле рассказов» и других изданиях.
В 191 8 году эмигрировал в Литву; в Каунасе редактировал газету «Эхо».
В 1927 году писатель вернулся в Советский Союз. Сотрудничал в журналах «Чу­
дак», «Бегемот», «Безбожник» и в «Литературной газете». В 30-х годах был приглашен
М. Кольцовым в «Крокодил», где печатался и выполнял обязанности заведующего лите­
ратурным отделом вплоть до 1937 года, когда был арестован. Умер в лагере в 1946 году.

ВСПОМНИТЕ!
ЮБИЛЕЙНОЕ

Много вас, в провинциальной тине
Утопивших грустно имена,
Все еще питается доныне
Распыленным прахом Щедрина.
Много вас, с повадкой хитрой, волчьей,
Под цензурным крепким колпаком
Подбирает капли едкой желчи,
Оброненной умным стариком.
Ваш читатель ласковей и проще,
Чем у нас, — он любит простоту,
Но устал: от гласных и от тещи
И от нравов граждан Тимбукту...
Знаю я, когда сосед — Европа,
Тяжело перо переломить,
Между строчек, с запахом Эзопа,
Щедриным исправника громить...
Тяжело потертые словечки
Доставать из пожелтевших книг,
Старый смех топить в газетной речке,
Потеряв свой собственный язык.
Так-то так... А все-таки берете,
В тине душ бессилье затая:
Щедриным, друзья мои, живете,
Щедриным питаетесь, друзья...
Мы — рабы одной каменоломни,
Что зовется — русская печать,
И теперь одно лишь слово — вспомни! —
Мне собрату хочется сказать...

АРКАДИЙ БУХОВ

Вспомни, брат, того, кто нам когда-то
Дал слова, какие знал один...
И услышу отповедь собрата:
«Что пристал? Я сам себе — Щедрин».
<1914>

425

426

ГЕО ШКУРУПИЙ
1903-1937
Шкурупий Юрий Данилович родился в городе Бендеры Молдавской ССР в семье же­
лезнодорожного машиниста. Учился в Киевском институте внешних отношений. Прина­
длежал к литературным организациям «Аспанфут», «Комункульт», «Новая генерация».
Был репрессирован. Умер в заключении 25 ноября 1937 года.

ОКТЯБРЬСКИЙ РОМАН

1
Нам «голубые кисти» угрожали,
Грозили уничтожить «Арсенал»,
Но желто-синий прапор* разорвали
Рабочий гнев и их штыков металл.

Стекло витрин легло на тротуары,
Как слезы женщины над гибелью сынов,
От потных улиц поднимался старый
Дух темной местью споенных голов.
Вот гайдамак с повадкой злого волка
У хаты старой осадил коня,
Глядь: девушка, —
Кудряшки, как из шелка.
— Дивчина, эй! Попотчуй-ка меня!

2
Аэропланом в небо вонзила
Революция штык винтовки...
Кому не интересно, как любила
Синеглазая дочь торговки.

3
Коня у калитки он привязал,
Борода на лице цветет камышом:
— Я, дивчина, не зря сюда скакал,
Я, дивчина, не зря к тебе пришел.

Дарю на платок с большевика сапоги
За один поцелуй красотки,
Я же знаю, я слышал, что ты —
Дочь известной базарной торговки.

* Флаг (укр.).

ГЕО ШКУРУПИЙ

Я там, на углу, — к тебе спешил —
Кому доля, а кому дольца,
Вот этой самой рукой порешил
Хваленого комсомольца...

4
Покачнулась, как в бурю тополь, она,
Побледнела — белее смерти,
— Погубил любимого, сатана!
Уши!.. Глаза!.. Не верьте!..
Желтою стружкой лежат на кустах
Листья в осеннем инее,
Смотрит с улыбкой она, а в глазах
Прыгают тени синие.

5
— Пан гайдамак, заходите в хату, —
Сладкой вишней улыбка манила, —
Дайте моим устам усладу,
Как давала вам сабля силу.

Хищником бандит с коня слезал,
От радости ног не чуя,
Он к ней подошел и уже ощущал
В мечтах вкус ее поцелуя.
А девушка быстро шагнула в дом,
Винтовку взяла с запалом,
И пуля тяжелая крупным свинцом
Врасплох гайдамака застала.

6
Желтою стружкой лежат на кустах
Листья в осеннем инее,
Смотрит с улыбкой она, а в глазах
Прыгают тени синие.
Смерть схватила бандита куцая...
Кто посмеет сказать, что зря.
Разве в сердце ее революция
Не горит огнем Октября?!
Перевод с украинского А. Лашкевича

427

428

АРСЕНИЙ РУТЬКО
1909-1988
Юность Арсения Ивановича прошла в скитаниях и трудах: был батраком, рыбаком,
грузчиком в портах Севастополя и Новороссийска. Его первые рассказы были напеча­
таны в 1932 году в журнале «Октябрь». Арестован в 1937 году. В том году вышла его
третья книга рассказов «До последней капли», а следующая — в 50-х годах. Автор
многих повестей и романов. Его вдова Наталья Туманова-Рутько вспоминает: «...созна­
вая неизбежность и приближение ухода, он продолжал светло трудиться и не терять
веры в жизнь и бессмертие творчества. И его любимыми были строки из монолога Си­
рано де Бержерака, он часто читал их вслух:
Прощайте, я умру.
Как это просто все —
И ново и не ново.
Жизнь пронеслась как на ветру
Случайно брошенное слово.
Бывает в жизни все. Бывает даже смерть...
Но нужно жить. И нужно сметь!»

БАЛЛАДА О СЛЕПОЙ ЛОШАДИ

Это было давно, в век серпа и сохи,
когда уголь еще обушками рубали...
В деревеньке одной под названьем Грехи
жеребенок и мальчик Сергей подрастали.
Детство... Детства святая пора,
где ты небо найдешь голубее?
Все, что будет потом, все пометится злом,
все — жесточе, подлее, грубее.

Запах росной травы. И костер на ветру,
в рощах хор до зари соловьиной.
И какая же радость — весной, поутру,
проскакать на лошадке любимой...
В двадцать первом свалилась большая беда,
миллионы в тот год по Руси голодали.
И когда невтерпеж одолела нужда,
ту лошадку на шахту Крутую продали.
Не бросает в беде никогда и никто
тех, кто собственной жизни дороже,
вот поэтому в штреках на шахте Крутой
коногоном стал мальчик Сережа.

АРСЕНИЙ РУТЬКО

Так погасли для них солнце, звезды, луна,
ручейки отжурчали родные...
День за днем, год за годом — работа одна,
и не радостны дни выходные.
«Лошадей подымать отдыхать на-гора?!
Что за чушь! Дорогая затея!»
И Сережа с лошадкой своей до утра,
утешая, тоскуя, жалея.

Выбегал на часок. Возвращался стремглав.
Сердце ныло до жалости-муки,
и лошадка за горстку иссохшей травы
целовала мальчишкины руки.

Все менялось, росло на железных дрожжах,
мало силушки тут лошадиной.
И Крутая включилась в великий размах,
лошадей заменили машиной.

Упросил. Умолил. Всю заначку отдал,
чтоб подняли наверх лошаденку.
«Ты в уме?! За слепую такой капитал?!» —
посмеялись в конторе девчонки.

Дали хмурый совет: «В живодерку гони!
Хоть пятерку за шкуру получишь!
Что ей жизнь — только беды одни,
и тебе, парень, будет не лучше».
Не поверил. Не смог. Лишь на шахтном дворе
убедился: не видит, родная!
И заплакал навзрыд, на посмех детворе:
«Дядя! Всех ли их доля такая?»
И в Грехах дули ветры великих идей,
что ни день, новизна, перемены,
из Москвы телеграмма: для счастья людей
истребить кулаков беспременно!

Как вернулся Сережа с кобылкой слепой,
родовое гнездо их как раз разоряли.
Ухмыльнулось начальство удаче такой:
«День бы позже — врага прозевали!»
«Так она же слепая! — сорвался на стон. —
Смутно видит и небо, и лица».
«Ну и что, кулачок? Никакой не резон!
Все равно же — тягло, единица!»

429

430

АРСЕНИЙ РУТЬКО

Помутилось в глазах, пришлый кожан взбесил,
кровоточила свежая рана.
Кол! Из всех человеческих сил
по башке, по плечам, по нагану!

Не убил. Дали б вышку. Бесстрастен и строг,
суд десятку впаял поначалу.
В лагерях за строптивость удвоили срок:
ведь лихая беда — лишь начало!

Где зарыли Серегу — не знает никто,
панихиды по ним, по таким, не служили.
Мало ль зэков подохло и до, и потом,
словно вовсе они и не жили.
Беломор. Волго-Дон. Магадан. Воркута...
Безоглядное царство ГУЛАГа.
Между лагерных зон запетляла тропа, —
ходит призрак конька-бедолаги.

Бредит лошадь о встрече во сне, наяву,
то вздохнет, то устало застонет.
Тычет мягкие губы в сухую траву,
ищет запах любимых ладоней.

Люди, лошади, винтики умных машин.
Загостился и — вон. На помойку.
Души меряет ржавый железный аршин,
продолжает великую стройку!
И когда, спотыкаясь, шагая едва,
призрак выйдет на Красную площадь...
Не пугайтесь, земляк! Не звоните 02,
не страшна нам ослепшая лошадь!
НАТАШЕ

Я верил так:
откроются ворота
и колокол пробьет отбой
десятилетьям каторжной работы.
И мы уйдем на юг с тобой.
И будет море голубое биться,
гоня на берег за волной волну,
и будут петь над этим морем птицы
про нашу позднюю, последнюю весну.

АРСЕНИЙ РУТЬКО

Но—
перебиты крылья Синей птицы.
Романтика морей? Мальчишеские сны?
Траншеями беды изрыты наши лица,
и нет у нас ни моря, ни весны!

А что же есть?
Что нам еще осталось?
Работы тяжкий воз и сожалений груз!
Снег седины. Предельная усталость.
И робкий лепет одряхлевших муз.

Стакан вина?
— Залить, забыть утраты!
И этот жадный лист —
плесни себя туда!
На раны рваные — словесные заплаты,
последний дар таланта и труда!
Иль, может быть, все сбудется когда-то?
И грянет гром из придорожных ям?
И может быть, —
не все Христы распяты?
Грядет последний, прячась по углам?

Нет, не поверю, не хочу обмана!
Лишь то живет, что создано тобой.
И нет «разрыв-травы»,
не заживают раны,
хоть и пробил над нами каторжный отбой.
Не будет ни креста и ни могилы,
лишь этот лист с подтеками вина...
И если бы не ты...
Едва ль хватило б силы
баланду эту дохлебать до дна.

431

432

МАРИЯ ТЕРЕНТЬЕВА
1906-1996
Терентьева Мария Кузьминична родилась в полукрестьянской, полугородской семье.
Печатать свои стихи начала с 13 лет, с 1919 года, в уездной газете города Балашова,
где вел литературную страницу известный тогда поэт Антон Пришелец. Была на комсо­
мольской работе. Впоследствии училась в Москве в Высшем литературно-художест­
венном институте им. В. Брюсова. В 1925— 1927 годах в журналах «Новый мир», «Мо­
лодая гвардия», «Красная нива», «Сибирские огни», газете «Комсомольская правда»
публиковались ее стихи. Была нештатным корреспондентом этой газеты.
Вышла замуж за писателя Ивана Ивановича Катаева, автора известных повестей
«Сердце», «Поэт» и др. У них родились двое сыновей. Ив. Катаев был членом правле­
ния Союза писателей СССР, одним из создателей и первым ответственным секретарем
«Литературной газеты», одним из ведущих членов литературной группы «Перевал».
В 1937 году он был арестован и расстрелян.
Как «член семьи изменника Родины» М. К. Терентьева с полугодовалым сыном бы­
ла заключена в Бутырский следственный изолятор, а затем в Темниковский лагерь «для
жен» в Мордовии, где находилась 8 лет, на общих работах и в швейной мастерской.
Боясь за здоровье сына, она отправила полуторагодовалого ребенка к родителям му­
жа, которые еще раньше взяли старшего сына. После освобождения осенью 1945 го­
да она приехала к детям в Магнитогорск, где отец мужа, доктор исторических наук
И. М. Катаев был профессором пединститута. За 10 лет пребывания в этих краях
М. К. Терентьева преподавала русский язык и литературу в сельской школе (в поселке
Буранное под Магниткой), в ремесленном училище, индустриальном техникуме. В эти
же годы читала лекции на литературные темы от отдела культуры горисполкома и об­
щества «Знание» на горно-металлургическом комбинате, в цехах других предприятий,
библиотеках, молодежных общежитиях.
Вернувшись в Москву в 1956 году, положила много сил на реабилитацию Ив. Ка­
таева и свою, на сбор и подготовку его произведений к печати. В 1957 году впервые
после 30-х годов вышел однотомник Ив. Катаева «Избранное»; его составителем, как
и всех последующих изданий, была М. К. Терентьева.
В 1956 году вышла книга стихов М. К. Терентьевой «Испытание», посвященная памяти
Ив. Катаева. В 1976 году — книга стихов «Моя рябина зимняя», в 1989 году — «Бро­
ды-переходы». В этих книгах, насколько позволяла цензура, прослеживается эволюция,
характерная для советской интеллигенции: от искреннего энтузиазма, несмотря на трагич­
ность собственной судьбы и множества других судеб, — к осознанию бесперспективности
«зрелого социализма», несмотря на вроде бы благополучие «застойных» лет.
Все, что удалось издать М. К. Терентьевой, изуродовано самоцензурой и цензурой.
Но, в отличие от большинства ее сверстников-писателей и поэтов, не доживших до
«гласности», ей повезло: свою последнюю книгу она писала свободно. Это «Дом и мир»
(2000) — автобиографическая повесть, в которой изменены только имена и фамилии.
М. К. Терентьева умерла в возрасте 90 лет 25 августа 1996 года. По ее желанию
ее прах захоронен на Донском кладбище, где покоятся сестра Марии Кузьминичны и
родители мужа. Поблизости, в «могиле невостребованных прахов № 1», покоится
прах Ив. Катаева. Так судьба соединила их после смерти.
Написано М. К. Терентьевой, дополнено младшим сыном
М. К. ТерентьевойД. И. Катаевым

МАРИЯ ТЕРЕНТЬЕВА

ТЮРЕМНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Утром рано, на рассвете,
Корпусной придет,
На поверку встанут дети,
Солнышко блеснет.

Проберется лучик тонкий
За высокий щит,
К заключенному ребенку
Лучик добежит.
Но светлее все ж не станет
Мрачное жилье...
Кто вернет тебе румянец,
Солнышко мое?!

За решеткой, за замками
Дни словно года.
Плачут дети. Даже мамы
Плачут иногда,
Но выхаживают смену,
Закалив сердца.
Мальчик мой, не верь в измену
Своего отца.
Как он вынес суд неправый,
Клевету, разбой?
В море горя и отравы
Встретится ль с тобой?
Тише, тише... Дремлют дети.
Солнца луч угас.
День весенний, свежий ветер
Прошумят без нас.
Часовая башня Бутырской тюрьмы. 1938

РАЗГОВОР СО ЗВЕЗДАМИ

Мир не так просторен и прост,
как казалось еще вчера,
но спокойствию
учусь у звезд
в одинокие вечера.

433

434

МАРИЯ ТЕРЕНТЬЕВА

Чуть морозит,
и звезды смелей
начинают со мной разговор.
Жизнь моя... Что сказать о ней?
Подымать ли старинный спор?
Вот в колодце с водой ледяной
отразилась внезапно звезда.
Так бывает теперь
со мной,
так надежда мелькнет иногда.

Приглушен здесь голос и взгляд.
И в самой тишине —
непокой,
часовые на вышках стоят
над бессильной нашей тоской.
Кто решит неотступный вопрос,
кто ответит: зачем? за что?
Что же сделалось, что стряслось
с нашей Родиной,
с нашей мечтой?
1939

РОСЛЫЙ ПАРЕНЬ

Рослый парень, добрый парень,
Тыс ружьем наперевес
Тихих женщин строишь в пары
На корчевку в дальний лес,
Истомленных и одетых
Неприглядно, кое-как,
В неуклюжих жар-жакетах,
В деревянных башмаках.

По бокам, как ассистенты,
Две овчарки начеку,
Тропок траурные ленты
На нетронутом снегу.
Вязнут ноги, наст некрепок,
И в глазах от снега боль,
Но кричит стрелок свирепо:
«Поворачивайся, что ль!»

МАРИЯ ТЕРЕНТЬЕВА

Снег и ветер в поле чистом,
И идут, ровняя строй,
Жены русских коммунистов,
Как, бывало, шли на бой.

Парень русый, парень рослый!
Лица женщин, окрик свой
Ты, наверно, вспомнив после,
Покачаешь головой.
Но ведь служба, долг солдата,
Все втолковано ему:
Если взяты — виноваты,
Сталин знает, что к чему.

Кто ж из них, зачем ночами
Мирным снам наперекор
Материнскими очами
Смотрит на тебя в упор?
1940

435

436

САМУИЛ МОРОЗ
1920-1992

Самуил Григорьевич Мороз — сын крупного работника ВЧК—ОГПУ, репрессирован­
ного в середине 30-х годов. Самуил был арестован в 1938 году, будучи учеником 10-го
класса. Одновременно с ним были арестованы Светлана Тухачевская, Николай Дем­
ченко и другие дети ранее репрессированных видных государственных деятелей.
Осужден Особым совещанием «за контрреволюционную деятельность» на 5 лет
лагерей. В 1943 году после освобождения из лагеря призван в армию и отправлен на
фронт, был минером. В 1946 году демобилизован, вернулся в Москву. Узнал, что его
младший брат, Владимир, отправленный перед войной в колонию для малолетних, был
там убит якобы при попытке к бегству. По совету друзей Мороз уехал в Иркутск. По­
ступил в Иркутский государственный педагогический институт на отделение русского
языка и литературы, женился на сокурснице. Вместе они работали в школах Иркутска,
а потом, после реабилитации Самуила Григорьевича, приехали в Москву, получили
комнату в коммунальной квартире и продолжили свою педагогическую деятельность.
Одновременно он переводил с немецкого стихи и прозу, в частности Германа Гессе.
Их единственная дочь, журналистка Елена, трагически погибла в 1990 году. После
этого Самуил Григорьевич тяжело заболел. Всю заботу о нем и его жене Евгении
Ивановне взяли на себя бывшие ученики. И теперь, после его смерти, они помогают
Евгении Ивановне.

28 ЯНВАРЯ 1938

Был день как день: читал, гулял, судачил
С соседями о жизни, о судьбе,
Настроил балалайку, даже начал
Чего-то под нос напевать себе.
И, проходя по Каменному мосту
Над незамерзшею Москва-рекой,
Я шапку снял, подумав: а мороз-то
Сегодня, видно, вовсе никакой.

По радио великолепный Штраус
Звучал, уже сгущалась тьма.
Что дальше? Что тогда со мною сталось?
Да ничего: Лубянка и тюрьма.
БАРАК

Заснеженный край. Зимою морозы,
Каких я нигде не видал.
А летом осины стоят да березы
Кривые. Густой краснотал

САМУИЛ МОРОЗ

Отметил приток обмелевший Чулыма.
Болота. Слепни. Комары.
А рядом деревня, и струйками дыма
Расцветили небо дворы.
Сибирский лагпункт. Мы на лесоповале.
Обычная жизнь. Ничего
Такого, чтоб заинтересовали
Редактора моего
Стихи эти. Верно. И все же пишу я
О буднях, о жгучей тоске.
Повсюду тайга: одесную, ошую,
И близко, и вдалеке.

Таежные дали так много видали
Трагедий и ранних смертей,
И все же едва ли, и все же едва ли
Здесь смерть настигала детей.
А было. В бараке натоплены печи.
Здесь «мамки» живут, а при них
Младенцы. О воле не может быть речи.
К груди материнской приник,
Опять молока ему не хватает.
Пускай он помрет, все равно,
На волю никто их не отпускает, —
Уж так оно заведено.
И этот барак неизбывною болью
Останется в сердце вовек.
Я вышел, я вышел, я вышел на волю,
Но маленький человек,
Который навеки остался лежать здесь,
Зарытый в снегу под сосной, —
Он спать не дает мне, он солнце мне застит,
Он вечно пребудет со мной.

КУДА ВЕДЕТ МЕНЯ ДОРОГА?

Я никогда не верил в Бога,
Но был безгрешен как монах.
Куда вела меня дорога?
По ней шагал и бос и наг.
(Я выражаюсь фигурально:
Одежда все-таки была,
Но далеко не идеальна,
И обувь не всегда цела.)

437

438

САМУИЛ МОРОЗ

Куда вела меня дорога,
Куда ведет, я не пойму:
Сперва от отчего порога
Она вела меня в тюрьму,
Потом, на фронте пехотинец,
Я был участником борьбы,
И это тоже не гостинец
Со стороны моей судьбы.
Война окончилась. Тем боле
Жар-птицу мог поймать за хвост,
А я учил детишек в школе,
И мне тогда любой прохвост,
Любой родитель и начальник
Нравоучения читал.
(Я был, как говорится, чайник,
Но жил как жил.) Предпочитал
Служить родной литературе,
Не лицам около нее,
Потом слетелось воронье.
А как спастись от бескультурья?
Куда ведет меня дорога?
Теперь уже недалеко.
Я до сих пор живу убого,
Но ведь живу. Дышу легко
Пишу, читаю умных немцев
И кое-что перевожу,
Не презирая иноземцев,
Ищу свой клин, свою межу.
Я никогда не верил в Бога,
Но если есть на небе Бог,
Я у него прошу немного:

Читателя вот этих строк.

439

ВИКТОР РУБАНОВИЧ
Родился в 1916 году в Москве. В 1937 году, студент второго курса Московского архи­
тектурного института, он был арестован по обвинению в участии в несуществующей
террористической организации студентов этого института. Дело рассматривала Воен­
ная коллегия Верховного суда СССР и вернула на доследование, после чего Рубано­
вич Особым совещанием был осужден на 5 лет по статье КРД.
Срок отбывал в Воркутпечлаге, сперва на строительстве железной дороги, затем
на лесозаготовках. После заболевания получил инвалидность.
Освобожден в 1942 году. В том же году мобилизован в армию, служил в нестрое­
вых частях. Уволен по состоянию здоровья в 1943 году. В том же году восстановлен
в Московском архитектурном институте, который окончил в 1947 году. В 1948 году —
вновь репрессирован, выслан из Кишинева с запрещением проживания в режимных
городах.
Реабилитирован в 1956 году. Работал архитектором-реставратором, преподавал
архитектурное проектирование в институте.
В настоящее время — пенсионер.

РЕКВИЕМ

Пепел Клааса стучит в мое сердце,
Как молот по наковальне...
Стучит неустанно, денно и нощно.
И слышится мне, что звучит неумолчно
То горестный плач поминальный,
То звон колокольно-кандальный,
То тщетно зовущий к возмездью набат.
Так долгие-долгие годы подряд
Пепел Клааса стучит в мое сердце...
И старое сердце, усталое сердце
Колотится, бьется подобно измученной птице
В темнице, которая клеткой грудною зовется...
Колотится, бьется и, кажется, вот оборвется
И вниз упадет, как ведро, что срывается в бездну колодца.
Но нет, обошлось, я живой
И, проснувшись в холодном поту,
Невидящим взором гляжу в темноту, в пустоту,
Пытаясь вернуть, или нет, не вернуть,
А прочь разогнать, отогнать, отпугнуть
Зловещие, мрачные, зыбкие тени
Моих вспоминаний, моих сновидений,
Которые, знаю давно, не прогнать, не избыть, не забыть...

440

ВИКТОР РУБАНОВИЧ

Клаасы мои, Клаасы!
Костями вашими устланы трассы
Великих путей, что прославили сталинский век,
Век злого насилия, крови и горя —
Под каждою шпалой, под каждой волной рукотворного моря
Считай — человек!..

Клаасы мои, Клаасы! Вы были?
Иль, может быть, не были?
Напрочь вас все на земле позабыли,
А бедные ваши могилы,
Где вас, словно псов, без гробов схоронили,
Землею оплыли
И жухлой травой, как коростой, давно заросли.
Они не слезами — дождями омыты,
Снегами занесены,
И спят в них Клаасы, землею укрыты,
Надежно зарыты, навек позабыты,
На гиблых окраинах кровью залитой,
Беспамятной, злой и голодной страны.
Адак — Нижний Новгород. 1940—1992

441

ДОШЛУКО МАЛЬСАГОВ
1891-1966
Дошлуко Дохович Мальсагов — поэт, ученый-языковед, фольклорист и переводчик.
Родился в селении Гамурзиево Назрановского округа. В период Гражданской войны
на Северном Кавказе сражался в красных партизанских отрядах. В 1919 году в боях
против деникинцев под селениями Долаково и Касыр-Юрт был дважды ранен. С 1924
по 1930 год учился на отделении русского языка и литературы Северокавказского пе­
дагогического института, занимался научной работой, участвовал в составлении
школьных учебников. С 1934 по 1937 год руководил аспирантами по ингушскому язы­
ку в Северокавказском краевом историко-лингвистическом институте в Ростове-наДону. В 1934 году Мальсагов написал поэму «Поток Армхи», в том же году переведен­
ную на русский язык, а сам он переводил произведения А. С. Пушкина, М. Ю. Лер­
монтова, А. М. Горького, отрывки из поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души», исследовал
и записывал нартский эпос. В 1934 году ему было присвоено звание доцента. 31 июля
1937 года Мальсагов был арестован и осужден по статье 58, п. 2, 7 и 11 УК РСФСР.
В 1940 году был оправдан приговором Судебной коллегии Верховного суда Ингушской
ССР. Затем заведовал лингвистическим сектором Чечено-Ингушского научно-исследо­
вательского института истории, языка и литературы.
В 60-е годы — профессор кафедры родного языка и литературы Чечено-Ингушско­
го государственного педагогического института.

ПОТОК АРМХИ

Снежная башлоам*
Перед глазами встала,
Будто в наряде белом
Плачущая невеста,
Что не желает покинуть
Старый отцовский дом.
Снежная башлоам
Тихо стоит, сверкая,
Белое покрывало
Искрится — все в алмазах.
От поцелуев солнца,
Яростных и горячих,
Снежное покрывало
Тает — и льется, льется
Вниз по груди горы...

Вот он, поток летящий,
Взмыленный — в белой пене,
Как олененок малый,
* Гора, покрытая льдом.

442

ДОШЛУКО МАЛЬСАГОВ

На склонах горы резвящийся,
Мчится неудержимо,
Мчится по скалам острым,
Прыгает с камня на камень
И на уступах подскакивает.
Он, ледником рожденный,
Грозный поток Армхи,
Ширится у подножья
Высящейся горы
И, разъяренный, клокочет.
Вот уж рекой течет он,
Вот перед ним на скалах
Крепость — аул старинный,
Он огибает стены,
Башен суровых шлемы —
И в серебряной пене
Отчаянными прыжками
Дальше летит, свирепо,
Как лев, рыча на добычу.
Он разбивает преграды —
Горные кряжи, скалы —
И убегает дальше,
К Тереку, чтобы слиться,
Чтоб перед ним смиренно
Выплакать горе сердца.
Мчится поток в ущельях;
Как и он сам — свободными,
Как и он сам — могучими,
Как и он сам — в несчастье
Гордыми, непреклонными,
С пламенными сердцами
Вынянчил горных соколов,
Тихих в движеньях — соколов,
Быстрых в решеньях — соколов,
Грозных в сраженьях — соколов,
Наших джигитов-соколов!
Если джигиты-соколы
Горем-печалью схвачены,
Облокотись на камни,
Горькую думу думают,
Воет поток, рыдает,
Падают слезы алмазные
На берега гранитные,
На берега кремнистые...
Перевод с ингушского М. Слободского

443

АРКАДИЙ ШТЕЙНБЕРГ
1907—1984
Аркадий Акимович Штейнберг родился в Одессе в семье врача.
В 1922 году семья переехала в Москву, здесь Штейнберг окончил среднюю школу
и в 1925 году поступил во ВХУТЕМАС на керамическое отделение. В 1927 году на два
года вернулся в Одессу, где занимался графикой в Институте изобразительных ис­
кусств. По возвращении в Москву закончить обучение во ВХУТЕМАСе и получить дип­
лом Штейнбергу не довелось, поскольку училище было на несколько лет переведено
в Ленинград. В 30-е годы Арк. Штейнберг становится известен не столько как худож­
ник, но как поэт и переводчик, его стихи печатаются в «Новом мире», «Красной нови»,
«Молодой гвардии» и других периодических изданиях.
В ноябре 1937 года Арк. Штейнберг был арестован и в декабре приговорен к 8 годам
лишения свободы «за контрреволюционную агитацию»; срок отбывал на Дальнем Востоке.
В связи с пересмотром дела был оправдан и освобожден досрочно — в ноябре 1939 года.
Участвовал в Великой Отечественной войне с лета 1941 по осень 1944 года
(«Я добровольно пошел в военкомат, не дожидаясь призыва. Меня сразу же послали в
политуправление Южного фронта. ...Был направлен в Седьмой отдел по борьбе с по­
литико-моральным состоянием противника, поскольку я прекрасно владел немецким
языком...» — из «Воспоминаний», записанных в 1979 году). В октябре 1944 года был
вторично арестован и осужден по статьям 58-10 ч. 2 и 193-17 п. «б». После отбытия
восьмилетнего срока заключения оставался в Ухте «вольнонаемным» до лета 1953 го­
да, когда стало возможным возвращение в Тарусу (а затем — в Москву) и продолже­
ние литературной деятельности.
В 1961 году в Калуге вышел в свет литературно-художественный сборник «Тарусские
страницы», ставший заметным культурным событием послесталинской «оттепели». В крат­
ких автобиографических заметках «О себе самом», написанных в 1981 году, Арк. Штейн­
берг упоминает о том, что «был одним из инициаторов, составителей и редакторов сборни­
ка «Тарусские страницы», в котором опубликовано около 1 000 строк моих стихов».
В 1976 году в Библиотеке всемирной литературы было издано стихотворное
переложение поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай», подготовкой которого
Штейнберг занимался более 11 лет. Ни одна книга его стихов при жизни Арк. Штейн­
берга так и не увидела света. Книга «К верховьям» — первое достаточно полное со­
брание его стихотворений и переводов (а также воспоминаний о нем и материалов
к биографии) — была издана в 1997 году.
В. Перельмутер вспоминает: когда однажды молодой и восторженный почитатель стал
убеждать Аркадия Акимовича в том, «что место в русской поэзии ему обеспечено,
Штейнберг поморщился. И сказал, что русская поэзия — это такая армия, где взводами
командуют генералы». Признаем, что это не просто остроумное замечание майора-фрон­
товика и многоопытного литератора, это еще и свидетельство предельности требований,
предъявляемых к любому поэтическому творчеству (и прежде всего — к своему).

Е. А. Ламихов

ЛЕСОРУБ

Коню поклажа тяжела,
И он бредет едва-едва.
Лежит студеная зола,
А под золой растет трава.

444

АРКАДИЙ ШТЕЙНБЕРГ

Приходит старый лесоруб,
Валит сосну в последний раз
Поет, не разжимая губ,
Глядит, не поднимая глаз.
Какую песню он поет?
В какой руке зажат топор?
А на деревьях снег и лед,
И на снегу горит костер.
Но лесоруб во власти сна,
Ему и жизнь не дорога.
Безмолвно падает сосна,
Вздымая вечные снега.

Старик садится у огня,
Похлебку черную варит,
Он только смотрит на меня
И ничего не говорит.
Он только смотрит на меня,
Зажав топор в худых руках.
Попона моего коня
Висит на старческих плечах.
Давно пора проститься мне,
А он не говорит со мной,
И треплет ветер на спине
Лохмотья кожи ледяной.
Кружится ветер полосой,
Метет по лесу дым и чад,
А лесоруб идет босой
Туда, где топоры стучат.

Стучат, как дятлы, топоры,
И вижу я — костры во мгле,
Большие белые костры
Горят на каменной земле.
1932

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Я День Победы праздновал во Львове.
Давным-давно я с тюрьмами знаком,
Но мне в ту пору показалось внове
Сидеть на пересылке под замком.

АРКАДИЙ ШТЕЙНБЕРГ

Был день как день: баланда из гороха
И нищенская каша — магара.
До вечера мы прожили неплохо,
Отбой поверки. Значит, спать пора.

Мы прилегли на телогрейки наши,
Укрылись чем попало с головой.
И лишь майор немецкий у параши
Сидел, как добровольный часовой.

Он знал, что победителей не судят.
Мы победили. Честь и место — нам.
Он побежден. И до кончины будет
Мочой дышать и ложки мыть панам.
Он, европеец, нынче самый низкий,
Бесправный раб. Он знал, что завтра днем
Ему опять господские огрызки
Мы, азиаты, словно псу, швырнем.
Таков закон в неволе и на воле.
Он это знал, он это понимал.
И, сразу притерпевшись к новой роли,
Губ не кусал и пальцев не ломал.

А мы не знали, мы не понимали
Путей судьбы, ее добро и зло.
На досках мы бока себе намяли,
Нас только чудо вразумить могло.

Нам не спалось. А ну засни попробуй,
Когда тебя корежит и знобит
И ты листаешь со стыдом и злобой
Незавершенный перечень обид.
И ты гнушаешься, как посторонний,
Своей же плотью, брезгуешь собой —
И трупным смрадом собственных ладоней,
И собственной зловещей худобой,
И грязной, поседевшей раньше срока
Щетиною на коже впалых щек...
А вечное, всевидящее око
Ежеминутно смотрит сквозь волчок.
1964

445

446

АРКАДИЙ ШТЕЙНБЕРГ

* * *
Я видел море Черное во сне,
Как сирота под старость видит маму.
Оно большой рекой приснилось мне,
Похожей на Печору или Каму.

Вдоль берегов распаханной земли
Влеклась вода, краями небо тронув,
И желтые и белые цвели
Кувшинки на поверхности затонов.
Но это было море предо мной,
Зажатое меж берегов покатых!
Знакомый запах — йодный, смоляной —
Шел от него; и паруса в заплатах —

Лохмотья нищей юности моей,
Бросая вызов сумраку ночному,
Средь укрощенных временем зыбей
Ловили ветер так не по-речному!

И каждый вздох и каждая волна
Утраченное сердце воплощали;
И все равно — пресна ли, солона,
Но эта влага, полная печали,
Воистину была водой морской,
Вернувшейся к истокам отдаленным,
Чтобы присниться мне большой рекой,
Полузабытым материнским лоном.

447

АННА БОКАЛ
Анна Григорьевна Бокал родилась в 1910 году в Кишиневе, юность провела в Одессе,
училась в университете (писала диплом о прозе Н. А. Некрасова), участвовала в лите­
ратурном кружке, была арестована. Из друзей ее юности знаю имя Рувима Морана.
Первую ссылку она отбывала в Йошкар-Оле, подружилась с сосланными туда мень­
шевиками. Потом опять арест, допросы, воркутинские лагеря (Адак, инвалидная ко­
мандировка, Абезь — «обезьянки»). Меньшевики уважали Анну Григорьевну за стой­
кость на допросах. До ареста она была далека от политики, но значит, был сильный
внутренний стержень, и человек не дал себя запугать, запутать, сломить.
Ирина Скаковская

* * *

Я ночью думала о женщине,
Которой нет давно в живых.
Ее могила не увенчана
Венком из маков полевых.

Зимой, когда болота скованы
И тундра панцирем лежит,
Там были люди атакованы
И рвал траншею аммонит.
И безо всяких околичностей
На дно столкнули их потом
И без немецкой педантичности
Всласть торговали барахлом.
Так было в годы лихолетья...
И в этом наша боль и стыд.
И вот уж три десятилетья
Как человечество знобит.
Без пафоса и без риторики
Все вынести на ясный суд.
А вы что скажете, историки?

Но сладко спят еще историки
И палец розовый сосут.

448

ВЛАДИМИР АВТОНОМОВ
1917-1972

Владимир Михайлович Автономов вырос в Донбассе. Учился на филологическом фа­
культете Луганского, а затем Николаевского педагогических институтов. В юности на­
чал писать стихи, печатался в журнале «Литературный Донбасс».
В 1937 году, еще студентом, был арестован, 12 лет провел в заключении, сначала
на Дальнем Востоке, потом на Севере — в Печжелдорлаге. В поселке Абезь — центре
строительства железной дороги — был театр, труппу которого составляли заключен­
ные, Автономову удалось закрепиться в этом театре.
После освобождения он несколько лет трудился рабочим леспромхоза в городе
Бор на Волге, и только после реабилитации ему удалось заняться интеллектуальным
трудом: он стал редактором Горьковского книжного издательства, членом Союза пи­
сателей и до своей безвременной кончины руководил Горьковским отделением Союза
писателей.

НАДЕ БАРАБАНОВОЙ

Ты помнишь этот день в поселке Абезь
В конце военных, сумрачных годов,
Который был как солнечная завязь,
Как обещанье будущих плодов.
Еще на Эльбе где-то сталь гремела,
Багровым светом полыхала тьма,
А ты в тот день ворвалась в платье белом,
Как весть победы, как она сама.

Отставку дав и горестям и бедам,
Театр наш старый подняла верх дном
И завопила: «Мальчики, победа!» —
И закружилась в танце озорном.
И целовала нас, чтоб непременно
Всем этот день запомнился вдвойне —
И машинисту нашей бедной сцены,
И режиссеру старому, и мне.
Как после ноши расправляя спины,
Еще не веря, что прошли грозу,
Мы пили спирт, что отдавал бензином,
И вышли всем кагалом на Усу.
Река плескалась, пела и манила,
И день полярный счастью был открыт,

ВЛАДИМИР АВТОНОМОВ

И солнце к горизонту подходило
И без заката двигалось в зенит.
И нам казалось: над усинской рябью
Не зря так гордо, солнцем осиян,
Плывет сквозь тундру наш усталый Абезь,
Как лайнер, одолевший океан.

449

450

ЗАХАР ДИНАРОВ
Захар Львович Динаров (Дич) — прозаик, публицист, поэт, сценарист, историк — ро­
дился в 1912 году в Варшаве. Детство прошло в Петрозаводске. Там же окончил курсы
киномехаников. Работал с кинопередвижкой в Карелии и Калининской области, затем
электромонтером на предприятиях Ленинграда (1932—1934). Получил среднее меди­
цинское образование. Окончил исторический факультет Ленинградского университе­
та. Печататься начал в 1929 году. В 1937—1956 годах подвергался политическим
репрессиям: тюрьмы, лагерь, ссылки (Крайний Север). Автор более двадцати книг,
шеститомника «Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий» (Санкт-Петер­
бург, 1993-2000).

МАТЕРИ

Мама! Ты слышишь ли? — сердцу так больно...
Рушатся слезы и рассыпаются, грустью звеня.
Хочется крикнуть:
«Не надо! Оставьте! Довольно!»
Слезы схватили за горло и душат меня.
Разве вот этот, такой бородатый, усталый,
мне незнакомый, с бледным и серым лицом,
он — разве сын твой, кого в колыбели качала,
названный ныне преступником и подлецом?
Каждую ночь, сквозь решетки глухие, незримо,
ты приходишь ко мне и сегодня, я знаю, придешь.
Ты придешь и узнаешь под маской тюремного грима,
сядешь ближе и детскую песню споешь...
Позабудут и друг, и жена, только ты никогда не забудешь:
разве матери помнят детьми причиненное зло?
Знаю, что ни случись — только ты никогда не осудишь
и поймешь, что меня злой и злобной волной унесло.

* * *

Вновь прогремел за мной засов.
И дни и мысли костенеют,
и, будто маятник часов,
шатаюсь от стены к стене я.
И в этот бронзовый язык
как будто сердце превратилось,
и время вдруг, в какой-то миг,
споткнулось и остановилось...

ЗАХАР ДИНАРОВ

ПЕС

Когда над портом ветер, гул и мрак
и оглушен весь мир и обесцвечен,
ждет пес — не ступит ли на мол моряк...
Так — день за днем, так — каждый вечер.
И лишь когда незримый горизонт
вновь заиграет медною зарею,
он встанет и уйдет и в безответный сон
тоску немую до утра зароет.

...В какой-то миг сюда вернется он.
Ну вот и дом. Собака на причале.
Прибой. Гудки. Все та же явь. И сон.
Только они его встречают.
Ни друг, ни сын, ни сестры. И не мать.
Никто не расцелует, не обнимет;
когда от шерсти пальцы он отнимет,
язык шершавый станет их лизать.

Бродяга я. Пусть долгими ночами
соленый шторм лицо и руки жжет,
мне б только знать: есть пес. И на причале
сидит. И смотрит вдаль. И ждет...
НОЧЬ

Всю ночь в тюрьме гремят ключи,
всю ночь... а сердце до рассвета
тревогой тайною одето
и трепетно в груди стучит.
Всю ночь рыдает мой сосед.
И снится мне, как друг за другом
мы ходим непрерывным кругом,
а выхода из круга — нет!
КЛАДБИЩЕ НА ПЕЧОРЕ

О, Господи Боже, прости их, —
нет, знали они, что творили,
когда на просторах России
кровавую песнь заводили.
А пели так смутно, так грозно
под свист непогасших метелей
и ткали по избам на кроснах
полотна для смертных постелей.

451

452

ЗАХАР ДИНАРОВ

И тем, кто голодный да сирый
воздвиг вековечные храмы
всему непокорному миру, —
достались лишь раны и срамы.
О, Господи, Господи Боже,
пусть сгинуло б это навеки!
Не годы, а дни наши множат
забытое зло в человеке.
Теперь уж не просим, не молим:
«Подайте нам грош, Христа ради!»
Уже не взываем: «Доколе
дышать нам в тюремной ограде?»
Взнуздали иною уздою
и втиснули в рваное платье.
Куда же податься нам, братья,
объятые общей бедою?
Куда же нам кинуться ныне,
взывая к добру и согласию,
в надежде, что время отринет
все то, что навязано властью?
...Продавшие совесть, барыги
устои последние рушат:
ужели не сбросим вериги,
немую сковавшие душу?..

* * *
Умирают диктаторы...
Кто на заднем дворе
догорает, вонючим бензином облит,
кто — в бетонной норе,
обработанный дымом молитв.
Подыхают от пуль и от бомб
(сиротеет высокий пост!),
низвергаясь бронзовым лбом,
глухо стукаются о помост.
В виллах пышных, во тьме лесов
драгоценную жизнь влача,
умирают в компании псов,
без причастья и без врача.
...Долог жизни их блудный бег
(в чем другом, а в этом — фартит!).
Но в бессмертье, в грядущий век
палачам — никогда не войти!
1953

453

БАГАУТДИН АСТЕМИРОВ
1896-1967
Багаутдин Аджаевич Астемиров родился в бедной кумыкской семье в селении Аксай
Хасавюртовского района, учился в своем ауле в мусульманской школе. Начиная
с 1919 года принимал активное участие в революционном движении в Дагестане. С 1933
по 1936 год — нарком просвещения Дагестана. В 1932 году в Махачкале выходит сбор­
ник стихов Астемирова «Борьба». Он был и первым председателем организованного в
1934 году Союза писателей Дагестана, возглавил республиканскую делегацию на I Все­
союзном съезде писателей и был избран в состав правления Союза писателей СССР.
30 апреля 1937 года Астемирова арестовали. 15 декабря 1939 года он был осуж­
ден к 20 годам лишения свободы с поражением в правах сроком на 5 лет. 18 лет он
писал заявления и жалобы, отстаивал свое честное имя. В октябре 1955 года реабили­
тирован. Вернувшись из ссылки, издал несколько сборников. Жалеющим его он гово­
рил: «Я хоть и больным стариком, но все же вернулся к родным, увидел жену, детей
своих, свой Дагестан. А там нашли свою смерть тысячи безвинных людей, лучших сы­
новей и дочерей народа. О них и надо горевать. Их надо помнить всегда».

ПИСЬМО ЖЕНЕ

За плечами года,
А судьба — на плечах, словно бремя...
Снова сердце мое
Бьется жаром и болью в груди!
Мне бы песню сложить! —
И возьму я в соавторы время,
Освященное нашей любовью
И тягостным: «Жди».
Мне бы песню сложить
О твоей неизбывной печали,
О твоем одиночестве верном,
О вере твоей
и о том,
Как в жестокие дни
Люди молча тебе сострадали
И — не в силах помочь —
Безысходно вздыхали тайком.

Верь и жди, я приду
По снегам окровавленным, талым,
Как цветы, подбирая слова,
и тебя воспою!
Пусть сегодня не принято
Драться с открытым забралом,
Я вернусь, чтоб сразиться
С врагами
в открытом бою!

454

БАГАУТДИН АСТЕМИРОВ

Верь и жди, я приду
Вопреки клевете и злословью, —
Это кажутся нам
Бесконечные черные дни,
И не властны ни версты, ни годы
Над нашей любовью,
Тем родней ты и ближе,
Чем дальше и дольше они.

...Лунным светом виски
Мне бессонница красит пространство.
Вот еще одно утро
Дано мне судьбою скупой;
То не солнце встает —
Озаряет надежда пространство,
А надежда — одна:
Дай мне Бог повстречаться с тобой.
Не вздыхай, что закончится
Молодость наша в разлуке,
Перед чистыми чувствами
Немощны старость и смерть.
Мы протянем друг другу
Свои одряхлевшие руки,
Но скажи мне, скажи,
Разве может любовь постареть?!

Посчастливится мне —
Я конверт долгожданный твой вскрою
И прижму его к сердцу
Дрожащей озябшей рукой.
Ах! боясь огорчить,
Ты напрасно лукавишь со мною:
Беспечальные строки
Размыты тяжелой слезой.

Сколько в ней растворилось
Тоски и любви и страданья!
Я склонился над нею,
Как будто молясь на нее...
Ну, а если однажды
Сдержать ты не сможешь рыданья,
Не дождавшись меня, —
Таково завещанье мое:
Не терзайся утратой,
Щади себя, помня о детях, —
Им нести мое имя,
Мою восстанавливать честь.

БАГАУТДИН АСТЕМИРОВ

До поры в этой жизни,
В парчу и шелка разодета,
Ложь царит, —
ведь и правда
Нагая
в ней все-таки есть!
Только ей будь верна.
Как бы сердце ни рвалось на части,
Пусть в душе у тебя
Не пребудут ни зависть, ни злость;
Если радость найдешь —
Раздели ее с тем, кто несчастен,
Если горе придет —
Подлецу не показывай слез.
Снова вспыхнет весна
И к гнездовьям потянутся птицы,
Станут взрослыми дети,
И ты им тверди до конца:
Я из тех, кто для Родины
Жил,
чтобы ею гордиться,
Пусть Отечество любят,
Как в жизни любили отца...
Будь судьбою хранима,
До встречи.
Я кланяюсь низко.
Время — честный судья,
И в каком-нибудь добром году
Не из ссыльной глуши —
Так из долгого списка,
Верь и жди,
я приду.
1952
Перевод с кумыкского М. Дугричилова

455

456

ЛЕОНИД ВЕГЕНЕР
1908-1991
Он родился в московской немецкой семье. Из многочисленных потомков родоначаль­
ника — Даниеля-Давида Вегенера, кенигсбергского художника XVIII века, — которые
почти сплошь были аптекари да фармацевты, пожалуй, один Леонид пошел по художе­
ственной части. Учился в художественном училище им. 1905 года. В 1930-е годы ра­
ботал оформителем. Писал и рисовал для себя, а в итоге для множества людей,
ставших обладателями его рисунков и картин благодаря доброте душевной их автора
в сочетании со страшной непрактичностью.
Пришли — как всегда, ночью — в марте 1938-го. Жена, моя бабушка, уже в дверях
успела сунуть ему в карман вязаный башмачок их годовалой дочки, моей мамы...
Осенью 1938-го заключенных по морю доставили в бухту Нагаева. Уже выпал
снег. Из бухты этапом в тайгу. На речку Контрандья.
Обосновывались на голом месте. Все делали сами. Рубили лес, ставили палатки. Ох­
раны не было. Начальник лагеря появлялся редко. Практически всем заправляли уго­
ловники. Зима была ужасной. Голод, мороз. Непосильный труд, дикие нормы. Если нор­
ма не выполнялась, еду не давали или сокращали до минимума. Началось вымирание.
Однажды, когда в худой одежонке и обуви, при 50-градусном морозе, Леонид ло­
мом кайлил лед, от истощения и холода он потерял сознание и упал. Один уголовник
случайно нашел его и приволок в лагерную палатку. Были сильно обморожены руки и
ноги. Это спасло Леонида. До весны он был избавлен от наружных работ. В марте
1939-го участок закрыли как нерентабельный. Осталась лишь огромная яма с трупа­
ми, заваленная сверху дресвой. Остатки доходяг посадили на машины и отправили в
Магадан, на 23-й километр, так называемую «инвалидку».
Оттуда, чуть оправившись, он попал в лагерь «4-го километра». Первое время он
работал там в художественной мастерской. Там были художники В. С. Шухаев,
И. Махлис, скульпторы А. И. Карпенко, Лузан... Работать самостоятельно не разре­
шалось, и они делали многочисленные копии портретов Сталина и иже с ним.
Потом, в самом начале 1940-х, эту группу художников взяли в Магадан на оформ­
ление нового здания театра. По окончании работ Леонида оставили в театре сначала
в качестве театрального художника (1943), а затем художника-постановщика (с 1944
года). После открытия театра в труппу перешла вся концертная культбригада Маглага,
где Леонид до театра работал декоратором. Это был очень сильный состав — как в
актерском, так и музыкальном отношении. Все заключенные были из театров и филар­
моний Москвы, Киева, Прибалтики и т. д.
За период работы в Магаданском театре, с 1943 по 1958 год, Леонид сделал
более 75 спектаклей с такими режиссерами, как Л. В. Варпаховский, Г. Н. Кацман, Ни­
колай Анатольевич Вельяминов, Никаноров.
Вообще, на Колыме и в Магадане был собран цвет интеллигенции и, кажется, пред­
ставители всех наций. Разогнанный Коминтерн, немцы, литовцы, западные украинцы,
чехи, венгры, греки... Многих интересных людей знал Леонид; со многими был дружен.
«...Вы вообще странные люди, — говорил мой дед Леонид Винфридович Вегенер. —
Я имею в виду ваше поколение. Считаете, что если человека арестовали, то непремен­
но на его совести что-то должно было быть, пусть даже малозначительное, но хоть
что-то. А трагедия страны заключалась в том, что людей сажали и убивали ни за что —
по разнарядке сверху».
Константин Вегенер

ЛЕОНИД ВЕГЕНЕР

457

* * *
Слышу гул прибоя дальний,
Заглушенный гул трубы —
Звук могучий, звук печальный,
Зов скитальческой судьбы.
Чаек реющих крики
Рвут редеющий туман,
Дышит светлый и великий
Тихий, синий океан.

Не горюй, моя родная,
Кара*, не жалей меня, —
Я — пустая запятая
В трудной книжке бытия.
Владивосток, пересыльный пункт. 1938

* * *
Горы, погруженные
В тишину и мох.
Кустарники сожженные
Корчатся у ног.
У корневища стынет
Глухой болотный ключ.
Над северной пустыней
Неслышный бродит луч.

Так глухонемая
Природа Колымы
Нас слепо обнимает,
И ей подвластны мы.
Аркагалинский перевал. Сентябрь 1938

* Любовное прозвище жены, Екатерины Васильевны Гриневецкой, которое дал ей Л. В. за

черный цвет волос (в топонимах Центрального Кавказа встречается тюркская основа «кара» —
черный). — Примеч. К. В.

458

ИЛЬЯС ДЖАНСУГУРОВ
1894-1938
Ильяс Джансугуров рано потерял мать, воспитывал его отец, знавший арабскую гра­
моту, собиравший устные поэтические произведения — песни, сказки, рождавшиеся на
импровизированных поэтических состязаниях акынов (со временем Джансугуров
опубликует эти жемчужины народного творчества в альманахах и журналах). В 1920 го­
ду поэт уезжает в Ташкент на курсы по подготовке учителей. В 1923 году его назнача­
ют директором Казахского института народного образования. Джансугуров — не
только поэт, но и талантливый прозаик и драматург, блестящий переводчик. Среди пе­
реведенных им произведений — стихотворения Гете, Гейне, Гюго, Лермонтова, Ма­
яковского. Но главным его поэтическим подвигом стал перевод пушкинского «Евгения
Онегина», завершенный к столетию смерти поэта. В 1932 году был создан Казахстан­
ский организационный комитет Союза писателей СССР, и Джансугуров возглавил его,
был он и делегатом I съезда советских писателей. Репрессирован и погиб в 1938 году.

* * *

Через преграды,
Через годы,
Являя дикую красу,
Несешь ты вспененные воды,
Неукротимая Аксу.

Беря исток под облаками,
Вплетая в струи
Каждый луч,
За камнем скатываешь камень
С касающихся неба круч.
И неспроста
Порою поздней,
Как будто чем удивлены,
Кустам подмигивают звезды
С твоей стремительной волны.

Ах, скольких немощных сносило
Твое теченье.
Но всегда
Меня одаривала силой,
Как лед холодная, вода.
Она охватывала жгуче,
Сомкнув объятья за спиной.
А серп луны,
Пристроясь к туче,
Скользил бесшумно надо мной.

ИЛЬЯС ДЖАНСУГУРОВ

Моя Аксу!
Сердца волнуя,
Течешь ты вдаль издалека.
Твои трепещущие струи
Скользят сквозь пальцы тростника.
А к ним,
Как повелось издревле,
В немом безмолвии ночей
Светло стекает по деревьям
Поток серебряных лучей.
Напор воды таит угрозу,
Но тем и явственней покой.
Дрожат упруго
Вновь березы,
Качая птицу над рекой.
Перевод с казахского В. Савельева

* * *

То с удачей по соседству,
то вблизи большой беды
мчит меня по жизни сердце
без поводьев и узды.
Мчит!
А что со мною будет,
угадать сейчас нельзя.
Надо мной смеются люди,
потешаются друзья.
Но, осилившая ветер
стольких жизненных высот,
есть одна душа на свете —
та душа меня поймет!..
Перевод с казахского В. Савельева

459

460

ИЛАС АРНИГОН
1888-1938

Илас Арнигон (Тогузов Газак Иласович) родился в семье крестьянина в селении Ардон
Северной Осетии. Отец умер, когда мальчику было пять лет, но он навсегда сохранил
в памяти образ отца. Впоследствии отцовское имя стало его псевдонимом. Он приба­
вил к нему слово «Арнигон», что в переводе означает «с дикой горы».
Окончив семинарию в 1909 году, Арнигон начал работать учителем русского язы­
ка в Куртатинском ущелье Северной Осетии в маленьком высокогорном ауле Лац. По­
ссорившись с инспектором школ, запрещавшим одновременное преподавание осе­
тинского языка, учитель лишился работы. Ему грозил арест, и в 1911 году двадцатилет­
ний поэт уехал в Маньчжурию. Поработав несколько лет конторщиком, он отправился
во Владивосток и поступил там в Восточный институт, который окончил в 1918 году.
В 1919 году его призвали в армию Колчака. Он бежал с призывного пункта, добрался
до Харбина. С приходом на КВЖД советской администрации поэт получил право от­
крыть в Харбине школу для детей советских служащих.
Вскоре Арнигон вернулся в Осетию и начал работать редактором книжного изда­
тельства. Он переводит на осетинский язык произведения русских и зарубежных клас­
сиков. Объем сохранившихся стихов Арнигона невелик, но, как пишет современный
осетинский критик, «по музыкальности они настолько безупречны, что в осетинской
поэзии, пожалуй, нет ему равных». Не зря они входят в осетинские хрестоматии.
Жизнь поэта оборвалась в 1938 году.

КЛЯТВА

Я родине открою,
Что знаю наизусть:
Осетия! Тобою
Единственной — клянусь!

Иначе не умея,
Живу, тебя любя,
И до конца тебе я
Пожертвую себя.
Перевод с осетинского Н. Орловой

ГОД

I. Весна

Соловья хмельная песня
Небо молнией пронзила!
И в глаза мне, с солнцем вместе —
Бьет цветов живая сила!

ИЛАС АРНИГОН

Наслажденье, упоенье
Звуков, запахов щемящих,
И нельзя устать от пенья,
Смеха, возгласов летящих.
Как я предан жизни, счастью
На заре обманно-серой!
Солнце — вот мое причастье
И судьба моя и вера!
II. Лето
Песен радостных не скрою
И от плясок не бегу я.
Невозможно жизнь построить,
Убивая и воруя.
От пустого разговора
Пересохло горло, хватит!
Отдадим пространство спора
Впредь — кирке или лопате!

В двух руках — одно значенье,
Есть ли разница какая!
Только в правде и сплоченье
Сила жизни вековая!
III. Осень
И зерном богат, пожалуй,
И скотом, обильным, тучным,
И забиты сеновалы
Сеном, светлым и пахучим.

Пейте вдоволь, ешьте сладко
Нынче, гости дорогие!
Будем счастливы достатком,
Поднимая тост с другими!

И при взгляде самом строгом
Я во всем — довольство вижу,
И клянусь судьбой и Богом,
Что и славой не обижен!
IV. Зима

Лед трещит, вставая колом,
Воздымаясь, опускаясь.
Пешие — других — за полы
Держат, устоять пытаясь.

461

462

ИЛАС АРНИГОН

Стужа гнет, и все не мило,
Кровь замедлила теченье,
И как будто наступило
Нынче — светопреставленье!

Пусть уносит черный ветер
К небу страшное проклятье
Да сгорит, да сгинет в свете,
Да погибнет — жизнь в зачатье!
Перевод с осетинского Н. Орловой

1917 ГОД

Наш край освобожден,
Земля свободна ныне.
В доспехи облачен
Наш всадник на вершине.
И помыслы вольны,
Свободна речь народа,
Свободою сильны,
Ты — все для нас, свобода.
Перевод с осетинского Н. Орловой

ПРОЩАЙТЕ

Прощайте, ранит жизнь, нет силы
Осилить эту боль мою...
Стою в горах отчизны милой
В последний раз и слезы лью.
О, черные родные скалы,
Нет среди вас дороги мне,
И сделать я могу так мало:
Себя оплакать в тишине.

Уйду, уйду, но нет, о боже.
Сил оторвать ступни от вас!
Меня у своего подножья
Вы видите в последний раз.

Уйду, уйду, но в горьком горе —
Что жизнь моя от вас вдали?
Конец бесславный встречу вскоре,
Познавши зло чужой земли.

ИЛАС АРНИГОН

Я только взгляд прощальный кину —
Запомню ваш последний взгляд...
Так, верно, мать глядит на сына,
Который не придет назад.

И, ненасытный, вас я вижу,
Верна душа родным горам,
В ней, как тавро, ваш образ выжжен.
«Прощайте!» — говорю я вам...
Перевод с осетинского М. Синельникова

ОТЕЦ ЗАВЕЩАЕТ СЫНУ

Пока в своих повадках человек,
Увы, ушел недалеко от зверя.
Хочу, чтоб козней вражьих ты избег,
Будь тверд, как я, не ведай легковерья.

Как птице крылья, человеку мил
Оседланный скакун неутомимый.
Я, уходя, прошу, чтоб дорожил
Конем ты и седлом, о сын любимый!

Нежнейших, лунных, благодатных снов
Лишен младенец с матерью в разлуке...
Мать поддержи и обними без слов,
Пойми ее волнения и муки.

Есть родина у всех! Ее любя,
Летит и птица из чужого края.
Что может быть, о сын мой, для тебя
Дороже, чем страна твоя родная?
О, пусть в загробном мире не пройдет
Твой иноходец по глухим теснинам,
Коль ты не будешь средь родных высот
Осетии своей достойным сыном!
Перевод с осетинского М. Синельникова

463

464

КАСЫМ ТЫНЫСТАНОВ
1901-1938
Касым Тыныстанов родился в прииссыккульском аиле, учился в русско-туземной шко­
ле, в 1919— 1924 годах был студентом института просвещения в Ташкенте. Восемнад­
цатилетним юношей он стал писать стихи на казахском языке и сотрудничать в казахо­
язычных газетах, потому что еще не было киргизской печати. Но родной язык питал его
поэтическое призвание. В 1925 году Центральное издательство народов СССР в
Москве выпустило в свет его первую и — в его трагической судьбе — единственную
книгу «Сборник стихов Касыма». Отдельные экземпляры этой книги сохранились бла­
годаря тем, кто имел решимость и мужество их утаить.
В «Сборнике стихов Касыма» были помещены 12 стихотворений на казахском язы­
ке, 21 стихотворение и поэма «Джаныл-Мырза» на киргизском языке. Этим исчерпы­
вается поэтическое наследие первого киргизского поэта, зачинателя и основополож­
ника письменной литературы.
Полуобразованные ревнители классовой непримиримости напрямую связали не­
сколько стихотворений из этого сборника с идеологией казахской буржуазно-наци­
оналистической партии алашординцев. За опоэтизирование древней старины он был
объявлен буржуазным националистом, многократно заклеймен публично, поставлен
на колени. Ему приходилось каяться и обличать себя на собраниях и на страницах пе­
чати. Он сломал себя, отошел, чтобы выжить, от литературного творчества, самозаб­
венно отдался науке и просвещению народа: создавал лингвистические труды, впер­
вые разработал научную грамматику киргизского языка... но даже в ней неугомонные
поборники классовой ненависти отыскивали «антисоветские, контрреволюционные
идеи»...
Научные интересы связывали Касыма Тыныстанова с всемирно известным лингвис­
том Евгением Дмитриевичем Поливановым, перебравшимся в 1934 году во Фрунзе.
Их арестовали вместе, отправили в Ташкент, спешно судили и расстреляли в 1938 го­
ду почти одновременно — как «врагов народа».
М. Рудов

КОРОТКАЯ ЗАРЯ
Слово о Касыме Тыныстанове

Я пишу эти строки, когда неожиданно тяжелая грусть давит на сердце. Это всегда
происходит со мною, когда я вспоминаю блестящую молодую плеяду лидеров моего
Отечества, поголовно снесенную шквальным огнем той эпохи. И среди них — Касыма
Тыныстанова.
Я пишу эти строки, только что перечитав маленькое предисловие к его поэтической
книге — одной из первых наших книг, написанное Б. Данияровым в 1924 году. И те­
перь, когда эта книга впервые переводится на язык русской поэзии, русской культуры,
спустя три четверти века, в канун 100-летия Касыма Тыныстанова, я хочу сказать не­
сколько слов, предваряя ее выход к людям, задержавшийся на целую эпоху.
Касыму было 23 года, когда вышла эта книга, — и он еще не знал, как много
он сумел дать в ней родной культуре, будущим поколениям: первые шедевры ли­
тературной лирики, первая романтическая поэма, первые образы национальной
истории, первая заявка личности на право думать и чувствовать независимо от об­
щин, от государства. И он еще не знал, какой страшной будет судьба этой книги.

КАСЫМ ТЫНЫСТАНОВ

465

Не знал, что расстреляют его на той земле, которую он так любил и которой он
так вдохновенно пел.
В час, когда пуля пронзила его сердце, он не дожил даже до пушкинского возраста.
И эта пуля была куда смертельней, чем та, что прервала жизнь русского поэта: ее по­
слал не хлыщ-дуэлянт, а гигантское тоталитарное государство в приступе массовой
кровавой паранойи.
Где-то слышал я, что на могиле юного гения математики Эвариста Галуа высечена
короткая, как вздох, фраза: «Ты не успел...»
Ты многое успел сделать, дорогой Касыке, за миг отпущенной тебе жизни, корот­
кий, как печальная осенняя заря, — и остался в благодарной памяти поколений.
Но если бы, если бы, если бы ты пожил еще!..

Аскар Акаев

АЛАЧУ

Песни когда-то пел алач кочевой,
Взбалтывая кумыс и айран густой.
Юрты расставил на джайлоо алач.
Что же в те дни было заветной мечтой?

Грусти никто не знал, умножался скот,
Злых и коварных сторонился народ.
Все ты имел, алач, не боясь врагов,
Жил без тревог, дни проводил без забот.
Копья богатырей спасали от бед,
Вождь направлял народ, подавал совет.
Пел сладкозвучный певец, как соловей,
Чтобы оставить после кончины след.
В те времена храбрые были сильны,
Вместе с народом биев чтили они.
Если был счастлив алач в те времена,
Что же заветной мечтой было в те дни?!

Время былое скрывала черная мгла,
Нам помахав рукой, эта жизнь прошла.
Слезы, побои нам достались потом,
Горечь тоски о жизни той, что была.
Все повернулось теперь на новый лад,
«Прошлые дни позабудь», — всюду твердят.
Речи о том нет: «ты, мол, плох, я — хорош»,
Все друг за друга стоят — стар и млад!
Время высоких помыслов впереди,
Равенство учреждено между людьми.

466

КАСЫМ ТЫНЫСТАНОВ

Грамотой овладей, учись, не ленись,
Знаний не получив, лучшей жизни не жди.

О, мой алач, помнишь, какое оно —
Время, которое мгла скрыла давно?
Век просвещения — это наш с вами век,
К делу приступим скорей все заодно.
1920
Перевод с казахского М. Рудова

АЛА-ТОО

Чем расставанье длинней,
Тем ожиданье сильней.
Сколько в разлуке еще
Будет томительных дней?
Ночь коротая без сна,
В хлопотах день изо дня,
Не забывая меня,
Возвышаешься, Ала-Тоо!

Что-то известия нет, —
Ждешь ежедневно ответ,
Как там неопытный сын,
Где отыскать его след?
Грустно исторгнувши стон,
В солнечном блеске вершин,
Видимых с разных сторон,
Возвышаешься, Ала-Тоо!

Годы идут чередой,
Весточки нет ни одной.
Может, потерянный сын
Где-то загублен бедой...
В белом платке облаков,
С локонами ледников,
Чистой слезой родников
Умываешься, Ала-Тоо!
Может, стал жертвой греха.
Может, одежда плоха...
Если в дороге юнец,
Пусть будет поступь легка.
Стуже противостоя,
Льдов сокрушая поля,
Северный, южный края —
Ты связуешь их, Ала-Тоо!

КАСЫМ ТЫНЫСТАНОВ

Лет мне шестнадцать, домой
Еду тропой кочевой.
Вот и джайлоо. Ему
Я покивал головой.
Чувств не сдержать, невзначай
Громко кричу: ойт! чу! ай!
Эхо вокруг: отвечай!
Это в памяти, Ала-Тоо!
Кто-то в горах кочевал,
Кто-то к оседлости звал,
Я в те прошедшие дни
Многого не понимал.
Раньше того не ценил,
Что от тебя получил,
Но навсегда сохранил
Это в памяти, Ала-Тоо!

В то лихолетье, когда
Кровь пролилась, как вода,
Пеших и конных везде
Подстерегала беда.
Волны вздымая стеной,
Плача, простился со мной
Ты, Иссык-Куль мой родной,
Плач тот в памяти, Ала-Тоо!
Я жив-здоров, погляди,
С чувством сыновним в груди
Я приближаюсь к тебе.
Как мне к руке подойти?
Здравствуй, — воскликну, — садам,
И посвященье подам.
Я написал его сам,
Вот подарок мой, Ала-Тоо!

Много всего повидал,
Горечь и сладость вкушал,
Узел судьбы топором
Не разрубил, оплошал.
Прожиты трудные дни,
В сердце остались они.
Нежно меня обними,
Вот мечта моя, Ала-Тоо!
1922
Перевод с киргизского М. Рудова

467

468

КАСЫМ ТЫНЫСТАНОВ

ЗИМНЕЙ НОЧЬЮ

Зябко человеку порой,
Зимней ночью он одинок.
Воет вьюга зло за стеной,
Слабенький в окне огонек.
Еле-еле лампа горит,
Падает мерцающий круг.
Еле слышно песня звучит —
Нежный голос, дрогнувший звук.

Эта песня — сердца секрет,
Все, что пряталось, — наяву,
Детский страх лишь ею согрет:
Для чего на свете живу?

Притомился дедов комуз,
Эту песню петь суждено,
Звуки исторгая из уст,
Так, как мама пела давно.
Голос от волненья дрожит,
Выводя слова, не дыша.
Что она себе ворожит,
Детская слепая душа?
Девочка с комузом вдвоем —
Одинокий этот дуэт
Долго слышен в сердце моем,
Если даже сердца и нет.

Зябко человеку порой,
Зимней ночью он одинок.
Воет вьюга зло за стеной,
Слабенький в окне огонек...
1922
Перевод с киргизского В. Шаповалова

469

ФИЛИПП ВЕРМЕЛЬ
1898-1938

Филипп Матвеевич Вермель родился в Москве. В 1916 году окончил классическую
гимназию Флёрова и был принят на историко-филологический факультет Московского
университета.
Старший брат Филиппа, Самуил Вермель, ученик Мейерхольда, способный актер,
вовлек его в общество поэтов, художников и театральных деятелей левого направле­
ния. Он встречается с Давидом Бурлюком, Маяковским, Крученых, Василием Камен­
ским. Все это вместе с работой (до 1927 года) библиотекарем в РВС (Революционном
военном совете) обострило и углубило его восприятие современности, но не изменило
поэтических пристрастий. В 1923 году выходит книга его стихов «Ковш», написанная в
традициях русской классической лирики. Одновременно Филипп Вермель переводит
Байрона, Верлена. Но наиболее последовательно и сосредоточенно работает над пе­
реводами из Мицкевича. Теперь эти переводы, долгие годы недоступные читателю,
опубликованы сыном поэта. Филипп Матвеевич Вермель был арестован 5 марта
1938 года. Расстрелян.

МОСКВА

На площадях кипенье толпы.
Звенит трамвай. Впервые прошлым летом
В котлах асфальт варился и кровельщики
Работали на обветшалых крышах.

Как грязно, жалко все кругом, — но скоро
На пустырях домов громады
Воздвигнутся, преображая вид
Раскинувшейся широко столицы.
Как я люблю толкаться среди шума
По улицам кривым, холмистым, скользким.
Мороз крепчает, градусов пятнадцать, —
Стоит на небе красный тусклый шар,
И я впиваю тусклое блистанье
И новой жизни свежее дыханье.
1922

САМОСУД

Я вышел на площадь — от вокзала бежал
Человек с мешком на плечах.
Вдруг выстрел, еще и еще, — догонял
Его другой с револьвером в руках.

470

ФИЛИПП ВЕРМЕЛЬ

И у подъезда столпился народ,
Мальчишки бежали со всех сторон.
Ведут... И вот сквозь толпу идет
Тот, кто на смерть обречен.
...В вагоне на месте обычном я сел
У открытого справа окна.
Мелькали деревья, ветер свистел,
И зеленая даль мне была видна.
Эти люди, убийцы, прошли и ушли,
Рядом о налоге толковали мужики.
Но смутные мысли роились и жгли,
И казалось, что кругом враги.
И казалось, что кто-то следит,
Упорно глядит и следит за мной,
Я буду застрелен, как тот бандит,
Что на площади был настигнут толпой.
И казалось, в последний раз я пью
Этот воздух, и только хотелось: возьми,
Возьми, если надо, жизнь мою,
Но только не мучь, не жги, не томи...
Поезд мчался на всех парах,
Мелькали деревья, шли облака.
Я сидел — темнело в глазах,
И смертная подступала тоска.
И только когда я ступил на песок
И поезд исчез вдали, —
Светило солнце, дул ветерок,
И на тихой полянке цветы цвели —
Сквозь ветви мелькнуло платье жены,
Меня ждавшей у высокой сосны,
И в веянье ветра и тишины
Рассеялись страшные сны.
1922

* * *
Он лежит под навесом вокзала,
Головой прислонившись к камню.
Сомкнуты тяжелой дремотой
Глаз воспаленные щелки.
Что он видит? Деревню над Волгой,
Скирды хлеба, дымок над избою...
Щиплет траву бычок у сарая,
Лошадей ведут с водопоя?..
Или, в усталости смертной,
В смерти подобном забвеньи,
Словно в черную мрачную яму
Погружен он в сны без видений?..

ФИЛИПП ВЕРМЕЛЬ

О, как трудно мириться с миром!
Шум и говор, кричит разносчик,
Веселые люди спешат к вагонам,
Капает теплый июльский дождик.
1923

* * *
Наплывает томительный час
В городской безысходной ночи.
В небе тусклая лампа зажглась,
Льет в окно неживые лучи.
И сознанье мерцает мое,
Как свечи оплывающей свет,
— Вижу, медленное бытие
Тает каплями тягостных лет.
Для того ли ты, жизнь, налилась
Соком легких, играющих сил,
Чтобы кто-то в томительный час
Тебя, словно свечу, погасил?

Эти думы еще никогда
Не томили, не мучили так.
Как во сне, прошуршали года,
Словно листья, осыпались в мрак.
И я вижу, сгущается мгла,
О, тяжелая, зимняя ночь,
Призрак прошлого ты привела,
Но о будущем мне не пророчь.
1925

471

А72

САКЕН СЕЙФУЛЛИН
1894-1938
Сакен (Садвокас) Сейфуллин родился в кочевом казахском ауле Нильдинской волости
Акмолинского уезда. В 1913—1916 годах учился в Омске в учительской семинарии,
был одним из активных членов студенческой организации казахской молодежи «Един­
ство», часто выступал на тайных сходках. В 1914 году он издает в Казани первый поэ­
тический сборник «Минувшие дни». Принимал активное участие в борьбе за установ­
ление советской власти в Казахстане. Сейфуллин — первый председатель Совнаркома
Казахской АССР (1922—1925), член ВЦИК СССР, создатель первой казахской драмы
«На пути к счастью», поэт, прозаик, критик, литературовед, композитор, педагог —
был арестован, подвергнут пыткам и трагически погиб в 1938 году.

ПЕРЕКОЧЕВКА НА ДЖАЙЛЯУ

Когда аулы спешат откочевать на джайляу,
В ранний рассветный час, когда небосклон поблек,
Все засуетится, работа пойдет на славу,
И вот уже понемногу розовеет восток.

Согнанные табуны злобно хрипят и топочут.
Ловить коней с уздечками ринулся стар и мал.
Кто-то вскочит в седло, а кто-то бурдюк приторочит,
А кто-то уже и скачет, миновав перевал.

Кобылица необъезженная и молодая
Встает на дыбы. У наездника много забот.
И девушек верховых молниеносная стая
Съехалась и разлетелась, резко рванулась вперед.
Иные джигиты испытывают иноходцев,
Стремительных юношей радостно мчится отряд.
За возгласом — возглас, просторов ликующий отзыв...
И перья тюрбанов, и шарфы по ветру летят.
Аксакалы в пути. На лошадях годовалых
Подростки гонят стада к месту привала и сна.
В зеленых просторах, в закатах малиново-алых
Сольются небесная синь и шатров белизна.

Черными тучами с табунным рокочущим гулом
Задвинутся к водопою полчища тучных стад.
Желтые самовары растоплены саксаулом,
Напряжены арканы, стерегущие жеребят.
Только назавтра съезжаются аулы к аулам,
Празднуют лето, раздолье, пиршествуют, гостят.
Перевод с казахского М. Синельникова

САКЕН СЕЙФУЛЛИН

В ЗАТОЧЕНИИ

Люди накрепко забыли
Заключенного в тюрьме.
Что с того! Сама природа
Не забыла обо мне!
Вижу я, как дружным роем
Улетая в вышину,
С песней жаворонки вьются,
Славя раннюю весну.

Со степных просторов ветер
Веет запахом цветов
И приносит из аула
Дым знакомых очагов,

Брызжут солнечные блики
Между звеньями оков.
Посетив меня украдкой
И мою ослабив цепь,

Показала мне Свобода
Ширь твою, родная степь.
Понял я, что равен долей
Узник с Богом и царем,

Целый мир со всей природой
Я вместил в себе самом.
Сквозь решетку долетает
Дуновение ветров...
Я сижу в тюрьме под стражей,
Плоть моя в плену врагов, —
Пух же мой вольнолюбивый
Недоступен для оков!
Перевод с казахского С. Наровчатова

МОЙ КРЫЛАТЫЙ СКАКУН
Мольба узника

Я изнываю от жестоких мук
В глухом мешке с решеткой на окне.
О мой крылатый конь, мой верный друг,
Примчись, сорвавшись с привязи, ко мне!

473

474

САКЕН СЕЙФУЛЛИН

Мой талисман хранил тебя от бед,
Оглаживал я шерсть твоих боков.
Так выноси меня на белый свет,
Освободи от тяжести оков.

Умчи меня на волю, вороной,
Поскачем, споря с ветром, в дальний путь.
Пусть пена серебристою волной
В пути не раз твою омоет грудь.
Пусть прогрохочет степью гром копыт
И отзовется эхом среди гор.
Пусть по долинам топот прозвучит
И над водой моих родных озер.
Помчусь к реке, синеющей вдали,
В леса, в предгорья, на простор степей
И поклонюсь поклоном до земли
Многострадальной родине моей.
Перевод с казахского Г. Пагирева

ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ

Я не выдержал неволи,
Клетку темную разбил,
Словно конь в широком поле,
Вновь на землю я ступил.
Уф! Как я взмахну крылами,
Словно сокол, полечу,
Землю вместе с небесами
Я в объятья заключу.
Не по мне темницы мерка —
Мне тюрьма сжимала грудь.
Как в неволе вольный беркут,
Я не мог крылом взмахнуть.
Без предела и без края,
С табунами и с людьми
Степь, свободная, родная,
Ты к груди меня прижми.

Разве можно мириться с невольничьей долей,
Не желать наступления лучших времен?
Разве может джигит примириться с неволей,
Если от роду мужества он не лишен?

САКЕН СЕЙФУЛЛИН

Снова — вот они — небо, леса и просторы.
Вот — свободная степь. Вот — степной мой народ.
Снова — вот они — реки, озера и горы.
И летят степняки, мчатся кони вперед.

Уф! Помчусь я, уф, начну я
Степь копытами толочь,
Степь дневную и ночную,
Буду мчаться день и ночь!

Ты — свободен! Ты — джигит!
Жизнь тебе принадлежит.
Воздух воли! До отказа
Надышусь им поутру.
Уф! Глубоким вздохом сразу
Воздух весь в себя вберу.
Перевод с казахского М. Львова

К ДОМБРЕ

Бывает ли душа спокойна, если нас
Она к отмщению зовет в тревожный час?
Возьму-ка я домбру и вместе с ней спою,
Чтоб говором струны прогнать тоску свою!

Из можжевельника подставка под струной,
Домбра в моих руках беседует со мной.
А ну, домбра, греми, чтобы песнь, уйдя в полет,
Могла поведать всем, как мой народ живет.
Тебе бы петь, домбра, теперь на новый лад, —
Ведь струны боль и гнев скорее заглушат.
Ты видишь — человек отчаяньем убит,
И мир его душе ничто не возвратит.
Мелодию свою излить, домбра, спеши,
Ты — пламя из груди, ты — исповедь души,
Бросая тело в жар, смятение и дрожь,
Ты миру про народ мой горестно поешь.
Перевод с казахского Вс. Рождественского

475

476

АЛЕКСАНДР ВОЗНЕСЕНСКИЙ
1880-1939
Александр Сергеевич Вознесенский (настоящая фамилия Бродский), поэт, драматург,
критик, деятель кино. Сын уездного врача, родился в городе Вознесенске Херсонской
губернии, учился в Москве на двух факультетах, сотрудничал сперва в киевском мо­
дернистском журнале «В мире искусств», а потом в столичных «Сатириконе» и «Новом
Сатириконе». Сборник стихов Вознесенского «Путь Агасфера» (СПб., 1914, переизд.
1916) вышел с предисловием Леонида Андреева, который назвал его книгой «фило­
софских настроений», занимающей золотую середину между «математичностью» чис­
той философии и «вагнеровской музыкой» чистых настроений. После революции про­
должал писать и работать для кино. Репрессирован. Посмертно реабилитирован.

ИУДА

— Я на тебя пожалуюсь Христу,—
Сказал Иуде раб, им оскорбленный.
Иуда взял орех темно-зеленый
И плюнул скорлупой, оставшейся во рту.

— О, перед Ним ты бросишь свой орех,
Я попрошу, и Он тебя накажет!
Иуда, усмехнувшись, молвил: «Он лишь скажет:
Прости обидчику его невольный грех».
— Тогда прощу... Покуда ж не простил,
Скажу Ему, я не оставлю даром...
Вскочил Иуда и безжалостным ударом
Грозящего раба на землю повалил:

— Теперь иди и жалуйся Ему.
Когда б ты сам простил меня смиренно,
Я ползал бы в слезах у ног твоих презренных;
Теперь я от Него прощенья не приму...
И, выбросив орехи из руки,
Пошел Иуда по дороге пыльной,
А раб привстал и с жалобой бессильной
Побрел к Христу, сжимая кулаки.
КОМУ ПОВЕМ?

Кому повем печаль мою:
Жене иль матери иль брату?
Иль снова в сердце затаю
Свою бессменную расплату?

АЛЕКСАНДР ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Моя душа теперь вечна,
Мои слова теперь случайны,
И явь моя темнее сна,
И сны — во власти смертной тайны.
Кому повем печаль мою,
И кто со мной ее разделит?
Кто тихо баюшки-баю
Мне напоет и мне постелет?

Жена — чужая, брат — чужой,
И по-чужому мать рассудит...
Пойду я к дочери меньшой:
Та не поймет, но плакать будет.

477

478

ГЕОРГИЙ ВЯТКИН
1885-1941

Сын бедного сибирского казака. Окончил Томскую учительскую семинарию. Продол­
жил образование в Казанском учительском институте, откуда был исключен за участие
в студенческом революционном кружке.
Первую книгу стихов выпустил в 1907 году, последнюю — в 1917. Воевал на фрон­
тах Первой мировой войны. В 1918 году возвратился в Томск. Примкнул к эсерам, ра­
ботал в их газетах, за что Омским ревтрибуналом приговорен к лишению избиратель­
ных прав на 3 года.
В конце 30-х годов арестован. Дальнейшая судьба неизвестна.

В ГЛУШИ

Чей голос там серебряной трубой
Звенит, томит, тревожит даль седую?
Марал ли кличет самку молодую,
Иль Горный Дух зовет врага на бой?
Какая глушь! На камни встали камни,
И вздыбились утесы на утес!
И нет пути. И всюду мох пророс,
Сухой, как пыль, невыразимо давний.
А дальше пропасть черная чернеет,
Туманами и гарью повита.
Здесь каждый миг тоской и жутью веет
И что ни шаг — заклятая черта.
Я прижимаюсь к камню головой,
И страшно мне, и холодно, и сиро...
...Быть может, сотворенье мира
Еще, Творец, не кончено Тобой?
НА ЗАКАТЕ

Твое лицо — усталый вечер,
В нем боль, и грусть, и тишина,
И пеплом дней легла на плечи
Серебряная седина.

Все волновавшее когда-то
Невозвратимо отошло,
И тихим отблеском заката
Озарено твое чело.

ГЕОРГИЙ ВЯТКИН

Но над минувшим, спящим втайне,
Еще дрожит, дрожит слеза...
Мы не любовники, но дай мне
Поцеловать твои глаза.
Ни слов, ни вздохов, ни поминок.
Но там, где слезы жгли огнем,
Я прохожу, как строгий инок
Перед священным алтарем.
И пусть в минувшем неизменно
Все, что терзало и ушло,
Но пережитое — священно,
И отошедшее — светло.

479

480

АЛЕКСЕЙ ГАСТЕВ
1882-1939
Алексей Капитонович Гастев — поэт, организатор революционного рабочего движения,
создатель методов научной организации труда (НОТ), родился в Суздале в семье учи­
теля. Окончил городское училище, затем технические курсы. Поступил в учительский
институт, но был исключен оттуда за политическую деятельность. С 1900 года участво­
вал в революционном движении. С 1901 года — член РСДРП. В 1905 году руководил
боевым отрядом в Костроме. Участвовал в 4-м съезде партии в качестве члена больше­
вистской фракции. Занимался революционной деятельностью в Ярославле, Ивано­
во-Вознесенске, Макарьеве. С 1900 по 1917 год неоднократно арестовывался, бы­
вал в тюрьмах и ссылках. Работал слесарем на заводах и в трамвайных парках. Не­
сколько раз эмигрировал (во Францию и Швейцарию), за границей работал на
заводах. С 1906 года — работник профсоюзов. В 1907 году вышел из партии. С 1907
по 1918 год — член правления Петроградского союза металлистов, в 1917—1918 го­
дах — секретарь ЦК Всероссийского союза металлистов. После Октябрьской револю­
ции руководил «Советом искусств» на Украине, был чрезвычайным комиссаром Сор­
мовского завода. Для занятий «социальной инженерией» Гастев считал необходимым
лично освоить все навыки труда рабочего, на протяжении жизни он работал на заво­
дах Петербурга, Москвы, Харькова и Николаева.
С 1900-х годов занимался литературным творчеством. Опубликовал ряд расска­
зов и несколько сборников поэзии «пролетарского» направления. Его стихи энергично
воспевают индустриализацию, провозглашают наступление на Земле эпохи новых лю­
дей, воспитанных на идеях рационализации повседневной жизни. В начале 1920-х го­
дов Гастев оставил художественное творчество и полностью посвятил себя работе по
организации труда. В 1920 году в Москве им основан Центральный институт труда
(ЦИТ) ВЦСПС, который он считал своим последним художественным произведением.
В 1924 году издана главная научная работа Гастева — книга «Трудовые установки» о
методиках обучения трудовым приемам.
А. К. Гастев руководил ЦИТом до его окончательного разгрома в конце 1930-х го­
дов. В 1931 году он снова вступил в партию, однако это не спасло его от трагической
участи: 7 сентября 1938 года Гастев был арестован, а 14 апреля 1939 года пригово­
рен к расстрелу Военной коллегией Верховного суда (ВКВС) СССР по обвинению в
участии в контрреволюционной террористической организации. Расстрелян 15 апреля
1939 года (данные из книги «Расстрельные списки. Москва, 1937—1941. «Коммунар­
ка», Бутово», опубликованной обществом «Мемориал» в 2000 году). Реабилитирован
ВКВС СССР в 1956 году.
* * *

Я полюбил тебя, рокот железный,
Стали и камня торжественный звон,
Лаву... Огонь беспокойно-мятежный
Гимнов машинных, их бравурный тон.
Я полюбил твои вихри могучие
Бурного моря колес и валов,
Громы раскатные, ритмы певучие,
Повести грозные, сказки без слов.

АЛЕКСЕЙ ГАСТЕВ

481

Но полюбил я и тишь напряженную.
Ровный и низкий и сдержанный ход,
Волю каленную, в бой снаряженную,
Мой дорогой, мой любимый завод.
ГУДКИ

Когда гудят утренние гудки на рабочих окраинах, это вовсе не призыв к
неволе. Это песня будущего.
Мы когда-то работали в убогих мастерских и начинали работать по утрам в
разное время.
А теперь, утром, в восемь часов, кричат гудки для целого миллиона.
Теперь мы минута в минуту начинаем вместе.
Целый миллион берет молот в одно и то же мгновенье.
Первые наши удары гремят вместе.
О чем же поют гудки?
— Это утренний гимн единства!
1913

482

ГЕНРИЕТТА ДЕРМАН
1882-1954
Генриетта Карловна Дерман окончила гимназию в Риге, а в 1905 году — Высшие жен­
ские курсы в Москве. В 1900 году вступает в РСДРП, ведет партийную работу, за му­
жем-революционером следует в Сибирь, а после его побега из ссылки — в эмиграцию
в США. Там Генриетта Карловна получает высшее образование, работает в библиоте­
ках Гарвардского университета и Библиотеке конгресса США.
В 1920-е годы, вернувшись в Россию, она активно сотрудничает с Н. К. Крупской
в культурно-просветительских учреждениях, становится директором вновь созданного
Библиотечного института.
В 1938 году — арест, приговор — 15 лет лагерей, общие работы в Воркутлаге. По
окончании срока в январе 1953 года семидесятилетнюю Генриетту Карловну из лаге­
ря вынесли на носилках. Разбитая параличом, она несколько дней спустя скончалась
в больнице.

* * *

Никогда
Не стареть духом,
Не становиться мелочным.
Что бы ни произошло,
Будь мужественным
И в беде,
И в трудностях.
По-настоящему
Нравственный человек
Не поддается никаким
Обстоятельствам
И не дает себя подавить.
Подстрочный перевод с латышского

483

ДМИТРО ЗАГУЛ
1890-1938
Загул Дмитрий Юрьевич родился в селе Милиево Вижницкого района Черновицкой
области в крестьянской семье. Учился на философском факультете Черновицкого уни­
верситета. Состоял членом литературного объединения «Западная Украина». Был реп­
рессирован. Умер в 1938 году.

* * *
Когда на ладонь я склоняю чело,
Является в грезах родное село:
И поле вдали, и за рощей мосточек,
И старая хатка, и темный садочек,
Где детство беспечно по тропке брело.
Вон там на лугу мое счастье цвело, —
Ольха над прозрачным ручьем наклонилась,
Отара, пыля, с полонины спустилась,
Сторожко журавль расправляет крыло...
Лишь там мне в ненастье тепло и светло!
Перевод с украинского И. Кобзева

МОЯ РОДНАЯ УКРАИНА

Моя родная Украина,
Зеленый рай земной!
Я припадал щекой к раинам,
Шептал: — Я твой! Я твой!

Тобой дыша во сне и въяве
(Вот все мои грехи),
Твоей забытой давней славе
Я посвящал стихи.
Когда гудели буревалы
В отчаянной борьбе,
В моей душе росли хоралы,
Как память о тебе.

Там, где алели вражьи маки,
Тыс братьями была, —
И ярче горних звезд во мраке
Любовь твоя цвела.

484

ДМИТРО ЗАГУЛ

Ты знала тех, что где-то в поле
Шли за отчизну в бой.
А я свои лелеял боли,
Я сын неверный твой.
Но от предателей лукавых
Стоял я в стороне,
Монет иудиных кровавых
Вовек не нужно мне.

Мой луг прекрасный, Украина!
Ты снова расцветешь.
Прими в святые Палестины
Изгоев бедных тож.
Прими моих несчастных братьев,
Что бродят тут и там,
Прости, открой свои объятья
Обманутым сынам.
Пусть и у них душа взлетает,
Теснит от счастья грудь.
Тот, кто не ищет, не плутает,—
Ты их вину забудь.

А я — последний между ними —
От милых мест вдали
Дарю напевы Украине,
Те, что в тугé* взросли.
Перевод с украинского И. Кобзева

* Печаль (укр.). — Примеч. ред.

485

ВИЛЬГЕЛЬМ ЗОРГЕНФРЕЙ
1882-1938
Вильгельм Александрович Зоргенфрей — поэт и переводчик, близкий к символизму.
Родился в Аккермане, в семье военного врача. Учился на математическом факультете
Петербургского университета, затем в Технологическом институте, служил в Минис­
терстве торговли и промышленности. Изредка печатал стихи в символистских и сати­
рических журналах. В 1918 году привлекался А. Блоком к переводу на русский язык
иностранных классиков. Позднее А. М. Горький привлекал его к той же работе в изда­
тельстве «Всемирная литература». Переводил Гердера, Гейне, Гете, Т. Манна и др.
В 1922 году выпустил свой единственный сборник стихов «Страстная суббота» (Пг.).
Как лирический поэт, Зоргенфрей находился под сильнейшим влиянием Блока. Позна­
комившись с Блоком в 1906 году, до конца его дней Зоргенфрей оставался одним из
самых преданных ему спутников. Ему посвящено блоковское стихотворение «Шаги ко­
мандора». После смерти Блока Зоргенфрей написал о нем воспоминания (Записки
мечтателей. 1922. № 5 и 6), которые ценила мать Блока А. А. Кублицкая-Пиоттух.
Зоргенфрей был репрессирован в 1938 году, реабилитирован посмертно.
Справка
Комитет
Государственной безопасности СССР
Управление по Ленинградской области

11 марта 1990 года
№ 10/28—517
Ленинград

Зоргенфрей Вильгельм Александрович, 30 августа 1882 года рождения, уроженец
г. Аккерман (Бессарабия), немец, гражданин СССР, беспартийный, литератор-переводчик,
член ССП, проживал: Ленинград, пр. Карла Либкнехта, д. 44, кв. 21.
Жена — Зоргенфрей Александра Николаевна (в 1959 году проживала: Ленинград, Ки­
ровский пр., д. 50, кв. 5)
Арестован 4 января 1938 года Управлением НКВД по Ленинградской области.
Обвинялся по ст. 58-8 (террористический акт), 58-11 УК РСФСР (организационная де­
ятельность, направленная к совершению контрреволюционного преступления).
20 сентября 1938 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила Зор­
генфрея В. А. к высшей мере наказания — расстрелу.
Расстрелян 21 сентября 1938 года.
Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 22 марта 1958 года приго­
вор Военной Коллегии Верховного Суда СССР в отношении Зоргенфрея В. А. отменен, и де­
ло прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления.

ОБ ОДНОМ СТИХОТВОРЕНИИ
Точной даты не помню, но пришло оно ко мне в начале 1938 года из так и доныне
называемых Крестов. Мой друг Дмитрий Александрович Фридрихсберг, студент-хи­
мик ЛГУ, попал туда в 1937 году. Обвинялся в абсурдных вещах, характерных для тех
времен. Четырнадцать месяцев терпел то, чего терпеть нельзя. А он стерпел. И еще со­
хранил типичную для интеллигента силу писать стихи. Рассказывал мне потом, что си­
дел в семиметровой камере, куда умудрялись втиснуть, бросив на голый пол, восем­
надцать человек. Среди них был поэт Вильгельм Зоргенфрей, уже почти старик, при­
ятель А. Блока, автор статей о нем... Он погиб в тюрьме, а Дима выжил, потому что
страшное заточение оборвал очередной пленум партии. Не берусь судить о природе
этого странного события, но друг мой был освобожден после приговора уже из пере­
сыльной тюрьмы.

486

ВИЛЬГЕЛЬМ ЗОРГЕНФРЕЙ

Именно оттуда, еще не подозревая о скором выходе на волю, он прислал своей
матери несколько нижних рубах для стирки. Это разрешили. Передал он словами:
«Пусть Наташа выстирает, обязательно она».
Мне было 19 лет. Я могла и не понять истинной причины такой просьбы. Просто-на­
просто могла выстирать — и все. Пришла на помощь моя мать, старая революционерка.
В швах оказались свернутые в трубки крошечные листки папиросной бумаги, испи­
санные микроскопическим почерком, карандашом. Были стихи Димы. И отдельный
листок — стихотворение Вильгельма Зоргенфрея. Он прочитал его перед смертью и
просил Диму запомнить. Написано ли оно было в тюрьме? Или раньше? Этого Дима
не знал, да и не смел расспрашивать тяжело больного человека.
Помню, мама сказала мне: «Ничего не храни. Это опасно. Держи в голове то, что
нравится». Я запомнила несколько отрывков из Диминой поэмы «Знамя и луч». Сохра­
нилась ли она где-нибудь, у кого-нибудь? Не знаю. Дима вышел на свободу и был уже
сам хозяином своих стихов.
А стихотворение Зоргенфрея врезалось в память навечно.

Горестней сердца прибой, и бессильные мысли короче.
Ярче взвивается плащ, и тревожнее дробь кастаньет.
Холодом веет от стен, и сквозь плотные пологи ночи
Мерной и тяжкой струей проникает щемящий рассвет.
Скоро зажгут на столах запоздалые низкие свечи,
Дрогнет румынский смычок, оборвется ночная игра.
Плотный блондин в сюртуке, обольщающий мягкостью речи,
Вынет часы, подойдет и покажет на стрелки — пора!
Ветер ворвался и треплет атлас твоего покрывала,
В мутном проходе у стен отразят и замкнут зеркала
Тяжесть усталых колонн и тоску опустелого зала,
Боль затуманенных глаз и покорную бледность чела.
Где-то внизу у подъезда трепещет и рвется машина,
Мутные пятна огней на предутреннем чистом снегу,
К запаху шелка и роз примешается гарь от бензина,
Яростно взвоет рожок, и восход заалеет в мозгу.
Будут кружиться навстречу кусты, и мосты, и аллеи.
Ветер засвищет о том, что забылось, приснилось, прошло...
В утреннем свете спокойнее, чище, бледнее,
Будем смотреть в занесенное снегом стекло.
Что же, не жаль, если за ночь поблекло лицо молодое,
Глубже запали глаза, искривился усмешкою рот, —
Так загадала судьба, чтобы нам в это утро слепое
Мчаться по краю застывших изрезанных вод.
Скоро расступятся ели и станет вокруг молчаливо.
Вяло блеснут камыши и придвинется низкая даль,
Берег сорвется вперед — в снеговые поляны залива...
Так загадала судьба. И не страшно. Не нужно. Не жаль.
Ленинград. Тюрьма Кресты. 1938

Не знаю, есть ли оно еще у кого-нибудь в голове или в рукописи. И боюсь опасных
шуток старой моей памяти. Может быть, одно-два слова она исказила за прошедшие
десятилетия. Этот страх мешал мне предложить стихотворение в печать. Но сейчас уже
не до мелких опасений. Сама стара.
Наталия Грудинина

ВИЛЬГЕЛЬМ ЗОРГЕНФРЕЙ

* * *
Прошлой ночью знобко пела вьюга,
Снег сковал густую зелень елей.
Поутру пришла моя подруга,
Принесла венок из иммортелей.

Вся в снегу железная решетка,
Вся в снегу встречает солнце утра,
На морозе ласково и четко
Расцветают краски перламутра.

Ты с креста стряхнула легкий иней
И венок к распятью прикрепила.
Зацвела над снежною пустыней
И вздохнула тихая могила.

Уходя, ты крест поцеловала...
Миг свиданья беден был и краток,
Но на влажном зеркале металла
Детских губ остался отпечаток.
<1904—1907>

* * *

Страшно. Ушли, позабыли,
Громко смеялись окрест.
Знак завершившейся были —
Черный, из дерева крест.
Умер. Мой гроб заколочен,
Крепко гвоздями забит.
Прах осквернен, опорочен,
Всеми забыт.

Мертвый, я Богу покорен,
Медленно тлею в гробу.
Знаю, конец мой позорен —
Мне ль переспорить судьбу?
Мирно лежу под землею.
Жду. Завершился подсчет.
Поверху мутной рекою
Время течет.
<1904—1907>

487

488

ВИЛЬГЕЛЬМ ЗОРГЕНФРЕЙ

* * *
Еще скрежещет старый мир,
И мать еще о сыне плачет,
И обносившийся жуир
Еще последний смокинг прячет.
А уж над сетью невских вод,
Где тишь — ни шелеста, ни стука —
Всесветным заревом встает
Всепомрачающая скука.

Кривит зевотою уста
Трибуна, мечущего громы,
В извивах зыбкого хвоста
Струится сплетнею знакомой,
Пестрит мазками за окном,
Где мир, и Врангель, и Антанта,
И стынет масляным пятном
На бледном лике спекулянта.

Сегодня то же, что вчера,
И Невский тот же, что Ямская,
И на коне, взамен Петра,
Сидит чудовище, зевая,
А если поступью ночной
Проходит путник торопливо,
В ограде Спаса на Сенной
Увидит он осьмое диво:

Там, к самой паперти оттерт
Волной космического духа,
Простонародный русский черт
Скулит, почесывая ухо.
Октябрь 1920

489

МИКОЛА ФИЛЯНСКИЙ
1873-1945(?)
Филянский Николай Григорьевич родился в селе Поливка Миргородского района на
Полтавщине в семье священника. Закончил физико-математический факультет Мос­
ковского университета, учился в художественной студии В. Серова и архитектурной
мастерской проф. Шехтеля. Был репрессирован. Умер в заключении 12 января 1938 го­
да. (По другим данным — 14 февраля 1945 года.)

ЗОВИТЕ ИХ!

Зовите их — они же заблудились!
Сухим терновником заполонился лес...
Тут шлях лежал — теперь зарос он весь.
Пока еще туманы не спустились,
Зовите их, они здесь заблудились!
Зовите песнею, она одна — крылата!
Она всех раньше долетит,
Заглянет в светлый лес, во тьму, где место свято,
Промчится над душой и в сердце прозвенит.
И хоть они давно, давно с пути уж сбились,
Хоть небо тучами над ними пролегло...
Но солнце не зашло!
Пока вечерние туманы не спустились,
Зовите их! Они ведь заблудились...
Перевод с украинского В. Гордеева

ДАЛЕКОМУ

Не шли мне скорбь, далекий друже!
И так душа моя больна
Кручиною, и ей все хуже,
В огне предсмертия она.

Пылает заревом весна,
Огонь откуда — мир недужен,
Толпа бесстрастием полна!
Во тьме Голгофы матерь тужит —
Не видит той толпы она...
Не шли мне скорбь, мой брате-друже,
С тобой у нас печаль одна:
Рыдают тяжко наши музы,
Хохочет в пекле сатана...
Перевод с украинского В. Гордеева

490

БОРИС КОРНИЛОВ
1907—1938
Борис Петрович Корнилов — сын сельских учителей, родился в селе Покровское Ни­
жегородской губернии. Окончив среднюю школу, был инструктором уездного комите­
та комсомола в городе Семенове. После первой же публикации стихов в 1925 году
Корнилов был направлен нижегородской комсомольской организацией в Ленинград
как обладающий «литературными способностями». Корнилов попадает в среду ле­
нинградской творческой молодежи, печатается в журналах «Смена», «Звезда»,
«Юный пролетарий» и других. В это время он женится на Ольге Берггольц. Яркая ода­
ренность выдвигает его в первый ряд советских поэтов. А написанная в 1932 году
«Песня о встречном» («Нас утро встречает прохладой»), положенная на музыку Шос­
таковичем, приобрела широчайшую известность и не переставала звучать, хотя ее ав­
тор был арестован и в том же 1938 году погиб в заключении.
Незадолго до ареста Борис Корнилов создал цикл стихотворений, посвященных Пуш­
кину, который был напечатан в журнале «Литературный современник» в январе 1937 года.

ПЕСНЯ О ВСТРЕЧНОМ

Нас утро встречает прохладой,
нас ветром встречает река.
Кудрявая, что ж ты не рада
веселому пенью гудка?

Не спи, вставай, кудрявая!
В цехах звеня,
страна встает со славою
на встречу дня.
И радость поет, не скончая,
и песня навстречу идет,
и люди смеются, встречая,
и встречное солнце встает.

Горячее и бравое,
бодрит меня,
страна встает со славою
на встречу дня.

Бригада нас встретит работой,
и ты улыбнешься друзьям,
с которыми труд и забота,
и встречный, и жизнь — пополам.
За Нарвскою заставою,
в громах, в огнях,
страна встает со славою
на встречу дня.

БОРИС КОРНИЛОВ

И с ней до победного края
ты, молодость наша, пройдешь,
покуда не выйдет вторая
навстречу тебе молодежь.
И в жизнь вбежит оравою,
отцов сменя.
Страна встает со славою
на встречу дня.

...И радость никак не запрятать,
когда барабанщики бьют:
за нами идут октябрята,
картавые песни поют.
Отважные, картавые,
идут, звеня.
Страна встает со славою
на встречу дня.

Такою прекрасною речью
о правде своей заяви.
Мы жизни выходим навстречу,
навстречу труду и любви!
Любить грешно ль, кудрявая,
когда, звеня,
страна встает со славою
на встречу дня.
1932

* * *
Это осень радости виною,
сыплет изморозь,
темнеет в пять,
за стихами и за тишиною
заходите в Болдино опять.
Не спеша мечтаете о многом,
спит Россия,
и туман высок.
Тихо по проселочным дорогам
вас дорожный увезет возок —
грызть перо в прекрасном утомленье, —
песня зарождается, гляди...

491

492

БОРИС КОРНИЛОВ

Император,
Третье отделенье —
это все осталось позади.

Через сотню лет
и через двести
(грандиозные годов ряды)
все поэты соберутся вместе,
вашими поэмами горды.
И опять грохочет гром победный,
разрывая на куски покой,
скачет всадник — над Невою — Медный,
и поет Земфира над рекой.

Страшное прошло одно столетье,
Александр Сергеевич, гляди —
император,
отделенье Третье —
это все осталось позади.
1936

493

БЕНЕДИКТ ЛИВШИЦ
1887-1938

Бенедикт Лившиц — поэт, переводчик. Окончил юридический факультет Киевского
университета. Печатался в сборниках футуристов «Пощечина общественному вкусу»,
«Садок судей» и др. Участник Первой мировой войны, Георгиевский кавалер, после
ранения работал на заводе в Киеве. В 1922—1937 годах жил в Ленинграде. Наряду
с оригинальными стихами в 20—30-е годы публикует многочисленные переводы. От­
дельными изданиями вышли произведения Ж. М. Карре («Жизнь и приключения Артура
Рембо», 1924), А. Франса («Красная лилия», 1928, «Боги жаждут», 1932), О. Бальза­
ка («Величие и падение Цезаря Бирото», 1933, «Банкирский дом Нюсингена», 1933),
В. Гюго («Человек, который смеется», 1935, «Труженики моря», 1935, «Последний
день осужденного», «Марион Делорм»), Стендаля («Люсьен Левен», 1937), произве­
дения Корнеля, Мольера, четыре книги Майн Рида... Составил антологию француз­
ской поэзии «От романтиков до сюрреалистов» (1934, 2-е доп. изд. под названием
«Французские лирики XIX и XX вв.» вышло в 1937 году, 3-е изд. — «У ночного окна» —
в 1970). С 1930 года переводил стихи грузинских классиков и советских поэтов.
Справка
Комитет
Государственной безопасности СССР
Управление по Ленинградской области

11 марта 1990 года
№ 10/28—517
Ленинград

Лившиц Бенедикт Константинович, 1887 года рождения, уроженец г. Одессы, еврей,
гражданин СССР, беспартийный, литератор-переводчик, проживал: Ленинград, Басков пер.,
д. 19, кв. 6.
Жена — Лившиц Екатерина Константиновна, 35 лет (в 1937 году) (в 1957 году прожива­
ла: Ленинград, ул. Л. Толстого, д. 1/3, кв. 68). Сын — Кирилл — 11 лет (в 1937 году).
Арестован 25 октября 1937 года Управлением НКВД по Ленинградской области.
Обвинялся по ст. 58-8 (террористический акт), 58-11 УК РСФСР (организационная де­
ятельность, направленная к совершению контрреволюционного преступления).
20 сентября 1938 года Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила Лившица
Б. К. к высшей мере наказания — расстрелу.
Расстрелян 21 сентября 1938 года в г. Ленинграде. Определением Военной Коллегии
Верховного Суда СССР от 24 октября 1957 года приговор Военной Коллегии Верховного
Суда СССР от 20 сентября 1938 года в отношении Лившица Б. К. отменен, и дело за отсут­
ствием в его действиях состава преступления прекращено.
Лившиц Б. К. по данному делу реабилитирован.

ВСТУПЛЕНИЕ

Когда бы бриттом или галлом
Мне объявиться на Неве,
Спокойно бы по всем кварталам
Бродил я с кольтом в рукаве.

494

БЕНЕДИКТ ЛИВШИЦ

Но не один лишь облак синий,—
На мутное упавши дно,
Шпилем стремительным Трезини
Пронзил мне сердце заодно.

И днесь, когда пятиугольный
У льва из лапы выбит щит,
Твоих скорбей участник вольный
С тобою казни предстоит.
Не удержать в раскрытом горле
Распятой птицы смертный крик,
Не отвечать на клекот орлий
Иною речью, чем привык.

В угаре тяжком пьяных стогнов,
С безумной жизнию вразлад,
Пред чернию пою, не дрогнув,
Императорский Петроград.
1918

* * *
Я знаю: в мировом провале,
Где управляет устный меч,
Мои стихи существовали
Не как моя — как Божья речь.

Теперь они в земных наречьях
Заточены, и силюсь я
Воспоминанием извлечь их
Из бездны инобытия.

Пою с травой и с ветром вою,
Одним желанием греша:
Найти хоть звук, где с мировою
Душой слита моя душа.
1919

495

ДМИТРИЙ МАЗНИН
1902-1938
Дмитрий Михайлович Мазнин начал печататься с 1918 года. Выпустил сборник стихов
«В дыму пожаров» (1921), автор ряда критических статей, посвященных творчеству
советских писателей. Репрессирован.
Реабилитирован посмертно.

В ДЫМУ ПОЖАРОВ

Над Русью зарево пожаров,
В дыму далекие поля,
Дрожит от яростных ударов
И сотрясается земля.
Идут вперед за взводом взводы
С винтовками наперевес,
Чтоб враг восторженной Свободы
Погиб, развеялся, исчез.

Пусть мы в стальном кругу зажаты,
К нам явится на помощь брат;
Наступит грозный час расплаты
В огне мятежном баррикад.
И будет в знойном вихре боя
И в грохотании пальбы
Звенеть прекрасное, святое:
— Отныне люди — не рабы!
<1921>

496

ПЕТР ОРЕШИН
1887—1938
Петр Васильевич Орешин родился в Саратове в семье приказчика, из крестьян. Окон­
чил три класса четырехклассного городского училища, подолгу жил в деревне, в пои­
сках заработка скитался по Поволжью. Впервые стал печататься в 1911 году в Сара­
тове. С 1913 года обосновался в Петербурге, выступал в «Заветах» и «Вестнике Европы».
С 1914 по март 1917 года служил в армии. В ранних стихах Орешина, наряду с лири­
кой природы, звучат темы бедности и богатства («Рассвет», «Невеста», «Думка»), скуд­
ного крестьянского житья, отражены бунтарские настроения предоктябрьской деревни
(«Ждут», «Набат»); на фронте им было написано сильное антивоенное стихотворение
«Отчего не рыдают камни... когда нас расстреливают?». На первую книгу стихов Оре­
шина «Зарево» (Пг., 1918) сочувственно откликнулся Есенин, отметив близкий ему об­
разный строй. Для стихов Орешина характерны живые черты деревенского быта, фольк­
лорно-сказочные мотивы.
Самый революционный из новокрестьянских поэтов, Орешин легко нашел место
в новой действительности, активно сотрудничал в периодике, издал не один десяток
книг стихов и прозы. В 1938 году был репрессирован; расстрелян в тюрьме.

РЖАНОЕ СОЛНЦЕ

Буду вечно тосковать по дому.
Каждый куст мне памятен и мил.
Белый звон рассыпанных черемух
Навсегда я сердцем полюбил.
Белый цвет невырубленных яблонь
Сыплет снегом мне через плетень.
Много лет душа тряслась и зябла
И хмелела хмелем деревень.

Ты сыграй мне, память, на двухрядке,
Все мы бредим и в бреду идем.
Знойный ветер в хижинном порядке
Сыплет с крыш соломенным дождем.
Каждый лик суров, как на иконе,
Странник скоро выпросил ночлег.
Но в ржаном далеком перезвоне
Утром сгинет пришлый человек.

Дедов сад плывет за переулок,
Ветви ловят каждую избу.
Много снов черемуха стряхнула
На мою суровую судьбу.

ПЕТР ОРЕШИН

Кровли изб — сугорбость пошехонца,
В этих избах, Русь, заполовей!
Не ржаное ль дедовское солнце
Поднялось над просинью полей?
Солнце — сноп, а под снопом горячим —
Звон черемух, странник вдалеке,
И гармонь в веселых пальцах плачет
О простом, о темном мужике.
1922

ЗЕМЛЯ РОДНАЯ
Артему Веселому

Не задаром жестоко тоскую,
Заглядевшись на русскую сыть.
Надо выстрадать землю родную
Для того, чтоб ее полюбить.

Пусть она не совсем красовита,
Степь желта, а пригорок уныл,—
Сколько дум в эту землю убито,
Сколько вырыто свежих могил!

Погляжу на восток и на север,
На родные лесные края.
Это ты и в туманы и в клевер
Затонула, родная моя!
Пусть желтеют расшитые стяги,
Багровеют в просторах степных,—
Не задаром родные сермяги
Головами ложились на них.
Слышу гомон ковыльного юга,
Льется Волга и плещется Дон.
Вот она, трудовая лачуга,
Черноземный диковинный сон!

Не видать ни начала, ни края.
Лес да поле да море вдали.
За тебя, знать недаром, родная,
Мы тяжелую тягу несли!

Каждый холм — золотая могила,
Каждый дол — вековая любовь.
Не загинь, богатырская сила!
Не застынь, богатырская кровь!

497

498

ПЕТР ОРЕШИН

В черный день я недаром тоскую,
Стерегу хлебозвонную сыть.
Надо выстрадать землю родную
Для того, чтоб ее полюбить!
1926

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

Сказка это, чудо ль,
Или это — бред:
Отзвенела удаль
Разудалых лет.
Песня отзвенела
Над родной землей.
Что же ты наделал,
Синеглазый мой?

Отшумело поле,
Пролилась река,
Русское раздолье,
Русская тоска.
Ты играл снегами,
Ты и тут и там
Синими глазами
Улыбался нам.

Кто тебя, кудрявый,
Поманил, позвал?
Пир земной со славой
Ты отпировал.

Было это, нет ли,
Сам не знаю я.
Задушила петля
В роще соловья.

До беды жалею,
Что далеко был
И петлю на шее
Не перекусил!

Кликну, кликну с горя,
А тебя уж нет.
В черном коленкоре
На столе портрет.

ПЕТР ОРЕШИН

Дождичек весенний
Окропил наш сад.
Песенник Есенин,
Синеглазый брат,
Вековая просинь,
Наша сторона...
Если Пушкин — осень,
Ты у нас — весна!

В мыслях потемнело,
Сердце бьет бедой.
Что же ты наделал,
Раскудрявый мой?!
1926

499

500

ВАСИЛИЙ ПРЕЛОВСКИЙ
1892-1938

Василий Иванович Преловский родился в Иркутске в семье горного инженера. Потом­
ственный дворянин.
Из Томского политехнического института ушел в 1916 году добровольцем в дейст­
вующую армию, пехотным прапорщиком воевал в Галиции. В Февральскую револю­
цию возглавлял армейский Совет солдатских депутатов. Штабистом 5-й Красной Ар­
мии освобождал Сибирь от белогвардейцев, сотрудничал с Я. Гашеком.
В Иркутске экстерном окончил юридический факультет университета. Работал как
юрисконсульт в советских и хозяйственных организациях Иркутска.
Был одним из основателей «Барки поэтов» — первого послереволюционного лите­
ратурного объединения в Иркутске. Проявил себя одаренным музыкантом и художни­
ком: участник знаменитой в Сибири супрематистской «Школы Копылова». С режиссе­
ром Н. Охлопковым устраивал массовые театрализованные действа на городских пло­
щадях. Стихи свои не печатал.
В конце 1937 года, как юрист-законник, вступился за младшего брата Петра, быв­
шего колчаковского офицера, арестованного вторично после того, как тот отбыл ка­
торгу на Беломорканале, и оказался причисленным к инспирированному ГПУ контрре­
волюционному офицерскому заговору, а затем вместе с братом бессудно казнен
в феврале 1938 года.
Реабилитирован посмертно в 1957 году.

В КВАДРАТЕ СОННОГО ОКНА

Над прошлым, настоящим и будущим
имеет власть человек.
А. Грин

Люблю в квадрате сонного окна
Далекую звезду, как глаз живой, найти
И дни мои, как свертки полотна,
Вновь пересматривать, отыскивать пути.

Ночь истекает тьмою в поздний час,
И тени по углам — рисунки древних Фив.
Копытом бьет невзнузданный Пегас,
И одиночество звенит мне, как мотив.

Все радости земные ведал я.
Бог умер для меня. И я живу один,
Над прошлым, настоящим бытия
И над грядущим днем — бесправный властелин.
1921

ВАСИЛИЙ ПРЕЛОВСКИЙ

ЛИКИ ГОРОДА В ЗРАЧКАХ ПОЭТА

Витрин дрожащие миражи
Преображают день забот.
Моторы кинули гаражи,
Как папиросы — грязный рот.

На мостовой, блистая спицей,
Велосипеды шьют людей,
И позабытой, древней птицей
Летит пролетка средь камней.
И в перья страуса влюбленный
Холодно-строгий котелок
Внимательно и напряженно
Перебирает лиц поток.
1922

* * *

Далекий город... Храм на косогоре...
И старый дом в плену у тополей...
Путь при огнях в шутливо-дружном споре
И грустное прощанье у дверей.
Как далеко... Как много лет промчалось.
Все предано забвенью, умерло...
Но ты живешь, одна лишь ты осталась,
И то, что было, так и не прошло.

Всегда с тобой... Иду ли я, усталый,
Горю ли над работой дорогой, —
Не меркнет свет твой золотисто-алый,
Мечта не обольщается другой.
Расплылись очертания столицы...
Звучит в костеле мерный древний стих...
И всё плывут, и всё мелькают лица...
Нет твоего, не встречу глаз твоих...
И долгий путь по вековым аллеям.
Мне полнит сердце нежность и печаль
О ней, невозвратимой. И острее
Одно я помню, и одно мне жаль.

Далекий город... Храм на косогоре...
Твой старый дом в плену у тополей...
И близко ты, безбрежная как море,
И одиночество у запертых дверей.
1925

501

502

ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ
1910-1975

Ольга Федоровна Берггольц родилась в Петербурге в семье врача. После оконча­
ния филологического факультета Ленинградского университета занималась журна­
листикой. В 1934 году выходит ее первый поэтический сборник «Стихотворения», в
1936-м — «Книга песен». В годы ленинградской блокады Ольга Федоровна работала
диктором на радио, читала свои блокадные стихи. По свидетельству многих, они по­
могли им выжить.
Ее муж поэт Борис Корнилов, арестованный в 1937 году, ко времени ареста Ольги
Берггольц (декабрь 1938 года) был расстрелян. В заключении ей пришлось находиться
относительно недолго: освобождена в июле 1939 года. Однако советский тюремный
мир и гибель близких оставили неизгладимый след в ее стихах, напряженных, как дол­
го сдерживаемый крик.

* * *

Где жду я тебя, желанный сын?! —
В тюрьме, в тюрьме!
Ты точно далекий огонь, мой сын,
В пути, во тьме.
Вдали человеческое жилье,
Очаг тепла.
И мать пеленает дитя свое,
Лицом светла.
Не я ли это, желанный сын,
С тобой, с тобой?
Когда мы вернемся, желанный сын,
К себе домой?
Кругом пустынно, кругом темно,
И страх, и ложь,
И голубь пророчит за темным окном,
Что ты — умрешь...
Март 1939

РОДИНЕ
1

Все, что пошлешь: нежданную беду,
свирепый искус, пламенное счастье, —
все вынесу и через все пройду.
Но не лишай доверья и участья.

ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ

Как будто вновь забьют тогда окно
щитом железным, сумрачным
и ржавым...
Вдруг в этом отчуждении неправом
наступит смерть — вдруг станет
все равно.
Октябрь 1939
2

Не искушай доверья моего.
Я сквозь темницу пронесла его.

Сквозь жалкое предательство друзей.
Сквозь смерть моих возлюбленных детей.

Ни помыслом, ни делом не солгу.
Не искушай, — я больше не могу...
1939

3
Изранила и душу опалила,
лишила сна, почти свела с ума...
Не отнимай хоть песенную силу,
не отнимай — раскаешься сама!
Не отнимай, чтоб горестный и славный
твой путь воспеть.
Чтоб хоть в немой строке
мне говорить с тобой, как равной
с равной,—
на вольном и жестоком языке!
1939

* * *
Мне надо было, покидая
угрюмый дом, упасть в слезах
и на камнях лежать, рыдая,
у всех прохожих на глазах.
Пускай столпились бы, молчали,
пускай бы плакали со мной.
Со мной, исполнены печали
неутолимой и одной...
Пускай, с камней не поднимая,
но только плечи охватив,

503

504

ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ

сказали б мне:
«Поплачь, родная.
Когда наплачешься — прости».
Но злая гордость помешала.
И, стиснув губы добела,
стыдясь, презрев людскую жалость,
я усмехнулась и ушла.
И мне друзья потом твердили
о неком мужестве моем
и, как победою, гордились
удушливо-бесслезным днем.
Им не понять, что черной платой
за это мужество плачу:
мне петь бы вам — и плакать,
плакать...
Но слезы отняты. Молчу.
1939

БОРИСУ КОРНИЛОВУ

...И все не так, и ты теперь иная,
поешь другое, плачешь о другом...
Б. Корнилов

1
О да, я иная, совсем уж иная!
Как быстро кончается жизнь...
Я так постарела, что ты не узнаешь.
А может, узнаешь? Скажи!
Не стану прощенья просить я, ни клятвы —
напрасной — не стану давать.
Но если — я верю — вернешься обратно,
но если сумеешь узнать, —
давай о взаимных обидах забудем,
побродим, как раньше, вдвоем, —
и плакать, и плакать, и плакать мы будем,
мы знаем с тобою — о чем.
1939

2
Перебирая в памяти былое,
я вспомню песни первые свои:
«Звезда горит над розовой Невою,
заставские бормочут соловьи...»
...Но годы шли все горестней и слаще,
земля необозримая кругом.

ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ

Теперь — ты прав, мой первый и пропащий, —
пою другое,
плачу о другом...
А юные девчонки и мальчишки,
они — о том же: сумерки, Нева...
И та же нега в этих песнях дышит,
и молодость по-прежнему права.
1940

* * *
Нет, не из книжек наших скудных —
Подобья нищенской сумы,
Узнаете о том, как трудно,
Как невозможно жили мы.

Как мы любили горько, грубо,
Как обманулись мы, любя,
Как на допросах, стиснув зубы,
Мы отрекались от себя.
Как в духоте бессонных камер
И дни, и ночи напролет
Без слез, разбитыми губами
Твердили: «Родина», «Народ».
И находили оправданья
Жестокой матери своей,
На бесполезное страданье
Пославшей лучших сыновей.

О дни позора и печали!
О, неужели даже мы
Тоски людской не исчерпали
В открытых копях Колымы!
А те, что вырвались случайно,
Осуждены еще страшней:
На малодушное молчанье,
На недоверие друзей.
И молча, только тайно плача,
Зачем-то жили мы опять,
Затем, что не могли иначе
Ни жить, ни плакать, ни дышать.

505

506

ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ

И ежедневно, ежечасно,
Трудясь, страшилися тюрьмы,
Но не было людей бесстрашней
И горделивее, чем мы!
Но наши цепи и вериги
Она воспеть нам не дала —
И равнодушны наши книги,
И трижды лжива их хвала.

Но если, скрюченный от боли,
Вы этот стих найдете вдруг,
Как от костра в пустынном поле
Обугленный и мертвый круг,

Но если жгучего преданья
Дойдет до вас холодный дым, —
Ну что ж! Почтите нас молчаньем,
Как мы, встречая вас, молчим!
Март 1941

* * *
О, не оглядывайтесь назад,
на этот лед,
на эту тьму;
там жадно ждет вас
чей-то взгляд,
не сможете вы не ответить ему.
Вот я оглянулась сегодня... Вдруг
вижу: глядит на меня изо льда
живыми глазами живой мой друг,
единственный мой, — навсегда, навсегда.

А я и не знала, что это так.
Я думала, что дышу иным.
Но, казнь моя, радость моя, мечта,
жива я только под взглядом твоим!
Я только ему еще верна,
я только этим еще права:
для всех живущих — его жена,
для нас с тобою — твоя вдова.
1947

507

ЛЕВ ГУМИЛЕВ
1912-1992

Сын Анны Ахматовой и Николая Гумилева. Родился в Царском Селе. В 18 лет ему отка­
зано в приеме в Ленинградский университет по причине социального происхождения.
Вместо университета поступает чернорабочим в Ленинградское трамвайное управле­
ние. В 1934 году зачислен в ЛГУ на исторический факультет, в 1937 году — исключен.
В 1938 году осужден на 5 лет (первоначальный приговор — расстрел). Этапирован в
Норильлаг. В 1944 году по заявлению отправлен на фронт. Рядовым прошел до Берли­
на. В 1946 году Гумилев поступил в аспирантуру и тут же исключен из нее после докла­
да Жданова об Анне Ахматовой и Михаиле Зощенко. В 1948 году защитил кандидат­
скую диссертацию. В 1949 году осужден на 10 лет и отправлен в лагерь особого на­
значения Чурбай Нура (Казахстан). В 1956 году реабилитирован. В 1962 году—
доктор исторических наук, в 1974 году — доктор географических наук. После много­
летних погружений в лагерный ад — около двухсот опубликованных работ, среди них
собственные стихи.

* * *

А. Д. Дашковой

После битвы я снова увижу тебя,
Буду в прахе лежать, не дыша, не любя.
У волос окровавленных сядь и скажи:
Друг, тебя я губила, но плачу скорбя.

Разве знала ты счет прегрешеньям моим?
Горе, пламенем став, мир окутало в дым.
Не напрасно напротив стучал пулемет,
Не безвинный лежу на земле недвижим.
На, возьми, поверни у ножа рукоять.
Изнутри черенка зазмеится опять
Почерк мой, это я притаился в ноже,
Чтоб читающий рот без конца целовать.
1.II. 1934 года по Р. X.

* * *

(Из поэмы «Зимняя сказка»)

Вверху луна бежит неудержимо,
Внизу бежит подземная вода.
Уходят вдаль года, года проходят мимо,
И часто мнится — навсегда.

508

ЛЕВ ГУМИЛЕВ

Но бурых туч встревоженные пятна
И серный огнь подземных родников
Зовут на землю вновь, зовут сюда обратно
Мечты давно в земле зарытых стариков.
Утраченные дни сильнее поколений.
Детей не упасут от пращуров отцы.
Истоки ваших чувств, восторгов и стремлений
Хранят в глухих гробах седые мертвецы.
Досель вся ваша жизнь служила для ответа
Вопросу грешника, скорбящего в гробу.
Норильск, лагерь. 1942

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Когда мерещится чугунная ограда
И пробегающих трамваев огоньки,
И запах листьев из ночного сада,
И темный блеск встревоженной реки,

И теплое осеннее ненастье
На мостовой, средь искристых камней,
Мне кажется, что нет иного счастья,
Чем помнить Город Юности моей.
Мне кажется... Нет, я уверен в этом!
Что тщетны грани верст и грани лет,
Что улица, увенчанная светом,
Рождает мой давнишний силуэт,

Что тень моя видна на серых зданьях,
Мой след блестит на искристых камнях.
Как Город жив в моих воспоминаньях,
Так тень моя жива в его тенях!
Норильск, лагерь. 1942

509

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ
1903-1958
Николай Алексеевич Заболоцкий родился 7 мая (24 апреля по ст. ст.) в предместье Ка­
зани в семье земского агронома. В 1925 году в Ленинграде окончил Педагогический
институт им. Герцена по отделению языка и литературы. Писать стихи начал с детских
лет. С 1925 года определился интерес к авангардистским течениям в литературе и жи­
вописи. Вместе с Д. Хармсом, А. Введенским, И. Бахтеревым, К. Ватиновым он входит в
литературное объединение Ленинграда «Левый фланг», с осени 1927 года названное
Объединением реального искусства (ОБЭРИУ).
В 1929 году вышла в свет первая книга Заболоцкого «Столбцы», ставшая событием
в литературной жизни тех лет. После нескольких одобрительных отзывов одна за дру­
гой появились зубодробительные статьи рапповских критиков, имевшие явно политиче­
скую окраску.
В 1929—1933 годах особенно плодотворно развиваются натурфилософские идеи
Заболоцкого, отразившиеся в его поэмах «Торжество земледелия» (1929—1930),
«Безумный волк» (1931), «Деревья» (1933) и во многих стихотворениях. Публикация
поэмы «Торжество земледелия» вызвала новую волну погромной критики и политиче­
ских обвинений. Уже набранная в типографии новая книга стихов была запрещена. На
Первом съезде Союза писателей его объявили рупором классового врага.
В середине 30-х годов заметно изменился поэтический стиль Заболоцкого. Яркий
гротеск, оригинальная форма постепенно эволюционировали в сторону классического
стиха, более удобного для выражения мыслей поэта о трагических отношениях в при­
роде, о роли в ней человека.
19 марта Заболоцкий был арестован органами НКВД. На следствии от него требо­
вали признать существование некой контрреволюционной правотроцкистской писа­
тельской организации, в которой он якобы состоял. Но никакие моральные и физиче­
ские пытки не заставили его оклеветать себя и тех, о ком его спрашивали следователи.
Шесть с половиной лет провел Заболоцкий в тюрьме и лагерях ГУЛАГа. На Дальнем
Востоке и в Алтайском крае он работал то на тяжелых общих работах, то чертежником
в проектном бюро строительного управления лагеря. Работа чертежником не раз спа­
сала его от непосильного труда, а порой и от верной смерти.
18 августа 1944 года Заболоцкий был освобожден и оставлен чертежником при
лагере. К нему приехали жена с детьми. В марте 1945 года они вместе с лагерем пере­
ехали в Караганду. Здесь Заболоцкий завершил начатый еще до ареста стихотворный
перевод «Слова о полку Игореве».
В начале 1946 года поэт получил разрешение жить в Москве под негласным аген­
турным наблюдением госбезопасности. На разоблачение культа Сталина он отклик­
нулся стихами «Где-то в поле возле Магадана», «Противостояние Марса», «Казбек»,
«Это было давно...». В 1957 году вышел четвертый, наиболее значительный его сбор­
ник, куда вошли 69 стихотворений и избранные переводы. Много сил и времени отни­
мала работа над переводами, в основном грузинской поэзии.
Последние два лета он провел с дочерью в Тарусе на Оке, где активно писал стихи,
перевел пять тысяч строк сербского эпоса, оформил цикл «Последняя любовь»... В ок­
тябре 1957 года с делегацией поэтов посетил Италию.
В «Завещании» Заболоцкий писал: «Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я». Труд­
ная, беспокойная жизнь привела его к преждевременной смерти от инфаркта сердца
14 октября 1958 года. Похоронен он в Москве на Новодевичьем кладбище.

Никита Заболоцкий

510

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

ЛЕСНОЕ ОЗЕРО

Опять мне блеснула, окована сном,
Хрустальная чаша во мраке лесном.

Сквозь битвы деревьев и волчьи сраженья,
Где пьют насекомые сок из растенья,
Где буйствуют стебли и стонут цветы,
Где хищная тварями правит природа,
Пробрался к тебе я и замер у входа,
Раздвинув руками сухие кусты.
В венце из кувшинок, в уборе осок,
В сухом ожерелье растительных дудок
Лежал целомудренной влаги кусок,
Убежище рыб и пристанище уток.
Но странно, как тихо и важно кругом!
Откуда в трущобах такое величье?
Зачем не беснуется полчище птичье,
Но спит, убаюкано сладостным сном?
Один лишь кулик на судьбу негодует
И в дудку растенья бессмысленно дует.
И озеро в тихом вечернем огне
Лежит в глубине, неподвижно сияя,
И сосны, как свечи, стоят в вышине,
Смыкаясь рядами от края до края.
Бездонная чаша прозрачной воды
Сияла и мыслила мыслью отдельной.
Так око больного в тоске беспредельной
При первом сиянье вечерней звезды,
Уже не сочувствуя телу больному,
Горит, устремленное к небу ночному.
И толпы животных и диких зверей,
Просунув сквозь елки рогатые лица,
К источнику правды, к купели своей
Склонялись воды животворной напиться.
1938
Сложено в тюрьме или во время этапа

ВОСПОМИНАНИЕ

Наступили месяцы дремоты...
То ли жизнь действительно прошла,
То ль она, закончив все работы,
Поздней гостьей села у стола.
Хочет пить — не нравятся ей вина,
Хочет есть — кусок не лезет в рот.

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

Слушает, как шепчется рябина,
Как щегол за окнами поет.

Он поет о той стране далекой,
Где едва заметен сквозь пургу
Бугорок могилы одинокой
В белом кристаллическом снегу.

Там в ответ не шепчется береза,
Корневищем вправленная в лед.
Там над нею в обруче мороза
Месяц окровавленный плывет.
1952

ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ
Друзьям молодости, погибшим после ареста, —
Д. Хармсу, А. Введенскому, Н. Олейникову

В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений,
Давным-давно рассыпались вы в прах,
Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,
Где все разъято, смешано, разбито,
Где вместо неба — лишь могильный холм
И неподвижна лунная орбита.
Там на ином, невнятном языке
Поет синклит беззвучных насекомых,
Там с маленьким фонариком в руке
Жук-человек приветствует знакомых.

Спокойно ль вам, товарищи мои?
Легко ли вам? И все ли вы забыли?
Теперь вам братья — корни, муравьи,
Травинки, вздохи, столбики из пыли.
Теперь вам сестры — цветики гвоздик,
Соски сирени, щепочки, цыплята...
И уж не в силах вспомнить ваш язык
Там наверху оставленного брата.

Ему еще не место в тех краях,
Где вы исчезли, легкие, как тени,
В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений.
1952

51 1

512

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

ГДЕ-ТО В ПОЛЕ ВОЗЛЕ МАГАДАНА

Где-то в поле возле Магадана,
Посреди опасностей и бед,
В испареньях мерзлого тумана
Шли они за розвальнями вслед.
От солдат, от их луженых глоток,
От бандитов шайки воровской
Здесь спасали только околодок
Да наряды в город за мукой.
Вот они и шли в своих бушлатах —
Два несчастных русских старика,
Вспоминая о родимых хатах
И томясь о них издалека.
Вся душа у них перегорела
Вдалеке от близких и родных,
И усталость, сгорбившая тело,
В эту ночь снедала души их.
Жизнь над ними в образах природы
Чередою двигалась своей.
Только звезды, символы свободы,
Не смотрели больше на людей.
Дивная мистерия вселенной
Шла в театре северных светил,
Но огонь ее проникновенный
До людей уже не доходил.
Вкруг людей посвистывала вьюга,
Заметая мерзлые пеньки.
И на них, не глядя друг на друга,
Замерзая, сели старики.
Стали кони, кончилась работа,
Смертные доделались дела...
Обняла их сладкая дремота,
В дальний край, рыдая, повела.
Не нагонит больше их охрана,
Не настигнет лагерный конвой,
Лишь одни созвездья Магадана
Засверкают, став над головой.
1956

ЭТО БЫЛО ДАВНО

Это было давно.
Исхудавший от голода, злой,
Шел по кладбищу он
И уже выходил за ворота.

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

Вдруг под свежим крестом,
С невысокой могилы сырой
Заприметил его
И окликнул невидимый кто-то.
И седая крестьянка
В заношенном старом платке
Поднялась от земли,
Молчалива, печальна, сутула,
И, творя поминанье,
В морщинистой темной руке
Две лепешки ему
И яичко, крестясь, протянула.
И как громом ударило
В душу его, и тотчас
Сотни труб закричали
И звезды посыпались с неба.
И, смятенный и жалкий,
В сиянье страдальческих глаз,
Принял он подаянье,
Поел поминального хлеба.

Это было давно.
И теперь он, известный поэт,
Хоть не всеми любимый,
И понятый также не всеми, —
Как бы снова живет
Обаянием прожитых лет
В этой грустной своей
И возвышенно чистой поэме.
И седая крестьянка,
Как добрая старая мать,
Обнимает его...
И, бросая перо, в кабинете
Все он бродит один
И пытается сердцем понять
То, что могут понять
Только старые люди и дети.
1957

ГРОЗА ИДЕТ

Движется нахмуренная туча,
Обложив полнеба вдалеке,
Движется, огромна и тягуча,
С фонарем в приподнятой руке.

513

514

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ

Сколько раз она меня ловила,
Сколько раз, сверкая серебром,
Сломанными молниями била,
Каменный выкатывала гром!
Сколько раз, ее увидев в поле,
Замедлял я робкие шаги
И стоял, сливаясь поневоле
С белым блеском вольтовой дуги!
Вот он — кедр у нашего балкона.
Надвое громами расщеплен,
Он стоит, и мертвая корона
Подпирает темный небосклон.

Сквозь живое сердце древесины
Пролегает рана от огня,
Иглы почерневшие с вершины
Осыпают звездами меня.
Пой мне песню, дерево печали!
Я, как ты, ворвался в высоту,
Но меня лишь молнии встречали
И огнем сжигали на лету.
Почему же, надвое расколот,
Я, как ты, не умер у крыльца,
И в душе все тот же лютый голод,
И любовь, и песни до конца!
1957

515

АЛЕКСАНДР СОЛОДОВНИКОВ
1893-1974

Человек глубоко религиозный, Александр Александрович Солодовников пред­
ставляет особый, редкий пласт поэтического творчества — духовный стих, вдох­
новленный верой в Бога. После первых публикаций Солодовникова в 1989 году
в журнале «Новый мир» и сборнике «Воскрешение» у поэта появились горячие по­
клонники.
Александр Александрович Солодовников родился в Москве, в семье учителя пра­
воведения, выходца из старинного купеческого рода. Окончил Императорскую акаде­
мию коммерческих наук, а в годы Первой мировой войны учился в Апексеевском пе­
хотном училище. В Гражданскую воевал в кавалерии у Деникина, после войны рабо­
тал экономистом. Трижды подвергался арестам. В 1920 году, продержав несколько
месяцев в Саратовской тюрьме, отпустили. В 1937 году он был арестован вторично и
тоже вскоре освобожден, но после ареста 1938 года осужден на десять лет и отправ­
лен в лагерь Сеймчан, на Колыму.
Освободившись в 1948 году, Солодовников не стал сразу возвращаться на «мате­
рик», а остался на Колыме как вольнонаемный и работал в детском саду. Выступал пе­
ред детьми в роли Деда Мороза, сочиняя и разыгрывая целые новогодние мистерии.
Еще в лагере он был Дедом Морозом: однажды на Новый год отлил изо льда вазы,
поставил в каждую по свече и устроил праздничную аллею таких трепетных огоньков,
уходящих в небо, к звездам...
Умер А. Солодовников в Москве, похоронен на Ваганьковском кладбище.

В. Шенталинский

* * *

За дверью кашляет тюремщик,
А за окном вздыхает май.
И переполнил звездный жемчуг
Тайницу неба через край.
Взволнованный весенний шорох.
Минуты — заостренней стрел.
А рядом — спутавшийся ворох
Обезразличившихся тел.

Огромный ключ тюрьмы холодной
И плесень кельи гробовой.
А я — безудержно свободный
И нестареюще живой.
1920

516

АЛЕКСАНДР СОЛОДОВНИКОВ

ТЮРЬМА
Благо мне, что я пострадал,
дабы научиться уставам Твоим.
Псалом

1
Решетка ржавая, — спасибо,
Спасибо, старая тюрьма!
Такую волю дать могли бы
Мне только посох да сума.

Мной не владеют больше вещи,
Все потемняя и глуша,
Но Солнце, Солнце, Солнце блещет,
И тихо говорит душа.
Запоры крепкие, — спасибо!
Спасибо, лезвие штыка!
Такую мудрость дать могли бы
Мне только долгие века.
Не напрягая больше слуха,
Чтоб уцелеть в тревоге дня,
Я слышу все томленье духа
С Екклесиаста до меня.

Спасибо, свет коптилки слабый,
Спасибо, жесткая постель.
Такую радость дать могла бы
Мне только детства колыбель.

Уж я не бьюсь в сетях словесных,
Ища причин добру и злу,
Но в ожиданье тайн чудесных
Надеюсь, верю и люблю.
1920

2
Лен, голубой цветочек,
Сколько муки тебе суждено.
Мнут тебя, треплют и мочат,
Из травинки творя полотно.

Все в тебе обрекли умиранью,
Только часть уцелеть должна,
Чтобы стать драгоценною тканью,
Что бела, и тонка, и прочна.

АЛЕКСАНДР СОЛОДОВНИКОВ

Трепли, трепли меня, Боже!
Разминай, как зеленый лен,
Чтобы стал я судьбой своей тоже
В полотно из травы превращен.
1938—1956

3
Дорожу я воспоминаньем,
Как отец меня плавать учил.
Покидал средь реки на купанье,
Но рядом со мною плыл.
И когда я в испуге и муке
Задыхался и шел ко дну,
Отцовские сильные руки
Поднимали меня в вышину.

И теперь, когда я утопаю
И воочию вижу конец,
Я, как мальчик тот, уповаю,
Что рядом со мною Отец.

Он вернет из любой разлуки,
Вознесет из любой глубины,
Предаюсь в Его крепкие руки
И спокойные вижу сны.
1938—1956

4

Святися, святися
Тюрьмой, душа моя!
Стань чище нарцисса,
Свежее ручья.

Оденься, омойся,
Пучочки трав развесь,
Как домик на Троицу
В березках весь.
Темница чем жестче,
Суровее и темней,
Тем солнечней в роще
Души моей.
Чем яростней крики
И толще прут в окне,
Тем льнут повилики
Нежнее ко мне.

517

518

АЛЕКСАНДР СОЛОДОВНИКОВ

5
«Всякий огнем осолится».
«Имейте соль в себе»...
Не огнь ли — моя темница,
Не соль ли — в моей судьбе?
В огне размягчилось сердце,
Очистила душу соль.
Влеком евангельской вершей,
Забыл я неволи боль.
Воскреснет вольная птица
И в самом жалком рабе.
«Всякий огнем осолится».
«Имейте соль в себе».
1919—1921

ВЕРБНАЯ ВСЕНОЩНАЯ

Пришел я ко всенощной с вербой в руках,
С расцветшими ветками в нежных пушках.
Пушистые шарики трогаю я:
Вот этот — умершая дочка моя,
Тот мяконький птенчик —
Сын мой младенчик,
Двоешка под крепким брусничным листом —
Во всем неразлучные мать с отцом,
Тот шарик без зелени —
Друг мой расстрелянный,
К веткам прильнувший —
Племяш утонувший,
Смятый и скрученный —
Брат мой замученный,
А тот глянцевитый —
Брат мой убитый.
Шариков хватит на ветках тугих
Для всех отошедших моих дорогих.
Лица людей — лики окон,
Каждый свечою своей озарен.
Вербная роща в храм внесена,
В каждое сердце входит весна.
Радостно пение:
Всем воскресение!
Общее, общее всем воскресение!

АЛЕКСАНДР СОЛОДОВНИКОВ

Трепетны свечи
Радостью встречи,
Смысл уясняется в каждой судьбе.
Слава Тебе!
Слава Тебе!
2 апреля 1961

* * *

Бродя во мгле, вдыхая гарь
Катастрофического века,
Как Диоген, зажгу фонарь
Искать на людях человека.
Хотя бы призрак красоты,
Хотя бы тень ума и чести,
И я поверю, что цветы
Растут на оскверненном месте.
1938—1956

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Старцу Андронику

Я долго мечтой обольщался,
Что старцу запомнились мы,
Все те, кто с ним близко общался
В распадках седой Колымы.
Я с ним комариной тайгою
В толпе обреченных шагал,
Сгибался в шахтерском забое,
На лагерных нарах лежал.

По прихоти десятилетий
Капризные смены судьбы
Все стерли... И старец ответил:
— Не знаю, не помню, забыл...
Боюсь, когда ангел суровый
Предстанет, о сроке трубя,
Я снова услышу то слово:
— Не знаю, не помню тебя...
1960-е

519

520

АЛЕКСАНДР СОЛОДОВНИКОВ

НОЧЬ ПОД ЗВЕЗДАМИ

Свершает ночь свое Богослужение,
Мерцая, движется созвездий крестный ход.
По храму неба стройное движение
Одной струей торжественно течет.
Едва свилась закатная завеса,
Пошли огни, которым нет числа:
Крест Лебедя, светильник Геркулеса,
Тройной огонь созвездия Орла.
Прекрасной Веги нежная лампада,
Кассиопеи знак, а вслед за ней
Снопом свечей горящие Плеяды,
Пегас, и Андромеда, и Персей.
Кастор и Поллукс друг за другом близко
Идут вдвоем. Капеллы хор поет,
И Орион, небес архиепископ,
Великолепный совершает ход.

Обходят все вкруг чаши драгоценной
Медведицы... Таинственно она
В глубинах неба, в алтаре Вселенной
Векам веков
Творцом
утверждена.

Но вот прошли небесные светила,
Исполнен чин, творимый бездны лет,
И вспыхнуло зари паникадило,
Хвала Тебе,
явившему
нам
Свет!
1940. Колыма. Ночная смена

521

АНДРЕЙ АЛДАН-СЕМЕНОВ
1908-1985
Андрей Игнатьевич Семенов уроженец деревни Кунгур (Вятская губерния). В Граждан­
скую войну бродяжничал, пока не оказался в детдоме. Окончил техникум. Был комсо­
мольским активистом. В 1931 году вышла его книга очерков, в 1934 — сборник сти­
хов. В 1938 арестован. Провел 17 лет на Колыме в лагерях и ссылке. Будучи раскон­
воированным заключенным, выполнял в Магадане работу «литературного негра»:
написанное им появлялось в печати за чужой подписью. С 1954 года, когда с имени
его был снят запрет, выпустил свыше 50 книг.

Я ЕДУ НА КОЛЫМУ

Шагнули, отступили клены,
Качнулись, словно невзначай.
Скрипят товарные вагоны.
Земля отцовская, прощай!
Июль тридцать восьмого года.
Какой нарушил я закон?
На стенке надпись — «враг народа»,
И дегтем вымазан вагон.
И наискось поставлен белый,
Меня перечеркнувший крест.
Прощай, мой дом осиротелый,
Забрызганный смолою лес.

Тряслись товарные составы,
Урал нас ветром провожал,
Метелью острой осыпая,
К нам подбегал лесной Байкал.
Он появился, как сказанье,
Неодолимый, как гроза...
— Я здесь в двадцатом партизанил, —
Сосед задумчиво сказал.
Его виски как тонкий иней,
Но вдруг испуганно погас
Печальный дым усталых, синих,
Невыносимо добрых глаз.
И словно с голоса чужого
Сосед болтает невпопад:
— Все это дело рук Ежова.
А Сталин? Нет! Не виноват.
Я тоже жил как свет в затоне,
Как сок в седых стволах берез.

522

АНДРЕЙ АЛДАН-СЕМЕНОВ

И я не все как надо понял
И верил Сталину до слез.

А поезд шел в траве высокой,
Стучал по маленьким мостам,
Спешил по Дальнему Востоку,
По волочаевским местам,
Струился над волной Амура...
Так под граненый звон штыка
Везли, везли в теплушках хмурых,
Везли чекистов и поэтов,
И председателей Советов,
И членов ВЦИКа и Цека.
И тех везли, кто партизанил
И кто работал с Ильичем,
Кто подпирал его плечом
И вместе с ним вошел в сказанья.

Вагоны врезывались в ели,
Разламывали дебри тьмы,
Но мы не плакали, не пели,
О нашем прошлом не скорбели —
Смотрели в будущее мы.
И ошельмован, и затравлен,
Я видел дьявола во сне,
Был этот дьявол окровавлен
От ног до наглого пенсне.
Дышали ненавистью лютой
Его скользящие глаза...
Я ждал. Я верил в ту минуту,
Когда ударит над малютой
Партийной молнией гроза!
Я знаю, ветер — вечный житель
В тугой листве моих берез.
Березы! Милые! Скажите,
Каких вы не знавали гроз?
Какие бури вас сгибали,
Какие вас метели гнали
Нагих — на дьявольский мороз?
Сумел я в бурях уберечь
Ромашек белое дыханье,
Берез зеленое сверканье
И правды пламенную речь!
1957

523

БОРИС МУРИН
1903-1966
Борис Юльевич Мурин родился в Харбине в семье торговца канцелярскими товарами. Дет­
ство и юность провел в Мелитополе, там же окончил гимназию. Около 1920 года семья
переехала в Москву. Был принят в институт инженеров-электриков, но учебу в нем не завер­
шил, увлекся журналистикой. Работал в газете «Гудок» и других изданиях. В начале 30-х го­
дов поселился в Баку, где одновременно работал корреспондентом газеты «Водный транс­
порт» и в «Бакинском рабочем». В 1938 году стал жертвой политических репрессий: был
осужден на 8 лет лагерей и 4 года поражения в правах. После реабилитации жил в Москве.

ОЧАРОВАНИЕ
Н. А. Обуховой

Пел дивный голос в час ночной,
И, внемля звукам, все молчали.
Чаруя лился надо мной
Тот голос ласковой печали.

Грустили радостно глаза,
Задумчиво сияли лица,
И непролитая слеза
Таилась в сомкнутых ресницах.

Обыденных, докучных дел
Цепь распадалась несдержимо,
А щедрый голос пел и пел,
И все земное плыло мимо.

Так ворожил волшебный звук,
Что каждый жаждал обновленья
И чуда ждал — от давних мук
Искали в звуках избавленья...
Но вдруг настала тишина.
Исчезла, смолкла чаровница.
И кто-то вскрикнул: «Где она?»
И болью исказились лица.
Березник. 1942

ПАМЯТИ ДРУГА
а.

с. л. *

Одним смертям, одним разлукам
Я скорбный счет давно веду,
* Александр Сергеевич Лизаревич (1896—1950), редактор, дважды подвергался репрессиям: в
начале 30-х годов и в 1937 году.

524

БОРИС МУРИН

И нет конца слезам и мукам,
Не знаю сам, куда иду,

И не найду такого дома,
Где может сердце отдохнуть
И после бури, после грома
Спокойно, радостно вздохнуть.

На всей земле, с ума сошедшей,
В безумном небе, в страшных снах
Я слышу голоса ушедших,
Я вижу саван на друзьях,
И не сорвать печаль молчанья,
За круг запретов не ступить,
Чтобы без страха, без страданья
Хотя бы час один прожить!
1950

РЕКВИЕМ

Я славлю никем не воспетых героев.
Их имя, я знаю, никто не откроет,
Их жизни, я знаю, жестокое время
Давно превратило в тягчайшее бремя.
Я славлю упавших близ Белого моря
И всех утонувших в студеной Печоре,
И всех не дошедших пешком до Норильска,
Застывших в торосах от полюса близко.
И всех поселенных в тайге красноярской,
Живущих, как призраки каторги царской,
И всех уцелевших, оставшихся в зонах,
Я славлю их слезы, я славлю их стоны.

Я славлю давно не имеющих дома,
Тайком приходящих к друзьям и знакомым,
Бредущих дорогами горя повсюду,
Я славлю мильоны гонимого люда.
И матери славлю дрожащие руки,
Молящие Бога, чтоб кончились муки,
И жен, одолевших пространства и стужи,
Чтоб к сердцу прижать незабытого мужа.

Я славлю никем не воспетых героев,
Пусть стих мой завесу над тайной раскроет,
Пусть ляжет венком на безвестных могилах,
Пусть бьет он набатом: «Так было, так было!»

525

МИХАИЛ РОМАНЕНКО-КУШКОВСКИЙ
1918-1998
Михаил Юрьевич Романенко-Кушковский — коренной москвич (по семейному пре­
данию, по материнской линии потомок боярина Кучки), сын учительницы О. Ф. Кучков­
ской и художника Ю. М. Романенко.
В юности — актер студии Ю. А. Завадского. Закончил МТХТУ (Московское теат­
ральное художественно-техническое училище) и театроведческий факультет ГИТИСа.
В 1949 году работал в Москве режиссером театральной художественной самоде­
ятельности.
В 1973 году создал у себя на квартире молодежную театральную студию «Гармо­
ния», выступавшую до 1998 года в Москве со спектаклями для детей и подростков.
У М. Ю. Романенко-Кушковского очень много учеников, в основном ныне рабо­
тающих актеров и режиссеров театра, кино и телевидения. Именно он стоял у истоков
творчества таких известных актеров, как Ю. Яковлев, Е. Урбанский, Е. Камбурова,
С. Жданько, Э. Арзуманян, А. Клюквин, Н. Сахаров, Е. Караджова и др.
М. Ю. Романенко-Кушковский работал на эстраде вместе со многими известней­
шими театральными деятелями. По доносу в 1938 году М. Ю. Романенко-Кушковский
был арестован НКВД и заключен в Бутырскую тюрьму, затем осужден по 58-й статье
на 3 года. Отбывал срок наказания в Вятлаге (Киров), работал на лесоповале до мая
1940 года. После освобождения не мог оставаться в Москве как «пораженный в пра­
вах» и жил за 101-м километром.
В 1944 году ушел на фронт добровольцем, был рядовым бойцом, также выступал
как актер в воинских частях. В бою под городом Тукум был тяжело ранен, контужен.
Михаил Юрьевич Романенко-Кушковский писал стихи, он автор пьес, фронтовых
рассказов, автобиографического романа «Из века в век».

Светлана Михальченко

* * *

Тюрьма — Вятлаг,
Вятлаг — тюрьма..
Не жизнь, а так...
Нет света — тьма.
ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

Жилось нескладно, тяжело.
Объятий сердце не просило.
Всегда обидно не везло:
То хлеба нет, то керосина.
С прискорбной бедностью дружил,
Среди парней смотрелся нищим.
И, хоть копейкой дорожил,
Именовался злобно «бывшим».

526

МИХАИЛ РОМАНЕНКО-КУШКОВСКИЙ

А был и вправду я богат,
Наследник честной жизни предков,
Что поценней всего в сто крат
И по наследству дарят редко.
Мальчишкой был я — мало лет,
Всего-то девятнадцать,
Когда мне жизненный рассвет
Закатом стал казаться.
Не взял из дома ничего
Я в дальнюю дорогу.
Ключи от счастья своего
Оставил у порога...

* * *
Помню я, как, бывало,
теряясь в просторах окрестных,
Допьяна наслаждался
лесною пахучею мглой.
Звездный плыл надо мною
мерцающий полог небесный,
И как будто бы пел он
гитарною тонкой струной.
Слушал ночь я тогда,
легким шагом небрежно ступая
По хрустящим сучкам
и по хвойным мягчайшим коврам,
И при щурясь смотрел,
как, свободно вдали пробегая,
Блики света река
посылала к своим берегам.

* * *
С безмолвною жаждой ответа
Толпе представляюсь немым.
Я видеть учился у Света,
А мыслить — в объятиях Тьмы.

* * *
Взгрустнулось... Время листопада,
Мелькают предо мною листья, листья-дни.
Мне ведь от них так много было надо!
И вот, — какая же досада! —
Упали под ноги беспечны и легки,
Ни мысли не оставив, ни строчки.

527

ЮРИЙ ЛЮБА
1914-1992
Юрий Борисович Люба родился в Петербурге. В 1937 году — студент дипломного кур­
са Ленинградского автодорожного института.
8 ноября 1938 года арестован и осужден на 10 лет. Срок отбыл полностью. 18 ноября
1950 года арестован вторично и сослан навечно в Туруханский район Красноярского
края. Реабилитирован в 1956 году. Работал старшим инженером Ленинградского мор­
ского торгового порта. С 1990 года сопредседатель ленинградского «Мемориала».
Его отец был репрессирован в 1930 году, расстрелян на Колыме в 1938 году.
Мать умерла в блокаду. Младший сын погиб на фронте.

* * *
Я прошел многолетнее горе
По тяжелым дорогам разлук.
С обреченностью горькою споря,
Не ронял обессиленных рук.

Возмужал, научился бороться
С безнадежностью черной беды!
Ждал и верил, что радость вернется
И сотрутся несчастья следы.

В одинокие тяжкие годы
Я запомнил для будущих дней:
Ярче радость, чем горше невзгоды,
Крепче силы, чем горе больней...
Все — мое теперь! Жаркие встречи,
И трава в человеческий рост,
И светящийся зорями вечер,
И прозрачные ночи без звезд!

Мой, весенне-пахучий, зеленый
Лес, под солнцем шумящий кругом,
Зелень листьев, сосновые кроны,
Зов кукушки... Но речь о другом...
С болью выдержав страшный экзамен
Долгих лет равнодушных, немых,
Я не выронил юности знамя
И надежд не утратил своих...

Даже если конец недалеко
И вечерняя гаснет заря —
Не жалею о жизни нелегкой!
Я любил, значит, прожил не зря!..
Архангельская обл. Станция Черемуха. Май 1948

528

НИНА САГАЛОВИЧ
1901-1993
Нина Моисеевна Сагалович родилась в Минске, училась в московской гимназии, была
служащей в различных советских учреждениях. С юности писала стихи. В 1938 году была
арестована и получила 8 лет лагерей как ЧСИР. Муж — инженер дорожного строительст­
ва — к тому времени был уже расстрелян, сына Юрия взяла на воспитание свекровь.
Нина Моисеевна отбывала срок сначала в Потьме, потом в Талагах под Архан­
гельском. Освобождена в 1946 году, около двух лет работала корректором в архан­
гельском издательстве, потом жила за 101-м километром, работала на фабрике по
росписи тканей. После реабилитации вернулась в Москву.
Выйдя на пенсию, продолжала писать стихи, делала переводы с французского и
английского.

* * *
В начале 1942 г. по лагерю разнесся слух,
что если «жены покаются», то их освободят.

Не знаю, в чем моя вина,
Но я раскаянья полна!
Хоть у меня и нету «дела»,
Но я просить бы вас хотела
Смягчить карающий закон;
Не знаю, впрочем, есть ли он.
Не знаю, впрочем, ничего:
Что, почему и отчего?
Что это, буря или шквал,
Землетрясенье иль обвал,
Или свирепый ураган,
Или разбойничий наган,
Сразивший мирных на пути?
Как объяснение найти
И как понять на миг хотя б
Злодейства мрачного масштаб!
Иль это Гитлер, строя козни,
Легко посеял семя розни
Путем несложных провокаций,
И в мир больных галлюцинаций
Повергнут сбитый с панталыку
Наш обезумевший владыка?
Объятый страхом жалкий трус,
Вступил он с клеветой в союз
И, не смиряя ужас низкий,
В НКВД шлет тайно списки;
И над страной туман кровавый
Навеял дикою расправой,

НИНА САГАЛОВИЧ

Сгубившей лучших миллионы!
Иль сам из пятой ты колонны,
Наш вождь, учитель и отец,
Замаскированный подлец,
Кремлевский жулик, псевдогений,
Как составлял ты план сражений,
С бухты-барахты, для почину
Чтоб сдать фашистам Украину
И не принять в соображенье
К Москве их жадное стремленье?
Не знаю, впрочем, ничего:
Что, почему и отчего?
Не знаю, в чем моя вина,
Но я раскаянья полна.
ЖЕНЩИНАМ, ОТПРАВЛЕННЫМ В ЭТАП
ДЛЯ СЖИГАНИЯ СУЧЬЕВ НА ЛЕСОПОВАЛЕ

Я вижу Севера суровое величье,
Я вижу синюю мерцающую даль,
И кротость ваших лиц в их красоте девичьей,
И ваших глаз усталую печаль.
Убором снежным пышно разодетый
Я вижу вековой дремучий лес,
И в скорбном мужестве немые силуэты,
И по колено ледяной компресс,
И конвоир с ружьем наперевес...
Костров бушующих оранжевое пламя,
И едкий дым, и треск сухих ветвей,
И сердце каждое, тяжелое как камень,
С туманным обликом оставленных детей.
Ах, неба синего бездонная безбрежность,
И спутник горя — серебристый смех,
И ваша хрупкость и пугающая нежность...
Я вижу вас, я вижу всех.
ЖДИ МЕНЯ

Я за проволокой, в мастерской сапожной
В грязном фартуке за верстаком сижу,
То, к чему привыкнуть невозможно,
Я в сознание никак не уложу.

Пусть рука усильем методичным
Колет шилом, дратвою ведет,
Сердце в прошлое свершает путь обычный,
В дорогое мысль стремит полет.

529

530

НИНА САГАЛОВИЧ

Вижу, ты из «Капитанской дочки»
Вслух готовишь заданный урок,
И горжусь я, что почти до строчки
Раз прочитанное ты запомнить мог.
И во власти мастерского слова
Долго, долго были я и ты,
Мы потом в натуре Пугачева
Находили разные черты.

Ты в то утро не шалун, не дерзкий;
Был задумчив, молчалив и мил,
Сам утюжил галстук пионерский,
Аккуратно книжки уложил.
Худенькая, хрупкая фигурка,
Детских глаз сияющий агат,
Это имя озорное, Юрка,
Что ребята со двора кричат...

Пусть ты взрослый, пусть я постарела,
Разметала нас с тобой гроза.
Все же счастью не было б предела
Заглянуть в любимые глаза.
Тормошили б мы кота Мартына,
Разгадали б в «Огоньке» кроссворд,
Прежней дружбы матери и сына
Зазвучал бы связанный аккорд.

Я когда-нибудь закончу эти строфы
Радостно, близ милого лица?..
Или вихрь странной катастрофы
Все сметет до самого конца?..
Часто, часто, лежа в ночь бессонную,
Ледяную сдерживаю дрожь:
Я боюсь, чтоб веточку зеленую
Не подрезал ошалелый нож.
Я сама порою на Титанике
Реквиема слушаю волну,
Обреченные, покорные, без паники
Мы уходим медленно ко дну.

Все ж, покуда жизнь не измерена,
До последнего не завершилась дня,
Я ни в чем, родной мой, не уверена...
Будь здоров, живи и жди меня.
Январь 1941

531

ВАДИМ ЯСНЫЙ
1917-2003
Вадим Кононович Ясный родился в Ростове-на-Дону. Отец, участник Гражданской вой­
ны, погиб в лагере в 1940 году.
Вадим окончил ФЗУ, два года работал наладчиком на ЗИСе, одновременно был
корреспондентом газеты «За рулем». В 1935 году поступил в ИФЛИ, занимался, в ос­
новном, испанской литературой.
В 1938 году арестован. Пятилетний срок отбывал на Воркуте. Реабилитирован в
1954 году. Окончил Сыктывкарский педагогический институт. Вернувшись в Москву
после реабилитации, много лет проработал в ЦНЭИуголь, опубликовал шесть моно­
графий и более 160 работ по проблемам угольной промышленности. Одновременно
печатал статьи по зарубежной литературе, переводил с испанского прозу и стихи.

* * *
Его мы читали вместе,
Точно творили обряд
Служения вечной невесте.
И был я тревожен и рад.
Тайны стиха постигая,
Я верил, что радостно ей,
Что, мысли мои понимая,
Будет избранной моей.
Но девочку с томиком Блока
Пришли, увели далеко —
И мне одному одиноко,
И мне одному нелегко.
Но я не привык к другому.
Пустыми проходят года,
Пустынно и холодно дома.
Так было, так будет всегда.

* * *

Мне остаются только думы,
Но знаю их наперечет,
Да неспешливый и угрюмый
Бесцветных зорь встречать приход.
И ждать, и ждать, надеясь вечно,
Года в небытье провожать
И верить в призрачные встречи
И что вернется все опять.
Но истерзавшуюся память
Отравой мутит и тоской,
Когда полярными ночами
Единоборствую с собой.

532

ЛЕВ РАКОВ
1904-1970
Лев Львович Раков — историк, ученый-секретарь Эрмитажа. Арестован в 1938 году.
После расстрела наркома Ежова выпущен на свободу. С первых дней войны ушел до­
бровольцем в народное ополчение. Создатель Музея обороны Ленинграда. В 1947 го­
ду назначен директором публичной библиотеки.
В 1950 году вторично арестован, приговорен к 25 годам тюрьмы, к 10 годам пораже­
ния в правах. Срок отбывал во Владимирской тюрьме в одной камере с писателем Дании­
лом Леонидовичем Андреевым и биологом Василием Васильевичем Париным. В 1954 го­
ду вернулся в Ленинград. Совместно с Д. Алем (Даниилом Натановичем Альшицем) сочи­
нил две популярные тогда сатирические пьесы: «Опаснее врага» и «Что скажут завтра».
Большинство стихов Льва Львовича Ракова посвящено Марине Сергеевне Фонтон
(1912— 1986), ставшей его женой в 1950 году, когда над ним нависла угроза ареста.

* * *

Как все живое любит свет! Стремленье
Навстречу свету — вот предмет искусства.
Поэмы, песни, пляски и романы,
Симфонии, молитвы, зданья храмов
Иль памятников стройные громады,
Бесценные полотна Эрмитажа,
Усилья смелой и свободной мысли,
Дробящие оковы предрассудков,
Высокие примеры лучших жизней —
Вдохновлены стремленьем жадным к свету.
Кого не пробуждал сигнал победный —
Крик петуха вслед уходящей ночи...
А как щебечут птицы на рассвете,
А как поля благоухают в полдень,
Как говорят, чудесно в южных странах...
Но мне теперь рассвет стал ненавистен:
Он день приводит и в мою темницу,
Бесплодный, тяжкий день вдали от близких,
Которых я люблю во сто раз больше,
Чем думал раньше в суете свободы.
Ах, долог день, невыносимо долог...
Ни друга нет, ни книги, ни бумаги,
Обрывки прежних мыслей — мусор мозга;
Молчанье, страх и неизвестность давят...
Что бег часов! Они ползти устали:
Какое счастье — убыванье света,
Какое счастье — темнота в окошке;

ЛЕВ РАКОВ

Скорей, скорей бы сон, который может
Вернуть мне дом на несколько мгновений...
Привыкли думать: сон — подобье смерти,
Здесь он намек на жизнь, намек на счастье.
Привыкли думать: свет со злом воитель,
Здесь день — тюремщик, ночь — освободитель.
НЕВОЗМОЖНЫЕ ПРОГУЛКИ

Сегодня так тепло, светло,
Не будь я за семью замками —
Наверно, мы решили б с вами
Поехать в Царское Село.
«Поедем в Царское Село
Свободны, веселы и пьяны!
Там улыбаются уланы,
Вскочив на крепкое седло».

В сих милых строчках скрыт обман,
Там шпоры кирасир звенели,
Гусары саблями звенели,
Но в Царском не было гусар.

Быть может, мы изменим план —
И в Петергоф поедем снова?
Увы! Крепки мои оковы!
К тому ж — там не было улан.
Публикация Анастасии Раковой

533

534

ДАВИД ВЫГОДСКИЙ
1894—1943(?)

ОТ «СУМАСШЕДШЕГО КОРАБЛЯ» ДО КАРЛАГА

В романе «Сумасшедший корабль» Ольга Форш пишет: «Бедные писатели... вздохнут,
наконец, предвкушая с угомонившейся мандолиной восторги безмолвия, и философ
Давид, отведя в угол стола все испанские материалы, разрешит себе выпить чайник
морковного чая. В этот поздний час писатели присядут на свои чуть теплые буржуйки, к
себе притянут столики и, блаженствуя, отдаются каждый роду своего сумасшествия».
Речь идет о поэте-переводчике Давиде Выгодском, открывшем советскому читате­
лю литературу Испании, Латинской Америки, Филиппин. Другой пассажир «Сумас­
шедшего корабля», Михаил Слонимский, вспоминает о Давиде Выгодском: «Трудился
он неутомимо. Жил он в том же Доме искусств, и вечерами допоздна горел свет в его
комнате, а он сидел в легком пальто (шубы у него не было) за столом и работал, рабо­
тал, работал. Вставал, прохаживался по холодной нетопленой комнате (дров у него не
было), ежился, потирал руки».
Это был удивительно добрый, тихий, кроткий человек, соседи считали его святым.
Ни к какой литературной группе он не принадлежал, но среди его друзей были Сера­
пионовы братья — Лев Лунц, Михаил Зощенко, Михаил Слонимский, Елизавета По­
лонская; футурист Бенедикт Лившиц; акмеист Осип Мандельштам и многие другие.
После закрытия Дома искусств Давид и Эмма Выгодские поселились на Моховой
улице и бельэтаже бывшего генеральского дома, на окнах спальни которого еще со­
хранились непробиваемые пулями бронированные ставни со смотровыми окошечками
и массивными запорами — мера предосторожности, оставшаяся со смутных времен
революции.
Безбытность Выгодских была легендарной даже в писательской среде, в которой
трудно удивить неумением заботиться о насущном. Об этом вспоминали многие.
Остается только гадать, как успевал выполнять все возлагаемые на него поручения
скромнейший безотказный человек Давид Выгодский, если учесть, что его корреспон­
дентами были десятки литераторов из Франции, Англии, Германии, Италии, Испании,
Португалии, Чехословакии, стран Скандинавии, США, Латинской Америки, Филип­
пинских островов. Со всеми он переписывался на их родном языке, так как знал около
30 языков.
До 1921 года Д. Выгодский писал стихи, многие из которых звучали явным диссо­
нансом официозу в области литературы. Вот некоторые из них:

ПОБЕДИТЕЛЬ

Мы все обречены на боль,
Нам всем начертано страданье.
Пускай победой венчан бой,
Но и в победах — наказанье.

Быть победителем — кому
Высокий дух побед не страшен?
Кто в ослепительную тьму
Не упадет с высоких башен?

ДАВИД ВЫГОДСКИЙ

535

Кто недрожащею стопой
На грудь чужую станет властно
И в миг последний роковой
Не убоится крови красной?
Декабрь 1919

* * *
Знавший земные соблазны,
Падавший в грязь и во прах,
Дни проводивший праздно
В богомерзких делах,
За злыми ходивший слепо
По нечестивым путям,
Я и со дна вертепа
Вижу твой светлый храм.
Верен твоей святыне
Вечно живой,
Господи, я и поныне
Твой.
Август 1921
С 1921 по 1938 год Давид Выгодский не писал стихов, занимаясь исключительно
переводческой работой. В 1938 году его арестовали «за подготовку террористиче­
ских актов». Заявления в его защиту написали тогда Ю. Тынянов, Б. Лавренев, М. Зо­
щенко, М. Слонимский, В. Шкловский, К. Федин. Но это не помогло. Из пересыльной
тюрьмы и затем из Карлага, минуя лагерные кордоны, прорывались на волю стихи Да­
вида Выгодского:

РОДИНА

Ты мать и дочь мне,
Друг друга мы рождали в муках,
В тифозных вшах, в крови, в огне,
Чтоб радость испытать вдвойне
Потом в сынах твоих и внуках.
И пусть меня не распознав,
Ты вдруг мне повернула спину,
Твой справедливый знаю нрав:
Узнаешь — пред тобою прав
Твой сын, и ты вернешься к сыну...
Родина запоздала с возвращением. Давид Выгодский погиб в Карлаге в 1943 году.
Римма Фатхуллина

536

АРИАДНА ЭФРОН
1912-1975
Ариадна Сергеевна Эфрон — литератор, художник, дочь Марины Цветаевой. В 1920 го­
ду выехала с матерью в Чехию. В 1924—1 937 годах жила во Франции, окончила Учи­
лище изящных искусств при Лувре. В 1937 году вернулась на родину. Арестована
в 1939 году. Освобождена из лагеря в 1947 году. С 1949 по 1955 год находилась в
ссылке в городе Туруханске Красноярского края.
Ариадна Эфрон — признанный мемуарист, мастер поэтического перевода.
Ариадна Эфрон никогда не публиковала своих стихов. Об их существовании не
знали даже самые близкие ей люди. Стихотворения, предлагаемые вниманию читате­
лей, хранятся в фонде М. И. Цветаевой в РГАЛИ.
* * *

Солдатским письмом треугольным
В небе стая.
Это гуси на сторону вольную
Улетают.

Шелком воздух рвется под крыльями.
Спасибо, что хоть погостили вы.
Летите, летите, милые!
На письме — сургучовой печатью
Солнце красное.
Унесете его на счастье вы —
Дело ясное.
Нам останется ночь полярная,
Изба черная, жизнь угарная,
Как клеймо на плече позорная,
Поселенская, поднадзорная.

На такую жизнь не позарюсь я,
Лучше трижды оземь ударюсь я,
Птицей серою обернуся,
Полечу — назад не вернуся —
Погодите, я с вами, гуси.
1949

ВЕСНА

Не певунья и не красавица —
По медвежьи трудится, старается,
Напрягается тучами,
Кручами,

АРИАДНА ЭФРОН

Всеми реками сонно-могучими,
Каждым корнем и каждой жилою,
Всей своей материнской силою,
Сердцевиной таежного дерева,
Всей упругостью мускула Зверева,
Чтоб из треснувшей оболочки
Ледовитого, мертвого сна
Появилась дрожащим комочком,
Необсохшим цыпленком — весна.
1951

НОЧНАЯ МОЛИТВА

Из дому выйдешь — тьма по глазам
Будто ножом.
Сразу ослепнешь — как из дому выйдешь.
Из дому выйдешь — вся тишина
В уши тебе —
Сразу оглохнешь, как из дому выйдешь.
Нету тебя.

Нет ни тебя, ни огня, ни земли, ни воды —
Из дому выйдешь.
Нету ни неба, ни звука, ни вздоха в груди —
Из дому выйдешь.

О, поскорей разберись в темноте,
Господи Боже!
Вновь, засучив рукава, твердь от земли оторви,
Господи Боже, —
И первозданным кремнем первый высеки свет.
Глину покруче меси,
Крепче нащупай ребро,
Господи Боже!

В глиняный лоб мне вставь золотые глаза,
Чуткие уши из розовых раковин сделай.
Только души мне не надо. Возьми мою душу себе.
Будет твоя. Сам поживи с ней, попробуй!
1951

* * *

На избах — шапки набекрень
И пахнет снегом талым.
Вчера пуржило целый день,
Сегодня перестало.

537

538

АРИАДНА ЭФРОН

Одну и ту же множит трель,
Силенки пробуя, капель.
А снег лежит на берегу
От детских лыж в полоску,
Как будто снятой на бегу
Тельняшкою матросской.
На солнце вспыхнула сосна
И замерла, сияя.
Вот и до нас дошла весна
В последних числах мая.
1952

ПРАЗДНИК

Над хатой — дым столбом,
А в хате — коромыслом,
И речи за столом
Без никакого смысла.
Гуляют други милые
Со всей сибирской силою,
Глотают брагу сладкую
Со всей сибирской хваткою.
Октябрь ли, Май ли, Рождество,
У нас в деревне торжество —
Венчаем иль хороним —
Стакана не уроним!
Сосед мой дорогой,
Глотни еще глоточек,
Пирог непокупной —
Кусни еще кусочек!
Сама тесто жарила — сама пекла,
Все, что понаставила, съедим дотла,
Сама брагу ставила, сама пила,
Хотя баба старая, а весела.
— Хочешь сватай,
Хочешь лапай,
Хочешь — в голове царапай!
Пейте, работнички,
Рыбаки, охотнички,
Столяры да плотнички,
Пейте до ноченьки!
Пейте, соседушки,
Бабушки, дедушки,
Малые детушки,
Пейте до светушка!

АРИАДНА ЭФРОН

Больше делать нечего
В эдаком селе,
Как с утра до вечера
Быть навеселе!
А выйдешь из хаты
Пьяный и сытый,
В небе — Сохатый
Бьет копытом.
8 ноября 1952

* * *
Мой первый шаг! Мой первый путь
Не зреньем узнаю, а сердцем.
Ты ждал меня! о, дай вздохнуть,
Приотвори мне детства дверцу!
И ты открылся, как ларец!
На! ничего наполовину!
Твой каждый мостовой торец
Вновь устлан пухом тополиным...

Первоисточник всех чудес
(Зачем они вошли в привычку!)
Как звезды доставал с небес
Снежинками на рукавичку.
Ты помнишь? Все, чем был богат,
Ты отдал, щедр и неоплачен,
Мой первый дом, мой первый сад
И солнце первое в придачу.

Так, откровеньями маня,
Путем младенческих прогулок
Ты ввел когда-то в жизнь меня,
Борисоглебский переулок!
* * *
Я искала тебя всю ночь
И сегодня ищу опять,
Но опять ты уходишь прочь,
Не дозваться и не догнать.
Не остыли твои следы,
Звук шагов твоих слышу я,

539

540

АРИАДНА ЭФРОН

Но идешь, не задев земли,
Но идешь, не смутив воды,
Ненастигнутая моя.
Веретенами фонарей
Отражается ночь в реке,
Не сожму я твоей руки
В опустевшей своей руке.

Край одежды твоей ловлю,
Между пальцев — клочок зари.
Знаешь ты, как тебя люблю,
Хоть со мною — заговори!

Иль земная чужда печаль?
Но в какой же тогда тоске
Возвращаешься по ночам
К растоптавшей тебя Москве?
Публикация Р. Б. Вальбе

541

ИРИНА СТРАХОВСКАЯ
Ирина Ивановна Страховская — инженер по образованию. До войны она с малень­
кой дочкой ушла от мужа. Он, мстя ей за уход, написал донос — ее арестовали. Дали
десять лет лагерей по статье 58. Дочь осталась с матерью Ирины Ивановны в Одессе.
Муж приехал в Одессу, по суду отнял Нику у бабушки и увез ее. Началась война, его
мобилизовали, а девочку отдали в детдом.
В октябре 1943 года Ирину Ивановну досрочно освободили. Таким образом, вме­
сто десяти лет она пробыла в заключении «всего» шесть лет.
Вскоре ей разрешили выписать из детдома Нику. Приехала она к матери вся в ка­
ких-то фурункулах, болячках. Глубокие рубцы от них, особенно на ногах, у нее оста­
лись навсегда. Лечили ее, оказывается, соляркой. Девочка смотрела на всех испод­
лобья. Была хмурая, нелюдимая, но понемногу оттаяла.

ПОДРУГИ

На узкой тюремной дорожке сияющий солнечный свет.
Давай помечтаем немножко о доме, которого нет.
А рядом, за этим колодцем, по улицам ходит весна,
Работает, любит, смеется огромная наша страна.
В растворенных окнах закатных так радостно манит уют,
Но в городе этом обратно, родная, нас больше не ждут.
Одетые в зелень бульвары не вспомнят про нашу беду,
Другие счастливые пары по ним, улыбаясь, пройдут.
Другие, веселые люди пройдут мимо башен Кремля,
Но в этих колоннах не будет, мой друг, ни тебя, ни меня.
Напрасно дочурка спросонок начнет меня рядом искать —
Горячих шершавых ручонок не смеет прижать к себе мать.
Что ж — мы всё печальней и тише, всё глубже морщины у глаз.
Но Родина все ж не услышит напрасных упреков от нас.
Пойдем же. Пока на дорожке сияющий солнечный свет,
Давай помечтаем немножко о доме, которого нет.

542

ХАСАН ТУФАН
1900-1981
Туфан Хасан Фахриевич (Гульзизин) родился в крестьянской семье. В 1913 году уехал на
Урал и работал старателем на медных копях. В 1914—1916 годах учился в уфимском мед­
ресе Галия, работал токарем на Лысьвенском металлургическом заводе. В 1918—1924 го­
дах учительствовал в школах Сибири и Урала. В 1924 году приехал в Казань и поступил на
восточное отделение педагогического института, тогда же начал печататься в газетах и жур­
налах. В 1928—1930 годах совершил пешее путешествие по городам Поволжья, Средней
Азии и Кавказа. В 1929 году друзья издали в Казани его первый поэтический сборник. По­
степенно от романтического бунтарства поэт возвращается в русло классической поэзии.
В 1940 году Туфан был незаконно репрессирован. В 1956 году поэт был реабилитирован.
В 1980 году, когда праздновался его юбилей, он сказал, что хотел бы участвовать в празд­
новании 100-летия со дня рождения Габдуллы Тукая и во второй раз увидеть комету Галлея,
которую впервые увидел десятилетним мальчиком. Друзья рассказывали, что он не мог ви­
деть остановившиеся часы — немедленно брался их чинить, приговаривая: «Нельзя допус­
кать, чтобы время останавливалось, даже если оно прекрасно».

НЕ СТИХАЙ, БУРЯ

Хочу ли плыть, хочу ль бродить,
Путь преграждает лебедь.
Народная песня

Тальник рубил, веревки вил,
Плоты вязал в июле.

Пойти я вправо норовил,
Да ветры влево дули.

Вверху — волна,
Внизу — нет дна,
Плыву неутомимо.
Глубь, не губи,
Не бей, волна,
Верни меня к любимой.
Стих ветер.
Лебедь на волне
Дорогу преграждает:
Тебя уже не встретить мне —
Об этом птица знает.

Гуляй, река, плеши, слепи —
Мне тошно на причале,
Что омут! Только не топи
В пучине злой печали...
Перевод с татарского Р. Морана

ХАСАН ТУФАН

БЕЗ СЛОВ

Когда все средства были хороши
И речи ужасали бессердечьем,
Когда мне, кроме собственной души,
Уже и вовсе клясться было нечем, —
Как сохнущий подсолнух у межи,
Поникла голова моя под вечер,
Когда мне, кроме собственной души,
Уже и клясться вовсе было нечем.
Я должен был друзей ругать, губя,
Так, чтоб они бессильно слезы лили,
Чтоб, о сыновней слабости скорбя,
Перевернулась мать моя в могиле;
Я должен был охаять сам себя,
Какой-то злобной угождая силе,
Чтоб, о сыновней слабости скорбя,
Перевернулась мать моя в могиле...

Но в эти дни, когда невыносим
Мне даже воздух, дышащий разладом,
И кажется мне черной неба синь,
Ты, родина, без слов, одним лишь взглядом
Напоминаешь мне, что я твой сын,
Живу в тебе, что ты со мною рядом,
Что остается синей неба синь,
Понять без слов, одним лишь взглядом,
Так сильно в нашу веру веришь ты,
Что нипочем пространства этой вере:
Она проходит через все посты,
Идя из уст в уста, от двери к двери,
И от ее сердечной теплоты
Оттаивает сердце в час потери;
Она проходит через все посты,
Идя из уст в уста, от двери к двери.

Один твой взгляд светло рассеял мрак
В душе, затосковавшей одичало,
И вновь я поднял голову — да так,
Чтоб никогда уже не поникала!
Перевод с татарского Р. Морана

ЧЬИ РУКИ ТЕПЛЕЕ?

Я горькой научен долей
Не выть и от жгучей боли.

543

544

ХАСАН ТУФАН

Чем сердце перевязать?
Рукав оторвать мне, что ли?
«Вернись!» — меня письма звали.
Но дали меня связали.
Вернулся.
— Вот серьги ее,
А вот могила, — сказали.

Хватил же невзгод на земле я!
Не вою, от боли шалея.
Но сердце мне кто перевяжет?
Чьи руки теплее?
Перевод с татарского Р. Морана

БЕЛАЯ МОЯ

Добрый день, березонька, привет!
Ты на месте, ты жива-здорова,
А ведь сколько пролетело лет!
Все ж с тобою встретились мы снова.

Что за зимы лютовали тут!
Что за бури буйные трубили!
Но хотя был натиск стужи крут,
На дрова тебя не порубили.

На пригорке ближнем за селом
Все еще и ты стоишь на страже.
Не выспрашивай же ни о чем —
У меня, белянка, служба та же.
Ночь еще воров, громил полна,
А в стране
Есть овцы, гуси тоже;
Есть и погреб, где наш порох сложен,
Давняя духовная казна.

Волки жадно рыщут на просторах.
Чуют — гуси!
И зубами щелк.
А ведь охранять гусей и порох —
Это наш с тобой, землячка, долг.
Караул... Труднее не видали
Этой службы, всем она важна.
В маяке и фонаре, в свечном шандале
Масло жжет сердечное она,
Масло трепетных сердец...

ХАСАН ТУФАН

Что за зимы лютовали тут!
Что за бури буйные трубили!
Но хотя был натиск стужи крут,
На дрова тебя не порубили,
Не срубили, белая моя!
Перевод с татарского Р. Морана

РОМАНТИКИ ВЕРНУЛИСЬ

Эти сосны
Откуда попали сюда,
Как из меди и золота отлиты?
В нашем крае берез ведь ложились всегда
От стволов серебристые отсветы.

Рудокопы-романтики, к нам возвратясь,
Опустились в могилы — бесстрашные,
Облаченные в новую белую бязь,
В смертный саван, надеждой окрашенный.
Геркулесам подобны, из вод и огня
Возвратились в родное пристанище
И, промолвив: «Ведь только до Судного дня...»,
Улеглись отсыпаться на кладбище.
Над могилами сосны...
Стоят, высоки,
И стекают янтарные смолы там.
Уж не соснами ль стали мои земляки,
Чьи тела на Урале, у Лены-реки
Были сплавлены с медью и золотом?!
Перевод с татарского Р. Морана

545

546

МИХАИЛ МЕЛЬНИКОВ
1921-1993
Михаил Федорович Мельников родился в городе Кричеве, в Белоруссии. Отец — уча­
стник Гражданской войны, техник-строитель.
Шестнадцатилетним школьником начал печатать стихи — в районной газете, в жур­
нале «Пионер». В 1939 году был призван в Красную Армию, через год арестован и
осужден на 5 лет лагерей «за неподчинение командиру» (отказался стать сексотом).
Срок отбывал в Воркуте. С началом войны бежал из лагеря на фронт, но был схвачен и
получил дополнительный срок. В лагере смог заняться самообразованием, так как дру­
жил с заключенными — бывшим редактором «Известий» И. М. Гронским, профессора­
ми А. И. Некрасовым и А. М. Фоминых, кинодраматургом А. Я. Каплером.
Освободившись в 1950 году раньше срока с учетом зачетных дней за ударный
труд, Михаил Федорович вернулся в Кричев, где прожил до конца своих дней. Зани­
мался краеведческой работой (организовал и возглавил краеведческий музей Кричева); им опубликовано большое количество книг, статей и стихов, в 1979 году ему при­
своено звание «Заслуженный работник культуры БССР», его имя носит одна из улиц
города.
Ефросинья Мельникова

МАТЕРИ*

Холодный дождь стучит по стеклам окон.
В кромешной тьме ни зги не увидать.
А ты сидишь, тоскуя одиноко,
Одна в беде своей жестокой,
И слезы льешь — нет силы их сдержать.
Я это знаю в стороне далекой,
И хочется мне сердцем всем кричать:
Оставь, не надо, мама, горевать.
Прости меня, прости, родная мать.
И мне приходится в снегах страдать.
За что? За что?
Кто это может знать?
Воркута. Лагпункт «5-й километр». 1941

* * *

Журавлиная шумная стая,
Улетаешь ты снова на юг,
Только я к Воркуте уезжаю,
За Полярный, стопроклятый круг.
* Первое из запомнившихся лагерных стихотворений. Думается, за несколько дней до Отече­
ственной войны. Строил железную дорогу. — Примеч. авт.

МИХАИЛ МЕЛЬНИКОВ

Там, на Волге, где бой громыхает,
Нас давно уже Родина ждет.
И зовет, чтоб, сквозь битвы шагая,
Шли к Берлину, к победе, вперед.
Ты прости нас, родная Россия,
И великий народ Ильича,
Мы ль виновны, что нелюди злые
Рубят юность и правду сплеча.
Мы писали — и нету ответа,
А до Сталина век не дойти,
Чтоб ему, не боясь, про все это
Рассказать и с ним правду найти.
Воркута. Осень 1942

* * *

Мне в стихах этих радости век не найти.
Я писал их в пустыне, в ночи, под пургою.
Я писал их всем сердцем, что билось в груди,
Онемевшей от лома и тачки рукою.
Воркута. Шахта «Капитальная». 1948

547

548

АЛЕКСЕЙ ЭЙСНЕР
1905-1984
Алексей Владимирович Эйснер был сыном петербургского архитектора и дочери чер­
ниговского губернатора Родионова. Имя он получил в честь цесаревича Алексея, вдень
тезоименитства которого родился. Рано потеряв мать, Алексей Эйснер по родионов­
ской семейной традиции был отдан учиться в Первый кадетский корпус в Петрограде.
После революций и разгона корпуса он выехал с отчимом за границу и продолжил
учебу в Русском кадетском корпусе в Сараево. Там он начал писать стихи. Окончив
корпус, переехал в Прагу. К этому времени относится начало его увлечения евразий­
ством и его лучшие стихи, в том числе вдохновленная евразийством, пользовавшаяся
большим успехом «Конница».
В 1930 году Эйснер переехал в Париж, где зарабатывал на жизнь мойкой стекол в
магазинах и продолжал литературную работу. После церковного раскола примкнул к
тем, кто сохранил лояльность Московской патриархии, и служил иподьяконом в Трех­
святительском подворье. В дальнейшем, в значительной мере под влиянием друзей-ев­
разийцев, сотрудничавших с НКВД, постепенно пришел к коммунистическим убежде­
ниям. В середине 1930-х годов он участвовал в деятельности «Союза возвращения на
родину», в организации забастовки 1936 года и в создании профсоюза мойщиков
стекол, полотеров и уборщиц. В том же году он отправился в Испанию, воевал в Две­
надцатой, интернациональной бригаде и был адъютантом ее командующего, а после
гибели того служил в отрядах герильеросов под началом советских военных. Вскоре
после возвращения из Испании Эйснер был вызван в Москву, где в Разведывательном
управлении Красной Армии готовился к агентурной работе за границей .
22 апреля 1940 года был арестован. Отбыл восьмилетний срок в тюрьмах и лагерях и
восемь лет «ссылки навечно» в поселке Акчатау Карагандинской области. Последние серь­
езные стихи были написаны в лагере после многолетнего перерыва. После освобождения
занимался литературным трудом, написал книгу «Двенадцатая, интернациональная» (пол­
ностью опубликованную только после смерти автора), а также выступал с устными воспо­
минаниями о гражданской войне в Испании и о Марине Цветаевой, которую знал по Па­
рижу.
Дмитрий Эйснер

* * *

Надвигается осень, желтеют кусты,
И опять разрывается сердце на части.
Человек начинается с горя. А ты
Простодушно хранишь мотыльковое счастье.
Человек начинается с горя. Смотри,
Задыхаются в нем парниковые розы.
А с далеких путей в ожиданьи зари
О разлуке ревут по ночам паровозы.
Человек начинается... Нет, подожди.
Никакие слова ничему не помогут
За окном тяжело зашумели дожди.
Ты, как птица к полету, готова в дорогу.

АЛЕКСЕЙ ЭЙСНЕР

Человек начинается... Кратко. С плеча.
До свиданья. Довольно. Огромная точка.
Небо, ветер и море. И чайки кричат.
И с кормы кто-то жалостно машет платочком...
Вьется мокрый платочек, и пенится след,
Как тогда... Но я вижу, ты все позабыла.
Через тысячу верст и на тысячи лет
Безнадежно и жалко бряцает кадило.
Вот и все. Только темные слухи про рай...
Равнодушно шумит Средиземное море.
Потемнело. Ну что ж. Уплывай. Умирай.
Человек начинается с горя.
1932

ЖЕМЧУЖИНА

Охрипший Гамлет стонет на подмостках.
Слезами Федра размывает грим.
Мы мучаемся громко и громоздко,
О страсти и о смерти говорим.
Мы надеваем тоги и котурны,
Мы трагедийный меряем парик.
Но прерывает слог литературный
Бессмысленный и безнадежный крик.

Весь мир кричит. Мычат быки на бойне,
И отпевают счастье соловьи.
И все пронзительней и беспокойней
Кричат глаза глубокие твои.
Весь мир кричит. Орет матрос со шхуны.
Как барабан гремит прибой в гранит.
Но устрица на тихом дне лагуны
Дремучее молчание хранит.
Она не стонет, не ломает руки,
В соленом синем сумраке, внизу,
Она свои кристаллизует муки
В овальную жемчужную слезу.
И я лежу, как устрица, на самом
Холодном, темном и пустынном дне.
Большая жизнь полощет парусами
И плавно проплывает в вышине.

549

550

АЛЕКСЕЙ ЭЙСНЕР

Большая жизнь уходит без возврата...
Спокойствие. Не думай. Не дыши.
И плотно створки раковины сжаты
Над плоским телом дремлющей души.
Но ты вошла, ничтожная песчинка,
Вонзилась в летаргический покой,
Как шпага в грудь во время поединка,
Направленная опытной рукой.
Подобной жгучей и колючей болью
Терзает рак больничную кровать...
Какой дурак посмеет мне любовью
Вот эту вивисекцию назвать!..

Кромешной ночью и прозрачным утром,
Среди подводной допотопной мглы,
Я розовым и нежным перламутром
Твои смягчаю острые углы.
Я не жалею блеска золотого,
Почти иконописного труда,
И вот уже жемчужина готова,
Как круглая и яркая звезда.
Сияешь ты невыразимым светом
И в Млечный Путь уходишь. Уходи.
На все слова я налагаю вето,
На все слова, что у меня в груди.

В таких словах и львиный голос Лира,
И тот сорвется, запищит, как чиж...
Ты в волосатых пальцах ювелира,
Ты в чьем-то галстуке уже торчишь.

Я, думаешь, ревную? Что ты, что ты,
Ни капельки, совсем наоборот.
Пускай юнец пустой и желторотый
Целует жадно твой карминный рот.

Пускай ломает ласковые пальцы.
Ты погибаешь по своей вине,
Ведь жемчуг — это углекислый кальций,
Он тает в кислом молодом вине.
Так растворяйся до конца, исчезни
Без вздохов, декламации и драм.

АЛЕКСЕЙ ЭЙСНЕР

От экзотической моей болезни
Остался только незаживший шрам.

Он заживет. И все на свете минет.
Порвутся струны, и заглохнет медь.
Но в пыльной раковине на камине
Я буду глухо о тебе шуметь.
Воркута. <1946>

ПРОЩАНИЕ

Прощайте, прощайте!.. Беснуется пес на цепи,
И фыркают кони. Ворота распахнуты. Трогай.
Цыганскую песню поет колокольчик в степи.
Как в старом романсе пылит столбовая дорога.
Прощайте, прощайте!.. Последний сверлящий свисток.
На грязном перроне отчаянно машут платками
И поезд, качаясь, уходит на Дальний Восток,
Печально стуча по мостам на Оке и на Каме.
Прощайте!.. Исчезли уже берега за кормой,
Над реями трепетно реют веселые флаги.
Прощайте! Никто никогда не вернется домой
Из чайных Шанхая, из шумных притонов Малаги.
Гремя, как поднос, опрокинулся аэродром,
И Бахом рыдает орган ураганного ветра.
Прощайте! Вопрос о прощанье поставлен ребром,
Разлука на скорости до пятисот километров!
Я столько оставил в Париже, в Мадриде, в Москве,
Я в разных подъездах такие давал обещанья, —
Я с жизнью прощался на выжженной солнцем траве,
Так для меня и привычней и проще прощанье!
Прощай, дорогая, бессмысленно смейся. Живи,
Покорно врастая в лубки неуклюжего быта,
Немного горюй о потерянной этой любви,
Как в детстве своем горевала над куклой разбитой.
А если я встречусь с тобой и на прежних правах
О прежней любви захочу говорить по привычке —
Не слушай. Кто знает, что будет заметней в словах:
Большая любовь или очень большие кавычки.
Прощай же. Без ветра, без моря, без рельс, без дорог
И даже без слез. Но в стихах этих гордых и строгих
Я громкую гордость бросаю тебе на порог,
Всегда спотыкаясь теперь на пороге!
Воркута. 1948

551

552

АРСЕНИЙ СТЕМПКОВСКИЙ
1900-1987
Из записок Арсения Михайловича Стемпковского

Арсений Михайлович Стемпковский. Художник-оформитель.
Узник с 1940 по 46 г. и с 49-го по 54-й.

Тюрьмы:
Москва. Малая Лубянка, тюрьма следственная;
Таганская тюрьма;
Бутырская тюрьма;
Краснопресненская пересыльная тюрьма;
Котлас — пересыльная тюрьма;
Вельск — пересыльная тюрьма;
Карабас — пересыльная тюрьма;
Алтай — пересыльная тюрьма;
Батум — следственная тюрьма;
Батум — пересыльная тюрьма;
Тбилиси — пересыльная тюрьма.
Лагеря:
Севдвинлаг;
Алтайлаг;
Карлаг;
г. Вельск;
г. Рустави, лагерь;
г. Ангарск, Кетой, лагерь.

Дважды осужден: на 16 лет в заключении,
5 лет поражения в правах.
Реабилитирован через 20 лет, в 1960 году.

Я СИЖУ

Я сижу в Таганке,
Как в консервной банке,
Передо мною ходит «вертухай»
И кричит: «Не вертухайся».
1940

В ТЮРЬМЕ

Прошед я школу жизни
В обездоленной отчизне,
Цветет где буйный произвол,
А вместе с ним и сотня зол...
1944

АРСЕНИЙ СТЕМПКОВСКИЙ

В СЕВДВИНЛАГЕ

Строил я железный путь,
Не смея ахнуть и вздохнуть,
Едва, едва я на ногах держался
И в доходяги затесался.
В КАРЛАГЕ

Я город строил спозарани
Каменщиком в Сарани,
И плотником, и штукатуром,
И маляром в молчанье хмуром.
ПЕЛЛАГРОЗНИК

Заели вши его кругом,
И с голодухи пухнет.
Живой скелет, зовут Петром,
Дотронешься — и рухнет.
1940

О СЕБЕ

Пришед я в мир
С девизом — «мир!»,
И творчеством я вновь дерзаю,
В труде чахотку получаю,
И вот за жизнь свою
В смертельной схватке
Положен я судьбой
На две лопатки...

Лежу, прижат, но не сдаюсь,
Я жить хочу! Кричу, смеюсь...
ВОР

Нигде я не теряюсь,
Везде я попадаюсь,
Ворую я на воле,
Ворую и в неволе.
И где бы мне ни ботать,
Лишь бы не работать.

553

554

АРСЕНИЙ СТЕМПКОВСКИЙ

ШЕПТАЛО

Шепчет все шептало
Голосом усталым:
Золота немало
У Ивана Сало,
Тот неблагонадежен,
У того потрава,
Весь пустырь исхожен,
Отпуск Иванову не положен,
Этот возмутителен,
Этот заразителен,
Этот омерзителен —
Быть ведь надо бдительным.
Ангарск. 1954

СТАЛИН

Залез неправедно на трон
Кровавейший Нерон
И тем прославился,
Что с народом как мясник
Расправился.
1954

НОЧЬ В БАТУМСКОЙ ТЮРЬМЕ

Палачи в тюрьме пытают,
И стоит истошный крик.
Там наручники сверкают,
Искажая лик...
Это ночь в тюрьме настала,
Жутью отдается...
Сумасшедшего октава
Громко раздается.
Кто-то плачет, кто-то стонет,
Дико засмеется,
Кто скрежещет, кто-то тонет,
Матом вдруг ругнется.
1949

555

МИХАИЛ

сточик

Михаил Яковлевич Сточик родился в 1920 году.
В 1938 году в связи с арестом отца был исключен из Военного училища погран­
войск и внутренней службы НКВД СССР. В 1940 году арестован как СОЭ (социаль­
но-опасный элемент), осужден на 5 лет лагерей. В Печжелдорлаге был на общих рабо­
тах, некоторое время работал в городском театре в Абези.
Освободился в 1945 году, жил в Казахстане, после реабилитации — литературный
сотрудник в газете «Борская правда» в городе Бор, потом заместитель главного редак­
тора. С 1974 по 1990 год был литературным консультантом, а потом заместителем
ответственного секретаря Горьковского отделения Союза писателей СССР.
М. Я. Сточик — автор стихотворных фельетонов, басен, эпиграмм и пародий, опуб­
ликованных в его сборниках «Давайте не будем», «Сапоги не с той ноги», «Парнас без
прикрас» и других.

* * *

Вновь за решеткою сгустилась тьма...
«Приют священный» скорбной жизни нашей,
Тревожно спит таганская тюрьма,
Вдыхая смрадный аромат параши.
Здесь воздух раскаленный недвижим.
Нас ровно двадцать в душной одиночке.
Мы на полу асфальтовом лежим,
Спрессованные, как сельди в бочке.
Не вор «в законе» и не аферист
(Видать, надолго здесь аккредитован),
Залетный фраер Мишка-романист
Очередной закончил «тискать роман».
Не потому ль матерый уркаган
Во сне, еще не крепком, бредит...
И видит он, как скачет Д'Артаньян,
Чтоб покарать коварную миледи.
А Мишка тот, хоть он и фраер, пусть
Не зря блатное место занимает:
Он Пушкина читает наизусть,
Есенина, толкуют, лично знает.
Да и братве он вроде не чужой,
И говорит, как «штосс казачий» мечет.
А романы, что тискает с душой,
Отпетым уркам вроде б души лечат.
Ах, Мишка — враль! Хоть солоно тебе,
Свой крест несешь без ропота и жалоб.
Но о своей задуматься судьбе
Тебе сегодня явно не мешало б.

556

МИХАИЛ

сточик

Тебя, я полагаю, отрешат
От «должности общественной» не скоро,
Ведь грязи вылит на тебя ушат,
Так что не жди добра от прокурора.
И, может, на Лубянку повезут
И доканают так или иначе...
И Мишка набежавшую слезу
От спящих однокамерников прячет.

* * *

Стремится вверх по тонкой трубке ртуть —
Примета наступающего лета.
Стекает к горизонту Млечный Путь
Навстречу первым проблескам рассвета.
Я вижу очертанья дальних гор,
Следов оленьих путаные стежки
И тундры зеленеющий ковер
В накрапах желтых спеющей морошки.
И этих мест невольный старожил,
Я своего дождался часа:
Шесть долгих лет по воле я тужил,
Полярным кругом туго опоясан.
Здесь, где от стужи крошится металл,
А летом от жарищи нет спасенья,
И для меня, как и для многих, стал
Вторым рожденьем день освобожденья.
Ну что же, заполярный край,
Хоть ты мне дорог чем-то без сомненья,
Я говорю короткое: прощай —
И ухожу без тени сожаленья.
Как блудный сын вернусь в родимый дом,
Упущенное, может, наверстаю...
Увы, не раз я убеждался в том,
Что впрямь цыплят по осени считают.

557

НИКАНОР ОНАЦКИЙ
1874-1940
Никанор Харитонович Онацкий родился в хуторе Хоменковом Липоводолинского района
Сумской области в крестьянской семье. Учился в художественном училище при Петербург­
ской академии искусств, в классе Ильи Репина. Известен как видный украинский художник
и организатор музейного дела. Был репрессирован. Умер в заключении в 1940 году.

ЗА РЕШЕТКОЙ

За моими стенами широко
раскинулся огромный город,
то здесь, то там виднеются
камень, бетон и железо, торчат
высокие черные трубы с растрепанными
седыми чубами.
А там... далеко, далеко —
за крышами и дымарями — видно
поле широкое, без конца и края,
а над ним, как серое покрывало,
нависло небо.

Ревут гудки, выкрикивают
паровозы, гудят автомобили, воздух
разрывают самолеты, но людей мне
не видно.

Знаю: как муравьи, они
густо запрудили улицы, вокзалы,
вагоны, ударно работают на фабриках
и заводах, но мне их не видно.
Не видно.
Серый бетон и каменные
громады скрыли их в своих глубоких
чревах.

Крыши закрыли улицы, проулки,
площади.
Большой город безлюден, мертв,
как пустыня.

Нет, как огромное кладбище,
с большими, каменными надгробиями.
1934 (камера — № 62)
Перевод с украинского Ю. Денисова

558

НИКАНОР ОНАЦКИЙ

* * *

Мои мысли, как вольные птицы,
выпархивают за решетку, поднимаются выше туч,
здороваются с солнцем и звездами.
В одно мгновенье они пролетают
бескрайние просторы, неведомые миры.

Миг — и влетают в город,
погружаются в людскую гущу, ходят
по улицам, площадям, заходят в дома,
свободно проникают
в закрытые темницы с верными
надзирателями, стоящими с оружием
возле замков.
Ничто не может их остановить,
нет препон моим мыслям,
ибо они свободны, а с ними — и я.

Человеческий гений, наука, техника
еще не нашли способ удержать мысль
человека, зато придумали много
способов ее убить.
Дикий камень, дубина, примитивный
лук, острый нож, яд, тяжелый меч,
огнепальный пистоль, усовершенствованное
ружье, громоподобная граната,
скоростной пулемет, огнеметы, бомбометы,
отравляющий газ и... наконец, последние
достижения культуры — электрический стул.
Но напрасно все это... Мысли и после смерти
живут!
Живут и действуют! Так что бессмертны они!
Слава, слава бессмертным мыслям человека.
13 марта 1936 (камера — № 62)
Перевод с украинского Ю. Денисова

559

АЛЛА ЛЕБЕДИНСКАЯ
Об Алле Алексеевне Лебединской удалось узнать немного: годы жизни ее неизвестны.
В 40-х годах отбывала срок в Ивдельлаге. Ее стихи высоко ценил Борис Пастернак,
писавший ей в лагерь. В 1955 году приезжала в Москву из Александрова.
В Амстердаме в Институте социальной истории хранится рукопись ее книги «Снеж­
ная королева». В ней есть обращение Аллы Лебединской к солагернику Давиду Миро­
новичу Бацеру:
«Вы очень много сделали для меня. Правда, вы не старались, это так, само собой
получалось. Правда и то, что вы даже не знаете, в чем это многое заключается. Но это
все равно. Я буду помнить вас всегда.
А чтобы вы не забыли меня, я напишу вам несколько таких стихотворений, которые
на первый раз, скользнув мимо, оставят впечатление бессмыслицы. Но я знаю, что это
такое. Я знаю, как я их писала. Но к чему об этом рассказывать. Вот вы увидите сами.
Они вернутся к вам снова и снова и будут более живыми, чем я сама.
А. Л.».

* * *

Он прошел по годам суровым,
По обугленным городам,
Он принес с собою два слова —
Гнев и гордость:
Нет! Никогда!
Эта надпись не всем понятна,
Но со мной теперь навсегда,
Как пароль, как девиз, как клятва,
Как присяга:
— Нет. Никогда.
В ней отчаянье. Ярость. Злоба.
Вспышки бешенства. Боль стыда.
Но сквозь зубы всего два слова,
Задыхаясь:
— Нет. Никогда...
В них раздавленной славы годы,
В слякоть втоптанная звезда.
Пораженная насмерть гордость
Хрипло бредит:
Нет...
Никогда...

Опаленная мгла заката.
Лужи. Сумерки. Пепел. Дым.
Спотыкаясь, бредут солдаты
По дорогам своей беды.

560

АЛЛА ЛЕБЕДИНСКАЯ

Ветер. Окрики. Лица-маски.
Лихорадка, огонь и лед.
Сводит судорогой гримаса
Обожженный морозом рот.
Может быть, это тоже мимо
Промелькнет, как все, без следа?
Позабудется? Канет? Минет?
Станет прошлым?
Нет.
Никогда.

Только это теперь и значат
Гневных слов огонь и печаль.
Но они для меня иначе
И по-своему прозвучат.

Рядом с нашей эта чужая
Человеческая беда.
Прикасается, заражает
Темным гневом:
Нет!
Никогда!
Никогда не забыть, не спутать
Проторенный бедою след.
Память все сбережет под спудом
Онемелых угрюмых лет.

Эти стертые маски-лица,
Каждый взгляд и каждый пустяк
Будут чудиться, будут сниться
Даже четверть века спустя.

Я, как клятву, помню и знаю
Наизусть затверженный бред.
Это гордость. Присяга. Знамя.
Это не забывают. Нет.
Это помнят, сжимая зубы,
И проносят через года.
Обжигают молчаньем губы.
Не прощают.
Нет.
Никогда.

Значит, это еще не гибель,
Если всюду виденье сна —
Ты, замученная на дыбе.
Моя родина, моя страна...

АЛЛА ЛЕБЕДИНСКАЯ

Если радом с тобой — другая
В пытке рабства и нищеты,
Непохожая и чужая,
Но такая же, как и ты.
И, вертясь в карусели суток,
Я храню упрямо и зло,
Гнев и боль под защитой шуток,
Под щитом двусмысленных слов.
Но когда-нибудь эта память —
Неразборчивых строчек бред —
Ляжет грузно, как тяжкий камень,
На историю наших лет.
Душный гнев не зажать руками,
И когда мертвецы молчат, —
В тишине безмолвные камни
Содрогнутся и закричат.

561

562

НИКОЛАЙ ВОЛОДАРСКИЙ
1914-1992
Николай Абрамович Володарский родился в Кировограде.
Учился в ремесленном училище в Запорожье, работал слесарем на заводе, был за­
ведующим отделом райкома комсомола Днепростроя. В 1933 году переехал в Моск­
ву, поступил в Литературный институт, был ответственным секретарем мытищинской
политотдельской газеты. В 1940 году был арестован, десятилетний срок отбывал на
Воркуте. Освободился в 1950 году.
Работал ответственным секретарем троицко-печорской районной газеты, коррес­
пондентом Коми республиканского радио, на Ухтинском телевидении. В 1964 году
был принят в Союз писателей СССР.
Автор десяти поэтических сборников, его стихи публиковали центральные газеты и
журналы «Север» и «Юность».
Скончался в городе Ухте.

* * *

За решетку, на замок закрыли,
и охране десять лет не спать.
А забыли, что, имея крылья,
вольной птицей я могу летать.

Наплевать мне на глухие стены,
не зову на помощь, не кричу.
Стоит захотеть мне, и мгновенно
я бываю там, где захочу.
Ник чему мне умирать до срока.
Спит земля — завьюженный простор...
Только я на Севере далеком
в звездном небе крылья распростер.
1943

ПИСЬМО В МОЛДАВИЮ

У нас на Севере метет метель.
Березки, ожидая потепленья,
стоят в снегу по самые колени.
И это называется апрель.

Совсем иная к вам пришла весна.
Она невольно вызывает зависть,
в садах упругая бушует завязь,
чуть отдавая запахом вина.

НИКОЛАЙ ВОЛОДАРСКИЙ

У вас — теплынь...
Быть может, и ненужным,
нелепым мой покажется упрек.
Но почему ж обидный холодок
повеял вдруг от ваших писем
южных?
1951

ТАНЕЦ ГОРНОСТАЯ

Вот иду
таежною тропинкой.
Улеглись
усталые снежинки,
улеглись
мохнатые метели,
не дано им
бунтовать в апреле.
Что за чудо!
Верю и не верю:
в десяти шагах —
мордашка зверя.
Нет же,
не фантазия пустая —
в белой шубке
вижу горностая.

Очень шустрый
и забавный очень.
То пройдется боком,
то подскочит,
то на лапки станет,
будто служит,
то легко опишет
полукружье,
то приляжет,
то кружит сначала,
то застынет в позе
величавой.
В белой шубке
в солнечном сияньи
горностай
танцует на поляне.
Ничего вокруг
не замечая,
он танцует.
Он весну встречает.

563

564

АНДРИЙ ЧУЖИЙ
1897-1989

Андрий Чужий (Андрей Антонович Сторожук) родился в городе Умани. Закончил двух­
классное училище. Работал телеграфистом на железной дороге. Был репрессирован.
Умер 28 сентября 1989 года.

ДЕРЕВУ ГОВОРЮ: «ЗДРАВСТВУЙ, ДЕРЕВО!»

Дорогие братья и сестры:
березы, дубы, грабы, вербы,
клены, лиственницы, осины,
сосны, тополя, ели,
абрикосы, вишни,
сливы, яблони —
скажите, будьте добры,
за какую провинность вас приковали к Земле
и четверть вашего тела
лишили солнечной ласки?
«Станьте там, где стоят
наши тени, и слушайте
ушами Чюрлениса:
мы выполняем свою работу
на своем месте,
такова высшая воля,
такова наша доля.
Наяву мы мечтаем о странствиях,
а в снах —
мы путешествуем, как и вы,
на крыльях мечтаний».
Я знал и знаю
многих людей, которые
дружат с деревьями,
растениями, травами,
любят разговаривать с ними,
изучают их язык
и умеют их слушать,
понимать их радости и боли.
Кое-кто даже научился
записывать их думы-песни,
добрались до их душ, учатся общаться с ними, —
а как это правильно делать?
Ясное дело, не все думают одинаково.

АНДРИЙ ЧУЖИЙ

Я — дружу с растительным царством
с двух лет.
Я люблю растения,
и у меня есть своя практика:
как дарить своим друзьям-растениям
эту свою любовь.
Хочу здесь сказать об этом.
Может, моя практика и вам пригодится
в дальнейшей вашей практике любви.
Прежде всего надо
ласкать, голубить дерева, чтоб передать
свое очеловеченное, облагороженное,
осторожное тепло,
полученное непосредственно от души —
через руки.
У тех, кто любит,
они безусловно теплы.
Гладить дерево по лицу,
как мама гладит дитя по головке,
обязательно с северной стороны
(на эту сторону
никогда не заглядывает солнце,
и она всегда, даже в зной,
холоднее южной стороны)
руками-душой.
Гладить до тех пор,
пока не отдадите все свое тепло,
предназначенное для отдачи,
до тех пор, пока лицо вашего собеседника
не повеселеет — не улыбнется
своею душою вашей душе.
Лишь когда ощутите
своею душою эту улыбку,
ваши души по-настоящему
начнут общаться — разговаривать.
Вы обязательно ощутите
его своеобразную улыбку-благодарность —
эту внутреннюю улыбку не выразить словами,
не обозначить музыкальными знаками,
эту улыбку надо уметь услышать
внутренним — третьим — ухом.
Тот, кто любит,
тот, кто сам научился говорить
с этим Великим Немым,
имеет такое ухо.
Перевод с украинского Ю. Денисова

565

566

ПЕТР КОТОВ
Петр Харитонович Котов родился в 1919 году в селе Покровка Абдулинского района
Оренбургской области в крестьянской семье. Служил в Красной Армии, 17 марта
1941 года был арестован и получил 10 лет по 58-й статье. В 1957 году был освобож­
ден из ссылки и реабилитирован. В 1958 году с женой-полькой уехал в Польшу.

ТУНДРА

Здесь гиблый край! Болота торфяные...
Здесь облака от холода дрожат!
У ног моих пути теперь иные
Сквозь дикий холод скатерью лежат.
Березы чахнут, ели засыхают,
И снег, и дождь, и ветер за стеной...
Мои друзья здесь уголь добывают
И жгут костер у вышки буровой.
В каком болоте счастье затерялось?
Где отыскать его мне на ветру?
А надо мне ведь крошечную малость —
Лишь теплый взгляд при встрече поутру.
Но нет чудес, и нет такого взгляда,
Есть снег и дождь, костер и сизый дым,
Есть в три ряда железная ограда...
И как смириться с жребием своим?!
Адак. 1943

ЖУРАВЛИ

Ах, о чем же голодному думать? — о хлебе,
Заключенному — чтоб не влепили «отказ».
Вот прощаясь со мной, над Печорою — в небе
Журавли прокричали тринадцатый раз.

Никакие вожди, никакие пижоны,
Ни прозрачных словес голубая вода,
Ни начальничек наш, ни бараки, ни зоны
Не заглушат тот крик никогда, никогда!

Наступила пора, и они улетают,
Замирают их крики в холодной дали,
И еще сколько раз прокричат, прорыдают
Над рекою Печорой мои журавли?..
Инта. 1950

567

ВАСИЛИЙ ФЕДОРОВ
1883-1942

Василий Павлович Федоров родился 25 августа 1883 года в Перми. В 1909 году
окончил Казанский университет с правом преподавания физики в гимназиях и институ­
тах. В 20-е годы в Москве получил известность как поэт и переводчик, был заметной
фигурой в кругу поэтов и литераторов, объединившихся во Всероссийский союз поэ­
тов (ВСП). В 1921 году Вас. Федоров становится членом президиума ВСП и даже не­
которое время занимает пост председателя президиума.
В различных сборниках (Альманах СОПО. Первый сборник стихов. 1921; Альма­
нах «Литературного особняка». 1922; Свиток. №2. 1922; «Литературный особняк».
Второй сборник. 1929; и другие) публикуются лирические стихотворения Вас. Федо­
рова. В 1922 году в Госиздате выходят книги Э. Верхарна «Черные факелы» и «Стихи»
в переводах Вас. Федорова. Затем в печати появляется книга: Эдгар По. «Поэмы и сти­
хотворения в переводах Вас. Федорова» (М.: Первина, 1923). Высокую оценку чита­
телей получили переводы Федорова из Гете.
В 30-е годы Вас. Федоров отходит от литературной деятельности, подолгу находит­
ся в служебных командировках вне Москвы (Днепрострой, Ташкент, Баку). Последний
год перед арестом он подрабатывал как литературный консультант в Госиздате.
В январе 1940 года одна из бесед за столиком пивного бара, когда Федоров увле­
ченно говорил о Сергее Есенине, кончилась для него приводом в милицию и составле­
нием акта, зафиксировавшего его «клеветнические измышления». Дело в том, что
в разгоревшемся споре о поэзии Есенина и Маяковского на аргумент собеседника,
приведшего известное высказывание И. В. Сталина: «Маяковский был и остается луч­
шим, талантливейшим поэтом...» — Федоров возразил: «А что Сталин понимает в лите­
ратуре?» Вскоре им заинтересовались органы НКВД СССР. Через год — 1 февраля
1941 года — его после соответствующей «разработки» арестовали и поместили в Бу­
тырскую тюрьму.
Решением Московского городского суда от 16 апреля 1941 года Федоров В. П.
был обвинен по статье 58-10, ч,1 УК РСФСР и приговорен к заключению в ИТЛ сро­
ком на 6 лет. Для 58-летнего поэта это было равносильно смертному приговору. Васи­
лий Федоров закончил жизнь в Унженском исправительно-трудовом лагере НКВД
15 декабря 1942 года.

Е. Ламихов

УЗОРНЫЙ ПУТЬ

Я жить привык...
Я не устану
пленяться каждою мечтой:
привет мой Солнцу и Туману!
Люблю восток и запад — рану
с ее кровавой красотой...
Грустя о том... непостижимом,
всегда с Весной моя душа.

568

ВАСИЛИЙ ФЕДОРОВ

День отлетит куда-то мимо —
и новый день скользящим дымом
приходит, сказками дыша.
И Даль и Близь равно мне милы:
в глухой ночи есть звездный свет,
в песках пустыни Нила силы...
...От колыбели до могилы
узорен путь мой: я — поэт.
СОБОР ПОЛНОЧИ

Исступленно люблю минуты,
когда вечер дорогой пыльной
в ночь уходит, бессильный,
изможденный, согнутый, —
и небо встает со следами
крупных звезд высоко-высоко,
и шуршит беспокойно осока,
наклоняясь к воде листами, —
и когда, потерявши дорогу,
остановится ветер, не зная
какому молиться Богу,
в темноте ночной застывая.
И тогда в душе вырастает
одичалый Собор полночи,
где свеча пред иконой тает,
озаряя нездешние очи.
12 марта 1921

БЕЛАЯ ПТИЦА
Анне Андреевне Ахматовой

Я — смертельно раненный рыцарь
на последних полях пустоты.
...Спите, спите, пугливые птицы
моей полусмутной мечты!
Пусть суровые ветры хоронят
недопетые песни и в сон —
вечный сон мой — тихонько уронят
одуванчики свой перезвон.
Слишком долго
пришлось мне томиться
в нестерпимо-слепой полумгле...
...Я — последняя белая птица
на сожженной закатом земле.
28 февраля 1921

ВАСИЛИЙ ФЕДОРОВ

ИЗНОШЕННОЕ НЕБО
Посв. П. И. Карамышеву

Не Петербург, не Петроград,
а так — болото, мрак и гадость...
Безглазый сфинкс, как некий гад,
таит злораднейшую радость...
А там, на дальнем берегу,
сдержав коня в разбеге властном,
две мощных руки стерегут
железный ход Миров бесстрастных.
Летящий Всадник недвижим.
Незрячий сфинкс в покое мертвом.
И Равнодушье стелет дым
на горизонте полустертом...
Громады царственных дворцов —
гроба пережитых величий —
молчат, в их окнах слепость сов,
помет на их фронтонах птичий...
И трижды по утрам петух
кричит с далекого вокзала
Петру, чей мощный дух потух,
чью волю Смерть сама связала.
И тупо смотрит пешеход —
мечтая о полфунте хлеба —
на мутный плеск ленивых вод
и на изношенное небо.
1 января 1921

569

570

АНДРЕЙ РЫБАКОВ
1916-1988

Андрей Николаевич Рыбаков родился в Петрограде в семье потомственных военных
моряков.
Учился в театральной студии им. Немировича-Данченко и в Литературном инсти­
туте.
Арестован в мае 1941 года, пятилетний срок отбывал в Сибири, в Мариинских ла­
герях. Работал на лесоповале, позднее — в лагерном театре.
После освобождения стал профессиональным драматическим актером.
Поэтическое наследие А. Н. Рыбакова насчитывает более 160 стихотворений.

* * *

Я только успел, повиснув,
Увидеть, как, верь не верь,
Кондуктор-убийца, прыснув,
Замкнул надо мною дверь.
А поезд понес без дыма,
Завыли под ним года,
В огнях пролетели мимо
Платформы и поезда.
Туманом морозным крыты
Поляны внизу, кусты.
Плечами скупых габаритов
Колотят меня мосты.

За что я держусь? Не вижу!
За выступ какой-то, крюк.
Но пальцы немеют. Ниже
Смыкается хватка рук.
Напрасно сорвал я ногти,
Напрасно пробил стекло.
В раздутый рукав, до локтя
Горячее потекло.

И вот, на рассвете мглистом,
Я вижу — идет к концу.
И только леса со свистом
Секут меня по лицу.
1939

АНДРЕЙ РЫБАКОВ

ЛАЗАРЬ

Закончился мой летаргический сон,
Воскресли дремавшие силы.
Я — Лазарь, я чудом Господним спасен, —
Живым выхожу из могилы.
Ничем я не страшен, и только глаза
Показывать миру не надо:
Ни солнце не выжжет, ни смоет слеза
Навек отраженного Ада.
Я видел, как души тощали в беде,
Как быстро и просто сползало
В пылающем пекле, на черном суде
И чести и совести сало.

Вы чутки? Пустяк! Вы гуманны? Пустяк!
То было. Отыщется молча
В жиру поросячьем проворный костяк,
Зубастый, оскаленный, волчий.

Я видел, что видеть живым не дано,
И, сердце живое калеча,
Ударился грудью о самое дно
Кремнистой души человечьей.

Земные просторы поют за дверьми,
И настежь распахнуты двери.
Я заново вижу сияющий мир,
Но заново миру не верю.
1946

* * *
Зачем опять ты снишься, ночь за ночью,
Сжимая сердце на исходе сна?
Я никаких чудес себе не прочу,
И мне ли нынче гибель не ясна?

Как ты поешь, пожмем друг другу руки.
Не о тебе теперь и не к тебе!
Об этих днях прочтут чужие внуки
В распахнутых архивах УГБ.

Как низко-низко реяла комета,
Разжав звезды кровавой пятерню,
Как много злаков не дождалось лета
И безымянно пало на корню.

571

572

АНДРЕЙ РЫБАКОВ

Так пали все, кто созревал до срока,
Так пали все, кто шел передо мной.
Уже и серп свистит неподалеку,
И молот подымают за спиной.
* * *
Блаженные годы — весенние воды,
Куда вы струились? За отчим порогом
В бессмысленном вихре ночной непогоды
Метусь по железным житейским дорогам.
Да разве об этом мечталось и пелось?
Да разве такого хотел я на свете,
Когда не людская крылатая зрелость
Мне снилась под утро на добром рассвете?
И вечно бежал я премудрой указки,
И вечно не помнил — где благо, где худо,
И чаял от мира не доли, а сказки,
И думал свершить небывалое чудо.

Я верил, — единым дыханием дышит
Мой век, и совсем недалеко от цели,
А те, кто не видят, а те, кто не слышат, —
Такие же, только понять не успели.
И я толковал им о лучшем на свете,
Но были те речи на редкость неловки:
Слепцов я спросил о лазоревом цвете,
В дому палача помянул о веревке.

Потом про невинность спросил проститутку,
Беззубым желал улыбаться пошире
И солнце хотел задержать на минутку...
Я все перепутал в налаженном мире.
И был обокраден, и был опорочен,
И пасынком вырос под кличкой урода.
Меня не пускали под небо, а впрочем,
Манили карьерой особого рода...

— Воспитуй, — шептали, — терпенье воловье,
Без мысли тревожной, без выдумки вздорной.
Иди, помогай нам растить поголовье
Породы отважной, простой и покорной.

АНДРЕЙ РЫБАКОВ

Кому это нужно, кому это нужно —
Все ваши пророчества гнева и боли?
Кому еще в веке, как в погребе, душно?
Вот этим стадам одураченным, что ли?

Ты лги им как хочешь — и в рифму и прозой,
Но только восторженно, звонко, пространно.
Крапиву зови не иначе как розой,
Любимым вождем — палача и тирана!
Нет, мы не сдались, на людей непохожи,
Упрямцы, кто совесть не подал на блюде,
Нет, клятвам не верят и фокусам тоже
Последние в яме свободные люди.

Нам души, как искры, топтали ногами,
Землей нас глушили, водой нас тушили.
Народа враги нас прозвали врагами
И лучших в петле лагерей задушили.

За нами послали собачьи облавы.
Нам каждому в горло пихнули по кляпу
И ночью, до места последней расправы,
Ухабами жизни ведут по этапу.

НЕЗАВЕРШЕННОЕ

Мне снится, — на тихий Васильевский остров
Бредет, спотыкаясь, пугающий остов.
Сибирская глина зажата в горсти,
Фанерка бренчит на берцовой кости.

У старенькой двери звонит он упрямо:
— Открой же скорее, мне холодно, мама.
Я выспался вдоволь в морозной земле.
Как славно у вас! И обед на столе!
От Лисьего Носа к родимым порогам
Расстрелянных тени бредут по дорогам,
А в Финском заливе подъемлет волна
Утопленных трупы с глубокого дна.

Друг с друга веревки постылые рвут
И к темному берегу молча плывут.
Храпят безмятежно, зарывшись в постели,
Все те, кто на лживых хлебах растолстели.

573

574

АНДРЕЙ РЫБАКОВ

Но туже на горле смыкается сон,
Но громче звонков непонятный трезвон,
Стучат по ступеням упрямые кости,
Идут по квартирам незваные гости,

И к каждому — гневен и страшен и строг —
Замученный грозно встает на порог.

— Безвинная кровь наша щедро хлестала,
Ее вам доныне с лихвою достало
На все ваши ленты, на все ваши банты,
На все кумачовые транспаранты.
Ее вам хватило на бабьи наряды,
На скатерти, флаги, губные помады,
Но крови еще оставалось, и та
В Кремлевские звезды до края влита!

* * *
Нет, мира нет ни на сердце, ни в мире!
Все слышу залпы под полом тюрьмы,
Звон кандалов застуженной Сибири
И Дантовы преданья Колымы.
Все помню их — тех зорких и упрямых,
Кто лютой Тьме пришелся не с руки.
Все вижу их — в неотомщенных ямах
Гниющие покорно костяки.
И пусть глаза живущих забывают
Истертый профиль павшей головы,
И пусть в бальзамах быта заживают
Былые раны и бледнеют швы,
Я знаю — время сводит эти пятна,
И камни опускаются на дно.
А мне — мотать весь этот фильм обратно
И заново глядеть на полотно.

575

МАРИЯ КАРАМЗИНА
1900-1942
Мария Владимировна Карамзина (урожд. Максимова) родилась в Санкт-Петербурге,
там же прошли ее детство и юность. Она получила прекрасное домашнее образова­
ние. После революции семья Максимовых эмигрировала из России и оказалась в Пра­
ге. Там М. В. познакомилась с И.Д. Гриммом, сыном профессора-юриста, крупного
специалиста по римскому праву, и вышла за него замуж. В 1927 году Гриммы пере­
ехали в Эстонию, в Тарту, где свекор Марии Владимировны стал профессором уни­
верситета. Уже в эти годы она писала стихи, но не решалась посылать их в печать. Эта
редкостная скромность отличала Марию Владимировну и в дальнейшем — она не пе­
чаталась в русских газетах, журналах и сборниках, выходивших в свет в Эстонии.
В Тарту она встретила Василия Александровича Карамзина, правнука брата
знаменитого писателя и историографа, дворянина с университетским образовани­
ем, бывшего штаб-ротмистра 5-го гусарского Александрийского Ее Величества пол­
ка, между прочим однополчанина Н. С. Гумилева, о котором он написал воспомина­
ния. Они полюбили друг друга. После долгой и мучительной борьбы с собой Мария
Владимировна разошлась с первым мужем и в 1929 году обвенчалась с В. А. Ка­
рамзиным. Они поселились вдали от культурных центров в маленьком эстонском
шахтерском поселке Кивиыли, где Василий Александрович нашел работу на сланце­
перерабатывающем заводе.
Занятая в Кивиыли семьей, воспитанием детей, домашним хозяйством, иногда и —
заработка ради — уроками иностранных языков, М. В. Карамзина тем не менее про­
должала урывками писать стихи, вступила в переписку с И. С. Шмелевым, о. Иоанном
Шаховским, продолжала обмениваться письмами с В. Ф. Ходасевичем.
Совершенно особое значение для Марии Владимировны имела переписка с Ива­
ном Алексеевичем Буниным, продолжавшаяся пять лет, вплоть до трагических событий
лета 1940 года.
В мае 1938 года М. В. Карамзина впервые лично встретилась с И.А. Буниным в
Тарту, когда он совершал турне по странам Балтии. Бунин, познакомившись в рукопи­
си с ее сборником стихов, настоятельно советовал поэтессе издать их. В 1939 году в
Нарве ничтожным тиражом, в 250 экземпляров, вышел единственный сборник стихов
М. В. Карамзиной «Ковчег», встреченный доброжелательными отзывами виднейших
русских зарубежных критиков П. В. Пильского, Г. В. Адамовича, В. Ф. Ходасевича.
В 1939 году многие русские эмигранты, предчувствуя недоброе, уезжали из Эсто­
нии в Германию. В. А. Карамзин наотрез отказался.
В июне 1940 года Эстония была аннексирована Советским Союзом. В феврале
1941 года В.А. Карамзин арестован органами НКВД и летом того же года расстре­
лян. В июне 1941 года наступил черед и М. В. Карамзиной, работавшей в это время
учительницей в Кивиылиской начальной школе, — она с сыновьями была депортирова­
на в Сибирь, в страшный Нарымский край. Местом ссылки ей определили спецпоселе­
ние Волково в десяти километрах от районного центра тогдашнего Васюганского
района — Нового Васюгана.
Обессилевшую от голода, безнадежно больную М. В. Карамзину положили в рай­
онную больницу, где она и умерла 17 мая 1942 года.
Из книги: С. Г. Исаков. Русские в Эстонии. 1918— 1940. Тарту, 1996

576

МАРИЯ КАРАМЗИНА

* * *

Бывает так: тепло и кротко,
Душа по-мудрому тиха,
И шаг и жест подобны четкой
И мерной музыке стиха.
Просторны ночи, не зловещи, —
Все море видится во сне, —
Труд веселит, и даже вещи
Добрей становятся ко мне.
Тогда я знаю: малым силам
Страда посильная дана,
Тогда я чувствую, что милым
И просто людям я нужна.
Тогда молюсь. У аналоя
Незримых крыл объемлет сень.
И мнится: страшное былое —
Лишь переход, порог, ступень.

Тогда становятся моими
Ночных акафистов слова,
И сладко знать, что только с ними
И только в Боге я жива.

УШЕДШИМ

I
Мы их все, уцелевшие, знаем
И, забыть и увидеть боясь,
По ночам в сновиденьях встречаем,
И крепка наша горькая связь.

Мы дрожим от стыда и смятенья,
Но напрасен, ненужен испуг.
Величавы и кротки движенья
Побледневших протянутых рук,

Ни укора в глазах, ни тревоги,
Смотрят нежно, о чем-то моля...
Так прощают почившие в Боге
Тех, к кому благосклонна земля.

МАРИЯ КАРАМЗИНА

II
И солнце, и капель, и блеск, и гомон,
И лед над синей полыньей разломан,
И далью пахнет ветер голубой...
Я счастлива. Но я ли не с Тобой,
Тоска моя, страна моя родная?
На зыбких перепутьях не одна я,
И третьему мы дали жизнь. Втроем
Мы дышим, ищем, молимся, растем...
Но сердце мне, Ушедшие, не вы ли
Воспоминаньями, как тернием, обвили?
ГОЛОС ИЗДАЛЕКА
Памяти А. П. Родичевой

Вы не знали? Простились недавно,
И меж нами дорога легла.
Плыли долго, проветрились славно...
Вы не знали, что я умерла?
Как всегда, в нашей жизни скитальской
Я хотела устроить уют...
По умершей в глуши сенегальской
Пусть у вас панихиду споют.

Снился край мне, любимый, далекий,
Но лишь пальмы шумели окрест.
Мне поставил мой муж одинокий
На могилку бамбуковый крест.
Он приходит и плачет подолгу.
Припадая к сухому холму.
Вы, друзья, по священному долгу,
Как-нибудь помогите ему!

577

578

НИКОЛАИ КОСТЕНКО
1913-1993
Николай Костенко родился в Кишиневе. Активно печатался в бессарабской печати
в 30-е годы. Первый сборник «Стихи» вышел в 1937 году. За ним последовали «Кле­
опатра» (1938), «Часы» (1939), «Языческие элегии» (1940). В 1941 году был аресто­
ван, отбыл срок и ссылку в Воркуте. Реабилитирован в 1956 году. Стихи его отмечены
сочетанием фольклорной традиции с лирической утонченностью и склонностью к ме­
дитации. Костенко перевел на молдавский язык «Илиаду» Гомера, «Преступление и
наказание» Достоевского, стихи современных русских поэтов. В рукописи остался ро­
ман «Хамье развлекается».

МАМА

Молю тебя, судьба,
Приблизь заветный срок,
Чтоб снова мне взойти
На шаткий тот порог.
Чтоб снова постучать
В оконную ту раму
И хрипло прокричать
Родное имя «ма-ма».

Обвиться вкруг нее,
Как вкруг тычка лоза,
И все глядеть-глядеть
В бездонные глаза,
Прижать ее к груди,
Совсем забыв раздеться,
Как делал это я
Когда-то в давнем детстве.
Слезинки все собрать
С ее запавших щек,
Губами отогреть
Оснеженный висок,
Стереть с ее лица
Морщин густые сетки,
Повиснуть на руках,
Как яблоко на ветке.

Молю тебя, судьба,
Приблизь заветный час,
Чтоб вновь увидел свет
Тревожных этих глаз,

НИКОЛАЙ КОСТЕНКО

Чтоб вновь к щекам прижать
Родные эти руки,
Чтоб сберегла меня
На счастье и на муки.

Сомкнуть свое плечо
С худым ее плечом,
Молчать, не говорить
Ни слова ни о чем.
И сердцем лишь вести
Неслышную беседу:
Надолго ль навестил
И вновь куда поеду.
Сидеть и час, и два,
Молчание храня,
Лишь сердцем ей сказать:
«Не бойся за меня,
Я плоть и кровь твоя,
Я весь в тебя — упрямый».
Ну, что же плачешь ты,
Ах, мама, мама, мама...
Перевод с молдавского В. Кочеткова

ВЕЧЕР В СЕЛЕ

Волна лиловой тени слизнула все предметы.
Лишь тополей фонтаны по-прежнему ярки.
Пьет влагу предвечерья из синей чаши лета
тучнеющая туча, как лошадь из реки.
В ладонях дня хранятся еще тепла остатки,
от пепельных тропинок еще исходит зной.
Но даль уже тускнеет. Дымок из крайней хатки
в сиреневое небо провзденут бечевой.
Реки усталый рокот да чей-то крик веселый
из кузова трехтонки, пылящей по селу.
Скворцов снующих стая над двухэтажной школой
да синь живая неба, доступная орлу.

Да сизый виноградник, где в ряд стоят корзины.
Да ломкая цепочка бредущих вдаль столбов.
Да молчаливый сумрак, стекающий в низины.
Да жаворонков брызги над гребнями хлебов.

579

580

НИКОЛАЙ КОСТЕНКО

Подмигивает солнце, лукавый Свет-Иваныч,
пускает в холм заречный последнюю стрелу
Усталая долина, укладываясь на ночь,
как бабка одеяло, натягивает мглу.
Перевод с молдавского В. Кочеткова

ОПУСКАЮСЬ НА КОЛЕНИ

Горький запах осеннего тленья,
крик пичуги в густеющей мгле.
Опускаюсь в тоске на колени,
припадаю губами к земле.

Старый явор ветрами залистан,
лунный отсвет окутал жнивье,
О моя долгожданная пристань!
Боль моя и спасенье мое.
В этом пахнущем травами храме,
что обрел я на долгом пути,
всеми-всеми своими корнями
мою душу опять оплети.
Чтоб судил я о жизни не вчуже,
дай отмыться от злобы и лжи.
Дни мои, словно россыпь жемчужин,
нитью новой надежды свяжи.

Пусть душа постепенно оттает.
Пусть забудет о горе и зле.
Росы падают. Тихо, светает...
припадаю губами к земле.
Перевод с молдавского В. Кочеткова

581

ЕЛЕНА СОБОЛЬ
1923-2000
О Елене Васильевне Соболь известно немного. В 1941 году училась в Москве в школе
№ 100 в десятом классе. Перед самой войной был арестован любимый школьниками
преподаватель истории Павел Артурович Дуковский. Старшеклассники протестовали.
Наиболее активные, среди них Елена Соболь, были арестованы. Один из них погиб
в лагере. Известны фамилии нескольких школьников, проходивших по одному делу
с Еленой Соболь: Кантовский Владимир, Мирошников Николай, Кристанова...

ДЕСЯТЫЙ КЛАСС
(Вариант стихотворения хранится в архиве Лубянки
как обвинительный документ по статье 58-й)

Десятый класс. Огонь горит. Держась за спинку стула,
учитель лысый и сутулый о диктатуре говорит.
И если б он еще полслова добавил в свой урок —
в ком есть хоть грамм чего святого — за партой усидеть не смог:
за ним пошли бы в омут, петлю, но вот... пустой урок,
а на другой приходит к детям новейший педагог.
Я в кабинете — свет горит. Вопрос. Ответ. Вопрос.
Мне кто-то сутки говорит о нем — идет допрос.
Отречься мне от этих дней — долой Иуды гнусь.
От этих дней, больших огней я век не отрекусь.

У диктатуры вид кровав: зрачки — и те в крови:
— Каких свобод? Каких там прав? Забудь стихи, порви.
И я смотрю в зрачки, в их тьму, а в них я стар и сед*,
в них вижу лагерь и тюрьму, но дальше — яркий свет.
Десятый класс. Огонь горит. Держась рукой за спинку стула,
учитель лысый и сутулый: — Не бойся! — говорит.

* Видимо, для конспирации: найдут крамольные стихи, написанные мужчиной, а она — девушка.

582

ДАНИИЛ ХАРМС
1905-1942
Даниил Хармс (Даниил Иванович Ювачёв) родился в 1905 году в Петербурге. Отец —
штурман, участник революционного движения, порвавший с революционными идеями.
Учился в Петершуле (немецком училище Св. Петра), в 1924 году поступил в Ле­
нинградский электротехникум, но не закончил его — увлечение поэзией пересилило
другие занятия.
Хармс — один из первооткрывателей театра абсурда и создателей жанра «черного
юмора». Участник и основатель многих авангардистских литературных объединений —
в частности «Ордена заумников». В 1926 году создает совместно с А. Введенским
«Школу чинарей», а в 1928 году — Объединение реального искусства (ОБЭРИУ).
В 1926 году выходит его книга «Собрание стихотворений», в 1928 году — в Ленинград­
ском Доме печати ставят его пьесу «Елизавета Бам». С 1928 года — работает в Ленин­
градском отделении издательства Детгиз, сотрудничает в детских журналах «Чиж» и
«Еж». Перу Даниила Ивановича принадлежат известные детские стихи — «Иван Топо­
рышкин» и «Иван Иваныч Самовар». Одиннадцать книг Хармса для детей выходят еще
при его жизни. А. Луначарский назвал его «первооткрывателем веселой детской книги».
В декабре 1931 года вместе с другими работниками Ленотгиза был арестован по
подозрению в антисоветской деятельности. На допросах, оценив обстановку, вел се­
бя, как в театре абсурда, называл свои детские стихи «вредительскими». Приговор:
3 года заключения в концлагере заменили ссылкой в Курск. Оттуда вскоре возвращен
в Ленинград. В 1934 году принят в Союз писателей. В марте 1937 года в журнале
«Чиж» появилось стихотворение Хармса «Из дома вышел человек», после чего его пе­
рестали печатать — слишком очевиден был подтекст стихотворения о пропавшем чело­
веке. Лишенный средств к существованию, Хармс заносит в свой дневник: «Удивляюсь
человеческим силам. Вот уже 12 января 1938 года. Наше положение стало много ху­
же, но мы еще тянем. Боже, пошли нам скорее смерть».
Арестован 23 августа 1941 года как ранее осужденный по политическим мотивам.
Его принимают за сумасшедшего, помещают в тюремную больницу, где он умирает
2 февраля 1942 года.

ИЗ ДОМА ВЫШЕЛ ЧЕЛОВЕК
(Песенка)

Из дома вышел человек
С дубинкой и мешком
И в дальний путь,
И в дальний путь
Отправился пешком.

Он шел все прямо и вперед
И все вперед глядел.
Не спал, не пил,
Не пил, не спал,
Не спал, не пил, не ел.

ДАНИИЛ ХАРМС

И вот однажды на заре
Вошел он в темный лес.
И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез.
Но если как-нибудь его
Случится встретить вам,
Тогда скорей,
Тогда скорей,
Скорей скажите нам.

* * *
Когда в густой траве гуляет конь,
она себя считает конской пищей.
Когда в тебя стреляют из винтовки
и ты протягиваешь к палачу ладонь,
то ты ничтожество, ты нищий...
Когда траву мы собираем в стог,
она благоухает.
А человек, попав в острог,
и плачет, и вздыхает,
и бьется головой, и бесится,
и пробует на простыне повеситься...
1933

* * *
Я гений пламенных речей.
Я господин свободных мыслей.
Я царь бессмысленных красот.
Я бог исчезнувших высот.
Я господин свободных мыслей.
Я светлой радости ручей.
Когда в толпу метну свой взор,
Толпа как птица замирает,
И вкруг меня, как вкруг столба,
Стоит безмолвная толпа.
Толпа как птица замирает,
И я толпу мету как сор.
1935

583

584

ДАНИИЛ ХАРМС

* * *
Дни летят, как ласточки,
А мы летим, как палочки.
Часы стучат на полочке,
А я сижу в ермолочке.
А дни летят, как рюмочки,
А мы летим, как ласточки.
Сверкают в небе лампочки,
А мы летим, как звездочки.
1936

* * *
Тебя мечтания погубят.
К суровой жизни интерес
Как дым исчезнет. В то же время
Посол небес не прилетит.
Увянут страсти и желанья,
Промчится юность пылких дум...
Оставь! Оставь, мой друг, мечтанья,
Освободи от смерти ум.
4 октября 1937

585

ЗЕЛИК АКСЕЛЬРОД
1904-1941

Зелик Моисеевич Аксельрод родился в местечке Молодечно Виленской губернии в семье
ремесленника. После революции семья переезжает в Минск. Первые публикации Аксель­
рода относятся к 1920 году, а первый сборник стихов «Трепет» он напечатал в 1922 году.
Учился он в Москве, в Литературном институте им. Брюсова и Педагогическом институте
им. Ленина. Работал в Минске воспитателем в детском доме, а затем ответственным секре­
тарем, позже — редактором еврейского журнала «Штерн». При жизни у Аксельрода вышло
четыре сборника стихов на идише. Арестован перед войной. В 1941 году, когда Красная
Армия отступала из Белоруссии, всех осужденных по 58-й статье, содержащихся в Мин­
ской тюрьме, приказано было расстрелять. Есть свидетельство, что Зелика Аксельрода до
места массовой казни не довели, обессиленного, его застрелили по дороге.

ДЕДУШКА МОЙ СТАРЫЙ

В синагоге виленской раз, пропев псалом,
Дедушка мой старый тронулся умом...
Спой мне — в сердце есть послушная струна, —
Спой мне, как себе поешь ты ночью...
Солнце раскалило землю докрасна,
Докатившись до нее, заходить не хочет.
Взгляд мой улицей налился допьяна.
Позови домой, где ждет дремота.
В сердце у меня есть тихая струна —
Плачет на закате и бормочет что-то...
Льется свет холодный надо мной,
Слышу звезд дыхание живое.
Так о дедушке безумном спой
И о внуке, что безумен вдвое.
Перевод с идиша Е. Аксельрод

ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ «БЕЖЕНЦЫ»

Измученная мать плетется на вокзал
И к поездам взывает о спасенье.
Бреду за нею, голоден и мал,
В ее глазах и вера, и терпенье.

Своих пожитков маме не собрать —
Раскидан по вагонам скарб убогий...
Зачем худые руки простирать
К безмолвной окровавленной дороге?

586

ЗЕЛИК АКСЕЛЬРОД

Куда-то убирают мертвеца,
Слепая пуля пролетает мимо.
Приговоренный вечер ждет конца
И дышит дымом...

Вот поезд тронулся. Смотрю в окно.
Не спится.
Последние дома. Последние слова.
Местечко мертвое. Казаков вереница.
Отрубленная голова.
Перевод с идиша Е. Аксельрод

587

ПАВЕЛ МЕЛЕНТЬЕВ
1905-1994
Павел Владимирович Мелентьев родился в городе Новгороде в семье известного же­
лезнодорожного инженера Мелентьева Владимира Семеновича (мелентьевские замки
до сих пор еще встречаются на железных дорогах). В 1921 году Павел Мелентьев за­
кончил I петроградскую гимназию и поступил в Ленинградский институт путей сообще­
ния. В связи с тем что он не только учился, но и несколько лет работал на железной
дороге, учеба растянулась до 1930 года. Тогда же начал педагогическую деятельность
в Ленинградской военно-морской академии, затем в университете и других ленинград­
ских вузах (читал специальные разделы математики).
В сентябре 1941 года был арестован в Ленинграде, находился под следствием без
предъявления обвинения до сентября 1943 года, когда (уникальный случай!) по поста­
новлению Особого совещания был освобожден и назначен старшим инженером стро­
ительного управления сибирских лагерей НКВД в городе Мариинске Кемеровской об­
ласти. Затем работал в томском и барнаульском институтах, по совместительству в
Новосибирском институте военных инженеров, в Сталинградском механическом инс­
титуте заместителем директора по научной части. В Ленинград вернулся после реаби­
литации в 1956 году. Заведовал кафедрой сопротивления материалов в Ленинград­
ском текстильном институте. Мелентьевым было создано на этой кафедре новое на­
правление по изучению свойств полимеров. Его ученики продолжают начатые им
исследования. Ему принадлежит более 300 научных публикаций, он подготовил боль­
шое количество кандидатов и докторов наук в различных областях техники.
Владел свободно тремя языками.

Лариса Петрова
Павел Мелентьев был арестован в самом начале блокады. Между тем тысячи арес­
тантов находились в тюрьмах города. Власти считали, что, если Ленинград падет под
ударами немецких войск, гитлеровское командование сможет использовать их в войне
против СССР. Их надо срочно этапировать в глубь страны. Но оставался только водный
путь: по Ладожскому озеру до Волхова и затем вверх по реке до железнодорожной
станции Звонка. Таким маршрутом и потянули на буксире огромную железную баржу
от железнодорожной станции Ладожское озеро по воде к предписанному пункту. Об
этом его рассказ.

СТРАШНЫЙ ТРЮМ

...Открылась дверь, и мы увидели, что находимся на задних путях Фин­
ляндского вокзала, около большого поезда, состоящего из арестантских ваго­
нов с решетками на окнах. Одновременно разгружалось по нескольку машин,
причем от машин к вагонам был узкий проход, по сторонам которого стояли,
плечо к плечу, вооруженные солдаты с овчарками на поводках. По этому про­
ходу и пришлось идти метров двадцать до вагона.
Поздно вечером поезд тронулся в направлении к станции Ладожское озеро.
На станции Ладожское озеро поезд долго стоял. Время от времени вспыхи­
вала стрельба и комариным пеньем доносились голоса немецких самолетов.

588

ПАВЕЛ МЕЛЕНТЬЕВ

Вокруг путей здесь и там виднелись заполненные водою воронки. Здесь был
единственный выход из осажденного Ленинграда, через Ладожское озеро, и
враги уделяли этому району большое внимание.
Из Ленинграда подошел еще один арестантский поезд.
Раздалась команда: «Вылезай». Мы спрыгнули со ступенек вагона и напра­
вились к дороге, проходившей рядом с путями. На дороге образовывалась
колонна рядов, по восемь-десять человек в каждом. По мере формирования
ряды становились в снежную грязь на колени и стояли так в ожидании окон­
чания построения. Колонна была окружена солдатами с автоматами, с не­
большими интервалами были расставлены собаки, и какой-то лейтенант с
громадным деревянным молотком наподобие крокетного командовал пара­
дом, энергично подталкивая заключенных, которые недостаточно быстро
примыкали к колонне.
Время от времени он выкрикивал: «В ряды становись плотнее! Шаг в сто­
рону считается побегом. Стреляем без предупреждения!»
Простояв несколько часов на коленях, колонна по команде двинулась. Мы
были предупреждены, что отставание от колонны будет караться тем же, по­
этому отстающих не было. Более сильные брали под руки слабых и вели их,
уводя от смерти, шедшей за ними по пятам.
Пройдя несколько километров, мы подошли к берегу озера. У берега стоял
громадный лихтер — озерная баржа вместимостью до двух тысяч тонн груза.
В данном случае груз был живой, и это причиняло администрации много хло­
пот, так как его нельзя было укладывать штабелями. С берега на лихтер были
перекинуты узенькие мостки. Подниматься нужно было на высоту двух эта­
жей. Некоторые не могли самостоятельно одолеть такой подъем, им помогали
другие заключенные, подтягивая и подпихивая их.
Пока передние ряды погружались, мы отдыхали от марша. Перед нами рас­
стилалась гладкая вода; при последних проблесках вечернего света она каза­
лась свинцовой, и на ее фоне баржа выглядела черным призраком — кораблем
мертвых.
Вдали, за заливом, по-видимому, шло сражение; звуков не было слышно,
но над темным горизонтом во многих местах непрерывно взлетали огненные
вспышки.
Наконец подошла и наша очередь. Карабкаясь по влажным мосткам, я влез
на баржу. Два ряда конвойных стояли на палубе и направляли поток заклю­
ченных к ступеням в трюм. В темной бездне трюма метался огонек: лейтенант
с крокетным молотком, исходя руганью, подталкивал спускавшихся вниз сво­
им молотком, стараясь достичь предельной плотности упаковки. Люди сто­
яли, держа вещи в руках, впритык друг к другу. За мной наросли новые и но­
вые ряды. Ночью загрузка трюма закончилась, и трюмный люк был наглухо
закрыт.
Как потом выяснилось, трюм состоял из трех отделений — мужского, в ко­
тором было набито около 3 тысяч человек, женского, где находились около
300 женщин, и небольшого уголка, в котором везли 200 немцев — военно­
пленных. Эти три отделения были изолированы друг от друга двойными до­
щатыми переборками.

ПАВЕЛ МЕЛЕНТЬЕВ

589

Если бы все заключенные, бывшие в барже, относились только к разряду
политических, то, несмотря на невероятные трудности пути, выяснившиеся в
дальнейшем, большинство благополучно доехало бы до Званки, и, может
быть, лишь несколько человек не выдержали бы скученности, духоты, необхо­
димости стоять долгое время на ногах и прочих неудобств.
Люди в трюме были перемешаны. Привезенные из тюрьмы Большого
дома — с заключенными Крестов, в большинстве уголовниками. Это было
равносильно перевозке стада овец и нескольких волков в одной клетке.
В первую ночь было тяжело, но терпимо. Тяжело потому, что нужно было
стоять все время на ногах — сесть было физически невозможно из-за полного
отсутствия места. Приходилось держать вещи в руках, что еще более утомляло.
Но толпа в трюме не стояла на месте, а все время какими-то вихревыми дви­
жениями медленно передвигалась.
Люди пытались ощупью пробраться куда-то, где они надеялись найти хоть
кусочек места, чтобы поставить на него свой узелок и самим присесть на него,
дав себе хоть кратковременный отдых.
Счастливыми оказались те немногие, кто разместился на прогонах и рас­
косах креплений, поддерживавших палубу. Они могли прилечь на балки и
брусья. Некоторые устраивались у шпангоутов; оторвав кое-где доски внут­
ренней обшивки, они залезали между двумя обшивками и могли как-то при­
корнуть там.
Так мучились мы до утра, моля судьбу об одном: чтобы скорее добраться до
Званки и покинуть эту страшную мышеловку.
Настало утро. Светлее почти не стало; сквозь редкие щели в люках пробива­
лись узенькие полоски и без того слабого света. Однако можно было хоть видеть
лица друг друга.
Уголовники начали первые попытки деятельности: они как-то сгрудились
в одном из отсеков, изгнали оттуда всех «контриков» и направили во все кон­
цы своих представителей с требованием отдать им весь имеющийся у людей
табак. Если кто говорил, что табаку у него нет, но этот ответ почему-нибудь
показывался подозрительным, то к нему тут же подходили два-три вора и де­
лали ему «шмон», то есть обыскивали, причем если находили табак, то брали
табак и в наказание за ложь — все, что попутно попадало им под руку, если же
табака не оказывалось, то брали только все остальное. Никаких протестов не
принималось, а протестующих предлагали «пришить», то есть зарезать. Одна­
ко в этот первый день такие угрозы еще не осуществлялись.
Днем (это было десятое октября) в центральном отсеке, под люками, нача­
лось какое-то движение. Люки приоткрылись, и какой-то начальник из кара­
ульных начал разговаривать с населением трюма. Истомившиеся арестанты в
один голос начали умолять выпустить их или хоть рассадить так, чтобы можно
было вздохнуть. Начальник заявил, что этого сделать нельзя, но в трюм будут
спущены бревна и доски, чтобы сделать нары. Тогда общая площадь увели­
чится и все смогут как-нибудь сесть.
Я не знаю подробностей того, что последовало, так как, к своему счастью,
находился в одном из углов трюма. В то время, правда, я очень горевал, что
моя несчастливая звезда не дала мне возможности устроиться на нарах или хо­

590

ПАВЕЛ МЕЛЕНТЬЕВ

тя бы под нарами, где должно было быть посвободнее. Но, очевидно, судьба
еще не решила, стоит ли меня окончательно угробить, и я в районе нар не ока­
зался.
А с нарами произошло следующее: когда были опущены вниз строитель­
ные материалы, добровольцы из заключенных начали их укладывать — снача­
ла бревна, а поперек их доски. Остальные так стремились облегчить свое по­
ложение, что, не дожидаясь конца работы, полезли на нары. Многие остались
внизу, так как там стало свободнее. Чем больше часов нашего пребывания в
трюме проходило, тем хуже в нем становился воздух, и люди со слабым серд­
цем начали задыхаться. Понятно поэтому, что на нары, которые были повы­
ше, а следовательно, ближе к палубе и свежему воздуху, лезло все больше и
больше людей.
И вот — в один ужасный момент нары не выдержали непомерной нагрузки,
балки поломались и все обрушилось на тех несчастных, которые находились под
ними. Это было уже вечером; в трюме было вновь темно, и баржа превратилась в
подлинный ад. Крики, стоны и вопли задавленных и разбившихся неслись в про­
должение нескольких часов, но надо отдать должное «присутствию духа» конвоя:
он выдержал все просьбы и мольбы и не вмешивался в то, что происходило под
палубой. Никакой помощи никому оказано не было, и стоны умирающих по­
немногу замолкли, сменившись уже другими криками и стонами.
К ночи, чтобы все заключенные не задохнулись, конвою пришлось открыть
люки трюма. Открыт был и тот люк, к которому из трюма вели ступеньки лест­
ницы. У верха лестницы встали конвойные с автоматами. Не знаю, было ли
сделано какое-нибудь предупреждение о запрещении подыматься по ступеням
или нет, но на лестнице разыгрался следующий кровавый акт нашей драмы.
Задыхающиеся узники время от времени пытались подняться по лестнице
на несколько ступенек, чтобы глотнуть чистого воздуха. Немедленно следова­
ли выстрелы, и несчастные, глотнув вместо воздуха свинца, навзничь опроки­
дывались вниз. Несколько стонов и судорожных подергиваний — и «нады­
шавшиеся» успокаивались. Это было, может быть, лучшим исходом для тех,
чье слабое сердце все равно не вынесло бы атмосферы трюма, в которой нам
пришлось пробыть неожиданно долгое время.
Ужасна была дальнейшая судьба тех, кого не убили, а только поранили. Не
получая никакой медицинской помощи, они умирали через несколько часов
или через один-два дня.
Когда конвой устал от упражнений в стрельбе, люк у лестницы был снова
захлопнут. Начался новый ужас.
Как было установлено потом, конвой вошел в контакт с уголовниками и
договорился с ними о следующем: уголовникам была предоставлена возмож­
ность грабить всех, находившихся в трюме, при условии, что они будут де­
литься награбленным с конвойными. За это им была обещана безнаказан­
ность и снабжение хлебом и водою. Нужно отметить, что остальные заклю­
ченные в течение шести суток, проведенных в трюме, не получили ни куска
хлеба и только один раз им давали воду.
В наступившей после закрытия люка относительной тишине начали слы­
шаться то здесь, то там какие-то хрипы, предсмертные крики и вопли, быстро

ПАВЕЛ МЕЛЕНТЬЕВ

591

прекращавшиеся. Во тьме поползли слухи о том, что кто-то кого-то убивает,
но из-за полного отсутствия видимости ничего нельзя было разобрать, и это
было вдвойне страшно.
Уголовники, находившиеся под началом нескольких опытных бандитов,
повели свою грабительскую кампанию весьма продуманно. Они понимали,
что, находясь в меньшинстве (большей частью заключенных были политиче­
ские), они не смогут просто грабить, так как им дадут отпор. Поэтому они ре­
шили сперва создать панику, чтобы полностью уничтожить все возможности
сопротивления.
В различные углы трюма ими были посланы убийцы, вооруженные боль­
шими гвоздями, искривленными наподобие серпов и так же, как серпы, из­
нутри отточенными. Убийцы, группами по нескольку человек, в темноте ощу­
пывали пальто и, убедившись, что пальто хорошее, приступали к делу.
Двое-трое хватали намеченную жертву, а один из них вонзал свое оружие ей в
горло, разрывая гортань. Убийство сопровождалось быстрым раздеванием.
Когда таким путем было убито несколько десятков человек, в барже начался
подлинный бесовский шабаш. Заключенные в ужасе выли нечеловеческими
голосами, моля о помощи, которой никто не собирался им оказывать.
Убийцы понемногу начали действовать смелее и решили доставить себе
развлечение. Вместо того чтобы вырывать гортань, они, хватая жертву, забира­
лись ей в половые органы и отрезали их. Не знаю, какой вид смерти был му­
чительнее, но знаю, что от одного ужаса ожидания того, что и на тебя могут
напасть, многие сходили с ума.
Прошло с того времени много лет. Берии и насаждавшихся им порядков
больше нет, и многие не поверят, что такие вещи были возможны. К сожале­
нию — были!
На следующий день на барже распространился слух, что близится высадка.
За время пребывания в трюме мы не знали, стоим ли на месте или движемся,
так как легкое покачивание баржи могло происходить от прибрежного волне­
ния, так же как и от хода. Даже налет на баржу немецких самолетов, встречен­
ный с нашей стороны пулеметной стрельбой, не дал ничего понять. Где-то
упала бомба, нас качнуло, но где все это произошло, осталось для нас тайной.
Можно лишь сказать, что нам повезло. Потом я узнал, что другую такую бар­
жу с заключенными немцы потопили вместе со всем содержимым.
В ожидании высадки у главного люка выстроились люди со свертками и
мешками. У меня в руках уже ничего не было, и один из соседей отдал мне
одеяло, для которого у него не хватало рук. Долго стояли мы, но так ничего и
не дождались. Опять настала ночь, но исхода не было.
На следующее утро, после примерно шести суток пребывания в трюме, мы
внезапно увидели проплывшие над люками фермы железнодорожного моста
через реку Волхов, показавшие нам, что пребывание в этом аду близится к
концу. Действительно, через несколько часов началась разгрузка баржи.
Я забыл сказать, что частичная разгрузка производилась еще раньше. Видя,
что количество трупов в барже катастрофически растет и по прибытии в Зван­
ку будет много работы по их выбрасыванию, конвоиры спустили в трюм канат

592

ПАВЕЛ МЕЛЕНТЬЕВ

и приказали зацеплять петлю каната за ноги покойников. После этого не­
сколько трупов было поднято и, вероятно, выброшено за борт. Но вдруг на­
верху послышалось несколько выстрелов. Оказалось, что какой-то из заклю­
ченных решил попытаться бежать. Притворившись мертвым, он позволил за­
крепить на себе петлю, но при вытаскивании, очевидно, не выдержал боли и
выдал себя, после чего был тут же пристрелен. После этого случая вытаскива­
ние трупов прекратили, опасаясь, вероятно, побегов.
Нам пришлось довольно долго ждать разгрузки из-за того, что сначала вы­
грузили немцев, затем женщин. У женщин не было столько жертв, как у муж­
чин, но они перенесли другие мучения. В эти дни уголовники проломали пе­
регородку в отделение женщин и с помощью своих приятельниц из женского
отделения многих ограбили, после чего изнасиловали некоторых молодых за­
ключенных женщин.
Для выгрузки в трюм были спущены мостки — не знаю почему, но имев­
шейся лестницей пользоваться не дали и люк перед выгрузкой заколотили.
Может быть, опасались, что толпа хлынет из трюма и ее будет трудно удер­
жать. При выходе каждому давался полукилограммовый кусок хлеба и при­
горшня соленых рыбок. Тут же стояли бочки с водой. Покидая трюм, я огля­
нулся: дна не было видно, оно было покрыто толстым слоем начинающих раз­
лагаться мертвецов.
Выгрузившись с баржи на берег, мы были вновь поставлены на колени до
начала движения колонны к поезду.
Вокруг места выгрузки растянулась частая цепь вооруженных автоматами
солдат. Несколько овчарок рвались с поводков, подгоняя слезавших с баржи.
В Званке уже лежал первый снег, и после зловония и миазмов трюма свежий
морозящий ветерок вызывал головокружение.
Страшный этап был позади. Предстояло далекое путешествие в железно­
дорожных вагонах.

ТЮРЕМНЫЙ ХЛЕБ

«Тюремный хлеб» — как много власти
Таят подобные слова...
Они сильней порыва страсти,
Страшнее, чем рычанье льва.
Как только ранним утром в руки
Кусок полученный берешь —
И счастье чувствуешь, и муки,
И в сердце радостную дрожь...
Ведь этот хлеб — источник жизни,
Единственный, доступный нам;
Подачка мачехи-отчизны
Ее несчастнейшим сынам.
И усмехаешься при мысли
(Себя в ней как-то улича),

ПАВЕЛ МЕЛЕНТЬЕВ

Что хлеб тюремный, самый кислый,
Намного слаще кулича!
Но — встреча с этим вкусным хлебом
Такою платится ценой,
Что — лучше смерть под чистым небом,
Чем жизнь, убитая тюрьмой!
1941

17 СЕНТЯБРЯ 1942

Сегодня — юбилей несчастья моего.
Двенадцать месяцев, как я лишен свободы...
В чем провинился я? Что сделал? — Ничего!..
За что же столько мук и столько злой невзгоды?
Семь тюрем испытав за этот тяжкий год,
Я с каждым новым днем все более слабею.
Не знаю, что скорей — свобода ли придет,
Иль заключение мне переломит шею?
1942

* * *
Весенний день в Сибирском крае...
Безбрежен чистый небосвод;
Течет река, слегка играя
Поверхностью спокойных вод;
Вокруг, на много километров,
Переливаются луга,
Когда по ним бродяги ветра
Скользит незримая нога.
Трава нежна и благовонна —
Хоть босиком по ней беги...
Чернеют пашни, ходят кони,
Таща железные плуги.
За ними — мы, картошку садим,
Готовя людям сытный стол.

Но — как тосклив и безотраден
Наш легкий труд, как он тяжел!
Повсюду нас сопровождая,
Идет с винтовкой конвоир.
И оттого — земля чужая,
И оттого — противен мир!
1943

593

594

АНАТОЛИЙ КЛЕЩЕНКО
1921-1974
Арестован в 1941 году за антисталинские стихи. Приговорен к 15 годам лагерей.
В 1957 году вернулся в Ленинград. Интенсивно занимался литературной работой.
В конце 60-х годов работал на Камчатке егерем. Погиб в тайге.

ВЫЗОВ

Пей кровь, как цинандали на пирах,
Ставь к стенке нас, овчарок злобных уськай,
Топи в крови свой беспредельный страх
Перед дурной медлительностью русской!
Чтоб были любы мы твоим очам,
Ты честь и гордость в наших душах выжег,
Но все равно не спится по ночам
И под охраной пулеметных вышек.

Что ж, дыма не бывает без огня:
Не всех в тайге засыпали метели!
Жаль только, обойдутся без меня,
Когда придут поднять тебя с постели!
И я иду сознательно на риск,
Что вдруг найдут при шмоне эти строчки:
Пусть не услышу твой последний визг,
Но этот стих свой допишу до точки.
Ленинград. 1939. За два года до ареста

НАЧАЛЬНИК КОНВОЯ

Начальник конвоя играет курком.
Апрельским гонимые ветром,
Плывут облака над рекой Топорком,
Над Сорок Шестым километром.
Начальник конвоя обходит посты.
Ну, дует же нынче ветрище —
Сгоняет снега и сметает кусты,
И кажется, будто кресты
Растут на глазах на кладбище.
Растут из снегов в косогоре пустом
Над теми, кто за зиму помер.
Кресты?.. Позаботился кто бы о том!

АНАТОЛИЙ КЛЕЩЕНКО

На кольях дощечки прибиты крестом,
Фамилий не пишется — номер.
Они умирали, не бросив кирки,
В карьере, на трассе, в траншее,
Пеллагры шершавые воротники
Расчесывая на шее.
Убиты в побегах, скосила цинга —
Навеки... дождались свободы.
Начальник глядит на носок сапога:
Не кровь это — вешние воды...
Начальник идет от поста до поста.
Идет, проклиная погоду.
Не спят часовые. Их совесть чиста:
«Служу трудовому народу!»
КАНАЛ ИМЕНИ СТАЛИНА

Ржавой проволокой колючей
ты опутал мою страну.
Эй, упырь! Хоть уж тех не мучай,
кто, умильно точа слюну,
свет готов перепутать с тьмою,
веря свято в твое вранье...
Над Сибирью, над Колымою
вьется тучами воронье.
Конвоиры сдвигают брови,
щурят глаз, чтоб стрелять ловчей...
Ты еще не разбух от крови?
Ты еще в тишине ночей
не балуешься люминалом
и не просишь, чтоб свет зажгли?
Спи спокойно, мы — по каналам
и по трассам легли навалом,
рук не выпростать из земли.
О тебе вспомнят наши дети.
Мы за славой твоей стоим,
раз каналы и трассы эти
будут именем звать твоим.

595

596

ИГОРЬ МИХАЙЛОВ
Игорь Леонидович Михайлов родился в Петербурге в семье врача. В 1937 году окон­
чил филологический факультет Ленинградского университета. Работал учителем. Был
призван в армию. Осужден на три года «за антисоветскую агитацию». Срок отбывал
в Печлаге (судя по датировке стихов — включая 1942 и 1943 годы). В 1944—1945 го­
дах работал на строительстве авиазавода в республике Коми. Затем — в школе рабо­
чей молодежи, в системе народного образования, журналистом в Таганроге. В 1957 го­
ду вернулся в Ленинград. Стихи Игоря Леонидовича опубликованы в десятках автор­
ских сборников.

ТЮРЕМНАЯ ЭПОПЕЯ
(Отрывок)

Вся камера была полна
железом, мертво бесполезным:
дверь, пол, окно, кровать, стена —
облиты были льдом железным.
Одна параша, как ни странно,
была зачем-то деревянной.

Войдя, я тумбочку открыл.
Тут мой предшественник забыл
бумаги масленой клочок
да горстку соли, что в платок
была завязана. Кругом —
окурки, крошки... В руки мне
попалась книга на окне:
«Владимир Лидин. Пятый том».
Жилец недавний, кто он был?
Растратил ты или убил?
Или принадлежишь ты к тем,
кто вечно недоволен всем?
А может, друг армейский мой,
что арестован был со мной?
Я постепенно привыкал
к тому, что арестантом стал,
что непростительнейший грех
мне звать «товарищами» тех,
кто не успел в тюрьму попасть
и в чьих руках закон и власть
(их должен звать несчастья сын
официальным «гражданин»);

ИГОРЬ МИХАЙЛОВ

что должен руки заложить
ты за спину; что только так
отныне будешь ты ходить
и сзади слышать тяжкий шаг
сапог подкованных. Ты — «враг».
Ты — «контрик». Ни о чем с тобой
не вправе говорить конвой.

Я постепенно привыкал
к тому, что сиротою стал,
к тому, что время забывать
свою семью, отца и мать,
что без меня им увядать,
а мне их — век не увидать...

ПИСЬМО СТАЛИНУ

Зажатые железными тисками,
боясь вглядеться в предстоящий мрак,
да, мы писали Сталину из камер.
Свидетельствую: это было так.

Писали и за совесть, и за страх,
кто движим верой, кто томим сомненьем...
Я лично написал письмо в стихах,
именовавшееся заявленьем.

Быть может, веря страшной силе строк,
надеялся я словом сдвинуть горы
иль просто ухватился за предлог
облечь в стихи моленья и укоры...
О чем писал я? Что, наверно, он
не ведает, заваленный делами,
о тех, кто нагло растоптал закон
тяжелыми тупыми сапогами;
что у меня поэма на уме,
а я на глупости теряю время;
что дико в собственной сидеть тюрьме,
уж пусть в фашистской — грешен перед теми;
что, понеся подобные убытки,
не сможет вновь разбогатеть душа;
что для поэта нет больнее пытки
жить без бумаги и карандаша...

597

598

ИГОРЬ МИХАЙЛОВ

Пусть он прикажет.
Пусть без промедленья
мои попавшие в капкан года
отпустят...
Смехотворней заявленья
Лубянка не читала никогда.

И следователь мой, суров весьма,
сказал с наигранным негодованьем,
что, мол, разит от этого письма
антисоветчиной на расстоянье.
И, брови рыжеватые нахмуря,
добавил, в папку положив письмо:
— Дать лучший материал прокуратуре
ваш самый злейший враг — и то б не смог.
Наверно, и сейчас в моем досье
оно хранится — вроде анекдота —
как старенькое выцветшее фото
моей наивности во всей ее красе.

* * *

То тяжкое, что было на веку,
пожизненно гнетет воображенье,
и снятся до сих пор фронтовику
окоп, атака, ужас окруженья;
блокаднику — бомбежка, и скольженье
с ведром к воде, где труп вмурован в лед,
и метронома мерное движенье,
ведущее минутам жизни счет...

А мне — бредущий сквозь пургу этап,
и гибель тех, кто болен или слаб,
и хлюпанье болота под лежневкой,
стрелок на вышке, бдительный конвой,
и шмон, и вставший на поверку строй,
и автомат, что взят на изготовку...
АНГЕЛЫ

Кто утверждает, будто в наши дни
нет ангелов? Есть ангелы. Но чаще
не в райской куще, а в дремучей чаще,
в аду кромешном водятся они.

ИГОРЬ МИХАЙЛОВ

Я знал их за Печорой, в лагерях,
в обители пропащих и увечных.
Легки, светлы, крылаты, человечны —
отбрасывали все: брезгливость, страх...

Их заклеймили дикой кличкой ЧСИР,
семьи лишили и надежды всякой...
Их вывезли из городских квартир,
чтоб поселить среди болот в бараках...

Любую боль умея понимать,
они ходили за чужими нами,
как за мужьями или сыновьями
жена не всякая и не любая мать.

Здесь жизнь была ничтожна и убога,
а смерть разнообразна и щедра.
Спасенья не молила нам у Бога
ниспосланная Берией сестра.

Она сама спасала нас. А если
в десятый раз уже мы не воскресли,
на сердце полумертвое живая
рука ложилась, как ответ на SOS,
и слышала щека, охладевая,
горячий дождь ее горючих слез...
А у воскресших воскресала вера
в людей и в жизнь: казалось — близок дом...
Кто говорил, что ангелы — химера?
Я сам их видел.
Лично был знаком!

599

600

ЮРИЙ ТРАЧЕВСКИЙ
Никаких сведений об авторе обнаружить не удалось.

РОДИНА

Все это было, когда-нибудь вспомнится,
Ветром повеет, свечой догорит.
Чем-то до боли знакомым наполнится,
Севером,
Севером заговорит.

Триады развеется жизнь моя, речь моя,
Имя, которым судьба нарекла,
Только останется каторга вечная,
Камера тесная, Каркуль-река.
Родина вспомнится.
Ветры восточные.
Штык за стеною да бритые лбы.
Зори полярные,
зори полночные
Светом раскинутся
голубым.

Время желанное!
Может быть, сбудется?
Все унесет за собой по весне.
Все растеряется, перезабудется...
Песня останется.
В тишине.
Декабрь 1941

601

ВИКТОР БОКОВ
Виктор Федорович Боков родился в 1914 году в крестьянской семье в деревне Язвицы
Александровского уезда Владимирской губернии. После школы-семилетки поступил
в педагогический техникум. К этому времени относится его знакомство с Пришвиным —
одним из руководителей литературного кружка, участником которого был Витя Боков.
В 1938 году Виктор Боков окончил литинститут, получил работу во Всесоюзном Доме
народного творчества. В 1942 году, находясь в действующей армии, Виктор Федоро­
вич был арестован по доносу и осужден на 5 лет лагерей.
После освобождения подготовил и издал антологию «Русские частушки». Первая
книга стихов Виктора Бокова «Яр-хмель» вышла в 1958 году. С тех пор опубликованы
десятки его поэтических сборников, в том числе собрание сочинений в трех томах.

* * *

В нашей обители
Окно замело.
За что нас обидели
Так тяжело?!

По лету, по осени,
В ночи под тишок,
Схватили и бросили
В тесный мешок.
Не с этого ль замерли
При слове «зима»,
Что кто-то по камере
Ходит в пимах?!

Нас всех не с того ли
Вид снега знобит,
Что выход на волю
Железом обит!
Тюрьма. Старокузнецк. 1942

ПИСЬМО СТАЛИНУ ИЗ ЛАГЕРЯ

Товарищ Сталин!
Слышишь ли ты нас?
Заламывают руки,
Бьют на следствии.
О том, что невиновных
Топчут в грязь,
Докладывают вам
На съездах и на сессиях?

602

ВИКТОР БОКОВ

Товарищ Сталин!
Камни говорят
И плачут, видя
Наше замерзание.
Вы сами были в ссылках,
Но навряд
Вас угнетало
Так самодержавие.
Товарищ Сталин,
Заходи в барак,
Окинь суровым взглядом
Нары длинные.
Тебе доложат,
Что я подлый враг,
Но ты взгляни
В глаза мои невинные.

Я — весь Россия!
Весь, как сноп, дымлюсь,
Зияю телом,
Грубым и задубленным.
Но я еще когда-нибудь явлюсь,
Чтобы сказать
От имени загубленных.
Ты прячешься,
Ты трусишь,
Ты нейдешь,
И без тебя бегут в Сибирь
Составы скорые.
Так, значит, ты, Верховный,
Тоже ложь,
А ложь подсудна,
Ей судья — история!
Лагерь Орлово-Розово
Кемеровской области. 1944

* * *
Поэзии сто первая верста,
Кто может запретить тебя, скажи мне,
Когда и при каком режиме
Ты закрывала наглухо уста?

Я в камере. Меня хранят конвоем,
По норме отпускают кипяток,
Приносят суп, в котором нет калорий,
А я звеню глухим металлом строк.

ВИКТОР БОКОВ

За них могла б Россия поручиться
Любою головой, любым добром.
Но тише! В мой застенок ямб стучится
И просит прогулять его двором.

* * *
Я себя называю скитальцем!
Скит мой был далеко за Москвой.
Я у Берии был постояльцем,
Ничего не платил за постой.

Вот жилось! Не придумаешь лучше,
Не найдешь благодатней страны.
Падал на пол серебряный лучик
Не посаженной в клетку луны.
Утром хлеб выдавали бесплатно,
Я играл на горбушке и пел,
Шли по мне пеллагрозные пятна,
Весь я, словно змея, шелестел.

Виновато гуляла улыбка
По моим арестантским губам,
Говорил я, что это ошибка,
Но не очень-то верили нам.

И зияли в земле, словно в сердце,
Сотни тысяч невинных могил.
По тюремным решетчатым сенцам
Как хозяин Лаврентий ходил.
ПАМЯТЬ

Память — соты пустые без меда,
Хроникер, безнадежно хромой,
Помню выстрелы пятого года,
Забываю тридцать седьмой.
Помню маленький, серенький, скучный
Дождь осенний, грибы и туман,
Забываю про тесный наручник,
Про тебя, смуглокожий тиран.
Помню зимние песни синицы
И вечерний пожар в леденце,
Забываю про наши темницы,
Где людей — как семян в огурце.

603

604

ВИКТОР БОКОВ

Помню взлет пирамиды Хеопса
И музейный палаш на бедре,
Забываю, как бабы с колодца
Носят слезы в железном ведре.
БИОГРАФИЯ

Жизнь угощала меня шоколадом
и шомполами,
Медом и горечью,
Порядочными людьми
и сволочью,
Истиной и заблуждением
И проволочным заграждением!
Это меня тюремный Кощей
Держал на порции хлеба и щей.
Выстоял,
Выдержал,
Переварил,
Через такие горы перевалил,
Каких не знала еще география.

Вот моя биография!

605

АЛЕКСАНДР МОРОЗОВ
Из автобиографии
Я, Александр Григорьевич Морозов, родился в 1924 году в селе Крутеп Саратовской
области в крестьянской семье, в которой кроме меня, старшего, было три сестры. Лет с
двенадцати-тринадцати стал писать стихи о тяжелой крестьянской доле, о голодовках.
Винил во всем этом советскую власть, коммунистов и прежде всего Сталина. Вел днев­
ник, в который тоже записывал все, что меня волновало.
В начале войны отца взяли на фронт, где он и погиб. Меня призвали в армию и
направили в военное училище 15 сентября 1942 года, а 13 ноября этого же года
арестовали, обнаружив у меня дневник и тетрадь со стихами. Были ночные изнуряю­
щие допросы в Особом отделе. Не вынеся пыток, подписал, что намеревался сдаться в
плен. Военный трибунал приговорил меня по нескольким пунктам 58-й статьи к десяти
годам лагерей и пяти годам поражения в правах.
Около двух лет находился в Каменлаге (Сарлаг), где основательно дошел (алимен­
тарная дистрофия), меня зачислили в «неработающие инвалиды». В 1944 году попал в
этап в Находку, откуда в мае 1945 года пароходом «Дальстрой» был доставлен на Ко­
лыму. До июня 1948 года работал в шахте по добыче золота. В 1951 году освобожден.
Дома, куда я так рвался с Колымы, меня ждали месяцы хождений в поисках работы.
В 1953 году, утаив судимость, поступил в сельскохозяйственный техникум. Два года
работал агрономом, а потом меня сманили в районную газету, откуда в 1969 году
был уволен «по политическому недоверию» за мои выступления против оккупации Че­
хословакии в августе 1968 года, а также за письма в защиту преследуемого Солжени­
цына.
Вернувшись с Колымы, я начал потихоньку записывать то, что пережил за 9 лет в
заключении. Свои воспоминания под названием «Девять ступеней в небытие» мне уда­
лось опубликовать в четырех номерах журнала «Волга» в 1989 году.
Многочисленные мои стихи, рассказы, рецензии публиковались в центральных
журналах и газетах, в областных — саратовских и магаданских, в коллективных сбор­
никах («Трудный колос» — Новосибирск, «О чем поет народ Отчизны» — Москва).
В 2001 году И. А. Паникаров издал мою книжку стихов в Магадане — «Из огня да в
полымя», а в 2002 году при содействии директора Магаданской областной библиоте­
ки В. Б. Ампилогова был издан сборник стихов «Память».
В феврале 2003 года я был парализован и до сих пор не могу писать авторучкой, а
если и пишу, то очень медленно, держа авторучку пальцами обеих рук. Выручает ма­
шинка, хотя ей уже больше 30 лет и стала она, как и я, инвалидкой. Но не писать тоже
не могу. Пока бьется сердце, не расстанусь с пером и бумагой. Это моя единственная
радость в жизни, полной бед, огорчений и неудобств.

22 сентября 2003

В ОСОБОМ ОТДЕЛЕ

Тверда, жестка моя постель.
Лежу на нарах (только боком!),
В английского сукна шинель
Завернутый. Как будто кокон.

606

АЛЕКСАНДР МОРОЗОВ

Никто моих не видит слез —
Тюрьма слезам, увы, не верит.
Ножом по сердцу скрежет двери:
«Морозов, быстро на допрос!»
Иду по коридорам длинным,
Конвой отстал на полшага,
И затаивший смерть наган
Меня подталкивает в спину.

И снова — мрачный кабинет,
И следователь вероломный,
И на стене такой знакомый
(И страшный) Берии портрет.
Здесь добиваются признанья
Уже седьмую ночь подряд.
Я говорю: «Не виноват...
Я не разбрасывал воззванья...»

«Не лги! — меня сбивают с ног, —
Ты после Октября родился,
В советской школе ты учился —
Ты сам додуматься не мог!
Рассказывай кому-то байки —
Ложь видим на твоем лице!
Кто состоял еще в Крутце
В антисоветской вашей шайке?»

Я что-то бормочу... «Не лги!
Чистосердечное признанье
Тебе облегчит наказанье!» —
И бьют под ребра сапоги...
...По коридорам узким, длинным
Я снова в камеру иду.
Но пусть не ждут — я на безвинных
Напраслину не возведу!

* * *
Когда наш мудрый вождь умрет,
В Москву я тотчас поспешу
И стих надгробный — этот вот —
На мавзолее напишу:

АЛЕКСАНДР МОРОЗОВ

«Проклятье вечное ему!
Не жизнь нам — каторгу создал.
Он миллион загнал в тюрьму,
Десятки тысяч расстрелял.

Рабами сделал остальных,
Иванами, что без родства...»
О Боже, как же слаб мой стих,
Как немощны мои слова!..
Лагерь Верхний Дебин. 1946

ПИСЬМО ЗЭКА

Ты знаешь, что это такое —
Работать столько лет в забое
Без праздников, без выходных,
Без близких, без родного неба,
С одной лишь думою о хлебе
Да лишней миске щей пустых?
Лопата, тачка и кайло —
Они вытягивают жилы.
Я доходил, терял я силы...
А ведь простое ремесло:
Кайлом взрыхли у ног породу,
Лопатой в тачку погрузи
И — словно делал это сроду —
Берись за ручки и вези.
Вези по узенькому трапу,
Сгорбившись так, чтобы «закол»
Тебе хребет не поцарапал,
И помни: штрек — не гладкий пол:
Подъемы могут быть и спуски.
Коль тачка с трапа упадет,
Пугни ты в бога-мать по-русски,
И сердце малость отойдет.

О, тачка, — горькая подруга!
Что ты наделала со мной?..
В головушке идет все кругом,
Собачий холод за спиной...
И тачка — будто в ней полтонны —
Куда-то тянет, тянет вбок,
И, словно пулею сраженный,
Валюсь на грунт с ослабших ног...

607

608

АЛЕКСАНДР МОРОЗОВ

Валюсь и вижу — самородок!
Ишь, притаился, гад, примолк!..
Металл прекрасный, благородный —
Зачем он мне? Какой в нем толк?

Вот если бы буханка хлеба!
Но хлеб — не золото,
Он не валяется под ногами...
А мне бы хоть маленький кусочек,
Чтобы погас сноп искр в глазах
И перестала кружиться шахта...
Лагерь Верхний Дебин. Март 1947

«ДАЛЬСТРОЙ»

В угрюмых трюмах пароход «Дальстрой»
Нас, узников Советского Союза,
Через пролив японский Лаперуза
Вез к берегам планеты золотой.
А море разъяренное рычало,
Бросая вал за валом в облака.
Казалось, внутренности вырывало
С блевотиною вместе у зэка.
Капусты кислой маленькая миска —
Спастись от качки пробовали мы.
Дыхание далекой Колымы
Коснулось нас. Она была уж близко.

Что знали мы о Колыме тогда?
Да ничего. А знай мы хоть немного,
То пали б ниц и попросили б Бога,
Чтоб в наши трюмы хлынула вода!..

609

БОРИС ТЕПЛИНСКИЙ
1899-1972

Борис Львович Теплинский родился в Киеве в семье актера. Закончил Кадетский кор­
пус, в Гражданскую войну воевал в рядах Красной Армии, был одним из первых «крас­
ных авиаторов». Создал учебник летного дела, по которому училось несколько
поколений летчиков в СССР и за рубежом.
В 1942 году в звании генерал-майора был арестован и девять лет провел в тюрьме,
главным образом в одиночных камерах. Десятый год — в лагере.
После реабилитации в 1956 году являлся экспертом по проблемам авиации и ра­
кетостроения, а также вице-президентом Общества советско-канадской дружбы.

* * *
Безрадостна моя дорога,
И тяжко жизни груз влачить.
Друзей в боях погибло много,
Зачем же я остался жить?
Разбито все — и честь и счастье,
Жизнь беспросветна и темна,
Как поздней осени ненастье
У незакрытого окна...
1946

* * *

Пожелтевшие с детства знакомые ноты —
Прошлой жизни моей дорогие друзья,
Равнодушное время ведет свои счеты,
И давно вы состарились так же, как я.
Много лет вы напрасно меня ожидали,
Побеленные пыли покровом седым.
И — кто знает — удастся ль коснуться рояля
Позабывшим о клавишах пальцам моим...
1951

ИЗ ПОЭМЫ «СЕРЕБРЯНАЯ СВАДЬБА»

Я против истины не погрешу,
Когда скажу, хоть это и не ново,
Что не чернилами стихи пишу,
А кровью сердца моего больного.

610

БОРИСТЕПЛИНСКИЙ

Придраться к этой фразе здесь нельзя,
Хоть это лишь манера выраженья,
И откровенно вам признаюсь я,
Что в ней не много преувеличенья.

Я это выраженье применил
По очень основательной причине:
В тюрьме ведь ни бумаги, ни чернил,
Конечно, не бывает и в помине.

Угодно коль, сходи себе с ума,
Записок только не пиши об этом.
Тут можно даже сделаться поэтом —
Вот до чего доводит нас тюрьма!
И я хоть погибаю в одиночке,
Дела мои совсем уже плохи,
Но все ж в уме слагаю я стихи,
Хоть за всю жизнь не написал ни строчки.
Апрель 1951

* * *

Сегодня и в мое оконце
Весна послала мне привет,
Хотя чернеет против солнца
В окне решетки силуэт.
А на прогулке одинокой
Мне ясно слышен за стеной
Весенний гул Москвы родной,
И близкой и такой далекой!
Не для меня очарованье
Весны красот, ее чудес,
И птичий гам и щебетанье,
И даль прозрачная небес.

Травы весенней в поле всходы,
И буйный вешних вод поток,
И пряно пахнущий свободой
Весенний теплый ветерок.
Не нужно, нет! Уж лучше снова
Туда, где между стен сырых
Весеннего не слышно зова,
Небес не видно голубых.

БОРИС ТЕПЛИНСКИЙ

К чему свободы голос властный,
Коль недоступна мне она?
Уйди, молю тебя, весна,
И не буди мечты напрасной.
Зачем ты вновь на волю манишь?
Ведь ты опять меня обманешь!
Ты к жизни новой и свободной
Манишь надеждою бесплодной,

Суля мне счастье впереди,
Когда я стал больным и хилым.
Когда мне жизнь сама постыла...
Уйди, обманщица, уйди!
1952

* * *
Тюрьма моя за городом далеко,
И часто на прогулке вижу я,
Как реет в синеве небес глубокой
Проворных истребителей семья.

И напряженно жадными глазами
С тоской гляжу я вслед им до тех пор,
Пока не затуманится слезами
Отвыкший от небесных далей взор.
Аэродромов, видно, здесь немало —
И тех, что я в дни молодости знал,
А может быть, и тех, где я, бывало,
В года свои свободные летал.

И, в небеса лазурные взлетая,
Чертя крылом простор их голубой,
Не думал ведь в те годы никогда я,
Что здесь мой путь проходит над тюрьмой.
И может быть, как я теперь с тоскою
Гляжу на голубые небеса,
Мне узник вслед глядел, прикрыв рукою
Свои в тюрьме померкшие глаза.
Так сокол, погибающий в неволе,
На небо недоступное глядит
И взором, затемненным смертной болью,
За братьями свободными следит.
1952

611

612

АРБИ МАМАКАЕВ
1918-1958

Основоположник чеченской литературы. Родился в семье учителя в селении Нижний
Наур Надтеречного района Чечни. Окончив неполную среднюю школу, учился на раб­
факе в Грозном, а затем в Серноводском педагогическом училище. Ему не было еще
и шестнадцати лет, когда в печати начали появляться его стихи. В 1938 году Мамакаев
был принят в члены Союза писателей СССР. Многие его стихи стали народными песня­
ми. Его избирают секретарем Союза писателей Чечено-Ингушетии. В 1941 году пуб­
ликуется его поэма «В горах Чечни» (на русском «В родных горах»), а в 1942 году поэт
попадает под каток сталинских репрессий. На свою беду, Мамакаев любил творчест­
во Сергея Есенина, чувствовал духовное родство с ним. Перед самой войной он рабо­
тал на радио в Грозном. Один из его друзей как-то пошутил: «Да, разошелся наш
Есенин. По республиканскому рупору имя Арби Мамакаева произносится чаще, чем
имя товарища Сталина». Легендарный танцор Махмуд Эсамбаев вспоминает: «Арби
был баловнем судьбы, поэтом от Бога. Мы все любили его. ...Щедрый, добрый, он мог
снять с себя все и отдать. Когда начали его таскать в НКВД и должны были арестовать,
мы прятали его на крыше дома почти десять дней... Но Арби это надоело, и он сам
пошел к ним».
Его осудили на десять лет лагерей по статье 58-1 — «за измену Родине». Потом
срок добавили. Арби прошел через тюрьмы Махачкалы, Красноводска, Ташкента. Од­
нажды в лагере Арби попытался вместе со своими собратьями-чеченцами сделать под­
коп для побега и организовал массовые протесты заключенных. Ему добавили срок и
перевели сначала в Читинскую область, а потом в Магадан. В 1956 году Мамакаев
вышел на свободу, в 1957 году — вернулся в Грозный. В 1958 году в газете «Ленин­
ский путь» была опубликована повесть Арби Мамакаева «В родной аул» о граждан­
ской войне на терской земле. Критик-чиновник увидел в ней прямой намек на депорта­
цию чеченского народа. Арби поместили в палату республиканской психбольницы.
Тогда стало правилом помещать инакомыслящих в подобные «профилактории». Друзь­
ям удалось освободить писателя. 26 августа 1958 года в неполные сорок лет он скон­
чался от разрыва сердца.

ТЕРЕК

С гор высоких, где клубятся тучи,
Ты сбегаешь,
Терек мой кипучий.
Оглушен, стою на берегу:
Ты по-волчьи воешь на бегу
Ты стрелой вонзаешься в ущелье,
Там находишь ты свое веселье.
А потом, вдали от крутизны,
Горделиво катишь валуны.
Ты прорежешь горные отроги,
Станешь полноводным по дороге,

АРБИ МАМАКАЕВ

Примешь вкус моей родной земли.
Синий Каспий ждет тебя вдали.
На излуке вал играет звонкий
И бегут глубокие воронки.
Ты мне кружишь голову, когда
Предо мной гудит твоя вода.
Перевод с чеченского А. Тарковского

ЗИМА

Бабочками кружатся
Долги ночи темные,
Крупные снежинки,
Занесло тропинки,
Замерзает лужица,
И растет ледок;
И метель бездомная
Воет, как щенок.
Наш ручей, вчера еще
Певший, точно птица,
Словно засыпающий,
Дышит подо льдом,
Всходит солнце красное,
А светить — скупится,
Облака ненастные
Обступили дом.

Выглядели весело
Шумные селенья;
Белым их завесила
Снежная зима.
Видишь, как сутулятся,
Хмурятся строенья?
Поседела улица,
В шапках все дома.

Сани за воротами,
Много дел на брата.
Зимними работами
Занят наш колхоз.
Машут рукавицами
На катках ребята.
Всех их краснолицыми
Сделал дед-мороз.
Перевод с чеченского А. Тарковского

613

614

АРБИ МАМАКАЕВ

ВЕЧЕР

Терек, бурливый Терек!
Зелен пологий берег.
Скрыт островок высокий
Зарослями осоки.
Горлица в роще стонет.
Ястреб в лазури тонет.
Тучка плывет несмело.
Солнце, пылая, село.
Девушка в платье длинном
Сходит к воде с кувшином.
Катятся волны мимо.
Вышел джигит к любимой.
Долго бродить влюбленным
По берегам зеленым,
Прошлое вспоминая,
Радуясь дням грядущим.
Стелется мгла ночная,
Смотрит в глаза идущим.
Перевод с чеченского А. Тарковского

ИЗ ПОЭМЫ «АСЛАГА И САЛИХАТ»
ПЕСНЯ В ЛЕСУ

Мертвых камни гробовые
К жизни вновь не возвратят,
Наши матери седые
Нас вторично не родят.
Не сладка любовь без воли,
И не радоваться той,
Чей любимый дремлет в поле,
Насмерть раненный стрелой.
НИЖНИЙ НАУР

Мы расстались. В день разлуки
Был я мал, мне шел восьмой.
Мать ко мне простерла руки:
«Будь же счастлив, мальчик мой!»
Видел я другие реки,
Слышал смех других людей.
«Не увидеть мне вовеки
Милой родины моей!»
Я, влюбленный от рожденья
В мой Наур, бывал во сне

АРБИ МАМАКАЕВ

В саклях нашего селенья.
Игры детства снились мне.
А теперь я вижу снова
Берегов родных простор,
Годы детства золотого
Затуманили мне взор.
Я на Терек и на стены
Сакли нашей вновь гляжу,
И большие перемены
Я в Науре нахожу.
В новой праздничной одежде
Ты еще светлей, чем был.
Я тебя сильней, чем прежде,
Взрослым сердцем полюбил.
Перевод с чеченского А. Тарковского

615

616

АЛЕКСАНДР ЧИЖЕВСКИЙ
1897-1964
Ученый-энциклопедист, поэт, художник. В 1942—1950 годах Александр Леонидович
Чижевский находился в заключении (Челябинская тюрьма, Ивдель, «шарашка» в Кучи­
не, Карлаг), до 1958 года — в ссылке в Караганде.

* * *
Что человеку гибель мирозданья —
Пусть меркнет неба звездная порфира:
Страшитесь же иного угасанья:
Мрак разума ужасней мрака мира!
Челябинск. Тюрьма. 1942

* * *
В смятеньи мы, а истина — ясна,
Проста, прекрасна, как лазури неба:
Что нужно человеку? — Тишина,
Любовь, сочувствие и корка хлеба.
Челябинск. 1942

БЕСКОНЕЧНОСТИ

Даны нам бесконечности на небе:
Пространство внеземное бесконечно,
II звезд числа вовек не перечесть.
А на земном пределе беспредельны:
Пучиной вод — моря и океаны,
Песком зыбучим — жгучие пустыни
И жгучей скорбью — сердце человека.
Челябинск. 18 февраля 1943

БЕОТИЙСКИЕ КЛЮЧИ

В Беотии бьют два ключа священных.
Один — ключ памяти. Глотка довольно,
Чтоб вспомнить все — и доброе, и злое —
И к прошлому вернуться в тот же миг.
Другой — забвенья ключ. Единой капли
Достаточно, чтоб мир забыть безмерный
И, просветлев, душой переродиться.

АЛЕКСАНДР ЧИЖЕВСКИЙ

617

Священные ключи! О, если б можно
Струей воспоминанья и забвенья
На жизнь свою с избытком запастись,
И новый день по-новому построить,
И жить добром, не памятуя зла.
4—5 марта 1943

ГЁТЕ

История, не думая, тебе простит:
Пороки, слабости, ошибки, заблужденья
За сверхвеличие бессмертных дел твоих.
Но лишь двух слов простить не сможет — не простит:
Кровавых слов, начертанных, как осужденье,
Тобой на смертном приговоре: «Auch ich»*.
Челябинск. 11 апреля 1943

* * *
Все приму от этой жизни страшной
Все насилья, муки, скорби, зло,
День сегодняшний, как день вчерашний,
Скоротечной жизни помело.
Одного лишь принимать не стану:
За решеткою темницы — тьму,
И пока дышать не перестану
Не приму неволи — не приму.
12 апреля 1943

МЕРА ЖИЗНИ

Часами я сижу за препаратом
И наблюдаю жизни зарожденье:
Тревожно бьется под живым субстратом
Комочек мышц — о, вечное движенье.
Движенье — жизнь. Сложнейший из вопросов
Но все догадки — всуе, бесполезны.
Возникло где? Во глубине хаосов?
Пришло откуда? Из предвечной бездны?
Бессилен мозг перед деяньем скрытым:
Завеса пала до ее предела:
Здесь времена космические слиты
В единый фокус — клеточное тело.
* Я согласен (нем.),

618

АЛЕКСАНДР ЧИЖЕВСКИЙ

Я тон усилил до органной мощи
Катодной схемой, — слышу ритмы струек:
Несуществующее, а уж ропщет!
Неявленное, а уж протестует!

Должно быть, жизнь — заведомая пытка —
В зародыше предвидит истязанье:
В развертываньи жизненного свитка
Звучит по миру жгучее страданье.

Но страшны тоны сердца, и тревога
За бытие земное не случайна.
Да, мера жизни — это мера Бога
И вечно недоступная нам тайна.
30 мая 1943

* * *
Темно вокруг тебя, и страшно бытие.
Благодари судьбу, а не пытай ее.
Неверен солнца свет: все — бред, все — тлен: пойми!
И даже черный день как дивный дар прими.
Недель. 31 октября 1943

Н. В. Э.*

Когда я уходил в безбрежность
По сжигающим пескам пустыни,
Ты принесла мне сердца нежность
И чистые духа святыни.

Вокруг неистовствовала геенна,
Огонь опалил ресницы и веки.
Ты одна — благословенна
В душе моей — отныне — навеки.
Изуродованный, ничего не вижу,
Не слышу и не понимаю;
Только чувствую: ты ближе и ближе,
Ты — весь мир мой до самого края.
с. Долинское. Июль 1946

* Нина Вадимовна Энгельгардт, познакомилась с Александром Леонидовичем Чижевским в
1916 году; в 1950-е годы они встретились в лагере, после освобождения поженились.

619

НИКОЛАЙ ЛУЧНИК
1922-1993

Николай Викторович Лучник родился в Ставрополе в семье профессора биологии.
После окончания школы с отличием Николай в 1939 году поступил на механико-мате­
матический факультет МГУ, но вскоре перевелся на биофак, решив идти по стопам от­
ца. И вопреки превратностям судьбы он стал крупным ученым, известным в нашей
стране и за рубежом.
Еще в школе Николай Викторович увлекался поэзией и сам писал стихи. Увлечение
это продолжалось и в студенческие годы в МГУ. Он был членом студенческого литера­
турного объединения и публиковал свои стихи в университетских сборниках.
После окончания второго курса началась война, и Николай Лучник пошел в армию.
Служил в Иране, затем был отправлен в военкомат в Ставрополь для нового назначе­
ния, но там попал под кратковременную оккупацию и после освобождения города
был, как многие, арестован и осужден на 10 лет лишения свободы и 5 лет ссылки.
В лагере он сочинил много стихов, некоторые ему удалось вспомнить и записать
после освобождения и реабилитации. Частично они опубликованы посмертно в книге
Н. В. Лучника «Вторая игра» (М.: Компания Спутник+. 2002). В ней опубликованы также
его прозаические и литературно-философские и богословские произведения и эссе.

Андрей Лучник

НЕБЫЛИЦА

Чистит Небылица в изумрудных перьях
Об оконную решетку клюв.
Да, я жив, и светлым сказкам верю,
И кого-то, кажется, люблю.

Под моим окном танцуют кони,
За моим окном смеются звезды,
Пальмы, сосны, кактусы и гнезда
Райских, мною выдуманных птиц.
Кто-то в белом платье на балконе...
Мир таков, каким он мною создан —
Без заборов, горя и границ.

На моем пути годов громада
И событий длинные ряды.
Я не верю больше хиромантам, —
Знаю сам, что будет впереди.
Знаю сам про дальние дороги.
Эти — лишь азы.
Про домов казенные пороги
Не соврут бубновые тузы.

620

НИКОЛАЙ ЛУЧНИК

Будет ночь — длиннее, чем экватор,
Будет ночь — как обморок и смерть.
Много тюрем, лагерей и каторг —
Более тяжелых, чем теперь.
Будет много разноцветных магий,
Будет бденье над листом бумаги,
То, чего не выдержит любой.
Будет призрак кафедры и парты,
Будет ревность к Бору и Декарту
И победа над самим собой.
Я вернусь, сомнения рассеяв,
Победивши в битве с нищетой.
Я вернусь, подобно Одиссею.
И не на щите, а со щитом.

Расцветут и воплотятся сказки
Папоротником в Большой Ночи.
Я легендой до немоты связан,
Я ее до слова заучил:

Лес. Покрыт. Росистыми. Слезами.
(Это для начала. А потом:)
Я поеду потихоньку в замок
В рыцарском уборе золотом.
И тогда увижу (нет, не снится):
В белом платье ждет меня она —
Та, о ком кричала Небылица,
Сев на край сурового окна.
1943—1947.
Начато в тюрьме, закончено в лагере

621

ФЕДОТ СУЧКОВ
1915-1991
Федот Федотович Сучков. В одном лице ваятель и поэт... Он поступил в Литературный
институт в 1939 году, закончил его в 1958-м. В невольном «академическом отпуске» с
1942 по 1955 год проходил «университеты» ГУЛАГа. Его мемуарная эссеистика иллю­
стрирована созданными им же скульптурными портретами таких замечательных рус­
ских писателей, как В. Шаламов, Ю. Домбровский, А. Солженицын, А. Платонов.

Из аннотации к книге Федота Сучкова «Бутылка в море»
(М.: Книжная палата, 1991).

ПАМЯТЬ
Ю. Кублановскому

Помню свинушки, синюшки, чернушки.
Помню гляделки соленой корюшки.
Помню холодные ноги подружки.
Помнятся мертвые сны без подушки.
Помнятся тертые речи и встречи,
окрики, хлеще секущей картечи,
муть затирушек, немытые миски,
в мусорных ямах турнепса очистки...
Многое помнится... И в одиночке
был я, должно быть, рожденным в сорочке.

* * *
Моя любовь сошла с ума.
И я, наверно, сумасшедший.
Ведь с каждым днем все легче, легче
моя дырявая сума.
И с каждым часом без натяжек
горжусь я легкостью такой.
Я говорю: мой крест не тяжек,
поскольку он внутри пустой.

И я иду с прямою выей,
с поднятой к небу головой,
счастливей всех, себя счастливей
и самому себе конвой!

622

РИФАТ ГИЗАТУЛИН
Рифат Хабибулович Гизатулин родился в 1923 году в Астрахани. В начале войны, бу­
дучи студентом московского вуза, добровольно ушел на фронт, где был радистом. Ле­
том 1942 года с группой бойцов попал в окружение. За два с половиной месяца плена
дважды безуспешно пытался бежать, третья попытка удалась. В 1943 году был аресто­
ван, обвинен в измене Родине и приговорен Особым совещанием к 10 годам лагерей.
Срок отбывал в Воркуте.
В 1953 году освобожден, но оставлен в Воркуте «на вечное поселение». Работая
на шахте, учился заочно (институт закончил по специальности горный инженер-эконо­
мист, впоследствии стал кандидатом экономических наук). В 1955 году женился.
Жена — Евдокия Ивановна Чернета — бывшая студентка-филолог, потом — каторжан­
ка. Оба реабилитированы в 1956 году.
Рифат Гизатулин издал документальное повествование «Нас было много на челне».

* * *

За окном уж пятый день
Слышен злобный вой метели;
Я ж, прикованный к постели,
Спорю с болью пятый день.

Кто, услышав сквозь ненастье
Стон мой слышный еле-еле,
Подойдет с теплом участья
К этой скомканной постели?
Я и боль — под этой крышей
Мы одни, а за стеною
Ночь метелью снежной дышит
И в окно стучится с воем.
Воркута, ссылка. 1954

623

НИКОЛАЙ

домовитов

1918-1996
Николай Федорович Домовитов родился в Петрограде. До войны окончил машино­
строительный техникум, работал в редакции газеты Каспийского пароходства.
В 1941 году ушел на фронт, был тяжело ранен.
В 1943 году осужден на 10 лет лагерей с последующим поражением в правах на 5 лет.
После лагеря работал на шахтах Донбасса проходчиком, монтажником. После реаби­
литации — снова в газетах.
В 1961 году окончил заочно Литературный институт имени А. М. Горького.
В августе 1969 года переехал в Пермь.

КРЕМНИСТЫЙ ПУТЬ

1941 год... Два месяца отступал наш батальон к Ленинграду.
Позади — пылающие города и села, холмики братских могил. Из тех, кто
отражал первый удар врага, в батальоне почти никого не осталось. В конце
августа под станцией Мга мы попали в окружение, засели в болотистом лесу.
Фашисты несколько раз пытались выбить нас оттуда. Бомбили. Наугад забра­
сывали минами и снарядами. Лес стонал от взрывов, заволакивался дымом,
густым и желтым. Словно горчица. На головы нам сыпались с деревьев листья
и колкая хвоя, пронзительно свистели осколки. Идти в чащобу фашисты не
решались. Их танки топтались на опушке, приминали тонкие осинки и снова
уходили на грунтовую дорогу, подальше от лесного сумрака и зябкого дыхания
зеленых трясин.
Когда артиллерийский обстрел прекращался, откуда-то издалека доно­
сился чужой хриплый радиоголос: «Рус, сдавайся!»
А потом звучала музыка. Немцы крутили наши русские пластинки. И стран­
но было слушать в этом фронтовом лесу, истерзанном снарядами и минами,
родную, хватающую за душу песню:
Выхожу один я на дорогу,
Сквозь туман кремнистый путь блестит...
Мы не стреляли. Молчал израненный лес, вместе с нами прислушиваясь
к песне. Несколько минут стояла тишина, а потом снова ухали снаряды, квакали
мины, взметая прелую листву, валежник, ошметки вонючей тины, перепле­
тенные корнями болотной травы. И вроде не было никогда песни. Просто
приснилась она в минуту короткого затишья.
Ночью обстрел прекращался. Только в это время и можно было пробиться
к своим. Ровно в полночь, когда тусклая луна нырнула в кучерявую тучку, мы
поднялись в атаку. Фашисты не ожидали этого. Они заметались в ночном лесу,
стреляли куда попало. Гибли под нашим и своим же пулеметным огнем.
А последнее, что мне запомнилось, — яркая вспышка и тупой удар в грудь.
Вообще-то мне несказанно повезло. Жив остался. Вот только рана моя
плохо поддавалась лечению, в общей сложности врачи выхаживали меня бо-

624

НИКОЛАЙ

домовитое

лее полутора лет по разным госпиталям. Последний — в Баку. По радио
сообщалось каждый день: «На всех фронтах идут ожесточенные бои». В свод­
ках Совинформбюро передавалось о немецких потерях и ни в одной из них ни
разу не упоминалось о наших. Ребята, слушавшие Левитана, хмуро молчали.
Каждый из них своими глазами видел, какие потери несут наши войска. Зачем
же скрывать это? Как-то раз, слушая очередную сводку, я не удержался, сказал
медсестре:
— Свежо предание, да верится с трудом...
Неделю спустя, теплой ноябрьской ночью, дежурный врач наклонилась
надо мной: «Товарищ ранбольной! Вас переводят в другой госпиталь». Другие
госпитали уже были, и я не удивился. Удивили только хромовые сапоги,
черневшие под полами белых халатов дюжих молодцев, поднявших мои
носилки. И не с красным санитарным крестом машина ожидала меня
у подъезда, а «Черный ворон».
Мрачный дом на Бакинской набережной. А 17 декабря 1943 года Военный
трибунал войск НКВД под председательством капитана И. Вейчхайзера. Сви­
детель один — медсестра. Трибунал приговорил меня по статье 72, часть 2 УК
Азербайджанской ССР (ст. 58, пункт 10 УК РСФСР) к десяти годам лишения
свободы с поражением в правах на пять лет. В приговоре было: «Клеветал на
Советское информбюро, заявляя, что последнее сообщает только о немецких
потерях и умалчивает о советских».
Срок наказания отбыл в Отдельном лагерном пункте № 1, расположенном
недалеко от Баку, на станции Кишлы. Никаких дорог не было. Сквозь туман
кремнистый путь не блестел. Все десять лет — «от звонка до звонка» — рабо­
тал молотобойцем, бригадиром в лагерном кузнечном цехе.
ГИРИ

Воздух пахнет, наверно, весной.
Звонко падают с крыши капели.
Я лежу в одиночке сырой,
Пригвожденный к тюремной постели.
Я лежу и считаю часы...
Я ни в чем не виновен, поверьте!
Жду, когда покачнутся весы
С двумя гирями — жизни и смерти.
Жду, когда среди серых камней
Мое сердце стучать перестанет.
Гиря смерти, увы, тяжелей,
Гирю жизни она перетянет.
Я лежу, а решетка окна
Режет небо мое на кусочки.
Я лежу...
И молчит тишина
Моей узкой сырой одиночки.
1944

НИКОЛАЙ

домовитое

* * *

Много, много загадок на свете,
Неразгаданных масса шарад:
Может, наша с тобою планета
Для планеты соседней — ад.
Очень часто мне страшно бредится,
И ночами я вижу порой,
Как летят к нам с далекой Медведицы
Души грешные в ад земной.
1946

ЛУЧ золотой
В придорожном глубоком кювете
В липкой тине сгнивает пырей.
Боже мой, сколько грязи на свете,
Сколько долгих несносных дождей.
И, в грехах своих Господу каясь,
Я иду — куда знает конвой,
И, на каждом шагу спотыкаясь,
Я ищу солнца луч золотой.
А кругом только черная слякоть,
Только липкая грязь октября.
И нет слез, чтоб от боли заплакать
За Христа, за людей, за себя.
Оттого, что до смерти придется
Мне искать этот маленький луч,
Оттого, что он к нам не пробьется
Сквозь свинцовые сумерки туч,
Оттого, что, никем не согретый,
Подойду я к могиле своей.
Боже мой, сколько грязи на свете
Топчут ноги безвинных людей.
1947

* * *
Море жизни тяжело, как ртуть,
В нем столетий потонули льдины.
Зрячий не сумеет заглянуть
В вечности бездонные глубины.
Как бы ни был, зрячий, ты велик,
Есть предел великому и мера.
В те глубины страшные проник
Только взгляд незрячего Гомера.
1948

625

626

НИКОЛАЙ

домовитое

ТЕТЯ ДАША

Жидка магаровая каша...
И работяга, и сачок
В окошко просят: — Тетя Даша,
Подбрось-ка лишний черпачок!
Ее в раздаточном окошке
Терзает жалость — нету сил.
Народный суд за три картошки
В тюрьму ее определил...
Надолго с волей распростилась,
В детдом отправили детей.
Но в нашей зоне объявилось
Пятьсот племянников у ней.
* * *
Наш начальник, умный вроде,
Говорил нам на разводе:
— Убегать вам нет резона —
Ведь вокруг сплошная зона.
Ни за что не убегёте,
Ни к какой едреной тете,
Все равно мы вас поймаем...
Поздравляю с Первым маем!
ВИТЬКА

Десять лет мы с Витькою дружили.
Неплохой был вроде паренек.
Никогда уроков не зубрили,
Хоть и строг был старый педагог.
Беспокойно было в нашем мире...
Чтоб о днях грядущих не гадать,
Мы с дружком учились в школьном тире
По врагам без промаха стрелять.
А когда без шума, без обмолвки
Вдруг на нас обрушились враги,
Получил в каптерке я обмотки,
Витька в трибунале — сапоги.
Получил я старую винтовку,
Витьке дали новенький наган.
Как в обмотках тяжко и неловко
Мне бежать в смертельный ураган!
Скоро жизнь прервется молодая.
Все смешалось, будто бы в аду.

НИКОЛАЙ

домовитое

А потом, кого-то проклиная,
Я метался в тягостном бреду.
И, на жизнь мою поставив точку,
На исходе мартовского дня
С госпитальной койки — в одиночку
Увезли «сотрудники» меня.
Я этапа ждал на пересылке.
Эшелоны гнали за Урал.
А дружок мой в бритые затылки
В подземельях сталинских стрелял.
Жизнь, как прежде, встречами богата,
Избежать и этой я не смог.
— Что ж, здорово, Витька Куропатов!
Здравствуй, ворошиловский стрелок!
МЕЖА

Хоть словечко сказать бы парнишке,
Да нельзя мне нарушить межу:
Он стоит с автоматом на вышке,
Я по зоне с лопатой хожу.
По звериному, злому закону,
Не щадя на земле никого,
Меня сталинцы бросили в зону
И на вышку подняли его.
Семизначный гулаговский номер
Пятый год я ношу на груди,
Оттого я, наверно, не помер,
Что полсрока еще впереди.
А на вышке дозорной часами
Друг стоит, на морозе дрожа,
И безмолвно лежит между нами
Всенародного горя межа...
ПОЛЯРНЫЕ ЦВЕТЫ
Анатолию Жигулину

Без остановки мчится скорый
По тверди вечной мерзлоты,
А за окошком на угоре
Цветут полярные цветы.
К земле неласковой прижались,
Дрожат от рокота колес.
Когда-то нам они казались
Прекрасней самых лучших роз.
Мы их дыханьем согревали,
На миг забывши про беду,

627

628

НИКОЛАЙ

домовитое

Когда на горном перевале
Возили тачками руду.
Мы их несли с собой в бараки,
Поили жесткою водой.
А ночью сытые собаки
Перекликались за стеной.
...Ах, поезд, поезд, поезд скорый,
Постой хоть несколько минут,
Дай посмотреть, как на угоре
Цветы полярные цветут!
1975
Публикация Нины Домовитовой

629

ВЛАДИМИР ИГНАТОВ
Владимир Власович Игнатов родился в 1918 году в деревне Серетино Курской обла­
сти По образованию педагог. До войны входил в группу молодых поэтов Харькова.
С начала войны — в рядах Красной Армии. Попал в окружение, был взят в плен. Осуж­
ден военным трибуналом в 1943 году на 10 лет ИТЛ. В январе 1946 году прибыл по
этапу в Воркутлаг из Темниковских лагерей. В Воркутлаге находился до 1952 года.
В лагере писал стихи. Освободился в апреле 1952 года и уехал в Курскую область.
Сведений о его дальнейшей судьбе нет.

* * *
Годы, годы! Как вихри летят,
Обгоняя усталые тройки...
Не вчера ль говорил — «Двадцать пять»,
А теперь уже, боже мой, сколько!
Не вчера ль я смеялся и пел
И шутил над чужою печалью?
Не вчера ль я сжигал, что имел,
И любил, что сжигал... Не вчера ли?
Да, вчера! На другом берегу
Расцветала кудрявая юность!
И увидел глаза я вчера...
(Опустил в них я детскую радость.)
И вчера... и вчера... и вчера...
До рассвета... И все еще малость!
Да, вчера я встречал Новый год,
Поздравленья друзей с Новым годом...
Все ушло, словно тронулся лед,
Будто радость ушла с ледоходом!
Все ушло... Только ты, как вчера,
Только ты, как вчера, дорогая,
Коротаешь со мной вечера
Да мигает луна, догорая.
Воркутлаг. ОЛП № 2. 31 декабря 1947

630

АЛЕКСЕЙ ПРЯДИЛОВ
Алексей Николаевич Прядилов родился в 1927 году в Нижнем Новгороде.
В 1943 году студентом-первокурсником Московского нефтяного института был
арестован. В приговоре суда сказано: «В городе Павлово Горьковской области* с нача­
ла 1941 г. существовала нелегальная группировка из учащихся старших классов сред­
ней школы, которая нелегально по август месяц 1943 г. выпускала рукописный журнал
антисоветского содержания под названием «Налим».
Приговор — 7 лет лагерей и 3 года поражения в правах после отбытия нака­
зания.
А. Н. Прядилову пришлось пройти через семь лагерей вплоть до колымского Берло­
га, где работал на руднике. После освобождения в 1950 году получил бессрочную
ссылку, работал нормировщиком на прииске в Тенькинском районе Магаданской
области, заочно окончил Магаданский горно-геологический техникум. После реаби­
литации переехал в Москву, окончил нефтяной институт, до пенсии работал по специ­
альности, был заместителем генерального директора объединения «Нефтегазоавто­
матика».
* * *

Когда окончится язычество,
Покинут бедную обитель
Его Высочества, Величества,
Мудрейший вождь, родной Учитель.
И если мы свой дом очистим,
Не будут наблюдать за нами,
Как дышим, говорим и мыслим,
Портреты, шевеля усами.
* * *

Окружают лагерь сопки,
А мороз все злее.
Там, на вышках, мерзнут «попки», —
В стойле нам теплее.

Часто мы не без резона
Славим нары наши,
Благость нашего озона —
Аромат параши.
Утром вовремя — побудка,
К завтраку — акула.
От харчей распухла будка, —
Что там ваш Вакула!
14-летний Алексей был там в эвакуации.

АЛЕКСЕЙ ПРЯДИЛОВ

Провожают на работу
И обратно — тоже.
Ежедневную заботу
Позабыть не сможем.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ НАДЗИРАТЕЛЯ

Спи, подлец, на нарах сладко,
Не мечись во сне;
Золотая лихорадка
Ходит по стране.
Но во сне заспать не вздумай
Ты вину свою, —
Ты во сне о долге думай.
Баюшки-баю.

Пусть во сне тебе приснится
Мудрый рулевой,
Но потом не надо биться
В нары головой.
Жизнь счастливую построим
Мы в родном краю,
А пока походишь строем.
Баюшки-баю.
Только утром на рассвете
Не проспи развод:
За тебя мы все в ответе
Каждый день и год.
За невыход на работу
В карцере сгною!
Вред тебе, а мне забота.
Баюшки-баю.

631

632

СЕРГО ЛОМИНАДЗЕ
О СЕБЕ

Я родился 31 декабря 1926 года в Москве. Отец, Виссарион Виссарионович Ломи­
надзе (Бесо), старый большевик, один из последних оппозиционеров Сталину. Погиб
в 1935 году.
Мать, Нина Александровна Ломинадзе, была арестована в 1938 году как «жена
врага народа». Осуждена в 1938 году как «жена врага народа». Осуждена ОСО на
8 лет лагерей. Вторично арестована в 1949 году в Кутаиси.
Я арестован в неполных 16 лет 12 ноября 1943 года в Москве. Осужден ОСО на
10 лет лагерей по статьям УК СССР: 58-10— антисоветская агитация; 58-8 через
17 — подготовка к террору, высказывание террористических намерений. Следствие
велось на Лубянке. Следователь Есипов (несколько месяцев спустя после меня он же
вел дело Солженицына. Узнал из «Архипелага ГУЛАГ»). После приговора — Красно­
пресненская пересылка, этап на Дальний Восток, Комсомольск-на-Амуре, Монголия
(строительство Дархан), Север, Заполярье — поселок Ермаково на Енисее, лесопо­
вал, строительство БАМ (505), Лагпункт 1. Здесь же вышло освобождение в 1952 году
(по зачетам). Вернулся в Москву в 1954 году. Реабилитирован в 1992 году.
С 1950 года женат на Алисе Борисовне Абуашвили. После возвращения учился
в строительном техникуме им. Куйбышева, не окончил курса, с конца 4-го курса ушел.
В 1959 году поступил в Литературный институт им. Горького. Окончил в 1964 году.
В 1961 — 1964 годах работал в «Литературной газете», с мая 1964 года стал рабо­
тать в журнале «Вопросы литературы», сначала заведующим отдела теории, с 1992
по декабрь 2001 года — заместитель главного редактора в тех же «Вопросах литера­
туры». Автор многочисленных статей о русских классиках. Автор книг «Поэтика
Лермонтова», «Классики и современники», поэтического сборника «Текст слов».
Член Союза писателей Москвы, член Союза журналистов России, член Русского
ПЕН-клуба.

* * *

Иду Москвою новой
В бетоне и стекле,
Поселок Ермаково,
Забытый на земле,
Сосновый и еловый,
Плывет издалека.
Поселок Ермаково.
Зэка, зэка, зэка.

Дневального убили
До воли дня за два.
Ту вышку распилили
Кому-то на дрова.

СЕРГО ЛОМИНАДЗЕ

Ту проволоку смотали,
Свалили за холмом.
Куда, товарищ Сталин,
Сдавать металлолом?

Грузинское растенье,
Железная лоза...
Развеяло метелью
Конвойных голоса,
Развеяло, размыло,
По свету разнесло.
Бараки запуржило,
И трассу замело.

Полярными ночами
Прошла судьба зенит.
Овчарки одичали,
И рельса не звенит.
1976

* * *
Читал я следственное дело
И забывал, что жизнь прошла.
Душа давно уже истлела,
Бумага все еще цела.
Читал я следственное дело
Антисоветской старины,
И трепет чувствовало тело
Своей шестнадцатой весны.

Когда, шатаясь от бессонниц,
Шел на допрос с тоской в груди,
Когда и лагерный червонец,
И жизнь — все было впереди.
1993

633

634

ТАТЬЯНА ГНЕДИЧ
1907-1976
Татьяна Григорьевна Гнедич — из рода Н. И. Гнедича — поэта пушкинской плеяды, пе­
реводчика, известного своим переводом «Илиады» Гомера. Родилась в семье педаго­
га. В 1934 году закончила филологический факультет Ленинградского университета,
знала несколько европейских языков. Во время Великой Отечественной войны была
переводчиком в штабе партизанского движения.
В 1944 году арестована, несколько месяцев содержалась в Крестах в одиночной
камере. Там она, не имея ни бумаги, ни карандаша, ни тем более английского текста,
на память перевела две первые главы «Дон Жуана» Байрона (полный перевод был из­
дан в 1959 году).
Десятилетний срокТ. Г. Гнедич отбывала в мариинском лагере.
После освобождения занималась переводами, «Дон Жуан» в ее переводе был пос­
тавлен режиссером Н. Акимовым на сцене Театра комедии в Ленинграде, давала уро­
ки иностранных языков студентам и аспирантам, была принята в Союз писателей. По­
смертно вышел сборник ее стихов «Этюды. Сонеты» (Л., 1977).

ГУЛАГОВСКИЙ САМ ИЗДАТ ТАТЬЯНЫ ГНЕДИЧ
Писательских подвигов не так уж много в истории литератур. Один из них совершила
Татьяна Григорьевна Гнедич.
...Казалось, жизнь шла по накатанной колее — в двадцать семь лет она закончила
историко-филологический факультет ЛИФЛИ, еще через семь лет аспирантуру уни­
верситета; работала литературным консультантом в издательстве «Художественная ли­
тература» и одновременно преподавала английский язык, читала курс по истории анг­
лийской литературы в Восточном, 1-м и 2-м педагогических институтах; работала над
переводами и писала оригинальные стихи.
Началась война. Гнедич осталась в Ленинграде. Поначалу она — переводчик при
Штабе партизанского движения, позже, в 1943—1944 годах, преподаватель, а затем
декан литературного факультета Педагогического института им. А. И. Герцена. Но 27 де­
кабря 1944 года ее арестовали. Обвинения были стандартно абсурдны: покушение на
измену Родине, антисоветская агитация и пропаганда, организационная деятельность,
направленная к совершению контрреволюционного преступления. Приговор — 10 лет
исправительно-трудовых лагерей с последующим поражением в правах еще на 5 лет.
До конца дней Татьяна Григорьевна обладала феноменальной памятью. Доказа­
тельством тому тюремный перевод «Дон Жуана» Байрона. «Эта огромная работа бы­
ла начата в уме, на память. И вот на очередном допросе, — рассказывала Татьяна
Григорьевна, — следователь дал мне несколько листов бумаги для автобиографии. На
одном из них я и записала уже переведенные строфы поэмы. Результат был неожидан­
ным: я получила бумагу и даже книгу «Дон Жуан» на английском языке». Двадцать два
месяца одиночного заключения, забывая о неизвестном завтра, работала Татьяна Гри­
горьевна над переводом поэмы и почти закончила его до отправки в лагерь... Как ни
странно, именно следователю она обязана и тем, что тогда же перевод «Дон Жуана»
был отдан на отзыв специалистам. Высоко оценили его филологи — академик
М. П. Алексеев, профессор А. А. Смирнов, известный переводчик М. Л. Лозинский.
В мариинском лагере (Кемеровской области), куда Гнедич забросила судьба, ка­
ким-то образом ей удавалось раздобывать школьные тетради. Она нарезала листки

ТАТЬЯНА ГНЕДИЧ

635

небольшим форматом, прошивала нитками. Получались книжечки, которые она за­
полняла все тем же мелким, но вполне разборчивым почерком. Потом она одаривала
ими своих солагерниц. Несколько таких книжечек вынесла из лагеря и сохранила Ген­
риэтта Давыдовна Левитина, работавшая старшей медсестрой этой больницы. Узнав,
что Татьяна Григорьевна переводит поэму Байрона «Дон Жуан», она устроила ее на
работу в больницу кастеляншей.
Одна из подаренных Гнедич Левитиной «книжечек» представляла собой сборник
латинских афоризмов и поговорок, записанных на одной странице на языке первоис­
точника, а на другой — в переводе на русский. Другая состояла из стихотворений Ев­
гения Боратынского (Татьяна Григорьевна писала фамилию поэта через «о»), вероят­
но, самых ею любимых; третья — 12 стихотворений их «Кипарисового ларца» Инно­
кентия Анненского.
Еще одна тетрадочка, наиболее интересная для нас, «Стихи» самой Татьяны Гне­
дич, первый ее самиздатовский сборник. Всего в нем 35 стихотворений, разбитых на
семь циклов.
Другую «собственную» тетрадку Гнедич сохранила еще одна ее солагерница Ири­
на Яковлевна Чернецова, бывший преподаватель Института народов Севера, пере­
водчица, фольклористка, сказочница.
Возможно, у кого-то из потомков ее лагерных подруг сохраняются и другие лагер­
ные рукописные «книжки» Татьяны Гнедич. По-моему, они, изготовленные и «выпущен­
ные» в мариинском лагере, самый ранний самиздат в нашей стране. Если не считать,
конечно, летописей.

Евгений Биневич

ИЗ ЦИКЛА «ПРИСТРАСТИЯ»
1

Бывает, я ночью проснусь — и слушаю
Движение звезд и поступь Разрух.
Я руку закидываю на подушку
И имя твое повторяю вслух...

О, как оно странно звучит в молчаньи,
Когда над землею проходит мрак:
Не то это сон, не то — заклинанье —
И нету тебя — и слово — как маг...
И я в пустоту простираю руки:
Ты только дождись, дотерпи, доживи!
Тебе донесу я сквозь пытку разлуки
Высокое пламя верной любви!

Каким бы ты ни был —
в святой истерии
Во имя извечного права мук
Я вечно — Елена и вечно — Мария
Для распятых, бедных, измученных рук!

636

ТАТЬЯНА ГНЕДИЧ

РАЗНЫЕ МЫСЛИ
1944-1953

I

Широко простерта над полями
Синяя, сверкающая высь...
— Небо ведь одно над всеми нами —
Тише, сердце, тише, не сердись...
Все прошло — и молодость, и вера —
Многие пути оборвались...
— Но ведь всех судили высшей мерой —
Тише, сердце, тише, не сердись...
Ни одно окно не улыбнется,
Ни одно не скажет — «оглянись!»
— Но и боль ведь тоже не проснется —
Тише, сердце, тише, не сердись!..

Для других бездонна и богата
Звездная, сверкающая высь...
— Но орлы и мертвые — крылаты...
Тише, сердце, тише, не сердись!
II
Сияет день зеленой далью детства,
Мечтой молитв, протяжным звоном трав,
Прекрасный мир — наивных грез наследство —
Все так же тих, глубок и величав...

Что снится мне в его зеленой шири?
Какой мечте я верю и молюсь?
Твоей тоске, твоей святой Сибири,
Твоей былинной молодости, Русь...
Не потому ль в безоблачное лето
Под тихий шум отечественных лип
Меня томил мерещившийся где-то
Чужих скорбей, чужих страданий хрип.

За то теперь израненные годы
Врачует мне зеленый шелест трав,
И светлый храм торжественной Природы
Все так же тих, высок и величав.

ТАТЬЯНА ГНЕДИЧ

И в милых днях младенческого счастья,
В мечте молитв, в зеленой тишине
Я нахожу желанное участье,
В котором жизнь отказывает мне...
Н. Лисино, 1948 год, лето

III
Крысы

В болотах неба жирная луна
Стоит большим латунно-белым диском,
Туманная клубится пелена
Над низменностью, выгнутой мениском,
И чутко копошится тишина
Неугомонным, беспокойным писком,
И страшненькие тени здесь и там
Вприпрыжку ковыляют по кустам...

Дорога от канавы до колодца,
Как тесто, забродившее в тепле,
Топорщится... Мохнатые уродцы
Горбатятся, шныряя на земле,
И кажется, что можно уколоться,
Ступив на них в неверной полумгле,
Как будто неразгаданная сила
Их странной волей к злому наделила...
Среди отбросов, липких, словно гной,
Среди миазмов черного броженья,
Пытливо копошатся под луной
Взъерошенные демоны гниенья.
Тревожный бред фантазии больной,
Средневековых страхов порожденье —
И кажется, что, съежившись в тени,
Злокозненно хихикают они...

Шумят сады тревожно и уныло,
Вдали блестит туманная река,
В болотах неба ветер шумнокрылый
Взъерошенные гонит облака;
И над землей, пустынной, как могила,
Над тишиной, огромной, как тоска,
Рождая зло из творческого ила,
Блестит Луна — крысиное светило!
20—30 сентября 1948 года

637

638

ТАТЬЯНА ГНЕДИЧ

IV
Жить без счастья — очень неприглядно:
Сразу целый мир уныл и нем —
В сущности, довольно беспощадно
Грустное словечко — «насовсем»...

И ему, чтоб как-то отогреться,
Чтоб мороз печали пережить,
Силится противоставить сердце
Маленькое слово «может быть»...

Вельзевул глядит на шутки эти —
То ль ему уныло, то ль смешно:
Знает он, что все на этом свете
Кончится словами «все равно!».
Август 1949 года

V
Лежу на спине в лихорадке тифозной,
Концерт новогодний по радио слушаю —
Молитвы — то светлые, то серьезные —
Проходят волнами по разным душам...
От сильного жара я слышу многое,
Что вряд ли расслушаешь в шумном собрании:
Святое, великое, светлое, строгое
Проходят по сердцу воспоминания.

Я слышу: цветут Октябри и маи,
Моя замечательная Россия —
Вот улицы, парки, мосты и трамваи
И люди — такие ж, как я, но живые...
И молча любуюсь их светлой судьбою
Я, с телом тяжелым и распростертым,
Как те, кто остался на поле боя
Там — в Сорок втором и Сорок четвертом...
И так я люблю их в эти мгновенья,
Что хочется крикнуть мне им: «Поверьте!
И мир этот стоит выздоровленья!
И жизнь эта стоит борьбы со смертью!»
31 декабря 1949 года

639

АЛЕКСАНДР КЛЕЙН
Из автобиографии
Я, Рафаил Соломонович Клейн (Александр Клейн — литературный и сценический псевдо­
ним), родился в 1922 году в Киеве в семье врачей. После смерти родителей в 1932 году
меня усыновил брат отца Борис Ильич, любимый ученик и сотрудник И. И. Мечникова.
Б. И. Клейн — известный ученый-микробиолог, образованнейший человек, профессор,
знавший 18 языков, разбиравшийся в вопросах литературы, истории, философии, у него в
доме часто бывали известные ученые, профессора консерватории, артисты.
В 1938 году дядю арестовали, мне пришлось переехать к родственникам в Сара­
тов, где я закончил школу и поступил на актерский факультет Ленинградского теат­
рального института, где проучился два года: в июле 41-го ушел в ополчение. Участво­
вал в боях под Ленинградом, контуженный в конце сентября, оказался в плену, выдал
себя за человека с другим отчеством и фамилией и уцелел благодаря безукоризненно­
му знанию немецкого языка. В январе 1944 года предпринял пятую попытку бежать из
плена, на этот раз она удалась. Добравшись до своих, попал в контрразведку Смерш,
где меня так «обработали» (включая инсценировку расстрела), что я оклеветал себя,
был приговорен к расстрелу, через 23 дня замененному 20 годами каторги. 4 года
просидел в Александровском централе, потом — режимная тюрьма в Златоусте, ка­
торжный лагерь в Кемеровской области, каторжный лагерь на Воркуте. Работу в шахте
совмещал с выступлениями на сцене лагерного театра, начал писать одноактные шу­
точные пьесы.
В 1955 году освободился по амнистии, остался на Воркуте, позднее с женой и сы­
ном переехал в Сыктывкар, где живу и поныне.
В 60—90-е годы написал несколько прозаических книг и пьес-сказок (их ставили
детские театры), выпустил два сборника стихов, до 1999 года преподавал в колледже
культуры сценическую речь, историю театра и историю искусств.

АССОЦИАЦИЯ

Они спешат наперерез
И мне нельзя остановиться.
Последний шанс: бегу от фрицев
С большой дороги в зимний лес.
Скорей за холм!
С обрыва —
вниз
И в чащу...
Свет луны так ярок...
Все ближе тявканье овчарок.
Откуда вдруг они взялись?!
Я вижу волчий их оскал
И замираю, страхом сжатый.
Вокруг — немецкие солдаты.
И я в испуге закричал

640

АЛЕКСАНДР КЛЕЙН

И... пробудился.
Я — в бараке.
Решетки. Тундра за окном.
Прожектор. Вышки. Снег. Собаки.
Пинают в бок:
«Вставай! Подъем!»...
БЛАГОДАТЬ

Повезло! Неужели не снится?
За одиннадцать лет в первый раз
Я лежу на кровати
в больнице,
Подо мной не доска, а матрац,
И набита подушка соломой,
И белеет, как снег, простыня.
Никогда, никогда, даже дома,
Как сейчас, не блаженствовал я,
И любое грядущее меркнет
Перед радостным завтрашним днем:
Не разбудят до самой поверки,
На развод не погонят пинком,
Не придется под ругань конвоя
Вагонетку толкать на отвал.
Насморк, кашель, ангина — пустое.
Отдохну. Только б жар не спадал.

* * *
Нам кажется сказкой былое,
Семья и домашний уют.
Над зоной, не зная отбоя,
Полярные ветры поют.
Гремят на бараках запоры,
Качается в небе луна;
Как трудно поверить, что скоро
Должна появиться весна.
И, весть не подавши заране,
Сосулькой вдруг стукнет в окно,
Так, словно боясь, что свидание
И с нею нам запрещено.

* * *
И это — май?..
Пурга
вовсю метет.

АЛЕКСАНДР КЛЕЙН

Сквозь вихри снежные
на огневой пролет
прожектор
смотрит глазом воспаленным.
Неужто где-нибудь
сирень
уже цветет,
с букетом кто-то
к девушке идет
и вся страна —
не лагерная зона?
ЧУДО

Иду — и не верю:
один,
без охраны?!..
И радость,
и нежность,
и робость
во мне,
И все удивляет,
и кажется странным,
Что номер
не надо
носить на спине.
Иду — и не верю,
что с лагерных вышек
Зрачки автоматов
за мной не следят,
Что я конвоиров
не вижу,
не слышу
Напоминание:
«Руки — назад!»
Иду — и не верю,
что долгие годы
Жестокой неволи
расстались со мной,
Что выжил,
что вышел...
дождался
свободы?!..
...А руки
привычно
держу за спиной...

641

642

СЕРГЕЙ БОНДАРИН
1902-1978
В лагере он «писал» в уме, каждую стихотворную строку приходилось запоминать;
в письме домой из ссылки он сообщает: «Весь нерв моего бытия — это возможность и
желание писать... За прозу пока не брался, стихи идут легче и приятней, но, вероятно,
скоро возьмусь и за прозу». Он пишет, что долгих восемь лет «все заглушалось жуткой
лагерной повседневностью, холодом, вонью, окриками, пинками, усилием дожить до
вечера, когда можно сбросить барахло и лечь на нары; и вот опять, оказывается, душа
открывает глаза, начинает ходить, что-то лепечет, слушает и слышит...».
В заключении Сергей Александрович находился с 1944 по 1952 год — в Кемеров­
ской области (Мариинск), в Тайшете. Потом год в ссылке в Красноярском крае. После
реабилитации написал и издал несколько книг: «Лирические рассказы», «Волны Ду­
ная», «Гроздь винограда», «Златая цепь» и другие.

Г. С. Адлер

КАРТЫ

С колоды карт
При сдаче
И мне туза не снять.
И мне уже не знать,
Как Германну,
Удачи.

В колоде карт игральных
Нет для меня тузов,
А — символы лесов
Или морей полярных.
Но что ж сниму с колоды,
К тем картам приучась?
Мне б
Вдохновенья час,
Чтобы осилить годы.
Пересыльная тюрьма. 1944

У ДВЕРЕЙ АДА

«Оставь надежду всяк сюда входящий...»
Но посмотри на спелой почки чудо,
на ход ростка в коре таежной чащи,
и скажешь ты:
«Есть выход и отсюда».

643

СЕРГЕЙ БОНДАРИН

МОЛИТВА

О прекращении огня,
О трубках мира во всем мире,
О том, чтоб, лютого, меня
С ладони
дома
накормили.

РУКИ И ДУША

Вот руки... тут вопрос пустячный:
Держи, неси, руби, паши...
Что делать с силами души,
Когда ей не отводят пашни?

* * *
И вот докатился до самого Черного моря.
Лермонтов

От самого Черного моря,
От самых мальчишеских лет
До самого старого горя —
В Сибири теряется след...

И где здесь найдешь молодое!..
С утра и до поздней поры —
Без песен, а в дружбе с бедою —
Стучат и стучат топоры.

И в самой тайге, поределой
От тех топоров и от пил,
Для самого грустного дела
Я тоже осинку срубил.
И самый притихший меж нами,
И самый ненужный сейчас,
Казалось, вздыхал временами
О самом понятном для нас.
И в жутком, бесплотном укоре,
Казалось, был важный завет
От самого теплого моря,
От самых безоблачных лет.

644

СЕРГЕЙ БОНДАРИН

НА ПОЛУЧЕНИЕ ПОСЫЛКИ

Уже с утра в остатках сновидений,
И в первом щебетанье воробья,
И в блещущей струистой светотени —
Во всем, что жизнь, — предчувствовал тебя.
И в полудни — в сверканье, щебетанье —
У ящичка из быстрых рук твоих,
Как бы взаправдашнее шло свиданье,
Шел разговор меж нас двоих.

И так весь день: под чуждым небом Чукши,
Во всем, что жизнь, ты, милая, была,
И с длительной зарею непотухшей
Ты в новый день с дарами перешла.
ЗВЕЗДА

Звезда играет над тайгою,
Над снежно-искристой землей, —
Воспоминанье дорогое —
О чем? И точно ли — зимой?

Да! Драгоценное, живое
Очарованье навсегда:
Пахучая — с мороза — хвоя,
Снег, Вифлеемская звезда...
Волхвы... Прости кощунство, Боже, —
Каким волхвам, кому повем? —
Скажи: Ты на Голгофе тоже
Сквозь слезы видел Вифлеем?

...Звезда Халдеи над тайгою,
И над снегами, в звездах, — Ты...
Ты, Боже, Ты!..
Кто б мог такое
Излить сиянье красоты!

645

ОРЕСТ

номикос

1912-1985
Орест Александрович Номикос (литературный псевдоним — Олег Зерновой) был арес­
тован, видимо, в 1944 году: под стихотворением «Перед смертью», датированным этим
годом, имеется помета: «Кишиневская тюрьма». Лагерное стихотворение «Стационар»
написано в 1950 году, в 1961 году Оресту Александровичу вспоминался «колючий
норильский снег», из чего следует, что срок или часть срока он отбывал на Севере.
После освобождения жил в Одессе, работал инженером, писал стихи.
Другими сведениями об О. А. Номикосе составитель антологии не располагает.

ПЕРЕД СМЕРТЬЮ

Мрак, вонища, тюремная плесень.
Козырек затемняет окно.
Что случилось, что мне не до песен?
Моя песенка спета давно.
Нет охоты вступать в разговоры,
Ожидаем горбушку с утра:
Полицаи и мародеры,
Бургомистры эт цетера.
Среди этой «почтенной» компании
Затесался случайно поэт.
Ожидаю кончины без паники.
Жизнь загробная есть или нет?!
Я лежу на трухлявой соломе
В трех шагах от вонючей параши.
Размышляю в предсмертной истоме
И гоню от себя страх щемящий.
Не таскал я для виселиц бревна
И веревок для петель не вил,
Не был старостою церковным,
Но дочурку в церкви крестил.
Жду свидания с собственной смертью,
И надежды не теплится луч.
Может быть, мою участь в конверте
Предрешил уж судейский сургуч?!
Кишиневская тюрьма. 1944—1945

* * *
Сердце бьется стихам в унисон,
О тебе я пою, моя Родина.
Я скиталец, изгнанник, масон
Небывалого в мире ордена!

орест номикос

646

Сердце бьется стихам в унисон,
Разделяю я участь Овидия,
Горемыка такой же, как он,
Мало в жизни хорошего видел я!
И готов клясться взглядом волчицы,
Той, кем вскормлены Ромул и Рем,
Пусть со мной что угодно случится,
Соглашусь я заране со всем.
Сам себе пусть я стану обузой,
Опозоренный, дряхлый, больной,
Только пусть несравненная муза
Пребывает в согласьи со мной!..
1950

СТАЦИОНАР

Прокрустово ложе нар,
Рай доходяг — стационар.
Весна бушует снежным маем
И ведьмою стучит в окно.
Мы равнодушно ей внимаем,
Нам безнадежно все равно.
Смерть не отложишь в долгий ящик,
Она всесильна, как нарядчик.
И, боже, что за благодарность
На грязном тюфяке лежать
И перед гробовой доской
Вкушать, блаженствуя, покой!
Вставать нам не придется в темь,
Чтоб грунт промерзлый рыть затем.
Народец здесь на диво тощий.
Дистрофиков живые мощи,
Глаза горят, как чернослив.
Желтухи восковой разлив,
А на ногах цинги укус.
Лекарств и витаминов вкус.
Холодный воздух, будто пар,
Вползает со двора,
Он поднимается до нар,
Клубясь у грязного стола.
1950

647

ЛЕОН ШПАКОВСКИЙ
Каторжанин. В 1944—1948 годах отбывал срок в Воркутлаге. Писал стихи на бело­
русском языке, публикуемое стихотворение является исключением.
Другими сведениями об авторе составитель антологии не располагает.

* * *

Сегодня вечером, когда визжит пурга
И тундра пенится холодным снегом,
Мне хочется вселенную ругать
И успокоить боль лихим побегом!
Бежать без памяти, вздымая снежный пух,
В движенье бешеном подхлестывая ветер,
Искать спасение, укрытую тропу,
Которой нет конца на этом свете.

Бежать туда, где желтый листопад
Другими красками лицо земли украсил.
Упиться встречами и целовать подряд,
Пока есть юности хоть капелька в запасе!
ОЛП №2, Воркутлаг. 1946

648

ЛАРИСА ВЫСОЦКАЯ
Из автобиографии

Я, Лариса Николаевна Гуляченко (в замужестве Высоцкая), родилась в 1925 году в Ки­
еве. Родители — служащие. До войны закончила 8 классов. В 1942 году, 16 лет, ушла
добровольно на фронт. Служила в разведке, выполняя задания в тылу врага. В февра­
ле 1944 года была арестована в Крыму, вывезена в Германию, где работала как
Ostarbeiterin. В мае 1945 года с приходом советских войск была арестована Смершем,
осуждена на 10 лет исправительно-трудовых лагерей и 5 лет поражения в правах.
Срок отбывала во Львове, затем в Свердловской области и последние 4 года на Се­
вере (Воркута, Речлаг). Освободилась в 1955 году, вернулась в Киев к матери.
В 1963 году закончила Киевский университет им. Шевченко, до 1986 года преподава­
ла в этом же университете немецкий язык и литературу. С ранней юности писала стихи,
рассказы, пьесы. Печаталась в университетской газете, два моих стихотворения напе­
чатаны в Германии, г. Оснабрюк, русскоязычный журнал «Объектив».
24 сентября 2003

* * *

Ветер холодный по берегу бродит,
Ветер унылую песню заводит,
Грустная песня сердца нам изводит, —
Песнь о тебе.
Волны угрюмые вдаль уплывают,
Волны печальные тайну скрывают,
Шепчут о том, что наверное знают, —
Это рассказ о тебе.
Где ты? Откликнись! Скажи, что с тобою?
Имя твое повторяем с тоскою!..
Ты глубоко, где-то там под водою...
Вечная память тебе!
Воркута-Вом. Речлаг. 1953
* * *

Звездный луч преломился во льдах.
Замолчала, окована льдом,
В ручейках говорливых вода...
Все до утра забылося сном...
Пусть морозы ночные крепки!
Зато утром, чуть солнце проснется,
Снова вдаль побегут ручейки
И от счастья весь мир засмеется!
Воркута-Вом. Речлаг. ОПП «с/х Заполярный». 1954

649

ЮРИЙ ШУМАКОВ
1914-1997

Юрий Дмитриевич Шумаков родился в Петербурге в семье математика, театрала и ли­
тератора Дмитрия Львовича Шумакова. В 1916 году семья Шумаковых переселилась
в Эстонию, в Тарту.
Юрий Шумаков учился в местной русской гимназии, а в 1937 году окончил юриди­
ческий факультет Тартуского университета.
Его первые стихи появились в нарвской газете «Русский Вестник», а затем стихи и
переводы печатались в таллинском литературном альманахе 1930-х годов «Новь».
Первый сборник стихов «Третья встреча» вышел в Братиславе в 1934 году. Затем по­
следовали сборники «Вне» (Белград, 1935) и «Около» (1936). Он выпускает в свет в
своих переводах на русский сборники видных эстонских поэтов Густава Суйтса (1934)
и Марии Ундер (1935), готовит к изданию объемистую антологию эстонской поэзии
XX века на русском языке, занимается переводами отрывков из эпоса «Калевипоэг» и
народной поэзии.
В то же время он много переводит и на эстонский. В эстонской периодике постоян­
но появляются в это время его переводы из Лермонтова, Языкова, Бунина, Шевченко,
из советских поэтов (Маяковский, Пастернак, Заболоцкий), из армянской народной
поэзии, из Шота Руставели. Переводит он и русскую классическую прозу («Вечный
муж» Достоевского). Однако центральное место в обширном наследии Ю. Шумакова
занимает его мемуаристика, многочисленные статьи и эссе о русских писателях и их
читательском восприятии в Эстонии (Пушкин, Тургенев, Брюсов, Бунин, И. Никитин,
Вл. Даль). Особо следует сказать о жившем в Эстонии изгнаннике Игоре Северянине,
с которым Ю. Шумаков был дружен долгие годы.
Во время войны Ю. Шумаков работал литературным сотрудником Государствен­
ных художественных ансамблей Эстонии в Ярославле. Весной 1944 года он в составе
делегации ансамблей отправился в Москву для участия в декаде эстонского искусства,
где, прямо на вокзале, был арестован по доносу органами НКВД и после многомесяч­
ного следствия осужден на 6 лет лагерей. Срок отбывал в Архангельской области, ра­
ботал на лесоповале. На свободу вышел в 1952 году по окончании срока. В 1956 го­
ду ему разрешают вернуться в Таллин, но еще долгие годы он испытывает притеснения
со стороны властей. Его статьи и переводы не печатают.
В 1985 году выходит в свет его книга эссе и воспоминаний на эстонском языке «Ок­
рыленный университетским Тарту», а в 1992 году, на русском языке, — книга «Послед­
нее свидание», посвященная турне по Прибалтике нобелевского лауреата И. А. Буни­
на, предпринятого им в 1938 году. О жизни в Эстонии И. Северянина и его окружении
повествует следующая книга Ю. Шумакова «Пристать бы мне к родному берегу»
(1992).
В 1995 Юрий Шумаков стал первым лауреатом премии им. Игоря Северянина, уч­
режденной русской фракцией эстонского парламента. В 1997 году, незадолго до
смерти Ю. Шумакова, вышло в свет его «Избранное», объемистый том с текстами на
двух языках, русском и эстонском, включивший его стихи, переводы, литературоведче­
ские статьи, эссе и мемуаристику. Свое место заняли там и стихи из «Архангельской
тетради», написанные в годы заключения.

С. Семененко. Таллин

650

ЮРИЙ ШУМАКОВ

* * *

Далей утренних подкова,
Пароходные гудки,
Томик трепаный Лескова,
Милых кудрей завитки.
Сердце — радостей источник.
Переполнены ручьи
И лепечут непорочно:
Мы певучи, мы ничьи!
И, как птицы, реют песни,
Как ростки, цветут слова,
И земное все небесней,
И земнее синева!
1940

Пугливой бабочкою трепеща,
В Твоей руке лилейной
Мерцала четверговая свеча.
Ты шла домой, благоговейна.
И на двери (таков обычай,
Чтоб не проник ни бес, ни домовой)
Ты начертала крест свечой.
Не оградил нас крестик Твой,
Вломился в двери ворог злой,
Мы стали дьявола добычей.
1946, 11 МАЯ

Еще мой мозг золотоносен,
Еще не скован крови бег.
Как пелена, простерся снег:
Еще шесть зим, еще шесть весен!
О Господи, увижу ль просинь,
На вешнем деревце — побег,
Услышу ль море, шепот сосен,
Любовных причащусь ли нег?

Проклятый край — нем, безвопросен,
Оцепенел навек, навек,
С зимою здесь смесилась осень.
Без сил, без воли человек.

ЮРИЙ ШУМАКОВ

Певучий дар, как смех, несносен,
И ритм стиха как пляс калек.
Ум меркнет, стынет крови бег:
Еще шесть зим, еще шесть весен!
* * *

Я в заключеньи стал свободным.
Капризной овладев строкой,
Пишу бесстрастною рукой,
Подвластен склонностям природным.

Останусь я навеки иноверцем.
Нет, мы в руках судьбы не воск...
Но как сберечь мне мозг,
Как сохранить свободу сердца?!

* * *
Оторопь, смрад.
Головой впору об стену биться.
Тело — темница,
Дух — каземат!

Виснут, как цепи, невзгоды,
Душу и тело губя.
От озверенья спасает тебя
Песня — предтеча свободы.

651

652

БОРИС БАСКОВ
1884-1964

Борис Сократович Басков родился в Петербурге, окончил электротехнический инсти­
тут, был учеником изобретателя радио А. С. Попова. После революции участвовал в
разработке и реализации плана ГОЭЛРО, работал на строительстве Днепрогэса, за­
нимался преподавательской деятельностью, служил в Советском торгпредстве в Берли­
не, в наркомате электростанций СССР.
Арестован в сентябре 1945 года. Восьмилетний срок отбыл в Воркутлаге, инжене­
ром-электриком на шахте. В 1949 году переведен в Речлаг на общие работы. Осво­
божден в 1954 году, но еще несколько лет был вынужден оставаться на Севере, потом
жил за 101-м километром и лишь в начале 60-х вернулся в Москву.

ПОСВЯЩЕНИЕ
(Из «Фауста» Гете.
Отрывок перевода с немецкого по памяти)

Вы вновь передо мной, мерцающие тени,
Хранящие печаль давно минувших лет.
Смогу ли удержать вас, милые виденья?
Смогу ли разбудить в душе весны рассвет?
Столпились вы, как облачные звенья.
Владей же мной, мечты туманный бред.
Потрясена душа, как в юности былой,
Дыханьем колдовства, как вешнею грозой.
Дни радости и тени, милые сердцу,
Встают, преображаясь в плоть и кровь,
Так вспоминается сонаты старой скерцо,
Давно ушедший друг и первая любовь.
Я стражду вновь. Аккорд печальных терций
Напоминают путь блужданий прежних вновь.
Где ж лучшие друзья, обманутые роком,
Вдаль унесенные стремительным потоком...
Вы не услышите моих последних песен,
Друзья, которым пел я первые стихи.
Вы вдаль ушли, и путь ваш не известен,
Угасло эхо. Отзвуки далекие глухи.
Пою другим. Их круг мне чужд и тесен,
Их похвалы безрадостно плохи.
В тревоге сердце. Те же,
Кто могут радость разделить,
Осуждены судьбой в безвестности бродить...
Речлаг, ОЛП № 2. Декабрь 1948

653

ДОРА ШТУРМАН
Писать стихи я начала очень рано, лет с 11 —12. В школьные годы много печаталась в
харьковских детских и юношеских газетах и журналах. В 1938 году (8-й класс) я даже
получила первую премию на всесоюзном конкурсе в честь двадцатилетнего юбилея
ВЛКСМ. Стихи мои, совершенно ортодоксально-советские, были изданы в сборнике
победивших конкурсантов. Но постепенно мысли моих друзей и мои начали прини­
мать такое направление, что все, что я продолжала писать, в том числе и стихи, стало
абсолютно неудобопечатаемым. В 1944 году в Алма-Ате, вместе со своими двумя
друзьями и соавторами — Марком Черкасским и Владимиром (Валей) Рабиновичем, я
вполне закономерно попала в тюрьму и была приговорена к пяти годам заключения по
ст. 58, п.п. 10-11 УК РСФСР. Тогдашние свои работы мы ни от кого не скрывали. Их
широко обсуждали в студенческой и даже преподавательской среде. Естественно, что
нашлись доносители.
Из письма Доры Штурман составителю

РИН-ЧИН-ЧИН
(Английская новогодняя песенка)
Марику и Вальке

В июльских ночах серебристых,
В гудящей вечерней толпе,
Звучал на кварталах тенистых
Знакомый английский напев.
Мы шли через город и пели втроем,
Пели втроем, пели втроем
О тех, кто нам дорог, о счастье своем,
О завтрашнем счастье своем.
Могилой дохнула темница,
В замках повернулись ключи.
И песни, и милые лица
Угасли в тюремной ночи.

Ведя на допросы, конвойный свистал,
Конвойный свистал, конвойный свистал,
И вдруг из-за двери, окованной в сталь,
Знакомый мотив прозвучал.
О мыслях, горячих и чистых,
О шумной вечерней толпе,
О спорах в кварталах тенистых
Рассказывал камням напев.

654

ДОРА ШТУРМАН

И в камерах темных мы пели потом
И ночью и днем, и ночью и днем
О том, что втроем мы, о том, что втроем,
О жарком грядущем своем!

Таская по дамбе носилки,
Читая под вышкой стихи
На шумном дворе пересылки
И знойные меря пески,

Мы рвались друг к другу, мы шли напролом,
Мы шли напролом, мы шли напролом,
Мы волей дышали, оставшись втроем,
Свободные в лучшем своем!

Сменяются беды и страсти,
Уходят за плечи года,
Но дружбы высокое счастье
Останется счастьем всегда!
И если когда-нибудь в доме своем
Мы будем втроем, как были втроем,
В любимых глазах мы себя обретем
И снова, как пели, споем: ЧИН-ЧИН!
1944-1949

* * *
Когда срывались от оваций
Литые люстры с потолков,
Вы не хотели сомневаться
В законности своих оков.
А мы, не почитая богом
Слепое детище земли,
Себя гулаговским дорогам
Со школьной парты обрекли.
Легко ли детям было верить,
Что их прозрения не лгут,
Что государством правят звери
И правды взрослые бегут?
Все наши мысли были данью
Той долгой гибельной борьбе,
Когда искали оправданья
Ему и вам, а не себе!
Но, подменяя бойней эпос,
Вы вновь, без риска и стыда,
Его клянете так же слепо,

ДОРА ШТУРМАН

Как слепо славили тогда.
А мы по-прежнему не вправе,
У новых идолов в тисках,
В его бесславии и славе
Черты эпохи отыскать.
И, видя времени приметы
В пути обыденном своем,
Того гляди — в апологеты
Своих тюремщиков пройдем!
Они ушли — и взятки гладки
С увечных душ, с коварных воль.
Но время требует разгадки,
И память — как зубная боль.
И Минотавра взгляд косящий
Все так же яростен и дик.
И не отложишь в долгий ящик
Своих прозрений роковых.
1956

655

656

ЛАЗАРЬ ШЕРЕШЕВСКИЙ
В жизни каждого человека, какой бы земной срок ни выпал ему на долю, есть годы,
решительно повлиявшие на его судьбу и на его мироощущение. Такими для меня стали
30-е и 40-е: в 1938 году был арестован мой отец и, как я узнал полвека спустя, расстрелян
как «враг народа», затем была война, в конце которой, находясь в армии, был и я реп­
рессирован по такому же обвинению, все по той же пресловутой 58-й статье тогдаш­
него Уголовного кодекса, каравшей за «государственные преступления». Правда, мне
больше повезло: мне дали 5 лет лагерей и 3 года поражения в правах... Было мне тог­
да 18 лет. В самом конце XX века я об этом вспомнил:

Хоть судили меня с перегибом,
Припаяли всего лишь пять лет.
«Ты отделался легким ушибом», —
Хмуро в камере буркнул сосед.
Годы, льдистым подобные глыбам,
В жизнь жестокий впечатали след...
Я отделался легким ушибом,
А ушиб тот болит сорок лет.
Родился я, Лазарь Вениаминович Шерешевский, в 1926 году, в Киеве. Отец был
бухгалтером, мать работала в библиотеке. Когда мне было 12 лет, я, вполне советский
школьник, лишился отца и обрел статус «сына врага народа». В комсомол меня не при­
няли и вскоре, обвинив в хулиганстве, исключили из школы. Это было перед самой
войной. Эвакуировались из Киева с матерью и бабушкой в Горьковскую область. Я там
поработал на фабрике и в колхозе, немного поучился в институте. В 1943 году был
призван в армию, Особый отдел сразу взял меня на заметку, приставил ко мне про­
вокатора, состряпал дело. Спустя полгода я был арестован и отправлен в Москву, где
мне и дали указанный выше срок. Отбывал я его сперва в лагере под Москвой, затем —
за полярным кругом, на небезызвестной «Мертвой дороге», стройке № 50. Затем на
положении пораженного в правах жил несколько лет в городе Салехарде, побывал и
на Ямальском полуострове, и в Игарке... В 1953 году я смог вернуться в Горький и по­
ступить в университет. В 1956 году я был реабилитирован, и мой отец тоже — посмерт­
но. После университета я работал в газетах. С конца 60-х годов вел жизнь писате­
ля-профессионала. С тех пор вышло девять сборников моих стихов, а переводы опуб­
ликованы примерно в 50 книгах разных авторов.

Лазарь Шерешевский

* * *

Я, приговоренный к высшей мере
С конфискацией всех личных чувств,
Замурованный в предсмертной камере,
В двери неизвестности стучусь.

Обо мне не вспоминают дома,
Ибо я бездомен, как луна,
И тебе, любимая, неведомо,
Что за все заплачено сполна.

ЛАЗАРЬ ШЕРЕШЕВСКИЙ

Рано или поздно буду выведен
Для свободы или смерти я...
Выход есть, но мне пока не виден он
В путаных распутьях бытия...
Подвал контрразведки Смерш. 1944

* * *
Да, с дороги сбился я большой
И пошел извилистою тропкой
С детской искалеченной душой,
Чуткой, неустойчивой и робкой...
Рухнул вниз в стремительном пике,
Как машина, потеряв пилота,
И стою сегодня в тупике,
Погружаясь в мутное болото.

Не понять им истины такой:
Черт не страшен так, как намалеван.
Машет тонкопалою рукой
Мне кровавый призрак Гумилева.
Стукнет в капсюль спущенный боек,
И за все, что душу пропитало,
Я последний получу паек —
Девять грамм горячего металла.
Подвал контрразведки Смерш. 1944

* * *
Без особой вины, по веленью войны,
Из землянок, из хат, из квартирок
Мы одною статьей, как судьбой, сведены
В номерованной клетке Бутырок,

Истощенные тени зачеркнутых дней
Друг за другом проходят в сегодня.
Были дни голодней, были дни холодней,
Только не было дней безысходней.

Эти дни одинаковы, словно пайки,
Как просветы меж прутьев решетки...
Вспоминая иные, былые деньки,
Мы их перебираем, как четки.
От воротец к стене мы попарно бредем,
От стены возвращаясь к воротцам.

657

658

ЛАЗАРЬ ШЕРЕШЕВСКИЙ

А над прямоугольным тюремным двором
Опрокинулось небо колодцем.
Ожидаешь ли ты терпеливо суда
Иль мечтаешь, надеясь на чудо, —
Но с какой бы душой ни пришел ты сюда,
Ты другим уже выйдешь отсюда.

Узел дней этих жизни уродует нить, —
Но по прихоти случая злого
Ты научишься воздух и волю ценить,
Каждый шаг свой и каждое слово...
Бутырская тюрьма. 1944

* * *
Как он горек и как он дорог,
Хлеб, замешенный на поту!
В жгучем горе сгоревших корок
Привкус чувствуется во рту.

Загорелые, как цыгане,
Еще теплых кусков тела
Охраняешь от посяганий
В тайниках своего угла.
Как без тропки и без дорожки
Груз неся среди гор крутых,
На ладонь просыпая крошки,
Ощущаешь всю тяжесть их.

И зубами усердно мелешь, —
Ты постиг мастерство жевать.
Знаешь ты: кто жует умелей,
Тем сподручнее выживать,
В жестких лапах судьбы игрушки,
Недовешенных благ рабы,
Зарабатываем горбушки,
Нарабатываем горбы.
ОЛП № 1 НКВД, Бескудниково. 1946

* * *
Воркута, Воркута, Воркута!
Ни ствола, ни пенька, ни куста.
Тундры тягостная немота.
Шестимесячная темнота.

ЛАЗАРЬ ШЕРЕШЕВСКИЙ

Воркута, Воркута, Воркута!
Десен яростная краснота,
Зубы сами бегут изо рта,
Где полярного круга черта
Отчеркнула тебя, Воркута!
Эшелон Москва — Печора. 1948

* * *
Застлало Заполярье снежной мутью,
Метет пурга, как новая метла,
Сдувая пешеходов с первопутья,
Как смахивают крошки со стола.
Здесь от мороза трескаются горы
И птицы застывают на лету.
Оленю — будь он даже самый скорый —
С пургою совладать невмоготу.
А мы, пришельцы с Запада и Юга,
На Севере не покладаем рук.
Чертою заколдованного круга
Не может стать для нас полярный круг.
Конвой сжимает ложа трехлинеек,
Доеден хлеб и допита вода,
И стеганые латы телогреек
Напяливают рыцари труда,
Поднявшись не с подушек и матрасов,
А с голых нар, где жерди егозят...
Такого не описывал Некрасов
В своих стихах почти сто лет назад.
Нас как бы нет, — и все же мы — повсюду:
И в насыпях, и в рельсах, и в мостах.
Возносится строительное чудо
На поглощенных тундрою костях.
Текут людей сосчитанных потоки,
Ворота запирают на засов...
О век Двадцатый, век ты мой жестокий!
Где милость к падшим? Где свободы зов?
Стройка № 501 — «Мертвая дорога». 1949

СЧЕТ

Я судьбы жестокие удары
Ощутил, едва лишь начал жить.
Как задаток, принял Божьи кары —
И, должно быть, обречен грешить.

659

660

ЛАЗАРЬ ШЕРЕШЕВСКИЙ

Жалобами, стонами и плачем
Не коснусь небесных я верхов,
Ибо мной был загодя оплачен
Счет моих проступков и грехов.
Ибо над развалинами детства,
На заре безвинных юных дней
Все судьба употребила средства,
Чтобы погубить меня верней.
О года падений и крушений,
Скорби и отчаянья предел, —
В счет каких грядущих прегрешений,
В счет каких несовершенных дел?
1982

АРХЕОЛОГИЯ

Отыскивать, откапывать бараки,
Обрывки проволоки, нар обломки
Берутся те, что нам в тоске и мраке
Мерещились, как дальние потомки.
Над тундрой снеговые ураганы
Проносятся тревожно и зловеще.
И, как сокровища на дне кургана,
Находят мною брошенные вещи.
Вот ложка. Вот клочки печальных писем,
Процеженных цензурою казенной, —
Беззвучный вопль, взметенный к звездным высям
И потолком барака отраженный.

Прожженная на телогрейке дырка
Паленой ватой до сих пор дымится.
С фамилией моей на нарах бирка —
Как клинописи древняя таблица.
Все в мерзлоте пласты времен хранили,
Как под застывшей лавой и песками.
Я словно роюсь в собственной могиле
Дрожащими и дряблыми руками.
Воскресший час поспешного исхода!
Себя тогдашнего я старше втрое.
Я жив еще, но молодые годы
Мои — там, в той Помпее или Трое...
1994

661

ДАВИД КУГУЛЬТИНОВ
Давид Никитич Кугультинов родился в 1922 году в селе Абганер-Гаханкины. В 1936 году
начал печататься, а в 1940 году издал свой первый поэтический сборник «Стихи юности»
и стал членом Союза писателей. С первых дней войны находился на фронте, был ранен.
27 декабря 1943 года весь калмыцкий народ был осужден «за пособничество немец­
ким захватчикам» и выслан, воевавших калмыков отозвали с фронта и сослали в Алтайский
край. Здесь ссыльнопоселенец Кугультинов написал стихотворение о несправедливом на­
казании калмыцкого народа, за что в 1945 году был осужден. Отбывал срок в Норильске.
В 1955 году Кугультинов был освобожден, а в 1956 году поступил в Литературный инсти­
тут, а затем на Высшие литературные курсы, которые окончил с отличием. Во времена пе­
рестройки был награжден Звездой Героя Социалистического Труда.

ПОМОЩЬ

Когда с тобой тропою трудной,
Тропою снежною, безлюдной
Поскачет спутник на коне,
Но вдруг собьется он с дороги
И, если не найдет подмоги,
В глухой погибнет стороне;

Пока он жив, пока он дышит,
Пока он голос друга слышит,
Зови его, зови, кричи!
Хоть после крик твой будет громок,
Он не вернется из потемок,
Навек исчезнет в той ночи...
Перевод с калмыцкого Ю. Нейман
* * *

За то, что втайне ты принес краюху
Голодному, гонимому людьми,
Но вдруг раздумал, став перед дверьми
(Должно быть, просто не хватило духу!),
Ты благодарности не жди потом,
Порыв бесплодный не зови добром.

Есть у деянья доброго свой срок.
Не то оно — как дождевой поток,
Которого земля ждала в жару,
Чтоб стала степь зеленой и пахучей,
А дождь пошел зимой из черной тучи
И ледяную оросил кору.
Перевод с калмыцкого Ю. Нейман

662

ДАВИД КУГУЛЬТИНОВ

ПРОШЛОЕ

Не думай, что минувшие года,
Что прошлое уходит навсегда,
Что постепенно заживает рана.
Вчера я плакал и кричал во сне,
Жена склонилась, задрожав, ко мне
И разбудила утром рано.

Подушка вся была от слез мокра.
Минувшее приснилось мне вчера.
Проснулся я, — глаза жены светились.
И зеркало сияло и окно,
А в сердце — то, что отошло давно,
И слезы по лицу катились.
Перевод с калмыцкого Ю. Нейман

ЧИНГИС

Перешагнув жестокости предел,
Решил Чингис украсить общий жребий:
Он улыбаться подданным велел
Весь день, пока сияет солнце в небе.
А кто дерзнет на жалобы и плач,
Тому отрубит голову палач.
И улыбался весь Чингисов край,
И деспот убеждал молву мирскую,
Что создал в ханстве образцовый рай...
А люди ждали сумерек, тоскуя,
Чтоб в степь уйти, ничком в траву упасть
И в одиночку выплакаться всласть.
Перевод с калмыцкого Ю. Нейман

* * *
Паренек на блеклом фото...
Взгляд, не знающий заботы,
На меня сверкнул из мглы.
Вот он — я, давнишний, прежний,
Трав зеленых безмятежней...
Я смотрю, и сердце кто-то
Колет кончиком иглы.

Как же так в туманной дали
Близкие не угадали,

ДАВИД КУГУЛЬТИНОВ

Не прочел хоть кто-нибудь
За улыбкою веселой
Путь грядущий мой — тяжелый.
Горький, радостный мой путь?!

Так же, как во мне — бывалом,
Поседевшем и усталом,
Юные мои друзья,
Вам не видится, конечно,
Паренек с душой беспечной,
Тот, что был когда-то — я.
Перевод с калмыцкого Ю. Нейман

* * *

Псы родного хотона вдали
Лают хором и поодиночке.
Вот и лампы в домах зажгли:
Электрические кружочки.

После долгих странствий домой
Я вернулся — где только не был!
И сейчас я в степи ночной,
Вновь смотрю на родное небо.
И, мигая там, в глубине,
Узнают меня звезды снова,
По одной всплывают ко мне,
Как слова языка родного...

Я ведь их позабыть не мог,
И они таились в молчанье...
Словно детства хлебнул глоток
Вместе с чистыми их лучами!..
Из чужих городов и сел
Я вернулся, знаньем богатый...
Но вот только сейчас вошел
В дом, где я родился когда-то.
Перевод с калмыцкого Ю. Нейман

663

664

ЮЛИЙ ДУНСКИЙ
1922-1982

ВАЛЕРИЙ ФРИД
1922-1988

МИХАИЛ ЛЕВИН
1921-1992
Дунский Юлий Теодорович и Фрид Валерий Семенович родились в Москве. Осуждены
в 1944 году по 58-й статье, пункт 8 — «Покушение на жизнь руководителя партии и
правительства». Срок отбывали в Инталаге. В 1954 году выведены на вечное поселе­
ние в Инте. В 1956 после реабилитации вернулись в Москву. По их совместным сцена­
риям поставлено более двадцати фильмов.
Левин Михаил Львович. В 1944 году окончил физический факультет МГУ. В том же году
арестован. Освобожден в 1945 году. Доктор физико-математических наук. Автор более
110 научных работ, воспоминаний о Б. Л. Пастернаке, М. А. Леонтовиче, А. Д. Сахарове.

БУТЫРСКАЯ ПЕСНЯ*

Песни пели, с песнями дружили все,
Но всегда мечтали об одной —
А слова той песенки сложилися
За Бутырской каменной стеной.
Здесь опять собралися, как прежде, мы,
По-над нарами табачный дым...
Мы простились с прежними надеждами,
С улетевшим счастьем молодым.

Трижды на день ходим за баландою,
Коротаем в песнях вечера
И иглой тюремной контрабандною
Шьем себе в дорогу сидора.
Ночь приходит в камеры угрюмые,
И тогда, в тюремной тишине,
Кто из нас, ребята, не подумает:
Помнят ли на воле обо мне?

О себе не больно мы заботимся,
Написали б с воли поскорей!
Ведь когда домой еще воротимся
Из сибирских дальних лагерей.
Бутырки. 1945
* Два куплета этой совместной — трех авторов — песни приведены в первом томе «Архипелага
ГУЛАГ» А. Солженицына.

665

ЛИДИЯ БОРОДИНА
1920-2001

Лидия Петровна Бородина родилась на маленьком железнодорожном разъезде Эхо в
Маньчжурии в семье колчаковского офицера. Со временем ее родители приняли со­
ветское подданство и, когда Лиде исполнилось 14 лет, вернулись в Самару. Через не­
сколько лет отца арестовали, и он умер в заключении. Мать покончила с собой. Лиду
выселили из квартиры. Заканчивая десятилетку, она жила в школе. В 19 лет вышла за­
муж за летчика-москвича. В 1941 году он погиб под Ростовом-на-Дону. С детства хо­
рошо знающая английский, Лида работала на телеграфе, принимала телеграммы на
иностранных языках. Потом ее направили переводчицей в пресс-центр посольства Ве­
ликобритании. Работала она и в редакции газеты «Британский союзник», и с амери­
канцами. Все это окончилось тем, что ее осудили как шпионку и отправили в лагерь в
Потьму, откуда она вернулась через 9 лет. После реабилитации постепенно втянулась
в журналистскую работу. В 1970 году готовила радиопередачи, писала статьи. Под
конец жизни, несмотря на тяжкую болезнь, смогла систематизировать свои стихи и
издать их вместе с автобиографическим очерком.

ЧЕРНОЕ И БЕЛОЕ

Нет! Черное не назову я больше белым.
Мне было 23 в тот первый раз,
Девчонка глупая, и впрямь тогда хотела
Отдать вам остроту ушей и глаз.
Мне рисовался смелый образ Мата-Хари.
К тому ж — война, геройские дела...
Шпион, а притворяется, как свойский парень...
Ну, словом, я согласье вам дала.
Сначала мягко: «Где и с кем вчера вы были?
Что он сказал? Ответили вы как?
Неплохо было б, если б вы предупредили,
Что пили чай во вторник с Доном Дак».
Потом суровей: «Встречи с Иксом нежеланны,
А с Игреком все средства хороши...»
И словно ниткою петрушку балаганного
Меня вы заставляли — «пой, пляши».
Просила. Плакала. «Увольте, отпустите».
Не мне бороться против чувств моих.
Но просьбы бились, точно волны в грудь гранита,
И утопали в море просьб других.
...Арест... Тюрьма. За дерзость, своеволье
Приговорить к... 15 годам.
И, не моргнув, вы здесь, на каторге, в неволе,
Мне говорите: «Помогайте нам!..»

666

ЛИДИЯ БОРОДИНА

«Быть может, кто тюрьмою недоволен,
Кому-нибудь срок кажется велик,
А кто-нибудь лелеет замысел крамольный —
Начать учить здесь английский язык...»
Нет! Черное не назову я больше белым.
В тот первый раз мне было 23.
А ныне с правдою, моей подругой смелой,
Дождусь освобождения зари.
Потьма. 1949

ФЕСТИВАЛЬ В БУДАПЕШТЕ

В столовой пахнет махоркой и щами.
Лозунги: «Рук не помыв — не ешьте».
Экран простыней повис над столами.
Крутят фильм «Фестиваль в Будапеште».

<...>
...Проходит «ЗИС» венгерской столицей,
Его средь сотен марок узнаю.
Город танцует, поет, веселится.
Ошанинский гимн плывет по Дунаю.
<...>
Мне хочется крикнуть: снимите, сбросьте
С матери-Родины черный покров.
За что вы ей в тюрьмах ломаете кости,
Давите гнетом цепей и оков?!
Кто это льет там слезы о Греции?
Кто там с шампанским вопит о мире?
Пустите и нас на солнце погреться,
Дайте нам тоже волну в эфире.
Нас сотни тысяч, здоровых и юных.
Мы — не убийцы, мы — не бандиты,
Но когда вы шли в Будапешт в июне,
Мы были крепко в тюрьмах закрыты.
Глухи вы? Слепы? Или прочно куплены?
Иль языки присохли к гортани?
Мы ведь тоже живые, не куклы мы.
И мы родились не для страданий.
Поднимите ж за нас свой голос, братья!
Пусть прозвучит он правдой и болью.
Юность России, Литвы, Закарпатья
Ждет, как и Греция, мира и воли.
Лето 1951—1952

667

ЕЛЕНА КОРИБУТ-ДАШКЕВИЧ
Елена Корибут-Дашкевич — литературный псевдоним Елены Владимировны Марко­
вой.
Родилась в 1923 году в Киеве в семье педагогов. Родители — Владимир Платоно­
вич Иванов, мать Вацлава Михайлова Корибут-Дашкевич и многие родственники были
репрессированы, отец расстрелян в 1937 году.
Во время войны Елена находилась на оккупированной территории, в двадцатилет­
ием возрасте была арестована и осуждена на 15 лет каторжных работ. Срок отбыва­
ла на Воркуте. В 1951 году, после пересмотра дела, срок был заменен на 10 лет ИТЛ.
Освобождена в 1953 году без права выезда из Воркуты. В 1960 году закончила заоч­
ный политехнический институт, в том же году была реабилитирована и переехала в
Москву. Защитила докторскую диссертацию по специальности «техническая киберне­
тика и теория информации», имеет более 300 опубликованных научных работ, в том
числе 15 книг, некоторые из них переведены на иностранные языки.
Елена Владимировна собирает материалы о судьбах репрессированных ученых и
инженеров. Ее последняя опубликованная работа, совместно с В. А. Волковым,
А. Н. Родным и В. К. Ясным, «Гулаговские тайны освоения Севера» (2001).
* * *

Прикованная цепью Воркутлага,
Осталась наша молодость в неволе
И под ударами тяжелого приклада
Из ОЛПа в ОЛП шагает под конвоем.
Прикованная цепью Воркутлага,
Там молодость моя кричит и стонет,
В бараке задыхается от смрада,
На волю рвется и себя хоронит.
МЕРТВЫЙ ОЛП
В мужском лагере на Мульде произошло восстание.
После расстрела восставших туда пригнали женский этап

Нас пригнали этапом. Зона странно молчала.
Нас пригнали на Мульду, а лагерь был пуст...
Тишина нас пугала, тишина угрожала
И предчувствием тяжким теснила нам грудь.

Мы вошли и застыли... Там, на стенах бараков,
Пятна свежие крови и выстрелов след...
На полу и на нарах — всюду страшные знаки,
Темно-красные знаки окровавленных тел...
Что же было на Мульде, в черной горестной тундре?
Кто расскажет-опишет самосудный расстрел?

668

ЕЛЕНАКОРИБУТ-ДАШКЕВИЧ

Сколько душ погубили в дальнем ОЛПе на Мульде?
Кто ответит-заплатит за такой беспредел?
Нас пригнали на Мульду. Зона тяжко молчала...
Нас пригнали этапом, а лагерь был пуст.
Тишина нас пугала, тишина угрожала,
И дыхание смерти на давало уснуть...

* * *

Много лет разделяют нас.
Наша юность — на том берегу,
Где вокруг Воркутлаг, Воркутлаг,
Одни вышки торчат на снегу.
И вдруг — от тебя письмо!
И вдруг — телефонный звонок!
Будто прошлое не прошло
И свидания близок срок!..

Хочу крикнуть: «Не может быть!
Как я рада: меня ты нашел!»
Но не в силах я душу раскрыть,
И нет теплых и радостных слов...
«У меня замечательный сын
И прекрасная есть жена».
Предо мною плывет, как дым,
Воркута, Воркута, Воркута.

Смысла слов не могу понять,
И твой голос совсем не знаком.
Жизнь прошла, не вернуть, не догнать!
Но зачем-то звонит телефон...
Двадцать лет разделяют нас,
Наша юность — на том берегу,
Где вокруг Воркутлаг, Воркутлаг,
Одни вышки торчат на снегу...
Москва. 20 сентября 1975

669

СЕРГЕЙ ТХОРЖЕВСКИЙ
Сергей Сергеевич Тхоржевский родился 16 марта 1927 года в Ленинграде. Пережил
ленинградскую блокаду. Был арестован, будучи учеником 10-го класса школы, и осуж­
ден на 6 лет лагерей по статье 58, пункт 10. Срок отбыл полностью в Воркутлаге. После
освобождения остался на Воркуте, но заболел туберкулезом легких и летом 1952 года
переехал в Каменск Ростовской области. После снятия судимости в августе 1955 года
вернулся в Ленинград. В 1958 году был реабилитирован и занялся литературным тру­
дом. В 1961 году был принят в Союз писателей. Написал ряд книг, из которых две свя­
заны с лагерной темой: «Счастливый и везучий» (1990) и «Открыть окно» (2002).

* * *
Пройду в темноте по улицам длинным,
шатаясь, как будто под тяжкою ношей,
помятую шляпу на лоб надвинув,
засунув руки в карманы макинтоша.
Сверну к огонькам знакомого кафе
и сяду за столик со скатертью засаленной,
где запах спирта и дешевых конфет,
где музыка играет тихо и печально.
За третьим стаканом закончив ужин,
иллюзии сдуну, как пену от пива...
— Приятель, не знаешь ли, много ли нужно,
чтоб быть на земле хоть немного счастливым?
Воркута. 1946

ПАМЯТИ ОТЦА, ПОГИБШЕГО
ВО ВРЕМЯ БЛОКАДЫ ЛЕНИНГРАДА

Снегом и сумраком укутанные крыши,
медленная смерть в тяжелой тишине...
Вечная благодарность
тебе, остывшему,
за искры жизни,
оставленные мне.
В небе,
как слезы — сверкающие, живые,
выкатились звезды
из темных глаз...
Огромное горе
узнал я впервые,
и плакал тогда я в последний раз.
Увидел я правду,
злую и голую,
в снежном вихре, в морозной мгле:

670

СЕРГЕЙ ТХОРЖЕВСКИЙ

для того существуют
и смерть, и голод,
чтоб люди ценили
жизнь
и хлеб.
Воркута. Январь 1949

* * *
Эту школу закончив,
не выйдешь неучем.
И согнешься,
но сердцем не станешь стар.
Я учился плевать на житейские мелочи
с высоты двухэтажных нар.
Я теперь не сужу о других
по заплатам,
по тому, как одет и обут, —
я же сам
под бушлатом
лагерным
прятал
жизни смятый лоскут.
Застигала любовь не в уютных спальнях,
не в садах, где плоды прямо с веток рвут.
Застигала —
пугала,
как бред ненормальных,
в клетке,
в яме,
в стойле,
в хлеву.
Ведь если вы влюбитесь
в этих лишениях
и вы не в числе продувных волокит, —
возьмет вас любовь,
точно пса, за ошейник,
и псу бесполезно скалить клыки.
Но вот уже вольный,
встряхнулся и радуюсь
талому снегу,
ручьям
и весне...
Жаль, что у радостей
маленький радиус, —
радиус, в котором горечи нет.

СЕРГЕЙ ТХОРЖЕВСКИЙ

Только женскою ласкою
вымоюсь дочиста,
и ответной нежности —
пруд пруди.
Приходи же,
любовь,
в мое одиночество
и заполни вакуум
в моей груди.
Милая,
не бойся,
в уме я здравом,
мягкий сердцем,
языком колюч.
Войди,
я имею драгоценное право
дверь изнутри запереть на ключ.
Воркута. Апрель 1950

671

672

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

Александр Исаевич Солженицын родился в 1918 году в Кисловодске. Отец его, подпо­
ручик-артиллерист, вернувшийся с фронта германской войны, погиб от несчастного
случая за полгода до рождения сына.
В Ростове-на-Дону Солженицын окончил среднюю школу (1936), затем физмат
Ростовского университета (1941). Одновременно учился, два года перед войной, на
литературном факультете заочного отделения Московского института истории, фило­
софии и литературы (ИФЛИ).
Во время Отечественной войны командовал батареей артиллерийской звуко­
вой разведки, награжден орденами. В составе своей части — непрерывно на фрон­
те до февраля 1945 года, когда, уже в Восточной Пруссии, арестован за критиче­
ские высказывания о Сталине в переписке с другом. Осужден на 8 лет лагерей с
последующей «вечной ссылкой». Часть срока провел в закрытом НИИ для заклю­
ченных («шарашка»), последние 4 года — в лагере особого режима в Казахстане.
Ссылку отбывал в Джамбульской области, где работал в школе преподавателем
математики, физики, астрономии. В последний год лагеря и в ссылке болел раком,
излечился.
В 1956 году, по общему снятию ссылки, переехал в сельскую местность Средней
России, во Владимирскую область. В 1956/57 учебном году преподавал в школе в по­
селке Торфопродукт. В начале 1957 года реабилитирован. С 1957 по 1962 год учи­
тельствовал в Рязани.
В 1962 году разрешен был к печати рассказ Солженицына «Один день Ивана
Денисовича». В последующие годы напечатали четыре его рассказа («Матренин двор»
и др.), а все остальные произведения (роман «В круге первом», повесть «Раковый кор­
пус», пьесы, сценарии) были наглухо запрещены, но ходили в самиздате.
В 1969 году исключен из Союза советских писателей.
В 1970 году стал лауреатом Нобелевской премии по литературе.
В августе 1973 года КГБ захватывает тайно хранящуюся рукопись Солженицына
«Архипелаг ГУЛАГ», после чего автор решает немедленно публиковать ее на Западе.
В феврале 1974 года, через месяц после выхода книги, Солженицына арестовывают и
насильственно высылают из СССР, с лишением советского гражданства. Сразу по вы­
сылке писатель создает фонд помощи политзаключенным, куда передает все мировые
гонорары за «Архипелаг ГУЛАГ». Книга эта, получившая широкое распространение в
самиздате и переведенная на все основные языки мира, разрушила десятилетиями со­
здаваемый советской пропагандой образ большевистского рая.
Писатель прожил за границей 20 лет, написал эпопею «Красное Колесо» — исто­
рию российской революции, много выступал с публицистикой.
С 1989 года произведения Солженицына вновь стали печататься на родине.
В 1994 году и сам он возвратился в Россию.
Женат. Имеет троих детей.
Созданный им в 1974 году фонд, во времена СССР помогавший узникам совести в
лагерях и тюрьмах и их семьям, — единственная в России организация, на постоянной
основе оказывающая материальную помощь бывшим советским политзаключенным.
Биографическая справка и подборка стихотворений
предоставлены для публикации автором.

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

ИЗ ЛАГЕРНЫХ СТИХОВ
ВСТУПЛЕНИЕ

к стихотворной повести «Дороженька»

Чернеют вышки очерком знакомым.
От вышки к вышке день сочится над державою.
От зоны к зоне звонами подъёмов
Задолго досвету ликуют рельсы ржавые.
Похлёбка с рыбкой кошачьей, мучная затирка.
В прохуженном, пролатанном томительный развод.
Идут работать лагери! И наша каторга
Четырежды клеймёная идёт.
Так будет год. И десять так. И так же двадцать пять.
Всё то же самое. Опять. Опять.
Обыскивать. Считать. Обыскивать. Считать.
Запястья за спину, покорные, по пять,
Бушлаты чёрные, вступаем меж тулупов,
Как медных статуй в отблесках кострового огня,
И, спины сгорбивши, глаза потупив,
Идём, как будто бы кого-то хороня.
Да каждый день и хоронят кого-нибудь —
На палец бирку голому. Для верности — прокол штыка...
Заря.
И — день.
Жестоко-медленно катится солнце по небу,
Искрит о землю мёрзлую бессильная кирка.
Не будет, не было сверкающего мира!
Портянка в инее — повязкой у лица,
О кашах спор, да окрик бригадира, —
И — день, и — день, и — нет ему конца!
К закату стынет степь. Встаёт луна багровым диском.
Во тьме толкаемся, скользим, спешим к себе в загон,
Бригадами суровыми
Врываемся в столовую,
Где доходягу, лижущего миски,
Казнит презреньем лагерный закон.
Глотаешь жадно щи, не видя, где ты, с кем ты, —
А через стол, в пару, над глиняной посудой,
То обнищалое лицо интеллигента,
То дистрофией обезволенная удаль.
Но тот, кто время здесь расчёл, — расчёл его неплохо.
Не обменяться словом нам, лишь только вздохом.
Опять, опять гудит над лагерем звонок.
Тебе в один барак, а мне в другой.
Проверка. Строем под замок.
Отбой.
Не кончено, не верь! — Я знаю, жду, но мне
Не победить, не разомкнуть ни на щель век усталых.

673

674

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

Едва уснём — звонок!! И в ослепительно-торжественной луне
Мы, как в плащах комических, выходим в одеялах.
Выходим, клокоча, выходим, проклиная,
До самых звёзд безжалостных всё вымерзло, всё ярко, —
И вдруг из репродуктора, рыдая,
Наплывом нанесет бетховенское largo.
Я встрепенусь, едва его услышу,
Я обернусь к нему огрубнувшим лицом, —
Кто и когда узнает и напишет
Об этом обо всём?
Со светлым пониманием, не в гневе —
И надобно теперь писать, теперь! Довлеет злоба дневи,
Но равнодушен день к минувшим дням.
Едва ворочаются мысли жерновами,
Чуть вспыхнет свет в душе по временам —
«Но и в цепях должны свершить мы сами
Тот круг, что боги очертили нам»!
Свой круг начну и я. И поведу — стихами:
Созвучной, мерной, может быть, сумею уберечь
Такой ценой открывшуюся речь!
Тогда напрасно вы по телу шарить станете —
Вот я. Весь — ваш. Ни клока, ни строки! —
А к чуду Божьему, к неистребимой нашей памяти
Вы не дотянете палаческой руки!!!
Мой труд! Год-за-год ты со мной созреешь,
Год-по-году Владимиркой пройдёшь,
Наступит день — не одного меня согреешь,
Не одного меня ознобом обоймёшь...
1948
ОТСЮДА НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Милые мои! Да как же вас утешу?
Разве я словами горе залечу?
Редко я писал вам — и всё реже, реже, —
А теперь и вовсе замолчу...
Решено не мною так, не нами, —
Русскими, однако. Не монголами. Не янки.
Матовыми светлыми ночами
Так постановили на Лубянке.
Ждал я этого — и свершилось эдак.
А услышал — душу повело.
Напоследок! — как же напоследок
Написать вам просто и светло?
Написать, чтоб меньше вы гадали,
Как несу я тяжесть этих лет.
Попросить, чтоб в сердце не рождали
Ужасов, которых в жизни нет.
Мне к лицу нейдёт венок терновый —
Оплетён железным тёрном целый материк!

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

Нас таких!.. — нас материк здесь новый,
Я к нему, как к родине, привык.
Так не надо этих оговорок:
«Когда с нами был...», «Когда вернёшься ты...» —
Первый месяц, первый год был горек,
Бились о решётку глупые мечты,
А когда завалишь месяцев за сорок, —
Видишь: не осталось суеты.
День «освобожденья»
Мне как возвращенье
Тоже рисовался поперву.
Но потом — в какой тюрьме по счёту? —
Что-то хрустнуло во мне, досохло что-то,
С той поры прошедшим не живу.
Я отвык от внешнего движенья —
От того, что называют волей.
Душу новую, как новое растенье,
Я ращу в себе в недоброй гнили тюрем,
И растеньем этим я доволен.
Разразись теперь «освобожденье», —
Я бы вышел нехотя, сощурен.
На пороге шумного, большого
Долго бы стоял я, бритый и в заплатах.
Это было бы приходом новым,
Это вовсе не было б возвратом!
Я не знаю, было ль б мне свободней,
Если б, в полусвет из полутьмы,
В наше неуютное сегодня
Я, прозревший, вышел из тюрьмы.
С каждым днём я научаюсь видеть
То, чего не видел я вчера,
Узнаю, что клясть, что ненавидеть,
Что кричать — наука не хитра;
Вижу мелким то, что прежде чёл огромным,
И — большим, чем прежде я небрёг;
Я учусь терпенью, я учусь быть скромным.
Если б только мог я, если б только мог
К людям терпеливым стать.
А уж телом, телом
Одеревянелым
Этих лучших лет не наверстать.
1950
КАМЕНЩИК

Вот я — каменщик. Как у поэта сложено,
Я из камня дикого кладу тюрьму.
Но вокруг — не город: Зона. Огорожено.
В чистом небе коршун реет настороженно.

675

676

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

Ветер по степи... И нет в степи прохожего,
Чтоб спросить меня: кладу — кому?
Стерегут колючкой, псами, пулемётами, —
Мало! Им еще в тюрьме нужна тюрьма.

Мастерок в руке. Размеренно работаю,
И влечёт работа по себе сама.
Был майор. Стена не так развязана.
Первых посадить нас обещал.

Только ль это? Слово вольно сказано,
На тюремном деле — галочка проказою,
Что-нибудь в доносе на меня показано
С кем-нибудь фигурной скобкой сообща.

Вперекличь дробят и тешут молотки проворные.
За стеной стена растёт, за стенами стена.
Шутим, закурив у ящика растворного.
Ждём на ужин хлеба, каш добавка вздорного.
А с лесов, меж камня — камер ямы черные,
Чьих-то близких мук немая глубина...
И всего-то нить у них — одна, автомобильная,
Да с гуденьем проводов недавние столбы.
Боже мой! Какие мы бессильные!
Боже мой! Какие мы рабы...
1950
ПРАВО УЗНИКА

Ни на что не даёт нам права
Гнёт годов, в тюрьме прожитых:
Ни на кафедры, ни на славу,
Ни на власть, ни на нимбы святых.
Ни на то, чтобы тусклые жалобы
В мемуарах с усталостью смешивать,
Ни — чтоб юношей племя по жизни бежало бы
Тою стёжкой, что мы им провешили.
Всё пойдёт, как пойдёт. Не заранее
Толочить колею колеса.
Осветлившийся внутренний стержень страдания —
Вот одна нам награда за всё и за вся.
Это — высший кристалл из наземных кристаллов.
И чтоб чистым его донесть, —
Будь из всех наших прав небылых — наималым
Затаённое право на равную месть.
Есть — число. Нескончаемо длинно,
Лишь китайцам да русским понятно оно, —
Всех упавших, угасших — безвестно — безвинно...

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

Мы в числе том — ноли, и ноли, и ноли...
Наше право одно:
Быть безгневным сыном
Безудачливой русской земли.
Пусть вглуби нас обиды сгорят вперегной,
А наружу мы бросим — побеги живые! —
И тогда лишь всплывет над усталой страной
Долгожданное Солнце России.
1951
СЕДЬМАЯ ВЕСНА

Шесть кряду лет — тоска весны и злая,
И злая зависть, прошлое кружа...
Но как спокойно я тебя встречаю,
Моя тюремная весна седьмая,
Как бестревожна ты и как чужа.

Там где-то девушкам дарят фиалки,
Там чьи-то платьица белы в луне...
— Тут коршун плавает над лысой балкой,
Да степь гола. А мне — себя не жалко,
И никаких желаний нет во мне.
Утрами под ногой ледочек крохкий,
Днём пригорки на сугреве сухи,
Струит тепло и холод воздух вохкий,
С полей отходит влага паром лёгким,
Поют звончей и чаще петухи.

Я — примирён. Я не стегаю тела
В бесплодном изнуряющем кругу.
Всё то, что мог, уже я в жизни сделал,
Всего ж, чего так яростно хотел я, —
Всего того я сделать не смогу.
Кто родился тогда — учится в школе,
Кто в школе был тогда — теперь женат.
Забыт я там... Отвык и сам от воли.
Крик журавлей уже не будит боли,
И не следит за их цепочкой взгляд.

Всевидящее! Кротко голубое!
Лишь ты одно свидетелем тому,
За эти годы чёрствые — какое
Я чувство погубил в себе святое,
Принесенное юношей в тюрьму.
1951

677

678

АЛЕКСАНДР БЕРШАДСКИЙ
Вместе с заключенными я, вольнонаемная, работала в Воркуте в химической лабора­
тории. Однажды, это было вскоре после смерти Сталина, друзья-заключенные попро­
сили меня устроить к нам человека, который погибает на общих работах. Это был
Александр Александрович Бершадский. Химик, кандидат наук. До того как попал в ла­
герь, он работал в «шарашке» у Туполева. Этот человек великолепно знал литературу
и сам писал стихи. Работая в лаборатории, он никогда не садился на стул, чтобы не
вскакивать, когда появится кто-то из начальства. Проработал он с нами примерно пол­
года. И потом вдруг исчез.

М. С. Вольф
* * *

Что жизнь людей — костры в тумане,
Где человек, лишившись крова,
На перекрестке двух скитаний
Уют и счастье ловит снова.
Что жизнь — дорога меж кострами,
Когда душа и ветер стонут
И дружба, и уют, и пламя,
В который раз в тумане тонут.
ОМАРУ ХАЙЯМУ

От жертв и слез не будут будни краше.
Неисправим и беспросветен мир.
Но пенится, играя в звонкой чаше,
Беспечности старинный эликсир.
Его коснись, едва несчастье грянет, —
Он вдохновенной выстрадан лозой.
И ум ликующий над скорбью встанет,
Как радуга над прерванной грозой.

679

ХЕЙТИ ТАЛЬВИК
1904-1947

В эстонской поэзии Хейти Тальвик занимает особое место — и по величине дарования,
и по трагичности судьбы: при жизни он выпустил всего два сборника стихов и на 44-м
году жизни погиб в сибирской ссылке.
Детство и школьные годы Хейти Тальвика прошли в Тарту. Его отец был профессором
судебной медицины, мать — пианисткой. Впечатлительный юноша с детства полюбил по­
эзию, пристрастился к философии. Большое влияние на формирование его взглядов и
личности оказали труды Шопенгауэра, а затем Ницше, Кьеркегора, Бердяева.
Его дебют в журнале «Лооминг» в 1929 году произвел сильнейшее впечатление в
читательской среде. Стало ясно, что появился новый яркий поэт, зрелый, ни на кого не
похожий своей точной и скупой образной манерой. Эти стихи вошли в состав его пер­
вого сборника «Лихорадка», вышедшего в свет в 1934 году.
Мироощущение Тальвика трагично. Современники отмечали разительный конт­
раст между его личностью, нежной и ранимой, и тем образом поэта, который предста­
ет в его стихах. Это чаще всего отброс общества, изгой либо же пьяница и гуляка, пре­
дающийся всем порокам. Разумеется, это была маска. Нередко он прибегает в своих
стихах к зловещим образам Средневековья, изображая разбойников и бродяг, зачас­
тую используя вульгарную лексику. Основные мотивы стихов — разлад, распад, вы­
рождение, смерть, тлен. Тальвик немало озадачил этим своих современников.
Еще более мрачным по накалу страстей и эсхатологическим настроениям оказался
второй сборник стихов Тальвика «Судный день» (1937).
В 1940 году апокалипсис грянул, Эстония была аннексирована.
Весной 1945 года Хейти Тальвик был арестован и сослан в Тюменскую область, где
два года спустя умер. Могила его неизвестна. Реабилитирован в 1966 году.

С. Семененко. Таллин

НОЧЬ

Втоптала ночь последний луч в трясину.
И смерть стучит в чугун рукой всесильной.
Кто в час такой свой путь дневной продолжит,
ночлег в кромешной тьме найти не сможет.

А кто пустился в ночь, чтоб встретить брата, —
не жди назад, ему уж нет возврата.

О вы, у ночника во тьме глубокой,
храните пламя, как зеницу ока!
Храните бережно дрова в запасе,
чтоб ваш очаг не сгинул в одночасье.

И ты, ко сну сходя, смежая веки,
припомни тех, кто в сон ушел навеки.

680

ХЕЙТИ ТАЛЬВИК

Они забылись на одно мгновенье —
и день ушел от них без сожаленья.

В них ночь застыла чугуном суровым,
вороний карк им стал надгробным словом.
И в час, когда заря восток означит,
никто не вспомнит их и не оплачет.
Перевод с эстонского С. Семененко

ТРЯСИНА

Ты знаешь ли зеленый взгляд болота
и взгляд другой — как выцветший гранит?
Там леший, с трубкой сидя, ждет кого-то,
в костер динары мечет и сопит.

Там нет конца вокруг кишащим гадам,
там гниль, и ржа, и теплый дух болот,
и тяжким отовсюду тянет смрадом,
как будто нехристя стервятник алчный рвет.
Перевод с эстонского С. Семененко

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Ударила божья десница
в мой челн из разгневанных туч,
и стал я свободен, как птица,
и с губ отвалился сургуч.
И ты, сатана хитроумный,
покинул меня наконец.
И ребра запели, как струны,
которых коснулся Певец.
Перевод с эстонского С. Семененко

681

ЮРИЙ ГАЛЬ
1921—1947
Ленинградец. Освобожденный по болезни от воинской службы, добровольцем ушел
на фронт. Попал в плен под Пушкином. Из плена освобожден как инвалид. Жил и ра­
ботал в Эстонии. В 1944 году переехал в Германию. После поражения Германии ре­
шил вернуться на родину. Тогда же в 1945 году приговорен к 10 годам ссылки в Си­
бирь. Этапирован в Баим — инвалидный лагерь для туберкулезников, где и скончался.
Подборка стихов Ю. Галя впервые опубликована в XI Блоковском сборнике (Тарту,
1990).

* * *
Не надо милостей. Ни чуда, ни спасенья.
Каких еще просить мне у Тебя щедрот?
Пусть сердце не найдет в себе успокоенья
И грешная душа бессмертья не найдет.
Ты дал мне высший дар. Дар примиренной веры.
Вся роскошь рядом с ним становится тщетой.
И мы, своих судеб творцы и инженеры, —
Ничтожный прах и тлен пред этой нищетой.
Не от беды стоят вот эти спазмы в горле,
И губы эту пьют солоноватость слез.
Я слышу ангелов Мелоццо делла Форли,
Они трубят на суд. Меня зовет Христос.
1943

* * *

Нас двадцать смертников в клетушке,
К нам не доходит солнца луч,
Но с нами Гете, с нами Пушкин,
И дух наш светел и могуч.
Как ночь — гремит ключами стража:
«На двор!» — Проверка иль расстрел?
Мы к этому привыкли даже,
Никто пощады не хотел.
Дни перед казнью. Будто роды,
Мучительная благодать.
Но приобщившихся свободы
Уже ничем не запугать.
Как Божий мир премудр и чуден!
Высокая стена. Тюрьма.
Внутри: свобода, правда, люди.
Снаружи: рабство, звери, тьма.
1944

682

ЮРИЙ ГАЛЬ

* * *

Ветер, ледяной простор и воля,
Дикое неезженое поле,
Ледяная жгучая звезда...
Есть где снам несбыточным сбываться,
Есть где русской тройке разгуляться,
Сердцу — надорваться навсегда.
Разогналась тройка вдоль околиц,
Плачет и тоскует колоколец,
Дальше, дальше — дух не перевесть.
А пространства русского начала
Небо звездной пылью раскидало,
Только не прочесть...
1944

* * *
В закате камень розовеет,
Цветет на яблоне побег,
Потерянная птица реет,
В лазури тает человек.
Дыхание все реже, реже,
И побеждает синий свет,
Свет розоватый, воздух свежий,
Недолгий яблоневый цвет.
Легко мгновенья исчезают,
И на ладонь мужской руки
Фарфоровые опадают,
Еще живые лепестки.
1944

ПАНОРАМА

Над темным миром льется свет Господень
Потоками космических лучей.
В его лучах я вечен, я свободен —
В затмении я смертен, я ничей.
Голгофа. Синька, жженая сиена,
Две краски, три креста, глубокий фон.
Зачем я жив? Куда себя я дену?
Когда б не этот выцветший картон...
1946—1947

ЮРИЙ ГАЛЬ

ЛЕСТНИЦА ИАКОВА

Есть лестница в проклятом нашем мире.
Чу! — Музыка, лады, полутона,
И голоса звенят в надзвездном клире,
Дрожит у арфы тонкая струна.
А я старинные крюки рисую —
Какой для пенья сольного простор!
И вот божественную аллилуйю
На верхних нотах покрывает хор.

А ты, любовь, в одном лишь этом пенье.
Не ты, не ты, а музыка сама
Захватит, проведет по всем ступеням,
Уронит в пропасть и сведет с ума.
1947

* * *
Здесь я укрыт и от властей,
И от завистливого взора,
И от гражданского позора
Быть гражданином наших дней.

683

684

АЛЕКСЕЙ АЧАИР
1896-1960
Алексей Ачаир (Алексей Алексеевич Грызлов) родился в казачьей семье в станице
Ачаир вблизи Омска. Закончил Омский кадетский корпус. Во время Гражданской
войны — офицер Добровольческой армии. С 1922 года жил в Харбине. Организовал
Русский христианский союз молодых людей и писательское объединение «Молодая
Чураевка» (от названия книги «Братья Чураевы» сибирского писателя Г. Гребенщи­
кова). Автор четырех поэтических книг. В 1945 году арестован, отправлен в СССР,
в Воркутлаг.
После освобождения работал учителем пения в Новосибирске, создал детский хор.

* * *
<...>

Ближе я была знакома с другим, соперничавшим на харбинском Парнасе с Несме­
ловым поэтом, Алексеем Ачаиром (Грызловым). Он был сыном казачьего генерала,
сам воевал и даже был серьезно контужен, одним словом, тем же путем и, в сущности,
с тем же прошлым, как и Арсений Иванович, попал в эмиграцию.
Ачаир остро чувствовал свою оторванность от родины и национальное унижение
России. Его стихи теперь, через столько лет после того, как он больным был взят из
больницы и насильственно вывезен в Советский Союз, тоже находят себе справедли­
вую оценку в Союзе, но сборники его достать сейчас можно только из третьих рук. По­
этому мне хочется напомнить читающей публике, что в далеком Харбине был в свое
время такой человек, думавший и чувствовавший по-русски, по-русски скорбевший о
судьбе своей родины и писавший о своих заветных думах и переживаниях не на совет­
ском, а на прекрасном русском, «старозаветном» языке.
Из книги Е. Рачинской «Калейдоскоп жизни» (Париж: YMCA-PRESS. 1990)

ЗНАМЕНЬЯ

Годы славы, и смерти, и подвигов.
Реки крови и слез. Облака...
Люди волей и крыльями подняты.
Только жизнь, словно миг, коротка...

Расстилаются светлой дорогою,
розовеют, как утро, века...
Даже мысль, что сбывается многое,
как молитва, проста и легка.

Громыхают железные поступи.
Костенеет на стали рука.
Вой ветров обрывает: ...о, Господи!
Гибель мира грозна и близка.

АЛЕКСЕЙ АЧАИР

Но не гибель — свершенье заветного,
но не гибель — полет мотылька, —
жизнь сегодня еще незаметного!..
И улыбка, и радость кротка.
Это сердце рождается новое, —
эта мука смертельно тяжка, —
это небо, как сгусток, багровое,
и потоков — в крови — берега...

Но надежда, но вера, но счастие —
видеть новую жизнь на века.
Кровь и плоть — это тайна причастия.
И мечта, и душа — высока.

Эта мысль, что сбывается многое,
что дорога уже широка...
И несутся над крышей убогою —
облака, облака, облака...
СНОВА В ПУТЬ

Снова в путь! Починил торбаса —
И ступаю легко и сторожко.
Вдоль тропы пробегают глаза,
В глубь тайги убегает дорожка.

Озираются черные пни
Бесконечных, обугленных гарей.
Воздух синий поет и звенит
О промчавшемся страшном пожаре.
Здесь — охота мое ремесло,
Я слежу за косматым гураном
И шепчу суеверно число,
Что дано мне тунгузским шаманом.

От винтовки сжимаю ремни,
Вдруг: рукам ее отдали плечи,
Предо мной белогрудый олень,
Удивленный диковинной встречей.

Нет, тебя я убить не могу,
Вдохновителя горных стремлений,
Знаю я, — кто приходит в тайгу,
Тот в гостях у прекрасных оленей...

685

686

АЛЕКСЕЙ АЧАИР

Вновь иду вдоль шумящей реки,
На песке отдыхаю ползучем,
Белым мхам посвящаю стихи
И читаю их небу и кручам.
ИЗ «СИЛЛОГИЗМОВ»

Так, Бога нет. Но есть закон и честь,
добро, любовь... и жизнь всего живого...
— Чудак какой! Бежишь трусливо слова:
«Добро, любовь...»
Так это Бог и есть!

Рожденье... смерть... вновь воплощенье... стоп!
Зачем валить все элементы в груду?
Ставь пограничный столб:
«Здесь — был, а там — я буду!»

687

БОРИС ЧЕТВЕРИКОВ
1896-1981

В 1920 за пьесу «Антанта» Борис Дмитриевич Четвериков получает первую премию
на литературном конкурсе в Омске. В 1922 году поселяется в Петрограде. В 1924 го­
ду выходит его первая книга «Сытая земля» и за ней десятки сборников рассказов,
повестей, романы.
Арестован в 1945 году, в заключении находился 11 лет.
Его последняя автобиографическая книга «Всего бывало на веку» заканчивается
такими словами: «...Я пишу все это, — для борцов всех рангов и положений, кто лю­
бит Россию и готов отдать жизнь за ее счастье. Редко что сохраняется во времени,
разве что каменные изваяния да кладбищенские памятники. Да и те исчезают,
стираются в пыль. Помню, видел я в Вологде огромную площадь, занятую ГПУ, это
было в 1931 году. От здания к зданию соорудили удобные дорожки — из чего бы вы
думали? — из надгробных плит. Идешь по такому тротуару и читаешь надписи:
«Здесь покоится прах...»

* * *

Есть прокаженные слова.
О них идет худая слава.
Они — позор. Они — отрава.
О них не умолчит молва.
В них преступлений длинный свиток.
В них скорбь народа разлита.
В них запах крови, корчи пыток.
В них хруст костей и свист кнута.
«Тюрьма». «Расстрел». «Отнять права».
«Сослать». «Повесить». «Заточенье».
«Пожизненное заключенье».
Есть прокаженные слова!

Будь проклят тот захватчик власти,
Тот коронованный злодей,
Кто не заботится о счастье,
О благоденствии людей,
Кого нисколько не тревожит
Ни гибель преданных солдат,
Ни то, что без вины, быть может,
По тюрьмам узники сидят,
Ни то, что тягостно живется
В краю постылом, но родном,
Кто незаслуженно зовется
Избранником и пестуном!

688

БОРИС ЧЕТВЕРИКОВ

Злодейство тем-то и опасно,
Что злом бахвалится злодей
И уживается прекрасно
Палач с профессией своей.
А властелину даже мнится,
Что, превратив страну в тюрьму,
Он стал бессмертен, посему
Потомство может не скупиться
Воздвигнуть памятник ему.
Льстецы, пройдохи, подхалимы
Всегда к властям подход найдут.
Они обласканы, любимы,
Им только свистни — тут как тут.
Они на цыпочках с утра
Бегут к прихожей властелина
И легким росчерком пера
Возводят в гении кретина —
Что-что, но вот уж мастера
До хрипоты кричать «ура»,
Целуя кисти палантина.
Ничтожество великолепно!
Разбить готово о пол лоб,
Поддакивая раболепно.
Глядишь —и он не без презента,
Грудь в орденах... А землероб,
Простой мужик — должник по гроб.
К чему ему образованье?
К чему ему чины и званья?
Он грузчик, возчик, он солдат,
Ведь так уж повелось, что Вани
На козлах кучерских сидят.
Народу вдалбливали сроду,
Из века в век и год от году:
Терпи безропотно, молчи,
Охота или неохота —
Работай до седьмого пота
И лопай скудные харчи.
Но час придет. Всему есть сроки.
Не удержать приход весны.
Всей предыстории уроки
Когда-то будут учтены,
Разогнаны все лжепророки
И все запруды сметены.
Озерлаг. 1949—1950

БОРИС ЧЕТВЕРИКОВ

Я НЕ СОГЛАСЕН

Смерть — расточительство, жестокая расправа.
Смерть — оскорбление, пощечина живым.
Коль живы мы, то жить имеем право
Не сколько выдано, а сколько захотим.
Ребята часто спрашивают взрослых: «Почему?»
Ответить им — по нашему уму.
А вот «ЗАЧЕМ?» — на это нет ответа.
Зачем в потоке солнечного света
Жизнь зачала злосчастная планета
И ни с того и ни с сего
Вдруг человечье появилось существо?
Зачем — велик он или не велик —
Рожать его на краткий миг,
На семьдесят, на девяносто лет?
Ведь, право же, и смысла нет,
Хлопот не стоит акушера
Ничтожная такая мера!
Нет, как хотите, я не понимаю
И часто думаю об этом в ночь-полночь.
А может быть, я злюсь? Не принимаю?
Не соглашаюсь? Силюсь превозмочь?
Грешно бы было надо мной смеяться.
Я буду на своем настаивать и впредь:
Я не согласен, чтоб живым рождаться
Лишь для того, чтоб вскоре умереть.

Еще я не хочу, чтоб было плохо
И чтобы мир сегодняшний был плох.
Я требую, чтоб ты, моя эпоха,
Все ж оказалась лучшей из эпох,
Чтоб не пришлось, увидя этот свет,
Краснея до корней волос, стыдиться,
Что угораздило тебя родиться
В век душегубок, ядерных ракет
И всяких катастроф и бед.
Я не согласен, не согласен,
Чтоб кто-то был у нас безгласен,
Чтобы царило посейчас
Бесправие в стране у нас.
Сомнения мои — всего лишь мысли вслух.
Наивен мой протест и все же не напрасен.
И вот еще вопрос — он для меня ужасен,
Хоть, может быть, наивней даже первых двух.

689

690

БОРИС ЧЕТВЕРИКОВ

Судите попросту, вот так, по-человечьи,
Мне стыдно это даже вспоминать:
Мать умирала — не дали мне знать,
В кичмане я, в тюрьме — сказать на просторечье,
Вот так-то без меня похоронили мать.
Случилось это все тогда,
Когда страною деспот правил,
Когда людей без всяких норм и правил,
Без оснований, без суда
Хватали, били, убивали,
И срок пожизненный давали,
И отправляли в никуда.
Не я один был опорочен,
От этого не легче, впрочем.
И вот терзанье вечное мое:
Мать завершала скорбное житье,
А я далече находился
И с нею даже не простился,
Под стражей был, бесправный, в лагерях,
В сибирских каторжных краях.
Я расскажу, как быть, по-моему, должно.
Начальник заглянул в мое тюремное окно:
«Я телеграмму получил. Должны вы знать,
Что при смерти родная ваша мать.
Я отпускаю вас. Но только дайте слово:
Похоронивши мать, в тюрьму вернетесь снова».
В тюрьме я незаконно очутился,
И совесть у меня чиста, как снег.
Но слово дать — и совершить побег?!
Хоть кто б и уговаривать решился,
Я не пошел на это бы вовек.
Вам кажется, что спятил я с ума?
А вдумайтесь. Здесь истина сама.
И говорю я вовсе не о чуде:
ТАКИМИ быть должны бы люди.
А если честным словом перестали дорожить,
То как же жить?
Нет, как хотите, разум мой в порядке.
Я не играю в прятки сам с собой.
Со смертью тоже не играю в прятки,
Хоть и даю ей смертный бой.
И мой рассказ как будто прост и ясен.
В нем нараспашку все и на виду:
Я не согласен, не согласен, не согласен!
На том стою (хоть знаю: труд напрасен)
И... с этим кредо в мир иной уйду.
1980

691

ЮРИЙ СТРИЖЕВСКИЙ
1908-1996

О СЕБЕ
Родился в 1908 году в Воронеже. Закончил Московский радиотехникум. В начале
июля 1941 года вступил в народное ополчение; в октябре был ранен в бою под Юхно­
вом, попал в плен. В 1945 году в день возвращения в Москву был арестован и осужден
на 12 лет лагерей. Срок отбывал, в основном, в Особлаге на Колыме. В 1954 году был
освобожден из лагеря без права выезда из Магаданской области. Ко мне приехала из
Москвы жена Елена Николаевна, через два года мы смогли уехать с Колымы, но до
реабилитации я был вынужден поселиться в Калуге. В Москву вернулся в 1957 году.
Работу по специальности совмещал с литературным трудом.

Юрий Стрижевский

* * *

Забор, запретка, вахта, вышка,
Оскал собачий, автомат.
Попал сюда, считай, что крышка,
Отсюда труден путь назад.

А выжил, об заклад я биться
Готов, что с этих самых пор
Тебе до гроба будут сниться
Запретка, вахта и забор.
1950

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Спи, малютка, не надо плакать,
Моя девочка, крошка моя!
Ничего не случилось с папой.
Видишь, больше не плачу я.
Месяц ходит по синему небу,
Ветер плачет в холодной трубе.
Спи спокойно, никто здесь не был.
Спи, все это приснилось тебе...

Котик вон умывается лапкой;
Скоро будет, наверно, светать.
Ничего не случилось с папкой,
Папка просто пошел погулять.

692

ЮРИЙ СТРИЖЕВСКИЙ

Спи спокойно, любимая крошка,
Моя девочка, моя дочь!
Подрастешь, поумнеешь немножко
И поймешь эту страшную ночь.
1950

* * *
К нам сюда, в глухое заточенье,
Радость не приходит никогда.
Как холодные стальные звенья,
Дни пустые нижутся в года.

День на день мучительно похожи,
Бесконечна злая цепь минут:
Каждый день, всегда одно и то же —
Те же мысли, тот же рабский труд.

Редки, редки светлые мгновенья:
То о прошлом грезы иль мечты, —
И тогда в стальные эти звенья
Яркие вплетаются цветы.

Вот сегодня, третьего июня,
В час свободный грезя наяву,
Вспомнил я утраченную юность,
Вспомнил я далекую Москву.
Но не ту, что на проспектах гулких
Горделиво к небу вознеслась,
А кривых арбатских переулков
Кружевную сказочную вязь.
И не башни те, что над Москвою
Сторожами вечными стоят,
А дворы, поросшие травою,
И узор бесхитростных оград.

Вспомнил я, какие молодые
Были мы в тот лучезарный день,
Когда в нашу комнату впервые
Я принес цветущую сирень.

Вспомнил вечер тихий над Москвою:
Был морозец, падал крупный снег.
Как мы были счастливы с тобою!
Как был весел легких санок бег.

ЮРИЙ СТРИЖЕВСКИЙ

И еще припомнил я с тоскою,
Как далекий и прекрасный сон,
Старый парк, пригорок над рекою
И курантов дальний перезвон.

К нам сюда, в далекое изгнанье,
Радости дорогу не найти.
Нам остались лишь воспоминанья
О далеком пройденном пути.
Прииск Днепровский. 1951

ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ*

Был октябрь не по-московски жаркий,
Отцветали поздние цветы.
Нас в Петровско-Разумовском парке
Было двое, только я и ты.
Не спеша роняли листья клены,
Пламенея, догорал закат;
И казался золотом червонным
В тонких рюмках розовый мускат.
С той поры я встретил много весен,
Но отдал бы все их, не скупясь,
За еще одну такую осень,
Что тогда мне в жизни привелась.
Прииск Днепровский. 6 октября 1952

* * *
Я вас видел во сне — вы сидели с гитарою
В вашей маленькой комнате у Ильинских ворот.
Все там было по-прежнему, все там было по-старому.
Вы играли какой-то старинный гавот.

Приоткрыв своих глаз изумрудные щелочки,
На ковре у дивана котенок дремал,
И китаец фарфоровый с вычурной полочки
Мне, как прежде, приветливо головою кивал.
Абажур терракотовый с кружевными подборами
Создавал в вашей комнате фантастический свет.
И из рамки ореховой с вырезными узорами
Улыбался по-прежнему мой старинный портрет.
* Посвящено жене — Елене Николаевне Стрижевской.

693

694

ЮРИЙ СТРИЖЕВСКИЙ

Но растаяли вдруг эти прошлого тени,
Я проснулся и понял, что все было сном.
Я увидел холодные голые стены
И решетки узор за промерзшим окном.
Тут, укрывшись тряпьем, спали люди усталые.
Кто-то бредил во сне, кто-то плакал навзрыд —
Видно, горе их всех посетило немалое,
Видно, в жизни немало пережито обид.
Вновь забывшись, я вновь увидал вашу комнату,
Все там было по-прежнему, все, как в лучших мечтах:
И гитара старинная, и китаец фарфоровый,
И ажурные тени... только вы уж не та.

Только вы уж не та, не певунья веселая.
На ресницах, я видел, блестела слеза,
Да из рамки ореховой с вырезными узорами
Равнодушно глядели чужие глаза.

* * *

Пусть в небе звезды новые горят,
Пускай реформы свежи и неплохи,
Меня еще сечет косой холодный град
С последней тучи сталинской эпохи.
1957

* * *
Подмосковные дубравы — золото и синь.
Я забыл, как пахнут травы, как горчит полынь.
Огрубел в своих скитаньях, от всего отвык,
Непонятен мне и странен грустный ваш язык.
Помогите, дайте силы, чтобы я опять
Шелест листьев — лепет милый — сердцем мог понять.
Чтобы снова каждый шорох, каждый птичий вскрик
Стал понятен мне и дорог, как родной язык.
Павлиново. 1957

695

АРСЕНИЙ НЕСМЕЛОВ
1889-1945
Арсений Иванович Несмелов (наст. фамилия Митропольский) родился в Москве
в семье литератора И. Митропольского, статского советника. Окончил кадетский кор­
пус. В 1917 году вернулся с фронта в Москву, откуда уехал в Омск, где присоединил­
ся к частям колчаковской армии. Ранней весной 1920 года попал во Владивосток —
в ту пору столицу Дальневосточной республики. Там сблизился с кругом поэтов При­
морья — Н. Асеевым, С. Третьяковым...
В 1922 году во Владивостоке отдельным изданием выходит его поэма «Тихвин».
В том же году Владивосток был занят красными. В 1924 году Несмелов перешел китай­
скую границу и поселился в Харбине.
Борис Пастернак охарактеризовал поэтический сборник «Уступы», выпущенный
накануне бегства Несмелова в Китай: «хорошие стихи». Марина Цветаева намерева­
лась отредактировать присланную ей поэму Несмелова «Через океан».
В 1945 году после вступления советских войск в Харбин Арсений Несмелов вместе
с другими деятелями культуры был арестован и вывезен в СССР, в приграничный горо­
док Гродесков, где их разместили в школе, переоборудованной под тюрьму. Там он
и скончался.

* * *

Пели добровольцы. Пыльные теплушки
Ринулись на запад в стукоте колес.
С бронзовой платформы выглянули пушки.
Натиск и победа или под откос.
Вот и Камышлово. Красных отогнали.
К Екатеринбургу нас помчит заря:
Там наш Император. Мы уже мечтали
Об освобожденьи Русского Царя.
Сократились версты, — меньше перегона
Оставалось мчаться до тебя, Урал.
На его предгорьях, на холмах зеленых,
Молодой, успешный бой отгрохотал.
И опять победа. Загоняем туже
Красные отряды в тесное кольцо.
Почему ж нет песен, братья, почему же
У гонца из штаба мертвое лицо?
Почему рыдает седоусый воин?
В каждом сердце словно — всех пожарищ гарь.
В Екатеринбурге, никни головою,
Мучеником умер кроткий Государь.

696

АРСЕНИЙ НЕСМЕЛОВ

Замирают речи, замирает слово,
В ужасе бескрайном поднялись глаза.
Это было, братья, как удар громовый,
Этого удара позабыть нельзя.

Вышел седоусый офицер. Большие
Поднял руки к небу, обратился к нам:
— Да, Царя не стало, но жива Россия,
Родина Россия остается нам.
И к победам новым он призвал солдата,
За хребтом Уральским вздыбилась война.
С каждой годовщиной удаленней дата;
Чем она далече, тем страшней она.

В НИЖНЕУДИНСКЕ

День расцветал и был хрустальным,
В снегу скрипел протяжно шаг.
Висел над зданием вокзальным
Беспомощно нерусский флаг.
И помню звенья эшелона,
Затихшего, как неживой,
Стоял у синего вагона
Румяный чешский часовой.

И было точно погребальным
Охраны хмурое кольцо,
Но вдруг, на миг, в стекле зеркальном
Мелькнуло строгое лицо.

Уста, уже без капли крови,
Сурово сжатые уста!..
Глаза, надломленные брови,
И между них — Его черта,—
Та складка боли, напряженья,
В которой роковое есть...
Рука сама пришла в движенье,
И, проходя, я отдал честь.
И этот жест в морозе лютом,
В той перламутровой тиши,—
Моим последним был салютом,
Салютом сердца и души!

АРСЕНИЙ НЕСМЕЛОВ

И он ответил мне наклоном
Своей прекрасной головы...
И паровоз далеким стоном
Кого-то звал из синевы.

И было горько мне. И ковко
Перед вагоном скрипнул снег:
То с наклоненною винтовкой
Ко мне шагнул румяный чех.
И тормоза прогрохотали,—
Лязг приближался, пролетел,
Умчали чехи Адмирала
В Иркутск — на пытку и расстрел!
ПЕРЕХОДЯ ГРАНИЦУ

Пусть дней не мало вместе пройдено,
Но вот не нужен я и чужд,
Ведь вы же женщина — о Родина! —
И, следовательно, к чему ж
Все то, что сердцем в злобе брошено,
Что высказано сгоряча:
Мы расстаемся по-хорошему,
Чтоб никогда не докучать

Друг другу больше. Все, что нажито,
Оставлю вам, долги простив,—
Вам эти пастбища и пажити,
А мне просторы и пути.
Да ваш язык. Не знаю лучшего
Для сквернословий и молитв,
Он, изумительный, — от Тютчева
До Маяковского велик.

Но комплименты здесь уместны ли, —
Лишь вежливость, лишь холодок
Усмешки, — выдержка чудесная
Вот этих выверенных строк.
Иду. Над порослью — вечернее
Пустое небо цвета льда.
И вот со вздохом облегчения:
«Прощайте, знаю: навсегда!»
Харбин. 1931

697

698

АРСЕНИЙ НЕСМЕЛОВ

РОДИНА

От ветра в ивах было шатко.
Река свивалась в два узла.
И к ней мужицкая лошадка
Возок забрызганный везла.

А за рекой, за ней в покосах,
Где степь дымила свой пустырь,
Вставал в лучах еще раскосых
Зарозовевший монастырь.
И ныло отдаленным гулом
Почти у самого чела,
Как бы над кучером сутулым
Вилась усталая пчела.
И это утро, обрастая
Тоской, острей которой нет,—
Я снова вижу из Китая
Почти через двенадцать лет.
Харбин. 1942

СНЫ

Ночью молодость снилась. Давнишний
Летний полдень. Стакан молока.
Лепестки доцветающей вишни
И легчайшие облака.
И матроска. На белой матроске,
Словно жилки сквозь кожу руки,
Ярче неба синели полоски
И какие-то якорьки.

Я проснулся. Упорно, упрямо
Стали сами слагаться стихи,
А из ночи, глубокой, как яма,
Отпевали меня петухи.

Но рождалась большая свобода
В бодром тиканьи бедных часов:
Одного ли терзает невзгода
И один ли я к смерти готов?

Где-то в белых больницах, в притонах,
В черных камерах страшной Чека, —
Столько вздохов, молений и стонов,
И над всем роковая рука.

АРСЕНИЙ НЕСМЕЛОВ

У меня же веселая участь
Всех поэтов, собратьев моих, —
Ни о чем не томясь и не мучась,
Видеть сны и записывать их.
МОИМ СУДЬЯМ

Часто снится: я в обширном зале...
Слыша поступь тяжкую свою,
Я пройду, куда мне указали,
Сяду на позорную скамью.
Сяду, встану, — много раз поднимут
Господа в мундирах за столом.
Все они с меня покровы снимут,
Буду я стоять в стыде нагом.
Сколько раз они меня заставят
Жизнь мою трясти-перетряхать.
И уйдут. И одного оставят,
А потом, как червяка, раздавят
Тысячепудовым: расстрелять!

Заторопит конвоир: «Не мешкай!»
Кто-нибудь вдогонку крикнет: «Гад!»
С никому не нужною усмешкой
Подниму свой непокорный взгляд,

А потом — томительные ночи
Обступившей, непроломной тьмы.
Что длиннее, но и что короче
Их, рожденных сумраком тюрьмы.
К надписям предшественников — имя
Я прибавлю горькое свое.
Сладостное: «Боже, помяни мя»
Выскоблит тупое острие.

Все земное отжену, оставлю,
Стану сердцем сумрачно-суров,
И, как зверь, почувствовавший травлю,
Вздрогну на залязгавший засов.
И без жалоб, судорог, молений,
Не взглянув на злые ваши лбы,
Я умру, прошедший все ступени,
Все обвалы наших поражений,
Но не убежавший от борьбы!
Харбин. 1942

699

700

БОРИС СТАРЧИКОВ
1921-1999
Борис Александрович Старчиков родился в Москве. Участник Великой Отечественной
войны.
После окончания войны, в Польше, был по доносу арестован, осужден на 8 лет лаге­
рей. Этапирован в Коми АССР. В лагере первый год работал на строительстве Печорской
железной дороги. Затем как художник был привлечен к работе в КВЧ, а когда началось
строительство Дома культуры в поселке Микунь, был занят его художественным оформле­
нием.
Освободился в 1953 году. Поступил в Казанское художественное училище, кото­
рое окончил в 1959 году. 10 лет проработал главным художником татарского сатири­
ческого журнала «Чаян».
Реабилитирован в 1960 году. Вернувшись в Москву, работал как художник в жур­
нале «Крокодил», издательстве «Плакат» («Панорама»). Член Союза художников
с 1960 года. В 1980 году присвоено звание заслуженный художник РСФСР.

* * *

Слушай, неизвестный, одинокий
Друг, еще не встретившийся мне!
У верховьев светлой Ориноко
Душный лес заплелся в жарком сне.
Птичьи стаи пурпуром колышут
Над сомлевшей, ласковой рекой,
И в клубках ветвей змеиных дышит
Зелени сочащийся покой.
Там, плотину тишины ломая,
Хлынет оглушительная ночь —
Черная, могучая, лесная,
Сердце выдирающая прочь.
То ревет, хрипя, то флейтой брызнет,
Ухает с пяти слепых сторон
Ликованье боя, ужас жизни,
Вопли случек и смертельный стон.
Там в пещерном гуле водопадов,
В красных скалах громовой воды
Жил народ атуров с песней рядом,
С полубредом, с миром молодым.
Двести лет, как вымерли атуры,
К их пещерам звякает трамвай,
Но доныне в городе Майпуре
Жив облезлый старый попугай.
Он один хранит язык скалистый
И в ночи, тревожась болью лет,
Из груди для каждого туриста
Рвет слова, которых больше нет.

БОРИС СТАРЧИКОВ

Он кричит, тоскуя, в эти спины
Мертвым людям попугай живой...
...Слушай, изолгавшийся, невинный,
Безголосый современник мой.
Может быть глухонемой поэтом?
Может ли, рыдая и давясь,
Петь руками про безумье это,
Про мычащих строк больную вязь?
Так вот я, наверно, изувечен,
Захлестнуло время злым узлом,
Захлебнулся песней серый вечер,
Пенится в губах беззвучье речи,
Мутный щелок выкипевших слов.
С другом мне навряд ли повстречаться,
До страны родной не докричаться,
И до леса тоже далеко.
...Жизнь, как ночь, придется прометаться,
Бормоча о снах, какие снятся,
Никому не нужным языком.
1947

* * *

Кончится когда-нибудь и это.
С узелком по улицам Москвы
Я пройду, не снявши для привета
Шапку с арестантской головы.
Месяц проживу, бродя следами,
Едкой гарью юности дыша,
Мучась, что чужое чье-то пламя
Пьяной болью метит каждый шаг,

Что другой, вихрастый и влюбленный,
Топчет мир моих мальчишьих снов, —
Мне ж владеть осталось по закону
Памяти трамвайным перезвоном
Да кривыми строчками стихов.
Сплюну горечь и, в рассвете раннем
Разбудив дитя седое — мать,
Объясню, что окаянный странник
Должен жизнь от печки начинать.

Что стране и времени не нужен
Сказочного мира гражданин,

701

702

БОРИС СТАРЧИКОВ

Что, наверно, до сердца простужен
Любящий ее нелепый сын.

Дальше, чем у черта на куличках,
Отыскал в тиши лесных озер
Новый дом и новые привычки
Старой маме лысый фантазер.
Там и книги, и сверчок за печью,
В самоваре пение судьбы...
Будем жить — два сердца человечьих, —
О вчерашнем накрепко забыв.
А потом мы разойдемся, мама,
В землю ты, а я в бродячий свет —
Жилистый, достаточно упрямый,
Чтоб начать от печки в сорок лет.
А Москва? Мне все в ней мутно, странно...
Нет, не трогай пыли чемоданной,
Не снимай со стен смешных картин.

Лучше так, вдвоем, в пальтишках драных
По бульварам в серебре тумана
Налегке из прошлого уйти.
1949

703

ПЕТР ВОСТОКОВ
1895-1968
Петр Востоков (Петр Николаевич Савицкий), поэт, философ, экономист, родился
в Чернигове в семье предводителя уездного дворянства. Окончил экономическое отде­
ление Петроградского политехнического института. В 1915—1916 годах публиковал
статьи в журнале «Русская мысль», был коммерческим советником посла в Норвегии.
В 1919—1920 годах, находясь в заграничной командировке, помогал русским бежен­
цам как представитель администрации Деникина и Врангеля. Преподавал русский
язык в Пражском университете. Один из организаторов и идеологов евразийского
движения. В 1945 году был арестован в Праге и приговорен к 10 годам заключения.
Срок отбывал в мордовских лагерях. В 1956 году освобожден. Вернулся в Прагу.
В 1960 году арестован чехословацкими властями за выпущенную им в Париже книгу
стихов «Посев», в которой нашла отражение лагерная тема, но под давлением между­
народной научной общественности освобожден. Умер 13 апреля 1968 года.
Публикуемые стихи сочинены автором в мордовских лагерях в 1946—1948 годах.

ЗВЕЗДЫ

Гляжу из круга заточенья
На весь безмерный звездный мир.
Судьбы вершитель — средостенья
Меж ним и мною положил.
И звездный круг, в движеньи мерном,
Проходит снова предо мной.
Но не смущен и не потерян
Средь бездн и звезд мой дух земной:
Ведь глубже дух, чем глубь и бездна,
И духом дышит глубина,
И вся безмерность глуби звездной
В Его глубинах рождена.
ПОМНЯЩИМ

Исчезли речи, и потускнели краски,
И на шестом десятке лет
Мне выпал жребий, нестерпимо тяжкий,
Непредставимых горестей и бед.

Укоры совести, лишенья, униженья,
Разлука с близкими, молчание друзей
И неизбежное холодное забвенье —
Итог жестокой старости моей.
Сколь многое слилось в поток несчастий,
И сколько радостей превращено в печаль.

704

ПЕТР ВОСТОКОВ

Но все ль поглощено пучиною напастей?
Все ль разметал ненастной ночи шквал?

Нет, нет, не все! И к тем, кто средь борений
Нашел ко мне тернистый узкий путь,
Пусть и мои слова любви и утешенья
Дорогу верную в счастливый час найдут.
ПОЖЕЛАНИЕ
а.

с. э:

Потока лет причудливы извивы.
Я испытал удар кипящих волн.
Затронули и Вас житейских бурь порывы:
Я знал Вас девочкой — и узницей нашел!

Марины дочь — слагательницы строгих
И силой внутренней одушевленных строк,
Нет, не унизит Вас печать страстей убогих,
И бедственный поток Вас в бездну не увлек.
Душа жива. И сердце в бедах живо.
Теперь Ваш путь — на волю, к людям, ввысь.
Пусть слово матери вдохнет в Вас дух и силу,
Чеканом строгим отчеканит мысль.
УТРО

Сладкой прохладой веет из двери.
Солнце взглянуло с востока в окно.
Легкая дрожь в пробудившемся теле.
Свежая влага плещет в лицо.
В мыслях и теле — нежданная бодрость.
Утро и узнику шлет свой привет.
В думах — порыв, и в движениях — спорость.
Ветер и брызги. Свежесть и свет.
ГОЛОС

Пусть голос мой раздастся из острога.
Здесь искренность — единый мой закон.
Не выдумкой, затейливой и новой,
Но силою любви пусть сердце тронет он.
* Стихотворение посвящено А. С. Эфрон — дочери Марины Цветаевой.

ПЕТР ВОСТОКОВ

НЕБОПРАВСТВО

Здесь небо властвует над всем,
Кладет на все печаль и образ.
Здесь горизонт без гор, без меж,
Простора русского прообраз.

Тут небо с нами говорит
И небо, небо правит нами,
Зарею утренней горит,
Живет дождями и лучами.
РАЗДУМЬЕ

Кипит поток решений и страстей,
И зыбкая колеблется поверхность.
Я чувствую в тюрьме моей ясней
И слов и дел пределы и размерность.

В чем истина? Где слов пустых обман?
Глубокое, безмолвное раздумье...
Судьбы земной тут слышен океан.
Страстей земных здесь внятно мне безумье.
СНОСИ БЕЗРОПОТНО ОБИДЫ

Сноси безропотно обиды,
Покоем сердца твоего
Превозмогай, круши кручины
Земного странствия сего.

Пусть не смутит тебя внезапный
И незаслуженный упрек,
Не устрашат труды, этапы,
И пот, и бедствие дорог.

На злое слово, злое дело
Ответь любовью и добром.
Знай, ставь и чувствуй грань предела
Во всем мятежном и земном.
РАССВЕТ ОСЕННИЙ

Уж был подъем, а все темно в бараке!
Ночник мигает гаснущим огнем,
Но в темноте, невидный и неяркий,
Пылает пламенник в сознании моем.

705

706

ПЕТР ВОСТОКОВ

Он озаряет круг всего, мне дорогого,
Желанных лиц, любимых дум и слов,
И брезжит за окном луч света снегового,
Яснеют контуры дорожек и домов.
ПОСЫЛКА

Месяц и снова месяц.
Тягостен бег недель.
Восемь, девять, десять...
Где же неделям предел?
Двенадцать недель без известий.
Сжалось сердце мое.
Стало на белом свете
Холодно и темно.
В среду приходит посылка:
Хлеб мой насущный и весть.
Только бы стало силы
Весточку эту прочесть.

Весть от тебя, сестрица,
Галя, родная моя.
Легче и радостней спится.
Ярче и снег, и заря.

707

ЛЕОНИД МАЛЬЦЕВ
1910-1966
Леонид Михайлович Мальцев родился в Бийске. Окончил в Москве Лесотехнический
институт. С августа 1941 года в составе Московского ополчения на фронте. 12 октяб­
ря под Малоярославцем, будучи контуженным, попадает в плен.
Участвовал в антигитлеровском сопротивлении в группе москвича Макса Минца в
концлагере «Фолленгсботель», где благодаря знанию иностранных языков являлся
связным с пленными французами и англичанами.
В 1945 году освобожден союзными войсками и вернулся на Родину, где после до­
просов «с пристрастием» осужден по 58-й статье на 10 лет лагерей.
Находясь в воркутинских лагерях, участвовал в сопротивлении режиму, за что был
переведен в Особый режимный лагерь № 7 на трассе Тайшет — Братск. В Озерлаге он
снова встретился с Максом Минцем, таким же занумерованным заключенным.
Все это время Леонид тайно писал стихи, старался их запомнить и оставить в памя­
ти лагерных друзей. Реабилитирован в 1956 году.
Верной опорой была для Мальцева его супруга — Людмила Абрамовна Школьник
(крупный химик, лауреат Сталинской премии). В 1947 году Л. А. Школьник добилась
от генпрокурора разрешения на личное свидание с мужем в Воркутинском лагере и
добралась с сыном до лагпункта, где находился Л. М. Мальцев. Когда его под охраной
вывели за зону, мальчик бросился к отцу, а конвоир, следуя уставу, запрещающему
личные контакты с заключенным, выстрелил в воздух, пуля просвистела над головой
ребенка. Его психика была травмирована, и он закончил жизнь в психиатрической
больнице Белые Столбы.
Литературное наследие Леонида Михайловича Мальцева рассеяно по свету. Сти­
хи публикуются впервые.
Платон Набоков

ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ

Песнь журавлей уже пропета,
тускнеет летняя заря,
и распустило бабье лето
дым паутины сентября.
Упругий ветер поле чистит,
покрылся ряской синий пруд,
и золотые рыбки — листья
в прозрачном воздухе плывут.

Песнь умирающего лета!
Тебя не первый я пою,
но за чертой суровой меты,
перечеркнувшей жизнь мою —
твои все образы простые:
багряный сад, и синий пруд,
и вихри листьев золотые
со мной лишь в памяти живут,

708

ЛЕОНИД МАЛЬЦЕВ

Здесь о последней жатве хлеба,
про грусть темнеющей земли
мне прокричали только с неба
в прощальной песне журавли,
И шумом крыльев над оградой
опять напомнил перелет,
что это лето листопадом
не на моих руках умрет.
Озерлаг. 1954

* * *
Я каждый раз лиловой ночью,
когда густеет темный двор
и звезды медным многоточьем
прервут последний разговор,
ложусь на дощатые нары
и жду, когда обнимет сон.
В окне луна висит, как старый,
веками выжатый лимон...
Кого-то спящего напротив
она вдруг сделала седым,
я пью свой маленький наркотик —
от сигареты горький дым.
И горько мне, но не от дыма,
не от потерянного сна,
а оттого, что снова мимо
прошла звенящая весна...

Кого-то ветром обнимая,
шумя за каменной стеной,
она дарит цветами мая,
как незнакомая со мной.
И лето так же за стенами
не мне прольет душистый мед,
и осень с тяжкими плодами
к столу опять не подойдет.
СТРАНИЧКА ИЗ ЯПОНСКОГО АЛЬБОМА

Из ярких снов, от опиумной браги
принес Сайто узорные мечты
и вырастил на рисовой бумаге
чудесных птиц и яркие цветы.

ЛЕОНИД МАЛЬЦЕВ

Цветами зорь и позднего заката
одела их искусная рука;
потом моряк с английского фрегата
купил альбом за кварту коньяка...

Потом в стране, где плохо греет солнце
и в августе ржавеет хлорофилл,
цветные сны далекого японца
горбатый букинист перекупил.
Старик Сайто погиб от харакири,
исчез моряк в кипеньи бурных вод,
а у меня в бессолнечной квартире
японский сад играет и цветет.
Когда в часы холодного неверья
захочется уйти в узорные мечты,
смотрю с тоской на радужные перья,
на хрупкие нездешние цветы...
И ты теперь, когда меня нет дома,
сидишь одна, закутав ноги в шаль,
и пьешь с листов японского альбома
густую русскую печаль.

709

710

ЛАДО СУЛАБЕРИДЗЕ
1919—1993
Родился в деревне Шуамта Ванского района. Первая публикация относится к 1935 году.
Во время Великой Отечественной войны попал в плен. В 1945 году вернулся на роди­
ну. Был арестован, осужден и этапирован в лагерь на строительство дороги Абакан—
Тайшет. Лагерные воспоминания всю жизнь преследовали его, а в лирике запечатлены
полярные пейзажи, столь непохожие на родные имеретинские.

ШАХЕРЕЗАДА

Лезвие острое — не для острастки —
Смерть наточила, выйдя из ада.
Что же молчишь ты, где твои сказки,
Нежная, где ты, Шахерезада?
Смерть над любою шапкой и каской
Веет с косою — не для парада.
Может, смириться? Длинною сказкой
Заворожи ее, Шахерезада.
К солнцу Тбилиси — как оно льется! —
Мне воротиться очень уж надо.
Может, забудется и отвлечется?
Заговори ее Шахерезада!
Перевод с грузинского В. Соколова

ЗАПАДНЯ

Вспомнится — подступят к сердцу слезы.
Ничего уже не изменю.
Малышом в кустах цветущей розы
Ставил я когда-то западню.
Маленькие птицы и большие,
Серые и пестрые — любые,
Радуя меня, не раз на дню
Попадались в эту западню.
Ни наслушаться, ни наглядеться
Возле клетки я не мог тогда.
Пленников безоблачного детства
Мне не видеть больше никогда.
Если снова стал бы я ребенком,
Стал бы сердцем чище голубенка,
Возвратясь к безоблачному дню.
Горечь плена в дрожь меня бросает;
Вижу, как рука моя ломает
Прутья клетки, эту западню.
Перевод с грузинского В. Соколова

ЛАДО СУЛАБЕРИДЗЕ

КАРАВАН

Износились мои сапоги,
износились мои сапоги,
и копье мое переломилось,
и разрушили крепость враги.
Полыхает огонь на полях,
дым и пламень бушуют в домах,
вольный ветер пылит по дорогам,
пеплом воздух отчизны пропах.

И по нивам, что недруг попрал,
тех, кто в битве жестокой не пал,
гонят в рабство, и пленные ноги
лижет им разрушительный вал.

Впереди ветроносный туман,
нет лекарства в пустыне от ран.
Сапоги мои все износились,
но влечет меня в плен караван.
Перевод с грузинского Л. Преловского

ОТЕЦ

И призрак отца пустым рукавом
Ударил меня по спине:
— А кто тамада за твоим столом,
Он знает ли толк в вине?

— Сегодня и завтра, сейчас и всегда,
И долгие годы потом
За этим столом — лишь один тамада,
Ты сам — за моим столом.

...Сегодня коснулся призрак отца
Дрожащей рукой моего лица.
Перевод с грузинского М. Синельникова

ГОРНЫЕ ВЫСИ

Мглу надо мной разгоните, развейте облако хмари,
Гудамакарские горы, выси Гудамакари.
Сердце освободите от горечи и от гари,
Поле мое воскресите, ливнем в меня ударя.

711

712

ЛАДО СУЛАБЕРИДЗЕ

В седло меня усадите, ведите к сизым долинам,
Свить гнездо разрешите в горном краю орлином.
Мглу надо мной разгоните, развейте облако хмари,
Гудамакарские горы, выси Гудамакари.
Перевод с грузинского М. Синельникова

СОСЛАННЫЙ В СИБИРЬ

Я — сибирский ссыльный... и сердце стылое...
Я — в снегу, что невольной мне стал могилою.
Досок нет... Я ушел в ледяные слои,
И черты измениться не могут мои.
Я застрял между глыбами вечного льда,
Где же глыба земли родимой?
Бредя жизнью и смертью, не знаю, когда
Весь я стану землей — все мнимо!
Я такой же, какого сюда принесли,
Словно мумия фараонова...

Лучше тлеть меж корней дуба отчей земли,
Силача, мошкарой окруженного!
Перевод с грузинского М. Синельникова

МОГИЛЬЩИК

Мне могилы копать довелось —
Ремесло мое было такое.
Соли каменной слез
Вкус я знал и не ведал покоя.
И готовил я ученика...
А ведь как же иначе на свете?
Эта жизнь нелегка, коротка,
И труды продолжаются эти.
Вот и сам, как охотник в засаде, прилег
Там, где рыл целый день я, —
Лишь себе откопать я не мог
Место упокоенья,
И приходит могильщик другой
С пылом тем же...
И землю не рыть мне!
Я сейчас укрываюсь травой
В этом вечном укрытье.
Перевод с грузинского М. Синельникова

ЛАДО СУЛАБЕРИДЗЕ

713

ПОЭТУ

Ослепительно повисший
Над губительной скалою,
Ты врубился в бой бессрочно,
Камни музы отсекая,
Там, где кровь отчизны свищет
Или капает смолою, —
Пусть она уходит в строчки,
Как по желобу стекая...
Перевод с грузинского Н. Орловой

ШАГРЕНЕВАЯ КОЖА

Кожа сморщенная тает,
Убывает слишком зримо,
Все мое — навек оставить
Тяжело невыразимо.
И лахты* все круче очерк,
Где хлестали поголовно,
Подступили тени ночи,
Башня царская безмолвна.
Круг все уже... Налетает
Ворон с горечью последней...
И — шагреневая — тает
Кожа в пальцах — все заметней.
Перевод с грузинского Н. Орловой

ВСПОМНИТСЯ МНЕ

Снова охватит смятение душу,
Ужас плененья — в блеске свободы,
Саблю на камни ущелья обрушу —
Острые искры — ударят о своды.
Перелечу через Джвари мгновенно
И опущусь возле Черного моря...
Дыбится злоба бессильная плена
И кандалов непроглядное горе.
Перевод с грузинского Н. Орловой

* Лахты — детская игра, когда часть детей стоит в круге, а другая часть ребят пытается выгнать
их оттуда, хлестая ремнем.

714

ПАВЕЛ ИРИНИН
О СЕБЕ

Я, Павел Иринин (Оскар Иосифович Гурвич), родился 31 октября 1921 года в Петро­
граде. Отец — музыкант, мать — медработник и актриса. По окончании школы-десяти­
летки поступил в ленинградский Горный институт. Зимой 1941/42 годов жил и работал
в блокадном Ленинграде. Весной 1942 года добровольцем ушел на фронт, а в 1943 году
вернулся с фронта инвалидом и продолжил обучение в институте. В 1945 году аресто­
ван по ложному доносу и осужден по статье 58-10 (антисоветская пропаганда) на де­
сять лет лишения свободы. Отбывал срок в лагерях Ухты и Воркуты Коми АССР.
В 1955 году был реабилитирован. Окончил Горный институт. Преподавал в техни­
кумах и школах. Кандидат педагогических наук.
С 1971 по 1990 год был лектором общества «Знание». Читал лекции по педагоги­
ке, психологии, а также на литературные темы. Выступал с чтением стихов русских поэ­
тов, а также собственных.
Впервые стихи мои были опубликованы в журнале «Грани» (ФРГ) в 1957 году под
псевдонимом.
Член ассоциации жертв репрессий Санкт-Петербурга и общества «Мемориал» го­
рода Ухты.

ПЕСНЬ ЖАВОРОНКА

Жаворонка песня в небе замирает:
Счастия без горя в жизни не бывает.
Ветер не согласен, прерывает пенье:
Не бывает в мире счастья без терпенья.
А в ответ подруга жалобно зальется:
Знает ведь, что счастье горем обернется.
Песня задохнулась, песня не допета,
Потому что счастья не было и нету.
Воркута, шахта 29. 20января 1954

* * *

Глухая ночь и душное молчание.
Все спит недвижно. Мрачно и темно.
Я превозмог такое расстояние,
Такое, что теперь мне все равно.
Каким путем? Надеждой? Верой? Словом?
Предчувствием ли? Жаждою ума?
Быть может, ночь давно была готова
Дорогу скрыть? Но привела сама...
Зарницы вспыхивают и сдаются
На милость тьме, горящей и сухой,
И я назад не смею оглянуться.
А кто-то шепчет тихо: «Милый мой!»

ПАВЕЛ ИРИНИН

Я ветеран, но пасынок победы,
Свою любовь влачащий, как протез...
Иду к тебе! Я близко. Где ты? Где ты?
Я рядом!.. Но вокруг дремучий лес.
Воркута. 1954

«СВОБОДА» СЕВЕРА

Радуйся жизни на севере, брат,
С вьюгой, пургою воюй, как солдат.
Срок десятилетний ты отбыл сполна, —
Думай о жизни, что вечно юна!
Пусть ты обижен, забыт, одинок,
Есть еще в сердце твоем огонек,
Есть — и любовь, и мечты, и... тоска...
Знаю: «свобода» твоя не легка.
Но не посмеет тебя доконать
Тундра, и горе отступит опять.
Нет для тебя ни угроз, ни преград.
Радуйся жизни на севере, брат!
Воркута, шахта 27. 19 января 1955

ПРАВО НА ПЕЧАЛЬ

Кинокадры частят,
Как столбы за окном вагона...
Дни несутся назад
Без меня. Стою у перрона.
Отчего же грущу?
Отчего же набрякшие веки?
Поздно. Не защищу
Ничего, с чем расстался навеки.
Там тюрьма, там голодная жуть,
Безысходность мольбы и проклятий...
Отчего ж эта грусть
Как тепло от рукопожатий?
1984

715

716

ВАЛЕНТИНА ПАВЛЕНКО-ИЕВЛЕВА
Из автобиографии

Я родилась в 1928 году в Архангельске. Отец был арестован в 1937 году и погиб
в заключении.
Во время войны я в составе самодеятельного коллектива часто выступала в интер­
клубе. Там встретила инженера с иностранного корабля. Он сделал мне предложение,
от него в 17 лет родила дочь, а через год меня арестовали, обвинив в шпионаже. Шес­
тилетний срок, данный мне военным трибуналом, отбывала на Севере, была на общих
работах, одно время — в Салехарде — работала в музыкально-драматическом теат­
ре, с концертами театр ездил по всей 501-й стройке.
Освободилась в 1952 году, вышла замуж, уехала в Подмосковье. Поселиться при­
шлось за 101-м километром, в городе Струнино, где живу и сейчас.
О своей судьбе я рассказала в книге «Непричесанная жизнь», выпущенной истори­
ко-литературным обществом «Возвращение» в 1994 году.

* * *

Здесь на Севере я заключенная,
На бескровную жизнь обреченная,
Где меня под конвоем ведут
На мучительный каторжный труд.

Преступленье мое не доказано,
Было только мне грозно указано,
Загоняя в холодный барак,
Что народу не друг я, а враг.
И не только строка формулярная,
Нои вся эта глушь заполярная,
Мрак и голод, мороз и пурга
Здесь терзают меня, как врага.
* * *

Ухожу... Шесть лет я просидела
По состряпанному грубо делу.
Без вины пришлось мне там страдать.
Проволока, вышки да собаки,
Темные землянки да бараки, —
Век бы мне их больше не видать!
Но и там друзей себе нашла я
Среди тех, кого судьбина злая
Сделала такими же, как я.
Хоть моя и кончилась неволя, —

ВАЛЕНТИНА ПАВЛЕНКО-ИЕВЛЕВА

Не бывает радости без боли:
Ведь остались там мои друзья.

Дай Бог вновь нам встретиться друг с другом
Не в бараке за полярным кругом,
А на воле, в свете и тепле.
Дружба нас в беде оберегала,
Дружба всем нам выжить помогала
На суровой северной земле.
24 июля 1952

* * *
Моя душа смятением объята:
Дождусь ли в жизни праздничного дня?
К долагерному счастью нет возврата,
И в будущем нет счастья для меня.

717

718

ЮРИЙ ГРУНИН
К восьмидесятилетию в «Новом мире» (№ 8. 2001) появилась подборка стихов Юрия Ва­
сильевича Грунина и статья, знакомящая с автором — поэтом, прозаиком, художником,
архитектором... участником Кенгирского восстания заключенных.
В 1955 году после освобождения из лагеря Юрий Грунин поселился в Джезказга­
не. Жил он трудно: писал стихи всю жизнь, но ни по содержанию, ни по настрою они
не соответствовали советским идеологическим стандартам. А заниматься верси­
фикаторством он не желал. В периодической печати его стихи появились лишь в конце
80-х годов, а отдельными книгами стали выходить только в 90-х. Последняя по времени
«Предсмертие» (Томск, 1999).

* * *
Я шепчу стихи, угасая,
Но свечусь еще верой смутной,
Что в стихах своих воскресаю —
Это суть моя, это суд мой!
ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Мягкий вечер скрадывает звуки.
Наступает время для пера.
О любви, о тягости разлуки
мне с тобой поговорить пора.
Я тебе не клялся верной клятвой,
золотого не дарил кольца —
просто помню голос, помню взгляд твой
и черты любимого лица.

Ждешь ли ты, коли прошли все сроки?
Не померк ли блеск веселых глаз?
За четыре года эти строки
я пишу сегодня в первый раз.
Позади — война, загоны плена,
прозябание по лагерям.
Впереди — не видно перемены:
снова двор, где вышки по углам.

А седые дни проходят мимо.
А в судьбе опять сплошная мгла.
Только ты, как свет, незаменима,
ты, как песня, мне всегда мила.

ЮРИЙ ГРУНИН

Я к тебе протягиваю руки.
Ты мне и невеста, и сестра.
Вязкий вечер скрадывает звуки
мертвого тюремного двора.
Германия. Бютцов. Репатриационный лагерь № 211.
Сентябрь 1945

ПЕРЕСЫЛЬНЫЙ ЛАГЕРЬ

Соликамск. Ни соли, ни Камы.
Проклинаемы сорок раз, —
словно кознями, сквозняками
Мы умаены, Соликамск.

Ты знаком мне из географии:
солнце раннее, школьный класс.
Ты — замком в моей биографии,
солью в раны мои, Соликамск.
Тут, понятно, не хлебосолье —
не до отдыха да услад.
На засолку нас всех — в Усолье,
в зашифрованный Усольлаг.
Мы идем под конвоем парами.
Скользкий наст.
Как ты кос и черен хибарами,
Соликамск!

Сотни сказок в сердцах оборваны,
сотни ласк.
Мы — безликие, мы — покорные,
Соликамск.
Соликамск. Ни соли, ни Камы нам.
Сколько нас тут прошло по векам?
Как нам быть, таким неприкаянным,
Соликамск?
1947

ГОРДОЕ ТЕРПЕНЬЕ

Такие строки не умрут.
Их вещий смысл постиг теперь я:
«Во глубине сибирских руд
храните гордое терпенье».

719

720

ЮРИЙ ГРУНИН

Во глубине. В углу. В себе.
В Сибири. В сером серебре
своих висков.
Во льдах, в граните —
к своей земле, к своей судьбе
терпенье долгое храните!
Не зло, не горечь, не печаль —
они пройдут угрюмой тенью.
Пред нами — дней грядущих даль.
Храните трудное терпенье!

Пусть ночью — нары, днем — кирка.
И пусть сердца легко ранимы,
пусть наша правда далека —
терпенье твердое храним мы.
Оно нам силой станет тут,
спасет от мрака отупенья.
Во глубине сибирских руд
храните гордое терпенье.
1952

721

АНАТОЛИЙ АЛЕКСАНДРОВ
Анатолий Александрович Александров родился 25 апреля 1925 года в Маньчжурии в
семье священнослужителя. В 1929 году семья Александровых переехала в Читу, где
отцу Анатолия из-за закрытия храмов пришлось зарабатывать на жизнь музицирова­
нием: дирижировал духовым оркестром, играл на скрипке по читинскому радио.
В 1933 году переехали в Томск, где глава семьи был назначен руководителем хора
вдрамтеатре. 10 октября 1937 года отец Анатолия был арестован. В 1944 году, пос­
ле окончания девяти классов школы, Анатолий поступает на курсы ускоренного обуче­
ния вТЭМИИТ (Томский электромеханический институт инженеров железнодорожного
транспорта). После их окончания сдает документы в ВГИК (Всесоюзный государствен­
ный институт кинематографии) на сценарный факультет, готовится к вступительным эк­
заменам. Но 30 августа 1945 года его вызывают в НКГБ. 24 ноября 1945 года Том­
ский областной суд приговорил Анатолия Александрова по ст. 58-10 ч. 2 УК РСФСР
к 6 годам заключения и 3 годам поражения в правах. В Магадан прибыл 2 декабря
1946 года. Работал в Центральной научно-исследовательской лаборатории, с октября
1948 года — на оловянной обогатительной фабрике в Омсукчане, с весны 1949 года
добывал уголь в лагере Галимый. После освобождения из лагеря 25 апреля 1951 года
работал коллектором в геологических партиях Дальстройпроекта. Уехал на «материк»
в 1953 году. Реабилитирован в 1963 году. Автор книг «Кровью сердца» (Киров, 1994),
«Под ржавыми звездами» (Магадан, 1994), «Чудная планета» (Магадан, 2000). Жи­
вет в городе Фрязино Московской области.

ПУТЬ НА СВОБОДУ

Два парня волокут к воротам
Очередного мертвеца.
Там, за горой, за поворотом,
Они зароют молодца.
Уложат голого, без гроба
С другими жертвами рядком.
Солдат его наотмашь по лбу
Бьет деревянным молотком.

Так проверяют, чтоб невольник
Под видом трупа не ушел.
Солдат смеется: «Что, соколик?
Искал свободу — и нашел!»

Мертвец молчит, в оскале зубы:
Он улыбается, он рад,
Что в этот мир, жестокий, грубый,
Ему дороги нет назад.
Магадан, лагерь. 1946

722

АНАТОЛИЙ АЛЕКСАНДРОВ

ВО МРАКЕ

Из строя друзей меня изверги выбили,
Никто не сумел мне помочь.
«Кто любит свободу, тот ищет погибели», —
Сказала этапная ночь.
Голодный, усталый, я краем, обочиной
Свой путь продолжаю земной,
И месяц секирою остроотточенной
Идет неотступно за мной.

Идет, как солдат, в конвоиры назначенный,
Как мой торжествующий враг.
Не видеть свободы, не ведать удачи мне,
Покуда над Родиной мрак.
Томск, пересыльный лагерь. 26 октября 1946

В этот день, поздно вечером, я шел в колонне под конвоем на железнодо­
рожный вокзал, откуда предстоял путь на Дальний Восток.

* * *
Сколько обездоленных, обиженных,
Сколько оскорбленных и униженных,
Сколько позамучено, расстреляно,
Скольким пресмыкаться рабски велено,
Сколько правдолюбцев, но безропотных,
Благодушных кроликов подопытных,
Сколько тупоумных, к власти рвущихся,
Над чужими бедами смеющихся!..

Неужели милостью Творца
Не увидим этому конца?
Асино, лагерь. 1946
* * *

Новую песню зэкашки поют,
Грустную песню душой выдают;
Каждое слово — страдальческий стон,
Каждая нота — мотив похорон,
Но не приму для души и ума
Выкрик: «Будь проклята ты, Колыма!»
Не Колыму надо, милые, клясть,
А коммунистов, советскую власть.
Пароход «Советская Латвия»,
в пути на Магадан. Декабрь 1946

АНАТОЛИЙ АЛЕКСАНДРОВ

* * *
Я бы хотел, чтоб люди всей земли
Сроднились на одной незримой нити,
Чтоб где-то в тундре чувствовать могли,
Когда кому-то трудно на Таити,
Чтоб стоны магаданских лагерей
Дошли до сердца Родины моей.
Магадан, лагерь. 1947

ПРИДИ, СПАСИ...

О, как мучительно больна
Моя заблудшая страна!
Вновь из Кремля очаг заразы
Пускает злые метастазы.
Звучат, как выстрелы в ночи,
Шальные приговоры судей —
Уходят, исчезают люди
Без исповеди, без свечи.
И каждый раз, теряя друга,
Я ожидаю свой черед,
А сердце в грудь стучит упруго:
Он не придет, он обойдет!
Тогда, свергая прах сомнений,
Я опускаюсь на колени.
О, Господи, услышь мой плач!
Я верю — Ты всесильный Врач,
Приди, спаси святой любовью
Русь, истекающую кровью,
А вместе с ней спасусь и я,
Тебе во славу гимн творя.
Галимый, лагерь. 1949

723

724

ЮРИЙ ГАСТЕВ
1928—1993
Юрий Алексеевич Гастев — математик, философ, правозащитник, поэт. Родился в Моск­
ве. Его отец Алексей Капитонович Гастев был арестован в 1938 году и расстрелян по
ложному обвинению в контрреволюционной деятельности. Вскоре были арестованы и
приговорены к различным срокам заключения по 58-й статье УК РСФСР мать Гастева
Софья Абрамовна и два его старших брата. В 15 лет Юрий Гастев, закончив экстер­
ном среднюю школу, поступил на механико-математический факультет МГУ. В сентяб­
ре 1945 года Гастев арестован, а весной 1946 года приговорен к четырем годам ла­
герей по обвинению в антисоветской деятельности. В 1949 году он был освобожден
без права проживания в Москве и уехал в Тарту, где учился в университете и работал
по различным рабочим специальностям, а затем — учителем средней школы. После
смерти Сталина в 1953 году Гастев вернулся в Москву, где закончил Московский пе­
дагогический институт (в восстановлении в МГУ ему было отказано).
В 1970 году защитил кандидатскую диссертацию по математической логике. Опубли­
ковал около 150 работ, среди которых научные публикации, статьи в энциклопедиях (фи­
лософия, логика, математика) и научно-популярных журналах. Перевел на русский язык
ряд работ зарубежных авторов по математической логике и основаниям математики.
В 1960-е и 1970-е годы был активным участником правозащитного движения: ини­
циировал и подписывал письма в защиту преследуемых диссидентов — А. С. ЕсенинаВольпина, Ю. Ф. Орлова и др., участвовал в издании «Хроники текущих событий».
В 1981 году, поставленный перед выбором между очередным арестом и эмиграцией,
Гастев эмигрировал. Прожив два года в Европе, переехал в США. Работал в библиоте­
ке Станфордского университета; затем в 1987 году переехал в Бостон. Здесь, в Рус­
ском исследовательском центре при Гарвардском университете, он работал над неза­
конченной книгой об отце, подготовил ряд докладов о его жизни и творчестве. Со сво­
ей вынужденной эмиграцией Гастев не смирился до конца жизни, называл ее:
«одиннадцать лет с правом переписки». Некролог Юрия Гастева в газете «Новое Рус­
ское Слово» помимо родных подписали около 150 друзей из разных стран мира.
Алексей Гастев

* * *

По далеким и светлым созвездиям
Ещенощно блуждает мой взор.
Каждой подлости есть возмездие,
Каждой гнусности — приговор.
Треволнения жизни бурной
Предначертаны мне в небесах,
Я повенчан кольцом Сатурна
На созвездьи Большого Пса.
Голубой, торжествующий Сириус
И янтарный Альдебаран
Проливают на мой папирус
Свет вселенского зла и добра.

ЮРИЙ ГАСТЕВ

Что мне глупая явь реальности,
Черствых истин постылый хлеб?
В межпланетной, межзвездной дальности
Я — вершитель людских судеб.
Но с недавних времен неполной
Стала звездная книга моя —
То глухую, беззвездную полночь
Окровавили звезды Кремля.
Что ж, пора побывать на просторе —
Век не жить мне в отшельниках беглых —
Из холодных обсерваторий
Я спускаюсь в людское пекло.
Где ж я был эти годы, надменный?
Для кого я познанья копил?
Что мне звезды, что вселенная,
Если я людей не любил?
И на черта моя астрология,
Мои бдения, мои терзания! —
В этом мрачном и смрадном остроге
Не нуждаются в предсказаниях.
Ожиревшие злые тупицы
Здесь диктуют дела и мысли,
Беспощадные кровопийцы
Над страною кошмаром нависли.
Вы, холодные звезды, простите:
Не попутчик я с вами к Кремлю.
Солнце праведное, Солнце-мститель!
Заклинаю тебя и молю —
Заклинаю отцовской кровью,
Смертью лучших своих друзей,
Воцарившимся Средневековьем,
Упованьем, что быть грозе,
Заклинаю тебя, всесильное,
Неродившимся сыном моим —
Порази эту нечисть могильную
Беспощадным сияньем своим!
Разметай их гробы повапленные,
Разорви окаянные путы,
И над родиной окровавленной
Взвей кровавое знамя смуты!
Пусть и я, твой служитель верный,
Захлебнусь в этом грозном хмелю —
Непреклонно и суеверно
Я кончину благословлю.
Пусть хотя марсиане-астрологи
Убедятся в пожаре Земли,

725

726

ЮРИЙ ГАСТЕВ

Красный рай за колючей проволокой,
Солнце-мститель, испепели!
Но светило скользит торопливо.
Кому ведомы его цели?
Непреклонный и молчаливый,
Я иду в свою прежнюю келью.
Но и в недрах небесных раскопок
Я напрасно ищу ответ.
Я склоняюсь над гороскопом.
Ожидаю. Ответа нет.
Лишь гигантским зловещим болидом
Красит млечный хрустальный мост
Окаянная наша планида
Черным светом кремлевских звезд.

727

ВАДИМ ПОПОВ
1925-1991

Вадим Гаврилович Попов родился в Тбилиси в семье потомственных железнодорожни­
ков, но с шестилетнего возраста жил в Подмосковье, а потом в Москве. Еще школьни­
ком он писал стихи.
Когда началась война, семья Поповых была эвакуирована в Оренбургскую об­
ласть. Сначала Вадима по состоянию здоровья признали негодным к воинской службе,
затем медицина пересмотрела свое решение, и Вадим был признан «годным к не­
строевой службе в очках», у него была значительная близорукость — минус четыре.
Однако служить ему пришлось в кавалерии.
Демобилизовавшись, Вадим закончил наконец 10 классов и поступил во 2-й Мос­
ковский медицинский институт на лечебный факультет. Будущий врач продолжал пи­
сать стихи, в том числе и сатирические. С двумя друзьями издавал рукописный журнал
«Сакрум».
На третьем курсе его арестовали. Приговор — 25 лет. Срок отбывал на медных
рудниках Джезказгана.
К тридцати двум годам Вадим Попов, освоивший профессии шахтера, маркшейде­
ра, а под конец и «лепилы» (врача) — все-таки студент-медик! — был освобожден и ре­
абилитирован. Он восстановился на третьем курсе института, закончил его, работал
по распределению в Рязанской области, затем окончил ординатуру по кафедре рент­
генологии. И вот так — до конца жизни: часть дня перед экраном рентгеновского аппа­
рата; другая — за пишущей машинкой (стихи, проза, пьесы).
В печати стихи Вадима Попова появлялись крайне редко: лишь во второй половине
80-х годов несколько крупных подборок его стихов увидели свет.
16 мая 1991 года обширный инфаркт оборвал эту яркую и такую добрую жизнь.
Книга его стихов была издана родными в 1995 году. А пьесы, роман, повести еще
ждут своего времени.
Валентина Попова

ЗОРИ

Ах, какие в Джезказгане зори!
Здесь, подобна неземным дарам,
неба плоскость в огненном узоре
медью отливает по утрам.
В грандиозных отсветах пожара
новый день над городом встает.
Что Земля имеет форму шара —
в это он поверить не дает.

Как мазки гигантского этюда,
это чудо не постичь умом.
Силуэт двугорбого верблюда
над горбатым высится холмом.

728

ВАДИМ ПОПОВ

* * *

Выходишь из клети — минуту постой
с шахтерской уставшей оравой,
прочувствуй, в какой ароматный настой
степные сливаются травы.

Ты целую смену ворочал руду,
а это, увы, не игрушки.
Но ради тебя зажигают звезду
на самом копре, на макушке.
А в шахте руды — целый край непочат,
и хватит ее на два срока.
И с болью глядишь ты на вольных девчат —
еще тебе эта морока!

Лишен ты всего: и желаний, и прав,
но вечно пребудет с тобою
вот этот подарок — дыхание трав,
когда ты идешь из забоя.

* * *
В то, что радуга есть, не верую.
Мне — проклятьем подземный клад.
Все вокруг меня серое-серое:
серый камень и серый бушлат.

Тишина под землей тоже серая,
жизнь пуглива, как серая мышь,
и в добро я теперь не верую —
зло, что царствует, разве затмишь?
Мне упорно твердят, что, мол, болен я,
потому и судим не судом,
потому недостоин, мол, воли я,
и лечить меня надо трудом.
На сегодня полжизни пройдено,
а свобода моя не видна...
Ах ты, родина, родина, родина,
чем, родимая, ты-то больна?
ГРЕНАДА - КОЛЫМА

Семью он покинул,
ушел воевать,
чтоб землю в Гренаде
крестьянам отдать.

ВАДИМ ПОПОВ

Вернулся из тех
романтических мест
и вскоре, бедняга,
попал под арест.
Спросил его опер:
— Скажи, на хрена
сдалась тебе, как ее,
эта Грена?
Бледнел он, как снег,
и краснел, как пион,
а опер орал:
— Ты немецкий шпион!

Судьбы колесо
чуть не сбило с ума.
Решило ОСО:
десять лет, Колыма.
Он мыл золотишко,
слезы не тая,
и пел, как мальчишка:
— Гренада моя!

Почти Эльдорадо —
тут золота тьма.
Гренада, Гренада,
моя Колыма!
Повыпали зубы
средь каторжной мглы,
и мертвые губы
шепнули:
— Колы...
ПОДПОРУЧИК

Он — маленький, щуплый, совсем не атлет,
усохший для лагерных брючек,
но держится так, словно блеск эполет
несет на плечах подпоручик.

Нет, он никогда не поплачет в жилет
и прошлым, пожалуй, гордится.
Он был у Шкуро девятнадцати лет
и в дело хоть нынче годится.

730

ВАДИМ ПОПОВ

— Ну, вот вам, — он молвит, — в гражданской войне
напрасно вы нас победили!
Пускай поделом тут приходится мне,
но вас-то за что посадили?
— Старо, господин подпоручик, старо
все это: «За что вы боролись?»
— Допустим. Конечно, я был у Шкуро,
но вы-то на что напоролись?
Наверно, не скоро я это пойму,
иль все поглупели мы, что ли?
Недавно амнистия вышла ему:
его благородье — на воле!
Когда ж наконец долетит и ко мне
решенье вопроса простого?
Его благородье вернулся к жене —
открытку прислал из Ростова!

731

БОРИС ЧИЧИБАБИН
1923—1994
Борис Алексеевич Чичибабин родился на Украине, в Кременчуге. В 1942 году был
призван в армию, служил в частях аэродромного обслуживания в Закавказье.
После демобилизации поступил на филфак Харьковского университета, но через
год был арестован «за антисоветскую агитацию» и пять лет провел в Вятлаге.
Первые публикации— в 1958 году в журнале «Знамя». В 1963 году вышли два
сборника стихов: «Молодость», «Мороз и солнце». С 1968 года почти двадцать лет
его стихи появлялись только в самиздате. В 1990 году за книгу «Колокол» удостоен
Государственной премии СССР.

* * *

Кончусь, останусь жив ли, —
чем зарастет провал?
В Игоревом Путивле
выгорела трава.

Школьные коридоры —
тихие, не звенят...
Красные помидоры
кушайте без меня.

Как я дожил до прозы
с горькою головой?
Вечером на допросы
водит меня конвой.

Лестницы, коридоры,
хитрые письмена...
Красные помидоры
кушайте без меня.
1946

СТИХИ О РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ

Ни с врагом, ни с другом не лукавлю.
Давний путь мой темен и грозов.
Я прошел по дереву и камню
повидавших виды городов.
Я дышал историей России.
Все листы в крови — куда ни глянь.
Грозный царь на кровли городские
простирает бешеную длань.

732

БОРИС ЧИЧИБАБИН

Клича смерть, опричники несутся.
Ветер крутит пыль и мечет прах.
Робкий свет пророков и безумцев
тихо каплет с виселиц и плах...

Но когда закручивался узел
и когда запенивался шквал,
Александр Сергеевич не трусил,
Николай Васильевич не лгал.
Меря жизнь гармонией небесной,
отрешась от лживой правоты,
не тужили бражники над бездной,
что не в срок их годы прожиты.
Не для славы жили, не для риска,
вольной правдой души утоля.
Тяжело словесности Российской.
Хороши ее Учителя.

* * *

Покуда есть охота,
покамест есть друзья,
давайте делать что-то:
иначе жить нельзя.
Ни смысла и ни лада,
и дни как решето, —
но что-то делать надо,
хоть неизвестно — что.
Ведь срок летуч и краток,
вся жизнь — в одной горсти,
так надобно ж в порядок
хоть душу привести.

Давайте что-то делать,
чтоб духу не пропасть,
чтоб не глумилась челядь
и не кичилась власть.
Никто из нас не рыцарь,
не праведник челом,
но можно ли мириться
с неправдою и злом?

733

БОРИС ЧИЧИБАБИН

Давайте делать что-то,
и — черт нас побери —
поставим Дон Кихота
уму в поводыри!

Пусть наша плоть недужна
и безысходна тьма,
но что-то делать нужно,
чтоб не сойти с ума.

Уже и то отрада
у запертых ворот,
что все, чего не надо,
известно наперед.

Решай скорее, кто ты,
на чьей ты стороне, —
обрыдли анекдоты
с похмельем наравне.

Давайте что-то делать,
опомнимся потом, —
стихи мои — и те вот
об этом об одном.
За божий свет в ответе,
мы всю вину несем, —
неужто все на свете
окончится на сем?
Давайте ж делать то, что
Господь душе велел,
чтоб ей не стало тошно
от наших горьких дел.
1980

ЗАЩИТА ПОЭТА
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Пушкин

С детских лет избегающий драк,
чтящий свет от лампад одиноких,
я — поэт. Мое имя дурак
и бездельник, по мнению многих.

Тяжек труд мне и сладостен грех,
век мой в скорби и праздности прожит,

734

БОРИС ЧИЧИБАБИН

но чтоб я был ничтожнее всех,
в том и гений быть правым не может.

И хоть я из тех самых зануд,
но, за что-то святое жалея,
есть мне чудо, что Лилей зовут,
с кем спасеннее всех на земле я.
Я — поэт, и мой воздух — тоска,
можно ль выжить, о ней не поведав?
Пустомель — что у моря песка,
но как мало у мира поэтов.

Пусть не мед — языками молоть,
на пегасиках ловких процокав
под казенной уздой, но Господь
возвещает устами пророков.
И, томим суетою сует,
и, как Бога, зовя вдохновенье,
я клянусь, что не может поэт
быть ничтожным хотя б на мгновенье.
Светлый рыцарь и верный пророк,
я пронизан молчанья лучами.
Мне опорою Пушкин и Блок.
Не равняйте меня с рифмачами.

Пусть я ветрен и робок в миру,
телом немощен, в куче бессмыслен.
Но когда я от горя умру,
буду к лику святых сопричислен.
Я — поэт. Этим сказано все.
Я из времени в вечность отпущен.
Да пройду я босой, как Басё*,
по лугам, стрекозино поющим.
И, как много столетий назад,
просветлев при божественном кличе,
да пройду я, как Данте, сквозь ад
и увижу в раю Беатриче.
И с возлюбленной взмою в зенит,
и от губ отрешенное слово
в воскрешенных сердцах зазвенит
до скончания века земного.
* Мацуо Басё — японский поэт XVII века. Его стиль — изящная простота, гармония прекрасного.

735

ЯАН КРОСС
Яана Кросса (р. 1920) можно назвать самым знаменитым эстонским писателем — на­
чиная с 1980-х годов его кандидатуру несколько раз выдвигали на Нобелевскую пре­
мию по литературе, но он ее так и не получил. Международную известность Кросс
снискал как прозаик, его исторические романы переведены на многие языки мира.
Однако свой путь в литературе он начинал как поэт, его вклад в эстонскую поэзию
1960-х годов весьма значителен.
Среднее образование Кросс получил в Таллине, в элитарной Вестхольмской гим­
назии. В 1944 году окончил юридический факультет Тартуского университета, после
чего работал там преподавателем кафедры государственного и международного пра­
ва. После войны был репрессирован и 1946—1954 годы провел политзаключенным
в тюрьмах, лагерях и ссылке. В лагере в Коми АССР работал на добыче угля, затем
в ссылке в Красноярском крае на кирпичном заводе. С 1954 года живет в Таллине
и работает как профессиональный писатель.
Выпустив в свет сборник стихов «Дождь творит чудеса» (1969) и книгу избранных
стихотворений «Поток и трезубец» (1971), Я. Кросс с этого времени обратился к про­
зе, ставшей главным жанром в его творчестве.

Тоомас Лийв. Таллин

ОБОГАТИТЕЛЬ УГЛЯ

Уголь,
уголь,
уголь — он такой!
Глаз не отводил, как ни слипались веки!
Тек и тек он
каменной рекой —
ленты транспортера
словно реки.
Щебень — прочь!
И гравий — прочь!
Все, что не горюче, —
не подходит!
Руки ноют, за окошком — ночь,
но в мозгу — встает,
восходит
солнце первых дней творения.
Хвощи.
Папоротники все покрыли.
В этой тьме —
вглядись и поищи:
птеродактиль
расправляет крылья.
Не взлетел он
в тех болотах топких.

736

ЯАН КРОСС

И песок
занес его скелет.
Прея,
тлея,
как в огромной топке,
он обугливался
миллионы лет.
Всосанный
болотом
лес
превратился в уголь. Не исчез.
Прорубили твердь земную.
Вытащили
на-гора
былые те леса.
На свету
оторопело вытаращили
глыбы
черные свои глаза.
Водопады света, блеска, сверка
тьма тысячелетий породит.
Птеродактиль нынешнего века
сталь свою тем светом напоит.
На земле
да и в душе людской
бесполезно тянутся пустыни.
Без воды
империи песков
навсегда останутся пустыми.
Топи осушить необходимо.
В скалах нужно
проложить шоссе.
А пока
они — необходимы.
Это — верно.
Это — знают все.
Это — есть.
Но есть и уголь.
Каменный,
полный мощью,
теплотой, огнем.
Солнца свет
сияющий и пламенный
сохранился в нем.

ЯАН КРОСС

Горстка угля не изменит климат,
просто
новый
ручеек тепла,
навсегда,
навечно
к людям хлынет,
прежде чем
сгорит дотла.
Щебень — прочь
и гравий — прочь.
Сбрасывайте
с ленты транспортера
ложь
и кривду,
темноту и ночь,
чтобы там —
ни мусора,
ни сора.
Сбрасывайте прочь
и расчищайте!
Не жалея рук,
обогащайте,
чтоб река тепла,
лентой
транспортерною идущая,
в Настоящее текла
и текла — в грядущее.
Перевод с эстонского Б. Слуцкого

737

738

ВЛАДИМИР ТРУБИЦЫН
Из автобиографии
Я, Владимир Николаевич Трубицын, родился в 1926 году в Ельце, учился в Новосибир­
ском институте военных инженеров транспорта. В 1946—1952 годах по сфабрикован­
ному обвинению находился в колымских лагерях.
В 1957 году закончил Воронежский сельскохозяйственный институт по специаль­
ности инженер-механик.
На Елецком заводе тракторных гидроагрегатов, куда поступил в 1953 году после
Колымы токарем, прошел путь до директора завода. С 1984 по 1993 год работал на
заводе «Эльта».
Сейчас на пенсии, являюсь членом литгруппы при редакции елецкой газеты «Крас­
ное знамя», на страницах которой печатаю свои стихи. Автор сборников стихов «Елец­
кие колокола», «Вот так и живем», «Елецкие зори», «Строчки из юности».

2003 год

ИЗ КОЛЫМСКИХ СТИХОВ
ПОСВЯЩЕНИЕ

Жене, верному другу
и незаменимой помощнице
Евгении Андреевне Трубицыной

Закат в лиловый цвет
Раскрасил нам окно,
Громады тополей
Расплылись в синеве,
И кажется, вчера,
А вовсе не давно
Мы встретились с тобой
Наперекор молве.
И кажется, что вновь
С тобою мы уйдем
Навстречу злым ветрам
Холодной Колымы,
Но как же до сих пор
Того мы не поймем,
Что с юностью своей
Давно расстались мы.

Уныло моросят
Осенние дожди,
Прошедших лет зонты
Уж не укроют нас,
Но я тебя прошу:
Вперед не уходи.

739

ВЛАДИМИР ТРУБИЦЫН

Пусть первым я уйду,
Когда настанет час.
ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

Звезды смерти стояли над нами,
и безвинная корчилась Русь
под кровавыми сапогами...
Анна Ахматова

Толпа колышется, гудит,
Как в древнем Новгороде вече,
И вновь дорога впереди,
И, в ожиданьи рейса, вечер
Я коротаю, жидкий чай
Тяну за стойкою буфета,
И вдруг — столкнулись невзначай
Глаза в глаза, как вспышки света.
...Колымский друг был очень рад,
Коньяк разлил на два стакана,
И на потертый «дипломат»,
Прихваченный из Магадана,
Кетовый выложил балык
И банку с красною икрою
Открыл он, бойкий на язык,
Но боль душевную не скроешь —
Стакан дрожал в его руке,
Тоску в глазах его читаю:
— Давно ты на «материке»,
А я — все золото копаю...
И, примостившись у окна,
Указ нарушив, без комфорта,
Вино мы выпили до дна
В глухом углу аэропорта.
И монотонно со стены
Часы отстукивали время,
Несуществующей вины
Вдруг вновь на нас свалилось бремя —
Тех сорока минувших лет
Как будто вовсе не бывало,
И боль давно забытых бед
Вновь в наших душах оживала.
Мы были жертвами войны —
Войны совсем иного рода,
Той, что Великий Вождь страны
Вел против своего народа,
Когда на север и восток,
Рыдая, корчась, проклиная,

740

ВЛАДИМИР ТРУБИЦЫН

Этапов горестный поток
Тянулся без конца и края.
Ужасный путь этапных трасс
Не всем пройти хватило силы,
И оставались после нас
Там безымянные могилы.
Тропой, пробитой по горам,
Нас злой конвой пригнал в Находку,
В бараках вшивых по утрам
Мы ели ржавую селедку,
А вечерами к огонькам
Душа тянулась в бухту робко
И, как небритые зэка,
Щетинились тайгою сопки.
Здесь за свободою в бега
Никто уж не рискнет пуститься —
Кругом суровая тайга
И штормовые берега,
А вольные — лишь зверь да птица.
Как горе, горькое вино
Мы по стаканам вновь разлили
И, не хмелея, молча пили
За тех, кто жизнь, как мы, любили,
За тех, кому уж не дано,
Держать стакан на нашей тризне,
За их загубленные жизни,
Кто в мир иной ушел давно...
ГОРЬКИЙ ПРОЛОГ

Не надо чистого белья,
Не открывайте дверь,
Должно быть, в самом деле я
Опасный дикий зверь!
Не знаю, как мне с вами быть
И как вас величать:
По-птичьи петь, по-волчьи выть,
Реветь или рычать.
Николай Давиденков

Как сажали

Сестре Зое

В тридцать седьмом — тридцать восьмом
Беда врывалась в каждый дом —
Задавленная силой зла
Россия съежившись жила,
Когда печатали шаги
В ночных подъездах сапоги.

ВЛАДИ МИР ТРУБИЦЫН

И тени сумрачных людей
Шли мимо запертых дверей.
И пропадал покой и мир
В тиши разбуженных квартир,
В глазах дрожавших матерей,
Держащих на руках детей,
Шептавших: — Господи, спаси,
Не к нам бы только... пронеси...
И проносило иногда,
Но лишь тогда, когда беда
Топталась около дверей
Твоих соседей и друзей,
И в спешке, выломав замок,
Тащили в «черный воронок»
Три молчаливых молодца
Семейства бедного отца,
А утром тот, кто уцелел,
Кто ночью трясся и бледнел,
Кто перед образом творил
Молитву,
Встречным говорил,
Отвесив гаденький поклон:
— Иван Петрович-то — шпион!
Но через месяц был и он
Вот так же ночью уведен —
Два плотных дюжих мужика
Его вели до «воронка»,
А кто-то думал, что и он,
Как и Петрович, был шпион.
Но мимо нас не пронесло
То горе страшное и зло,
И ночь, когда пришел конвой,
Оставив нашу мать вдовой,
А нам — сиротское житье:
Отец ушел в небытие...
И, как подкошенная, мать
Упала, плача, на кровать,
Сестренка, я и младший брат.
Как трое маленьких кутят,
Поскуливали, вторя ей,
Несчастной матери своей,
Но наш сиротский детский плач
Страна, одетая в кумач,
Конечно, слышать не могла,
Творя «великие» дела.

741

742

ВЛАДИМИР ТРУБИЦЫН

Тогда, в мои двенадцать лет,
Мне стало ясно — правды нет,
И жизнь я понял без прикрас,
И плакал я в последний раз.

<...>

Очная ставка
Долго тянутся недели...
Третья... и четвертая...
Появляются на теле
Язвочки цинготные
Утром лязгает кормушка:
Кипяточку дают кружку,
Вместе с кровною горбушкой —
На весь день твоей подружкой.
А в обед — одна баланда
Да кусок селедки,
В ужин — чай почти что сладкий
С мухой посередке.
До того горька житуха —
Не заметишь, съешь и муху.
Коль доносится до слуха,
Как урчит пустое брюхо.
Вдруг однажды белым днем
(Час был неурочный)
Заворочали ключом
В скважине замочной.
Дверь открылась, вертухай
Зло сказал:
— Идите,
Побыстрее, поспешай,
Даром хлеб едите.
Вот знакомый кабинет,
Следователь — тот же,
Отощал я, как скелет,
А он — с сытой рожей.
— Как сидится? — говорит. —
Что-то стал ты страшен,
У тебя не важен вид
«На курорте» нашем.
Зря ведь прешь ты напролом —
Глыбу ты не стронешь,—
Он вещает за столом.
Словно царь на троне.
Рядом столик приставной,
За ним — два солдата,

ВЛАДИМИР ТРУБИЦЫН

Пригляделся: «Боже мой,
Наши ведь ребята!
Наши в доску кореша!
И не наши вроде...
И обняться не спешат,
И глаза отводят».
— Братцы, что же это вы?
Может, не узнали? —
Не подняли головы,
И рук не подали.
А Ефимов говорит,
Глядя на них косо:
— Разобраться предстоит
Кой в каких вопросах.
Вы — хорошие друзья —
Это мне известно,
— Ну конечно! — брякнул я
(Вижу — неуместно).
А ребята говорят:
— Да знакомы вроде,
Просто года три подряд
Были в одном взводе.
Следователь говорит:
— Начнем по порядку.
Перед вами вот лежит
Синяя тетрадка.
В ней стихи написаны
О войне и бедствиях,
Поясните истину,
Важную для следствия.
Что стихи в ней написал
Владимир Трубицын,
И товарищам читал
Эти вот страницы,
Чем пытался навредить
Он Стране Советов
Можете ли подтвердить
На бумаге это?
Подпишите протокол
И закончим дело.
...Подписали и ушли
Весело и смело,
Видимо, довольные,
Что легко отделались,
Только добровольно вот
Сволочами сделались.

743

744

ВЛАДИМИР ТРУБИЦЫН

От сюжета отвлекусь
И скажу читателям —
Стал один — профессором,
А другой — писателем.
Дал им Бог короткий век —
По полсотни каждому:
Коль Иуда — человек —
Должен быть наказанным.
Ну а я пока живу,
Чтоб любить и маяться.
Их имен не назову —
Пусть пред Богом каются.

745

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ
1906-1959
Даниил Леонидович Андреев, сын очень в свое время известного русского писателя
Леонида Андреева, родился 2 ноября (по н. ст.) 1906 года. В конце 20-х годов закон­
чил Высшие литературные курсы в Москве. Работал художником-шрифтовиком для
московских музеев. В 1942—1944 годах был на фронте. В апреле 1947 года был
арестован «органами» МГБ и осужден на 25 лет тюрьмы. Срок позже был сокращен до
10 лет. Отбыв его, Андреев вернулся в Москву. Скончался 30 марта 1959 года. Похо­
ронен на Новодевичьем кладбище.
Такова, если уместно так выразиться, канва жизни Даниила Андреева. А теперь —
содержание этой жизни, так коротко разместившейся между безразличными датами
рождения и смерти.
Ничего не предвещало трагического начала этой жизни. Молодая, 26-летняя Алек­
сандра Михайловна Велигорская, первая жена Леонида Андреева, мать его старшего сы­
на Вадима, родила второго ребенка в Берлине. Несмотря на заботу и внимание компе­
тентнейших немецких врачей, Велигорская умерла от послеродового заболевания. Двух­
недельного осиротевшего новорожденного привезла в Москву бабушка, Евфросинья
Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. И вместо беды и, скорее всего, ранней смерти
Бог дал мальчику чудесное детство в известной всей культурной Москве того времени пре­
красной семье доктора Филиппа Александровича Доброва, женой которого была
старшая сестра матери Даниила, Елизавета Михайловна. До последних дней жизни Дани­
ил с благодарностью и любовью к приемным родителям вспоминал свое детство.
Стихи и удивительные воображаемые истории, происходящие на невиданных пла­
нетах, он писал с раннего детства.
В университет он поступить не мог, так как был сыном не рабочего или крестьяни­
на, а писателя. Такие, как Даниил, просто не допускались до экзаменов. Поэтому он
учился на Высших литературных курсах.
Он был глубоко религиозным человеком, и осознанное им его призвание — поэзия —
была глубоко религиозной. Он, безусловно, понимал, что в условиях воинствующего
безбожия советской власти ни одна строка его не будет напечатана.
Даниил выбрал профессию художника-шрифтовика. Очень скромная работа дава­
ла средства для очень скромной жизни, а все, что составляло смысл этой жизни —
творчество, — было тайным. Со своими произведениями он знакомил только самых
близких друзей. Возможно, что Даниил Андреев — это единственный поэт такого
масштаба, при жизни которого не было опубликовано ни одного его произведения.
В 1937 году Даниил начал работать над романом «Странники ночи». Ночь — это
та глубокая тьма, которая простерлась над Россией в годы советского владычества.
Странники — это все мы. Действие романа происходило в том же 1937 году. Роман
был, конечно, совершенно антисоветским. Эту работу прервала война. Уходя на
фронт, Даниил закопал рукопись (тогда еще не машинопись, а именно рукопись) на
одной подмосковной даче.
По состоянию здоровья Андреев был нестроевым рядовым, однако война досталась
ему в полной мере. Он шел с одной из первых частей через Ладогу Дорогой жизни в
осажденный Ленинград. Служил в похоронной команде, тайно читая православные мо­
литвы над телами погибших. Был санитаром в полевом госпитале сразу за передовой.
Осенью 1944 года Андреев вернулся с фронта. Спрятанный им в земле текст
рукописи почти полностью погиб — в нем расплылись все строчки, написанные черни­
лами. Даниил стал воссоздавать роман с самого начала.

746

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ

К апрелю 1947 года он был почти закончен, не хватало только двух предпоследних
глав (последняя была написана). Именно за этот самый роман нас тогда и арестовали.
Позже прибавили еще и обвинение в подготовке террористического акта — покушения
на Сталина, чего конечно же не было.
Девятнадцать месяцев следствия — следствия сталинских времен — на Лубянке и в
Лефортове. И приговор: 25 лет тюрьмы Даниилу, 25 лет лагеря — мне. Это был самый
суровый приговор — смертная казнь тогда была в СССР на некоторое время отменена.
Всего срока мы не отбыли. По решению хрущевской комиссии по пересмотру дел по­
литзаключенных он был сокращен. Я провела за решеткой 9 лет и 4 месяца, Даниил —
ровно 10 лет. Реабилитировали нас уже потом.
Все произведения Андреева после приговора были сожжены, во всяком случае,
есть соответствующий «Акт о сожжении». Также уничтожили его дневники, нашу фрон­
товую переписку, бесценные, всем женщинам того времени известные треугольнички
без марок, и даже письма Леонида Андреева Добровым, его любимым друзьям.
В камере знаменитого Владимирского централа, в условиях, которые теперь назы­
ваются нечеловеческими, а тогда доставшиеся десяткам миллионов людей, поэт вос­
становил многие стихотворения, уничтоженные «органами». Роман, очень большой и
сложный, не восстановил. О его литературной высоте говорит только единственная
первая глава и маленькие отрывки. Главное же, что сделано в тюрьме, — это три ос­
новных произведения: поэтический ансамбль «Русские боги», поэтическая драма «Же­
лезная мистерия» и книга, жанр которой никто определить не может, — «Роза Мира».
В 1954 году у Даниила произошел обширный инфаркт миокарда. На волю в апре­
ле 1957 года он вышел уже смертельно больным. За 23 месяца, еще данные ему на
Земле, он привел тюремные черновики в тот порядок, в соответствии с которым сейчас
и публикуются его произведения. А черновики эти удалось спасти чудом: мне их отдал
начальник режима Д. И. Крот.
Вот такова история жизни и творчества (а оно и было его жизнью) одного из боль­
ших и самобытнейших поэтов России XX века.
Алла Андреева
Из письма Татьяны Волковой (1905— 1987)
генеральному секретарю Союза писателей СССР А. А. Фадееву*

...Я работала три года в школе и шестнадцать лет в Редакции юбилейного собрания
сочинений Л. Н. Толстого, где (по окончании Московского университета в 1928 году)
начала переписчицей, а последние девять лет работала редактором. Мною отредакти­
рованы (совместно с Г. А. Волковым) письма Толстого за 1904—1906 гг. — два тома —
и 13-й том (варианты к «Войне и миру»). 14-й том (тоже варианты к «Войне и миру») я
заканчивала уже одна, так как Г. А. Волков в 1941 г. умер**... Я осталась с двумя не­
большими детьми, но, несмотря на крайне бедственное матерьяльное положение, не
бросила любимой работы, вплоть до 1948 г. продолжала ее настойчиво и упорно. Но
кончить ее мне все же не удалось, и оба тома вышли в свет под чужим именем.
15 июня 1948 г. меня арестовали... Я провела шесть месяцев в одиночке и получи­
ла приговор. 10 лет исправительно-трудовых лагерей... Меня допрашивали 49 раз.
Ровно месяц мне не давали спать, потому что допрашивали по ночам, а днем не позво­
ляли даже прислониться к стене. Через месяц бессонницы я уже совершенно не сооб­
ражала, что к чему. Следователь (майор Новиков) беспрерывно стращал меня, угро­
* Письмо было вынесено из лагеря под стелькой ботинка.
** В 1941 году муж Т. Волковой был арестован и через два года умер в лагере.

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ

747

жая избить. Принимая во внимание те ужасы, что творились по ночам в соседних каби­
нетах Лефортовской тюрьмы, страхи мои были вполне реальны...
У меня был друг детства, Даниил Леонидович Андреев, сын известного в свое время
писателя Л. Андреева... Попав на фронт, он через некоторое время тяжело заболел и в
1944 году был демобилизован... Вот этот-то нервнобольной человек, будучи арестован
20 апреля 1947 года, после года, проведенного под следствием, и, конечно, при соответ­
ственных мерах физического воздействия, «признал» себя «главою террористического
заговора». Так как я была с ним и его женою близко знакома, следователь все силы упот­
ребил на то, чтобы пришить и мне какие-то «террористические намерения». Я самым ре­
шительным образом отвергала свой «терроризм», я — человек мирный, во многом после­
довательница Толстого, но, тем не менее, на мне осталось это клеймо, и вот уже седьмой
годя бессмысленно погибаю здесь, на севере, вдали от детей и любимой работы...

Г. Волкова
14 июля 1954. Инта п/я 388/14

* * *

Вижу, как строится, слышу, как рушится,
Все холодней на земной стезе...

Кто же нам даст железное мужество,
Чтобы взглянуть в глаза грозе?
Сегодня с трибуны слово простое
В громе оваций вождь говорил.
Завтра обломки дамб и устоев
Жадно затянет медленный ил.

Шумные дети учатся в школах.
Завтра — не будет этих детей.
Завтра — дожди на равнинах голых,
Месиво из чугуна и костей.
Скрытое выворотится наружу.
После замолкнет и дробь свинца.
И тихое зеркало в красных лужах
Не отразит ничьего лица.
1937
* * *

Про всенародное наше Вчера,
Про древность я говорю.
Про вечность. Про эти вот вечера,
Про эту зарю.
Про вызревающее в борозде,
Взрыхленной плугом эпох,
Семя, подобное тихой звезде,
Но солнечное, как Бог.

748

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ

Не заговорщик я, не бандит, —
Я вестник другого дня.
А тех, кто сегодняшнему кадит, —
Достаточно без меня.
1950

* * *
Я люблю — не о Спящей царевне
Сказку, выдуманную вдали;
Я люблю — в босоногой деревне
Белобрысых ребят в пыли,
Жеребят на тоненьких ножках,
Молодух в открытых окошках,
Пышно-тихие
облака,
Дух гречихи
и молока.
Я любил сыновней любовью
Вечереющий звон церквей,
Ширь зеркальную понизовья
И с лугов сырой тиховей;
Съезд к медлительным перевозам,
Воробьев над свежим навозом,
Даже в травах наивную тлю
Я отцовской
любовью
люблю.
Я люблю — с котелком да с салом
Возвратиться на хвойный брег,
Где я видел — нет, не русалок,
Но бессмертные
души рек.
Я не «верую» в них: я знаю.
Я причастен давно их раю;
В них влюблялась, меж струй шурша,
Моя дружественная душа.
1950

ПРОБУЖДЕНИЕ

Я не помню, кто отпер засовы —
Нет, не ангел, не ты, не я сам —
Только ветер пустынный и новый
Пробежал по моим волосам.

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ

Выхожу на безлюдные стогны.
Облик города мертв, как погост.
В этажах затененные окна
Слепо смотрят на крыши и мост.
И все тише в предместиях дальних,
Все печальней поют поезда:
Есть укор в их сигналах прощальных,
Удаляющихся навсегда.

Уж метель не засыплет венками,
Не заискрятся пеной ковши:
Будто режущий гранями камень
Кем-то вынут из сонной души.
Ни надежды. Ни страсти. Ни злобы.
Мир вам, годы без гроз, без огня!
Здравствуй, едкая горечь озноба,
Ранний вестник свинцового дня.
1950

* * *
Но, как минута внезапной казни,
Ринутся в душу в самом конце
Образы неповторимой жизни,
Древнюю боль пробудив в Творце.

Смертной тоски в этот миг не скрою
И не утешусь далью миров:
К сердцу, заплакав, прижму былое —
Мой драгоценнейший из даров.

Пусть он греховен, — знаю! не спорю!
Только люблю я, — люблю навек.
Ты не осудишь слабость и горе:
Господи! ведь я человек.
Верую. Доверяюсь. Приемлю.
Все покрываю единым ДА.
Только б еще раз — на эту землю,
К травам, к рекам, к людям, сюда.
1950

* * *
Медленно зреют образы в сердце,
Их колыбель тиха,
Но неизбежен час самодержца —
Властвующего стиха.

749

750

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ

В камеру, как полновластный хозяин,
Вступит он, а за ним
Ветер надзвездных пространств и тайн
Вторгнется, как херувим.
Страх, суету, недоверие, горе,
Все разметав дотла,
Мчат над городами и морем
Крылья стиха — орла.

Жгучий, как бич, и легкий, как танец,
Ясный, как царь к венцу,
Скоро он — власть имеющий — станет
С миром лицом к лицу.
Жду тебя, светоча и денницу,
Мощного, как судьба,
Жду, обесчещен позором темницы,
Мечен клеймом раба.
1955 г. Владимирская тюрьма

* * *

Ты осужден. Молчи. Неумолимый рок
Тебя не первого втолкнул в сырой острог.
Дверь замурована. Но под покровом тьмы
Нащупай лестницу — не ввысь, но в глубь тюрьмы.
Сквозь толщу мокрых стен, сквозь крепостной редут
На берег ветреный ступени приведут.
Там волны вольные, — отчаль же! правь! спеши!
И кто найдет тебя в морях твоей души?
1935—1950

СОЧЕЛЬНИК
А. А.

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Мы одни. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.

ДАНИИЛ АНДРЕЕВ

И от теплого тока
Закачались, танцуя, шары —
Там, на ветках, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.

А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь,
И мерцает Ее ореол.

Ей, Небесной Невесте, —
Две последних, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, о, вместе,
В угасаньи и в том, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, затерянным, горьким, двоим.
1949

751

752

ВИКТОР ВАСИЛЕНКО
1905-1991
Виктор Михайлович Василенко — старейший советский искусствовед, филолог, про­
фессор МГУ.
Родился в семье военного, воспитывался в Петербурге, с 1921 года жил в Москве,
где окончил Московский государственный университет и стал заниматься изучением
русского народного искусства, посвятив этому всю свою жизнь.
В предисловии к своему поэтическому сборнику «Северные строки», вышедшему
в 1991 году, В. М. Василенко писал:
«В августе 1947 года я, преподаватель Московского университета, был арестован,
мне было предъявлено дикое обвинение: участие в подготовке покушения на Сталина...
Когда я оказался там — на Печоре, а затем в Заполярье, я был уже немолод, толь­
ко дух поддерживал меня, но главное, в чем я находил опору и благодаря чему я вы­
жил, — была поэзия...
В лагере у нас не было ни бумаги, ни чернил. Поэтому я сочинял стихи и затвержи­
вал, запоминал их. Помню, это очень удивило Анну Андреевну Ахматову, с которой я
познакомился уже в 60-е годы: как я мог, больной, дрожавший от холода, жадно ду­
мавший о почти недоступной корке хлеба, — как я мог запоминать стихи?.. Да, так бы­
ло. Лишь немногое из сочиненного в первые лагерные годы мне удалось записать. Зна­
чительное же количество стихотворений было восстановлено мною по памяти уже пос­
ле смерти Сталина, когда многие из лагерных запретов были сняты».
Освободился Виктор Михайлович в 1957 году.
Им издано несколько сборников стихов.

ДОПРОС

Допрос ночью.
Каждой ночью.
Тяжело переносить допросы ночью.
Нет сна!
Голова тяжелеет.
Глаза не смотрят.
Едва сижу на стуле.
Сижу в углу.
Прислониться к спинке нельзя.
Окрик следователя.
Допрашивает.
Я должен признаться;
но в чем?
Отказываюсь отвечать.
Он,
высокий, с холеным лицом,
от него пахнет хорошими духами,
подходит ко мне и бьет меня по лицу.
Бьет больно.
Смеется.

ВИКТОР ВАСИЛЕНКО

Спрашивает: «Хочешь еще?»
И бьет снова.
Но мне уже все равно.
Не отвечаю. Молчу.
Он бьет снова.
А в окне Божий свет.
Там — люди,
и не такие, как этот.
Он — дьявол.
Когда бьет — лицо искажается.
Неужели он человек?
Я должен признаваться?
Но в чем?
Угрожает: «Возьму жену!»
А что с нею? Где она?
Нет, ее пока не взяли.
И это счастье.
Ничего не понимает.
А разве понимаю я?
Что я сделал?
Что им нужно?
Солнечный луч зайчиком бежит по полу.
Бежит к моим ногам.
Или это мне кажется? Ведь сейчас ночь, только ночь.
Это Бог творит чудо, и за окном для меня день!
Может быть, по его веленью муза творит это чудо?
Разве может быть день ночью?
По воле Божьей может.
Я смотрю на «зайчик», следователь смотрит
и видит его тоже.
Он удивлен. Даже испуган.
«Зайчик» исчез, и следователь бьет снова меня.
Но мне все равно.
Мне явлен был день. Я видел ночью Божье Солнце.
Моя радость как молитва!
Ночь идет к концу.
Меня ведут назад в камеру.
Ведут молча, зло.
Что впереди?
Молчание.
Дверь захлопнулась.
Я один.
В «глазок» смотрит чей-то тяжкий взгляд.
Ложусь. Но спать трудно.
Скоро подъем, и до новой ночи.
Господи! Помоги мне!
1949

753

754

ВИКТОР ВАСИЛЕНКО

* * *
Я вспоминаю елку,
живую, возле крыльца
одиннадцатого барака,
жалкую, оледенелую,
с ржавыми иглами на худых ветках.
Я различал черты лица,
слышал ее слова,
недоговоренные.
Она была для всех как сестра.
Ее любили и холили.
В тундре она была одна.
Я удивлялся,
как ветры и вьюги
ей жить позволили!
Удивительно, но это так!
Ясно до очевидности.
Елочка оставила овраг
и выросла у стен барака,
она была — одна!
Впрочем, это неверно.
Она была окружена
внимательными руками,
добрыми глазами.
Елочка качалась вблизи окна,
и каждый, выходя на работу,
хоть коротко,
ей говорил что-то.
1951

755

НАУМ КОРЖАВИН
Наум Моисеевич Коржавин (Мандель) родился в Киеве в 1925 году. Печататься начал
в 1941 -м. В 1945 году поступил в Московский литературный институт им. М. Горького.
В 1947 году арестован по обвинению в антисоветской деятельности. Восемь месяцев
содержался во внутренней тюрьме Лубянки, затем отправлен на поселение в Новго­
родскую область (деревня Чумаково), потом — в Караганду, где в 1953 году окончил
Горный техникум. В 1954 году (после смерти Сталина) вернулся в Москву по амнис­
тии. Зарабатывал на жизнь переводами. В 1956 году реабилитирован. В 1959 году
закончил Литинститут. В 1961 году напечатал 16 стихотворений в сборнике «Тарус­
ские страницы». В 1963 году вышла первая книга стихов «Годы».
В 1973 году после допроса в Московской прокуратуре подал заявление на выезд
из страны. Живет в Бостоне, США. За рубежом вышли книги стихов Коржавина «Вре­
мена» (1976) и «Сплетения» (1981). Затем стали выходить книги на родине: «Время
дано» (1992), «К себе» (2003). Автор пьес и многих статей о литературе в журналах и
газетах. В 2003 году вышел сборник социально-философских эссе и статей «В защиту
банальных истин». Наиболее полный поэтический сборник «Стихи и поэмы» вышел
в 2004 году в Москве, в издательстве «Материк».

* * *

О Господи! Как я хочу умереть,
Ведь это не жизнь, а кошмарная бредь.
Словами взывать я пытался сперва,
Но в стенках тюремных завязли слова.
О Господи, как мне не хочется жить!
Всю жизнь о неправедной каре тужить.
Я мир в себе нес — Ты ведь знаешь, какой!
А нынче остался с одною тоской.

С тоскою, которая памяти гнет,
Которая спать по ночам не дает.

Тоска бы исчезла, когда б я сумел
Спокойно принять небогатый удел,
Решить, что мечты — это призрак и дым,
И думать о том, чтобы выжить любым.
Я стал бы спокойней, я стал бы бедней
И помнить не стал бы наполненных дней.
Но что тогда помнить мне, что мне любить,
Не жизнь ли саму я обязан забыть?
Нет! Лучше не надо, свирепствуй! Пускай! —
Остаток от роскоши, память-тоска.

756

НАУМ КОРЖАВИН

Мути меня горечью, бей и кружись,
Чтоб я не наладил спокойную жизнь.
Чтоб все я вернул, что теперь позади.
А если не выйдет, — вконец изведи.
Лубянка. 1948

ВСТУПЛЕНИЕ В ПОЭМУ

Ни к чему,
ни к чему,
ни к чему полуночные бденья
И мечты, что проснешься
в каком-нибудь веке другом.
Время?
Время дано.
Это не подлежит обсужденью.
Подлежишь обсуждению ты,
разместившийся в нем.
Ты не верь,
что грядущее вскрикнет,
всплеснувши руками:
«Вон какой тогда жил,
да, бедняга, от века зачах».
Нету легких времен.
И в людскую врезается память
Только тот,
кто пронес эту тяжесть
на смертных плечах.
Мне молчать надоело,
Проходят тяжелые числа,
Страх тюрьмы и ошибок
И скрытая тайна причин...
Перепутано — все.
Все слова получили сто смыслов.
Только смысл существа
остается, как прежде,
один.
Вот такими словами
начать бы хорошую повесть, —
Из тоски отупенья
в широкую жизнь переход...
Да! Мы в Бога не верим,
но полностью веруем в совесть,
В ту, что раньше Христа родилась
и не с нами умрет.

НАУМ КОРЖАВИН

Если мелкие люди
ползут на поверхность
и давят,
Если шабаш из мелких страстей
называется страсть,
Лучше встать и сказать,
даже если тебя обезглавят,
Лучше пасть самому,
чем душе твоей в мизерность впасть.
Я не знаю,
что надо творить
для спасения века,
Не хочу оправданий,
снисхожденья к себе —
не прошу...
Чтобы жить и любить,
быть простым,
но простым человеком —
Я иду на тяжелый,
бессмысленный риск —
и пишу.
1952

* * *
Паровозов голоса
И порывы дыма.
Часовые пояса
Пролетают мимо.
Что ты смотришь в дым густой,
В переплет оконный —
Вологодский ты конвой,
Красные погоны.
Что ты смотришь и кричишь,
Хлещешь матом-плеткой?
Может, тоже замолчишь,
Сядешь за решетку.
У тебя еще мечты —
Девка ждет хмельная.
Я ведь тоже был, как ты,
И наверно знаю.
А теперь досталось мне
За грехи какие?
Ах, судьба моя в окне,
Жизнь моя, Россия...

757

758

НАУМ КОРЖАВИН

Может быть, найдет покой
И умерит страсти...
Может, дуростью такой
И дается счастье.
Ты, как попка, тут не стой,
Не сбегу с вагона.
Эх, дурацкий ты конвой,
Красные погоны.
1948

***
Стопка книг... Свет от лампы... Чисто...
Вот сегодняшний мой уют.
Я могу от осеннего свиста
Ненадолго укрыться тут.
Только свист напирает в окна.
Я сижу. Я чего-то жду...
Все равно я не раз промокну
И застыну на холоду.
В этом свисте не ветер странствий
И не поиски теплых стран,
В нем холодная жуть пространства,
Где со всех сторон — океан.
И впервые боюсь я свиста,
И впервые я сжался тут.
Стопка книг... Свет от лампы... Чисто...
Притаившийся мой уют.
1950

759

ЕЛЕНА ИЛЬЗЕН-ГРИН
1919—1991

Моя мать, Елена Алексеевна, родилась в Киеве в семье доктора философии, члена
РСДРП с 1902 года Алексея Ивановича Ашупп-Ильзен и историка и искусствоведа
Елены Ивановны Моллесон, дочери известного земского врача Ивана Ивановича
Моллесон.
Отец Елены Алексеевны в 1928 году по убеждениям вышел из рядов ВКП(б),
в 1937 году был репрессирован и расстрелян, а мать репрессирована как «член
семьи врага народа». Елене Алексеевне было 18 лет, и она осталась с 10-летней сест­
рой Юлианой, которую, благодаря вмешательству Н. К. Крупской, не забрали в дет­
ский дом. Елена Алексеевна пошла работать на фабрику «Трехгорная мануфактура».
В 1941 году поступила в Литературный институт. Ее близкими друзьями были такие из­
вестные поэты, как С. Наровчатов, Б. Слуцкий, М. Кульчицкий.
В 1947 году Елена и ее сестра Юлиана были репрессированы и осуждены ОСО по
58-й статье. В 1956 году вся семья — отец, мать сестра, дядя и сама Елена Алексеевна —
была реабилитирована.
Елена Алексеевна была блестящим собеседником, у нее и ее мужа Георгия Львови­
ча Грин, с которым она познакомилась в заключении в воркутинских лагерях, было
много друзей и знакомых в диссидентских кругах — А. Галич, В. Буковский, Т. Лещен­
ко-Сухомлина и многие другие; ее все любили. Стихи Елены Алексеевны нравились Ан­
не Ахматовой.
За все время заключения из-за Елены Алексеевны не пострадал ни один человек.
Она многим помогла, работая в воркутинских лагерях медработником.

Наталья Ильзен

ПРИЕХАЛИ

Це ж тебе не Рио-де-Жанейро,
Это даже не ад Данте —
На воротах написано:
«Выполним задание первыми!»
Вместо «Lascite ogni speranza...»
У входа клубится толпа народа,
Пасти измазаны липкой руганью.
Внутри шевелятся какие-то уроды.
Все — трудно.
Бритые бровки —
Идет воровка
Самая красивая!

Звезда моя,
Спаси меня!
Воркута

760

ЕЛЕНА ИЛЬЗЕН-ГРИН

КОНВОИР

На фоне нас, измученных и серых,
Цветет роскошный, пышный конвоир.
Его большое кормленное тело
Нам застит целый Божий мир.
На автомате равнодушно держит руку.
Он презирает нас. Так выхоленный пес
На шелудивую не глянет суку.
Он сыт,
Он мыт,
Он брит,
Он курит сколько хочет папирос.
ВЫШКА

Из серых досок нестроганых
На длинных ногах-сваях
Стоит скворечня строгая,
Кажется: вот-вот зашагает.
Это не жилье человечье,
Там нельзя ни спать, ни обедать.
Но человек там торчит вечно,
Глазеет на мои беды.
Ничто-то ему не любо.
Он караулит меня, узника.
Ничего, не горюй, ты! в шубе!
Всякий труд одинаково почетен
В Советском Союзе!
УТРО НАШЕЙ РОДИНЫ

Травка зеленеет,
Солнышко блестит...
Заутра казнь...

К врачу двоих ввели,
Раздели, одели и увели.
Врач под картиной «Утро нашей Родины»
Сел заполнять форму:
Легкие — норма, сердце — норма,
К расстрелу годен.
Вымыл руки,
Подкололся морфием прямо сквозь брюки.
Поспать бы успеть,
Пока к тем двоим позовут
Констатировать смерть.

ЕЛЕНА ИЛЬЗЕН-ГРИН

СЕРВАНТЕСУ

* * *
Люди карабкаются к счастью,
А попадают в беду,
Большие и маленькие страсти
Вспыхивают, как в бреду.
Я не люблю вас, крохотных,
Ваши вопли во тьме.
А Сервантес Дон Кихота
Взял и выдумал в тюрьме.
РЫЦАРЮ СТРАШНО

Какая-то тень легла на костер.
Поднял глаза, посмотрел в упор
На серую, как смерть, старуху.
Костер от страха задрожал и потух.
Во весь свой рост спокойно встал,
Поклонился низко, как кланяются даме:
«Синьора Смерть, я Вас узнал,
Идемте, я готов следовать за Вами».
Старуха засмеялась, будто посыпались костяшки,
Сухим языком губы облизывает:
«Вы ошиблись, синьор, я — Жизнь».
И в первый раз рыцарю стало страшно.
БОГУ

Твоей неправдой наповал
В грудь навылет не ранена, а убита.
Боже правый,
Насмехайся над моими молитвами,
Детскими, глупыми.
Все обернулось ложью,
Тупо,
Безбожно.
Гляжу растерянно
На круглую злую землю...
Не в Бога я, милый, не верую,
Я мира его не приемлю.

761

762

ТАТЬЯНА ЛЕЩЕНКО-СУХОМЛИНА
Татьяна Ивановна Лещенко-Сухомлина родилась в Чернигове в 1903 году. Детство
и юность прошли на Северном Кавказе.
В 1923 году вышла замуж за гражданина США, уехала в Америку. Закончила шко­
лу журналистов при Колумбийском университете, работала в нью-йоркском театре.
Двенадцать лет жила во Франции и Испании. В 1935 году вернулась в Россию.
Арестована в 1947 году, приговорена к 8 годам лагерей. Освобождена в 1954 году.
Последующие годы занималась концертной и литературной деятельностью (из пе­
реводов наиболее известны романы Жоржа Сименона «Президент» и Уилки Коллинза
«Женщина в белом»), издано два тома воспоминаний «Долгое будущее».
* * *

Тундра... нелюбимая троюродная сестра,
Желтая, как лихорадка.
Трава ее высока и остра,
Ягода зреет несладко.

Ты несогретая, мне тебя жаль,
Твоя мерзлота не растает.
Над тундрой стоит такая печаль,
Какой на земле не бывает.
Воркута. 1950

РЕКА ВОРКУТА

Такая река, такая река —
Будто она во сне.
Черным-черна и так глубока
Что нету дна на дне.
Воды ее ледяной свинец.
Ее берега — горы.
На этих горах — безотрадных сердец
Стынут немые укоры.
Берега мертвы. И река мертва.
Стоит такая тишь,
Что страшно о ней сказать слова.
Об этой реке — молчишь.
Воркута. 1951

ЭТАП

Вагон. Свечи огарок душный.
Погаснет — и каюк!
Сигнала поезд ждет послушно.
Нас заперли на крюк.

ТАТЬЯНА ЛЕЩЕНКО-СУХОМЛИНА

Разгул звериный у шалмана.
Побоище. Грабеж.
Мелькают лица из тумана.
Кого-то ищет нож.

Пощады нет в кровавой драке!
И стон, и вой, и рык,
И хряк удара в полумраке,
И жалкий женский крик...
Вцепилась я за веру в Чудо.
Не смею отпустить.
Всем существом держать я буду
Ту тоненькую нить.
Она дрожит, а я застыла...
О, только б сил достать
Среди жестокости постылой
Ту нить мне удержать.

Пока не начат путь багровый,
Не отданы концы!
Успеют ли сорвать засовы
Вокзальные гонцы...

Лицо недвижное не выдаст
Мольбы моей немой.
Пощады! Гнев смени на милость,
Теплушки дверь открой!
Верни с этапа нас, о Боже!
Не дай погибнуть нам.
И если человек не может —
Открой нам двери сам!

И вдруг в ответ свистки конвоя,
Поспешный топот ног!
Разгул затих, как гул прибоя,
Заскрежетал замок!

О, Чудо! Распахнулись двери
На жизнь! На лунный снег.
Пусть те, кто в чудеса не верит, —
Поверит им навек...
Навстречу воздух плыл, как счастье,
Из чистоты ночной...
Все принимало в нас участье,
Дышало тишиной...

763

ТАТЬЯНА ЛЕЩЕНКО-СУХОМЛИНА

Мы шли обратно, и дорога
Казалась нам легка.
А ночь была огромной, строгой
И долгой, как века...
Она жалела нас, старуха, —
Полярный конвоир...
Роняла снег, как слезы, глухо
Оплакивая мир.
Сивая маска. Зима 1952

* * *

Опять весна! Какая прелесть!
Дрожит напева нить.
Когда хороший день в апреле —
Какое счастье жить!
И снег, и воздух вместе тают,
На общий лад.
Смешные птицы целой стаей
Мне о весне кричат.
А сердце снова верит в Чудо,
Тихонечко поет,
Как будто всем, для всех, повсюду
Растает вечный лед.
И снова будут на балконах
Ночные фонари
В московских ласковых затонах
Встречать восход зари.
И снова будут пахнуть липы
И сумерки синеть,
И я забуду — ветра всхлипы
И ледяную клеть.
1952

* * *
О, моя беспечальная,
Безоглядная Русь!
Про дорогу кандальную
Рассказать не берусь...
Так уж было положено,
Ни за что нас губили.
Но не можем, не можем мы,
Чтоб о нас позабыли!

ТАТЬЯНА ЛЕЩЕНКО-СУХОМЛИНА

Нас этапами пешими,
Эшелонами длинными
Гнали в дали кромешные,
Разлучали с любимыми.
До кровавого пота мы
День и ночь чуть не до свету
Безотказно работали,
Ели пайку не досыта.
Нас потоком зловещим
Настигала пурга,
Как ненужные вещи,
Заметая в снега.
В безымянных могилах
Мы окончили век...
Кто забыть о нас в силах,
Если он — человек?
Воркута. Июль 1952

* * *

Сбылась мечта. До воли дожила.
Детей увидела. В самой Москве была.
Но мало мне. Мне не хватает счастья!
Достатка. Сил. Сердечного участья —
Участья тех, кто не был там, в пурге,
Кто не бывал в кромешной снежной мгле,
Кто не ходил в этапы под конвоем,
Кто не рыдал по детям страшным воем...
Орджоникидзе. Осень 1954

765

766

ТАТЬЯНА УСОВА
1908-1985
Окончила МГУ, осуждена на 10 лет по делу Даниила Андреева. Срок Татьяна Влади­
мировна Усова отбывала в тайшетских лагерях — с августа 1947 года по январь
1956 года. После реабилитации в 1957 году работала в Институте мерзлотоведения
вместе с академиком Обручевым.

ВЕРБЛЮДЫ

В том сарае, живем где сейчас мы,
Помещались когда-то верблюды,
Допотопное странное чудо,
Пережиток времен, что угасли.

Сколько было надменной печали
В их глазах, как презрительны губы,
И лохмотьями рваные шубы —
Клочья шерсти с боков их свисали.
Как и нас, их считали, наверно,
И какое-то пойло давали,
Может, только решеток из стали
Еще не было, может быть, мерно
Часовые тогда не шагали.
На их спины горбатые вьюки
Люди клали, — тяжелые муки
Раны стертые им причиняли.
Как и нас, по жаре и буранам
В неизвестные гнали их дали,
И одни лишь колени склоняли,
А другие плевали в тиранов.

Где теперь вы, двугорбые братья?
Я из тех, что пришли вам на смену.
Через нашу саманную стену
Простираю к вам вдаль объятья!
Спасск

НА МАШИНАХ

В январе, на открытых машинах
Привезли к нам этап инвалидов,
Много бабок согбенных и хилых
В мокрых тряпках ужасного вида,

ТАТЬЯНА УСОВА

На руках их снимали с машины,
На носилках в больницу тащили...
За какие проступки и вины
В полутрупы старух обратили?

Чтоб представить могли вы картину
Перевозок в Советской России,
Забирайтесь с нами в машину,
Невзирая на ярость стихии.
Вас поставят вплотную друг к другу
Столько, сколько машина вмещает,
Кулаками, прикладами туго
Утрамбуют, потом покидают

Вам на головы ваши пожитки
И раздастся команда: «садиться!»
Все вы скорчитесь в тягостной пытке,
Друг на друга начнете валиться.
Грузовик по ухабам заскачет,
Застревая в сугробах и ямах;
Все молчат, редко кто-либо плачет
При особенно сильных ударах.

Часы долгие, сутки порою
Ветер нас до костей продувает,
Шевельнуть невозможно ногою,
А конвой вас бранит и толкает,
А когда за нуждой неизбежной
Вы с машины сойти захотите,
Вам с глумленьем ответят небрежно:
«Замолчать! Где сидите, там ...»

Потому-то притихли старухи,
Как и жалкие все их котомки,
Не сгибаются больше их руки,
Льдом покрылися юбки их ломким...
Мне это видеть случалось,
Все это боль, а не сны.
Вот она мирная старость
Тружениц нашей страны.
Спасск

767

768

ВАСИЛИЙ ФИРСТОВ
В 1940 году окончил Ленинградский педагогический институт. Был связным партизан­
ского отряда, схвачен немцами, угнан на работу в Германию. После войны работал
учителем.
С 1947 по 1956 год отбывал срок за то, что был на оккупированной территории.
Кызыл, Воркута...
После реабилитации закончил аспирантуру, преподавал в институтах разных горо­
дов, осел в Тобольске.
Из письма Василия Харитоновича Фирстова в общество «Возвращение»
от 21 сентября 1989 года

* * *
Меж рельс, обкатанных колесами,
и шпал, изъеденных огнем,
с небрежно брошенными косами
ты долго мокла под дождем.

Ждала, чтоб на меня хоть издали
в последний раз могла взглянуть,
а дождь хлестал косыми брызгами
и затоплял водою путь.
Вели солдаты нас пятерками,
от всех штыками заслоня,
глазами вспухшими, но зоркими
в слезах смотрела на меня.

Как будто матери не знающий,
сержант замком закрыл вагон,
и скрылась ты в толпе рыдающей
и навсегда родной перрон.
В окно с железною решеткою
смотрел я, горе затая.
Ты шла усталою походкою
под злыми струями дождя.

* * *
У нас апрель, но снег еще не тает
и не текут весенние ручьи,
а иногда, внезапно налетая,
метель в окошко яростно стучит.

ВАСИЛИЙ ФИРСТОВ

769

Сосульки плачут, свесившись с карнизов,
роняют капли в сморщенный снежок,
и, будто бы боясь ветров каприза,
весна идет по колеям дорог.

Она пока несмелыми шагами
по тундре ходит, мысли затаив,
и тихо спорит с лютыми ночами,
лаская ветки карликовых ив.
И рвет упорно снежную рубаху,
готовя силы где-то вдалеке,
чтобы потом в неделю и с размаху
сугробы потопить в реке,

чтобы напомнить о зеленых шишках,
чтобы увидел ласточки полет.
Но предо мной забор, и проволока, и вышки,
и вертухаи в сером у ворот*.

РЕКА

Обмелела, сузилась река,
стала тощею и неуклюжей.
И бежит она, поджав бока,
как собака, выгнанная в стужу.
Запрудилась змейками корней,
масляные пятна как следы.
Ребрами замученных коней
высунулись камни из воды.

Все ее обходят стороной,
даже не летят к ней птицы.
Больно ей, обидно вот такой
рыбой задыхающейся биться.

Но ей видится всегда волна
и весенних паводков раскаты.
Верит, что поднимется она
до холмов, покинутых когда-то.
* Вертухаями в лагерях звали охранников, которые, когда вели заключенных, кричали: «Не вер-

тухаться!»

770

ВАСИЛИЙ ФИРСТОВ

* * *
Умрешь — и не закроют даже
твоих голодных, тусклых глаз,
не пожалеют и не скажут:
прости-прощай в последний раз.
Не будет слез, не будет стона,
не наживет никто седин.
Передадут по телефону,
что околел еще один.

В гроб еле сбитый, сучковатый
тебя в бушлате запихнут
и, лоб пробив штырем, солдаты,
ругаясь, в тундру отвезут.
А в дни июля, когда тонет
она в ромашковых цветах,
трава шевелится и стонет
на истлевающих костях.
Размоет паводок скелеты,
чуть-чуть прикрытые землей.
Никто не будет знать на свете
про воркутинский упокой.
Потом напишут о героях,
кем воздвигалась Воркута.
Но правду и людское горе
хранить лишь будет мерзлота.

771

АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ
1886-1965
Александр Александрович Тришатов (Добровольский). Писатель. Печатался до рево­
люции и в 1920-е годы. Затем отошел от литературы, был служащим, библиотекарем.
Арестован в 1948 году по делу Даниила Андреева. До 1954 года отбывал срок в по­
тьминских лагерях.

АНТИГОНА

Все отняли, что могли отнять.
Конченый, забытый, чуть живой я...
Вдруг я понял. Около меня
Кто-то есть. Я не один. Нас двое.
Кто-то поднял с пола и земли,
И повел, и стал поводырем мне.
И слова, как крылья, повлекли
Все сильней, все шире, все огромней.

«Обопритесь на меня легко.
Вот рука моя, плечо и шея.
Я всегда была от вас так далеко,
В жизни вашей вам мешать не смея.
Кончилась отверженность моя.
Дочь опять вернулась в отчье лоно.
О отец! Пойдемте! С вами я.
Ваша Песня, ваша Антигона».

* * *

Моет пол ночной дневальный. Все затихло. Спит больница.
«Если б мне уснуть, — зову я. — Сон, больного оживи».
Наконец я засыпаю. Я заснул, и вот мне снится:
В двери входит император, весь забрызганный в крови.
Он руки моей коснулся и сказал мне в утешенье,
Прежде чем совсем растаять, прежде чем уйти из глаз:
«Я больному — исцеленье, заключенному — спасенье.
Мне молитесь. Я предстатель и молитвенник за вас».
Я проснулся, оглушенный звонкой дробью барабана,
Императорским парадом на Царицыном лугу.

772

АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ

Полосатые шлагбаумы. Волны желтого тумана.
Государева столица в мокром мартовском снегу.
«В Петербурге что творится? Что гвардейцы побледнели?
Отчего печальны люди? Отчего на лицах страх?
Отчего Святой Архангел в черной каске и шинели
Сам сегодня стал на стражу, сам сегодня на часах?
Император, в вашем замке цвета крови и брусники,
В ваших залах опустевших мир усопшему поют.
Слышите ль вы эти стоны? Слышите ль вы эти крики?
Император! Император! Этой ночью вас убьют!»
Я проснулся — спит Россия. Пусть она во сне увидит
Все концы свои, просторы... Лагеря и лагеря.
Всех детей своих невинных в смерти, скорби и в обиде,
Миллионы, миллионы — за убитого царя.
БОЛЬ

Здесь, в невеселом нашем доме,
Меня утешил звук знакомый:
Стишок, припомнившийся мне:
«Поглубже в сон, поближе к дому».

Пусть нет конца моей беде,
Я все твержу четыре слова,
И вот, не различаю, где
Бараки, зона, лес сосновый...
От слов, от ссор, от работяг,
От злобы, от вражды к другому...
Не слушай, отдохни, приляг,
Поглубже в сон, поближе к дому.
Рукой недоброй и лихой
Мне жизнь очерчена по краю.
Я болен. Я совсем плохой.
Я чувствую, что умираю.

Но холодеющий. В бреду.
Скажу, переборов истому:
«Не трогай, смерть. Я сам пойду
Поглубже в сон. Поближе к дому».

АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ

ЛАГЕРЬ

Я вышел. Тихо. Ночь кругом.
Спят все, и грешный, и проклятый...
И я шепчу: — Ночь тоже дом.
Войди сюда. Здесь у себя ты.

Пусть длится продолженье дня —
Огни, горящие по зоне.
Они не страшны для меня,
Их свет в нездешнем свете тонет.
Сейчас все эти дали, лес,
Лежат, окутанные снами.
И только «ШИРШАЯ НЕБЕС»
Скорбит и молится над нами.
ДВА ПОЭТА

Как только ночь, из той неведомой страны,
Где мужи доблестны и жены величавы,
Будя видения и разгоняя сны,
Спешит, торопится ко мне поэт курчавый.
Часы безумств крылаты и легки,
Они как пламенник веселью дружбы служат.
И я не свой, когда две тени — две руки
Венком мне голову окружат.
Я знаю, я других не соберу венков,
Мне лавр назначенный в своем краю увянет.
К прилавку книжному из-за моих стихов,
Тесняся и шумя, толпа стоять не станет.

Не будет сладость их никем оценена,
Не будет узнана их тайна и удача.
Из русских девушек, я знаю, ни одна
Не вспыхнет, их, как счастье, пряча.

Так никому пою... И все ж неповторим
Тот миг. Кончается к утру беседа наша,
И — два поэта — мы друг другу говорим,
Когда прощаемся: «Прощай, мой милый Саша».
УТРО ПОХОРОН В ОЛАГЕ

Я умер, и я вижу, мама
Пришла в наш лагерь, на кладбище,
И ходит, плачет: «Саша милый,
Где ты? Как мне тебя найти?..»

773

774

АЛЕКСАНДР ТРИШАТОВ

Как мне сказать ей — вот я самый,
Твой сын, которого ты ищешь.
Мою бескрестную могилу
Своей рукой перекрести.
Умершего в стационаре...
(Что безучастней, что грубее?)
Его проводят глум и злоба,
Бесчестя Божьего раба.
Но вот я слышу голос Вари:
«Мой брат, все принесла тебе я,
Свечу умершей, креп от гроба
И венчик, что сняла со лба».

Тень целованья, отсвет грусти —
Душе... А гроб такой-то номер
Там кто-нибудь из санитаров
На вахту, матерясь, припрет.
Надзор не сразу всех пропустит.
Что для него, что кто-то помер?
Сначала тех повозок пару,
Хлеб... бочки... Всех других черед.
Потом пойдут бригады мимо,
Косясь на мой дощатый ящик,
Его стараясь не заметить.
Развод окончен. Все прошли.
И никому не будет зримо,
Что Божья Матерь Всех Скорбящих
Сошла сюда, чтоб доски эти
Зарей небесной застелить.

775

МИХАИЛ КУДИНОВ
1922-1994
Михаил Павлович Кудинов в 1945 году поступил на романо-германское отделение
филологического факультета МГУ. В 1948 году осужден на 10 лет лагерей «за группо­
вую антисоветскую агитацию». Участвовал в восстании заключенных в Джезказгане.
Был повторно судим. В 1954 году освобожден. Переводил произведения французских
классиков и современных поэтов.

СТРАХ

Когда ползучий липкий страх
Достиг и власти и размаха,
Преступными в его глазах
Все чувства стали, кроме страха.
И начал он вползать в дома,
Стал к душам липнуть, их калеча,
Все связи рвать, сводить с ума
И жаждать крови человечьей.
И кровь лилась... Но палачи
Дрожали сами. Даже плаха,
Казалось, по ночам кричит:
«Нет ничего страшнее страха!»
Лубянка. 1950

776

БОРИС ЛЕВЯТОВ-СЕЛИВЕРСТОВ
1927-2001
Борис Самуилович Левятов родился в Москве в семье журналистов. Родители были
коммунистами. Елизавета Ивановна вступила в партию еще в 1916 году. Соответ­
ственно был воспитан и Борис.
Первый удар по его детским убеждениям нанесла война. То, что он увидел в эваку­
ации, его потрясло. Действительность настолько отличалась от представляемой карти­
ны, что у 14-летнего мальчишки немедленно возникло множество вопросов.
Его мать, будучи идейной коммунисткой, к Сталину относилась, мягко говоря, с
прохладцей. Выговориться было не с кем, и она разговаривала с Борисом — старшим
сыном.
В 1944 году семья Левятовых вернулась в Москву. Борис поступил на подготови­
тельное отделение Института стали. Там он познакомился с Юрием Фидельгольцем и
Валентином Соколовым.
Через 2,5 года всех троих арестовали. В следственном деле сказано, что они «на
почве антисоветских убеждений вступили в преступную связь с целью создания контр­
революционной организации». Они получили по 10 лет лагерей. Срок Борис Саму­
илович отбыл в Инте — в Минлаге. Заключенные строили город Инту, новые лагерные
пункты, шахты. После окончания строительства шахты 11/12 Борис Самуилович стал
работать на этой шахте. Рядом с ним работали режиссер А. Я. Каплер, известный егип­
толог академик М. А. Коростовцев, молодой паренек Женя Хринюк, ставший впослед­
ствии известным режиссером. Освободился Борис Самуилович из лагеря весной 1954 го­
да после пересмотра дела. В Москву вернулся в 1956-м. Окончил Московский педа­
гогический институт, историко-филологическое отделение.
По окончании института преподавал в школе русский язык и литературу, потом 25 лет
работал в издательстве «Медицина» литературным редактором.
Посмертно опубликован сборник его стихов «Весло Всевышнего».
Из автобиографии

...Если исключить месяцы, проведенные в Бутырской тюрьме, то весь срок я отбыл
в Инте — в Минлаге.
Моим первейшим другом был бывший офицер-артиллерист Павел Почиталин, по­
лучивший уже в лагере срок за участие в подготовке восстания. Ныне он художник.
Слагал я свои стихи на ходу, в пути на объект, или непосредственно на работах.
Идешь с носилками в руках (я старался встать сзади, чтобы не ощущать спиной взгляд
напарника) и перекатываешь туда-сюда какую-нибудь строчечку. Стихи удавалось за­
писывать. Мы пользовались бумагой от цементных мешков. Бумага была многослой­
ная. Внешний слой обычно порванный. Самый внутренний испачкан цементом. А вот
промежуточные слои вполне годились для дела. Бумага серовато-желтого цвета, очень
плотная, разрезалась и складывалась в маленькие книжечки.

* * *

Не ломайте в отчаянье руки,
Вы забудьте про горе свое:
Вся Россия сегодня в разлуке —
Разлучили с волей ее.

БОРИС ЛЕВЯТОВ-СЕЛИВЕРСТОВ

НА СМЕРТЬ СТАЛИНА

Плачь, русская земля! Плачь! Сталин умер...
Плачь, что не умер он в тот день,
Когда еще вздымал зазубренный свой юмор,
Свою выращивал удушливую тень,
Еще зарей кровавой не умывшись.
Плачь, что не умер он,
На свет не появившись.
ОГНИ

Отсвет ламп достигает неба,
И не видно ни Бога, ни звезд.
Ночь. Заработан кусок хлеба.
Вышли на улицы в поисках грез.
Влажный воздух в серебряной пыли
От бесчисленных льющихся ламп.
По углам держиморды застыли,
Охраняя ненужный хлам.

Истерический визг трамвая.
Всюду облик вождя и отца.
Вот летит, прохожих сбивая,
«Скорая помощь» спасать мертвеца...
На стене афиша. Кино. «Светлый путь».
Светлый такой, как галактика.
Чтобы без боли на него взглянуть,
Нужна многолетняя практика.

777

77Q

ВАЛЕНТИН СОКОЛОВ (ВАЛЕНТИН З/К)
1927-1982

«В каждом слове — собор...»
Валентин Петрович Соколов, Валентин З/K, родился 24 августа 1927 года в Лихос­
лавле Калининской тогда области. Служил в минометной дивизии. На политзанятиях
отобрали листок со стихами, и в канун 1948 года Соколов был арестован. 21 октября
1948 года военный трибунал Московского гарнизона на основании ст. 58-10, ч. 1 и
58-11 УК РСФСР приговорил его к лишению свободы сроком на 10 лет с поражением в
правах на 5 лет. Так Соколов попал на Воркуту. Поэзия стала его судьбой. На севере он
много писал, стих окреп, вобрав не только его судьбу, не только его опыт.
3 апреля 1956 года освободился, жил в Калинине, но за ним явно следили. Уехал в
Новошахтинск Ростовской области, работал на шахте. 29 мая 1958 года арестован
на 15 суток по Указу о мелком хулиганстве. При обыске нашли тетради со стихами,
возбудили уголовное дело по признакам ст. 58-10, ч. 1 УК РСФСР.
Что же вменялось Соколову в вину? Главное — стихотворения, в которых он «вы­
сказывал свою ненависть к Советской власти», «призывал к организации восстания в
СССР», «обзывает оскорбительным словом Первого секретаря ЦК КПСС», «со своих
антисоветских позиций описывает условия труда советских шахтеров».
Заседание Судебной коллегии Ростовского облсуда было закрытым. Соколов от
услуг адвоката отказался: «не считая себя виновным, я не нуждаюсь в услугах защитни­
ка». В последнем слове не признал себя виновным. 29 августа 1958 года приговорен к
десяти годам лишения свободы, с поражением избирательных прав на пять лет.
Попал в Дубровлаг, где талант его, как ни странно это прозвучит, расцвел, был
признан солагерниками, среди которых в те годы было много интеллигенции, студен­
тов, ценителей поэзии. Писать ему не давали, но тетрадки со стихами расходились по
лагпунктам, «уходили» на волю. Он щедро читал стихи, их запоминали, записывали...
Освободившись в мае 1968 года, Соколов вскоре был осужден на год, а в 1972-м —
на пять лет. «Больше ты у нас за «политика» не пройдешь. Будешь сидеть по уголов­
ной», — сказал при аресте участковый. По окончании срока Соколова бессудно эта­
пируют в Черняховскую спецпсихбольницу. Пять лет возят его из Черняховской
психушки в Новошахтинскую и обратно, «лечат», глумятся, наказывают за все, напри­
мер, «за то, что кормил голубей». Отбирают бумагу, карандаш, книги. Но он пишет
всегда, везде, даже в «Черняховском склепе». Именно там создан цикл, впоследствии
названный кем-то Евангельским.
Замученный тюрьмами, лагерями, психушками — более 30 лет ГУЛАГа, — поэт
умер от инфаркта в курилке Новошахтинской психбольницы 7 ноября 1982 года — да­
та красноречивая, кровоточащая... Реабилитирован 16 мая 1990 года.
Валентин Соколов отличался органическим бесстрашием и последовательной до
фанатизма непримиримостью к режиму. Со школьных лет он отказал советской власти
в доверии, в праве вершить судьбу России. Он знал цену «энтузиазма» и «преобразо­
ваний», и ничто не могло поколебать его противостояния произволу.
Но не только уродливая лагерная реальность, гримасы нового «порядка» привле­
кали поэтическое внимание Соколова, а вся человеческая жизнь. Его отличала творче­
ская дерзость, позволившая мастеру тончайшей образной и интонационной экспрес­
сии создать неповторимые картины и миры, где властвуют красота и скорбь, гнев и

779

ВАЛЕНТИН СОКОЛОВ (ВАЛЕНТИН 3/К)

умиление, исповедь и сарказм, гротеск и патетика. В творчестве Валентина Соколова
торжествует не только неукротимый человеческий дух, но — дар:

Упоение падать зрачком
В глубину бессловесной волны,
Возвращаться с торжественной песней.

И еще:
Огневые рождающий струи
Рот—
Это твой эшафот
Умереть за сказанья живые...

Это не только бесстрашные слова, брошенные в пасть тоталитарному льву, но
сама судьба, обозначившаяся сурово, светло и по-своему празднично, победительно.
Александра Истогина

* * *
Ветер над лагерем вьюжит,
Бьется в охранные будки.
Если рука не заслужит,
Жрать не получат желудки.
Золотом блещет обложка.
Юности книга раскрыта.
Между страницами ложка
С грязным куском антрацита.
7-я шахта. 1949

* * *
По ночам, пробуждаясь от спячки,
Я скитаюсь по лунному миру
И везу на разбитой тачке
Золотую и звонкую лиру.

В эту ночь, по-российски простую,
Светит мел по баракам на трубах
И звенит про тоску неземную
Золотистого месяца бубен.
7-я шахта. 1949

ПОБЕГ

В эту ночь серебром размерцались снега,
Голубым перелитые лаком.
В эту ночь арестант оторвался в бега,
Тот, что часто смеялся и плакал.

780

ВАЛЕНТИН СОКОЛОВ (ВАЛЕНТИН 3/К,

Перед ним расступились стальные ряды,
И луна не звенела в решетках.
И остались за ним голубые следы
Отражением мертвенно четким.

И по этим еще не отцветшим следам
Мчались люди пустыней безбрежной.
И с далеких высот золотая звезда
Им мерцала лукаво и нежно.

Все быстрей и быстрей ускорялся их бег.
Чье-то сердце горело во мраке.
Через час на снегу голубой человек
И над ним голубые собаки...
Воркута, пересылка. Зима 1949

* * *
А вьюга веет, веет...
Поет она, поет...
Она не разумеет,
Что в сердце лед.
Бараков черные гробы
Зовут, зовут...
И не уйти, как от судьбы, —
Дверьми тебя сожрут.

Войдешь — и крики, дым, угар,
Гитара и тоска;
И рядом почерневших нар
Знакомая доска.

Ну что ж, ложись и поезжай
Сквозь слезы в пелену,
В неведомый чудесный край,
В нездешнюю весну.
И хорошо б не приходить
И все отдать другим,
Но завтра снова надо жить,
Сгорая в черный дым.

А вьюга веет, веет...
Поет она, поет...
Она не разумеет,
Что в сердце лед.
7-я шахта. 1949

ВАЛЕНТИН СОКОЛОВ (ВАЛЕНТИН 3/К)

ДЕВОЧКА

У большого красного вагона
Маленький блуждающий цветок:
Девочка — трехлетняя персона —
Важно ходит возле наших ног.
Дождь идет, усталый и холодный.
В дождь и грязь сильней грустит душа.
Человек большой и несвободный
С грустью видит рядом малыша.

Посинели и продрогли губки,
И в глазах померк веселый свет,
А в ручонках беленьких и хрупких
Крепко сжаты хвостики конфет.
Все сильней дождя косая строчка.
Грусть светлей в душевной глубине.
И, простившись, уезжает дочка
На широкой папиной спине.
А большие красные конфеты —
Нашей дружбы маленький залог —
Девочка несет, как эстафеты,
Через вахту в вольный городок.
11-я шахта. 1952

* * *

Жизнь моя давно сгорела.
Стала юность горстью пепла.
Молодое сгибло тело,
И душа давно ослепла.

Роковой рогаткой пальцев
Кто-то выколол ей очи,
И с тех пор слепым скитальцем
Я скитаюсь дни и ночи.
Дни и ночи в узких зонах,
Воспевая чувство чести,
Я сзываю заключенных
На великий праздник мести.

И несу в руке подъятой
Золотой огонь бунтарства,
Озаряя мрак проклятый,
Скрывший солнечное царство.
Зл/о. 1954

781

782

ВАЛЕНТИН СОКОЛОВ (ВАЛЕНТИН 3/К)

* * *
В райкомах ли, на лекциях ли, в школе ли
Мозги вправляли нам учителя,
Идеями нечистыми неволили,
Плывущими из древнего Кремля.
Но все равно, хоть мозг и засоряли нам
Той чепухой и жалкой, и пустой,
У нас в душе над Лениным и Сталиным
Стоят Тургенев, Пушкин и Толстой.
Зл/о. 1954

* * *
Я не пойду теперь на волю вашу.
Мне ваша воля больше не нужна.
Уж если пить страданий горьких чашу,
Так пить ее, не сетуя, до дна...
1954

* * *

Раньше все здесь пусто было,
Только тундра: снег и снег...
Но пришла большая сила,
Сила жизни — человек.
И, одетые в бушлаты,
В каторжанских номерах,
Мы вам строили палаты
Не за совесть, а за страх.
Злая севера хозяйка,
Вьюга пела песни зла.
Жизнь поддерживала пайка,
К коммунизму нас вела...
И, шагая под конвоем
В даль страны, в плакатный бред,
Каждый видел как живое
То, чего сегодня нет.

Как придет оно — неясно,
Только сгинет этот мрак,
И уже не будет красным
Над страной свободный флаг;

ВАЛЕНТИН СОКОЛОВ (ВАЛЕНТИН 3/К)

И уже не будет боли,
И тоски, и лютых мук,
И бессмысленной неволи,
И проклятых здешних вьюг...
Зл/о. 1954

* * *
И я бродил по тюрьмам по советским,
Дав волю сердцу, песням и слезам...
Я в мир смотрел с недоуменьем детским,
Не веря даже собственным глазам

На нарах лежа, думая, вздыхая,
Я доходил, до точки доплывал.
И в дикой роже злого вертухая
Страну свою со страхом узнавал.
Сквозь длинный ряд чекистских кабинетов,
Сквозь оскорблений непрерывный ряд
Я шел к тебе, моя Страна Советов,
Перед которой не был виноват.
Я виноват был в очень странном смысле.
В тюрьму попал за пару дерзких слов,
За пару дерзких откровенных мыслей,
За лозунг против правящих ослов.
Я виноват был в том, что правду-матку
Не мог скрывать, не мог в душе таить...
В тюрьму попал за ненависть к порядку —
К порядку, не дававшему мне жить.
Зл/о. 1955

МАТЕРИ

Ты меченым, мама, меня родила,
И путь мой тоскою отмечен,
Отмечены болью и дни, и дела,
И мысли, и гневные речи...
Другие, других матерей сыновья
Прожили счастливей, быть может,
А я через тюрьмы пронес свое «я»,
И век мой с достоинством прожит.

783

784

ВАЛЕНТИН СОКОЛОВ (ВАЛЕНТИН 3/К)

Другие учили детей своих лгать,
Смириться дома и в школе,
А ты, моя тихая скромная мать,
Растила меня для неволи.
И должен я был быть таким, как я есть, —
Красивым, большим, непокорным...
Сквозь тюрьмы, сквозь годы и горе пронесть
Бушлат с этим номером черным.
Я должен смеяться, когда меня бьют,
Смеяться, когда не до смеха;
Как будто по сердцу стегающий кнут —
Не пытка, а злая потеха.
Я должен свой крест до конца пронести
Бродягой, рабом, гражданином...
А ты меня, мама, пойми и прости,
Прости неудачного сына.
Зл/о. 1955

* * *
Мне жизнь дала отравленную чашу
Я пил ее, я пил ее и пел
Тюремный быт, экзотику параши,
Все министерство ваших гнусных дел.

Герой поэм моих — тюремный надзиратель —
Не раз под сердце бил мне сапогом.
Я был всему советскому врагом —
Душой как человек и сердцем как писатель.
Зл/о. Изолятор. 1955

МОЯ МУЗА

Моя бедная муза тряслась
За решеткой этапных вагонов
И от ужаса падала в грязь,
Испугавшись чекистских погонов.
Мою бедную музу ловил
Надзиратель в тугие объятья,
И конвой ее псами травил,
И срывал с нее яркое платье.

ВАЛЕНТИН СОКОЛОВ (ВАЛЕНТИН 3/К)

Моя бедная муза была
Не упившейся страстью вакханкой,
А склоненной под тяжестью зла
Изнуренной, больной каторжанкой.
Сангородок. 1956

* * *
Это было даже очень просто:
Нас по плану гнали в пасть тюрьмы,
И страна своим заметным ростом
Удивляла жалкие умы.
Шли этапы. В тюрьмах пересыльных
Бушевал людской девятый вал.
Слабый мир, покорный воле сильных,
Жизнь свою неволе отдавал.

Шли этапы севером морозным,
Шли тайгой, бескрайней тундрой шли
И виденьем сумрачным и грозным
Оживляли древний лик земли.
И за ними города вставали
С ширью улиц, с тайнами квартир...
Так Советы, партия и Сталин
На глазах «преображали мир».
Зл/о. 1955

ВЕРУЮЩИМ
П. Чигрину

Страшно мне, но в жуткое сегодня,
Когда ужас царствует в стране,
Вы, прикрывшись именем Господним,
Отошли и встали в стороне.
Соберутся в уголок и шепчут:
«Дескать, что в Евангелии не так».
Не шептать, а стиснуть нужно крепче
Против зла нацеленный кулак...

Выходите смело на дорогу,
Всем врагам кричите: стой! не сметь!
Чтоб, борясь, прийти к познанью Бога
Через тюрьмы, через мрак и смерть.
Аяч-Яга. 1955

785

786

ЮРИЙ ФИДЕЛЬГОЛЬЦ
о СЕБЕ

Я, Юрий Львович Фидельгольц, родился в 1927 году в семье врача. Детство памятно
по московскому двору и коммуналке. В 1948 году закончил десятилетку, решил стать
актером. Был принят в театральное училище, и на первом же курсе меня арестовали.
Приговор мне и моим однодельцам — по десять лет лагерей. Срок отбывал в Озерлаге
и на Колыме (Берлаг).
С 1954 года и по 1956-й находился в ссылке в Караганде. Все же я получил обра­
зование, хотя совсем по другой специальности (факультет промышленно-гражданских
сооружений).
После реабилитации в 1962 году работал конструктором. С 1989 года — пенси­
онер. Пишу о пережитом и настоящем. Публиковался в сборниках, газетах, журналах
«Юность», «Москва».
В последние годы вышли две моих книги: сборник стихов «Много воды утекло с тех
пор» и книга прозы со стихами «Колыма».
В 1999 году принят в Союз московских писателей.

НАЧАЛО

Мне душу в темень, спозаранку, —
Вывертывали наизнанку.
Не шибко и не валко спело
Мое «огромнейшее» дело.
Был капитан слегка игрив,
Слегка неграмотен... красив.
Он аккуратно, как занозы,
Мне ставил четкие вопросы.

Был каменный чулок с решеткой,
Где я сидел овечкой кроткой.
Был вертухай багроворожий,
На знак вопроса так похожий.
Был мир, как сновидений ком
С парашно-камерным душком.
Электролампы желтый свет —
В тюрьме земли и неба нет.
Когда конец и где начало —
Судьба загадочно молчала,
И было как-то невдомек,
За что готовится мне срок.

ЮРИЙ ФИДЕЛЬГОЛЬЦ

ВРАГ НАРОДА

Пила не берет, не рубит топор,
Лом выпадает из рук...
Много воды утекло с тех пор,
Но помню я морды сук.

Усатый нарядчик с дрыном — бугор*:
Призраки сгинувших дней.
Много воды утекло с тех пор,
Стала память прочней.
Я — твой верный отказчик**, ГУЛАГ.
Ты — мой вечный кандей***.
Неодолимы нормы в кубах —
Разве они для людей?
Я — отказчик. Вот и ответ
На дурацкий вопрос.
К воле тянутся десять лет
Сквозь жару и мороз...

Время катит — зачем, куда?..
Освободили раба.
Стал я ударником комтруда,
Сбилась в гайке резьба.
Пила не берет, не рубит топор,
Лом выпадает из рук.
А на душе — погляди в упор —
Запретная зона вокруг.

* * *
На рывок — это мимо конвоя
В перекурный момент у зэка.
По глазам хлещет иглами хвоя,
Бурелом пробивает нога.
Что случилось с тобой, Виноградов?
Напролом ты пустился в бега,
Но не спасся от псов и прикладов,
От погони не скрыла тайга.
* Бригадир.
** Тот, кто не желает работать.
Карцер (лагерный жаргон).

787

788

ЮРИЙ ФИДЕЛЬГОЛЬЦ

Мимо нас ты, как в царстве Кощея,
Спотыкаясь, побрел по плацу.
Обкрутили веревкою шею,
Сгустки крови прилипли к лицу.
И, сложившись углом (били в почки),
Пробубнил еле слышно, как мог:
«Невозможно идти в одиночку».
И сквозь десны еще:
«На рывок».

На рывок — это значит весною
Просыпается, будто от сна,
Жажда воли — нет в зоне покоя,
А за зоной — подавно... Весна!
* * *

Чардаш Монти, чардаш Монти!
Живо, хлопцы, на развод!
Музыкантика не троньте —
Он в сердцах тальянку рвет.
Заменить бы ту тальянку
На мадьярский, что ль, фагот.
Гонят зэков спозаранку,
Зэков гонят на развод.

Тот мотивчик не печальный:
Ходит пальцами вот так.
Его слышит самый дальний
Аж пятнадцатый барак.

Дрын гуляет по бачланам.
Конвоиров — до хрена.
Поднимается с туманом
Вся советская страна.
«Пуля — наша, гильза — ваша!»,
И у вахты, словно черт,
Музыкант, чернее сажи,
Чешет вслед тебе аккорд.
У моей сырой могилы
Слез, прошу я, не роняй
И в суровой нашей были
Монти чардаш вспоминай.

ЮРИЙ ФИДЕЛЬГОЛЬЦ

789

СОЛОВЕЦКИЙ КАМЕНЬ
Но где бы ты ни скрылся, спящий,
Тебе его не обмануть.
Тебя отыщет он, летящий,
И дико ринется на грудь.
Н. С. Гумилев. Камень

Давным-давно пращой Давида
Был мощный Голиаф сражен.
Сейчас легенда та забыта,
А камень от пращи — вот он.
Возложен Соловецкий камень
Перед лубянскою тюрьмой.
Не вздыбленным он видом славен
И не угрозою немой.

Пропитан горькими слезами,
Горячей кровью напоен,
Средь площади стоит над нами
Сей символ, будто жуткий сон.
В кого Давид вновь глыбу эту
Запустит в дерзостный полет?
Вопрос напрасный. Нет ответа.
Опять безмолвствует народ.
1996

ИВАНОВУ*

Шаг ступил, как в пропасть пал.
Быть свидетелем готов.
Строг военный трибунал.
«Ваше слово, Иванов».

От чекистов тесен зал.
В своре этой — нет житья.
«Юру знаю», — ты сказал.
«Фидельгольца», — взвыл судья.

«Юра, слышишь! Я — твой друг,
Да еще к тому ж актер».
Свора вздыбилась вокруг.
«Враг!» — промолвил прокурор.
* Посвящается однокурснику Сергею Иванову, который был единственным свидетелем в су­
де, выступившим в мою защиту. — Примеч. авт.

790

ЮРИЙФИДЕЛЬГОЛЬЦ

А потом?.. Потом, Сергей,
Некто пошутил сквозь смех:
«Фидельгольц? Так он — еврей.
Ты же — русский человек».

Сколько пройдено дорог
Под шуршание кулис
В самой лютой из эпох,
В кагэбэшном театре крыс?
Но по смене многих дней
Лишь одно я угадал:
Лучшую из всех ролей
В трибунале ты сыграл.
1996

* * *
Вот мы под сеткою морщин
Скрипим зачем-то о прошедшем,
А в нашем веке сумасшедшем
Добро от зла не отличим.

Быть может, мы — ненужный хлам:
Осталось маяться немного.
Чего тут ждать? Одна дорога,
Единственная — к небесам.
Но вот с утра сверкает даль,
Велит нам встать и гнуть подковы.
Мы снова бодры. Мы здоровы,
И с жизнью расставаться жаль.
1999

791

ПЕТР КУЗЯЧКИН
Петр Лукьянович Кузячкин — участник молодежной антисталинской организации, воз­
никшей в 1945 году в городе Бузулуке (Оренбургская область).
Из автобиографии
Родился 1 июля 1927 года в семье крестьянина-бедняка — чапаевца. В 1945 году ушел
в армию. В июне 1948 года демобилизовался. Поступил в Бузулукскую медицинскую
школу. Был секретарем комитета комсомола школы. Кандидат в члены КПСС. В июне
1949 года арестован МГБ в составе молодежной группы по обвинению по ст. 58 п. 10
и п. 11. Осужден военным трибуналом на 8 лет ИТЛ и 5 поражения в правах. Срок
отбывал в Тайшетлаге. В мае 1954 года выпущен. После реабилитации закончил Куй­
бышевский педагогический институт. До выхода на пенсию работал учителем англий­
ского языка в школе № 6 г. Бузулука.
Годы заключения оставили глубокий, незаживающий след в душе. Все увиденное
рвалось наружу, и вот я начал писать повесть в стихах «Кровь сердца». В апреле 1978 года
я закончил повесть. Рукопись сразу же спрятал в оцинкованный бидон и закопал под
памятник в могилу родителей... Я читал повесть нескольким товарищам, и кто-то напи­
сал на меня донос в КГБ.
В 1981 году у меня был грандиозный обыск, но рукописи не нашли. Извлек я руко­
пись из могилы только в этом, 1988 году. Таким образом, она пролежала в земле бо­
лее 10 лет.
П. Кузячкин
1 декабря 1988

* * *

Нас всех распинали на красной звезде,
Везли на далекие стройки,
ОСО, трибуналы, суды, МГБ,
Позорные «двойки» и «тройки».
Лишали свободы и честных имен,
Клеймили «врагами народа».
Под крики «ура», и под шелест знамен,
И под улюлюканье сброда.
Сибирь, Воркута, Соловки, Колыма,
Норильск или БАМ Озерлага,
Омытые кровью зэка острова
Архипелага ГУЛАГА.

Дороги, каналы, плотины, мосты,
На наших костях вырастали,
И транспарантов над нами холсты
«Да здравствует Сталин!» кричали.

ПЕТР КУЗЯЧкин

И силы, и жизни в тех стройках, и кровь,
И слезы турбины вращали.
Конец безвременью - воскресли мы вновь,
С надеждой домой возвращались,

Но долгие годы еще впереди
Мы жили в большом подозреньи,
Не в счет партбилет, ордена на груди
И справки об освобожденьи.
Теперь призывают простить палачей:
Судей, прокуроров паскудных,
Пытателей, оперов и палачей,
За давностью лет неподсудных.

Осушены чаши страданий до дна,
Иссякло в душе чувств кипенье,
Но ночью и днем мысль терзает одна:
За что нам такие мученья?

Z93

ВЛАДИМИР ЛЕВИЦКИЙ
Среди хранящихся в архиве Московского историко-литературного общества «Возвра­
щение» стихов Владимира Левицкого два датированы: «Арест» — «Темиртау. Ссылка.
1955» и «СМ-846» (личный номер заключенного на спине и колене) — «Джезгазган —
Темиртау — Челябинск. 1953—1954—1956». Кроме того, судя по стихотворению
«Мне припаяли восьмерик за то, что я поэт...», автор был осужден на 8 лет лагерей и
по отбытии срока этапирован в ссылку. Вероятно, его лагерная эпопея завершилась в
1956 году переездом или возвращением в Челябинск.

ОДА КАПИТАНУ КРАСИЛЬНИКОВУ

Знаю я наперечет
Всех своих насильников.
У меня к вам личный счет,
Капитан Красильников.

Капитан из МГБ,
Жулик с рожей сытою
И с ухмылкой на губе
Сладко-ядовитою.

Шли солдаты на Берлин,
Бились там со славою.
Ты ж хватал их, сучий сын,
Лапою кровавою.
И клепал на них хулу
С помощью не знаю чьей,
Хряк, откормленный в тылу,
Пес с душонкой заячьей.

Смог устроить над юнцом
Ты расправу скорую.
Не ударил в грязь лицом
Пред собачьей сворою.
Ты меня отправил в ад,
Помурыжив в камере.
Твое имя, подлый гад,
Высечь бы на мраморе.

Чтобы знал и стар, и млад,
Что среди насильников
Был такой дегенерат,
Капитан Красильников.

794

ВЛАДИМИР ЛЕВИЦКИЙ

МНЕ ПРИПАЯЛИ ВОСЬМЕРИК

Мне припаяли восьмерик
За то, что я поэт.
Судья, гуманнейший старик,
Скостил мне пару лет.
Меня могли бы сжечь в печи
Или убить в бою,
Но стукачи и палачи
Продлили жизнь мою,

Чтоб видеть мог сто лет подряд
Отравленные сны,
Мне дали серенький бушлат
И рваные штаны.
Крыло обрезали мечте,
Поставили клеймо,
Распяли душу на кресте
И бросили в дерьмо,
В парашный смрад, в кромешный ад.
Но в чем их цель была?
Чтоб я забыл, что я примат
В животном мире зла,
Чтоб разлюбил все, что любил,
И, канувший во мрак,
Прямохождение забыл
И ползал, как червяк.
Чтоб задохнулся я в ночи
У бездны на краю,
Мне стукачи и палачи
Продлили жизнь мою.
ШПИОН

Вы встречали живого шпиона?
Вам бы книжки о нем читать.
С ним пришлось мне во время оно
Вагонетки по штреку катать.

Он «заброшен» был к нам из Китая.
Десять лет. Срок не так уж и мал.
До сих пор, простота святая,
Он по-русски не понимал.

ВЛАДИМИР ЛЕВИЦКИЙ

В темноте походил на старушку
Этот житель Маньчжоу-Го.
Сэкономленную горбушку
Он жевал и твердил: — Шанго!*

А потом, будто вол рабочий,
Упирался, привычный к труду,
Трехпудовые камни ворочал
И кувалдой дробил руду.

Щуплый, высохший, словно мощи,
Был он с сытостью незнаком.
Но такой богатырской мощи
Не встречал я больше ни в ком.
Был он раньше каким-нибудь рикшей,
Сей потомственный отпрыск крестьян.
Иль, к работе крестьянской привыкший,
Сам выращивал гаолян.

На плантациях у мандарина
Лет, наверное, эдак с семи
Гнул он солнцем сожженную спину,
Равноправный кормилец семьи.

Он мечтал о жене и о сыне,
Но вынашивал думу одну:
Потянуло его в Россию,
Романтическую страну.
Пересек он нашу границу,
Чтобы счастье свое найти.
До сих пор ему, видно, снится
То, о чем он мечтал в пути.
Напоили его, накормили,
Даже в баню сводили его!
Что-то спрашивали, говорили.
Отвечал он с улыбкой: — Шанго!
— Может, ты к нам пришел по заданью?
Говори, получил от кого?
Не добились, однако, признанья.
Отвечал все «шанго» да «шанго».
* Шанго — хорошо (кит.).

795

796

ВЛАДИМИР ЛЕВИЦКИЙ

А потом его в фанзе с решеткой
Продержали несколько дней.
Рассуждал он с улыбкой кроткой:
Мол, начальнику сверху видней.
А затем на другом уже месте,
Крепко смахивающем на тюрьму,
Расставлял он за крестиком крестик
На бумагах, что дали ему.

Знал: надежда его не обманет,
Нужно только терпенье иметь.
И теперь он со мной в Джезказгане
Добывал силикозную медь.
Никогда не боялся провала
Удивительный этот «шпион»,
Лишь боялся он в шахте обвала,
И помбрига боялся он.

Был помбриг из стервятников урок,
Крепко сбит и упитан, как слон.
Он кричал на китайца: — Турок!
Ну, живее грузи вагон!

И за десять часов работы
На-гора выдавали мы план.
Здесь прошли моей юности годы.
Не забыть мне тебя, Джезказган!
НАШ ЖРЕБИЙ

Строителю, защитнику
Единый жребий дан:
Езжайте, не взыщите-ка,
В Тайшет иль Магадан.

Над грязным бараками
Печальная луна.
Но мы и там не плакали,
Все получив сполна.

Десятки лет упорного
И рабского труда,
И пайку хлеба черного,
И путь наш в никуда.

ВЛАДИМИР ЛЕВИЦКИЙ

Затем нас всех сактируют,
Отправив на тот свет,
И реабилитируют
Через полсотни лет.

АРЕСТ

Завершился мой круг земной,
Черный ворон проплыл за мной,
Притаился он во дворе.
Уводили меня на заре.
Уводили меня от родных,
От друзей и хороших книг,
От Толстого и от Золя,
Брать с собой ничего не веля.
От Вольтера и от Руссо.
Закрутилось судьбы колесо.
От земных, от привычных благ
Увозили меня в ГУЛАГ.
Покатилась с небес звезда,
И рыдали вдали поезда.
Темиртау. Ссылка. 1955

СМ-846

Стал видеть я глубже и шире,
Покинув свой узкий мирок.
Но все относительно в мире,
И мой кругозор неширок.

Смотрю со своей колокольни,
Попав в заколдованный круг,
На тени строений окольных,
Гнетущих надломленный дух.
Я рано увидел с изнанки
Души человеческой суть.
Сорняк, забивающий злаки, —
Выносит решение суд.

Отверженный сын поколенья,
Забывший про совесть и честь.
Клеймо на спине и колене:
СМ-846.

797

798

ВЛАДИМИР ЛЕВИЦКИЙ

Усеяно звездами небо.
Сто тысяч — и все на виду.
А мне бы,
а мне бы,
а мне бы
Свою там увидеть звезду!

Молчат пулеметы на вышках,
И люди молчат в унисон.
Мне кажется, все это слишком
Кошмарный, безрадостный сон.
Меня охраняют солдаты
Великой Советской страны.
Свой долг выполняя свято,
Они это делать должны.
Что будет со мною, не знаю,
Но в светлую верю звезду.
И сам я не замечаю,
Как в будущее иду.
Джезказган — Темиртау — Челябинск.
1953—1954—1956

799

АВТОР НЕИЗВЕСТЕН
По слухам, автор этого стихотворения, молодой человек, был расстрелян за вахтой
колымского лагеря.

* * *
Властные, спокойные
Залегли снега.
Лиственницы стройные,
Русская тайга.

Пусть метели кружатся,
Пусть мороз хрустит.
Хватит у них мужества
Все перенести.

800

СЕМЕН ВИЛЕНСКИЙ
Родился в 1928 году в Москве. С 1945 года учился на филологическом факультете
Московского университета. Арестован в 1948 году. Обвинялся по статьям 58-10 и
58-8/17 (террористические намерения). Во время следствия более трех месяцев со­
держался в Сухановской тюрьме. Осужден Особым совещанием на 10 лет лагерей.
Срок отбывал на Колыме в особых лагерях (Берлаг). Освобожден в 1955 году. В 1963 году
вместе с Б. Бабиной, 3. Гандлевской, П. Мясниковой, И. Апексахиным и другими узни­
ками колымских лагерей создал колымское товарищество. В 1989 году 100-тысячным
тиражом вышла составленная им книга «Доднесь тяготеет» — воспоминания двадцати
трех узниц ГУЛАГа. Авторы ее решили объединиться и вместе с колымчанами создали
Московское историко-литературное общество «Возвращение», официально зарегист­
рированное в 1990 году. С тех пор Семен Виленский — его председатель. Вместе со свои­
ми товарищами, членами «Возвращения», провел четыре международные конферен­
ции «Сопротивление в ГУЛАГе» (1992—2002). Составил хрестоматию для старшеклассни­
ков «Есть всюду свет. Человек в тоталитарном обществе». Главный редактор издательства
«Возвращение» и журнала узников тоталитарных систем «Воля». В выпускаемой «Воз­
вращением» серии «Поэты — узники ГУЛАГа» издан сборник стихов С. Виленского «Ка­
ретный ряд». Несколько его стихотворений положены на музыку Георгием Свиридовым.

* * *

Звон колокольный дальний —
В камеру вместе с рассветом...
Колокол слышу печальный:
«Где ты? — доносится. — Где ты?»
«Здесь я!...» — И слезы привета,
Слезы неволи скупые...
Не перед Богом это,
Перед тобой, Россия.
Сухановская тюрьма. 1948
* * *

Есть боли грань,
За ней не плоть, а воля,
И смерти нет,
И отреченья нет,
И тьма как ослепительный рассвет.
Сухановская тюрьма. 1948

БАСНЯ

Куда ни глянь — везде портрет верблюда.
Его правление — восьмое в мире чудо:
Всяк голоден, а жалобщиков нет,
И сыт верблюд и весь шакалитет.

СЕМЕН ВИЛЕНСКИЙ

801

Для безопасности страны
Ловить врагов наряжены
Медведь, Гадюка и Бобер*, —
Пошла потеха с этих пор!
Непротивленцев злу громят:
Козлят там всяких и ягнят,
И схвачен соловей — артист,
Космополит и террорист!
За хитроумный анекдот
В тюрьму попал старик енот
И вместе с ним гуляка кот —
Обоих взяли в оборот.
Упрям подследственный осел:
— Не подпишу я протокол.
И-a! И-a! Зверям я нужен,
К тому же... родственник верблюжий.
Но все упрямился зазря:
Теперь он едет в лагеря.
Признайся честно, заяц белый,
Зачем к зайчихе ночью бегал,
Что по снегу ты напетлял
И что мышонку рассказал?
И заяц начал признаваться:
— У нас была организацья,
Где заводила-воробей
Преступно совращал зверей:
«Чирик-чирик-чирик, ребята,
Верблюд-то наш — злодей треклятый!
Чирик-чирик, он всех орлов
Намерен превратить в ослов;
Уже под пыткой соловей
Отрекся от жены своей,
И для общественных работ
Переселен на Север крот.
Чирик-чирик, где демократья?
Мы все дрожим от страха, братья».
— Чистосердечное признанье
Всегда смягчает наказанье, —
Промолвил следователь-волк
И, чтоб зайчишка не умолк,
Его слегка зубами щелк...
Откуда только что берется!
— С верблюдом я решил бороться! —
Несчастный заяц завизжал.
* Медведь, Гадюка и Бобер — по первым буквам МГБ (Министерство государственной без­
опасности).

802

СЕМЕН ВИЛЕНСКИЙ

— Так отчего же ты молчал?
Ты завербован был мышонком,
Ты жил с зайчихою-шпионкой.
Известно даже и воронам,
Что ты матерым был шпионом...
«Мышей и зайцев проучу! —
Решил верблюд. — Всех затопчу!»
За попустительство врагу
Велел согнуть бобра в дугу.
Медведя вызвал на бюро —
Ногою хрясть ему в ребро:
— Хватай ежовой рукавицей,
А там узнаем, что за птица*.
Сухановка. 1948

* * *

Расстреливают по ночам.
Сливается убийство с ночью.
Обрублен свет у самых глаз,
От глаз чужих уходит прочь он.
Расстреливают по ночам,
И потому так звездны ночи.
ПОВОДЫРЬ

Куда ни пойдешь наудачу,
Под радугой мир голубой, —
И всюду на тысячи зрячих
Один бедолага слепой.
А впрочем, бывает иначе:
Под радугой — черная ширь,
Где мечутся тысячи зрячих
И с ними слепой поводырь.
Лубянка. 1948

* * *
Прости.
Прощай.
Мне в путь пора.
Минуты счастья
Из-под топора.
* Басня не закончена, так как автора взяли на этап.

СЕМЕН ВИЛЕНСКИЙ

* * *
Ослепительны сопок верха.
И опять на весенней проталинке
Голубика средь бурого мха,
И кусты смолянистого стланика,
И листок иван-чая тугой
В снежном блюдце, на солнце сверкающем...
Да и сам я сегодня — такой
Островок, снова жизнь начинающий.
1955

КОЛЫМСКИЙ ЭТАП
Юрию Осиповичу Домбровскому

Идут,
От ветра встречного пьянея,
И строятся безмолвными рядами.
Потом выносят трупы.
Считают.
И холодно глядят немые сопки.
...Стоят живые мертвыми рядами.

Их принимает некто из ГУЛАГа
И шарит наторенными глазами
По синегубым, по землистым лицам
И повторяет, словно заклинанье:
— Вопросы есть?
Вопросы есть? —
Штыки блестят на солнце.
— Вопросы есть? —
Клыки овчарки скалят.
А высоко,
Незримы и неслышны,
Торжественно поют людские души.
1955

ДУБКИ

На яре возле родника
Росли два брата, два дубка.
И было так: они весною,
Едва их почки налились,

803

804

СЕМЕН ВИЛЕНСКИЙ

Друг перед другом поклялись
Не разлучаться век с листвою.
...За днями дни, за летом — осень,
И нет ее, желтоволосой.
Дохнуло стужей от реки —
Стоят зеленые дубки.
Так били ветры их неистово,
Что искрутили им стволы,
И мерзлые гремели листья
Средь белой мглы и сизой мглы.
Морозы жгли. Ветра ярились.
Но все ж к исходу снежных дней
Прожилки листьев сохранились
Да задубели, заострились
И даже стали зеленей.
Плечом к плечу стояли двое,
Подняв колючий жесткий флаг...
Вот так и появилась хвоя,
А ты мне говоришь — не так.

805

ЗАЯРА ВЕСЕЛАЯ
Заяра Артемовна Веселая родилась в 1928 году в Москве. Училась на факультете
русского языка и литературы педагогического института, на втором курсе была арес­
тована как «дочь врага народа» и сослана на 5 лет — сначала в Сибирь, потом —
в Казахстан. Освободилась по амнистии 1953 года.
Занимается литературным трудом, член Союза писателей России. О тюрьме и ссыл­
ке издала воспоминания «7-35».
Один из учредителей Московского историко-литературного общества «Возвращение».
С 1991 года составляет поэтические сборники «Поэты — узники ГУЛАГа» (малая серия).

ДОРОГА ДАЛЬНЯЯ

С верхних нар смотрю в окошко,
Забывая про голод и жажду,
Но все, на что ни посмотришь,
Перечеркнуто дважды:
Лес
и закат над лесом,
Луг
и тропинка во ржи...
Крест-накрест ржавым железом
Перечеркнута жизнь.
Этап Москва — Сибирь. 1949

ЦАРЕВНА СОФЬЯ В ЗАТОЧЕНИИ

Веригами кажутся складки парчи,
Кольца манжет — оковами.
Мечется звон колокольный в ночи,
Бьется в решетку оконную.
За окошком чернеют
Стен монастырских зубцы.
На зубцах коченеют
Повешенные стрельцы.
В ушах не смолкает голос Петра —
И по ночам не спится.
Куда-то в дикий северный край
Сослан Василий Голицын.

Тускло горит пред иконой лампада...
Что еще испытать суждено?..

Звон погребальный взлетает
и падает
В душу на темное дно.
Село Пихтовка. 1949

806

ВАСИЛИЙ АСТАПОВ
Родился в 1918 году в Грозном. В 1937 году поступил в Одесское художественное
училище. В 1939 добровольно ушел на финскую войну. С первых дней Великой Отече­
ственной войны на фронте в танковом полку. Прослужив шесть лет рядовым, был при­
нят на скульптурное отделение Всероссийской академии художеств (теперь Институт
имени Репина). Арестован в 1948 году. Осужден по статье 58-10 (антисоветская аги­
тация) на 10 лет лагерей и 5 лет поражения в правах. Институт закончил в сорок три
года. Заслуженный художник России. За серию портретов, в том числе Анны Ахмато­
вой, удостоен Государственной премии РСФСР. По словам Василия Павловича, его
высокая оценка творчества Ахматовой и Есенина представлена в деле как доказатель­
ство его антисоветских настроений. «Стихи, посылаемые Вам, — пишет Василий Пав­
лович составителю антологии, — все тюремно-лагерные. Если существует камерная
музыка, то почему бы не быть «камерным» стихам?»

КАМЕРНЫЕ СТИХИ
(Из «Незабытых стихов»)
* * *

Пишу стихи...
Но разве я пишу?!..
Не верь, читатель:
Ни бумаги шум,
Ни скрип пера,
Ни легкое скольженье
Карандаша
Отметят вдохновенье
Коротких песен
И печальных строк.
Мои стихи, увы,
Рождал острог.
Шаги по камере от двери до решетки
Давали ритм
Размеренный и четкий.
А сонм кипящих, непокорных слов
Я заключил в кольцо железных строф.
Ленинград. Большой дом. Май 1948

* * *

Этой песне начало
У Онежских причалов.
Этой песни начало
В Карельских лесах.

ВАСИЛИЙ АСТАПОВ

Говорят...
Говорят,
Эту песню качала
Ель седая
На мягких, могучих руках.

На ветру на веселом
Сосны-мачты гудели,
И лихой непогодой
Опаляло лицо.
Но мужала
И крепла
В ледяной колыбели
Эта песнь заключенных —
Полумертвецов.

По сугробам,
По сугробам —
Тяжек длинный путь!
Хорошо бы крышкой гроба
Придавило грудь.
Хорошо б под вой метели
В мире том, ином,
Спать под ветхою шинелью
Непробудным сном.

Может, там ряды приснятся
Розовых аллей?
Может, там зарыто счастье
Наших сыновей?

Нам, клейменым и проклятым,
Легче разгадать
Жизни мрачные объятья,
Смерти благодать.
Мы сюда пришли из южных,
Из далеких мест.
И несем сквозь вихорь вьюжный
Свой тяжелый крест.

По сугробам,
По сугробам —
Тяжек длинный путь!
Хорошо бы крышкой гроба
Придавило грудь.
1949

807

808

ВАСИЛИЙ АСТАПОВ

* * *

Ты идешь молодая, красивая
В свете тихой полярной зари.
Одари меня, девушка, ксивою
И улыбкой меня одари.
Не богатая модными платьями,
В телогреечке и в кирзачах,
Ты, судами и миром проклятая,
Затерялась в карельских лесах.

Пусть обветрены щеки морозами,
Огрубели ладони в труде,
Я и сам подружил с непогодами
В нашей злой арестантской судьбе.
Каждый вечер, когда возвращаешься
Тыс работы, люблю я смотреть,
Как тяжелой волною качается
Твоих локонов темная медь.
Ты идешь молодая, красивая
По дощатым аллеям Тури*.
Одари меня, девушка, ксивою
И улыбкой меня одари.
1949

* * *
Я не родился черным...
Не верьте, коль скажут — белый!
Не верьте, что я не черный,
Хотя голова поседела,

Хотя на щеках и шее
Кожа моя белее
Ростков, что стремятся к свету
Из подземелий черных.

Не верьте, что я не черный,
Не верьте, люди, навету!
Разденьте меня. Смотрите:
В кровоподтеках тело
* Тури — майор Тури, разжалованный в старшие лейтенанты за зверства над заключенными,
восстанавливавшими 8-ю ГЭС у Невского Пятачка (под Шлиссельбургом). Направлен начальст­
вовать Пудожлагом в Карелии. — Примеч. авт.

ВАСИЛИЙ АСТАПОВ

И ребра черней антрацита.
(Откуда ж им взяться белым?!
По ним сапоги гуляли,
Подкованные железом,

В карцер на пол бросали
Их за допросом следом.)
Не верьте, люди, не верьте —
Цвет крови — не красные маки!
Кровь прикипает нефтью
К стонам моим во мраке.
Она на губах. Смотрите —
Их не разжать от боли...
Люди с далекой воли,
Губы мои разомкните!
Вот он и страшный, и грубый
Рот мой. И черные десны.

(Белые крепкие зубы
Оставлены на допросах.)
Рот мой — кричащая рана
О злодеяниях века!..
Разве меня не странно
Белым считать человеком?!
Волго-Дон-строй. 1952

809

810

АЛЕКСАНДР ГЛАДКОВ
1912-1976
Александр Константинович Гладков, драматург, родился в Муроме. Отец — инженер,
мать — учительница.
В 30-е годы переехал в Москву.
В 1934—1937 годах — заведует литературной частью театра В. Э. Мейерхольда, с
которым был дружен.
Впоследствии прославился как автор пьес «Давным-давно» (Сталинская премия),
«Зеленая карета», «До новых встреч» и др.
Издавал прозу.
Арестован в 1948 году. До 1954 года отбывал срок в Каргопольлаге, где работал
главным режиссером в лагерном театре.
Умер в Москве.

* * *

Нас много тут невиноватых
И в телогрейках и в бушлатах,
Поникших гордой головой,
Остриженных под нулевой.
Нас много. Даже не представишь.
Считать попробуй — так устанешь.
И кажется, не перечесть,
Но счет, должно быть, где-то есть.
Под ста замками — чудо века —
Всем картотекам картотека,
Социализм ведь есть учет.
Не округленный, полный счет.
То ль в новом здании, то ль в старом,
Проверенный по формулярам.
Беды и подлости итог:
Фамилия, статья и срок.
Нас много тут довольно разных,
Но под бедой однообразных,
В краях сибирских и иных,
Солдат болотных и лесных,
И в валенках, и в суррогатках,
И в неуклюжих тех заплатках,
Что сделаны мужской рукой...
Нас много! Ну, а счет на кой?
На кой бы ни было — пусть будет.
Тот счет Россия не забудет
Пускай не в славу, не в почет,
А просто правды злой расчет.

811

АЛЕКСАНДР ГЛАДКОВ

Счет всем, кто родиной утрачен,
Всем чашам горя, что без дна...
Не будет никогда оплачен
Наш счет историей сполна.
1949

СВЕТ ВО МРАКЕ
Янке

Из дали лет, почти безбрежной,
Мы обернемся в этот год,
И он, то солнечный, то снежный,
Как вновь родившись, оживет.
И вспомним мы про наши встречи —
В сугробе узкие следы,
Про ставни, про сверчка, про свечи
И сумрачную тень беды,
Про робкие шаги начала
Под небом тусклым, как слюда,
Про все, что незабвенным стало
И не померкнет никогда...
Мы вспомним смесь тоски и счастья,
Хмельную смесь — наш первый тост,
И первый поцелуй в запястье,
И море ночи в пене звезд,
И наши тайные свиданья,
И слов несказанных тепло,
И холод губ, и глаз сиянье,
И мрак, в котором нам светло...
1950

* * *

Он вошел под названием Тридцать Седьмой,
Этот год, в галерею годов.
Этот Тридцать Седьмой, полный боли немой,
Полный лживо-возвышенных слов...
Полный крови и маршей, торжественных встреч
Самолетов — арктических птиц,
Полный тюрем набитых: не сесть и не лечь,
Былей бед и побед-небылиц.
Год дневной суеты и тревожных ночей,
Неурочных звонков и дурных
Слухов, сказанных шепотом, громких речей,
Страха, подлости, жертв дорогих...

812

АЛЕКСАНДР ГЛАДКОВ

Он надолго запомнится — Тридцать Седьмой.
Он зловещий оставит свой след.
И за ним, словно шлейф, вереницей лихой
Годы новых протянутся бед.
1950

* * *
Искре

Так проходят года...
Облаками вдоль брошенных башен...
Жизнь как стертая надпись
На древнем хорезмском щите...
Ко всему привыкаешь —
Нет истины более страшной —
К одиночеству, к боли,
К тоске, к тупику, к нищете...
Я почти позабыл
Все, что счастьем считал я когда-то.
Словно не было жизни иной,
Чем вот эта осенняя муть!
В сне проходят года,
И душа равнодушна к утратам...
Как проснуться? Очнуться?
Как власть летаргии стряхнуть?
1951

* * *

Можно жить без всего. Вместо мяса морзверя жевать,
Вместо сахара баловать рот прошлогодним повидлом...
Только дайте нам вволю стихи бормотать
В этом мире, где все до предела обрыдло.

Время пишет стихи бескорыстные, точно любовь...
Нет, нужнее любви эти горькие, терпкие строки.
Пусть шевелятся губы, в раздумье поднимется бровь,
Нет святей ничего этой самой прекрасной мороки.
Время пишет стихи. И попробуй останови...
Время пишет его и моими руками.
Останавливал солнце еврейский чудило Навин
Только словом, а стих не удержишь штыками.

АЛЕКСАНДР ГЛАДКОВ

Значит, время стихам — и ныне и присно вовек,
И в тюрьме, и на нарах, и в бормоте смертной минуты, —
Ведь пока есть стихи, человек до конца человек,
Для себя разорвавший любые наручные путы.
1952

ЧИТАЯ ЖУРНАЛЫ

Стихи ослепительно гладки,
Обкатанные кругом,
Ни шва и ни лишней складки,
Как будто прошлись утюгом.
Они не топорщатся дерзко.
Все линии наведены.
До сального, мутного блеска
Наглажены крепко они.
О родине, о присяге,
О Сталине, о мечтах...
Не то что стихи-работяги,
В бушлатах и ватных штанах.

Стихи, что живут вне закона:
В прописке отказано им
За то, что беду миллионов
Распевом сказали своим.
Ну что ж, проживем без прописок.
Дышу и пишу, как могу,
И мятый, убористый список
Под стелькой сапог берегу.
1952

ПОСТСКРИПТУМ 1970 ГОДА

Я перечел забытую тетрадь.
Как все чудно, невероятно, странно.
Почти конспект безумного романа,
Которого уж мне не написать.

И, удивительней всего, — все это было...
Немножечко смешней, немножечко больней,
Но боль, как водится, со временем остыла,
И стало просто вспоминать о ней.

813

814

РУВИМ МОРАН
1908-1986
Рувим Давидович Моран родился в поселке Березовка, неподалеку от Одессы. В 1919 году
закончил трудовую школу в Одессе, учился в вечернем рабочем университете, одно­
временно работал чернорабочим на складе. Еще школьником начал писать стихи.
В 1924 году в одесском сборнике «Потоки Октября» были напечатаны два стихотворе­
ния Морана. С 1928 года работает на судостроительном заводе в Николаеве,
затем — литературным сотрудником в отделе культуры газеты «Красная звезда». Стихи
Морана печатаются не только в Николаеве, Одессе и тогдашней столице Украины —
Харькове, но и в Москве: в журналах «Молодая гвардия», «Красная нива», в газете
«Комсомольская правда». С июня 1941 года — военный корреспондент «Красной
звезды». В сентябре 1941 года тяжело ранен под Брянском.
В ноябре 1948 года арестован по обвинению в «космополитизме». Приговорен к
10 годам заключения. Срок отбывал в Салехарде, на строительстве железной дороги
и на Волго-Доне. Вернувшись из заключения в 1953 году, посвятил себя переводче­
ской работе. Переводил татарских поэтов, чешскую классическую поэзию, современ­
ных румынских поэтов, испанские рыцарские романсы, стихи Р. Бернса и Лонгфелло.
Вышли два сборника стихов Морана: «Выбор» (1968), «В поздний час» (1990).

СВИДАНИЕ

О нет, то был не сон! То жизнь сама вломилась
В захлопнутую дверь, как свежей бури шквал.
Нежданная, негаданная милость
Тому, кто даже снов не ожидал.
Срамясь в глазах ханжей, каморку марлей
Отгородив (не от дневной злобы),
Мы в ней укрылись, словно негры в Харлеме
От «улюлю» линчующей толпы.

Все, что раздельно двигалось обычно,
Не смешиваясь вместе, не спеша,
Стеснилось вдруг толпой разноязычной
В том уголке, где мечется душа.
И, как в соседней бетономешалке,
Цемент страстей и дум, труха обид,
Щебенка слов и страха гравий жалкий
Слились в какой-то чудный монолит.

Забрызган грязью, окружен штыками,
Безумьем и величьем наших дней,
Он все-таки, как драгоценный камень,
Сверкал — чем отдаленней, тем ясней!
И если жадная и более живая
Бывает жизнь — я жил в тот малый срок,

РУВИМ МОРАН

Слезинки теплые губами собирая
С таких родных, осунувшихся щек...
Забившиеся в неприглядный угол,
Мы потому прощенью подлежим,
Что до конца принадлежим друг другу,
Всем бурям мира мы принадлежим.
Волго-Дон. 1951

* * *
На вышке смерть моя сидит,
Моя неволя,
Посвистывает и следит
За ветром в поле.

За ветром в поле потому,
Что дух свободный
Не может запереть в тюрьму
Начальник взводный.

Он может тело попугать
Штыком и пулей,
Разинь прикладом понукать,
Чтоб не уснули.
Душа же ходит напрямки,
Сквозь все преграды,
И наплевать ей на штыки
И на приклады!

На ней невидимый ярлык:
«Не продается».
И об нее каленый штык,
Как прут, согнется.
Но нелегко ей быть такой
В неволе тяжкой.
Пора бы дать и ей покой,
Бедняжке...
Сайхин. 1952

ДЕСЯТЫЙ ПУНКТ

Я за собой не чувствую вины,
Но пятый год я в лагере страдаю,
И вы по-человечески должны
Понять меня: я жертва волчьей стаи.

815

816

РУВИМ МОРАН

Я не убийца, не бандит, не вор,
Не диверсант, наемник Уолл-стрита, —
Я просто всем ханжам наперекор
О том, что думал, говорил открыто.

Да, славословил я. Но непритворно.
Да, правды часть я иногда скрывал.
Но то, что было черным, — то я черным,
Что было белым — белым называл.
Я верил в светлый путь моей страны,
Сражался честно за ее свободу,
Я брошен в лагерь за любовь к народу
И за собой не чувствую вины!

А если я виновен, то не в том,
Что слишком вольно я болтал на воле,
А в том, что горести народной доли
Я слишком часто обходил молчком!

Добро и зло насильно примиряя,
Дабы взойти скорей на перевал,
Я распоясавшейся волчьей стае
Без умысла иной раз подвывал.
Я думал — это псы сторожевые,
Что службу добросовестно несут,
А это волки впились в плоть России
И кровь ее безжалостно сосут.

Да, я виновен! Но перед народом.
Да будет он один моим судьей,
Моей надеждой и моей судьбой,
Ему вручаю я мою свободу!
Сталинградгидрострой. 1953

* * *

Задумайся, задумайся
Над жизнью над своей,
Замученный без умысла
Рабочий муравей.
Как холку жесткой лямкою
Ты до кости протер
И, ртом беззубым шамкая,
До финиша допер...

РУВИМ МОРАН

Что было там, что не было —
Какой в том нынче прок?
Хоть все тебя и гневало,
Не шел ты поперек.

Бродил вокруг да около,
Не грешен и не свят.
Вот тут-то и в жестокую
Был переделку взят!
Эх ты, Обская губа,
Эх ты, жлобская судьба,
Матерная ругань
За полярным кругом,
Суки да урки,
Мужики, придурки,
Яко благ, яко наг,
Одним словом — Облаг.

Балан твоя соломинка,
Тащи, дурак, тащи!
От кирочки до ломика
Трещи, костяк, трещи!
Все вытерпи и выстои,
Как должно муравью,
Дождись своей амнистии
И в кучу марш свою!

Опять тебе соломинки
По холмикам нести.
Балан как будто тоненький,
А холка — до кости.
Виновная, безвинная,
Душа, ты ждешь суда.
Тропинка муравьиная,
Куда ведешь, куда!..
1966

817

818

ЛЕОНИД

ситко

Родился в 1927 году в городе Каменец-Подольский. Родителей не знал — вырастили
приемные родители.
Детство провел на Кавказе, в 1938 году переехал в Николаев, где в войну пере­
жил ужасы оккупации — казнь 37 тысяч евреев, виселицы на улицах и пр. В 1942 году
попал в облаву и был угнан на немецкую каторгу. За побег из гамбургского лагеря
был приговорен к повешению, но в ночь перед казнью англичане разбомбили лагерь
и ему удалось вторично бежать. Снова арест, лагерь, работа на заводе. И снова по­
бег. После окончания войны не захотел остаться на Западе, вернулся пешком в Со­
ветский Союз. Стал студентом, но в 1948 году был арестован и получил 25 лет ИТЛ.
Был этапирован в Степлаг, где в 1950 году за распространение своих стихов был
осужден еще на 10 лет и находился в лагерной тюрьме. В 1956 году освобожден без
снятия судимости.
Реабилитирован в 1994 году.

* * *

Я был солдат, теперь острожник.
Мой скован дух, мой нем язык.
Какой поэт, какой художник
Мой страшный плен отобразит!

И злые вороны не знали,
Какой урок давали нам,
Когда пытали нас и гнали
По тюрьмам, ссылкам, лагерям.
Но чудо! Над каменоломней
Звезда свободная горит...
Хоть дух мой скован — он не сломлен,
Хоть нем язык — заговорит!
Кенгир. 1949

* * *

Дороги четыре — страны четыре.
В каждой из трех — покой и уют.
В четвертой, я знал, поломают лиру,
А меня, наверно, убьют.
И что же? Трем странам сказал я: адью!
И Родину выбрал свою.
1950

ЛЕОНИД

ситко

МАТЕРИ

Долгий дождь и северный ветер...
Все равно на почтамт идешь.
Ты темна, как осенний вечер,
И печальна, как этот дождь.
Клен послал на твою дорогу
Свой последний лист...
И хотя ты не веришь в Бога,
За меня помолись.
1950

ПОЭЗИЯ

Моя поэзия от долгих дум больна.
Запали очи. Высыхают губы.
В тяжелых валенках, в одежде грубой
По тундре пробирается она.
Придет ко мне. Закроет тихо дверь.
И склонится лицом в мои колени.
И кажется: мы на великой сцене,
Которую откроют не теперь,
Название которой СССР.
1951

* * *
Нет, никогда так не блистало солнце,
Великое и равное для всех,
А для меня, лишенного утех,
Зажатое, забитое в оконце.
Нет, никогда так Пушкин не звучал,
Не долетал сквозь мрачные затворы,
Как в те часы, когда по приговору
Я двадцать пять «законных» получал...
1951

* * *
Пусть в неизвестности, в тумане,
Пускай в единственном числе
Я подниму свое восстанье,
Чтоб жить как надо на земле.
1951

819

820

ЛЕОНИД

ситко

* * *

Заглохнут шахты и мартены,
Отбушевав, как бред и страсть.
На берегах Десны и Лены
Возникнут новые системы,
Иная воцарится власть.

Потомок наш среди развалин
На истлевающей доске
На непонятном языке
Прочтет слова: «Иосиф Сталин».
И на камнях, покрытых мохом,
Присев, поймет тот гражданин,
Что это целая эпоха
Проклятий, скрежетов и вздохов
В пыли мелькнула перед ним.
1953

* * *
Тридцать лет борьба за лицо
И за душу свою борьба.
Тридцать лет этот сброд подлецов
Превращал человека в раба.
Ты не сдался. Ты вынес все.
И теперь в пустыне, один,
Поднимаешь к звездам лицо
В обрамлении первых седин...
30 марта 1957

821

БОРИС ЛОЗОВОЙ
1919-1976

Лозовой Борис Алексеевич родился в семье служащего. После окончания десятилетки
поступил в строительный техникум; окончив его, работал на строительстве театра
Красной Армии.
В 1948 году, когда Лозовой был студентом второго курса филологического фа­
культета педагогического института, его арестовали.
Статья 58, пункт 10. 8 лет лагерей. Срок отбыл на Колыме. Там же, будучи ссыльным,
Лозовой окончил Магаданский горный техникум, получил диплом горного мастера.
Реабилитирован в 1957 году, вернулся в Москву. За короткий срок получил дип­
лом учителя русского языка и литературы. Некоторое время работал в школе. Затем
окончил аспирантуру, защитил диссертацию «История русской баллады». Все после­
дующие годы работал редактором в издательстве «Молодая гвардия».

НА ВОСТОК!

Мы шли этапом на восток —
Обратно нас напрасно ждали.
На полный календарный срок —
Гласила надпись в формуляре.
А вологодский-то конвой
Все по уставу, по уставу...
Не больно баловал водой,
Зато селедки до отвала!
Зато прожекторы во тьму,
Зато на крышах пулеметы...
На Колыму, на Колыму
Мы шли на общие работы...
И лишь столбы да провода
Навстречу мимо, мимо, мимо...
Да желтый ветер иногда
Швырнет в решетки клочья дыма.

РЕАБИЛИТИРОВАННЫЙ

Что из того, что молодость моя
Прошла за тачкой по забоям,
Что обожженная морозами земля
Мне полюбилась даже под конвоем.
Я много лет спины не разгибал,
А стужа горло мне сжимала,
Я золото в пригоршни собирал,

822

БОРИС ЛОЗОВОЙ

А хлеба вдосталь не бывало.
В забое был заколот я штыком,
Потом мне пальцы разгибали,
Отогревали кипятком,
Мастикой мазали и к бланкам прижимали.
Хранимый вечной мерзлотой,
Лежу оправданный посмертно,
А жизнь идет своею чередой,
Ей, как и мне, не надо монументов.

823

НАТАЛИЯ АНИЧКОВА
1896-1975

Наталия Милиевна Аничкова родилась в Петербурге. Окончив гимназию в 1915 году,
она становится сестрой милосердия и до конца 1917 года работает в прифронтовых
госпиталях и передовых медпунктах в районах Вильно, Пскова, Двинска. Вернувшись
домой, поступает на романо-германское отделение филологического факультета Пет­
роградского университета. После трагической гибели всех близких в 1924 году Н. М.
навсегда перебирается в Москву, работает в библиотеках, издательствах, всегда ос­
тавляя себе свободным лето, когда она своим ходом или устроившись в подходящую
экспедицию отправляется в места весьма отдаленные, где были родные, друзья, знако­
мые. Она побывала в Тотьме, объездила Карагандинскую область, навестила в Крас­
ноярске сестру, была на Каме, прошла с экспедицией Шексну, несколько раз ездила
на Байкал. И все годы — передачи, посылки, короткие поездки в ближние места ссылки
и бесконечно — письма, письма, письма... длинные, неторопливые, обстоятельные, со­
держательные.
В конце 1943 года Н. М. уезжает к мужу в Иран, где он командует автодорожной
службой. Здесь она преподает русский язык офицерам иранского генштаба в школе
при ВОКС и жадно знакомится со всем окружающим: новой для нее культурой, бытом,
народом; организует и водит экскурсии для советских офицеров и, особенно, солдат
по достопримечательным местам страны; пользуясь свободным знанием французского
языка, заводит знакомства вне советской колонии. Эти знакомства и эта деятельность
стали впоследствии основанием для обвинения в шпионаже и измене Родине.
В конце 1945 года Н. М. возвращается в Москву, а 9 июня 1949 года ее арестовы­
вают. Без суда ОСО дает ей 10 лет по статье 58-10. Срок она отбывает в Унжлаге.
3 октябре 1955 Н. М. освобождают по «актировке» как неизлечимо больную, но без
реабилитации, снятия судимости и права жить в Москве. Прописавшись в Ростове Ве­
ликом, она мыкается по знакомым, продавая сохранившиеся книги. Через год пришла
реабилитация, еще через три года — комната в Москве и пенсия.
Последние десять лет были освещены безоглядной работой в помощь
А. И. Солженицыну в создании «Архипелага ГУЛАГ». 6 фотографий расстрелянных из
архива Н. М. вошли в книгу (см. ч. I, гл. II. См также: Солженицын А. Бодался теленок с
дубом. М., 1996. С. 455-462).

Надежда Левитская

ЗИМНИЙ ЗАКАТ

Дыхание мороза рьяно,
И на поверхности стекла
Сквозная филигрань Ирана
Узором редкостным легла.
А между линий серебристых
Лег иней, выткав белый фон,
Меж линий резких и волнистых
И перепутанных, как сон.

824

НАТАЛИЯ АНИЧКОВА

Брюссельских кружевниц глазами
Я очарованно смотрю,
Но неумелыми руками
Искусных кружев не творю.

Гавайских пальм и попугаев
Взрастила русская зима,
И море без конца и края,
И в сеть попавшего сома...

Пейзажу не хватает солнца,
Но вот, алмазами горя,
Закат сверкнул в стекло оконца
Своим лучом из янтаря,
И заиграли позолотой
Вода и рыбья чешуя,
Как медом залитые соты,
Как пунша пенная струя.
И на хвосте у попугая
Зажегся радостью корунд,
А пальма, веером махая,
Рубины уронила в грунт.

Сменив печаль на восхищенье,
Игрой узора пленена,
Ловлю чудесное мгновенье,
В котором явь сильнее сна.
Январь 1953

СЕСТРЕ

В синем сумраке зимнего вечера
Я бродила по стежкам аллей,
Но любимую я не встретила,
Только вздохнула о ней.
За осиновым тыном пленница,
Как могу я тебя найти?
И однако, порою мне верится,
Что судьба нам проложит пути,
Что наступит желанная встреча,
И под липой в медвяной тени
Положу тебе руки на плечи
И услышу про тяжкие дни.

НАТАЛИЯ АНИЧКОВА

И, счастливые, рука об руку,
Мы пойдем в неизвестную даль,
Где сквозное лиловое облако
Растянуло над пашней вуаль.

Будет радостно, будет горестно, —
Снова вместе, но короток путь,
И нисколько не станет совестно
И поплакать, и тяжко вздохнуть.
А пока меж сугробов глубоких
Терпеливо хожу взад-вперед,
И солдат с темной вышки высокой
Зорким глазом меня стережет.
Ноябрь 1953

ОЛЕЧКЕ СТЕРЛИНГ К ЕЕ ОТЪЕЗДУ ИЗ УНЖЛАГА
И ПРОЩАЛЬНОЙ ПОСТАНОВКЕ «ДЕВУШКИ С КУВШИНОМ»

В Ленинграде в кафе «Норд»
Вспомни этот скромный торт.
Он любовью начинен
Твоего драмколлектива.
Наш худрук и наша дива!
Смело снова в жизнь плыви,
Будь ловка, как Труфальдино,
Милая Мирандолина,
Капитан, Антон, Мизгирь,
Пред тобою жизни ширь!
Пусть рекой не льются вина —
Помни наши проводины,
Олимпиаду, наш успех,
На пути возвратном смех...
А о горестях забудь!
Оленька, счастливый путь!
7 ноября 1954
(Во время ужина после спектакля)
ГОНОЛУЛУ
(Экваториальный пейзаж)

На Гонолулу вечная весна,
Цветут лимоны, зреют ананасы,
И нежно плещется волна
О берега песчаного атласа.

825

826

НАТАЛИЯ АНИЧКОВА

На горизонте Тихий океан
Оберегает сон лазурного залива,
Чтоб весело росли и кактус, и банан,
И серебристо-смуглая олива.

Малайка с медно-бронзовым лицом
Бежит стремглав в бамбуковую рощу,
Где ждет ее, блестя в носу кольцом,
Любовник-негр — смешной и тощий.
Как на палитре — ярко и свежо, —
Лежат на рынке фрукты, зелень, рыба.
Метис-мальчишка пляшет под банджо,
А голый нищий спит, как каменная глыба.
У финиковой пальмы опахало
Глядится в синеву глубоких вод:
Там крючья рифа алого коралла,
Там рыба-дьявол жертву ждет.

А ночью в бархат неба вколоты
Сапфиры необъятных звезд,
И по воде струится золото,
Напоминая лисий хвост.
Все это иногда мне снится,
Когда в февральскую метель
Ворвется перелетной птицей
Весны хрустальная капель.
Февраль 1953

827

ДАНИИЛ АЛЬ
Из книги «Писатели Ленинграда»
Аль (настоящая фамилия Альшиц) Даниил Натанович — драматург, прозаик. Доктор
исторических наук, профессор. В 1937 году поступил на исторический факультет Ле­
нинградского университета. Участник Великой Отечественной войны. В 1945 окончил
университет, в 1947— аспирантуру. С 1948 — сотрудник Государственной публичной
библиотеки (Ленинград), с 1955 работал в должности Главного библиографа. Автор
трудов по русской истории VIII — XVI вв. Исследовал собственноручные поправки и
дополнения Ивана Грозного к истории своего царствования. Популярное изложение
этого исследования см. в книге Р. Пересветова «Тайны выцветших строк» (1961) и «По
следам находок и утрат» (1961 и 1963). В конце 50-х обратился к драматургии.

Справка
Министерство безопасности России
28 сентября 1993 года
№10/16—10807

Альшиц Даниил Натанович, 1919 года рождения, уроженец Петрограда, еврей, с высшим
образованием, кандидат исторических наук, женат, член ВКП (б) с 1944 по 1945 год, в февра­
ле 1945 года исключен из рядов ВКП(б) за сокрытие соц. происхождения и судимости отца,
гражданин СССР. Награжден орденом «Красная Звезда» и медалями: «За оборону Ленингра­
да», «За победу над Германией». Старший библиограф Государственной публичной библиоте­
ки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, проживал по адресу: Ленинград, ул. Пестеля, 14, кв. 15.
Арестован 6 декабря 1949 года Управлением МГБ по Ленинградской области по обви­
нению в пр. пр. ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР (антисоветская агитация).
Постановлением Особого Совещания при МГБ СССР от 28 июня 1950 года заключен в
ИТЛ сроком на 10 лет. Находился в Каргопольлаге МВД.
Постановлением Центральной Комиссии по пересмотру дел на лиц, осужденных за
контрреволюционные преступления, содержащихся в лагерях, колониях и тюрьмах МВД
СССР и находящихся в ссылке на поселении, от 3 января 1955 года Постановление Особо­
го Совещания при МГБ СССР от 26 июня 1950 года в отношении Альшица Д. Н. отменено,
дело на основании п. «б» ст. 204 УПК РСФСР в уголовном порядке прекращено.
Альшиц из-под стражи освобожден.
По заключению прокурора Санкт-Петербурга от 15 января 1992 года Альшиц Д.Н.
подпадает под действия Закона РСФСР от 18 января 1991 года «О реабилитации жертв по­
литических репрессий», т. е. реабилитирован.

«СВОЯ» ТЮРЬМА

Тюрьма, как и война, у каждого своя. Значит, я могу дополнить своими
воспоминаниями то, что уже написано на эту тему.
<...>

После окончания следствия и предъявления мне для ознакомления следст­
венного дела я был переведен в общую камеру № 28. Собрали там больше
двадцати человек. Дела у всех были абсолютно «липовые». У одного из моих
новых сокамерников на руках была копия приговора Верховного суда о его
оправдании и освобождении из-под стражи. Поначалу все мы были убеждены,
что нас собрали для освобождения. Но шли недели и месяцы. Стало ясно, что
освобождать нас не собираются.

828

ДАНИИЛ АЛЬ

Примерно через четыре месяца нашего пребывания в этой общей камере,
23 августа, после завтрака, дверь камеры приоткрылась и корпусный сказал:
— Всем приготовиться на выход с вещами.
Мы стали собирать вещи в узелки. Все понимали, что мы расстаемся. Ни­
кто теперь не верил в освобождение. Многие, в том числе и я, верили в пред­
стоящий суд. Так или иначе, мы понимали, что началось какое-то движение в
сторону приговора, расставания с этой тюрьмой и заключения в лагеря.
Мы начали прощаться. Многие обнимались. У многих на глазах — слезы.
Расставаться было грустно. Да, все мы успели привыкнуть друг к другу. Жалко
было расставаться и с веселым Женькой Михайловым, мудрым и добрым Си­
моном Дрейденом, с симпатичными рабочими братьями Лавреневыми, с рос­
сийским чемпионом по шахматам Кронидом Харламовым, с конструктором
авиамоторов Климовым.
Но вот снова раскрылась дверь.
— Климов, с вещами.
Дошла очередь и до меня. Махнув на прощание рукой товарищам, я по­
шел, направляемый надзирателем, куда-то вниз по лестнице.
Сердце билось учащенно. Я понимал, что иду навстречу своей новой судь­
бе, не сулившей ничего, кроме новых мучений и тягот. Старался себя подбад­
ривать. Хорошо-де, что настанет какая-то определенность: «Лучше ужасный
конец, чем ужас без конца».
Меня привели на второй этаж к двери кабинета начальника тюрьмы. Дверь
была открыта.
— Входите,— сказал надзиратель.
Я вошел. В кабинете стояла массивная мебель, обтянутая черной кожей,—
диван с высокой спинкой, кресла. Напротив двери стоял большой письмен­
ный стол, за которым сидел молодой майор МГБ. Я обратил внимание на уни­
верситетский значок у него на груди.
— Садитесь, пожалуйста. Ваша фамилия?
Я назвался.
Майор протянул мне бланк, размером меньше половины обычного бумаж­
ного листа. В его верхней части было типографски напечатано: «Особое Сове­
щание при Министре государственной безопасности СССР». Ниже было впе­
чатано на машинке: «Выписка из протокола от ...июля 1950 года». По сторо­
нам, разделенным вертикальной чертой, было впечатано на машинке:
Пункт протокола 136.
Слушали: Дело по обвинению такого-то... ст. 58-10, ч. 1
Постановили: Направить такого-то... в ИТЛ сроком на 10 лет.
Под этим текстом стояло несколько подписей. Под ними — типографски
напечатанное слово «читал». Вслед за местом для подписи была впечатана ли­
неечка для указания даты.
Я подписал в указанном месте и вернул бумагу майору.
Такова была процедура «суда», которого я ждал, к которому готовился, на
справедливость которого рассчитывал.
Позднее я убедился, что через ОСО, то есть без суда, были направлены в
лагеря примерно 80 процентов заключенных.
Меня подвели к двери новой общей камеры. Дежурный по этажу надзира­
тель открыл дверь, я вошел и... Боже мой! В камере были все наши, кто был
вызван «с вещами» раньше, чем я.

ДАНИИЛ АЛЬ

829

Товарищи тотчас меня окружили. Посыпались вопросы:
— Ну что, Даниил Натанович?
— Что вам дали?
— Сколько?
Я сказал: «Десять лет лагерей».
В ответ раздались веселые возгласы:
— Ха-ха-ха! И у меня десять!
— А у меня пятнадцать!
— А мне двадцать пять влепили!
— Ха-ха-ха!
Все это говорилось со смехом. Царило какое-то нервное оживление.
Один за другим входили остальные наши товарищи. Каждый раз повторя­
лось все то же:
— Сколько дали?
— Пятнадцать.
— Ха-ха-ха! А мне десять!
— А мне двадцать пять!
Последним вошел инженер из политехнического.
— Ну что? Сколько дали?
— В преступлениях, предусмотренных...
Вместо ответа он вынул из внутреннего кармана пиджака копию оправдатель­
ного приговора Верховного суда, порвал ее на мелкие кусочки и бросил в парашу.
«Особое Совещание» дало ему десять лет лагерей, продемонстрировав тем
самым свое презрение к Верховному суду.
«Нездоровое оживление» момента первых встреч (воистину гениальное
словосочетание, найденное Ильфом и Петровым) быстро улетучилось. Вызва­
но оно было, видимо, огромным несоответствием между жестоким пригово­
ром и тем самоощущением, которым обладал приговоренный, то есть полным
и абсолютным невосприятием себя преступником: «Вот дураки! Я совершен­
но ни в чем не виновен, а они мне такой срок влепили!» Такова в примитив­
ной схеме психологическая подоснова странного нашего смеха.
Всякое благодушие и даже внешнее бодрячество у нас исчезло окончатель­
но после предоставленного нам свидания с родственниками. Только теперь
трагизм и неповторимость случившегося обнажились для каждого в полной
мере. Тяжело и больно было и раньше. Тюрьма, допросы, угрозы, ощущение
своего бессилия, предвидение страшной судьбы и даже гибели, разлука с
близкими, беспокойство за их судьбу, обида за совершенную в отношении те­
бя несправедливость — все это было и до этого дня. Было. И мучило, и стра­
шило, и оскорбляло. Но рядом жило и другое. Не оставляли иллюзии, надеж­
ды. Пусть нелепые, неразумные. Но они были.
Постоянно занимали ум тревожные думы о семье. Тем не менее они рань­
ше, до свидания, никогда не обретали такой остроты, не причиняли такой бо­
ли. Как-то смягчала мысль о том, что «главный страдалец» среди членов
семьи — сам арестованный: «Это я в тюрьме, я лишен свободы, а значит, нор­
мальной жизни, а они все-таки на свободе».
Да, свидание все переменило. До него случившееся было как бы закрытым
переломом. Теперь обнажилась кровавая рана, с рваными краями, с торчащей

830

ДАНИИЛ АЛЬ

из нее сломанной костью. Теперь уже нет надежд и иллюзий. Теперь уже из­
вестно: десять, пятнадцать, а то и двадцать пять лет лишений, мучений и разлу­
ки. Разлуки, быть может, навсегда. Теперь твои близкие останутся в памяти не
только в окружении родных стен, но и в тюремном помещении, за барьером, за
железной сеткой, такими же несчастными и обездоленными, как ты сам. Пла­
чущие, слабые, бессильные помочь тебе и себе, через силу выкрикивающие
ободряющие слова. Самые важные из этих слов, в которые теперь только и ос­
тается верить: «Буду ждать! Будем тебя ждать!» Но как звучат они для тех, кто
получил срок двадцать пять лет? А впрочем, и для тех, кто получил десять?..
В начале века Генрих Манн написал целую книгу, заполненную описанием
переживаний жертвы, угрызений совести доносчика, драмы родственников,
жестокости властей и тюремщиков. С героем этого романа («Верноподдан­
ный») произошла ужасная драма. Его арестовали и продержали в тюрьме
шесть месяцев. Миллионы читателей во многих странах ужасались несправед­
ливости рока и жестокости людей. Какой, однако, чепухой является повод для
всех этих страстей — шестимесячное заключение — по сравнению с нашими
судьбами. Меняются времена, меняются нравы!
<...>
Дня через три нас стали вызывать с вещами по нескольку человек. Мы пони­
мали: на этап. Каждая группа ехала в тот или иной лагерь. В какой — неизвестно.
Со многими, вернее, с большинством моих сокамерников из бывшей 28-й
я простился навсегда.
Во дворе тюрьмы нас погрузили в «воронок», на кузове которого с двух
сторон было написано: «Хлеб». Машина тронулась...
<...>
После реабилитации в 1955 году в ходе работы над своими пьесами, при их
постановке в театрах мне посчастливилось близко столкнуться с многими за­
мечательными людьми. Сатирическую комедию «Опаснее врага» я писал в со­
авторстве с исключительно интересным человеком, к тому времени уже быв­
шим ученым секретарем Эрмитажа, доцентом университета, основателем и
первым директором Музея обороны Ленинграда и бывшим директором Пуб­
личной библиотеки — Львом Львовичем Раковым. К тому времени мы оба
возвратились из мест не столь отдаленных — он из Владимирской тюрьмы
строгого режима, а я из Каргопольлага МВД СССР — тоже строгого режима.
Посчастливилось мне работать с Николаем Павловичем Акимовым — че­
ловеком острейшего ума, замечательным оратором, писателем, режиссером и
художником, и с Георгием Александровичем Товстоноговым, поставившим в
своем знаменитом театре (БДТ) мою историко-документальную пьесу —
«Правду! Ничего, кроме правды!!».
<...>
Моя наиболее широко известная научная работа — исследование чернови­
ков, которые писал Иван Грозный для своих летописцев, переделывая исто­
рию в соответствии со своими политическими интересами.
Среди «ценителей» этого моего исследования, защищенного в качестве
кандидатской диссертации в 1947 году, оказались и деятели тогдашнего МГБ.
Я был арестован и обвинен в том, что будто бы написал на материале XVI века
пародию на редактирование И. В. Сталиным Краткого курса Истории партии.

ДАНИИЛ АЛЬ

831

Эти обстоятельства — арест, пребывание в знаменитой внутренней тюрьме
Большого дома и само следствие — подробно описаны мною в повести «Хоро­
шо посидели». Позднее мое исследование удостоилось популяризации в кни­
гах писателя Р. Т. Пересветова.
Работая в Отделе рукописей Государственной публичной библиотеки им.
М. Е. Салтыкова-Щедрина (ныне Российская национальная библиотека), я
обнаружил и опубликовал целый ряд интереснейших, не известных ранее ис­
торических источников. Среди них — Список опричников Ивана Грозного.
<...>
Моим непосредственным учителем был профессор Михаил Дмитриевич При­
селков — основоположник (вместе с академиком А. А. Шахматовым) научного
изучения русского летописания. Встреча с ним и определила мою будущую спе­
циальность: история Древней Руси, а также отношение к истории как к точной
науке. На историческом факультете произошла и моя встреча с кандидатом фи­
лологических наук, доцентом Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. Весь свой даль­
нейший научный путь мне посчастливилось пройти рядом с этим замечательным
ученым и человеком, ныне всемирно известным академиком. Именно он стал от­
ветственным редактором моей книги «Начало самодержавия в России. Государ­
ство Ивана Грозного». В ней я постарался обобщить свои многолетние исследо­
вания и разыскания новых исторических источников эпохи Ивана Грозного.
Позволю себе заметить: если бы я издавал эту книгу в наши дни, главу об
опричнине я, скорее всего, назвал бы так: «Опричнина как форма наведения
конституционного порядка в России». Суть этого порядка четко сформулиро­
вал сам царь Иван: «А наши великие государи... все государи самодержьцы, и
нихто им не может указу учинити. И вольны добрых жаловати, а лихих казни­
ти». Кстати сказать, эти слова Грозного не случайно воспроизведены на об­
ложке моей книги, хотя издана она не сегодня, а в 1988 году. История иногда
помогает кое-что предвидеть.
СКОЛЬКИХ НАДО НАНЯТЬ?..
(Стихотворение навеяно выступлением ряда писателей
в газетах с заявлением, что в СССР нет политических заключенных)

Скольких надо нанять,
Чтобы нас охранять?
Это мало — свирепых карателей,
Палачей, стукачей, надзирателей.
Чтобы нас охранять,
Надо многих нанять.
И прежде всего писателей!
Ноябрь или декабрь 1952

ЗК

Товарищ, возьми обычную ручку,
Обмакни перо, оботри слегка
И выведи маленькую закорючку —
Две буквы только «Зэ» и «Ка».

832

ДАНИИЛ АЛЬ

Что, непонятно? Видишь впервые?
Тогда послушай, не теряй нить.
Мозгов твоих слои жировые
Пробьем, попробуем объяснить.

Взгляни на соседку. Часто плачет,
Бьется, мотается из-за куска.
Везде ей не рады... Что это значит?
Это значит, что муж у нее ЗК.
Поедешь в вагоне — оторвись от книжки.
Как бы дорога ни была далека,
Увидишь повсюду заборы и вышки.
Кто за колючкой? Они, ЗК.
А мимо окошка, в платформах-корытах
Течет непрерывно угля река.
Кем эти тонны угля нарыты?
Ответ все тот же: ими — ЗК.

Железных колбас прогремела связка —
Катят цистерны, раздув бока.
Бензин, лигроин, керосин, смазка...
Нефть добывают опять же — ЗК.

А вон на платформы уложены ровно
Стройматериалы — к доске доска:
Шахтовка, опалубка, рейки, бревна...
Лес рубят, и пилят, и грузят ЗК.
Враньем набухают «научные» томики,
А правду вместит и одна строка:
Главные тяготы экономики
Взвалили на плечи все тех же — ЗК.
Каналы, дороги, газ, электричество —
Все, чем жизнь хороша и легка, —
Создал и добыл — Его Величество —
Новый рабочий класс — ЗК.

ЗК — сокращенное — заключенный,
Долголетняя жертва сталинских лап,
Превращенный в скотину, с семьей разлученный,
Бесплатный рабочий... Короче — раб.

ЗК — это твой вчерашний приятель,
Соседка — девушка твоей мечты,
Твой отец или сын, твой преподаватель,
Кто станет им завтра? А завтра — ты!!

ДАНИИЛ АЛЬ

Ну, что удивленно поводишь бровью?
Не правда ли, фокус: твоя рука
Писала чернилами, а вышло кровью —
Две буквы только — «Зэ» и «Ка».
Ерцево, 1952

ЛЕСОПОВАЛ

Лесоповал, лесоповал...
Никто не поверит, кто сам не бывал.
Летом в болоте, зимою в снегу
Пилим под корень, согнувшись в дугу.
Дзинь-дзень, дзинь-дзень,
Каждый день, целый день.
Руки болят, костенеет спина,
Черной повязкой в глазах пелена.
Дзинь-дзень, дзинь-дзень,
Дерево — пень, дерево — пень...
И впереди еще тысячи дней,
Тысячи сосен и тысячи пней.
А я невиновен, как эта сосна,
Пилят ее, потому что нужна...
Дзинь-дзень, дзинь-дзень —
Был человек — останется пень.
Лес как решетка кругом обступил,
Пробиться не хватит ни сил и ни пил.
Вдруг страшная мысль взметнулась костром.
Я левую руку рублю топором.
«Что дальше? Что дальше?» Вот чудится мне
Чья-то ладонь на окрашенном пне,
Бледный товарищ бежит за жгутом...
Что же потом? Что же потом?
Почему на работу идти не велят?..
Начальник зачем-то оделся в халат,
Что-то завязано, что-то болит,
Кто-то о ком-то сказал — «инвалид»...
Друзья мою руку прибили к бревну,
Бревно продадут в другую страну.
Славное дерево — первый сорт!
Поезд примчал его в северный порт.
Чужой капитан покачал головой,
Табачной окутался синевой,
Плечами пожал, процедил: «Yes!
Мой народ не берет окровавленный лес!»
На мостик ушел он, зол и угрюм,
Пустым в лесовозе остался трюм...
Отцы наши, братья, а что же вы?
Ужель не поднимете головы?

833

834

ДАНИИЛ АЛЬ

Знаем, что нет. Всех вас страх оковал.
Чуть шевельнетесь — на лесоповал,
В пекла каналов, в склепа рудников —
Всех заметут, не щадя стариков,
Женщин и девушек не щадя,
Всё заломают во славу вождя!
Тяжко быть пленным в своей стране
В лесном океане на самом дне,
Летом в болоте, зимою в снегу
Пилим под корень, согнувшись в дугу...
Лесоповал, лесоповал,
Никто не поверит, кто сам не бывал.
Октябрь 1951

ТОСТ

Закипит хмельная влага,
Вознесем бокалы мы
За «курорт» Каргопольлага
И за «прелесть» Колымы.
И за всех, кто звался «зэком»,
Кто сполна хлебнул беду,
Кто остался человеком
В диком сталинском аду,

Кто пески степи Голодной
Жарким потом поливал,
Погибал в Сухобезводной,
В тундре уголь добывал.
И за тех, что спины гнули,
Потроша седой Урал,
И за тех, кто пал от пули
Озверелых надзирал.

И за жен за наших милых
Мы поднимем наш бокал,
Чьих бы чистых слез хватило
На три озера Байкал.
И еще поднимем чарку
За знакомцев по судьбе —
За немецкую овчарку
И за псов из МГБ.
Но за тех уж выпить если,
Вспомнив прошлые года,
Так за то, чтоб не воскресли
Ни за что и никогда!
Январь 1952

ДАНИИЛ АЛЬ

835

АМНИСТИЯ

Стал сильнее блеск в глазах,
Глотки голосистее —
Наконец-то «на волах»
Прибыла амнистия!

Толковалы входят в раж,
И хулят, и хвалят,
Ведра целые «параш»*
На головы валят.

Чтобы подолгу друзьям
Слухами не маяться,
Разберемся по статьям,
Что же получается?
Если парень из жулья,
Крал не уставая —
Это легкая статья,
Это «бытовая».

Кто, к примеру, был горазд
Мальчиков насиловать —
Что ж такого, педераст.
Надо амнистировать.

Кто давить и жать привык —
Превышенье власти —
Наш товарищ, кадровик,
Выходите, здрасьте...
Если с кем поговоришь
О неполной сытости —
Сколько дали — отсидишь.
Ни за что не выпустят!

Значит, тех, кто, говорят,
Языком болтает —
Без амнистий, в тот же ряд
С тем, кто убивает!
Отчего такая твердь
В отношеньи слова?
Оттого что слово — смерть
Для всего гнилого!!
Апрель 1953

* «Парашами» в лагерях называли оптимистические, бодрящие слухи, прежде всего о скорой

амнистии.

836

ЮРИЙ АЙХЕНВАЛЬД
1928-1993
Из автобиографии
Я родился в Москве. Мой дед, Юлий Айхенвальд, известный литературовед и фило­
соф, был в 1922 году выслан из СССР в составе группы видных деятелей русской куль­
туры вместе с Бердяевым, Лосским, Франком и др. Отец мой, член Российской комму­
нистической партии с шестнадцати лет, потом «красный профессор»-экономист, при­
надлежавший к бухаринской школе, был расстрелян как «враг народа» в 1941 году.
Меня арестовали в 1949 году и сослали в Казахстан на 10 лет. В 1951 году арестова­
ли снова, и с 1952 года до реабилитации в 1955 году я находился в Ленинградской
тюремной психиатрической больнице. После реабилитации я окончил педагогический
институт и до 1968 года преподавал литературу в старших классах школы. В 1968 го­
ду я подписал протест против суда над Гинзбургом и Галансковым, защищавшими
писателей Синявского и Даниэля, был за это уволен из школы, потом восстановлен, но
в школу я не вернулся, а стал работать как литературный и театральный критик. Я вы­
полнял также некоторые литературные работы для московских театров. В 1975 году на
допросе в прокуратуре по поводу моего предполагаемого участия в изготовлении од­
ного самиздатского журнала со мной случился инфаркт, после чего моей работе стала
мешать хроническая болезнь сердца. Разумеется, несмотря на это, я продолжал и про­
должаю работать по мере сил.

БЫК
(Толкователь Библии)

Я, как бык, попался в клетку,
Я, как бык, попался в сети,
Я теперь за все в ответе.
Я катаюсь по траве.
Я у пули в пистолете
С давних пор был на примете,
Уж она меня пометит
Бороздой на голове!
А четыре автомата
В четырех углах поляны
Дожидаются расплаты,
Лишь с земли я снова встану.
А четыре лейтенанта
В четырех углах поляны
Уничтожат пасквилянта
За его характер странный.
Но в кровавой дымке бреда
Обозначилось сиянье:
В безысходности — победа
Обреченных на закланье!

ЮРИЙ АЙХЕНВАЛЬД

Белым дымом подымуся
Я до облаков.
Есть у Господа Исуса
Царство для быков.
Путь широкий, светлый, млечный, —
Я гулять там буду вечно
По земле из облаков!
Я себе сломаю шею.
Я рогов не пожалею.
— Лейтенант, копай траншею!
Пли!
В белом воздухе ныряя,
Я всплыву, как пробка,
К раю,
В белом воздухе ныряя,
Оттолкнувшись от земли!
Ленинградская тюрьма. 1953

СМЕРТЬ ВИНТЕРШТЕЙНА, ОПИСАННАЯ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
ЗАКЛЮЧЕННОГО, ОСТАВШЕГОСЯ В ЖИВЫХ

Духовные ценности, как ни странно,
Лагерный не обесценил режим,
Их неохотно брала охрана,
Но все же за них покупали жизнь.
Честностью надо платить?
Платили.
Достоинством человека?
Платили!
Только бы до смерти не забили.
В землю, как колышек, не забили.
Люди умели себя вести.
Вели себя с работы в барак.
Вели себя из барака в строй.
Вели — и держали себя в руках.
А Винтерштейн закурил сигарету,
Повел себя совершенно иначе,
Повел себя прямо на цепь постов.
Дело не в том, что он был богаче,
Ценностей этих много скопил, —
Видно, он от роду был скупым.
Упал на землю — и канул в Лету.
Потом охранник шагнул, наступил,
Растер непогасшую сигарету.
1962

837

838

ЮРИЙ АЙХЕНВАЛЬД

СУЗДАЛЬСКИЙ СПАСО-ЕФИМЬЕВСКИЙ МОНАСТЫРЬ

В старинном Суздале,
как будто в хрустале,
крамолу берегли
в стенах граненых башен.
Закрыли при царе
тюрьму в монастыре.
Открыли вновь ее отцы
эпохи нашей.
Тут изолятор был. Полит.
Особый.
Для отрицательных,
но крупных величин.
Гуляли заточенные особы
весь день по садику,
вникая в суть причин.
Все, верно, думали,
в каких они клещах!
Был грозный царь. Теперь —
великий Сталин.
Они, небось, как странники в мощах,
в цитатах
облегчения искали...
Кругом лежала сельская Россия,
ее поля, холмы и купола
отсвечивали золотом
красиво,
покуда позолота не сошла.
И пахари — теперь уже колхозники —
не в лапотках, а в кожаных ботинках,
после собрания
прослушивали Козина
на привезенных
избачом пластинках.
И, повестей совсем не зная
прежних,
сидел в президиуме,
сердцем чист,
приезжий — не опричник,
не кромешник,
а год спустя
расстрелянный
чекист...
Но не нарушу
сельскую идиллию!

ЮРИЙ АЙХЕНВАЛЬД

Пускай Бастилия

разрушена была —
ты, суздальская, сельская
Бастилия
с окраской бело-розовой,
цела!
Ты коронована была
такими башнями,
А стены так поставлены
на холм,
что грозный дух вчерашнего,
всегдашнего,
как молния
навек в тебя вошел!
...Но купола над башнями
плывут,
газоны, лозунги
и клумбы представляя:
колония здесь нынче трудовая,
и только девочек
воспитывают тут.
В земле особы,
Сгинуло ОСО.
И сторожей, конечно, тех
не стало.
Все вниз,
истории пошло под колесо
чтобы оно
не буксовало...
Но словно что-то вспомнить я хотел...
Задело слово «Суздаль»,
как заноза...
Да...
Было мне лет шесть,
и здесь отец сидел.
Как Меншиков, потом
он сослан был
в Березов...
1964

839

840

МАРКО ГАВРИШ
Из автобиографии
Родился в 1918 году в Курске в семье служащих.
В голодные — 1932—1933 — годы лишился родителей, брат матери взял меня в
Москву, определил в ФЗУ. Работал электриком на строительстве метрополитена.
В 1936 году поступил в Тамбовское артиллерийско-оружейнотехническое училище,
по окончании служил в Киевском Особом военном округе. 22 июни 1941 года встре­
тил на границе. Три месяца спустя, дважды контуженный, я с остатками своего полка
попал в плен.
В марте 1945 года мне удалось бежать, после многих мытарств вышел к своим.
Прошел две проверки, после войны был демобилизован, вернулся в Москву.
Арестован в январе 1949 года. Срок отбывал на Колыме, два года в СВИТЛе —
особом лагере для каторжан, был на тяжелейших земляных работах, потом на стро­
ительстве крупной электростанции в поселке Мяунджа. Мне повезло: меня использо­
вали как специалиста на монтаже контрольно-измерительных приборов и автоматики.
Работал на совесть, с увлечением.
В 1956 году с меня сняли судимость (позже реабилитировали), но на «материк» я
уехал не сразу, так как в это время женился, у нас родился сын. В 1960 году перееха­
ли в Пятигорск.
В начале восьмидесятых годов начал публиковать в газетах стихи, которые до этого
писал «в стол», участвовал в коллективных сборниках; авторский сборник стихов «Гре­
шу и каюсь» вышел в 1997 году, записки узника двадцатого века «Позови меня в день
скорби» — в 2002 году.

КАМЕРА-49

Следователь прекращает встречу.
Он всегда коварен и жесток.
Больно бьет, бывает и калечит
и нахально мне «мотает» срок.

Я иду служебным коридором,
здесь не слышно звуков и шагов:
тонут вопли, стоны и укоры
в мягкости дорожек и ковров.

Позади суровый надзиратель —
строгий и жестокий истукан,
верный исполнитель и каратель,
в деле безотказен, как наган.

Дверь — что в ДОТ, массивна и железна.
Тихо стонет на пружинах ключ.
Входишь — погружаешься, как в бездну.
Лишь на «козырьке» от солнца луч.

МАРКО ГАВРИШ

Дверь закрыта. В темном склепе снова,
не живой и вроде не мертвец.
Без защиты, без поддержки словом,
без надежды на благой конец.

Сколько здесь погублено заветов,
сколько здесь завалено начал,
сколько здесь вопросов без ответа?..
Камень стен презрительно молчал.

НАРЯДЧИКУ

О, нарядчик, не гони меня на прииск.
Я устал. И сил бороться больше нет.
Номер мой, прошу, ты вычеркни из списка,
и простит тебя ГУЛАГ и МИНЦВЕТМЕТ.
Убедительно прошу, оставь в бараке
мое тело, истощенное в борьбе.
Жизнь получше во сто крат у той собаки,
с надзирателем что ходит во дворе.
О, нарядчик, дай почить на этих нарах,
умереть теперь я вовсе не боюсь.
Отойдет душа от тела легким паром,
за тебя я на том свете помолюсь.

Мне цыгане перед арестом пророчили,
что с комфортом я отправлюсь в мир иной.
Многих зэка Колымы уже прикончили
голод, холод, тяжкий труд и злой конвой.
А нарядчик мне в ответ: «А чем ты лучше?
Так придется полбарака оставлять!
Говорили доходяги — в общей куче
на морозе даже легче подыхать».
1951

ТО ЛЬ СУДЬБА МОЯ ТАКАЯ...

То ль судьба моя такая,
то ль по плану — не пойму,
но, злодейства не свершая,
я попал на Колыму.

841

842

МАРКО ГАВРИШ

А с земли Колымской оной,
в пору ту — возврата нет,
жив пока палач верховный,
выход только на тот свет.
Ни по карте медицинской,
ни во сне, ни наяву
я не думал — раб колымский,
что его переживу.

...Годы шли, и Коба умер —
пали путы той земли,
зэка сняли личный нумер
и свободу обрели.
1954

БОЛЬ БУДИТЬ НЕ НАДО

Как холодна безжалостная ночь,
И гонят сон обрывки мыслей разных.
А сквозь решетку из темницы прочь
Зовет на волю россыпь звезд алмазных.
Не даст уснуть оков печальный звон,
Овчарок злых и лай и завыванье.
Болит живот, наверно, болен он
От бесконечных дней недоеданья.
Не спит, как я, и верный мой конвой.
Он весь на страхе, с пулевым набором.
Покоя нет за каверзной чертой,
Определенной мне гэбэшным прокурором.
А утром, предрассветною порой,
Поход в колонне — тяжкий путь кандальный.
Получишь пулю, коль нарушишь строй,
А крыльев нет оставить Север дальний.
Идут, идут безмолвные рабы,
Как длинен день работы непосильной.
За зону без охраны лишь гробы
Выносят каждый день в покой могильный.

Эпоха деспотов калечила людей,
Попавших в пекло лагерного ада,
Зловещ он, облик этих трудных дней,
И боль в моей груди будить не надо.
Пятигорск

843

АНАТОЛИЙ ЖИГУЛИН
1930-2000
Анатолий Владимирович Жигулин родился в Воронеже, но раннее его детство прошло
в селе Подгорном на юге Воронежской области, где отец его, Владимир Федорович
Жигулин, работал начальником почты.
В 1937 году семья переехала на родину матери, Евгении Митрофановны Раевской —
правнучки декабриста Владимира Федоровича Раевского, — в город Воронеж.
В 1949 году стихи школьника, а затем студента Воронежского лесохозяйственного
института Анатолия Жигулина появились в воронежской периодике.
В том же году молодой поэт был репрессирован как «враг народа» за вызов режи­
му. Еще в школе он с несколькими товарищами создал подпольную антисталинскую
организацию — КПМ (Коммунистическая партия молодежи). Цель ее — демократиза­
ция страны, коммунистическая справедливость для всех, достойная жизнь для народа.
В случае необходимости — отстранение от власти Сталина и его окружения.
«О юношеский дерзкий максимализм! Беззаветный романтический порыв,
обернувшийся болью и кровью, многими изломанными судьбами!» — напишет позднее
А. Жигулин в предисловии к книге стихов «Лихолетье» Владимира Филина — друга по
судьбе и Колыме.
После тяжелого пыточного следствия во внутренней тюрьме Воронежского управ­
ления МГБ Жигулин вместе с товарищами (24 человека) был осужден Особым совеща­
нием при МГБ СССР на десять лет особых лагерей. Его личное дело предполагало выс­
шую меру: летом 1949 года он расстрелял из нагана портрет Сталина, что было рас­
ценено как террор (статья 58-8). К счастью, на короткое время смертная казнь в СССР
была отменена — и отправился Жигулин как «террорист, склонный к побегу» по лаге­
рям ГУЛАГа — от Сибири до урановой Колымы...
Полностью реабилитирован в 1956 году. Окончил институт, он уже назывался
Воронежский лесотехнический (1960), Высшие литературные курсы (1965). Первая
книжка стихов «Огни моего города» вышла в Воронеже в 1959 году.
Анатолий Жигулин автор двадцати семи книг стихов. С 1963 года жил в Москве.
Двенадцать лет вел поэтический семинар в Литературном институте им. А. М. Горького.
Мысли о значении и уникальности творчества Жигулина, присутствующие во мно­
гих исследованиях русских критиков и литературоведов, получили отточенные форму­
лировки в статье Александра Борщаговского («К 70-летию поэта»): «Он из числа тех,
кого я назвал бы истинно народным поэтом... прирожденный лирик на глазах совре­
менников упрямо творил свою летопись России и летопись рода людского...
...в поэзии Жигулин совершил подвиг, который мы в прозе привычно связываем
с именем Шаламова и Солженицына. Его тюремно-лагерные стихи давно сложились
в такую историческую хрестоматию, равной которой в нашей поэзии не назовешь».
В 1988 году была опубликована автобиографическая повесть Жигулина «Черные
камни». Она вызвала огромный общественный резонанс. Нескончаемую читательскую
почту.
Жигулин — лауреат Пушкинской премии РФ в области поэзии (1996) и лауреат ли­
тературной премии «Венец» за книгу прозы «Черные камни».
Среди литературы о Жигулине надо отметить глубокую и проникновенную книгу
Александры Истогиной «Цветущий терновый венец. Творчество Анатолия Жигулина»
(М.: Русский путь, 2000). Книга издана на средства Русского общественного фонда

844

АНАТОЛИЙ ЖИГУЛИН

Александра Солженицына. Жигулин ее уже не увидел, как и составленную им книгу
стихов и прозы «Полвека боли и любви», изданную при содействии Союза российских
писателей на президентский грант в области культуры (2001).
Скончался Жигулин 6 августа 2000 года в Москве.
Ирина Жигулина

СНЫ

Семь лет назад я вышел из тюрьмы.
А мне побеги,
Все побеги снятся...
Мне шорохи мерещатся из тьмы.
Вокруг сугробы синие искрятся.

Весь лагерь спит,
Уставший от забот,
В скупом тепле
Глухих барачных секций.
Но вот ударил с вышки пулемет.
Прожектор больно полоснул по сердцу.
Вот я по полю снежному бегу.
Я задыхаюсь.
Я промок от пота.
Я продираюсь с треском сквозь тайгу,
Проваливаюсь в жадное болото.

Овчарки лают где-то в двух шагах.
Я их клыки оскаленные вижу.
Я до ареста так любил собак.
И как теперь собак я ненавижу!..
Я посыпаю табаком следы.
Я по ручью иду,
Чтоб сбить погоню.
Она все ближе, ближе.
Сквозь кусты
Я различаю красные погоны...

Вот закружились снежные холмы...
Вот я упал.
И не могу подняться.
...Семь лет назад я вышел из тюрьмы.
А мне побеги,
Все побеги снятся...
1962—1963

АНАТОЛИЙ ЖИГУЛИН

БУРУНДУК

Раз под осень в глухой долине,
Где шумит Колыма-река,
На склоненной к воде лесине
Мы поймали бурундука.

По откосу скрепер проехал
И валежник ковшом растряс,
И посыпались вниз орехи,
Те, что на зиму он запас.

А зверек заметался, бедный,
По коряжинам у реки.
Видно, думал:
«Убьют, наверно,
Эти грубые мужики».
«Чем зимой-то будешь кормиться?
Ишь ты,
Рыжий какой шустряк!..» —
Кто-то взял зверька в рукавицу
И под вечер принес в барак.

Тосковал он сперва немножко,
По родимой тайге тужил.
Мы прозвали зверька Тимошкой,
Так в бараке у нас и жил.
А нарядчик, чудак-детина,
Хохотал, увидав зверька:
«Надо номер ему на спину.
Он ведь тоже у нас — зэка!..»

Каждый сытым давненько не был,
Но до самых теплых деньков
Мы кормили Тимошу хлебом
Из казенных своих пайков.
А весной, повздыхав о доле,
На делянке под птичий щелк
Отпустили зверька на волю.
В этом мы понимали толк.
1963

845

846

АНАТОЛИЙ ЖИГУЛИН

КОСГРОЖОГИ
А. Солженицыну

В оцеплении, не смолкая,
Целый день стучат топоры.
А у нас работа другая:
Мы солдатам палим костры.

Стужа — будто Северный полюс.
Аж трещит мороз по лесам.
Мой напарник — пленный японец,
Офицер Кумияма-сан.
Говорят, военный преступник
(Сам по-русски — ни в зуб ногой!),
Кто-то даже хотел пристукнуть
На погрузке его слегой...

Все посты мы обходим за день...
Мы, конечно, с ним не друзья.
Но с напарником надо ладить.
Нам ругаться никак нельзя.

Потому что все же — работа.
Вместе пилим одно бревно...
Закурить нам очень охота,
Но махорочки нет давно.
Табаку не достанешь в БУРе.
Хоть бы раз-другой потянуть.
А конвойный стоит и курит,
Автомат повесив на грудь.
На японца солдат косится,
Наблюдает из-под руки.
А меня, видать, не боится,
Мы случайно с ним земляки.

Да и молод я.
Мне, салаге,
И семнадцати лет не дашь...
— Ты за что же попал-то в лагерь?

Неужели за шпионаж?!
Что солдату сказать — не знаю.
Все равно не поймет никто.
И поэтому отвечаю

АНАТОЛИЙ ЖИГУЛИН

Очень коротко:
— Ни за что...
— Не бреши, ни за что не садят!
Видно, в чем-нибудь виноват...
И солдат машинально гладит
Рукавицей желтый приклад.
А потом,
Чтоб не видел ротный,
Достает полпачки махры
И кладет на пенек в сугробе:
— На, возьми, мужик!
Закури!

Я готов протянуть ладони.
Я, конечно, махорке рад.
Но пенек-то — в запретной зоне.
Не убьет ли меня солдат?
И такая бывает штука.
Может шутку сыграть с тобой.
Скажет после: «Бежал, подлюка!» —
И получит отпуск домой.

Как огреет из автомата —
И никто концов не найдет...
И смотрю я в глаза солдата.
Нет, пожалуй что, не убьет.

Три шага до пня.
Три — обратно.
Я с солдата глаз не свожу.
И с махоркой, в руке зажатой,
Тихо с просеки ухожу.
С сердца словно свалилась глыба.
Я стираю холодный пот,
Говорю солдату: «Спасибо!»
Кумияма — поклон кладет.
И уходим мы лесом хвойным,
Где белеет снег по стволам.
И махорку, что дал конвойный,
Делим бережно пополам.
1963

847

848

АНАТОЛИЙ ЖИГУЛИН

ПАМЯТИ ДРУЗЕЙ

Имею рану и справку.
Б. Слуцкий

Я полностью реабилитирован.
Имею раны и справки.
Две пули в меня попали
На дальней, глухой Колыме.
Одна размозжила локоть,
Другая попала в голову
И прочертила по черепу
Огненную черту.

Та пуля была спасительной —
Я потерял сознание.
Солдаты решили: мертвый —
И за ноги поволокли.
Три друга мои погибли.
Их положили у вахты,
Чтоб зэки шли и смотрели —
Нельзя бежать с Колымы.

А я, я очнулся в зоне.
А в зоне добить невозможно.
Меня всего лишь избили
Носками кирзовых сапог.
Сломали ребра и зубы.
Били и в пах, и в печень.
Но я все равно был счастлив —
Я остался живым.
Три друга мои погибли.
Больной украинский священник,
Хоть гнали его от вахты,
Читал над ними псалтирь.
И говорил: «Их души
Скоро предстанут пред Богом.
И будут они на небе,
Как мученики — в раю».

А я находился в БУРе.
Рука моя нарывала,
И голову мне покрыла
Засохшая коркой кровь.
Московский врач-«отравитель»
Моисей Борисович Гольдберг
Спас меня от гангрены,
Когда шансы равнялись нулю.

АНАТОЛИЙ ЖИГУЛИН

Он вынул из локтя пулю —
Большую, утяжеленную,
Длинную — пулеметную —
Четырнадцать грамм свинца.
Инструментом ему служили
Обычные пассатижи,
Чья-то острая финка,
Наркозом — обычный спирт.
Я часто друзей вспоминаю:
Ивана, Игоря, Федю.
В глухой подмосковной церкви
Я ставлю за них свечу.
Но говорить об этом
Невыносимо больно.
В ответ на расспросы близких
Я долгие годы молчу.
1987

849

850

ВИКТОРИЯ ГОЛЬДОВСКАЯ
1912-1974
Виктория Юльевна Гольдовская родилась в Мелитополе в семье рабочего. В 1930—
1931 годах училась в Ленинградском институте журналистики, в 1936 году закончила
Ленинградский горный институт. Перед войной работала на Урале и в Ленинграде.
В 1941 — 1942 годах — сандружинница в блокадном городе. С декабря 1946 года —
инженер-проектировщик института «Дальстройпроект» в Магадане, с января 1948 го­
да — редактор отдела литературного вещания Радикомитета Дальстроя. В ноябре
1949 года была арестована и в январе 1950 года осуждена военным трибуналом
войск МВД при ДС по ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР на семь лет лишения свободы. Осво­
бождена по отбытии срока наказания и с учетом зачета рабочих дней в октябре 1954 го­
да. Реабилитирована в июне 1956 года. С августа 1956 по январь 1970 года работа­
ла ответственным редактором литературно-драматического вещания Магаданского
радиокомитета. После выхода на пенсию жила в Калинине.
В Магадане вышли книги В. Ю. Гольдовской «Три колымских рассказа» (1969),
«Мякит — река капризная» (1962, совместно с Г. Большаковым). Первая книга стихов
«Ветка стланика» вышла в 1976 году.

ОХРАННИК
— Далось тебе, — сочувственно вздыхаю, —
Железо от народа охранять...
Небось и лет не больше тридцати?
Анатолий Пчелкин.
«Охранник дремлет в будке деревянной...»

Стихи мужские! Ни слезы, ни вздоха,
Ни мрака непроглядного ночей.
И обрамляет мирная эпоха
Портрет потенциальных палачей.
Ему плевать, что ты не жег, не резал,
В заветных рощах не сводил стволы.
Он так же станет охранять железо,
Коль из него куются кандалы.
Ему всё тридцать? Я вот постарела,
А тут, глядишь, и время не берет!
Он нам велел в ручье заледенелом
Стоять, когда переходили брод.

А сам смотрел незрячими глазами
На наши муки, не питая зла.
Он женщину на вахте сапогами
Пинал, пока в крови не поплыла.

ВИКТОРИЯ ГОЛЬДОВСКАЯ

Ты говоришь, что он в глаза не взглянет?
Он прячет отсвет снега, смерти, крох...
Он столько знает, этот твой охранник,
Как говорится... не довел бы Бог!
ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
(Вступление в поэму)

Нас столько раз счастливо проносило
И мимо извергов, и мимо палачей.
Но на дверях зажглися с новой силой
Кресты Варфоломеевских ночей.

Когда на небе пасмурно и сыро,
Идут к зениту трусы и лжецы,
И падает в упор сраженный Киров
На Ленинграда скользкие торцы.

Пошел топор гулять в леса густые,
Звенит по затаежной стороне.
И ставят красных маршалов России
К окровавленной лагерной стене.
А чтоб потомки правды не узнали,
Они костры секретные зажгли,
Писателей убили и угнали,
А пепел книг по ветру размели.
Во дни кровавой круговой поруки
Лишь только те пришлися ко двору,
Кто словно псы лизать умели руки,
Что мясо им швыряли в конуру.
Кровавого никчемного урока
Стране б моей не позабыть вовек,
Но нет у ней ни солнца, ни пророка,
Как устья у пустынных впавших рек.
Пришла война... Но снова батареи
Бьют по своим: «Ослепшие рабы!
Врачей, артистов, мудрецов, евреев
Тащите на фонарные столбы!»

И победитель брошен на колени.
И, от печей Майданека зажжен,
Кандальной цепью, цепью преступлений
До Колымы звучит кандальный звон.

851

852

ВИКТОРИЯ ГОЛЬДОВСКАЯ

МУЗА

Нет, она не была босоногой
девчонкой беспечною, муза моя.
Из каррарского мрамора плечи
не высек искусный ваятель.
И в пилотке защитной в разведку
по чащам она не ходила.
Был однажды, как мне,
ей бушлат грубостеганый выдан.
Я сняла ту одежду позора.
На ней же бушлат и поныне.
В нем ко мне на постель,
как на грязные нары,
садится она среди ночи.
На обветренных скулах — огонь,
отблеск печи железной, таежной.
Шепчет повесть все ту же она
мне сухими губами.
Вспоминает друзей, кто уже соловьев не услышит,
Не вдохнет никогда резедою пропитанный воздух,
Не увидит метро, эскалатор и парня с девчонкой,
Что, людей не таясь, целовались счастливо и чисто.
Говорю ей: «О них расскажи, о влюбленных, о юных!»
А она все свое — о сраженных пургою проклятой...
Ну кому это нужно теперь?
Да куда ее, бедную, дену?
Видно, будет шептать до конца,
сколько нам с ней отпущено веку!

КАТОРЖАНКА

В сказке ли, в песне длинной
Пели про вас про всех?
В городе георгинном
Падал осенний снег...
У тюрем всегда ворота
Скрипят на ржавых петлях.
У входящих всегда забота
И давящий горло страх.
Виновной или невинной,
Знать про то не могу,
Из стороны георгинной
Тебя привезли в тайгу.
И сама ты была в надломе,
Осенний живой цветок:

ВИКТОРИЯ ГОЛЬДОВСКАЯ

Каленый каторжный номер
На девичьи плечи лег.
Ни друга, ни солнца, ни встречи,
Никого, кто бы мог помочь!
День переходит в вечер,
А вечер приводит ночь,
Она затуманит горы,
Спустится не спеша
И заведет разговоры
Будто бы по душам.
Ей, мол, несчастных жалко...
Выхода нет для вас...
Укажет в тиши на балку,
Веревку в руки подаст.
Разве это провинность —
Рук не смогла наложить?
И осенью георгины
Мечтают пылать и жить.
Ты слушала небылицы,
Поцелуи и хлеб брала
От тех, чьи ласки, чьи лица
И запомнить ты не смогла.
Только был он дороже брата —
Тот, кто луковицу принес,
Кто согрел арестантским бушлатом
Твои плечи в лихой мороз.
Пусть тебе не качать в колыбели
Сыновей этих грубых мужчин —
Вместе слушали вы метели,
И исход был для вас один:
Красть любовь на лесной делянке,
Схоронясь за широкий пень,
Не давая смешных обещаний
И не веря в завтрашний день.
Знал твой друг и тоску и муки,
К обмороженной жался щеке,
И цинготные, страшные руки
Черным ртом целовал в тоске.
Много дней и ночей минуло,
Откричала, ушла сова...
Ты к родным георгинам вернулась,
Бесшабашная голова.
Но не вздумай просить прощенья!
Только тот, кто страдал, как ты,
Знает меру твоих преступлений,
Видит цену твоей чистоты.

853

854

ВИКТОРИЯ ГОЛЬДОВСКАЯ

НА ВЕТРУ

Я немало стихов писала,
Только как их все соберу?
Ведь на жизненных перевалах
Приходилось стоять на ветру.
Дописать не успеешь строчку,
Пыль стряхнуть, оглядеться вокруг,
А уж ветер твои листочки
Треплет-треплет и рвет из рук.

Как срывал он кусты иван-чая
И цветы придорожных роз
И как, верно, совсем случайно
Мою голову с плеч не снес,
Не разбил мое сердце о камень,
Не замкнул его в каменный круг.
Предо мною тетрадь со стихами,
Что написаны на ветру.

855

ЯКОВ СЕРПИН
1929-2001
Яков Иосифович Серпин родился в Ленинграде. В 1931 году семья переехала в Моск­
ву. В 1945 году поступил в МГУ на филологический факультет, классическое отделение.
В 1949 году арестован и осужден на 4 года лагерей. В 1953 году возвратился
в Москву. Окончил медицинское училище, работал лаборантом в больнице. В 60-х го­
дах был восстановлен в МГУ и закончил его. Свыше 30 лет переводил стихи поэтов
народов СССР. В последние годы жизни работал преподавателем на кафедре класси­
ческой филологии института иностранных языков им. М. Тореза.

ТЕЛЕФОН

Я ослеп, оглох и онемел...
Прежде ошибаться я умел.
Все, что видел, свято почитал,
Все, что слышал, правдою считал,
Верил в то, что говорил другим —
И чужим,
И очень дорогим.
Но однажды на исходе дня
Человек допрашивал меня.
И казалось мне, что не всерьез
Он ведет бессмысленный допрос.
Человек придвинул телефон
И спросил, какого цвета он.
Я сказал, что черный, но в ответ
Вдруг услышал дьявольское:
— Нет!
Бил в глаза свирепый черный цвет,
А в ушах моих звенело:
— Нет!
— Нет, он белый, — просто ты дурак,
Потому что видишь все не так! —
И тогда я видеть перестал,
И тогда я слышать перестал.
Больше ошибаться я не смел,
Я ослеп, оглох и онемел.
ЛОСИНЫЕ СЛЕДЫ

На земле, снегами озаренной, —
Четкие лосиные следы.
У тайги негнущиеся кроны,
У пилы — протяжные лады.

856

ЯКОВ СЕРПИН

Розовеют к вечеру сувои,
Крепнет ветер.
Смутно, как во сне,
Синий снег сниму губами с хвои,
Сяду обессиленно к сосне.
Вальщик материт меня ядрено,
Терпкой болью плечи налиты.
На земле, снегами озаренной, —
Длинные лосиные следы.
Кружится распахнутое небо,
Пайка снова съедена с утра.
Зыбким запахом ржаного хлеба
Тянет от потухшего костра.
И тогда тяжелый, меднолицый
Вальщик прислоняется к сосне
И ломоть, обернутый тряпицей,
Медленно протягивает мне...
Вот и все.
Лишь вспыхивают, словно
Возвращенные из той страды,
В памяти моей немногословной
Теплые лосиные следы.
И опять,
Ничем не умудренный,
Молча увожу себя в тайгу.

От земли, снегами озаренной,
Оторвать я сердца не могу.

* * *
Слава бывает как лава —
Жаркий, слепящий поток...
Стынет вчерашняя слава
Накипью серой у ног.
Станет она холоднее, —
Люди сочтут наконец,
Сколько осталось под нею
Испепеленных сердец.

* * *
Мы входим в лес,
Но слиться с ним не можем,
Два голоса звучат раздельно в нем:
Мы говорим о суетном и сложном,
А старый лес — о вечном и простом.

857

ПЕРЕЦ МАРКИШ
1895-1952
Перец Давидович Маркиш родился в местечке Полонное на Волыни, где и получил тради­
ционное образование в хедере — еврейской религиозной начальной школе. Десяти лет
бежал из дому, был возвращен и снова бежал. Его самостоятельная жизнь началась рано.
Он жил в Бердичеве, в Одессе, в Молдавии, работал синагогальным певчим, банковским
служащим, поденным рабочим, частным учителем. Учился в Народном университете Ша­
нявского. Печататься начал в 1917 году. В 1918 году написал поэму «Волынь», изобра­
жавшую быт патриархального местечка, но первое стихотворение написал в 1910 году на
русском языке. В начале Первой мировой войны был мобилизован в армию, в одном из
боев был ранен и направлен в госпиталь, где и застала его Февральская революция.
Созданные в последующие годы стихи и поэмы выдвигают его в первый ряд демократиче­
ской еврейской литературы вместе с другими поэтами, входящими в «Киевскую группу»
(О. Шварцманом, Д. Горштейном и Л. Квитко). В 1921 году Маркиш уезжает за границу.
Живет в Варшаве, Берлине, Париже, Лондоне. Вернувшись, продолжает занимать значи­
тельное место в советской литературе, участвует в общественной жизни. Член Еврейского
антифашистского комитета. Арестован в 1949 году. Расстрелян в 1952 году.
* * *

Собачий хриплый лай и грузный скрип ворот,
Да и груженый воз поскрипывает осью;
Не поднимая глаз, мужик с земли берет
Упавшие колосья.
Высокая скирда посереди двора
Тоскует по второй — пшеничное богатство!
Мужик наморщил лоб — вечерять уж пора!
Но вот хозяина позвали домочадцы.

Пшеницы у него полно — отличный хлеб!
И в поле у него еще несжатой много!
А на току вдали — легко взлетает цеп.
Хозяин смотрит вдаль внимательно и строго.

Он лошадей распряг — они к воде идут.
Он чмокает, свистит, — не справиться с шальною.
Он вяжет лошадей — им не уйти от пут,
С конями сын его отправится в ночное!
Перевод с идиша А. Голембы

* * *

Ревет бугай. Осенний меркнет день.
По улице бредет рогатый дурень.
Рогами уцепился за плетень
И заревел под стать осенним бурям.

858

ПЕРЕЦ МАРКИШ

Вновь слышится мушиный сиплый звон:
Как бьются мухи о прозрачность стекол!
Им велено тянуть стеклянный стон,
Пока по ставням дождик не зацокал.
Перевод с идиша А. Голембы

НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

За субботним столом, словно царь, восседает хозяин,
И двенадцать сынов, как двенадцать библейских колен,
— Я, как раб ханаанский, пахал и снимал урожаи,
Как еврей и отец, делал все, что нам Бог повелел,

Вот такой, какой есть, все на свете я делать умею:
И доить, и ковать, и уладить базарный скандал.
Я трудился и ездил; я видел, поверьте еврею,
И Париж, и Нью-Йорк, и в Одессе я тоже бывал.
В хрен макает он белую халу, сопит и чихает,
И, размазавши слезы, которых не может унять,
Говорит: «Хрен в субботу — ведь это же радость какая,
Все равно что страничку Талмуда прочесть и понять.

А мои сыновья? Я всегда их воспитывал честно,
И прошу я вас, пан, объясните, пожалуйста, мне:
Я приучен к любому труду, так найдется ли место
Для такого, как я, в вашей новой советской стране?»
Перевод с идиша Р. Сефа

859

АРОН КУШНИРОВ
1890-1949

Арон Давидович Кушниров родился в селе Боярка на Украине в Киевской губернии.
Участник Первой мировой войны, награжден Георгиевским крестом. После Октябрь­
ской революции вступил добровольцем в Красную Армию. Начал печататься на рус­
ском языке, первое стихотворение на еврейском языке опубликовал в 1920 году.
В 1921 году выпустил первый поэтический сборник. В начале Великой Отечественной
войны ушел добровольцем на фронт, с боями вывел из окружения большую группу
бойцов. После войны был редактором газеты «Эйникайт» («Единение»), альманаха
«Геймланд» («Родина»), перевел на еврейский язык «Слово о полку Игореве», стихо­
творения А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, пьесы У. Шекспира, Лопе де Вега. Арес­
тован и погиб в 1949 году.

юник
По изрытым дорогам кочую.
Мальчик мой... он пропал в этой дали.
Где б я ни был, повсюду хочу я
Разузнать, расспросить: не встречали?

Он такой чернобровый и стройный,
Светлоглазый такой, смуглолицый,
Взгляд открытый, веселый, спокойный,
В нем отвага и юность искрится.
Нашей ранней порою весенней,
Когда мир светом солнца был залит,
Он явился, и в день появленья
Имя Юник мы первенцу дали.

Это имя неповторимо —
Отзвук юности, солнца и лета.
На распутьях войны это имя
Затерялось, и нет мне ответа.

Пусть дорога степная ответит,
Не по ней ли ступал он когда-то:
Пусть мне скажет порывистый ветер,
Не сберег ли дыханье солдата...
Расспрошу я, куда б ни приехал,
Ров заросший, золу, пепелища...
Ухо ловит далекое эхо,
Глаз следы неприметные ищет.

860

АРОН КУШНИРОВ

У обочины холмик увижу,
И замрет мое сердце от боли,
Подойду и склонюсь я пониже:
«Чья могила, — спрошу, — не его ли?»
Перевод с идиша А. Ревича

* * *

Деревья мокнут, под дождем сутулясь,
А мостовая в лужах и грязи,
Возьми, земля, меня руками улиц
И к отчему порогу отнеси.
И там, где деревянные ступени
Давно не пели под ногой моей,
Пусть мать моя, заплакав в изумленье,
Ко мне протянет руки у дверей.
Вы святы, материнские объятья,
И ты всегда нам дорог, отчий дом.
Не буду счастье мамы омрачать я,
Не стану ей рассказывать о том,

Как сердце, разрываясь на кусочки,
Не уставая кровью истекать,
Стучит, стучит, переливаясь в строчки.
Об этом мама может и не знать.
В базарный день, с соседками судача,
Она расскажет множеству людей
О том, что Бог благословил удачей
Родного Арке, на отраду ей.
Перевод с идиша Я. Козловского

861

НИКОЛАЙ ПУНИН
1888-1953

Николай Николаевич Пунин родился в семье военного врача в Гельсингфорсе.
В 1898 году поступил в Царскосельскую гимназию. Директор гимназии И. Ф. Ан­
ненский — поэт, филолог и литературный критик — определил дальнейшее духовное
развитие Пунина. Еще студентом историко-филологического факультета Петербург­
ского университета, в 1913 году начал работать в Русском музее, занимаясь в основ­
ном древнерусским искусством. В дореволюционные годы сотрудничал в журнале
«Аполлон».
После революции Пунин работал в Народном комиссариате просвещения под ру­
ководством Луначарского, сотрудничал в Русском музее и Эрмитаже. Стал профессо­
ром, преподавал историю искусств в Академии художеств и в Ленинградском универ­
ситете. Пунина отличали широта интересов и эрудиция. Он создал монографии об од­
ном из основоположников советского художественного конструирования В. Е. Татлине,
о художнике-графике В. В. Лебедеве, начал фундаментальный труд «Александр Ива­
нов и русская художественная традиция», но в 1949 году был арестован и умер в за­
ключении.

НА ВОСХОД ВЕНЕРЫ
(В этом году она особенно большая)

Что-то случилось сегодня в созвездиях,
Словно собрались петь хорал.
В прошлом стою или все еще здесь я?
Нет для меня ни концов, ни начал.
Трудно и страшно средь этих просторов,
В этих пространствах не разберусь.
Я только встречи обещанной, скорой,
Встречи с одною звездой не дождусь.
14 марта 1953. Лагерь Абезь

862

ДМИТРИЙ ПАТРИН
О СЕБЕ

Я, Дмитрий Николаевич Патрин, был арестован в 1949 году, будучи студентом литера­
турного факультета Новосибирского пединститута. При аресте у меня изъяли несколь­
ко рукописных рассказов и очерков и публицистические «Письма о новой России», в
которых я с горячностью, свойственной молодости, резко выступил против того, что
сейчас именуется «сталинщиной», и назвал «мудрейшего» и его клевретов палачами...
Срок дали «на всю катушку»... Срок отбывал в сибирских тюрьмах и лагерях и освобо­
дился в 1955 году. Закончив институт, учительствовал, сейчас на пенсии...
Неволя, конечно, наложила на меня свой гнетущий отпечаток, но вместе с тем ук­
репила мой дух и волю...
9 ноября 1989

* * *

Российских душ мятежный дух
Не смог сломить опричнины обух,

И не страшились русские сердца
Ни ссылки, ни темниц, ни петли, ни свинца.

Неистовая Аввакумова душа
Сгорела в Пустозерске не дрожа;
Радищев принял муки как герой
И после ссылки не окончил бой;

И декабристы в огненном кольце
Смотрели смерти с мужеством в лице;
И петрашевцы не были рабы
И не просили скидки у судьбы;

Народовольцев пламенная рать
Учила мстить и стойко умирать...

Лишь в наши дни под сталинской пятой
Мильоны мрут, не приняв бой...
1949

ПРИ ВХОДЕ В ЛАГЕРЬ
Здесь надо, чтоб душа была тверда.
Данте

Здесь вечностью покажутся года
И будут пострашней, чем кол иль плаха,
Здесь надо, чтоб душа была тверда,
Окаменела и не знала страха.
1949

ДМИТРИЙ ПАТРИН

* * *

Склонить главу? Пред кем? Пред палачами?
Нет, лучше гибель в каменных стенах,
И пытки страшные ночами,
И безымянный где-то прах,
Чем от неволи тяжкой избавленье,
Добытое слезами и смиреньем!
1949

* * *
Фасад — ура-демократизм,
А зад — лишь голый деспотизм:
Все, что покорно, то в ярме,
Что непокорно — то в тюрьме.
1950

* * *

Поэзия теперь все заменила:
Свободу, веру и любовь,
Одна она лишь греет кровь,
Одна она вселяет силы.
1952

ОТТЕПЕЛЬ?

Я с детства с холодом знаком,
И к стуже мне не привыкать:
Я стал давно свой отчий дом
«Холодным домом» называть.
Теперь повеяло теплом —
И легче стало мне дышать.
Но изболелось так нутро,
Что плохо верится в добро.
1954

863

864

ВЛАДИМИР МУРАВЬЕВ
Владимир Брониславович Муравьев — писатель, историк, москвовед. Родился в 1928 го­
ду в Москве. Будучи студентом литфака педагогического института, в 1949 году был арес­
тован, обвинялся по статье 58-10. Приговорен к пяти годам лагерей, срок отбывал в
Вятлаге, освобожден по амнистии 1953 года, впоследствии реабилитирован.
Владимир Муравьев — автор многих художественных и научно-популярных произ­
ведений, тематика которых — история России, история русской литературы и история
Москвы.

ВЕСЕННИЕ СТИХИ

Живу я теперь на севере
Моей необъятной страны,
Где елки в кубы измерены
И на смерть обречены.
На юге в цветах панели,
И только здесь по весне
На робкую майскую зелень
Ложится пушистый снег.
Дома совсем недавно
Пламенем на ветру
Шальная любовь прожгла мне
Пиджак, рубашку и грудь.
Но, видя, что дело скверно,
Добрые люди затем
Меня привезли на север,
Чтоб я не сгорел совсем.

И вот сижу и мечтаю
Под елкой на мокром пне,
И думы мои охлаждает
Врачующий майский снег.
1951

СОНЕТ

Бродит в небе закат до рассвета,
Все никак не погаснет в седой полутьме.
И звучит как четырнадцать строчек сонета
Облаков и зарниц уходящая медь.

ВЛАДИМИР МУРАВЬЕВ

Без цветов и стихов наступившее лето.
Тишина и покой. Равнодушье и смерть.
Перед сном, закурив, я читаю Хикмета:
«Наставленье сидящим в тюрьме».

День за днем, за неделей неделя
Светит солнце, бушуют метели;
На восток и на запад бегут поезда.
И уходят за море нависшие тучи,
И в бессонную ночь над зеленою кручей
Загорается в небе звезда.
1951

ФЕВРАЛЬ

Февраль, февраль — разгул ветров.
Леса топорщат черный гребень,
И дым негаснущих костров
Клоками бродит в сером небе.

Дороги снова замело.
И снова крутит на рассвете
Слепящий, колкий, резкий, злой
Февральский беспощадный ветер.

Закурим, друг. Под этот вой
Не спится что-то, не поется.
Сейчас февраль. А нам с тобой
И март ничем не улыбнется.
1952

ТЕРЦИНЫ
(Отрывок)

...Вот черный лес остался за спиною.
Открылся небосвод седой;
Идут, нахмурясь, тучи стороною,
И тянутся бескрайней чередой
Седые кочки в поле диком,
Покрыты мхом, затоплены водой.
Кой-где на кочках дикая брусника
Топорщит к солнцу жалкие листы,
Да изредка с противным резким криком

865

866

ВЛАДИМИР МУРАВЬЕВ

Неведомая птица, с высоты
Спустись, покружит над трясиной
И улетит... И вновь пусты

Земля и небо. Старая картина:
Болотная стоячая вода,
Подернутая скукою и тиной.

...Идут года...
ДЕКАБРИСТЫ

Стихи о начале

Начинался рассказ:
Это было давно...
Пели гитары, вздыхая;
Рекою лилось золотое вино,
Чередуясь с хмельными стихами.
Занесенный метелью,
Как небо, синий,
У застав окончился день.
За окном
На тысячи верст
Россия.
За окном
Над Россией
Черная тень.
Гусары поют,
Словно думают вслух,
О любови девицы-красы...
Но зачем
Неустанно
Куранты
В углу
Гневным ямбом
Считают часы?
Догорают
В подсвечниках жаркие свечи.
На басах
Захлебнулся и замер аккорд.
Слаще музыки
Стали
Высокие речи,
Ярче пламени
Юный задор.

ВЛАДИМИР МУРАВЬЕВ

Сыпя пепел
В бокал с пахитоски,
Улыбается Пущин,
Порывисто встал Муравьев,
Напряженно молчит
Смущенный Каховский,
Увлекаясь
Неслыханной
Дерзостью
Слов.
Если
Смелая речь о свободе —
Как хмель;
Если споры,
Не смолкнув,
Кипят до утра.
Если сердце стремится
В слепую метель —
Значит —
Вместе навеки,
И значит —
«Пора!»
Распахнулось окно —
И повеяло
Морозной Невой,
Далекой дорогой...
И ночь
Отзывалась
Стихами Рылеева
И щемящей сердце
Тревогой.

Из тесной гостиной
В бескрайнюю ширь,
На Сенатскую площадь,
В декабрьскую рань,
Начинается время
Со слова
«Пора» —
И
С поющей душою
Шагает в Сибирь.
Ни солдатских штыков,
Ни этапные версты
Не вымерять.
Но завидна
Такая судьба,

867

868

ВЛАДИМИР МУРАВЬЕВ

Если звон кандалов
По Владимирке,
Тишину расколов,
Ударил
В набат.
1951

ОСЕННИЕ СТАНСЫ

Когда, закончив полный круг,
Природа клонится к закату,
Как птицы, взмывшие на юг,
Тогда мечты мои крылаты.

В душе печальней и темней
Любви неясное томленье,
Предчувствие грядущих дней
И прошлых плавное теченье.

Вокруг багрец и позолота.
Шумит березок тихий ряд,
Роняя в черное болото
Золотолиственный наряд.
Как листья, летние волненья,
Горячка сердца, блеск и шум
Летят, и с мерным их паденьем
В свои права вступает ум.

Тогда в раздумье ежечасном
Бледнеет дерзкая мечта...
И так пленительно прекрасна
Печальных истин нагота.
1951

869

ОЛЕГ МАКСИМОВ
О СЕБЕ
Я родился в 1944 году в Кишиневе, и родители мои, Евфимий Власьевич и Феодосия
Николаевна Максимовы, родились в Бессарабии. Окончив Ясский университет, отец
занимался педагогической и литературной деятельностью, мать пела у популярного
тогда в Румынии Петра Лещенко.
Как и многие бессарабские интеллигенты, отец верил в советские «свободу, равен­
ство и братство», и, когда в 1944 году Молдавия окончательно отошла к СССР, он на­
стоял на переезде нашей семьи в захваченный советскими войсками Кишинев.
Отец работал в нескольких школах Кишинева, был лектором ЦК. В 1949 году его
обвинили в антисоветской пропаганде и вместе с семьей (мать не согласилась отка­
заться от него) депортировали в Кемеровскую область.
Вместе с уголовниками нашу семью этапировали в лагерный поселок Алтамаш, где
мы превратились из спецпереселенцев в «простых советских заключенных».
Случилось это так.
Только что пригнанный этап скрылся за лагерными воротами Алтамаша.
Несколько ссыльных семей остались по эту сторону колючки.
— А с вами что делать? — вперился в нас местный спецкомендант. — Вам, басурма­
нам, где-то жить, что-то жрать надо, а?
Ссыльные молчали. Ответил себе сам комендант:
— А поселим-ка мы вас вон в том бараке. Там вам и крыша, и работа, и шамовка
будут. Как говорится, советская власть гарантирует.
И оказались переселенцы вместе с детьми по ту сторону колючки. В лагерном ба­
раке. Бок о бок с бывалыми зэками мыли золото, горбатились в лесосеках, готовили
тарную дощечку. И длилось это без малого два года, пока отцу не посчастливилось
командировка в Таштагол — лагерную «столицу». «На воле» катастрофически не хва­
тало преподавателей. Отцу с его университетом разрешили преподавать сразу в
трех школах. Впрочем, как разрешили, так вскоре и запретили: негоже все-таки, что­
бы советских детей обучал ссыльный. Правда, в Алтамаш не вернули, оставили в Таш­
таголе.
В Таштаголе, так и не дождавшись реабилитации, закончили свои дни Евфимий
Власьевич и Феодосия Николаевна Максимовы, найдя последнее пристанище в каме­
нистой сопке местного Тургеневского кладбища.
Упокой, Господь, их надорванные души!
Что же касается меня, несовершеннолетнего заключенного алтамашского лагеря,
то я все же добрался до заповедной своей страны — страны Поэзии. В Которой живу,
Которой дышу. И, дай Бог, поживу и подышу еще.

СЛОВО К ЛЮДЯМ

До утра просидев над архивною папкой доносов,
Средь которых и тот, где отец мой объявлен врагом,
Я себя истязал самым жгучим из вечных вопросов:
Как же мы умудрились погрязнуть в таком?

870

ОЛЕГ МАКСИМОВ

Я хотел бы узнать, не кивая на Сталина с кликой:
Скольких мы запихали в сырую утробу земли?
Ведь не кто-то чужой, а мы сами с жестокостью дикой
Без вины виноватых, родимых своих извели.

А живых разогнали по диким краям и темницам,
И в конечном итоге нам выпал печальный удел,
Поделивший народ только нам и понятной границей
На сидевших уже и на тех, кто еще не сидел.

Разве кто-то чужой братьям нашим дырявил затылки,
Разве это не мы возводили в тайге лагеря?
Это ж наш человек за глоток из «хозяйской» бутылки
Беглых зэков гонял, записавшись спьяна в егеря!
Догонял и вязал и тащил их к тяжелым воротам,
За которыми гнил номерной человеческий вал.
Что хочу я сказать? Все мы были советским народом —
Те, кого убивали, и те, кто других убивал.
Потому мне сегодня так страшно в родимых пенатах! —
Человек сатанеет, пещерному зверю сродни.
И кровавым зрачком ищет он без вины виноватых,
А виновные вновь остаются в надежной тени.

На больших площадях митингуют людские громады,
Но куда занесет разношерстную грозную рать,
Если в нашей стране остаются былые расклады:
Есть кому убивать, а тем паче кого убивать.
1990

СПАСЕНИЕ

Как оголодавшая зверушка
К избам пробивается зимою,
Так и я, хворобный побирушка,
К людям жался с нищею сумою.

Обмотавшись рванью полушалка,
Появлялся я в дверном провале
И просил подать, чего не жалко,
И порою что-то подавали.
А порою матерились в Бога
И взашей пихали от порога.
Оживал я лишь с приходом Паски,
Как в Сибири Пасху величали,

ОЛЕГ МАКСИМОВ

И тогда стучался без опаски
В избы, что светились куличами.
Как в старинной величальной пьесе,
Я провозглашал: — Христос воскресе!
И меня встречали у порога,
Старого знакомца в свете новом,
И уж если поминали Бога —
Поминали только добрым словом.

Даже комендант смотрел сквозь пальцы
На меня в пасхальные недели,
И не меньше, чем Христа-страдальца,
Все меня любили и жалели.
Отворяло души, словно двери,
Светлое Христово Воскресенье.
И с тех пор я твердо верю:
Есть у нас единое спасенье.

И в жестокой современной пьесе
Я гляжу с надеждой в поднебесье
И произношу: — Народ Воскресе!
А с небес — Воистину Воскресе!
1990

871

872

СЕМЕН МИЛОСЕРДОВ
1921-1988
Семен Семенович Милосердое — сын крестьянина Тамбовской губернии. У отца была
просорушка, поэтому во время коллективизации семью насильственно переселили
в Вологодскую область. Впоследствии отец оказался в лагере на Печоре и там погиб.
Семен Милосердое воспитывался в семье старшего брата в Тамбове.
Первые стихи поэта были опубликованы в областной газете в 1938 году. После
школы поступил на историко-филологический факультет Саратовского университета,
но началась война, и он добровольцем ушел на фронт.
Тяжелораненый, он оказался на оккупированной территории, излечившись, вступил в
один из партизанских отрядов Брянщины. В боях снова был тяжело ранен, стал инвалидом.
После войны поступил в Литературный институт им. Горького, но в 1949 году был
репрессирован и оказался в Вятлаге.
Освободился из заключения в 1956 году, вернулся в Тамбов.
В 1960 году выпустил первый сборник стихов «Зори степные», всего при жизни
поэта издано девять поэтических книг.

* * *

— Эй вы, сталинские соколы,
Или с нами вам — не в масть?
Возле нар сижу и верю я,
Что не знал Он ничего
Про разбой кровавый Берии
И опричнину его.
И что банду ненавистную
Он прижмет — держи ответ!
Мы сидим и ждем амнистию,
А ее все нет и нет.
ВОТ ЕЩЕ ОДИН ЛЕДОХОД...

Вот закончится этот год,
вот еще один ледоход, —
потерпи, браток, подожди:
разберутся во всем вожди.
Не затем ты в окопах прел,
чтобы выпал такой удел,
не затем ты из плена бежал
и макуху черствую жрал,
шел под Курском в огонь атак,
чтобы все обернулось так...
Потерпи, браток, подожди:
разберутся во всем вожди.

СЕМЕН МИЛОСЕРДОВ

А пока — чей-то хриплый стон,
а пока этот страшный сон:
по-над вышками облака,
поступь тяжкая гробовщика,
черный гость, беспощадный гость
мне в ладонь забивает гвоздь...
ГОЛОСА

Долгою дорогою измучены,
вдалеке от лагерных ворот
и забора серого, колючего
ожидали женщины развод.

Об одном начальника просили —
на своих взглянуть издалека...
Небеса тоскою моросили,
и в глазах —
застывшая тоска.
А когда ворота открывали,
женщины кричали невпопад:
— Это я!
— Сынок! Сыночек!.. Валя!
— Это я приехала, Игнат!
Замирала сторона глухая,
слушали притихшие леса,
как звучали, долго не смолкая,
крики скорби, женщин голоса.
ПЕСНЯ

Сечка,
словно опилки
в миске,
в животе урчит,
как в трубе...
Мы спешим:
с просветительской миссией
к нам приехала ЦКБ*.

Клуб-столовая
празднично ожил.
Меднорожий повар притих;
* Центральная культбригада.

873

874

СЕМЕН МИЛОСЕРДОВ

за живое задел, похоже,
и его о свободе стих.

«О, голубка!..» —
звучала песня.
Песня,
душу не рви, не тревожь!
Паренька,
что твердил «Олеся»,
сотрясала рыданий дрожь.

Песня билась,
как птица в клетке,
отодвинув мольбу и мат...
И, не выдержав,
на запретку
парень бросился под автомат.
ПОВЕЗЛО

Мне сказал мой товарищ, Пашка:
— Всем смертям и невзгодам назло
ты родился, наверно, в рубашке:
повезло тебе, повезло.

Ты не знал пароходного трюма,
тесноты его, духоты,
Колыма не дышала угрюмо
вечным холодом мерзлоты.

Душу в ссадинах и нарывах
не оплевывали, губя.
Уголовники в карты в Нарыме
не проигрывали тебя.
Пашка прав:
я работал придурком,
не таскал горбыли на плече,
выдавал я журналы уркам,
проповедовал в КВЧ*.

С сучкожогами на лесосеке
разжигал до неба костры.
И свободно гуляли зэки
в оцепленье на полверсты.
* Культурно-воспитательная часть.

СЕМЕН МИЛОСЕРДОВ

И виденьем туманной сини
открывалась мне вся земля,
пахли приторно-сладко осины,
и без ветра листвой шевеля.

Тарахтел на опушке трактор,
надвигался звенящий зной.
И, кудрявясь, какая-то травка
расстилалась передо мной.
Вспоминал я соблазны города
возле пляшущего огня...
И кузнечик с бараньей мордой
круглым глазом глядел на меня.
Пашка прав:
я родился в рубашке,
я не выронил жизни весло...
А вокруг все ромашки, ромашки,
повезло мне, видать, повезло.

875

876

КЛАВДИЯ ЧЕРКАШИНА
Из автобиографии

Я родилась в 1925 году в Белоруссии, в семье кустаря-сапожника, в недавнем
прошлом — крестьянина. Родители были малограмотны. Во время оккупации отец, об­
виненный в связях с партизанами, убит немцами. Меня угнали на работу в Германию.
В Штутгарте я работала подсобницей на кухне, где готовили еду для лагерей военно­
пленных.
Я тосковала по Родине, писала стихи, пела их на мелодии советских песен, за что
угодила в гестапо, а оттуда — в концлагерь Равенсбрюк (мой № Р 83981).
В 1949 году на следствии в Минской тюрьме мне предъявили обвинение в сотруд­
ничестве с немцами: мол, добровольно уехала в Германию и работала у них перевод­
чицей. И это при том, что мое тогдашнее образование — 9 классов средней школы...
Эту нелепицу сменила другая: я — американская шпионка. Судил меня трибунал МГБ
СССР, приговорил к 10 годам. Срок отбывала в Норильске, освобождена в 1954 году.
Работала в Норильском драмтеатре и в гороно Норильска.
В 1976 году вышла на пенсию, живу в Тульской области.

* * *

Мне вспомнилась славная песня одна,
«И сердце забилось тревожно»,
Любимая наша, родная страна,
Нам жить без тебя невозможно.
О, как надоела нам рабская жизнь:
Труд тяжкий, одни оскорбленья...
Мы так ненавидим германский фашизм,
И рабство, и плен униженья.
Фашисты сожгли наше детство и дом,
Убили сестер, мам и братьев.
Так пусть же пылает и Дойчланд огнем —
Побольше ей бомб и проклятий!
Далеко раздольные наши поля,
Деревни, поселки и села,
Неужто, священная наша земля,
Тебя не увидеть нам боле?

Мы гибнем и мрем от тоски и работ,
Но верим мы, чувствуем, знаем:
В войне победит наш советский народ —
И страстно Победы желаем!
Штутгарт. 1942

КЛАВДИЯ ЧЕРКАШИНА

ЖИТЬ ХОЧУ!

Знаю я, что к людям придут весны,
Может быть, они не для меня...
Исхудало тело, вспухли десны,
И не верю, что еще жива.

Нет страданий этих тяжелее,
В жизни нет печальней этих дней,
Смерти нет жесточе и страшнее —
Нет ни холодней, ни голодней.
Безысходность! Все надежды стерла,
Чем утраты наши возместить?..
— Гитлера схватить бы вот за горло
И терзать, душить его, давить!

Все отняли: радости и счастье,
Душу раздавили сапогом,
На устах к врагам одно проклятье,
Скорбь и боль о крае дорогом.
Знаем мы, победа будет наша,
Армия родная победит.
Всему миру свое слово скажет,
Палачам за зверства отомстит.

Будут наслаждаться люди жизнью.
Жить хочу!
Нет, нет! Не умереть!
На мою любимую отчизну
Краешком бы глаза посмотреть...
Равенсбрюк. 1944

ЗАСТУПНИЦА-РОССИЯ

Пронзили ночь и крик, и стон...
Тени, как призраки, витают,
Собаки гонят нас в вагон,
Несчастных, за ноги хватая.

Такой тяжелый будет путь,
Что можно с жизнью распрощаться.
Везут, Россия, в твою глубь,
Туда — самим нам не добраться.
<...>

877

878

КЛАВДИЯ ЧЕРКАШИНА

Кому же ты подчинена,
Что всех обиженных и смятых
Везти в телятниках должна,
Как прокаженных и проклятых?
Как верить мы тебе спешим...
Где твои истины святые?
О горе рассказать хотим
Тебе, заступница-Россия.

И может, ты, грехи с нас сняв,
Введешь в чудесный свой заказник.
Не раз нам кто-то обещал
На улице на нашей праздник.
Но ты молчишь... — Иль речь бедна?
Иль песнь последняя пропета?
Заступница?! Ведь ты сама
Колючей проводкой одета...
1949

* * *

Мы до сих пор, воистину, не знаем,
По чьей вине гнием или горим
В аду кромешном, рабство проклинаем,
Забытых нежных слов не говорим.
Как дорога свобода за оградой, —
Мне во все горло хочется кричать:
Нам не тюрьму — свободу, волю надо,
Чтобы творить, любить, детей рожать.

Здесь юность опозорена, распята,
Раздавлена, замками заперта.
Режим нарушил — тут же ждет расплата:
Вторичный срок или в тюрьме — тюрьма.

В родной стране... Кто нам враги? друзья?
Честны ли все блюстители закона?
И почему их обвинить нельзя?
Что, некому их отстранить от трона?
В улыбке рукоплещет им народ,
До фанатизма преданный, не в меру,
Пускай заткнут мне грязной тряпкой рот,
Буду хрипеть: «В любовь вождей не верю!»
Август 1951

879

ВЛАДИМИР ФИЛИН
1929-1982
Владимир Сергеевич Филин — бывший узник сталинских лагерей. Родился в Астраха­
ни. В 1949 году, будучи студентом Ленинградского юридического института, арестован
за участие в деятельности подпольной молодежной организации. Как и многие в те го­
ды, без суда Особым совещанием приговорен к пяти годам лишения свободы. В 1953 году
реабилитирован. Вернувшись в Астрахань, закончил пединститут, учил детей, препо­
давал немецкий, английский и французский языки в педучилище. В 1982 году оборва­
лась его жизнь, не выдержало сердце.
При жизни не публиковался: знал, — главное и лучшее, что есть в его стихах, в те
годы не могло быть опубликовано. Впервые читателям, землякам поэта, открыла его
стихи в 1989 году астраханская газета «Волга», затем была опубликована подборка
стихотворений в одноименном журнале «Волга», издающемся в Саратове. В 1990 го­
ду издательство «Современник» выпустило в свет книгу стихов В. Филина «Лихолетье».
В нее вошло более 70 поэтических произведений разных лет. В них и горькая правда.
И бунт. И боль, и надежда, стихи о тюрьме и лагере, родине, природе, о любви и смер­
ти. Предисловие к этой книге написано поэтом Анатолием Жигулиным, вместе с кото­
рым Владимир прошел каторгу тайшетских и колымских лагерей. Он — невыдуманный
герой повести А. Жигулина «Черные камни» и рассказа «Урановая удочка».

С. Филин

НА КОЛЫМУ

Опять этап —
Дорога новая.
Гремя засовами,
Конвой нас ждет.
Уходит поезд
В страну суровую.
На Колыму
Этап пойдет.
На Колыму!
Идет этап на Колыму.

Решетки окна
Перекосили.
По спинам лупят
Нас молотки.
Сквозь всю страну,
Сквозь всю Россию
Гудят тревожные
Гудки.

На Колыму!
Идет этап на Колыму.

880

ВЛАДИМИР ФИЛИН

В вагоне тесном
Глухие стоны.
Бессонно зэки
Глядят во тьму.
По скользким рельсам
Спешат вагоны,
Идет этап
На Колыму,

На Колыму!
Идет этап на Колыму.
На Колыму!
В морозный север,
Где нет пощады
Никому.
Стучат колеса,
Как будто в гневе.
Идет этап
На Колыму.
На Колыму!
Идет этап на Колыму.
Ванинская пересылка. 1951

* * *
Всю траву покосили
И собрали всю рожь
В той далекой России,
Где меня еще ждешь.

Здесь меня не угробили,
А оставили жить,
Чтобы песню над Волгою
Для тебя сочинить.

Я вернусь не с победою,
Не на белом коне —
Только с песней неспетою
О тебе, обо мне.
Про тоску осторожную,
Про печаль твоих глаз
И про все невозможное,
Что возможно для нас.
1953

ВЛАДИМИР ФИЛИН

РАССТРЕЛ В ТАЙШЕТЕ

Последний раз еще взгляни
В пустую пропасть неба черного,
На НИХ взгляни
и поверни
Свой взгляд в себя,
на жизнь оборванную.
Сейчас поднимут автоматы,
Сейчас сержант команду даст.
И мир
В последний миг расплаты
Застынет в тьме погасших глаз.
И все, что было,
все, что прожил, —
Мечты, весну, любовь свою —
На снег холодный ты положишь
У черной ямы на краю.
Вот грянул залп,
как стон раздавленный.
Ты падаешь. Горячий снег!
На белом склоне все оставлено:
Тюрьма, и лагерь, и побег.
Твоя тюрьма, твой срок окончен.
Мы будем ждать судьбу свою,
Чтоб умереть вот так же точно
У черной ямы на краю.
1956

УТРО В ЛАГЕРЕ

Все было так, как быть и надо,
Как надлежит быть по утрам.
Варили тухлую баланду,
Крошили хлеб по двести грамм.
Дневальные топили печи,
Хрустящим снегом зэки шли,
А бригадирам чай покрепче
Шестерки шустрые несли.

Храня священные порядки,
Как полагается, с утра
Давал нарядчик разнарядки,
Художник мазал номера.

881

882

ВЛАДИМИР ФИЛИН

Потом, ударив звонко в рельсу,
Сбирали зэков у ворот,
Чтоб гнать к повалу черным лесом,
Где день проклятый настает.
Пятерки пропускал начальник
Под бодрый взмах своей руки,
Надрывно лаяли овчарки
И скалили на нас клыки.
В лес шли понурые бригады
По четко выбитым следам.
Все было так, как быть и надо,
Как надлежит быть по утрам.
1981

В ТАЙГЕ

Посиди у костра, доходяга
погрейся.
Целый день прошел натощак.
Солнца выпита фляга,
Ветер вьюгой метет колючей,
А в костре так заманчиво сучья
трещат.
Посиди у костра, доходяга,
погрейся.
Ты устал и иззяб —
Не согреет
Тридцать третьего срока бушлат.
Бригадир взглядом косит.
Может быть,
и присесть нельзя!
А мороз свирепеет,
Но в костре так заманчиво сучья
трещат.
Посиди у костра, доходяга,
не бойся!
Были предки твои дикари.
Так они у костров дрожали
По ночам до зари
и все дни
голодны.
Только были свободны они.

ВЛАДИМИР ФИЛИН

Ну, а ты —
Каторжанин.
Их пещерная жизнь прошла,
Ты же видел
кое-что лучше.
А теперь вот опять трещат
Так заманчиво сучья.
В дым черно-бурый
Истлевает коряга.
Стерегут пулеметные вышки
кругом.
Бригадир все свирепее дышит.
Ты не бойся его, доходяга.
Вот лом!

Посиди у костра, доходяга,
Погрейся.
1958

883

884

ОСВАЛЬД ПЛЕБЕЙСКИЙ
1924-1997

Освальд Лаврентьевич Плебейский родился в Челябинске.
Писать (и даже печатать) стихи начал с 5-го класса.
В 1941 году работал на оборонном заводе, потом ушел на фронт, участвовал в Кур­
ской битве, с боями прошел всю Украину, награжден орденами и медалями. В апреле
1944 года был тяжело ранен, почти год провел в госпиталях.
После войны поступил в Челябинский педагогический институт, вместе с друзьями
стал издавать рукописный журнал. Восемь студентов были за это арестованы и получи­
ли разные — не менее 10 лет — сроки наказания. Освальд Плебейский десятилетний
срок отбывал в Караганде и Степлаге.
С 1955 года жил в Челябинске и Волгограде, стал членом Союза писателей.
Сборники стихов Освальда Плебейского: «Стальной календарь» (1959), «Пол­
день над плесами» (1964), «Откликной гребень» (1966), «Посолонь» (1969), «Рав­
ноденствие (1975), «Алые створы» (1980), «Стихотворения» (1994), «Избранное»
(1997).

* * *

Как ветер, пришла —
И, как ветер, ушла.
А я за решеткой — зови, не зови.
Ты сердце взяла,
А назад отдала
Певучий осколок тоски и любви.
Я вижу тяжелые, страшные сны —
Россия в крови по колено.
Но в сердце гуляет, как ветер весны,
Зеленое имя — Елена.

* * *

Надо ли, не надо ли —
Только все мне снится,
Как снежинки падали
На твои ресницы.
И когда снега дробили
Свет янтарных фонарей,
Нам до слез обидно было
Расставаться у дверей.

ОСВАЛЬД ПЛЕБЕЙСКИЙ

Но пришла беда
Сюда.
И забита дверь.
Ты,
Моя любимая,
Далеко теперь.
Только вьюга лижет пальцы,
Край бушлата шевеля.
Приюти скитальца,
Чуждая земля...
Челябинск. 1947

* * *
Меня убьют мытарства да изгнанья.
И, может быть, из северных болот
Доставит вам красивое сказанье
Какой-нибудь отчаянный пилот.

Жил юноша. Он в чувствах был неистов.
В бою и в дружбе — ясный, без затей.
Превыше всех сиятельных артистов
Любил он мать, невесту и детей.

И в наказанье за его тревоги,
За песенную звонкую метель
Его отвергли праведные боги,
И он ушел за тридевять земель.
Ушел, исчез — и нет его поныне.
Лишь в январе, когда всю ночь светло,
Его стихи наносит иней синий
Влюбленным на оконное стекло.

Но не читай тех песен! Задохнешься!
Такая боль в них, горечь и беда,
Что ты навек от счастья отвернешься
И затоскуешь навсегда.
Челябинск. 3 ИТЛ. 1947

* * *
Будут слезы, радости, заботы,
Свадьбы в хрустале и серебре.
Сладко мне сегодня отчего-то
Плакать на прогулочном дворе.

885

886

ОСВАЛЬД ПЛЕБЕЙСКИЙ

Часовой винтовку с опасеньем
Жмет: «Не сбег бы этот черт куда...»
У подъезда вечером весенним
Мы с тобой расстались навсегда.

Наше счастье время отобрало —
Время страха, крови и борьбы.
В темной сече и мое забрало
Раскроил смертельный меч судьбы.
Высятся гранитным невезеньем
Тюрьмы, где не движутся года.
У подъезда вечером весенним
Мы с тобой расстались навсегда.
Только слышишь камерные стуки?
Тук, тук, тук... Так в сердце обжитом
Застучится боль о старом друге,
Для тебя навеки молодом.
И отдашь его забытой тени
Ты любовь последнюю тогда.
У подъезда вечером весенним
Мыс тобой расстались навсегда.

* * *
Как арестантам свет несносен,
Когда ледком хрустит заря,
Когда стучат костями сосен
Сырые ветры октября.
Во-он дом. Пустынно на балконе.
А там в уюте, за окном
В табачный дым несутся кони,
И пешки бьются под слоном.

Ты ж не ужился с миром. Что же,
Для гордецов жилье — острог.
Для тех, кому мешают вожжи,
Есть мрак невольничьих дорог.
Взывай к любви на светлой лире —
И будешь проклят на земле.
Какой поэт жил с миром в мире
Или скончался не в петле?

ОСВАЛЬД ПЛЕБЕЙСКИЙ

ВОРОБЕЙ

Нет былого. Только снится
Песня о былом.
Воробей в окно темницы
Помахал крылом.

Посмотрел он и рассыпал
Звонкую капель:
«Из копилки неба выпал
Золотой апрель.
Там, за синими лесами,
Ворон на трубе.
Мать горючими слезами
Плачет о тебе.
Ленты сбросила девица,
Высохла лицом.
От бессонницы ресницы
Налились свинцом.
И товарищи за кружкой
Собрались давно —
Каждый со своей подружкой,
Каждый пьет вино...»

Вот умолк он. Тихо. Глухо,
Только шелест крыл.
О проклятый сгусток пуха!
Что ж ты натворил?
Я глотаю жадно воздух,
Заглушаю плач.
Улетай, пока не поздно,
Маленький палач!

* * *
И все, что нами было пройдено,
Всю нашу гордость, боль и гнев
Однажды громко вспомнит Родина,
От ужаса окаменев.
И — новый памятник! Без лошади!
Лишь — крест! Да — цепи на руках!
Чтоб каждый знал,
На каждой площади, —
Про замордованных в веках.

887

888

ТАТЬЯНА ГРЕВС
1901-1966

Стихи Татьяны Валерьяновны Гревс переданы Московскому историко-литературному
обществу «Возвращение» ее лагерной подругой Валентиной Харитоньевной Калини­
ченко, отбывавшей срок в казахстанских лагерях.

* * *
Жизнь — всюду жизнь. В ней дня сверканье
И лунной ночи серебро.
Долг — всюду долг. Всегда — сознанье
Того, что — зло и что — добро.

Среди природы злой и скудной
В огне сомнений и тревог
Проходим мы дорогой трудной,
Труднейшей из земных дорог.
И вспоминаем, где-то, шелест
Тенистых рощ, морской простор,
Веселых нив живую прелесть
И аромат цветущих гор.
И мы проходим круг за кругом,
Спускаясь шаг за шагом в ад
То с возмущеньем, то с испугом,
И нет нигде путей назад.

Но ты всегда и где б ты ни был
Сумей остаться сам собой.
Над головой повсюду небо,
Земля повсюду под тобой.
Ты столько лет жил приготовясь,
Чтоб говорить свободно, вслух.
Что чистую встревожит совесть?
Кто гордый поколеблет дух?
Долг — всюду долг. Его сознанье
Превыше всех земных удач.
Жизнь — всюду жизнь. В ее сверканьи
Разгадка вековых задач.
Казахстан. Спасск. 1950—1956

ТАТЬЯНА ГРЕВС

ИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ «НОЧЬЮ ГЛУБОКОЙ»

...Разве не кажется фантасмагорией
Этот уснувший, притихший барак?
Стелется снег над глухим плоскогорием,
Близко к окошку придвинулся мрак.

Призраки тесно несутся над койкою —
Дьявол ли не был властителем тьмы?
Как мне остаться упорной и стойкою
В странном безмолвьи уснувшей тюрьмы?
Как мне поверить, что все переменится,
Как мне дождаться какой-то весны,
Если лежу я сраженною пленницей,
Если мне снятся зловещие сны?
Долго над мертвой любовью я плакала,
Вера исчезла — ничем не помочь, —
Только надежда мерцающим факелом
Даже в такую останется ночь.
Спасск. 1952

* * *
Среди земных великолепий
Любовь прекрасней всех светил,
Она одна ломает цепи
И низких чувств и грубых сил.
Преодолеет все преграды
Ее победоносный клич, —
И над бездонным кругом ада
Мираж небесных Беатрич.

СВОБОДА

Когда сопок засветятся скаты,
Затуманятся туч вереницы,
Я смотрю, как на фоне заката
Пролетают свободные птицы.

Над простором страны легендарной
В безотчетном и смелом движеньи
Эти птицы на фоне янтарном
Пролетают, как черные тени.

889

890

ТАТЬЯНА ГРЕВС

Когда ветер проносит вольный,
Рассыпаясь веселой трещоткой,
Мне особенно грустно и больно
Прислониться к тюремной решетке.
Здесь прошли кочевые народы,
Ничего не создав, не разрушив.
Их наследьем осталась — свобода,
Ею жили их дикие души.
Здесь никто не построил мечетей
И дворцов с белизной алебастра,
Только в небе, как было в столетьях,
Безнаказанный кружит ястреб.
Здесь опальные жили монахи,
А кругом была глушь, бездорожье.
Они чтили с надеждою в страхе
Недоступную заповедь Божью.
Но напрасен был звон с колоколен,
И бессильны вериги и цепи, —
Был простор безграничен и волен,
И синели бескрайние степи.

Где страна, где свобода царила
Так уверенно, просто и четко...
И сжимаю с удвоенной силой
Я железные прутья решетки.

891

ГЕННАДИЙ КУПРИЯНОВ
1905-1979
Геннадий Николаевич Куприянов родился 21 ноября 1905 года в крестьянской семье в
деревне Рыло Солигаличского района Костромской области. В 1925 году вступил в
партию. Закончил в Костроме совпартшколу, преподавал в городе Солигаличе обще­
ствоведение, заведовал отделом пропаганды и агитации райкома партии. Окончил в
Ленинграде Всесоюзный коммунистический университет. С октября 1937 года второй,
затем первый секретарь Куйбышевского райкома партии в Ленинграде. С июня
1938 года первый секретарь Карельского ОК ВКП(б) (с образованием Карело-Финской
ССР — ЦК компартии республики). На XVIII съезде партии избран кандидатом в члены ЦК
ВКП(б), в 1940 году — депутатом Верховного Совета СССР двух первых созывов,
депутат от Карелии. В годы Великой Отечественной войны генерал-майор Г. Н. Куприя­
нов был членом военного совета 7-й армии, с образованием Карельского фронта —
членом военного совета фронта. Действиям этого фронта он посвятил выпущенную
Лениздатом книгу «От Баренцева моря до Ладоги». О партизанах, подпольщиках рас­
сказал в книге «За линией Карельского фронта», изданной в Петрозаводске (два
издания). 17 марта 1950 года Геннадий Николаевич был арестован по «ленинградско­
му делу». В июле 1957 года по протесту Генерального прокурора СССР Военная кол­
легия Верховного суда СССР сняла с него надуманные обвинения, и он был реабилити­
рован. В последние годы занимался общественной деятельностью, много встречался с
ветеранами войны, читал лекции в военных училищах, частях, в Ленинградском уни­
верситете, в организациях по путевкам общества «Знание». Умер Геннадий Никола­
евич 28 февраля 1979 года — скоропостижно, дома.
Лидия Куприянова

ОБРАЩЕНИЕ К XIX ПАРТСЪЕЗДУ

Как хороша вечерняя столица!
Как много света, тысячи огней,
Как поневоле сердце будет биться,
Когда увидим красный Мавзолей.
Проснись, Ильич! Взгляни на наше счастье
Послушай 19-й партсъезд!
Как мы живем под игом самовластья
И сколько завоевано «побед»!
Взгляни на сцену, как поют артисты,
Литературу тоже не забудь,
Но за железные кулисы,
Прошу, Ильич, не вздумай заглянуть!

Там страшно! Там страдают люди!
Там жизнь не та, что ты им завещал.
Там нет святых советских правосудий,
Там власть штыка, насилий и кандал.

892

ГЕННАДИЙ КУПРИЯНОВ

От тяжкого труда согнулись спины,
Кровавые мозоли на руках.
Живут по быту тягловой скотины
И спят под пломбой на сырых досках.
Они построили все стройки коммунизма,
Канал Москвы и Волго-Дон —
За это благодарность скажет им Отчизна
И поколения услышат их кандальный звон.
Опутана колючкой вся страна.
Я лагерей представлю список длинный,
Чего, Ильич, ты сроду не видал,
Их не охватит и твой взгляд орлиный.
Взгляните на Урал, на Крайний Север,
По трупам их железные дороги пролегли,
На карте лагери раскинулись, как веер,
И в затуманенной теряются дали.

Караганда, Норильск, Тайшет и Воркута
Пред грозной Колымой склоняются невольно.
Везде течет немая жизнь, не та,
Как завещал ты жить свободно и привольно.
Там ходят люди с номерами на спинах
И тяжкое влачат ярмо неволи,
Клянут судьбу, стеная и скорбя
И содрогаясь от стыда и боли.
Не верь, Ильич, что это всё враги,
Их просто этой кличкой окрестили,
Кто не хотел лизать чекистам сапоги,
Того схватили, в лагерь посадили.

Там девяносто человек из каждых ста
Совсем, совсем ни в чем не виноваты,
Их Берия сажает неспроста:
Ему нужны дворцовые палаты.

Продаст Россию он, чтоб в Грузии
Царем остаться смело,
А Сталин стар и глуп —
Погубит он тобою начатое дело.
И если Берия захватит власть,
Погубит он все дело коммунизма,
Придет в страну к нам новая напасть,
Заплачет, кровью изойдет Отчизна.

ГЕННАДИЙ КУПРИЯНОВ

Уж кровь народная потоками течет
Все тюрьмы полны до отказа.
Никто не думает, куда это влечет,
Когда излечится садистская зараза.
Везде царит ужасный произвол,
По тюрьмам пытки, стоны, плач,
И, если б даже ты туда зашел,
Там зубы вышибет любой чекист-палач.
Твоих соратников в подвалах задушили,
Пришили им изменников клеймо.
Иных в Сибирь на каторгу угнали,
Навек надев позорное ярмо.

Тщеславием твой Сталин заразился
И гением себя изобразил,
Стеной чекистов от народа отделился
И все твои заветы позабыл.

Детей и стариков он пачками ссылает
В холодные сибирские края,
Республики совсем уничтожает,
И СССР как вотчина своя.
Недавно он на что-то рассердился
И шесть народов стер с лица земли.
Он хочет, чтоб народ ему молился,
И этот геноцид в заслуги записал свои.

Слепой силач когда-то дом разрушил,
Чтобы на крыше поразить врагов!
Но этим жизнь свою безвременно нарушил
И славы не добился от веков.
И Сталин как слепой силач!
Кромсает и калечит...
В Кремле ему не слышен плач,
А уши он свои не лечит.

Презренный трус, своей боится тени,
Врагов он видит всюду и во всем.
Все это от ничтожных мыслей и от лени.
Нет! Невозможно дальше жить при нем.
Ильич! Ильич! За то ли ты боролся,
Чтобы рабочий гнулся в три дуги,
За черный хлеб слезами обливался
И целовал чекистам сапоги.

893

894

ГЕННАДИЙ КУПРИЯНОВ

Чтобы переносил насилия и муки
И жизнь свою он ставил на туза,
Чтобы рубил свои родные руки
И в двадцать лет выкалывал глаза.

Послушай, съезд! Взгляни на вещи смело,
Слепому старику глаза открой,
Возьмись за дело Ленина умело
И разгони чекистов грязный рой!
Они позорят званье коммуниста,
Страной торгуют оптом и вразнос,
Ведь на Лубянке далеко не чисто,
Так надо вычистить оставшийся навоз.

А Сталину сказать: «Иди в отставку,
Ты не способен больше управлять,
И не на то берешь ты, старец, ставку.
Иди, под старость надо погулять!»
А Берию в тюрьму отправить надо,
Его соратников повымести как сор,
Чтоб не казнил народ сей новый Торквемада
И не накладывал на партию позор.

Невинных выпустить немедля на свободу,
Простить тому, кто в чем-то виноват,
Свободу слова полностью отдать народу
И сократить чекистский аппарат.
Тогда народ сплотите Вы на деле,
Забудется и горе и беда,
Наш каждый гражданин останется при деле,
И не страшны тогда любые господа!
Народная волна поднимет Вас высоко,
К вершинам счастья наш народ пойдет,
А позади останется далеко
Садизм и как кошмар пройдет.

Проснись, Ильич! Приди на съезд партийный
И помоги задачи им решить.
Ведь, если Берии останутся на воле,
Все дело коммунизма могут погубить!
Владимирская особая тюрьма, камера 37. Октябрь 1952

895

НАДЕЖДА НАДЕЖДИНА
1905-1992

Надежда Августиновна Надеждина родилась в семье учителя гимназии. Закончила
Московский университет.
В юности писала стихи, потом перешла на прозу; автор нескольких книг для детей.
В заключении находилась с 1950 по 1956 год, срок отбывала в Потьме. Там созда­
ла цикл стихов, перемежающихся документальной прозой.

СТИХИ БЕЗ БУМАГИ

1950-1956

В памяти прежде всего встает бровка. Зажатая между двумя рядами колючей про­
волоки полоска земли, ставшая для тебя границей жизни. Бровка тянется вдоль
глухого забора. Он должен скрывать от посторонних глаз лагерь, где отбывают
сроки «враги народа».
Каждое весеннее и летнее утро двое-трое заключенных, согласно приказу,
пропалывают и рыхлят бровку, чтоб ничего на ней не росло, ничего не цвело.
Женщины, большей частью крестьянки, выполняют приказ угрюмо, потупив
глаза, словно стыдясь того, что они делают.
Для них, привыкших, что руки человека прикасаются к земле, чтобы
сажать или сеять, это было такое же кощунство, как надругательство над ма­
терью. Земля — кормилица всего живого — обречена на бесплодие. Мать сыра
земля становится землей-доносчицей, землей — сторожевой собакой. В слу­
чае побега кого-либо из заключенных на полосатой от зубьев рыхлителей
бровке сохранится улика — отпечатки следа беглянки.
В мордовских дубравах, где летом медово пахнут липы, где осенью с веток
дубов, словно огромные градины, срываются спелые желуди, было запрятано
много мужских и женских лагерей. По адресу: Мордовская АССР, п/о Явас,
п/я ЛК 185/10, я провела около шести лет. В 1950 году была репрессирована,
в 1956 реабилитирована.
В юности я писала стихи, но в конце двадцатых годов, выйдя замуж за поэ­
та Николая Дементьева, с которым мы вместе учились в ВЛХИ имени
В. Я. Брюсова, а затем в 1-м МГУ, я перешла на прозу. Нельзя писать двоим
стихи в одной маленькой комнате.
В лагере, где для нас, заключенных, бумаги не было, меня снова потянуло
к стихам. Стихи — единственное, что могла без записи сохранить память на
долгие годы. Стихи нельзя было отнять и уничтожить при обыске, потому что
они внутри тебя.
Так родился цикл «Стихи без бумаги». Восстановленные по памяти, некото­
рые из стихов этого цикла будут по ходу повествования перемежаться с
документальной прозой.

896

НАДЕЖДА НАДЕЖДИНА

ПРАВДА, ОДНА ТОЛЬКО ПРАВДА

Вам, кто не пил горечь тех лет,
Наверное, понять невозможно:
Как же — стихи, а бумаги нет?
А если ее не положено?
Кто-то клочок раздобыл, принес,
И сразу в бараке волненье:
То ли стукач пишет донос,
То ли дурак — прошенье.
Ночь — мое время. Стукнет отбой.
Стихли все понемногу.
Встану. Ботинки сорок второй,
Оба на левую ногу.
Встречу в ночной темноте надзор.
«Куда?» — «Начальник, в уборную!»
И бормочу, озираясь, как вор,
Строчки ищу стихотворные.
Что за поэт без пера, без чернил,
Конь без узды и стремени?
Я не хочу ни хулить, ни чернить,
Я — лишь свидетель времени.
Руку на сердце свое положив,
Под куполом неба, он чист и приволен,
Клянусь, что не будет в стихах моих лжи,
А правда. Одна только правда. И ничего более.
<...>
Следователь сказал: «Отсюда не возвращаются». Да, я не знаю никого, кто
бы вернулся. И все же я надеюсь. Нельзя жить без надежды. Кто бы тебе ее ни
подал. Хотя бы цветок.
СОЛНЦЕ НА СТЕБЕЛЬКЕ

Быть или не быть? В тюрьме по-другому, Гамлет!
Жить иль не жить? Это «тройка» решит за тебя.
Выводят меня на прогулку. Воздух!
Я пью его, но не прибавляется сил.
Меня стерегут глухие, безглазые стены,
И только тень на дне колодца-двора.
Но стоп! Я вижу весеннее чудо —
У ног моих живое желтое солнце.
Мохнатое, крохотное солнце на стебельке.
Можно его осторожно потрогать: мягко!
Можно, нагнувшись, его понюхать: пахнет!
Упрямый росток раздвинул щелку в асфальте,
Расцвел одуванчик в тюремной пустыне двора,

НАДЕЖДА НАДЕЖДИНА

897

Солдатик глядит на часы: время.
И снова уводит меня в камеру: служба.
Но я уже не такая, какая раньше была.
Пусть голос друзей сюда не доходит,
Пусть стены по-прежнему глухи и немы,
Но в памяти светится одуванчик,
Живое, мохнатое солнце на стебельке.
Уж если росток мог одолеть камень,
То неужели правда слабее ростка?!
<...>
Главной рабочей силой были «зазонники». В «зазонные» бригады отбирали
самых сильных. В поле, где они работали, не было колючей проволоки.
Вместо нее расставляли прибитые к колышкам дощечки — «запретки». Одна
из зазонниц, мать двух детей, латышка Илга, не заметив в траве «запретку»,
очутилась на несколько шагов впереди, и конвойный выстрелил ей в спину.
Его не судили. По Уставу он был прав. Нарушение установленной «запретка­
ми» границы расценивалось как попытка к бегству.
<...>
КОГДА ВЫМЕРЗАЕТ ДУША

Когда-то, когда-то, когда-то
Были и мы молодыми.
Стоим мы у вахты, лохматые,
От инея все седые.
И пара белого струи
Бьют у нас из ноздрей,
Как у закованных в сбрую
Загнанных лошадей.
Воздух нам горло режет,
Он острым стал, как стекло.
Одна у нас только надежда:
В зону, в барак, в тепло.
И вдруг нам приказ — не во сне ли? —
За зоной могилу копать,
В бараке скончалась Анеля
За номером сто тридцать пять.
Стоим мы, как истуканы.
Добил нас этот приказ.
И наш бригадир Татьяна
Сказала за всех за нас:
«Анелю мы все уважали,
Хорошая девка была.
Не думали, не гадали,
Чтоб так она нас подвела.
Земля ведь окаменела,
Бей ее ломом и вой!

898

НАДЕЖДА НАДЕЖДИНА

Пусть девка бы потерпела
И померла бы весной».
Вы скажете: это не люди,
Подонки, двуногий скот.
Многие нас осудят,
Но верю, что кто-то поймет.
Мы были других не хуже,
Жестокость в себе глуша,
Но, видно, бывают стужи,
Когда вымерзает душа.
<...>
В лагере происходит переоценка вещей. Много ли барахла человеку
нужно? Греческий мудрец говорил: «Все мое ношу с собой». Когда тебя вызы­
вают на этап, чем меньше весит твой заплечный мешок, тем легче будет тебе
идти.
Потеряв в лагере годы жизни, начинаешь ценить время. Думаешь: «Вот
выйду на свободу, буду каждой минутой дорожить».
В лагере меняется и представление о счастье.
СЧАСТЬЕ

Разговор о счастье в бараке ночью.
Первая шепотом, чтоб соседей не разбудить:
— Счастье — это дорога. Идем и хохочем.
С птицами песни поем, какие захочем.
И за нами никто не следит. —
Потом заскрипели нары; заговорила другая:
— Глядите, вот руки, как их от стужи свело!
Будь прокляты эти дороги, от них я седая!
Будь прокляты эти дороги... Зато хорошо я знаю,
Зато хорошо я знаю, что счастье — это тепло.
Тепло от печки, которая топится в доме,
Тепло от ребенка, хотя бы родить на соломе.
Тепло от налитого силой мужского плеча.
И если на этом плече я выплачусь до рассвета,
То, может, поверю: песня еще не спета.
Может, поверю: жизнь можно снова начать. —
А третья сказала: — К чему так долго судачить?
Собака зализывать раны в овраг залезает глухой.
А я уже так устала, что не смеюсь и не плачу.
А я уже так устала, что кажется мне по-собачьи,
Что счастье — это овраг, заросший густой травой.
Овраг, где хотя бы минуту можно побыть одной.
<...>
Не забыть самоубийства конвойного.

НАДЕЖДА НАДЕЖДИНА

899

НЕИЗВЕСТНОМУ СОЛДАТУ

Застрелился молодой конвойный.
Пулевая рана на виске.
Будет ли лежать ему спокойно
В нашем мерзлом лагерном песке?
Что ночами думал он, терзаясь,
Почему не мог он службу несть,
Нам не скажут. Но теперь мы знаем:
И среди конвойных люди есть.
<...>

Лагерные спектакли и концерты я смотрела, но в самодеятельности не уча­
ствовала. У меня был свой островок спасения: стихи. Это был не «глас вопию­
щего в пустыне», а крик. Крик души, оставшийся без ответа.

<...>
Я ЛЮБЛЮ

Я люблю. И меня не исправите.
Хоть какой кислотой ни трави,
Но не вытравить мне из памяти
Этот терпкий привкус любви.
Ты — мое окаянное чудо.
Жжется рана искусанных губ.
От всего отрекусь, все забуду.
Но проститься с тобой не могу.
Я зерно, растертое жерновами.
Все мое, что осталось, — в тебе.
За семьюдесятью синевами
Не предай меня, не добей!
Слышишь: проволокой оплетенная —
Каждый шип что ворона клюв, —
Здесь при жизни захороненная,
Я люблю тебя. Я люблю.

900

ОЛЕГ БЕДАРЕВ
1916-1959
Мой отец, Олег Кельсиевич Бедарев, родился 20 июня 1916 года в Москве. В 1921 году
семья уехала в деревню Пестово Новгородской области, где и прошли детские годы
Олега. После семилетки — техникум в Москве и работа в конструкторском бюро, где
проектировали первый в стране электровоз.
В 1932 году поступил в Строгановку, по окончании которой работал художником в
московских издательствах.
Во время войны прошел от Сталинграда до Берлина, был заместителем главного
редактора дивизионной газеты «Вперед на врага», писал стихи и пел под гитару песни
на свои стихи. Он создал песню о неизвестном солдате (ее до сих пор исполняет хор
Александрова).
С 1947 года был главным редактором журнала «Мурзилка», затем стал членом
редколлегии газеты «Комсомольская правда».
В ноябре 1950 года по доносу был арестован, прошел пытки на Лубянке (ночные
допросы — днем не спать, «плач ребенка» — это ваша дочь, ее мы сдадим в детдом),
был приговорен к расстрелу с заменой на 25 лет лагерей. Отбывал заключение в
Омсклаге вместе с Львом Гумилевым (которого «спас» фронтовой друг и «подельщик»
Олега — Валериан Васильевич Мусатов: будучи хирургом, Валерьян взял в «ассистен­
ты» Леву, хотя тот не имел к медицине никакого отношения). В одном бараке с Олегом
был Марк Исаакович Казанин (помощник посла Майского в Англии) — блестящий
дипломат, говоривший на десяти языках, написавший впоследствии «Дневник секрета­
ря миссии» и «Рубин эмира Бухарского». Он предложил позаниматься английским, и
Олег увлекся языком, потом делал переводы из Киплинга
В апреле 1956 года Олег Бедарев был реабилитирован. В 1957 году вышел сбор­
ник его стихов «Салют» и следом за ним сборники рассказов, повестей.
Елена Бедарева

* * *

Я никого ни в чем не упрекаю,
Я в сердце жажду радости унял.
Пусть скажет дочь: «Нет, я отца не знаю.
Он был поэт и что-то написал...»

Пускай недобрый надо мной смеется,
Пускай добряк осудит в глубине,
Пусть лучший друг при встрече отвернется,
Пусть даже брат забудет обо мне,
Пускай жена найдет другого мужа,
Я и ее за то не осужу,
Я понял сам, что никому не нужен —
Еще живой из жизни ухожу.

ОЛЕГ БЕДАРЕВ

Я все снесу без стона, без ответа,
Лишь об одном у всех живых прошу:
Не оскорблять во мне души поэта —
Не жечь стихов... я кровью их пишу.

* * *
Мне судьба не стелила под ноги ковер
И не пела ласкающих песен.
Мне нередко казался огромный простор,
Как тюремная камера, тесен.
И суровый мороз, не стесняясь, лизал
Изнуренное голодом тело.
И костлявая смерть не однажды в глаза
Из холодного дула глядела.

Мне признаться не трудно, что я утомлен,
И разжать ослабевшие руки,
Но скажи мне, судьба: «Будешь снова рожден,
Чтоб идти через новые муки...»
Если путь этот будет, родная, к тебе,
Как бы ни был тернист и опасен,
Я сейчас же отвечу злосчастной судьбе
Без сомненья и страха: «Согласен!»
Омсклаг. 1953

* * *
Даже звезды и те умирают...
Посветила, рассыпалась в прах...
Но осколки разбитого, знаю,
Не исчезнут в бездонных мирах.

Там из праха и времени смело,
Мастерством непокорных стихий
Льется новое звездное тело,
Как из мысли и крови стихи.

Так летите, стихи, не жалею!
Бейтесь вдребезги, кровью алея!
Через многие тысячи лет,
На земле моей, горем объятой,
На которой гостил я когда-то,
Народится счастливый поэт.
Омсклаг. 1954

901

902

САМУИЛ ГАЛКИН
1897-1960
Самуил Залманович Галкин родился в Белоруссии в местечке Рогачево. Печататься на­
чал с 1920 года, первый студенческий сборник издал в 1922 году. В сборнике 1939 года
(«Стихи») собрана лирика зрелого поэта, отмеченная верой в светлое будущее, лю­
бовью к жизни и ее красоте. На сценах советских еврейских театров шли его драмати­
ческие сочинения: «Бар-Кохба» (1939), «Суламифь» (1940), «Душа, которая поет».
Трагедия «Восстание в гетто» (За жизнь. 1947) посвящена героической борьбе совет­
ских евреев против фашизма. Галкину принадлежат переводы на еврейский язык сочи­
нений Пушкина («Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы», «Скупой рыцарь»), Шекс­
пира («Король Лир»), стихотворений Маяковского, Блока, Есенина. В 1950 году был
репрессирован. Находился в лагерях Коми-республики. Освобожден из инвалидного
лагеря в Абези в 1955 году.

ОДНОЙ ЖИЗНИ МАЛО...

Что сам я зарасту когда-нибудь травой —
Освоить эту мысль мне жизни бы достало.
Но имя скромное — то, что срослось со мной, —
Сумеет ли оно продлить свой путь земной
И в молодых сердцах найти ответ живой?..
Такую даль постичь — единой жизни мало.

Быть может, назовут в грядущем это имя...
Как в жизнь его вернут?.. Когда?.. Устами чьими?..
Иль в час, когда уйду, объятый немотой,
Останется оно на свете сиротой?..
За то, что разрешать вопросы эти смею,
Я жизнью расплачусь единственной своею.
Перевод с идиша Ю. Нейман

ДЛЯ СЕБЯ И ДЛЯ ВАС

Не правда ли, что я день ото дня
«Как знать», «быть может», — говорю все чаще,
Такие оговорки для меня
И непривычны и неподходящи.

Но в общем не должно вас огорчать,
Что знак вопроса мне уже не в новость:
Для вас — чтоб резкость иногда смягчать,
И для себя — чтобы смягчать суровость.
Перевод с идиша М. Замаховской

САМУИЛ ГАЛКИН

ОСЕННИЙ КЛЕН

Осенний мир осмысленно устроен
И населен.
Войди в него и будь душой спокоен,
Как этот клен.

И если пыль на миг тебя покроет,
Не помертвей.
Пусть на заре листы твои умоет
Роса полей.

Когда ж гроза над миром разразится
И ураган,
Они заставят до земли склониться
Твой тонкий стан.

Но даже впав в смертельную истому
От этих мук,
Подобно древу осени простому,
Смолчи, мой друг.
Не забывай, что выпрямится снова,
Не искривлен,
Но умудрен от разума земного,
Осенний клен.
Перевод с идиша Н. Заболоцкого

903

904

АВТОР НЕИЗВЕСТЕН
При ремонте дома в Караганде в незаложенном пространстве между кирпичами была
обнаружена пачка писем, видимо подготовленная к отправке нелегальным путем че­
рез кого-то из вольнонаемных работников Карлага. Обстоятельства для этого, можно
думать, сложились неблагоприятно, письма долгие годы пролежали замурованными в
стене. Среди них — письмо, датированное 25 марта 1952 года, подписанное Михаил.
Письмо написано по-украински. Приводим его подстрочный перевод.

«Прежде чем начать писать вам письмо, хочу сказать всем добрый день.
Кланяюсь тебе, дорогая сестричка моя Василина, и вам, Тодары, передайте
от меня привет вашим семьям. Я вам описывать свою жизнь не буду, потому
что, думаю, она... (неразборчиво), поэтому решил вам написать небольшое
стихотворение.

Ох, сестра, как тяжко
на чужбине жить,
Не к кому приклониться и поговорить,
Кругом чужие люди
и чужая сторона.
В 50-м году это был
месяц апрель,
Как я расстался с родным селом
И не сказал тебе,
моя сестричка, прощай.
О Боже, как тяжело
у меня на душе,
Отец тоже где-то
на чужбине в неволе
страдает.
А старший брат в солдатах чужой... (неразборчиво)
Мать с меньшим братом
дома бедует,
Проливает слезы...
И так, сестричка,
годы мои молодые
Даром пропадают.
Брови черные, густые
от ветра линяют.
Сердце вянет и томится,
как птица в неволе,
Зачем мне краса моя
без счастья, без доли?
Никто меня и не спросит,
почему глаза плачут?

АВТОР НЕИЗВЕСТЕН

905

Сказать некому: «Дивчина,
чего сердце плачет,
Чего оно так голубит,
день и ночь воркует?»
Никто этого не знает
и узнать не хочет.
Сестричка Василина!
Верю я в то, что
Для нас теплый ветер подует...
И солнышко пригреет...
И сойдемся в родной Украине,
в родном селе.
И я всем расскажу,
как жилось на чужбине.
Не раз вспоминаю
свой родной край
И родную Буковину,
сады прекрасные
И природу, и душа
радостью наполняется.
Ох, Боже! Как тяжело
у меня на сердце,
Душа рвется, сердце млеет,
а я, бедный,
Без счастья, без доли...
Тяжко бедую в проклятой Караганде.
И так, сестричка,
пришлось оставить свой
Родной край
и родную Буковину
И уехать в далекий край
на чужбину,
Где не один брат и сестра
от горя и разлуки
В могилу ушли.
О Боже! Возврати меня
в родную сторону
Украину, может, найду я
счастье, долю
И верную жену.

Итак, сестричка, я не знаю, возвращусь или нет, а может, придется по­
гибнуть в далеких степях, на чужбине...»
Из книги: Е. Кузнецова. Карлаг: по обе стороны «колючки».
Сургут, 2001

906

НИКОЛАЙ ДАВИДЕНКОВ
1915-1950
Сведения о Николае Сергеевиче Давиденкове содержатся в обширной статье его племян­
ника Леонида Романкова «Легендарный человек», присланной составителю этой книги.
Студент биологического факультета ЛГУ Николай Давиденков был арестован 1 мая
1938 года (вместе с ним был арестован Лев Николаевич Гумилев) по делу о мифиче­
ской студенческой террористической организации, якобы намеревавшейся взорвать
Дворцовый мост, убить Жданова и т. п. По тому делу также проходили Шумовский,
Иерихович, Ярошевский, Люблинский, Предтеченский, Гольдберг, Дернов. После до­
просов с применением пыток в сентябре 1938 года военный трибунал вынес пригово­
ры — Коле, в частности, 8 лет лагерей с поражением в правах. Дело было отправлено,
по настоянию Москвы, на доследование; в это время сняли и расстреляли Ежова; рас­
стреляли начальника Ленинградского управления НКВД Заковского, и, по выражению
А. И. Солженицына, «в ежовском антипотоке», состоялся второй суд, на котором об­
виняемых оправдали и выпустили на свободу (свидетельство М. Н. Ярошевского).
Исключенного из университета Николая Давиденкова забрали в армию и отправи­
ли под Львов. В самом начале войны Давиденков попал в плен. По утверждению знав­
ших его людей, гитлеризм был ему так же чужд, как и «сталинизм», но он считал, что
«главное сейчас — это сбросить Сталина и большевиков». Вступил в РОА (Русскую ос­
вободительную армию) генерала Власова, работал в редакции газеты «Доброволец»,
ездил с лекциями по европейским странам. В 1944 году порвал с РОА, близко сошел­
ся с генералом Красновым, стал корреспондентом газеты «Казачья лава».
В 1945 году вместе с тысячами казаков выдан англичанами советским властям.
Этапирован в Сибирь, осужден на 10 лет лагерей. В лагере Кривощекино его осудили
вторично, обвинив в «подготовке побега в Китай». В 1949 году он работает художни­
ком при лагерном клубе, там же и живет. В это время он пишет стихи, философские
эссе, статьи на научные темы. Сын известного ученого-биолога, академика, гене­
рал-лейтенанта, он пользуется доверием начальства. От него не прячут радиоприем­
ник, и он по ночам слушает «Голос Америки». Листовки с текстом этих передач он рас­
клеивает на стенах бараков. Получает за это очередной лагерный срок. В 1950 году
его этапируют в Краснодар, судят и приговаривают к расстрелу.
В мае 1950 года Лидия Корнеевна Чуковская получила от Николая Давиденкова
прощальное письмо, к нему было приложено стихотворение. Письмо было брошено из
тюремного вагона в мае 1950 года.
Дорогая Лидия Корнеевна!
Не знаю, как набрался смелости писать Вам — но по здравому рассуждению при­
шел к выводу, что это ни в коем случае не повредит Вам. К сожалению, совершенно
невозможно описывать здесь невероятную мою жизнь за эти годы, а то бы это письмо
превратилось в бесконечную и бесплодную исповедь. Цель у меня другая: за десять
лет, что я Вас не видал, кое-что у меня сделано; проза, конечно, вся погибла, а стихи
остались... Прошу Вас, прочтите и, если можно, сохраните эти стихи. Может быть, я
отупел за эти годы, но мне они кажутся не безнадежными. Главное у меня оказались не
стихи, а проза. Этим я жил (во всех смыслах) четыре года, прерывался только для
войны — но тут я ударяюсь в биографию, от которой сохрани Бог...
Прощайте, милая Лидия Корнеевна, крепко жму Вашу руку.
Ваш Коля.

НИКОЛАЙ ДАВИДЕНКОВ

907

Не надо чистого белья,
Не открывайте дверь,
Должно быть, в самом деле я
Опасный дикий зверь.
Не знаю, как мне с вами быть
И как вас величать —
По-птичьи петь, по-волчьи выть,
Реветь или рычать.
Приводим еще два стихотворения Николая Давиденкова, присланные для этой кни­
ги Леонидом Романковым.

* * *

Чей это стон? Но это не стон человека —
Это шелест склоненных знамен.
Это миф умирает двадцатого века,
Миф, доживший до самых тяжелых времен.

Ну и что ж? Раздадим свои знанья учащимся,
А безумные страсти отправим в архив.
И с тяжелой лопатой за гробом потащимся
Хоронить-засыпать неудавшийся миф.
МОЛИТВА

Припоминаю все священные слова
И всех богов от Глазго до Таити.
Бог христиан, Аллах, Иегова,
Раскосоглазый Будда: помогите!
Вы видите: вот я у ваших ног,
Язычник, преклоняющийся Богу.
Так пусть же тот из вас,
кто настоящий Бог
Укажет настоящую дорогу.

908

СВЕТЛАНА ШИЛОВА
1929-1992
Светлана Ивановна Шилова родилась в Москве. Художник-дизайнер.
Арестована в 1950 году, срок отбывала в Потьме. Освобождена в 1953 году, по­
зднее реабилитирована.
В лагере была на общих работах.
В заключении сочиняла песни — стихи и музыку, во второй половине 80-х — начале
90-х годов с большим успехом исполняла их публично, аккомпанируя себе на гитаре.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Спит малыш в раю домашнем,
к стеночке бочком.
Зашуршали поздней ночью
шины под окном.
Громко входит в дом
НКВД...
Это значит — в доме
быть беде.
ВОРОН

Ты зачем прилетаешь к нам, ворон,
и садишься на черный барак?..
Здесь живет народ подзаборный —
старики государства ГУЛАГ.

Им никто ничего не пишет
и никто ничего не шлет...
Они тем лишь живут и дышат,
что начальник баланду дает.
И как только звонок на поверку
по лагерю зэков сзывал,
черный ворон тот, глядя сверху,
за ними всегда наблюдал.

Но вот снова железка гремит,
и толпа по баракам бежит.
Воцарилася здесь тишина,
но не спят вертухай и луна.
Вертухай при луне не мечтает,
он страну от врагов охраняет...
А враги погрузилися в сны,
провалились, как в тартарары!

СВЕТЛАНА ШИЛОВА

МАЙ В ГУЛАГе

И были золотые дни в ГУЛАГе,
когда на май гулял конвой
и надзиратель-бедолага
сидел на вахте весь смурной.

На заколюченном причале
резвились все мы, как могли,
и через проволку кричали
о вечной дружбе и любви!
Когда свиданье назначали
с занумерованным дружком,
мы нашу робу украшали
природным желтеньким цветком.

А солнце слало всю неделю
свои нам жаркие лучи,
и долго, долго не темнели
те майские златые дни...

На черном лагерном накале
те дни — как сладкий белый хлеб,
нам ненадолго выпадали
от незадавшихся судеб...
Потьма. 1952

НА СМЕРТЬ ВОЖДЯ

Настал конец кромешной славе.
Тиран невиданный угас.
Вы плачете, еще его боясь,
Как будто он воскреснуть может

И око грозное поднять на вас.
Так плачь, народ, так много потерявший
Своих сынов и дочерей,
Святыни Родины поправший
И слезы бедных матерей!
Очистись, поднимись,
Ведь ты еще живой,
Народ России дорогой!
Из мудрости народной возникая,
Века пословицы куют.
И есть пословица такая:
«За битого небитых двух дают».

909

910

СВЕТЛАНА ШИЛОВА

БЕЗЫМЯННАЯ МОГИЛА
(Песня)

Укатала особая тройка,
Закатила в свои лагеря
И заочно меня окрестила:
Вместо имени номер дала.

И ходила я там, стеная,
Ах, за что мне такая судьба?
Я совсем ведь еще молодая,
А на воле бушует весна...
Но любовь тоже ходит по тюрьмам,
Зажигая собою сердца,
И я — двести тридцать четыре, —
Полюбила шестьсот тридцать два.

А любовь в тюрьме — нежней,
А любовь в тюрьме — светлей,
Потому что там ей больней,
Потому что там ей трудней.

А кругом лишь одни сторожа,
Целоваться с любимым нельзя.
Мы дарили улыбки свои...
И писали стихи о любви.
Но над нами звезда холодна...
Раскрутились тюрьмы жернова,
Он истаял, сгинул, мой милый,
Не дождался свободного дня.

А любовь я свою затаила,
Золотым я ключом заперла...
И лежит в безымянной могиле
Мой любимый — шестьсот тридцать два.
А любовь в тюрьме — нежней,
А любовь в тюрьме — светлей,
Потому что там ей больней,
Потому что там ей трудней.

911

ЮЗ АЛЕШКОВСКИЙ
Иосиф Ефимович Алешковский родился в Сибири в 1929 году в семье военнослужаще­
го. Во время прохождения действительной службы на флоте совершил ничтожное (харак­
теристика самого Алешковского) уголовное преступление, был осужден на четыре года и
попал в лагерь. Общение и дружба с заключенными, осужденными по 58-й статье, укре­
пила его уверенность в античеловеческом характере существовавшего в стране режима.
Это отразилось в лагерном цикле его песен, приобретших огромную популярность. Ос­
вобожден по амнистии в 1953 году. Возвратившись в Москву, работал шофером и начал
писать стихи и рассказы для детей. Писатель. Сценарист. По его кино- и телесценариям
ставились фильмы (самый известный — «Кыш и два портфеля», 1974).
В 1979 году Юз Алешковский уехал в Америку. Эмиграция его была вынужденной
(после публикации в запрещенном альманахе «Метрополь» некоторых его песен он
лишился практически всяких средств к существованию).
В настоящее время живет в США, в городке Кромвелл (штат Коннектикут).

ПЕСНЯ О СТАЛИНЕ

Товарищ Сталин, вы большой ученый —
В языкознанье знаете вы толк,
А я простой советский заключенный,
И мне товарищ — серый брянский волк.

За что сижу, воистину не знаю,
Но прокуроры, видимо, правы.
Сижу я нынче в Туруханском крае,
Где при царе сидели в ссылке вы.

В чужих грехах мы с ходу сознавались,
Этапом шли навстречу злой судьбе,
Но верили вам так, товарищ Сталин,
Как, может быть, не верили себе.
И вот сижу я в Туруханском крае,
Где конвоиры, словно псы, грубы,
Я это все, конечно, понимаю
Как обостренье классовой борьбы.
То дождь, то снег, то мошкара над нами,
А мы в тайге с утра и до утра,
Вы здесь из искры разводили пламя —
Спасибо вам, я греюсь у костра.

Мы наш нелегкий крест несем задаром
Морозом дымным и в тоске дождей
И, как деревья, валимся на нары,
Не ведая бессонницы вождей.

912

ЮЗ АЛЕШКОВСКИЙ

Вы снитесь нам, когда в партийной кепке
И в кителе идете на парад,
Мы рубим лес по-сталински, а щепки,
А щепки во все стороны летят.
Вчера мы хоронили двух марксистов,
Тела накрыли ярким кумачом,
Один из них был правым уклонистом,
Другой, как оказалось, ни при чем.

Он перед тем, как навсегда скончаться,
Вам завещал последние слова:
Велел в евонном деле разобраться
И тихо вскрикнул: «Сталин — голова!»
Дымите тыщу лет, товарищ Сталин,
И пусть в тайге придется сдохнуть мне,
Я верю: будет чугуна и стали
На душу населения вполне.

913

ВАЛЬМАР АДАМС
1899-1993

Поэт и литературовед Вольмар Адамс прожил долгую жизнь, был личностью яркой и
незаурядной. Многим поколениям русских филологов он запомнился как преподава­
тель Тартуского университета, где занимал должность доцента на кафедре русской ли­
тературы.
Родился Адамс в Санкт-Петербурге, в Эстонии поселился с матерью в десятилетнем
возрасте, учился в Тартуской частной русской гимназии, которую окончил в 1919 го­
ду. Затем окончил Тартуский университет со степенью магистра философии. В 1929—
1931 годах учился в аспирантуре Карлова университета в Праге и пополнял образо­
вание в университетах Берлина, Мюнхена и Вены.
В молодости В. Адамс придерживался левых взглядов, редактировал издавав­
шуюся в Тарту газету Эстляндской трудовой коммуны «Молот» (1918—1919).
Стихи писал сначала по-русски под псевдонимом Владимир Александровский.
В 1922 году вместе с другими русскими поэтами (Игорь Северянин, Борис Правдин, Иван Беляев) был участником альманаха «Via sacra». С 1924 года Адамс пе­
реключается на эстонский и до 1939 года выпускает пять сборников стихов, в ко­
торых предстает как интеллектуал, мастер стихотворной игры и стихотворного
жеста, экспериментатор в области рифмы. Следующий сборник — избранные сти­
хи «Запыленное золото юности» — В. Адамсу удалось издать лишь после долгого
перерыва, в 1972 году.
После войны Адамс работал в университете, где короткое время (1948—1949)
возглавлял кафедру русской литературы, но в 1950 году был репрессирован и пять лет
провел в казахстанских лагерях и ссылке.
По возвращении В. Адамс вернулся к преподаванию, хотя и в сильно урезанном
объеме. Ему удалось, несмотря на цензуру, опубликовать несколько стихотворений о
лишениях и унижении, перенесенных в лагере.
Значительный вклад в науку внес Вольмар Адамс своими исследованиями русской
литературы XIX и начала XX века. Они собраны в книге «Русская литература, моя лю­
бовь» (1977), где представлены статьи о творчестве Пушкина, Кюхельбекера, Лер­
монтова, Гоголя, Блока.
С. Семененко. Таллин

* * *

Я сам себе судья: никто не волен
стервятником кружиться надо мной,
тем более не смеет вить гнездо
на голове моей. Орел ли, коршун —
всё хищники, им только бы когтить
добычу, плоть терзать. Я не добыча.
Я стар, но старые мои глаза
острей, чем у пернатого убийцы.

914

ВАЛЬМАР АДАМС

И бог мой — Аполлон, а не Меркурий,
верховный покровитель всякой дряни.
Я есмь мыслитель. И я мыслю так:
пусть ласточка летит и вьет гнездо
под крышей у меня.
А если коршун —
ежом свернусь, попробуй взять меня!
Перевод с эстонского С. Семененко

INFERNO

Данные Данте об Аде не соответствуют истине.
Ад обладает весьма целесообразной структурой.
Он одноэтажный, о кругах нет и речи.
У каждого здесь свое место.
Перед воротами две цветочные клумбы.
Никто там не пьет, не бузит.
Никто не вещает, не думает.
Ад отапливается теплым дыханьем его обитателей.
Курить там разрешается всем, поскольку и это
повышает температуру.
Есть в Аду и кино, а по ночам у каждого свой театр,
днем же никто ничего не смотрит
из-за недостатка времени.
В Аду нет никаких проблем,
ни мировых, ни материнских, ни прочих,
и вообще ничего,
один только бухгалтер.
Добро пожаловать!
Перевод с эстонского С. Семененко

ИЗ СВИТКА АГАСФЕРА

Вернулся я домой, измучен, изможден,
из дальних стран, холодных и суровых.
Закрою двери, окна затворю,
охаянной души замкну все щели.

Пусть одиночество мое питает мрак.
Пусть рот немой
свинцовой болью сводит.
Давленье крови поднялось.
Но жаркий ток ее
не устает,
все так же верен жизни.
Перевод с эстонского С. Семененко

ВАЛЬМАР АДАМС

ДИАЛОГ СО СМЕРТЬЮ

Мой дырявый челн сносит к берегу,
весла вконец измочалены,
как слепец вхожу в вечер пасмурный.
Кровь усталая, вино старое
уж не тешит сердце, не радует.
Тут же около доски свежие тешут плотники.
В стороне учтивый завкадрами
ждет моего приглашения.
Из последних сил подымаюсь встречь,
валидол прячу за спину,
говорю чин чином, как следует:
— Прошу садиться, в ногах правды нет,
косу-то повесьте вон там в сенях,
придется вам обождать чуток,
работа, знаете ли, дела,
ну да и всякое прочее!
Перевод с эстонского С. Семененко

* * *

Жизни высший час наступает тогда,
когда понимаешь:
ты сам выбрал
свой земной жребий.
Перевод с эстонского С. Семененко

915

916

ЮЛИЯ ПАНЫШЕВА
Юлия Васильевна Панышева родилась в 1912 году.
Окончила филологический факультет Ленинградского университета.
Арестована в 1950 году, почти три года была в тюремном заключении: сначала
в одиночной камере Лефортова, потом — на Лубянке.
Освобождена в марте 1953 года.

ЛЕФОРТОВО
Кому повем печаль мою?

Замкнулась камера Лефортовской темницы.
Застыв от ужаса, стою.
Исчезло все,
друзей потухли лица,
И я одна у жизни на краю.

И некуда кричать, и некому поверить
На части сердце рвущую тоску...
Молчанье серых стен,
глазок железной двери
Да неба зарешеченный лоскут.
МОЕЙ МАТЕРИ

Надо спать. Над головой
Лампочка в железной сетке,
За стеною — часовой,
За дверями — люди в клетках!
Знаю, мама, ты не спишь
И в подушку слез не прячешь,
Ты, тоскуя, в ночь глядишь
И, тоскуя, сердцем плачешь.
Ты страданья прячешь в ночь,
Горе от других скрывая...
За решеткой сын и дочь!
Помолись о них, родная!

О безвинных помолись,
Что везут в Сибирь на муки.
С горькой долей примирись.
Я твои целую руки.
Лефортово

ЮЛИЯ ПАНЫШЕВА

917

РУКИ

Лефортово, железный коридор
и часовой на перекрестке.
Тюремщик раздает еду...
И щелк флажков, как выстрел хлесткий,
Предупредил: преступницу ведут*.
Все стихло... лишь шагов зловещий стук
Моих и двух солдат, что впереди и сзади...
Вовек мне не забыть голодных бледных рук,
Державших миску щей, полученную на день!
Они явились вдруг, случайно в этот раз
Тюремщик не прикрыл окошка черный выем,
В окошке руки, нет лица, нет глаз,
Лишь две руки — мучительно живые!

Чьи эти руки? Кто еще
Тоскует за железной дверью?
Кто, как и я, часам теряет счет
И камеру шагами мерит?
Кто он? А может, этих рук
В миру мои касались руки?
О Господи, спаси от мук...
Всех страждущих избавь от муки!

* * *
О Боже, как уйти от вас,
От этих снов и дум печальных!
От этих звонов погребальных,
Пророчащих последний час!
О Боже, как уйти от вас!
Лефортово. Май 1950

* * *
Мы пронесли свой крест за всех,
Прошли крутым путем.
О Господи, спаси же тех,
Что станут жить потом!
* В Лефортове коридоры с камерами расположены звездой. В центре звезды стоит часовой с двумя
флажками. Ему видно, когда арестованного выводят из любой камеры. Тогда он щелкает флаж­
ками, предупреждая, что ведут заключенного. Сразу закрываются «кормушки» — окошки в дверях,
через которые подается в камеру еда. — Примеч. авт.

918

ЮЛИЯ ПАНЫШЕВА

КОЛЫМЧАНКИ
Л. П. Кирюхиной

Я не была на Колыме в далеких копях,
Не знаю, что такое Магадан...
А мне все чудятся заснеженные сопки,
И наплывающий с Охотского туман.
И серая колышется колонна...
Я слышу вздохи и собачий лай...
Застынь, душа, — то женщин обреченных
Ведут на каторгу в забытый Богом край.
Идут колонной матери и жены
И девочки, не знавшие любви.
Взгляни, как лица горем обожженны,
Как взор отчаяньем убит!
Как страшно, тяжело и грубо
Над ними сжался смертный круг!
Как до крови они кусали губы.
Чтобы не разрыдаться вдруг.
Как в муках безысходной боли
Они прошли путем глухим.
За скорбь, за мужество, за волю
По-русски — в пояс — поклонитесь им.
СОЛОВЕЦКИЙ КАМЕНЬ

На людной площади один
Горючий Соловецкий камень.
Остановись... не проходи...
Легко коснись его руками.
Такие камни говорят
И стонут тягостней и глуше.
Склонись над камнем — в нем скорбят
Людей загубленные души!
Он одиноко здесь лежит
И болью всех погибших дышит.
Нагнись и что-нибудь скажи!
Скажи! И он тебя услышит.
Гвоздику с поминальною свечой
Тихонько положи на камень.
И воск растает, потечет
На землю горькими слезами.
1997

919

ГЕННАДИЙ ТЁМИН
1927-1998
Геннадий Михайлович Тёмин родился в Ярославской области. Отца не помнил, мать
работала смазчицей на железной дороге. В 15 лет пошел на завод.
В 1945 году получил 10-летний срок за кражу. Несколько раз бежал, в 1950-м —
в группе, разоружившей охрану. Приговор: 25 лет по 58-й статье. В лагере писал сти­
хи, дружил с политзаключенными, в последние годы с Андреем Синявским.
В заключении провел двадцать три года.
В середине 60-х Тёмин по переписке познакомился со своей будущей женой — мо­
лодой девушкой, ленинградкой (ей случайно довелось прочесть его стихи); за три года
Нина Леонидовна девять раз приезжала к нему в лагерь на свидания, до сих пор хра­
нит 229 его писем...
После освобождения в 1968 году Геннадий Михайлович жил в Петербурге. Напи­
сал книгу воспоминаний «В тени закона».

ЗАПОВЕДЬ

Толкайте в навозную жижу,
Кормите отбросами дня,
Но если я сам не унижусь,
Никто не унизит меня.
КОШКА
Андрею Синявскому

Мороз и снег. Мороз и снег.
Забор из реек, дверь столовой...
За человеком человек.
Гуськом, гуськом... И все не ново.
Идут туда.
Назад бегут.
Сугроб лицом примерз к окошку.
А возле двери, на снегу,
Нет дня, чтоб не сидела кошка.

Сегодня каша?
Нет, уха...
На черной кошке белый иней.
Она, как нищенка, тиха.
И не напрасно... Кто-то кинет.

Попробуй кошке «Брысь» сказать...
Пройти попробуй боком, краем,
Когда она в твои глаза
Глаза такие поднимает.

920

ГЕННАДИЙ ТЁМИН

Бывалый мимо не пройдет.
При виде этой кошки вздрогнет...
И черный год, далекий год
Заглянет к заключенным в окна.
Мордовия. Явас. 1967

СМЕРТНИК

День скомкан. Кто-то в небо
Пустыми глазами глядит...
А в сердце все тот же пепел...
Плечо и бок болит.
Посмотришь из окна: как вилы,
Деревья из снега торчат.
На вышках, что кресты на могилах,
Всю ночь часовые стоят.

А он,
К стене посеревшей,
Потной
Прижавшись костлявым плечом,
От форточки пар струи холодной
Хватает измученным ртом.
Не ранняя смерть его тревожит
И
Не гробовая тишина,
А то,
Что будет с другим прохожим,
Вернувшись, шептаться весна.
Когда уведут,
Внизу,
В подвале,
Он глянет пред самым концом,
В глаза главнейшему убивале
И встанет к стене лицом.

ПИСЬМА

Остыл свиданья след.
Прошла неделя, месяц...
А писем нет и нет:
Мир кто-то занавесил.

ГЕННАДИЙ ТЁМИН

Барак на миг притих.
Вдали собака лает,
Фамилии других
Дневальный выкликает.

Ему же нет письма.
Он ждет, как ждут в неволе,
И входит в окна тьма
Походкою тяжелой.
«Наверно, завтра мне...» —
Вздохнет и спать ложится.
В тревожной тишине
Семья родная снится.

Он с ними: дочка, сын...
И мать с женою рядом.
А утром вновь один.
Вновь лагерный порядок.

Страданья до небес.
И мысль, и чувство комом...
«А что, если арест
Родных и всех знакомых?»
Озерлаг

БОЖЬЯ ТРАВКА

И слово теплое находишь,
И время весело бежит,
И видишь кое-что в природе,
Когда в кармане чай лежит.
Топор в пенек... Пусть злая вьюга
Снега седые шевелит.
Идет горячий чай по кругу...
Идет он, как закон велит.

Мороз — дурак. Костер пылает.
Давай-ка, братец вторячок...
И снова губы обжигает
Цейлонский бархатный чаек.
И так от края и до края,
И не без красного словца,
Идет, людей объединяет
И раскрывает им сердца.

921

922

ГЕННАДИЙ ТЁМИН

И сквозь мороз, сквозь злобу вьюги,
Не день, не месяц и не год.
По Заполярью, как по кругу
Та кружка черная идет.
Какую жуть, какие глыбы
Нам приходилось разбивать...
Без кружки этой не смогли бы
Поземку глупой называть.

И кровный сахар, и ботинки,
И с курткой новенький бушлат
«Бросали в кружку» без заминки...
Простит вас Бог за те дела.

Десятки лет,
Сквозь жизни вьюгу,
И сквозь дожди, и сквозь туман,
Идет горячий чай по кругу:
Норильск, Чукотка, Магадан.
Колыма. 1953

ТОЛИКУ МАКСИМОВУ

Сошли на берег вы, сошли...
А нас еще несет куда-то...
Хотя бы горсть родной земли...
Одну бы горсточку, ребята.
Не в святости тут дело,
Не в тепле...
Хочу втихую,
За бараком,
Впервые, может,
На родной земле,
Вздохнуть
И от души поплакать.
Явас. 1968

923

ЕВГЕНИЯ ТАРАТУТА
1912—2003

Родилась в Париже. Отец — Александр (Овсей) Таратута — профессиональный рево­
люционер.
Детство в Париже, домашнее образование. После Октябрьской революции семья
возвращается в Россию, жизнь в Петрограде, затем в Москве, учеба в МГУ, который
окончила в 1932 году.
В декабре 1934 года арестован отец, приговорен к 5 годам, в 1937 году он был
расстрелян. С января 1937 года Евгения Александровна работала в журнале «Сме­
на». Весной 1937 года выслана в Сибирь. Жила в Тобольске, работала на метеостан­
ции, в техникумах, в музее.
В 1939 году — побег в Москву, нелегальное проживание у друзей. С помощью
А. Фадеева получает паспорт, отмену ссылки, устраивается на работу в журнал «Мур­
зилка». Семья также возвращается из ссылки.
В 1941 году семья эвакуируется в Куйбышев, но в 1943-м по вызову Л. Кассиля
Е. А. Таратута возвращается в Москву и работает на Всесоюзном радио, затем редак­
тором в президиуме Академии наук СССР.
В 1950 году арестована. Требовали дать показания на Л. Кассиля, Л. М. Квитко,
скульптора Герасимова — отказалась. Пытки лишением сна, избиения. Евгения Алек­
сандровна рассказывала, что, когда избивали на допросах, она про себя читала Пуш­
кина, чтобы выдержать.
В 1951 году осуждена на 15 лет ИТЛ, отбывала срок в лагерях Коми. В 1952 году
отправлена в инвалидный лагерь.
В 1954 году — досрочное освобождение. Реабилитация, возвращение в Москву и
восстановление на работе в Институте мировой литературы.

* * *

Сидят перелетные птицы,
Лететь никуда не хотят.
Сидят они днями-ночами
И через решетку глядят.
Немало я тюрем увидел,
Во всех пересылках бывал,
Но только такой, как Бутырка,
Я в жизни своей не видал.
И вот расстаюся с тобою,
Навек проклятая тюрьма,
Не страшен мне лагерь сибирский,
И мне Колыма не страшна!
Бутырка. 1950

924

ОЛЕГ

полишко

Олег Григорьевич Полишко родился в 1933 году. В 1951 году пытался создать моло­
дежную антисталинскую организацию, в том же году был репрессирован. Срок отбы­
вал в Усольлаге. Освобожден в 1956 году.
После освобождения работал мастером монтажных работ.

* * *
Ветер со снегом плюются в лицо,
холод прожег до пят.
Псы и конвойные сжали в кольцо
наш подневольный отряд.
Смотрит на нас автоматами смерть —
мы как мишень на снегу.
«Руки назад! Головой не вертеть!» —
крик сотрясает тайгу.
Голод грызет изнутри, будто зверь,
в каждом усталость сидит,
только хватило бы силы теперь
в лагерь себя дотащить.
Пайка, баланда, тепло и покой —
это прибавит нам сил.
Но обругал кто-то сдуру конвой —
чтоб он язык проглотил!
И автоматный огонь, словно рысь,
прыгнул навстречу нам.
Вслед ему вопли: «Паскуды, ложись!»
Страх пробежал по плечам.
Мы ошалело падаем в снег
мокрый, колючий и злой.
Вот и прощай теперь вечер потех:
пайка, тепло и покой.
Сколько придется лежать под огнем,
влагу вбирая в себя,
чувствуя, как покрываешься льдом,
злые слова говоря?
Ветер со снегом плюется в лицо,
холод прожег до пят.
Псы и конвойные сжали в кольцо
наш подневольный отряд.
Усольлаг. 1952

* * *
Март щеголял свинцовостью небес,
а ветер теребил нам кудри нежно,

ОЛЕГ

полишко

негромко пел, качаясь, что-то лес,
и через снег тянулся вверх подснежник.
Ничто нам не сулило перемен,
по-прежнему в труде мы рвали жилы,
а если сон нас, сморенных, брал в плен —
все понимали, что еще мы живы.
И вдруг, как взрыв, ударил в уши крик:
«Иосиф Сталин умер! Умер Сталин!»
То, прикусив от радости язык,
ворье с жульем неистово кричали.
Амнистия ждала весь этот сброд.
А мы, кого считал врагами Сталин,
тянули молча «козьи ножки» в рот —
нелегкие раздумья нас терзали.
Когда-то нас скрутили в чертов рог,
разбили судьбы нам, сломали жизни
и вытолкали в шею за порог,
лишив нас чести, имени, Отчизны.
Но мы сумели выстоять в войне
со всем, что рухнуло на нас так сразу.
Все эти годы, будто в страшном сне,
мы жили, веруя в людей и разум.
И вот — ура! Тирана больше нет.
Но шапки в синь небес мы не бросаем.
Ночь на исходе, близится рассвет,
и он придет — мы это твердо знаем.
Усольлаг. 1953

* * *

Скоро в путь! Достаточно страданий.
Больше нету сил моих терпеть,
как и нет конца моих изгнаний —
лучше уж в побеге умереть.
Лучше уж с пробитой головою
пасть под елкой где-нибудь в пути,
обагряя молодою кровью
все, что только начало цвести.
Лучше пусть клыкастые собаки
разорвут, настигнувши, меня —
больше я не в силах жить в бараке,
под штыком и в полосе огня.
Надо в путь! Я под укрытьем ночи
в лес уйду, чтоб больше не страдать.
На какой-нибудь болотной кочке
буду я свободным отдыхать.
Завтра в путь...
Усольлаг, 1955

925

926

ОЛЕГ ПОЛ ИШ КО

* * *

Прощай, Урал!
Свобода, здравствуй вновь!
Прими меня, как равного, в объятья,
взбунтуй застывшую в неволе кровь —
я неожиданно сошел с распятья.
Прощай, Урал!
Из цепких рук твоих
я вырвался с израненной душою,
и пусть теперь лишь этот скромный стих
напоминает мне про связь с тобою.
Прощай, Урал,
с могилами друзей,
с обильно кровью политой тайгою,
где подло превращали нас в зверей
и каторга была моей судьбою.
Прощай, Урал!
Возможно, никогда
судьба нас не сведет на поле брани,
но я тебя запомню навсегда
как край рабов, проклятий и страданий.
Прощай, Урал!..
Соликамск. 1955

927

ПЛАТОН НАБОКОВ
Платон Иосифович Набоков родился на Украине в 1922 году, учился в Москве. Отец
репрессирован в 1934 году, отчим — в 1937 году, реабилитированы посмертно. Сти­
хи начал писать с четырнадцати лет. Окончил школу 18 июня 1941 года. В августе при­
зван в армию. Саперный батальон. Участвовал в строительстве оборонительных ук­
реплений под Москвой. Весной 1942 года подал прошение об отправке на фронт. Ра­
нен и контужен на Калининском фронте.
Поступил в Литературный институт им. Горького. Посещал семинары поэтов
Н. И. Асеева и И. Л. Сельвинского, участвовал во встречах литературной молодежи на
дому у однокашника Аркадия Белинкова.
Окончил Литинститут в 1946 году, работал в издательствах и газетах. Репрессиро­
ван в Москве 13 февраля 1951 года. Особое совещание, ст. 58-10,11, срок 10 лет.
Помещен в Особый режимный лагерь № 7 под личным номером АК-127, Вернулся в
Москву в мае 1955 года.
Писал киносценарии, читал лекции о кинематографе, океанологии и телевидении.
Член Союза писателей и Союза журналистов. Представленные стихи написаны в
1951 — 1955 годах.

* * *

Потаенная нить Ариадны
До Лубянки меня довела,
Обыскали и многократно
Перещупали догола,

Опустив на лифте глубоко,
Затолкали меня в пенал,
Чтобы впредь обуянный Набоков
О поэзии не вспоминал.
Лубянка. Карцер. 1951

* * *

В краснухе — щель под крышею:
прощания горьки,
тоска острожных вышек,
окраин огоньки...
К Сибири замороженной
увозят нас, как скот:
ах, песенка дорожная,
на крыше — пулемет.
Челябинск, этап. Август 1951

928

ПЛАТОН НАБОКОВ

* * *
Все карты лгут, но средь секретных,
политотдельских четких карт
есть верные, да не для смертных,
а для бессмертных из Чека,
для ВОХРы, для собаковода,
писца, что метит пункт крестом,
куда уводят до развода
не возвратившихся потом.
Озерлаг

МЕТЕЛЬ
Владимиру Набокову

Я оттянул четыре года
из десяти...
И снится мне,
что разъярилась непогода
и намотала срок вдвойне...

Но я все рвусь взлететь под своды.
А мне накинули опять:
и в распрекрасные погоды
разматываю
двадцать пять...

За это время, даровое,
я сто поэм сложить успел.
Дневальный будит...
Что такое?
На выход. Срок? Статья? Расстрел.
Очнулся:

буря-непогода!
Конвой в метель берет отказ.
Законно спят враги народа.
А сны — достреливают нас.
* * *

Номера, номера, номера,
со всех спин — номера вместо имени:
оглянись, да у всех — блестки инея
на губах, почерневших вчера...

ПЛАТОН НАБОКОВ

А штыки направляют наш путь,
лесосека в сугробах — черна:
номера? номера?.. Имена!
Имена — не забудь.
Озерлаг

* * *

Подъем. Поверка. Рдеют своды.
На винторез равняя шаг,
ползем на труд, рабы Свободы,
в мешках, в мошке, под лай собак.
Тут — кто кого! Прости, лесина,
что станешь пайкой для меня,
что, завалив, губой лосиной
обгладываю зеленя.

Красна сосна. Пойдешь — на шпалы,
терпеть придется людский суд,
скрипеть под рельсом. А шакалы
на сменку — свежих привезут.

Бьет рельс на съем. Собаководы
выводят в сумраке собак.
Спешим, как в рай, враги Свободы,
в свой зарешеченный барак.
* * *
Как в бреду под конвоем шагаем,
к рыку злобных овчарок глухи,
и, как собственные стихи,
Гумилева беззвучно слагаем...

Вот и Киплингу вторим сурово,
и — плевать, что там ждет впереди,
мы — соавторы вечного Слова,
а оно подтверждает: Иди!
Озерлаг

929

930

ИДА НАППЕЛЬБАУМ
1900-1992
Наппельбаум Ида Моисеевна — поэт, ученица поэтической студии Николая Гумилева,
дочь выдающего мастера фотопортрета.
В 1913 году семья Наппельбаумов переехала в Петербург. Ида участвовала в поэ­
тическом сборнике «Звучащая Раковина» (1922), посвященном памяти ее учителя —
Н. С. Гумилева, и в поэтическом сборнике «Город» (1923).
В 1924 году И. Наппельбаум вступает в Союз поэтов, в 1925-м — во Всероссий­
ский Союз писателей. В 1927 году выходит ее авторский сборник стихов «Мой дом».
Следующий ее сборник выйдет лишь в 1990 году («Отдаю долги»).
В 1951 году И. Наппельбаум арестовали. «Вас мы не добрали в 37-м», — сказал
ей на одном из первых допросов следователь. Поводом послужил, как и полагается,
донос о том, что когда-то на стене ее квартиры долго висел портрет Гумилева, который
еще в 1937 году в ожидании ареста был уничтожен ее мужем поэтом Мих. Фроманом,
и тем не менее — по приговору — десять лет лагерей строгого режима. Девять месяцев
следствия, и до 1954 года — в Озерлаге под Тайшетом.
Уже посмертно вышел сборник стихов И. Наппельбаум «Я ухожу» (1993) и книга
прозы (воспоминаний) и стихов «Угол отражения» (1999), последние главы которой
рассказывают о ее пребывании в тюрьме и лагере.

Евгений Биневич

МОЛИТВА ЗАКЛЮЧЕННЫХ ЖЕНЩИН

Я, Матерь Божья, с жаркой мольбою
В горести падаю ниц пред Тобою,
Ночь вокруг нас, одна темная ночь,
Только одна Ты нам можешь помочь!
С краем родным и семьею разлука,
Слезы и стоны, страданья и мука,
Люди устали томиться и мучиться,
Длани святые простри, Троеручница!..

Матери ждут нас, ждут малые дети,
Ждут на закате и ждут на рассвете,
Ты, сотворившая чудо не раз,
Браму расторгни и выпусти нас!..
Тайшет — Братск. 1953

931

РОМАН СЕФ
Роман Семенович Сеф родился в 1931 году в Москве в семье партийных работников,
его отец работал в Заккрайкоме ВКП(б). До пятилетнего возраста жил в Тбилиси.
В 1936 году отца и мать арестовали. Его забрала к себе бабушка. В Москве закончил
школу.
В 1951 году арестован «за террористические намерения». Пять лет провел в за­
ключении в Печлаге. «25 июня 1956 года Сефа вызвали на вахту. Посадили в воронок.
Отконвоировали в Караганду, в городскую тюрьму. За столом сидел председатель
Верховного Совета Казахстана Ташенев. Он спросил: «Зачем такой молодой тюрьма
ходил?» — «Я не ходил, — ответил Сеф, — меня привезли». — «Отец есть?» — «Нет». —
«Мать?» — «Жива». — «Иди к матери», — сказал казах».
В том же 1956 году реабилитирован, поступил на факультет журналистики МГУ.
С 1962 года — член Союза театральных деятелей, с 1966 года — член Союза писате­
лей СССР. Вышло более двадцати пяти книг стихов и прозы. Лауреат Государственной
премии СССР, в 2004 году присвоено звание заслуженный деятель искусств России.
В настоящее время — руководитель отделения детской поэзии Литературного института.

* * *

Положили в папку бумажки
И отправили строить канал,
А до этого на Сивцевом Вражке,
Дом пятнадцать, я проживал.

Нет обиды, и нет упрека,
Это все нынче далеко,
Только странно представить мне,
Что когда-то худой мальчишка,
Не мальчишка, а воробьишка,
Сидел стриженый на скамье.
Рядом — мальчики-одногодки,
Дорогие мои друзья.
Вагонзак. На окнах решетки.
Так вот окончилась юность моя.
1956

* * *

Память сохранила вышки,
Луч прожектора,
собак холеных.
Сколько нам?
Да мы еще мальчишки,

932

РОМАН СЕФ

А уже мы ходим
в заключенных.
И уже считают нас по двадцать
на день раз,
Уже с помятой миской
Мы стоим,
душою торопясь,
За перловкой склизкой.
— По пятеркам разберись!
И везут
на «ЗИСе» со щитами,
В узкой щелочке
чужая жизнь,
Как в кино,
проходит перед нами.
И уже друзей
хороним мы,
Нет могилы —
колышек да номер,
Выходил вчистую из тюрьмы
В те года
лишь только тот,
Кто помер.
Было — не было?
Лежу в ночи.
Было — не было?
Ползет по стенке
Лунный блик.
Одумайся. Молчи.
Можно плакать,
подобрав коленки.
Было — не было?
Какой-то бред.
Что ж такое?
Рассказать кому бы?
Ни за что?
Да в девятнадцать лет?
Что же вы творили, душегубы?
1956

* * *

Слава мамам и папам
Нашей славной страны,
По далеким этапам
Их помянут сыны.

РОМАН СЕФ

Будет песня стучаться
В подголовник косой,
Нас поднимет начальство
С самой первой росой,
Плюхнут каши на донце,
Соберут на развод,
И увидим мы солнце,
Выходя из ворот.
И, обнявшись с друзьями,
Я скажу им: — Ну что ж!
Мир устроен не нами,
Но чертовски хорош!
1958

* * *

В челябинской тюрьме, на пересылке,
Увидел я однажды в странном сне,
Что вот несут зеленые носилки,
И более того — несут их мне.
Затем меня кладут на них степенно
Тюрьмы начальник — в звании майор —
И врач тюремный. Дальше постепенно
Меня выносят на тюремный двор,
Спокойно разъезжаются ворота,
А с вышек ни сирены, ни стрельбы.
И ясно мне, что происходит что-то
Важнейшее для жизни и судьбы.
Я вижу то, о чем мечтать не смею:
Стоят обыкновенные дома,
Спешит толпа, и зарево, светлея,
Стоит вдали, где разрядилась тьма.

Я вижу жизнь, я запахи вдыхаю,
Я сердцем ощущаю бытие,
Меня несут. И вдруг я понимаю,
Что это все — мое и не мое.
И суть не в том, что внешне я острожен,
Острижен, худ и что вокруг конвой,
А в том, что я от жизни отгорожен
Невидимой, но прочною стеной.

933

934

РОМАН СЕФ

Что всю мою оставшуюся бытность —
Богат я буду, беден или сир —
Придется мне искать былую слитность,
Затем чтобы вернуться в этот мир.
1970

* * *
Государство есть армия, банк и милиция,
Государство есть водка, зерно, телеграф.
Нас встречает повсюду оно, круглолицее,
Нос курносый к высокому небу задрав.
Крепкогрудое (рвутся мундиры под мышками),
В непреложности фактов «имеющих быть»
Управляет оно букварями и книжками,
Точно зная — кого и когда нам любить.
Вот пропела труба и скула обозначилась,
Государство не вытерпит неблагодарства.
Ну-ка хором «ура»! Ну-ка дружно! Иначе вас...
Десять грамм весит жизнь на весах государства!
1961

935

ГРИГОРИЙ АНТОНОВ
Григорий Николаевич Антонов родился в 1925 году в Краснодарском крае. Участник
Великой Отечественной войны.
После демобилизации учился в Грозненском нефтяном институте. В 1951 году был
арестован, более четырех лет отбывал срок в лагерях Крайнего Севера.
Затем реабилитация, возобновление учебы в институте, работа на предприятиях
химической промышленности.
В настоящее время пенсионер, живет в Волгограде.

* * *

Под неистовым гнетом режима
В заполярном холодном краю
Дотяну ли я долгую зиму
В бесконечных снегах Халмер-Ю?
До меня никакого нет дела
Ни тебе, ни друзьям. Се ла ви.
И во мне без тебя потускнело
Золотое смятенье любви.

Мои флаги поникли бессильно
Над останками грез и мечты,
И мои утомленные крылья
Мне не могут вернуть высоты.
Нет ни Бога, ни проблеска света
В небесах опустевших моих.
Затерялся упущенный где-то
Мой счастливый единственный миг.

Мне в бессмысленной лагерной драме
Снятся светлые сны и любовь,
Но о ней никакими словами
Не расскажешь. И нет таких слов.
Ничего, кроме горьких иллюзий,
Не удержишь из прошлых минут.
Покидают последние музы
Мой убогий безгрешный приют.
Дни и годы мучительной ссылки
Протекают сквозь сердце мое...
Жизнь пуста, как пустая бутылка,
Но не выбросишь в мусор ее.

936

ГРИГОРИЙ АНТОНОВ

Все зигзаги кромешного ада
Я пройду, кандалами звеня,
Только мне обязательно надо,
Чтобы ты ожидала меня.
1952

У ЛАГЕРНЫХ ВОРОТ

...Был в нашем лагере старый врач, который, несмотря на свою высокую
квалификацию, использовался на общих работах. Был он очень слабым и од­
нажды, будучи не в состоянии пойти на работу, остался в бараке. Поскольку у
него не было температуры (единственное, что давало право на освобождение
от работы), начальник лагеря распорядился доставить его к месту работы, как
у нас говорили, «поволокли по кочкам». По дороге он потерял рукавицу, а мо­
роз был под сорок градусов, и одна его рука окоченела до хрупкости...
Не глядя на своих конвойных,
На серый вытоптанный снег
Вдруг непреклонно и спокойно
Из строя вышел человек.
Он палец отломил от кисти
И им в начальника швырнул.
Нас было человек под триста,
Над строем вился пар и гул.
И сразу все оцепенело,
Умолкли выкрики и гул...
Я оглянулся и несмело
В лицо несчастного взглянул.
То было не лицо страдальца —
Я видел вызов, скорбь и гнев,
И отмороженные пальцы
Неслышно падали на снег.

А над толпой взметнулся ропот,
Гудя тревожно, как набат,
И в нем терялся, будто шепот,
Вопль надзирателей: «Назад!»
<Инта, 1953>

937

Т. РУСЛОВ
Т. Руслов родился в 1928 году в городе Орше (Белоруссия) в учительской семье, до
войны жил в Минске, который покинул вместе с родителями в ночь на 27 июня 1941 го­
да, накануне захвата его немцами, едва не попал к ним в окружение... Бомбы, эшело­
ны, Воронежская область, снова бомбы и эшелоны, Казахстан, башкирская глубинка,
Уфа, Свердловск... Бездомный «эвакуированный» воспитанник воинской части, ученик
школы ФЗО, токарь на танковом заводе; родители в армии. После войны — монтаж­
ник на телефонном заводе, вечерняя школа, энергофак Уральского политехнического
института, ранняя — в 18 лет — женитьба, двое детей. Редактор курсовой сатириче­
ской газеты, руководитель студенческого научного общества. В мае 1951 года арест
отца (С. М. Трус, партстаж с 1916 года, участник революции, Гражданской и Великой
Отечественной войны). В декабре 1952 года арест, 16 марта 1953 года суд Военного
трибунала по обвинению в подготовке террористического акта по отношению к «одно­
му из руководителей Партии и правительства» приговорил Т. Руслова к расстрелу с за­
меной 25 годами лагерей и 5 годами поражения в правах.
«Столыпинский» вагонзак, конвой с автоматами на боевом взводе, подаяние неве­
домых женщин «несчастным арестантам». Красноярский пересыльный лагерь, первый
инструктаж старого лагерника: «...не шакаль — этим не спасешься, себя потеряешь, не
бегай к «куму» — свои убьют». Первый опыт лагерного сопротивления: саботаж стро­
ительства тюрьмы. Этап: трюм парохода «Мария Ульянова». Первые стихи («Мы долго
плыли вниз по Енисею...»). Дудинка, Кайеркан, Горлаг (Горный особорежимный), раз­
грузка вагонов, исписанных сообщениями о забастовке в других лагерях Горлага,
потом — о ее кровавом подавлении. Шахта 18/16. Крепильщик, бурильщик, газомер­
щик, электрик.
Производственная травма, отказ в неотложной медпомощи, потеря ног. XX съезд,
амнистия, возвращение в институт, завершение учебы, работа на металлургическом
заводе в Челябинске. Изобретения, организация лаборатории, отказ в допуске к соб­
ственным изобретениям, обращение в прокуратуру, полная реабилитация («за отсут­
ствием состава преступления» — 1961 год).
Участие в редактировании и распространении Обращения к Президиуму Верхов­
ного Совета СССР о создании Мемориального комплекса в память о жертвах полити­
ческих репрессий сталинизма, один из инициаторов организации общества «Мемори­
ал» в Новосибирске, ныне его председатель, член правления Международного обще­
ства «Мемориал».

ГОРДОСТЬ

Я не сумел решиться
открыто вступить в борьбу
против лжи и насилья,
я только роптал на судьбу.

Но даже за эту малость
меня упекли в тюрьму,
чтобы внушить почтенье
к всеобщему ярму.

938

Т. РУСЛОВ

Меня наказали сурово,
без меры и без конца —
как самого настоящего
последовательного борца.
Я чести такой не достоин
и до конца моих дней
буду считать ее гордостью
неприметной жизни моей.
1956

МОЕ!

Куда уж мне масштаб вселенский,
я весь до жилочки вот здесь,
в своей стране — пускай довеском,
пускай обсевком — здесь я весь.
...Болит душа моя в Китае,
и во Вьетнаме я горю,
и клановцы меня пытают
и «грязный ниггер» мне орут...
Но болей всех больней и горше
мне боль вот этой вот страны,
где от сумы да от тюрьмы
и добродетели и корчи;
где отродясь не знают права,
где произвол зовут судьбой,
где за расправою расправа
неотвратима, как запой...
Где от опричнины Ивана
до сталинских концлагерей
и палачей и бунтарей
связь неразрывна и кровава.
Где что ни путь — то бездорожье,
и что ни год — неурожай,
и что ни стон тоски острожной,
то песня... слышишь?
Слу-у-шай!...
1968

РЕЧИ ПАЛАЧЕЙ

Обожаю речи палачей —
нынешних,
особенно же — прошлых.
Самый утонченный книгочей

939

Т. РУСЛОВ

ввек не скажет
столько слов хороших
о гуманности,
о красоте и прочем,
сколько эти — отошедшие от дел,
отправлявшие, бывало,
на расстрел
походя и между прочим...
1970

* * *
...В моей руке такое чудо —
твоя рука!
А. Фет

...А если завтра уведут
меня опять в тюрьму за слово
и тайный и трусливый суд
наденет на меня оковы.

Конвой, «Столыпин», рабский труд,
смерть от цинги и силикоза
«во глубине сибирских руд»
и матери ослепшей слезы...
Опять газетная строка
дымиться будет клеветою...
Как мне нужна твоя рука —
чтобы не снилось мне такое.

* * *
В. П. Т.

Нас изуродовали годы —
не только тот,
тридцать седьмой.
Нас отвращали от свободы —
кого сумой, кого тюрьмой,
но больше страхом. Что оковы?
Привычный, как протезы, страх
стал нашей плотью,
нашей кровью.
Здесь каждый —
раб, палач и страж.

940

Т. РУСЛОВ

И все, что требует свободы,—
открытье душ, открытье дум,—
нам, добросовестным уродам,
уродством кажется в бреду...

Но ты, любовь моя, ты — чудо:
как милосердная сестра,
ты взглядом отторгаешь худо;
к тебе не липнет общий страх.
Нет, ты не чудо, ты отсюда,
ты знаешь горе и беду...
Но так любить, быть может,
будут,
как ты —
в трехтысячном году.
И значит — не всесильны сети
обманов, страхов и клевет,
раз ты живешь на белом свете —
пусть и одна на целый свет!
1968

941

ВИТАЛИЙ ГАРМАШ
Виталий Иванович Гармаш родился в 1931 году в Мариуполе в семье военнослужащего.
В 1946 году семья переехала в Москву, где в 1949 году Виталий окончил среднюю школу
№ 36. Поступил в Государственный экономический институт. В 1951 году был арестован
органами МГБ по обвинению в террористических намерениях «в адрес руководителей пар­
тии и правительства». В 1952 году был осужден военным трибуналом на 25 лет ИТЛ по
статьям 58-8 (через 17) и 58-10 — террористические намерения и антисоветская агитация.
Срок отбывал в Степлаге (Джезказган, Казахская ССР), в одном из двенадцати
специальных режимных лагерей. Именно в Степлаге в 1954 году произошло Кен­
гирское восстание, спровоцированное лагерным руководством, в результате которого
погибло свыше 400 заключенных.
В 1955 году после пересмотра дела был освобожден и полностью реабилитирован
за отсутствием состава преступления. После освобождения закончил Московский эко­
номико-статистический институт. С 1959 года работал в ЦСУ СССР, затем в аппарате
Совета Министров СССР, а после распада СССР — в Министерстве Российской Феде­
рации по делам СНГ.
С 1997 года на пенсии.

ИЗ ЦИКЛА «ВОСПОМИНАНИЯ О ГУЛАГЕ»
КЕНГИР

Тебе приснится в летний зной
Последний птичий крик
И опаленный тишиной
Проклятый материк.
И белый город Джезказган,
За этажом этаж
Руками тысяч каторжан
Построенный мираж.
И в окаянном этом сне,
Взрывающем мозги,
Увидишь ты на самом дне
Пылающий Кенгир
И тех, кто вздумал сотрясать
Державные столпы
И кто не дал себя топтать,
Как лагерную пыль.

Давно развеян по стране
Тот пепел, дым и чад,
Но кровь на танковой броне
Все так же горяча.

942

ВИТАЛИЙ ГАРМАШ

* * *

Меня давили танками в Кенгире,
На Руднике вбивали в аммонал,
Статьи и сроки, тяжкие как гири,
Мне вешали ОСО и трибунал.
И вот теперь с начальственной одышкой
Мне говорят ненужные слова:
Скажи спасибо, что не дали «вышку»,
Что целы руки, ноги, голова.

Спасибо всем, великим сим и малым,
Стоявшим у стола и у ствола,
За белые лубянские подвалы,
Отмытые от крови добела.

Спасибо всем, и буйным и смиренным,
Крутившим нас в лубянском колесе,
И пусть они до пятого колена
Подохнут на запретной полосе.
письмо

О чем вам написать? У нас в такие ночи
Так яростно гудят ветра из дальних стран,
Как будто до сих пор за окнами грохочет
Безумством волн архейский океан.
Века бегут как сны. Их бег не остановишь
Шеренгами цитат, ценой разбитых лбов.
Земля еще полна невиданных чудовищ,
И рушится гранит от скрежета зубов.

Какое дело им, что мы недолюбили,
Не допили вина, не дописали строк,
Что в каменных мешках у нас глаза остыли
И ноги стерты в кровь от лагерных дорог.

Века бегут как сны, а наша жизнь короче
Безумств одной волны, разбившейся у ног,
Но миллионы их, и океан грохочет...
О чем вам написать? О большем я не мог.
ДРУГАЯ ВОЙНА

Я был на той войне. Ее не славят в одах,
Не служат панихид у памятных камней,
Остались от нее: клеймо «врага народа»
И шестизначный номер на спине.

ВИТАЛИЙ ГАРМАШ

Она прошла, как шторм, по городам и весям,
А нам вещает новый красный вождь:
«У нас в деревне не было репрессий...»
Ну не было так не было. И что ж?
А миллионы душ, загубленных в ГУЛАГе,
А миллионы душ, казненных без вины?
И до сих пор историки-бедняги
Не могут подсчитать потери той войны.
Идут года, стираются детали,
Но мы-то помним все о той войне,
Как мертвым головы на вахтах разбивали,
Чтоб убедиться, мертв он или нет.

Не обольщайтесь сладкими речами,
Что не было такой войны вовек...
Не дай нам Бог смириться с палачами
И пить вино у них на торжестве.
ПАМЯТИ АРТЕМА ФЕЛЬДМАНА

Прощай! Как в Джезказгане на разводе
Судьба нас равнодушно развела,
И снова степь тюльпанами восходит,
Чтобы назавтра выгореть дотла.
И снова танки бьют прямой наводкой,
И кровью обливается закат,
И ВОХРы, одуревшие от водки,
Идут на штурм последних баррикад.

А нам с тобой идти кругами ада,
Пока еще военный прокурор
И вся его лубянская бригада
Отменят свой неправый приговор.

Прощай! Ведь мы не долго были вместе,
Но были рядом наши номера,
И ты в моем спецлаговском реестре
Остался воплощением добра.
И снова степь тюльпанами восходит,
И снова в душу заползает страх...
Мы все еще на дьявольском учете
В навечно сохраняемых делах.

943

944

ВИТАЛИЙ ГАРМАШ

ПАМЯТИ ЮРИЯ КИРШОНА

Ушел мой друг по юности острожной,
Как многие острожные друзья,
Ушел совсем, и больше невозможно
Нагнать его за гранью бытия.
А он бы мог о многом рассказать
И, главное, о том пути туннельном,
Которым души покидают землю,
Чтоб воплотиться где-нибудь опять.

Материя не терпит аберраций,
Будь это человек или звезда,
И наши «alter ego», может статься,
Не встретятся нигде и никогда.

Но где-то в закоулках мирозданья,
Возможно, им приснятся в странном сне
Зеленые от медных пятен камни
И люди с номерами на спине.
ПАМЯТИ ЗЭКА,
РАССТРЕЛЯННОГО В 1953 ГОДУ В СТЕПЛАГЕ

Все прощены: и жертвы и убийцы.
Зуд примирения. Но что-то грустно мне,
Смотрю вокруг и вижу те же лица,
Как в Джезказгане в лагерной тюрьме.
И был январь. Он шел еще в колонне,
Еще стукач не думал доносить,
А надпись «Смерть тирану» на вагоне
Уже пошла по свету колесить.

Потом был суд, не напрягаясь слишком
И слепо веря долгу своему,
За пять минут ему он «выдал вышку»,
А остальным — «закрытую» тюрьму.
Был пьян палач, была пьяна охрана,
Из многих пуль попала в грудь одна...
Был месяц март, и за душой тирана
Уже примчался лично сатана.
И вот теперь нас власть зовет мириться,
Зачем и с кем? Ей, видно, все равно...
Мне жаль страну, где прощены убийцы
И каждый пятый с ними заодно.

ВИТАЛИЙ ГАРМАШ

ПРОГУЛКА

Каждый вечер полчаса под фонарями,
Захлебнувшись болью на бегу,
Сумасшедший с желтыми глазами
Мечется в асфальтовом кругу.
Дребезжат, гремят изгибы водостоков,
На карнизах стынут блики дня.
Корчится в зубах у черных окон
Человек, похожий на меня.

И осталось пять шагов до плахи
По ступеням, вытертым до дыр...
А вокруг спускают шторы-флаги
Корабли расстрелянных квартир.
СТАРЫЙ ГАЗИК

Старый газик «Пиво — воды»,
Разрисованный фургон,
Возят в нем врагов народа
На расстрельный полигон.
А на месте все как надо,
Ров не мал и не велик.
Вся расстрельная бригада
Ожидает грузовик.
Без судей и прокуроров
Распишись и будь здоров!
Из тюремных коридоров
Попадают прямо в ров.

По утрам, когда прохлада
Повисает над Москвой,
Вся расстрельная бригада
Возвращается домой.
И считают в околотке
Те, кто в этом наторел:
Если взяли много водки,
Значит, был большой расстрел...
ЖЕНА ЛОТА

Бегу и оглянуться не могу,
О, как жесток во гневе Бог над нами!
И камни оседают под ногами,
И слезы высыхают на бегу.

945

946

ВИТАЛИЙ ГАРМАШ

Бледнеет тень от городской стены,
Дорога поднимается все выше,
И шум толпы уже почти не слышен,
И все ее мгновенья сочтены.
Посланец Божий замедляет шаг
И повторяет прежние запреты:
Окаменеть или увидеть это...
Все то, о чем болит ее душа.
Она успела посмотреть назад,
Увидеть черный пепел вместо дома,
И страшный гриб, повисший над Содомом,
Запечатлел окаменевший взгляд.

Не сожжена, не обратилась в прах,
А стала соляным столпом от века...
Но в давнем споре Бога с человеком
Я до сих пор не знаю: кто же прав?

947

РУДОЛЬФ БЕРШАДСКИЙ
1909-1979
Рудольф Юльевич Бершадский родился в Елизаветграде. Служил в Красной Армии. Уча­
стник Великой Отечественной войны, командир артиллерийской батареи. Прошел путь
от Волги до Берлина, контужен и ранен. После войны работал в «Литературной газете».
Арестован в 1953 году. Через полгода после смерти Сталина был освобожден.
В 30-е годы вышли три сборника его стихов. В 50—70-е годы издал ряд сборников
очерков, рассказов, повестей.

* * *

Сегодня ко мне опустился с воли
Пострел-воробей на тюремный дворик.
Двадцать минут на прогулку дано мне.
Я простоял их, не дыша.
Большего счастья
я не помню:
Ко мне — оттуда! —
живая душа!
Может, над домом он нашим кружился
И — вот сейчас! — на тебя глядел!
Сегодня
впервые я в жизни молился:
Чтоб завтра он снова ко мне прилетел.
* * *
А весна, весна-то дразнит!
Небо сине —
во всю ширь,
Солнце льется, как на праздник:
Пой,
на улицах пляши!
Даже в камеру забрался
Луч —
мальчишка огневой...
Да удрал —
перепугался:
Вдруг посадят и его...
30 апреля 1953

948

ЛЕВ БОЛТОВСКИЙ
Никаких сведений об авторе обнаружить не удалось.

НА СМЕРТЬ СТАЛИНА

Морозное и вьюжное
прошло. Но падал снег.
Не жизни — смерти нужный
скончался человек.

Наивные, как дети,
ушли народы в плач.
Впервые на планете
оплакан был палач.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Николай Гумилев
Слово. Русская поэзия «серебряного века». 1890—1917. М.: Наука, 1993.
Заблудившийся трамвай. Там же.
Анна Книпер-Тимирева
«Позабыть пора пустые бредни...» Книппер А. В. «...Не ненавидеть, нолюбить»: Стихи. Воспо­
минания. Кисловодск, 2003.

«Дни ползут, но летят недели...» Там же.
«Все холоднее дни короткие...» Там же.
Застольная. Там же.
«Ох, вспомним мы тебя, унылый город...» Там же.
«Опять припомнился мне деревянный дом...» Там же.
«Полвека не могу принять...» Там же.
Аделаида Герцык
Подвальные. Архив Татьяны Жуковской.
Илья Громогласов
Христос рождается. Мир Божий. № 1(3). 1998.
Стихи, посвященные Кадашам. Там же.
Поздравительный гимн о. диакону В. П. Ш. Там же.
Дмитрий Крючков
«Ты одета в ротонду из лучистых снежинок...» Поэзия русского футуризма. СПб., 1999.
Елена Тагер
«Приснилось мне, что старые друзья...» Тагер Е. М. Десятилетняя зима. М.: Возвращение,
1994. (Поэты — узники ГУЛАГа*. Вып. 22).

«Если б только хватило силы...» Там же.
«Я думала, старость — румяные внуки...» Там же.
«В скитаньи долгом и бесцельном...» Там же.
«Горя клубок и несчастия свиток...» Там же.
«Так смертник по камере мечется...» Там же.
«Я бритву себе припасла...» Там же.
«Они в огне ее сожгли...» Там же.
«И он умирает, как всякий другой...» Там же.
«Как в ножны ложится, не споря...» Там же.
«Не старость — нет! — а голос сердце гложет...» Там же.
Двадцать лет спустя. Там же.
Алексей Ганин
«Гонимый совестью незримой...» Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия,
2000. Т. 1.

* Сборники серии «Поэты — узники ГУЛАГа» изданы в малом формате, объемом до 40 стра­
ниц, тиражом от 100 до 300 ксерокопированных экземпляров. Серия насчитывает 32 выпуска. Со­
ставление и оформление Заяры Веселой. Все стихи из архива Историко-литературного общества
«Возвращение».

950

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Георгий Бороздин
Казацкая прощальная. Архив 3. А. Веселой.
Лидия Чуковская
«Консервы на углу давали...» Горизонт. 1990. № 7.
«О прислушайся, друг мой, и ты в тишине различишь...» Там же.
«Быть может, эта береза...» Там же.
«Как странно, есть еще живые...» Там же.
«На чужой земле умереть легко...» Там же.
В метро. Там же.
«Мы расскажем, мы еще расскажем...» Там же.
«Слово «мир» — а на душе тревога...» Там же.
«...Опять чужая слава...» Там же.
«Куда они бросили тело твое? В люк...» Там же.
Берта Бабина
«Низкое небо над нами словно из серого шелка...» Архив «Возвращения».
Полярные ночи («Река точно зеркало в бархатной раме...»,
«Мы живем на острове пустынном...») Там же.
«Милый друг, когда, пройдя зенит...» Там же.
«Печку мою топлю золотыми дровами...» Там же.
Спасибо. Там же.
Исай Мандельштам
Из Детлев Фридриха фон Лилиенкрона. Вестник Европы. 1910. Книга 4. Апрель.
Сергей Аскольдов
«Часы бессонницы милей мне злобы дня...» Филиппов Д. Всплывшее в памяти. Лондон: OPI, 1990.
Лев Карсавин
Венок сонетов. Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
«Ни воли, мыслей, чувств, ни этих слов...» Там же.
Владимир Лозина-Лозинский
Соловецкое. Архив «Возвращения».
«День погас... В туманной просини...» Там же.
За ранней обедней. Там же.
«Над этим полным страха строем...» Там же.
Михаил Поздеев
Горькие песни вл. Серафима, сложенные на Соловках. Архив «Возвращения».
Михаил Фроловский
«Тяжело сдавили своды...» Архив «Возвращения».
Кресты. Там же.
Прощание с избой «Городок». Там же.
«Я хочу к тебе вернуться прежним...» Там же.
Пересылка. Там же.
Река гуляет. Там же.
«Приди. Тебя зовет тоскующее тело...» Там же.
Сыну, который будет. Там же.
Авенир Вадбольский
«О дружб испытанный закал...» Архив «Возвращения».
«Обиды нет. Ничто не даром...» Там же.
Острова. Там же.
Встреча. Там же.
Автор неизвестен
Звезда. Вестник Русского студенческого христианского движения. Париж. № 50. 1958.
Троечастие. Там же.
Иподиакон (имя его неизвестно), находившийся на Соловецких островах
вместе с архиепископом Верейским Иларионом (Троицким)
Памяти архиепископа Верейского Иллариона. Архив «Возвращения».
Юрий Казарновский
Что кто из поэтов написал бы по прибытии на Соловки. Средь других имен:
Сборник. М. : Московский рабочий, 1990.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

951

Борис Лейтин
Командирша женской роты. Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
Торфушка. Там же.
Автор неизвестен
Соловецкая шуточная. Написано в тюрьме. XX век. Россия. М., 1998.
Александр Панкратов
Простая песенка. Архив «Возвращения».
«Хочу одно: увидеть луг...» Там же.
Владимир Кемецкий
«Пташий щебет слышен за решеткой...» Кемецкий В. С. Белая ночь. М.: Возвращение, 1998.
(Поэты — узники ГУЛАГа. Вып. 30).

«В эту ночь я не сплю, в эту ночь я замер...» Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.:
Студия, 2000. Т 2.

«Давно забыл я нежные слова...» Кемецкий В. С. Белая ночь. М.: Возвращение, 1998. (Поэты —
узники ГУЛАГа. Вып. 30).

Георгий Русаков
Соловки. Архив «Возвращения».
Борис Радо
Черное озеро. Архив «Возвращения».
Ольга Второва-Яфа
«В мире есть место, где люди стареют...» Архив «Возвращения».
Виктор Васильев
Лубянка. Васильев В. Г. Сполохи. М.: Возвращение, 1992. (Поэты — узники ГУЛАГа. Вып. 17).
«Зима. Бутырская тюрьма...» Там же.
«Пробился солнца луч...» Там же.
«Меня из Москвы увезли под конвоем...» Там же.
«Ничто не вечно под луною...» Там же.
«Стена кремля отвесная...» Там же.
«Подконвойный народ, в основном, молчаливый...» Там же.
«Нет, не судьба, а власть играет...» Там же.
«Нас каждый день считают по три раза...» Там же.
«Стихи, стихи — друзья младой поры...» Там же.
Александр Ярославский
Случайной женщине. Архив «Возвращения».
Павел Флоренский
Из поэмы «Оро». Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
Юрий Чирков
«Чернь бескрайняя, холодная...» Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
«Был тихий вечер, солнце село...» Там же.
«На траве и в сердце иней...» Там же.
«Еще «от можа и до можа»...» Там же.
Ольга Адамова-Слиозберг
Из тьмы. Адамова-Слиозберг О. Л. Путь. М.: Возвращение, 1992.
Книги. Там же.
День рождения. Там же.
Бессонница. Там же.
«Я живу, как во сне...» Там же.
Они летят. Они летят на юг...» Там же.
Маме. Там же.
Дочери. Там же.
Сыну. Там же.
Черубина де Габриак
Wegwarte. Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т1.
Николай Кропоткин
Степь. Архив «Возвращения».
Аполлон Коринфский
«Поздно! Цветы облетают...» Архив «Возвращения».

952

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Народному учителю. Там же.
«О, если бы розе в бутонах...» Там же.
Виктор Хородчинский
Тиф. Архив Юрия Цедербаума.
В одиночке. Там же.
Расстрел. Там же.
Варлам Шаламов
Поэту. Реквием: Стихи русских советских поэтов. М. : Современник, 1989.
Стланик. Шаламов В. Т. Стихотворения. М.: Советский писатель, 1988.
Гомер. Реквием: Стихи русских советских поэтов. М. : Современник, 1989.
«Он сменит без людей, без книг...» Антология русского лиризма: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 3.
«Говорят, мы мелко пашем...» Шаламов В. Т. Стихотворения. М.: Советский писатель, 1988.
Лев Драновский
«За полярным кругом...» Архив «Возвращения».
«Спит барак...» Там же.
Магжан Жумабаев
«Через бугор...» Жумабаев Магжан. Пророк. М.: Русская книга, 2003.
Сон. Там же.
Зимняя дорога. Там же.
«Без луны и без роз...» Там же.
Яков Косман
Канавал. Косман Я. Н. Души моей предсмертное желанье: Стихи. Сыктывкар:
Коми книжн. изд-во, 1994.

«Турткуль паутиной арыков...» Там же.
Николай Минаев
«Вы не изгладите из памяти, года...» Минаев Н. Прохлада. М.: Современная Россия, 1926.
В уединеньи золотом...» Там же.
«Пока тобой согрета грудь...» Там же.
Михаил Байтальский
«Еще зима прошла. Не от тебя ли...» Архив «Возвращения».
Платок. Там же.
«Прошедшее ушло. Я вижу: день принес...» Там же.
Письмо. Там же.
«Устала, родная? Усни...» Там же.
«Не яркою победной красотою...» Там же.
Марина Ярцева
«Крепко сомкнула ты губы и плотно закрыла глаза...» Кузнецова Е. Б. Карлаг: по обе стороны
«колючки». Сургут, 2001.

Владимир Силлов
Н. Н. Асееву. Поэзия русского футуризма. СПб., 1999.
Борис Брик
Поворот. Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий. Вып. 6. Слово, взятое в
цепи. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 2000.

Фома. Там же.
Георгий Денисов
Отрывок из поэмы. Архив «Возвращения».
Интермедия. Там же.
Борис Коплан
Мелекесские ноктюрны. Архив «Возвращения».
Из моей Одиссеи. Там же.
Осенние пентаметры. Там же.
Максим Рыльский
«Нет, не казарма день грядущий...» Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.:
Художественная литература, 1991.

Ловцы. Там же.
Голос синицы. Там же.
«Дымкой стелется весна...» Там же.
«Как Одиссей, блужданьем утомленный...» Архив Богдана Рыльского.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

953

Китаев. Там же.
«Когда срезают грозди винограда...» Там же.
Соловьев
Чужбина. Соловьев С. М. Стихотворения. 1917—1928. М., 1999.
На развалинах. Там же.
Музе. Там же.
Игорь Терентьев
Демобилизация. Поэзия русского футуризма. СПб., 1999.
Сергей Марков
Елена. Архив «Возвращения».
Адмирал Колчак. Там же.
Кузебай Герд
Мы сеем. Кузебай Герд (К. П. Чайников). О ней я песнь пою: Стихи и поэмы. Перев. с удмуртско­
го. Ижевск, 1997.

Утро. Там же.
Когда я умру... Там же.
Полдень. Там же.
Леонид Мартынов
Ледяной плац. Написано в тюрьме. XX век. Россия. М., 1998.
«В эту душную ночь...» Мартынов Л. Н. Первородство. М.: Молодая гвардия, 1965.
«Человек, которого ударили...» Там же.
«Хочу я, чтоб никто не умирал...» Там же.
Виденья Босха. Архив «Возвращения».
Доклад. Там же.
Юрий Домбровский
Солдат — заключенной. Домбровский Ю. О. Меня убить хотели эти суки. М. : Возвращение, 1997.
Мария Рильке. Там же.
Чекист. Там же.
Мыши. Там же.
Вступление к роману «Факультет ненужных вещей». Там же.
Амнистия. Там же.
Сергей Граховский
Из поэмы «Беглец». Граховский Сергей. И радость, и боль... М.: Советский писатель, 1990.
Анастасия Цветаева
Сюита оконная. Цветаева А. Мой единственный сборник: Стихи. М.: Дом-музей Марины Цве­
таевой; Издательство «Изограф», 1995.

Доминант-аккорд. Там же.
Сыну. Там же.
Чужбина. Там же.
Сергей Петров
«Аз есмь еще смиренноокий...» Сергей Петров. Избранные стихотворения. СПб.: Эзро, 1997.
Наталья Успенская
«Я пишу твое имя на самых заветных вещах...» Архив «Возвращения».
Георгий Оболдуев
Насечки. Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 2.
Все к лучшему. Новый мир. 1990. № 8.
Свидетелю. Новый мир. 1990. № 8.
Евгений Геркен
«Он умирал, осенний блеклый день...» Архив «Возвращения».
«Спокойно-глубока река...» Там же.
Мария Вейнберг
Из поэмы. Архив Михаила Синельникова.
Николай Смирнов
Спас. Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М. : Студия, 2000. Т. 3.
Андрей Обросов
Причалы. Обросов А. Беглец. М.: Возвращение. 1993. (Поэты — узники ГУЛАГа. Вып. 19).
«Я вспомнил тот берег реки...» Там же.

954

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Застенок. Там же.
Новая Ухтарка. Там же.
БАМ. Там же.
Беглец! Там же.
«Нет, я не сетую на рок...» Там же.
Евген Плужник
«Я — как и все. И штаны из рядна...» Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.:
Художественная литература, 1991.

«Садилось солнце. Качались травы...» Там же.
«А он молодой-молодой...» Там же.
«Он приставил соседа к стенке...» Там же.
«Еще в плен не брали тогда...» Там же.
«Наверно, в груди болело...» Там же.
«Разминулся со мною сон...» Там же.
Олекса Влызько
Баллада о «Летучем голландце». Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.:
Художественная литература, 1991.

Марк Соболь
«Я опять отчаянно тоскую...» Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Старинная песенка. Там же.
Декабрь. Там же.
Уходит ровесник... Там же.
«О жизни и муке...» Там же.
Ярослав Смеляков
«Если я заболею...» Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 3.
«В детские годы, в преддверии грозной судьбы...» Написано в тюрьме. XXвек. Россия. М., 1998.
Шинель. Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Современник, 1989.
Земляки. Там же.
Три витязя. Там же.
Василь Бобинский
Тюремная колыбельная. Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.: Художест­
венная литература, 1991.
Боль. Там же.

Игорь Бахтерев
Страх. Архив Евгения Биневича.
Осип Мандельштам
«Я вернулся в мой город, знакомый до слез...» Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во,
1990.

«Мы с тобой на кухне посидим...» Там же.
«Колют ресницы, в груди прикипела слеза...» Там же.
«За гремучую доблесть грядущих веков...» Там же.
«Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма...» Там же.
«Мы живем, под собою не чуя страны...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.:
Современник. 1989.

«Твоим узким плечам под бичами краснеть...» Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во,
1990.

«Пусти меня, отдай меня, Воронеж...» Там же.
«Вооруженный зреньем узких ос...» Там же.
«Лишив меня морей, разбега и разлета...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Совре­
менник, 1989.

Анна Баркова
Милый враг. Доднесь тяготеет. Записки вашей современницы. М.: Советский писатель. 1989.
Вып. 1.

«Где верность какой-то отчизне...» Там же.
В бараке. Там же.
Тоска татарская. Там же.
Герои нашего времени. Там же.
«Как дух наш горестный живуч...» Там же.
«Не сосчитать бесчисленных утрат...» Там же.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

955

«Опять казарменное платье...» Там же.
«Восемь лет, как один годочек...» Там же.
Тоска российская. Баркова А. А. Герои нашего времени. М. : Возвращение, 1992. (Поэты —
узники ГУЛАГа).

«Жил в чулане, в избушке, без печки...» Доднесь тяготеет. Записки вашей современницы. М.:
Советский писатель. 1989. Вып. 1.

Николай Бруни
«Не рыдай, не рыдай дорогая...» Архив «Возвращения».
Декабристы. Там же.
Свидание. Там же.
«Бессонница... И крылья ночи белой...» Там же.
Иван Грузинов
«Зыбь пыльной пелены...» Поэты-имажинисты. СПб.: Петербургский писатель, 1997. (Библи­
отека поэта. Большая серия).
Из поэмы «Можай». Там же.

Микола Зеров
Водолей. Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.: Художественная литература,
1991.

Дверь в стене. Там же.
Гильгамеш. Там же.
Александрия. Там же.
Теплый Алексей. Там же.
Сон Святослава. Там же.
Лев Мартюхин
Песнь о Колыме. Архив «Возвращения».
Соловецкий камень. Там же.
Степан Петров (Грааль Арельский)
На смерть Н. Гумилева. Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий. Вып. 5.
Мученики террора. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 2000.
«На кресте тебя, Русь, распяли...» Там же.

Андрей Загряжский
Тюремное свидание. Средь других имен: Сборник. М. : Московский рабочий, 1990.
Ухто-Печорский тракт. Там же.
Платок. Там же.
Воркута. Там же.
Песнь о боли. Там же.
Царевна Несмеяна. Там же.
Павел Васильев
«Снегири взлетают красногруды...» О Русь, взмахни крылами... Поэты есенинского круга. М.:
Современник. 1987.

Прощание с друзьями. Средь других имен: Сборник. М. : Московский рабочий, 1990.
Песня о том, что сталось с тремя сыновьями Евстигнея Ильича на Беломорстрое. Там же.
«Сначала пробежал осинник...» Там же.
Сергей Поделков
Осеннее состояние. Архив Ольги Боровковой-Поделковой.
«Этап. Недоуменье. Заметь...» Там же.
«Мать, убаюкай песней меня...» Там же.
«Навытяжку — перед своей судьбой...» Там же.
Предутренняя баллада. Там же.
Борис Семаго
Подруге накануне приговора 31.8.1935. Архив «Возвращения».
Глеб Анфилов
Четвертое измерение. Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 1.
Михайло Драй-Хмара
В село. Ойупало солнце: Изукраинской поэзии 20—30-х годов. М.: Художественная литература, 1991.
Город грядущего. Там же.

956

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Нина Гаген-Торн
О стихах. Архив «Возвращения».
«Ветертонким песьим воем...» Гаген-Торн Н. И. Отраженья. М.: Возвращение, 1992. (Поэты —
узники ГУЛАГа. Вып. 9).

«На свете есть много мук...» Там же.
Теперь. Там же.
«Тихо пальцы опускаю...» Там же.
«Что же? Значит, истощенье...» Там же.
Возвращение. Там же.
Даниил Жуковский
«Выйду в ночь отдохнуть немножко...» Архив Татьяны Жуковской.
«Они встанут — желанные чары...» Там же.
«Нет, не спокойную, молчащую природу...» Там же.
Алла Зимина
О старых воркутянах. Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К. Гулаговские тайны
освоения Севера. М., 2001.
Сосна. Там же.
Земля и небо. Там же.

Михаил Иринин
«Пока еще не заржавели жилы...» Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий:
Могилы без крестов. Вып. 2. СПб.: Всемирное слово, 1994.
«Мы отвыкаем ценить вранье...» Там же.

Владимир Нарбут
Летом. Нарбут В. И. Стихотворения. М.: Современник, 1990.
«О бархатная радуга бровей...» Там же.
В бой! Там же.
Гюнтер Тюрк
«Сердце болит... О, как сердце болит...» Архив «Возвращения».
«Хоть и давят тюремные стены...» Там же.
«В мгновенья наших редких встреч...» Там же.
«Проснулся — и в свете сознанья внезапно увидел...» Там же.
«Мои одинокие боли...» Там же.
«Когда-то был я полон грез...» Там же.
Борис Филиппов
«Тень от тени — или крест...» Филиппов Д. Всплывшее в памяти. Лондон: OPI, 1990.
«Серебряные трубы...» Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 3.
«Радостно встречай утро обновления...» Там же.
Сергей Малахов
Последний день Сократа. Архив Натальи Стругач.
Архимед. Там же.
Александр Сумароков
«Гулять бы густыми лугами...» Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 3.
Николай Клюев
Из поэмы «Песнь о Великой Матери». За что?: Проза, поэзия, документы. М.: Новый Ключ, 1999.
«К нам вести горькие пришли...» Там же.
«Есть две страны: одна — Больница...» Архив В. Шенталинского.
Александр Шевцов
Ломают старые дома. Память Колымы: Воспоминания, письма, фотодокументы о годахрепрессий.
Магадан: Магаданское книжн. изд-во, 1990.

Борис Дьяков
Из поэмы «Колыма». Архив «Возвращения».
Евгения Гинзбург
Тишина. Гинзбург Е. Крутой маршрут. М.: Советский писатель, 1990.
«Не режиссерские бредни...» Там же.
«И вновь, как седые евреи...» Там же.
«Все по святым инквизиторским правилам...» Там же.
«...Чтоб горечь, осев у глаз...» Там же.
«...Злодеи прошлого, потупя взоры вниз...» Там же.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

957

Гурген Маари
Закат. Маари Гурген. Огни Наири: Стихи. М.: Советский писатель, 1962.
Зима. Там же.
Баллада о сибирских воробьях. Там же.
Приди, дорогая. Там же.
Возвращение. Там же.
Анемподист Софронов
По ошибке. Софронов А. Северная ночь. М.: Советская Россия, 1984.
Стою среди поля. Там же.
Константин Большаков
Вернисаж осени. Русский футуризм: Теория. Практика. Критика: Воспоминания / Сост. В. Н. Те­
рехина, А. П. Зименков. М. : ИМЛИ РАН; Наследие, 2000.
Вёсны. Там же.
Запах пространств. Там же.

Фаина Вермель
Покурим, Таня. Воля. № 8—9. 2002.
Призрак. Архив «Возвращения».
Наталия Ануфриева
«Воля Твоя да будет...» Ануфриева Н.Д. Жизнь развернула новую страницу. М.: Возвращение,
1994. (Поэты — узники ГУЛАГа. Вып. 24).

«Все снежно, все чисто и бело...» Там же.
«Грустит душа. Дорога снится дальняя...» Там же.
«Вперед, сквозь Уральские горы...» Там же.
«Тюрьма как склеп. Не молчаливый гроб ли...» Там же.
«Ветер счастья куда меня гонит...» Там же.
«Ночь томила гибелью, бедою...» Там же.
«Россия, о где ты, Россия...» Там же.
«Искать тебя — всю жизнь неутомимо...» Там же.
Петр Иванов
Григорию Дагаеву. Архив «Возвращения».
Автор неизвестен
Ванинский порт. Архив «Возвращения».
Елена Владимирова
Друзьям. Доднесь тяготеет. Записки вашей современницы. М. : Советский писатель, 1989. Вып. 1.
Из поэмы «Колыма». Там же.
«Наш круг все слабее и реже, друзья...» Владимирова Е. Л. Мы живы, товарищ... М.: Возвращение,
1992. (Поэты — узники ГУЛАГа. Вып. 14).

«Мы шли этапом. И не раз...» Там же.
«Я всего лишь тюремный поэт...» Воля. № 8—9. 2002.
«В отбросах рылся человек...» За что?Проза, поэзия, документы. М.: Новый Ключ, 1999.
«Отстрадала, замолкла, отмучилась...» Там же.
«И вот я в комнате одна...» Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 1.
Гусейн Джавид
Трагедия борьбы. Джавид Гусейн. Избранные строки. Баку: Язычи, 1983.
Отверженный человек. Там же.
«Ах, мир еще бесстыдней и суровей...» Там же.
Василий Князев
Песня коммуны. Память Колымы: Воспоминания, письма, фотодокументы о годах репрессий.
Магадан: Магаданское книжн. изд-во, 1990.

Виктор Сербский
Запретная тема. Сербский В. С. Беседы с портретами родителей. Братск, 1993.
Директор детдома. Там же.
Вера. Там же.
Валентин Португалов
Колымская баллада. Португалов В. В. Колымская баллада: Стихи, поэмы. Магадан, 2003.
Борис Ручьев
«По ходячей поговорке...» Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.

958

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Марианна Ямпольская
Памяти моей матери. Машинописный сборник стихов. Малоярославец. Архив Юрия Цедербаума.
В бараке. Там же.
«Кровь на лице. Надулись жилы...» Там же.
Моя Москва. Там же.
«Нет, — не грустить, не подводить итоги...» Там же.
Иван Приблудный
«Луг венком покрыли лозы...» Антология русского лиризма. XX век: ВЗ т. М..Студия, 2000. Т. 3.
«Мне стыдно за мои стихи...» Там же.
Матери. Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Тициан Табидзе
Автопортрет. Табидзе Тициан. Стихотворения и поэмы. 2-е изд. М.; Л.: Советский писатель,
1964. (Библиотека поэта. Большая серия).

«Иду со стороны черкесской...» Там же.
«Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут...» Там же.
Две Арагвы. Там же.
Бирнамский лес. Там же.
Матери. Там же.
«Наше солнце пылает губительным жаром...» Там же.
Егише Чаренц
Бессонница. Чаренц Е. Ковчег: Стихотворения и поэмы. М.: Книга, 1990.
«Темнеет — и в сердце мое проникает тоска...» Чаренц Е. Избранное. Ереван: Советикан Грох,
1987.

В ужасе перед паденьем. Чаренц Е. Ковчег: Стихотворения и поэмы. М.: Книга, 1990.
Памятник. Там же.
Моя утренняя звезда. Там же.
«Я видел, как в огне высоких этих дней...» Архив «Возвращения».
Сергей Третьяков
Первоснег. Русская поэзия «серебряного века». 1890—1917. М.: Наука, 1993.
Ребенок. Там же.
«Снег ножами весны распорот...» Поэзия русского футуризма. СПб., 1999.
Р. К. С. М. Русская поэзия «серебряного века». 1890—1917. М.: Наука, 1993.
Олег Фоняков
Вечер. Архив наследников О. А. Фонякова.
«Есть еще рычаг Архимеда...» Там же.
Письмо. Там же.
Ночь накануне. Там же.
Абдулхамид Чулпан
Песня девушки. Дружба народов. 1988. № 9.
XX век. Там же.
Ужас птицы. Там же.
Федор Тараканов
У каменки. В недрах Ухтпечлага. Малая серия. Ухта. 1989. Вып. 1.
Софья Солунова
Камыши. Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий. Вып. 4. От имени живых...
СПб.: Просвещение, 1998.

ЧСИР. Мечом уст моих: Октябрьский переворот — в опальной поэзии. Поэты — рыцари русского
сопротивления. Лирика Новой петербургской волны: Сборник стихов. СПб., 1997.

Сергей Клычков
Колдунок. Клычков С. Стихотворения. Париж: YMCA-PRESS, 1985.
«Уставши от дневных хлопот...» О Русь, взмахни крылами... Поэты есенинского круга.
М.: Современник. 1987.

«Впереди одна тревога...» Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 2.
«Как свеча, горит холодный...» Клычков С. Стихотворения. Париж: YMCA-PRESS, 1985.
«Сколько хочешь плачь и сетуй...» Там же.
Николай Олейников
«Колхозное движение...» Олейников Н. М. Стихотворения и поэмы. СПб.: Петербургский писатель,
2000. (Библиотека поэта. Большая серия).

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

959

Перечень расходов на одного делегата. Олейников Н. Пучина страстей. Л.: Советский писа­
тель, 1991.

«Птичка безрассудная...» Там же.
Влюбленному в Шурочку. Олейников Н. Я муху безумно любил : Избранные стихотворения. М.:
Прометей; МГПИ им. Ленина, 1990.

Венедикт Март
Мой гипсовый череп. Поэзия русского футуризма. СПб., 1999.
Скорбные корни. Там же.
Авенир Ноздрин
Цветут фиалки. Ноздрин А. Старый парус: Стихотворения. 1927.
Георгий Малиев
«Над титанами Кавказа...» Малиев Георгий. Ираф. Орджоникидзе: Ир, 1973.
Песня абрека. Там же.
Узник. Там же.
Платон Ойунский
Спор. Ойунский П. Стихотворения. 2-е изд. Л.: Советский писатель. Ленингр. отд-ние, 1978.
(Библиотека поэта. Большая серия).

Иван Кулик
«Очнулся я... рукой бессильной...» Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.:
Художественная литература, 1991.
Письмо второе. Там же.

«Вновь над Волгою слышатся вздохи и стоны...» Там же.
«Нелегко и на Украине...» Там же.
Михайль Семенко
Призыв. Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М. : Художественная литература,
1991.

Мой рейд в вечность — II. Там же.
Павло Филипович
«Старой цыганкою ночь...» Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.: Художе­
ственная литература, 1991.

Николо Мицишвили
Зевота ночи. Архив Н. С. Орловой.
День Ватерлоо. Мицишвили Н. Пережитое: Стихотворения, новеллы, воспоминания. Тбилиси:
Изд-во ССП Грузии, 1963.
Цминданиани. Архив Н. С. Орловой.
Прощание. Там же.

Валерьян Полищук
Гимн женщинам. Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.: Художественная
литература, 1991.

Юрий Мартынов
«И вспоминать я долго буду...» Архив «Возвращения».
Борис Зубакин
«Сослав его под этот небосклон...» Немировский А. И., Уколова В. И. Свет звезд, или Последний
русский розенкрейцер. М. : Издательская группа «Прогресс — Культура», 1994.
Есенину. Там же.
«Судьба, она добрей людей...» Там же.
«Молчи мое сердце, молчи...» Там же.
«Стал целью путь. Тому ль остановиться...» Там же.
«Весь выгнут высохшею веткой...» Там же.
«Печалеречивый Овидий...» Там же.
«В тюрьме — одна дорога...» Там же.

Борис Кушнер
«Белые медведи из датского фарфора...» Поэзия русского футуризма. СПб., 1999.
Владимир Кириллов
Мы. В Политехническом «Вечер новой поэзии»: Стихи участников поэтических вечеров в Поли­
техническом. 1917—1923. Статьи. Манифесты. Воспоминания. М. : Московский рабочий, 1987.
На родине. Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М. : Студия, 2000. Т. 2.
Девушке. Там же.

960

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Василий Наседкин
Гнедые стихи. О Русь, взмахни крылами... Поэты есенинского круга. М.: Современник, 1987.
«Белеет рожь. Синеют перелески...» Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия,
2000, Т. 2.

Михаил Герасимов
«Разбухли пашни, словно тучи...» Антология русского лиризма. ХХвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 1.
Вольф Эрлих
На смерть товарища Серго Орджоникидзе. Архив «Возвращения».
Артем Веселый
Тюрьма. Веселый А. Золотой чекан. М.: Возвращение, 1999.
Книга. Архив 3. А. Веселой.
Виктор Багров
Из поэмы «Емельян Пугачев». Багров В. А. Емельян Пугачев: Поэма. Куйбышев: Куйбышевское
книжн. изд-во, 1978.

Николай Зарудин
Волжские этюды. Зарудин Н. Н. Полем-юностью: Стихи. М. : Советский писатель. 1970.
Заяц. Там же.
Майк Йогансен
«Клубились, плыли тучи-горы...» Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20— 30-х годов. М.:
Художественная литература, 1991.
«Мне ли славить отвагу белых...» Там же.

Аркадий Бухов
Вспомните! Поэты «Сатирикона». М.; Л.: Советский писатель, 1966.
Гео Шкурупий
Октябрьский роман. Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.: Художест­
венная литература, 1991.

Арсений Рутько
Баллада о слепой лошади. Рутько А. Оглянись! Стихи. М.: Книга, 1989.
Наташе. Там же.
Мария Терентьева
Тюремная колыбельная. Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
Разговор со звездами. Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 3.
Рослый парень. Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Современник, 1989.
Самуил Мороз
28 января 1938. Архив «Возвращения».
Барак. Там же.
Куда ведет меня дорога. Там же.
Виктор Рубанович
Реквием. Архив «Возвращения».
Дошлуко Мальсагов
Поток Армхи. Поэзия Чечено-Ингушетии. М.: Художественная литература, 1959.
Аркадий Штейнберг
Лесоруб. Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
День Победы. Там же.
«Я видел море Черное во сне...» Там же.
Анна Бокал
«Я ночью думала о женщине...» Воля. № 8—9. 2002.
Владимир Автономов
Наде Барабановой. Маркова Е. В., Волков В. А., РодныйА. Н., Ясный В. К. Гулаговские тайны
освоения Севера. М., 2001.

Захар Динаров
Матери. Динаров 3. Л. Псалом 34-й...: Стихи. СПб., 1991.
«Вновь прогремел за мной засов...» Там же.
Пес. Там же.
Ночь. Там же.
Кладбище на Печоре. Там же.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

961

«Умирают диктаторы...» Мечом уст моих: Октябрьский переворот — в опальной поэзии. Поэты —
рыцари русского сопротивления. Лирика Новой петербургской волны: Сборник стихов. СПб.,
1997.
Багаутдин Астемиров
Письмо жене. Астемиров Б. Поэтический образ. Махачкала: Дагестанское книжн. изд-во, 1989.
Леонид Вегенер
«Слышу гул прибоя дальний...» Архив семьи Л. Вегенера.
«Горы, погруженные...» Там же.
Ильяс Джансугуров
«Через преграды...» Джансугуров Ильяс, Сейфуллин Сакен. Стихотворения и поэмы. 2-е изд. Л.:
Советский писатель. Ленингр. отд-ние, 1973. (Библиотека поэта. Большая серия).
«То с удачей по соседству...» Там же.

Илас Арнигон
Клятва. Арнигон Илас. Вспомни меня. Орджоникидзе: Ир, 1986.
Год. Там же.
1917 год. Там же.
Прощайте. Там же.
Отец завещает сыну. Там же.
Касым Тыныстанов
Алачу. Архив Н. С. Орловой
Ала-Too. Там же.
Зимней ночью. Там же.
Филипп Вермель
Москва. Вермель Ф. М. Стихи и переводы. М.: Возвращение, 2000.
Самосуд. Там же.
«Он лежит под навесом вокзала...» Там же.
«Наплывает томительный час...» Там же.
Сакен Сейфулин
Перекочевка на Джайляу. Джансугуров Ильяс, Сейфуллин Сакен. Стихотворения и поэмы. 2-е изд.
Л.: Советский писатель. Ленингр. отд-ние, 1973. (Библиотека поэта. Большая серия).
В заточении. Там же.
Мой крылатый скакун. Там же.
Побег из тюрьмы. Там же.
К домбре. Там же.

Александр Вознесенский
Иуда. Русская поэзия «серебряного века». 1890—1917. М.: Наука, 1993.
Кому повем? Там же.
Георгий Вяткин
В глуши. Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 1.
На закате. Там же.
Алексей Гастев
«Я полюбил тебя, рокот железный...» Архив «Возвращения».
Гудки. Пролетарские поэты первых лет советской эпохи. Л. : Советский писатель, 1959.
Генриетта Дерман
«Никогда...» Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К. Гулаговские тайны освоения
Севера. М, 2001.

Дмитро Загул
«Когда на ладонь я склоняю чело...» Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.:
Художественная литература, 1991.
Моя родная Украина. Там же.

Вильгельм Зоргенфрей
«Прошлой ночью знобко пела вьюга...» Русская поэзия «серебряного века». 1890—1917. М.:
Наука, 1993.

«Страшно. Ушли, позабыли...» Там же.
«Еще скрежещет старый мир...» Там же.

962

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Микола Филянский
Зовите их! Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.: Художественная литера­
тура, 1991.

Далекому. Там же.
Борис Корнилов
Песня о встречном. Корнилов Б. Избранное. М. : Художественная литература, 1978.
«Это осень радости виною...» Литературный современник. 1937. №1.
Бенедикт Лившиц
Вступление. Лившиц Б. Полутораглазый стрелец: Стихотворения, переводы, воспоминания. Л.:
Советский писатель, 1989.

«Я знаю: в мировом провале...» Там же.
Дмитрий Мазнин
В дыму пожаров. Пролетарские поэты первых лет советской эпохи. Л.: Советский писатель,
1959.

Петр Орешин
Ржаное солнце. В Политехническом «Вечер новой поэзии»: Стихи участников поэтических
вечеров в Политехническом. 1917—1923. Статьи. Манифесты. Воспоминания. М.: Московский
рабочий, 1987.
Земля родная. О Русь, взмахни крылами... Поэты есенинского круга. М.: Современник, 1987.
Сергей Есенин. Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 2.

Василий Преловский
В квадрате сонного окна. Архив семьи Преловских.
Лики города в зрачках поэта. Там же.
«Далекий город... Храм на косогоре...» Там же.
Ольга Берггольц
«Где жду я тебя, желанный сын...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Современник,
1989.

Родине. Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 1.
«Мне надо было, покидая...» Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Борису Корнилову. Антология русского лиризма. XXвек: В 3 т. М.: Студия, 2000. Т. 1.
«Нет, не из книжек наших скудных...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Совре­
менник, 1989.

«О, не оглядывайтесь назад...» Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Лев Гумилев
«После битвы я снова увижу тебя...» Мечом уст моих: Октябрьский переворот — в опальной
поэзии. Поэты — рыцари русского сопротивления. Лирика Новой петербургской волны: Сборник
стихов. СПб., 1997.
«Вверху луна бежит неудержимо...» Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия,
2000. Т. 1.
Зимняя сказка. Мечом уст моих: Октябрьский переворот — в опальной поэзии. Поэты—рыцари
русского сопротивления. Лирика Новой петербургской волны: Сборник стихов. СПб., 1997.

Николай Заболоцкий
Лесное озеро. Архив Никиты Заболоцкого.
Воспоминание. Там же.
Прощание с друзьями. Там же.
Где-то в поле возле Магадана. Там же.
Это было давно. Там же.
Гроза идет. Там же.
Александр Солодовников
«За дверью кашляет тюремщик...» За что?: Проза, поэзия, документы. М.: Новый Ключ, 1999.
Тюрьма. Там же.
Вербная всенощная. Там же.
«Бродя во мгле, вдыхая гарь...» Там же.
Предупреждение. Там же.
Ночь под звездами. Там же.
Андрей Алдан-Семенов
Я еду на Колыму. Алдан-Семенов А. И. Метель и солнце: Стихи. М.: Советский писатель, 1963.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

963

Борис Мурин
Очарование. Архив «Возвращения».
Памяти друга. Там же.
Реквием. Там же.
Михаил Романенко-Кушковский
«Тюрьма — Вятлаг...» Архив Светланы Михальченко.
Детство и юность. Там же.
«Помню я, как, бывало...» Там же.
«С безмолвною жаждой ответа...» Там же.
«Взгрустнулось... Время листопада...» Там же.
Юрий Люба
«Я прошел многолетнее горе...» Архив «Возвращения».
Нина Сагалович
«Не знаю, в чем моя вина...» Архив «Возвращения».
Женщинам, отправленным в этап для сжигания сучьев на лесоповале. Там же.
Жди меня. Там же.
Вадим Ясный
«Его мы читали вместе...» Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К. Гулаговские
тайны освоения Севера. М., 2001.
«Мне остаются только думы...» Там же.

Лев Раков
«Как все живое любит свет! Стремленье...» Нева. 2001. № 4.
Невозможные прогулки. Там же.
Давид Выгодский
Победитель. Уроки гнева и любви: Машинописный сборник / Сост. Т. Тигонен. Л., 1990.
«Знавший земные соблазны...» Там же.
Родина. Там же.
Ариадна Эфрон
«Солдатским письмом треугольным...» РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 2. Ед. хр. 306.
Весна. Там же.
Ночная молитва. Там же.
«На избах — шапки набекрень...» Там же.
Праздник. Там же.
«Мой первый шаг! Мой первый путь...» Там же.
«Я искала тебя всю ночь...» Там же.
Ирина Страховская
Подруги. Архив «Возвращения».
Хасан Туфан
Не стихай, буря. Туфан X. Фиалка: Стихи разных лет. М. : Современник, 1984.
Без слов. Там же.
Чьи руки теплее? Там же.
Белая моя. Там же.
Романтики вернулись. Там же.
Михаил Мельников
Матери. Архив «Возвращения».
«Журавлиная шумная стая...» Там же.
«Мне в стихах этих радости век не найти...» Там же.
Алексей Эйснер
«Надвигается осень, желтеют кусты...» Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К.
Гулаговские тайны освоения Севера. М., 2001.

Жемчужина. Архив «Возвращения».
Прощание. Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К. Гулаговские тайны освоения
Севера. М., 2001.

Арсений Стемпковский
Я сижу. Средь других имен: Сборник. М. : Московский рабочий, 1990.
В тюрьме. Там же.
В Севдвинлаге. Там же.
В Карлаге. Там же.

964

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Пеллагрозник. Там же.
О себе. Там же.
Вор. Там же.
Шептало. Там же.
Сталин. Там же.
Ночь в Батумской тюрьме. Там же.

Михаил Сточик
«Вновь за решеткою сгустилась тьма...» Маркова Е. В., Волков В. А., РодныйА. Н., Ясный В. К.
Гулаговские тайны освоения Севера. М., 2001.
«Стремится вверх по тонкой трубке ртуть...» Там же.

Никанор Онацкий
За решеткой. Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.: Художественная лите­
ратура, 1991.
«Мои мысли, как вольные птицы...» Там же.

Алла Лебединская
«Он прошел по годам суровым...» Архив «Возвращения».

Николай Володарский
«За решетку, на замок закрыли...» Володарский Н. А. Предзимье: Стихи разных лет. Сыктывкар:
Коми книжн. изд-во, 1991.
Письмо в Молдавию. Там же.
Танец горностая. Там же.

Андрий Чужий
Дереву говорю: «Здравствуй, дерево!» Ой упало солнце: Из украинской поэзии 20—30-х годов. М.:
Художественная литература, 1991.

Петр Котов
Тундра. Печальная пристань. Сыктывкар: Коми книжн. изд-во, 1991.
Журавли. Там же.

Василий Федоров
Узорный путь. Федоров В. П. Мумии: Книга стихов. М., 2001.
Собор полночи. Там же.
Белая птица. Там же.
Изношенное небо. Там же.

Андрей Рыбаков
«Я только успел, повиснув...» Обратная перспектива. М.: Возвращение, 1997. (Поэты — узники
ГУЛАГа).
Лазарь. Там же.
«Зачем опять ты снишься, ночь за ночью...» Там же.
«Блаженные годы — весенние воды...» Там же.
Незавершенное. Там же.
«Нет, мира нет ни на сердце, ни в мире...» Там же.

Мария Карамзина
«Бывает так: тепло и кротко...» Архив «Возвращения».
Ушедшим. Там же.
Голос издалека. Там же.

Николай Костенко
Мама. Антология современной молдавской поэзии. Кишинев: Литература артистика, 1984.
Вечер в селе. Там же.
Опускаюсь на колени. Там же.

Елена Соболь
Десятый класс. Соболь Е. Зеленая звезда над черным обелиском: Стихотворения. М.: Леруша,
1995.

Даниил Хармс
Из дома вышел человек. Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
«Когда в густой траве гуляет конь...» Там же.
«Я гений пламенных речей...» Там же.
«Дни летят, как ласточки...» Там же.
«Тебя мечтания погубят...» Там же.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

965

Зелик Аксельрод
Дедушка мой старый. Архив «Возвращения».
Отрывок из поэмы «Беженцы». Аксельрод 3. Утренний свет: Стихи. М.: Советский писатель,
1963.

Павел Мелентьев
Страшный трюм. Архив семьи П. В. Мелентьева.
Тюремный хлеб. Там же.
17 сентября 1942. Там же.
«Весенний день в Сибирском крае...» Там же.
Анатолий Клещенко
Вызов. Архив «Возвращения».
Начальник конвоя. Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Канал имени Сталина. Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий: Могилы без
крестов. Вып. 2. СПб.: Всемирное слово, 1994.

Игорь Михайлов
Тюремная эпопея. Архив «Возвращения».
Письмо Сталину. Там же.
«То тяжкое, что было на веку...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Современник,
1989.

Ангелы. Там же.
Юрий Трачевский
Родина. Архив «Возвращения».
Виктор Боков
«В нашей обители...» Написано в тюрьме. XXвек. Россия. М., 1998.
Письмо Сталину из лагеря. Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Современник, 1989.
«Поэзии сто первая верста...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Современник,
1989.

«Я себя называю скитальцем...» Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Память. Реквием: Стихи русских советских поэтов. М. : Современник, 1989.
Биография. Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Александр Морозов
В Особом отделе. Морозов А. Г. Из огня да в полымя: Стихи. Магадан: ОАО «МАОБТИ», 2001.
«Когда наш мудрый вождь умрет...» Там же.
Письмо зэка. Там же.
«Дальстрой». Там же.
Борис Теплинский
«Безрадостна моя дорога...» Девятый год. М.: Возвращение, 1998. (Поэты — узники ГУЛАГа.
Вып. 31).

«Пожелтевшие с детства знакомые ноты...» Там же.
Из поэмы «Серебряная свадьба». Там же.
«Сегодня и в мое оконце...» Там же.
«Тюрьма моя за городом далеко...» Там же.
Арби Мамакаев
Терек. Мамакаев Арби. В горах Чечни / Сост. Эдуард Мамакаев. М., 1998.
Зима. Там же.
Вечер. Там же.
Из поэмы «Аслага и Салихат». Архив «Возвращения».
Александр Чижевский
«Что человеку гибель мирозданья...» Бесконечности. М.: Возвращение, 1992. (Поэты — узники
ГУЛАГа. Вып. 7).

«В смятеньи мы, а истина — ясна...» Там же.
Бесконечности. Там же.
Беотийские ключи. Там же.
Гёте. Там же.
«Все приму от этой жизни страшной...» Там же.
Мера жизни. Там же.
«Темно вокруг тебя, и страшно бытие...» Там же.
Н. В. Э. Там же.

966

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Николай Лучник
Небылица. Архив семьи Н. Лучника.
Федот Сучков
Память. Сучков Ф. Ф. Бутылка в море: Излитархива Нефеда Нефедовича Дернова. М.: Книжная
палата, 1991.

«Моя любовь сошла с ума...» Там же.
Рифат Гизатулин
«За окном уж пятый день...» Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К. Гулаговские
тайны освоения Севера. М., 2001.

Николай Домовитое
Кремнистый путь. Архив Нины Домовитовой.
Гири. Там же.
«Много, много загадок на свете...» Там же.
Луч золотой. Там же.
«Море жизни тяжело, как ртуть...» Там же.
Тетя Даша. Там же.
«Наш начальник, умный вроде...» Там же.
Витька. Там же.
Межа. Там же.
Полярные цветы. Там же.
Владимир Игнатов
«Годы, годы! Как вихри летят...» Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К. Гула­
говские тайны освоения Севера. М, 2001.

Алексей Прядилов
«Когда окончится язычество...» Прядилов А. Н. Находки и потери: Сборник стихов. М.: Про­
метей, 2003.

«Окружают лагерь сопки...» Там же.
Колыбельная надзирателя. Там же.
Серго Ломинадзе
«Иду Москвою новой...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Современник, 1989.
«Читал я следственное дело...» Архив «Возвращения».
Татьяна Гнедич
Из цикла «Пристрастия». Архив Евгения Биневича.
Разные мысли. Там же.
Александр Клейн
Ассоциация. Клейн А. Свидетель и жертва. Сыктывкар, 2001.
Благодать. Там же.
«Нам кажется сказкой былое...» Там же.
«И это май...» Там же.
Чудо. Там же.
Сергей Бондарин
Карты. Бондарин С. А. Тебе дается день. М.: Возвращение, 1992. (Поэты —узники ГУЛАГа. Вып. 4).
У дверей ада. Там же.
Молитва. Там же.
Руки и душа. Там же.
«От самого Черного моря...» Там же.
На получение посылки. Там же.
Звезда. Там же.
Орест Номикос
Перед смертью. Архив «Возвращения».
«Сердце бьется стихам в унисон...» Там же.
Стационар. Там же.
Леон Шпиковский
«Сегодня вечером, когда визжит пурга...» Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К.
Гулаговские тайны освоения Севера. М., 2001.

Лариса Высоцкая
«Ветер холодный по берегу бродит...» Архив «Возвращения».

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

967

«Звездный луч преломился во льдах...» Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К.
Гулаговские тайны освоения Севера. М., 2001.

Юрий Шумаков
«Далей утренних подкова...» Архив «Возвращения».
1940. Там же.
1946, 11 мая. Там же.
«Я в заключеньи стал свободным...» Там же.
«Оторопь, смрад...» Там же.
Борис Басков
Посвящение. Маркова Е. В., Волков В. А., Родный А. Н., Ясный В. К. Гулаговские тайны освоения
Севера. М., 2001.

Дора Штурман
Рин-чин-чин. Архив автора.
«Когда срывались от оваций...» Там же.
Лазарь Шерешевский
«Я, приговоренный к высшей мере...» Архив автора.
«Да, с дороги сбился я большой...» Там же.
«Без особой вины, по веленью войны...» Там же.
«Как он горек и как он дорог...» Там же.
«Воркута, Воркута, Воркута...» Там же.
«Застлало Заполярье снежной мутью...» Там же.
Счет. Там же.
Археология. Там же.
Давид Кугультинов
Помощь. Кугультинов Д. Н. Собрание сочинений: В 3 т. М.: Художественная литература, 1988.
«За то, что втайне ты принес краюху...» Там же.
Прошлое. Там же.
Чингис. Там же.
«Паренек на блеклом фото...» Там же.
«Псы родного хотона вдали...» Там же.
Юлий Дунский, Валерий Фрид, Михаил Левин
Бутырская песня. Написано в тюрьме. XXвек. Россия. М., 1998.
Лидия Бородина
Черное и белое. Архив «Возвращения».
Фестиваль в Будапеште. Там же.
Елена Корибут-Дашкевич
«Прикованная цепью Воркутлага...» Архив Е. В. Корибут-Дашкевич.
Мертвый ОЛП. Там же.
«Много лет разделяют нас...» Там же.
Сергей Тхоржевский
«Пройду в темноте по улицам длинным...» Архив автора.
Памяти отца, погибшего во время блокады Ленинграда. Там же.
«Эту школу закончив...» Там же.
Александр Солженицын
Вступление к стихотворной повести «Дороженька». Архив автора.
Отсюда не возвращаются. Там же.
Каменщик. Там же.
Право узника. Там же.
Седьмая весна. Там же.
Александр Бершадский
«Что жизнь людей — костры в тумане...» Архив «Возвращения».
Омару Хайяму. Там же.
Хейти Тальвик
Ночь. Архив С. Семененко.
Трясина. Там же.
Освобождение. Там же.

968

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Юрий Галь
«Не надо милостей. Ни чуда, ни спасенья...» За что?: Проза, поэзия, документы. М.: Новый
Ключ, 1999.

«Нас двадцать смертников в клетушке...» Антология русского лиризма. ХХвек: В 3 т. М.: Студия,
2000. Т. 1.

«Ветер, ледяной простор и воля...» Там же.
«В закате камень розовеет...» За что?: Проза, поэзия, документы. М.: Новый Ключ, 1999.
Панорама. Там же.
Лестница Иакова. Там же.
«Здесь я укрыт и от властей...» Архив «Возвращения».
Алексей Ачаир
Знаменья. Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия, 2000.
Снова в путь. Рачинская Е. Калейдоскоп жизни: Воспоминания. Париж: YMCA-PRESS, 1990.
Из «Силлогизмов». Там же.
Борис Четвериков
«Есть прокаженные слова...» Четвериков Б. Всего бывало на веку. Л.: 1991.
Я не согласен. Там же.
Юрий Стрижевский
«Забор, запретка, вахта, вышка...» Колючие снега. М.: Возвращение, 1992. (Поэты — узники
ГУЛАГа. Вып. 5).
Колыбельная. Там же.

«К нам сюда, в глухое заточенье...» Там же.
Золотая осень. Там же.
«Я вас видел во сне — вы сидели с гитарою...» Там же.
«Пусть в небе звезды новые горят...» Там же.
«Подмосковные дубравы — золото и синь...» Там же.
Арсений Несмелов
«Пели добровольцы. Пыльные теплушки...» Несмелов А. И. Без Москвы, без России: Стихо­
творения. Поэмы. Рассказы. М. : Московский рабочий, 1990.
В Нижнеудинске. Там же.
Переходя границу. Там же.
Родина. Там же.
Сны. Там же.
Моим судьям. Там же.

Борис Старчиков
«Слушай, неизвестный, одинокий...» Архив Владимира Муравьева.
«Кончится когда-нибудь и это...» Там же.
Петр Востоков
Звезды. Архив «Возвращения».
Помнящим. Там же.
Пожелание. Там же.
Утро. Там же.
Голос. Там же.
Небоправство. Там же.
Раздумье. Там же.
Сноси безропотно обиды. Там же.
Рассвет осенний. Там же.
Посылка. Там же.
Леонид Мальцев
Осенняя песня. Архив «Возвращения».
«Я каждый раз лиловой ночью...» Там же.
Страничка из японского альбома. Там же.
Ладо Сулаберидзе
Шахерезада. Сулаберидзе Ладо. Избранное. Тбилиси: Мерани, 1984.
Западня. Там же.
Караван. Там же.
Отец. Там же.
Горные выси. Там же.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

969

Сосланный в Сибирь. Там же.
Могильщик. Там же.
Поэту. Там же.
Шагреневая кожа. Там же.
Вспомнится мне. Там же.
Павел Иринин
Песнь жаворонка. Архив «Возвращения».
«Глухая ночь и душное молчанье...» Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий.
Вып. 5. Мученики террора. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 2000.
«Свобода» севера. Там же.
Право на печаль. Там же.

Валентина Павленко-Иевлева
«Здесь на Севере я заключенная...» Архив автора.
«Ухожу... Шесть лет я просидела...» Там же.
«Моя душа смятением объята...» Там же.
Юрий Грунин
«Я шепчу стихи, угасая...» Грунин Ю. В. Моя планида: Стихи. Алматы: Жалын, 1996.
После войны. Там же.
Пересыльный лагерь. Там же.
Гордое терпенье. Там же.
Анатолий Александров
Путь на свободу. Архив «Возвращения».
Во мраке. Там же.
«Сколько обездоленных, обиженных...» Там же.
«Новую песню зэкашки поют...» Там же.
«Я бы хотел, чтоб люди всей земли...» Там же.
Приди, спаси... Там же.
Юрий Гастев
«По далеким и светлым созвездиям...» Архив Алексея Гастева.
Вадим Попов
Зори. Средь других имен: Сборник. М. : Московский рабочий, 1990.
«Выходишь из клети — минуту постой...» Там же.
«В то, что радуга есть, не верую...» Там же.
Гренада — Колыма. Там же.
Подпоручик. Там же.
Борис Чичибабин
«Кончусь, останусь жив ли...» Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.-.Студия, 2000. Т. 3.
Стихи о русской словесности. Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
«Покуда есть охота...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.: Современник, 1989.
Защита поэта. Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Яан Кросс
Обогатитель угля. Кросс Яан. Зарубки на скалах. М.: Советский писатель, 1962.
Владимир Трубицын
Посвящение. Елецкая быль: Поэтический сборник. Липецк, 1995. Вып. 4.
Встреча с прошлым. Там же.
Горький пролог. Там же.
Даниил Андреев
«Вижу, как строится, слышу, как рушится...» Реквием: Стихи русских советских поэтов. М.:
Современник, 1989.

«Про всенародное наше Вчера...» Там же.
«Я люблю — не о Спящей царевне...» Антология русского лиризма. XX век: В 3 т. М.: Студия,
2000. Т. 1.

Пробуждение. Там же.
«Но, как минута внезапной казни...» Там же.
«Медленно зреют образы в сердце...» Написано в тюрьме. XXвек. Россия. М., 1998.
«Ты осужден. Молчи. Неумолимый рок...» Архив Аллы Андреевой.
Сочельник. Там же.

970

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Виктор Василенко
Допрос. Архив 3. А. Веселой.
«Я вспоминаю елку...» Там же.
Наум Коржавин
«О Господи! Как я хочу умереть...» Коржавин Н. Стихи и поэмы. М.: Материк, 2004.
Вступление в поэму. Там же.
«Паровозов голоса...» Там же.
«Стопка книг... Свет от лампы... Чисто...» Там же.
Елена Ильзен-Грин
Приехали. Ильзен-Грин Е. А. Стихи. М.: Возвращение, 1991. (Поэты — узники ГУЛАГа. Вып. 1).
Конвоир. Там же.
Вышка. Там же.
Утро нашей Родины. Там же.
Сервантесу. Там же.
Богу. Там же.
Татьяна Лещенко-Сухомлина
«Тундра... нелюбимая троюродная сестра...» Лещенко-Сухомлина Т. И. Гитара. М.: Возвра­
щение, 1993. (Поэты — узники ГУЛАГа. Вып. 21).
Река Воркута. Там же.
Этап. Там же.
«Опять весна! Какая прелесть...» Там же.
«О, моя беспечальная...» Там же.
«Сбылась мечта. До воли дожила...» Там же.

Татьяна Усова
Верблюды. Архив «Возвращения».
На машинах. Там же.
Василий Фирстов
«Меж рельс, обкатанных колесами...» Архив «Возвращения».
«У нас апрель, но снег еще не тает...» Там же.
Река. Там же.
«Умрешь — и не закроют даже...» Там же.
Александр Тришатов
Антигона. Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
«Моет пол ночной дневальный. Все затихло. Спит больница...» Там же.
Боль. Там же.
Лагерь. Там же.
Два поэта. Там же.
Утро похорон в Олаге. Там же.
Михаил Кудинов
Страх. Написано в тюрьме. XXвек. Россия. М.,1998.
Борис Левятов-Селиверстов
«Не ломайте в отчаянье руки...» Инталия: Стихи и воспоминания бывших заключенных. М.:
Весть, 1995.

На смерть Сталина. Маркова Е. В., Волков В. А., РодныйА. Н., Ясный В. К. Гулаговские тайны
освоения Севера. М., 2001.
Огни. Инталия: Стихи и воспоминания бывших заключенных. М.: Весть, 1995.

Валентин Соколов
«Ветер над лагерем вьюжит...» Соколов В. Тени на закате: Стихотворения и поэмы. 1945—1982.
М.:Лира, 1999.

«По ночам, пробуждаясь от спячки...» Там же.
Побег. Архив Александры Истогиной.
«А вьюга веет, веет...» Там же.
Девочка. Там же.
«Жизнь моя давно сгорела...» Соколов В. Тени на закате: Стихотворения и поэмы. 1945—1982.
М.-.Лира, 1999.

«В райкомах ли, на лекциях ли, в школе ли...» Там же.
«Я не пойду теперь на волю вашу...» Там же.
«Раньше все здесь пусто было...» Там же.
«Ия бродил по тюрьмам по советским...» Там же.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

971

Матери. Там же.
«Мне жизнь дала отравленную чашу...» Там же.
Моя муза. Архив Александры Истогиной.
«Это было даже очень просто...» Соколов Валентин. Тени на закате: Стихотворения и поэмы.
1945—1982. М.:Лира, 1999.

Верующим. Архив Александры Истогиной.
Юрий Фидельгольц
Начало. Архив автора.
Враг народа. Там же.
«На рывок — это мимо конвоя...» Там же.
«Чардаш Монти, чардаш Монти...» Там же.
Соловецкий камень. Там же.
Иванову. Там же.
«Вот мы под сеткою морщин...» Там же.
Петр Кузячкин
«Нас всех распинали на красной звезде...» Песни узников. Красноярск: Производственно-изда­
тельский комбинат «Офсет», 1995.

Владимир Левицкий
Ода капитану Красильникову. Архив «Возвращения».
Мне припаяли восьмерик. Там же.
Шпион. Там же.
Наш жребий. Там же.
Арест. Там же.
СМ-846. Там же.
Автор неизвестен
«Властные, спокойные...» Колымский этап. М.: Возвращение, 1992. (Поэты — узники ГУЛАГа.
Вып. 12).

Семен Виленский
«Звон колокольный дальний...» Виленский С. С. Каретный ряд. М.: Возвращение, 1992. (Поэты —
узники ГУЛАГа. Вып. 11).
«Есть боли грань...» Архив автора.
Басня. Виленский С. С. Каретный ряд. М.: Возвращение, 1992. (Поэты — узники ГУЛАГа.
Вып. 11).
«Расстреливают по ночам...» Архив автора.
Поводырь. Там же.
«Прости. Прощай...» Виленский С. С. Каретный ряд. М.: Возвращение, 1992. (Поэты — узники
ГУЛАГа. Вып. 11).
«Ослепительны сопок верха...» Там же.
Колымский этап. Там же.
Дубки. Там же.

Заяра Веселая
Дорога дальняя. Архив автора.
Царевна Софья в заточении. Там же.
Василий Астапов
«Пишу стихи...» Архив «Возвращения».
«Этой песне начало...» Там же.
«Ты идешь молодая, красивая... Там же.
«Я не родился черным...» Там же.
Александр Гладков
«Нас много тут невиноватых...» Архив «Возвращения».
Свет во мраке. Там же.
«Он вошел под названием Тридцать Седьмой...» Там же.
«Так проходят года...» Там же.
«Можно жить без всего. Вместо мяса морзверя жевать...» Там же.
Читая журналы. Там же.
Постскриптум 1970 года. Там же.
Рувим Моран
Свидание. Моран Р. В поздний час: Стихи. М.: Советский писатель, 1990.
«На вышке смерть моя сидит...» Там же.

972

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Десятый пункт. Там же.
«Задумайся, задумайся над жизнью над своей...» Архив семьи Р. Морана.

Леонид Ситко
«Я был солдат, теперь острожник...» Архив автора.
«Дороги четыре — страны четыре...» Там же.
Матери. Там же.
Поэзия. Инталия: Стихи и воспоминания бывших заключенных. М.: Весть, 1995.
«Нет, никогда так не блистало солнце...» Архив автора.
«Пусть в неизвестности, в тумане...» Инталия: Стихи и воспоминания бывших заключенных. М.:
Весть, 1995.
«Заглохнут шахты и мартены...» Архив автора.
«Тридцать лет борьба за лицо...» Там же.

Борис Лозовой
На восток. Архив семьи Б. Лозового.
Реабилитированный. Там же.

Наталия Аничкова
Зимний закат. Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
Сестре. Там же.
Олечке Стерлинг к ее отъезду из Унжлага и прощальной постановке
«Девушки с кувшином». Там же.
Гонолулу. Там же.

Даниил Аль
«Своя» тюрьма. Распятые. Писатели — жертвы политических репрессий. Вып. 4. От имени
живых... СПб.: Просвещение, 1998.
Скольких надо нанять?.. Архив автора.
ЗК. Там же.
Лесоповал. Там же.
Тост. Там же.
Амнистия. Там же.

Юрий Айхенвальд
Бык. Айхенвальд Ю. А. Стихи и поэмы разных лет. М. : Мемориал, 1994.
Смерть Винтерштейна, описанная с точки зрения заключенного,
оставшегося в живых. Там же.
Суздальский Спасо-Ефимьевский монастырь. Там же.

Марко Гавриш
Камера-49. Архив «Возвращения».
Нарядчику. Там же.
То ль судьба моя такая... Там же.
Боль будить не надо. Там же.

Анатолий Жигулин
Сны. Архив семьи А. Жигулина.
Бурундук. Там же.
Кострожоги. Там же.
Памяти друзей. Там же.

Виктория Гольдовская
Охранник. Архив «Возвращения».
Тридцать четвертый. Там же.
Муза. Там же.
Каторжанка. Там же.
На ветру. Там же.

Яков Серпин
Телефон. Серпин Я. И. Улетают лебеди. М. : Элекс-КМ, 2000.
Лосиные следы. Там же.
«Слава бывает как лава...» Серпин Я. И. Берег слоновой кости: Проза и стихи. М.: ТОРУС
ПРЕСС, 2001.
«Мы входим в лес...» Архив «Возвращения».

Перец Маркиш
«Собачий хриплый лай и грузный скрип ворот...» Маркиш Перец. Избранные произведения: В 2т.
М. : Художественная литература, 1960.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

973

«Ревет бугай. Осенний меркнет день...» Там же.
На постоялом дворе. Там же.
Арон Кушниров
Юник. Кушниров А. Стихи. М.: Художественная литература, 1964.
«Деревья мокнут, под дождем сутулясь...» Там же.
Николай Пунин
На восход Венеры. Архив «Возвращения».
Дмитрий Патрин
«Российских душ мятежный дух...» Архив «Возвращения».
При входе в лагерь. Там же.
«Склонить главу? Пред кем? Пред палачами...» Там же.
«Фасад — ура-демократизм...» Там же.
«Поэзия теперь все заменила...» Там же.
Оттепель? Там же.
Владимир Муравьев
Весенние стихи. Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
Сонет. Там же.
Февраль. Там же.
Терцины. Муравьев В. Б. Элегии и баллады. М.: Возвращение, 1992. (Поэты — узники ГУЛАГа.
Вып. 10).

Декабристы. Средь других имен: Сборник. М. : Московский рабочий, 1990.
Осенние стансы. Там же.
Олег Максимов
Слово к людям. Архив «Возвращения».
Спасение. Там же.
Семен Милосердое
«— Эй вы, сталинские соколы...» Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Вот еще один ледоход... Там же.
Голоса. Там же.
Песня. Там же.
Повезло. Там же.
Клавдия Черкашина
«Мне вспомнилась славная песня одна...» Архив «Возвращения».
Жить хочу! Там же.
Заступница-Россия. Там же.
«Мы до сих пор, воистину, не знаем...» Там же.
Владимир Филин
На Колыму. Архив «Возвращения».
«Всю траву покосили...» Там же.
Расстрел в Тайшете. Там же.
Утро в лагере. Там же.
В тайге. Там же.
Освальд Плебейский
«Как ветер, пришла...» Архив семьи О. Плебейского.
«Надо ли, не надо ли...» Там же.
«Меня убьют мытарства да изгнанья...» Там же.
«Будут слезы, радости, заботы...» Там же.
«Как арестантам свет несносен...» Там же.
Воробей. Там же.
«И все, что нами было пройдено...» Там же.
Татьяна Гревс
«Жизнь — всюду жизнь. В ней дня сверканье...» Архив «Возвращения».
Из стихотворения «Ночью глубокой» Там же.
«Среди земных великолепий...» Там же.
Свобода. Там же.
Геннадий Куприянов
Обращение к XIX партсъезду. Архив «Возвращения».

974

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Надежда Надеждина
Стихи без бумаги. Средь других имен: Сборник. М.: Московский рабочий, 1990.
Олег Бедарев
«Я никого ни в чем не упрекаю...» Архив семьи О. Бедарева.
«Мне судьба не стелила под ноги ковер...» Там же.
«Даже звезды и те умирают...» Там же.
Самуил Галкин
Одной жизни мало. Галкин С. Стихи последних лет. М.: Советский писатель, 1962.
Для себя и для вас. Там же.
Осенний клен. Там же.
Автор неизвестен
«Ох, сестра, как тяжко...» Кузнецова Е. Карлаг: по обе стороны «колючки». Сургут, 2001.
Николай Давиденков
«Не надо чистого белья...» Написано в тюрьме. XXвек. Россия. М., 1998.
«Чей это стон? Но это не стон человека...» Архив Леонида Романкова.
Молитва. Там же.
Светлана Шилова
Колыбельная. Мой любимый — шестьсот тридцать два. М.: Возвращение, 2000. (Поэты —
узники ГУЛАГа. Вып. 32).
Ворон. Там же.
Май в ГУЛАГе. Там же.
На смерть вождя. Там же.
Безымянная могила. Там же.

Юз Алешковский
Песня о Сталине. Зона: Стихи. Пермь: Пермское книжн. изд-во, 1990.
Вальмар Адамс
«Я сам себе судья: никто не волен...» Архив С. Семененко.
Inferno. Там же.
Из свитка Агасфера. Там же.
Диалог со смертью. Там же.
«Жизни высший час наступает тогда...» Там же.
Юлия Панышева
Лефортово. Панышева Ю. Лефортово. М.: Возвращение, 1996. (Поэты —узники ГУЛАГа. Вып. 28).
Моей матери. Там же.
Руки. Там же.
«О Боже, как уйти от вас...» Там же.
«Мы пронесли свой крест за всех...» Там же.
Колымчанки. Панышева Ю. Соловецкий камень. М.: Возвращение, 2003. (Поэты — узники
ГУЛАГа).

Соловецкий камень. Там же.
Геннадий Тёмин
Заповедь. Тёмин Г. М. В тени закона: Боль о пережитом. СПб., 1995.
Кошка. Там же.
Смертник. Там же.
Письма. Там же.
Божья травка. Там же.
Толику Максимову. Там же.
Евгения Таратута
«Сидят перелетные птицы...» Написано в тюрьме. XXвек. Россия. М., 1998.
Олег Полишко
«Ветер со снегом плюются в лицо...» Архив «Возвращения».
«Март щеголял свинцовостью небес...» Там же.
«Скоро в путь! Достаточно страданий...» Там же.
«Прощай, Урал...» Там же.
Платон Набоков
«Потаенная нить Ариадны...» Написано в тюрьме. XXвек. Россия. М., 1998.
«В краснухе — щель под крышею...» Набоков П. И. В две строфы: Избранное. М., 1997.

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

975

«Все карты лгут, но средь секретных...» Там же.
Метель. Набоков П. И. России черная метель. М.: Возвращение, 1992. (Поэты — узники ГУЛАГа.
Вып. 13).

«Номера, номера, номера...» Набоков П. И. В две строфы: Избранное. М., 1997.
«Подъем. Поверка. Рдеют своды...» Набоков П. И. России черная метель. М.: Возвращение,
1992. (Поэты — узники ГУЛАГа. Вып. 13).

«Как в бреду под конвоем шагаем...» Набоков П. И. В две строфы: Избранное. М., 1997.
Ида Наппельбаум
Молитва заключенных женщин. Уроки гнева и любви: Машинописный сборник / Сост. Г. Тигонен. Л., 1990.

Роман Сеф
«Положили в папку бумажки...» Сеф Р. Турусы на колесах: Стихи. М.: Олимп, 1999.
«Память сохранила вышки...» Там же.
«Слава мамам и папам...» Там же.
«В челябинской тюрьме, на пересылке...» Там же.
«Государство есть армия, банк и милиция...» Там же.
Григорий Антонов
«Под неистовым гнетом режима...» Архив «Возвращения».
У лагерных ворот. Там же.
Т. Руслов
Гордость. Архив «Возвращения».
Мое! Там же.
Речи палачей. Там же.
«...А если завтра уведут...» Там же.
«Нас изуродовали годы...» Там же.
Виталий Гармаш
Из цикла «Воспоминания о ГУЛАГе». Архив «Возвращения».
Рудольф Бершадский
«Сегодня ко мне опустился с воли...» Архив «Возвращения».
«А весна, весна-то дразнит...» Там же.
Лев Болтовский
На смерть Сталина. Архив «Возвращения».

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ
Автономов Владимир 448
Адамова-Слиозберг Ольга
104

Адамс Вальмар 913
Айхенвальд Юрий 836
Аксельрод Зелик 585
Алдан-Семенов Андрей 521
Александров Анатолий 721
Алешковский Юз 911
Аль Даниил 827
Андреев Даниил 745
Аничкова Наталия 823
Антонов Григорий 935
Ануфриева Наталия 319
Анфилов Глеб 259
Арнигон Илас 460
Аскольдов Сергей 48
Астапов Василий 806
Астемиров Багаутдин 453
Ачаир Алексей 684
Бабина Берта 41
Багров Виктор 418
Байтальский Михаил 132
Баркова Анна 228
Басков Борис 652
Бахтерев Игорь 223
Бедарев Олег 900
Берггольц Ольга 502
Бершадский Александр 678
Бершадский Рудольф 947
Бобинский Василь 221
Бокал Анна 447
Боков Виктор 601
Болтовский Лев 948
Большаков Константин 315
Бондарин Сергей 642
Бородина Лидия 665
Бороздин Георгий 35
Брик Борис 141
Бруни Николай 234
Бухов Аркадий 424
Вадбольский Авенир 68
Василенко Виктор 752
Васильев Виктор 92
Васильев Павел 250

Вегенер Леонид 456
Вейнберг Мария 198
Вермель Фаина 317
Вермель Филипп 469
Веселая Заяра 805
Веселый Артем 414
Виленский Семен 800
Владимирова Елена 327
Влызько Олекса 208
Вознесенский Александр 476
Володарский Николай 562
Востоков Петр 703
Второва-Яфа Ольга 91
Выгодский Давид 534
Высоцкая Лариса 648
Вяткин Георгий 478
Гавриш Марко 840
Гаген-Торн Нина 262
Галкин Самуил 902
Галь Юрий 681
Ганин Алексей 33
Гармаш Виталий 941
Гастев Алексей 480
Гастев Юрий 724
Герасимов Михаил 412
Герд Кузебай 169
Геркен Евгений 196
Герцык Аделаида 22
Гизатулин Рифат 622
Гинзбург Евгения 305
Гладков Александр 810
Гнедич Татьяна 634
Гольдовская Виктория 850
Граховский Сергей 184
Трачевский Юрий 600
Гревс Татьяна 888
Громогласов Илья 24
Грузинов Иван 237
Грунин Юрий 718
Гумилев Лев 507
Гумилев Николай 14
Давиденков Николай 906
Денисов Георгий 144
Дерман Генриетта 482
Джавид Гусейн 335

Джансугуров Ильяс 458
Динаров Захар 450
Домбровский Юрий 177
Домовитов Николай 623
Драй-Хмара Михайло 260
Драновский Лев 124
Дунский Юлий 664
Дьяков Борис 301
Жигулин Анатолий 843
Жуковский Даниил 269
Жумабаев Магжан 126
Заболоцкий Николай 509
Загряжский Андрей 246
Загул Дмитро 483
Зарудин Николай 420
Зеров Микола 239
Зимина Алла 272
Зоргенфрей Вильгельм 485
Зубакин Борис 403
Иванов Петр 323
Игнатов Владимир 629
Ильзен-Грин Елена 759
Иринин Михаил 275
Иринин Павел 714
Йогансен Майк 423
Казарновский Юрий 76
Карамзина Мария 575
Карсавин Лев 49
Кемецкий Владимир 87
Кириллов Владимир 408
Клейн Александр 639
Клещенко Анатолий 594
Клычков Сергей 376
Клюев Николай 290
Книпер-Тимирева Анна 17
Князев Василий 338
Коплан Борис 148
Коржавин Наум 755
Корибут-Дашкевич Елена
667

Коринфский Аполлон 114
Корнилов Борис 490
Косман Яков 129
Костенко Николай 578
Котов Петр 566

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

Кропоткин Николай 112
Кросс Яан 735
Крючков Дмитрий 27
Кугультинов Давид 661
Кудинов Михаил 775
Кузячкин Петр 791
Кулик Иван 391
Куприянов Геннадий 891
Кушнер Борис 407
Кушниров Арон 859
Лебединская Алла 559
Левин Михаил 664
Левицкий Владимир 793
Левятов-Селиверстов
Борис 776
Лейтин Борис 82
Лещенко-Сухомлина
Татьяна 762
Лившиц Бенедикт 493
Лозина-Лозинский
Владимир 57
Лозовой Борис 821
Ломинадзе Серго 632
Лучник Николай 619
Люба Юрий 527
Маари Гурген 309
Мазнин Дмитрий 495
Максимов Олег 869
Малахов Сергей 286
Малиев Георгий 386
Мальсагов Дошлуко 441
Мальцев Леонид 707
Мамакаев Арби 612
Мандельштам Исай 46
Мандельштам Осип 224
Маркиш Перец 857
Марков Сергей 165
Март Венедикт 383
Мартынов Леонид 172
Мартынов Юрий 402
Мартюхин Лев 242
Мелентьев Павел 587
Мельников Михаил 546
Милосердов Семен 872
Минаев Николай 130
Михайлов Игорь 596
Мицишвили Николо 397
Моран Рувим 814
Мороз Самуил 436
Морозов Александр 605
Муравьев Владимир 864
Мурин Борис 523
Набоков Платон 927
Надеждина Надежда 895
Наппельбаум Ида 930
Нарбут Владимир 277
Наседкин Василий 410
Несмелов Арсений 695
Ноздрин Авенир 385
Номикос Орест 645
Оболдуев Георгий 194

Обросов Андрей 202
Ойунский Платон 388
Олейников Николай 379
Онацкий Никанор 557
Орешин Петр 496
Павленко- Иевлева
Валентина 716
Панкратов Александр 85
Панышева Юлия 916
Патрин Дмитрий 862
Петров Сергей 191
Петров Степан (Грааль
Арельский) 244
Плебейский Освальд 884
Плужник Евген 205
Поделков Сергей 254
Поздеев Михаил 61
Полишко Олег 924
Полищук Валерьян 401
Попов Вадим 727
Португалов Валентин 342
Преловский Василий 500
Приблудный Иван 351
Прядилов Алексей 630
Пунин Николай 861
Радо Борис 90
Раков Лев 532
Романенко-Кушковский
Михаил 525
Рубанович Виктор 439
Русаков Георгий 89
Руслов Т. 937
Рутько Арсений 428
Ручьев Борис 345
Рыбаков Андрей 570
Рыльский Максим 151
Сагалович Нина 528
Сейфулин Сакен 472
Семаго Борис 258
Семенко Михайль 394
Сербский Виктор 340
Серпин Яков 855
Сеф Роман 931
Силлов Владимир 140
Ситко Леонид 818
Смеляков Ярослав 215
Смирнов Николай 201
Соболь Елена 581
Соболь Марк 211
Соколов Валентин 778
Солженицын Александр 672
Соловьев Сергей 159
Солодовников Александр 515
Солунова Софья 373
Софронов Анемподист 312
Старчиков Борис 700
Стемпковский Арсений 552
Сточик Михаил 555
Страховская Ирина 541
Стрижевский Юрий 691
Сулаберидзе Ладо 710

977
Сумароков Александр 289
Сучков Федот 621
Табидзе Тициан 355
Тагер Елена 28
Тальвик Хейти 679
Тараканов Федор 372
Таратута Евгения 923
Теплинский Борис 609
Терентьев Игорь 164
Терентьева Мария 432
Тёмин Геннадий 919
Третьяков Сергей 364
Тришатов Александр 771
Трубицын Владимир 738
Туфан Хасан 542
Тхоржевский Сергей 669
Тыныстанов Касым 464
Тюрк Гюнтер 280
Усова Татьяна 766
Успенская Наталья 193
Федоров Василий 567
Фидельгольц Юрий 786
Филин Владимир 879
Филипович Павло 396
Филиппов Борис 284
Филянский Микола 489
Фирстов Василий 768
Флоренский Павел 97
Фоняков Олег 366
Фрид Валерий 664
Фроловский Михаил 63
Хармс Даниил 582
Хородчинский Виктор 116
Цветаева Анастасия 187
Чаренц Егише 360
Черкашина Клавдия 876
Черубинаде Габриак 110
Четвериков Борис 687
Чижевский Александр 616
Чирков Юрий 100
Чичибабин Борис 731
Чужий Андрий 564
Чуковская Лидия 37
Чулпан Абдулхамид 369
Шаламов Варлам 118
Шевцов Александр 297
Шерешевский Лазарь 656
Шилова Светлана 908
Шкурупий Гео 426
Шпаковский Леон 647
Штейнберг Аркадий 443
Штурман Дора 653
Шумаков Юрий 649
Эйснер Алексей 548
Эрлих Вольф 413
Эфрон Ариадна 536
Ямпольская Марианна 347
Ярославский Александр 96
Ярцева Марина 137
Ясный Вадим 531

СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие..................................................... 5
Николай Гумилев
Слово......................................................... 14
Заблудившийся трамвай.......................... 15
Анна Книпер-Тимирева
«Позабыть пора пустые бредни...».......... 17
«Дни ползут, но летят недели...»............ 18
«Все холоднее дни короткие...».............. 18
Застольная............................................... 19
«Ох, вспомним мы тебя, унылый город...» 20
«Опять припомнился мне деревянный
дом...»..........................................................20
«Полвека не могу принять...».................... 21
Аделаида Герцык
Подвальные................................................ 22
Илья Громогласов
Христос рождается...................................... 24
Стихи, посвященные Кадашам................ 24
Поздравительный гимн
о. диакону В. П. Ш...................................... 25
Дмитрий Крючков
«Ты одета в ротонду из лучистых
снежинок...»............................................. 27
Елена Тагер
«Приснилось мне, что старые друзья...» 28
«Если б только хватило силы...».............. 28
«Я думала, старость — румяные внуки...» 29
«В скитаньи долгом и бесцельном...» ... 29
«Горя клубок и несчастия свиток...» .... 29
«Так смертник по камере мечется...» ... 30
«Я бритву себе припасла...».................... 30
«Они в огне ее сожгли...»........................ 31
«И он умирает, как всякий другой...» ... 31
«Как в ножны ложится, не споря...» .... 31
«Не старость — нет! — а голос сердце
гложет...»......................................................32
Двадцать лет спустя.................................... 32
Алексей Ганин
«Гонимый совестью незримой...».......... 33
Георгий Бороздин
Казацкая прощальная..............................35
Лидия Чуковская
«Консервы на углу давали...».................. 37

«О прислушайся, друг мой, и ты в тишине
различишь...»............................................. 38
«Быть может, эта береза...»........................ 38
«Как странно, есть еще живые...».......... 39
«На чужой земле умереть легко...».......... 39
В метро....................................................... 39
«Мы расскажем, мы еще расскажем...».. 39
«Слово «мир» — а на душе тревога...» ... 40
«...Опять чужая слава...»............................40
«Куда они бросили тело твое? В люк...» 40
Берта Бабина
«Низкое небо над нами словно из серого
шелка...»................................................... 42
Полярные ночи....................................... 42
«Милый друг, когда, пройдя зенит...» ... 43
«Печку мою топлю золотыми дровами...» 44
Спасибо..................................................... 44
Исай Мандельштам
Из Детлев Фридриха фон Лилиенкрона 46
Сергей Аскольдов
«Часы бессонницы милей мне злобы
дня...»......................................................... 48
Лев Карсавин
Венок сонетов........................................... 49
«Ни воли, мыслей, чувств, ни этих
слов...»....................................................... 56
Владимир Лозина-Лозинский
Соловецкое............................................... 57
«День погас... В туманной просини...» .. 58
За ранней обедней................................... 58
«Над этим полным страха строем...» .... 59
Михаил Поздеев
Горькие песни вл. Серафима, сложенные
на Соловках................................................. 61
Михаил Фроловский
«Тяжело сдавили своды...»........................63
Кресты......................................................... 64
Прощание с избой «Городок».................... 64
«Я хочу к тебе вернуться прежним...» ... 65
Пересылка................................................... 65
Река гуляет................................................. 66
«Приди. Тебя зовет тоскующее тело...».. 67
Сыну, который будет................................. 67

СОДЕРЖАНИЕ

Авенир Вадбольский
«О дружб испытанный закал...»................ 68
«Обиды нет. Ничто не даром...»................ 69
Острова....................................................... 69
Встреча....................................................... 70
Автор неизвестен
Звезда........................................................... 71
Троечастие................................................. 71
Иподиакон (имя его неизвестно)
Памяти архиепископа Верейского
Иллариона............................................... 73
Юрий Казарновский
Что кто из поэтов написал бы
по прибытии на Соловки.......................... 76
Борис Лейтин
Командирша женской роты...................... 82
Торфушка....................................................82
Автор неизвестен
Соловецкая шуточная................................ 84
Александр Панкратов
Простая песенка.......................................... 85
«Хочу одно: увидеть луг...»........................ 86
Владимир Кемецкий
«Пташий щебет слышен за решеткой...» 87
«В эту ночь я не сплю, в эту ночь
я замер...»....................................................88
«Давно забыл я нежные слова...».............. 88
Георгий Русаков
Соловки..................................................... 89
Борис Радо
Черное озеро............................................. 90
Ольга Второва-Яфа
«В мире есть место, где люди стареют...» 91
Виктор Васильев
Лубянка....................................................... 92
«Зима. Бутырская тюрьма...».................... 92
«Пробился солнца луч...».......................... 93
«Меня из Москвы увезли под конвоем...» 93
«Ничто не вечно под луною...».................. 94
«Стена кремля отвесная...»........................ 94
«Подконвойный народ, в основном,
молчаливый...»............................................94
«Нет, не судьба, а власть играет...».......... 95
«Нас каждый день считают по три раза...» 95
«Стихи, стихи — друзья младой поры...» 95
Александр Ярославский
Случайной женщине............................... 96
Павел Флоренский
Из поэмы «Оро»....................................... 98
Юрий Чирков
«Чернь бескрайняя, холодная...».............100
«Был тихий вечер, солнце село...»...........100
«На траве и в сердце иней...».................. 102
«Еще «от можа и до можа»...»...................102
Ольга Адамова-Слиозберг
Из тьмы...................................................... 104

979

Книги....................................................... 105
День рождения....................................... 106
Бессонница................................................ 106
«Я живу, как во сне...».............................. 107
Они летят. Они летят на юг...»................ 108
Маме..........................................................108
Дочери........................................................ 109
Сыну....................................................... 109
Черубина де Габриак
Wegwarte................................................... 110
Николай Кропоткин
Степь....................................................... 112
Аполлон Коринфский
«Поздно! Цветы облетают...».................... 114
Народному учителю................................ 115
«О, если бы розе в бутонах...».................. 115
Виктор Хородчинский
Тиф..............................................................116
В одиночке................................................ 116
Расстрел...................................................... 117
Варлам Шаламов
Поэту....................................................... 118
Стланик................................................... 119
Гомер....................................................... 120
«Он сменит без людей, без книг...» .... 123
«Говорят, мы мелко пашем...»................ 123
Лев Драновский
«За полярным кругом...»........................ 124
«Спит барак...».......................................... 125
Магжан Жумабаев
«Через бугор...».......................................... 126
Сон........................................................... 127
Зимняя дорога....................................... 127
«Без луны и без роз...»............................ 128
Яков Косман
Канавал................................................... 129
«Турткуль паутиной арыков...»................ 129
Николай Минаев
«Вы не изгладите из памяти, года...» ... 130
В уединеньи золотом...»........................ 130
«Пока тобой согрета грудь...»................ 131
Михаил Байтальский
«Еще зима прошла. Не от тебя ли...»... 132
Платок..................................................... 133
«Прошедшее ушло. Я вижу: день
принес...».................................................... 133
Письмо................................................... 134
«Устала, родная? Усни...»........................ 135
«Не яркою победной красотою...»........ 136
Марина Ярцева
«Крепко сомкнула ты губы и плотно
закрыла глаза...»..................................... 137
Владимир Силлов
Н. Н. Асееву........................................... 140
Борис Брик
Поворот................................................... 141
Фома.......................................................... 142

980

СОДЕРЖАНИЕ

Георгий Денисов
Отрывок из поэмы.................................... 144
Интермедия.............................................. 145
Борис Коплан
Мелекесские ноктюрны.......................... 148
Из моей Одиссеи...................................... 150
Осенние пентаметры................................ 150
Максим Рыльский
«Нет, не казарма день грядущий...»........ 155
Ловцы........................................................ 156
Голос синицы............................................ 156
«Дымкой стелется весна...»...................... 157
«Как Одиссей, блужданьем
утомленный...».......................................... 157
Китаев........................................................ 158
«Когда срезают грозди винограда...» ... .158
Сергей Соловьев
Чужбина.................................................... 160
На развалинах............................................ 161
Музе............................................................ 162
Игорь Терентьев
Демобилизация........................................ 164
Сергей Марков
Елена.......................................................... 165
Адмирал Колчак........................................ 166
Кузебай Герд
Мы сеем.................................................... 169
Утро............................................................ 169
Когда я умру................................................170
Полдень...................................................... 171
Леонид Мартынов
Ледяной плац............................................ 172
«В эту душную ночь...»............................ 172
«Человек, которого ударили...»............... 173
«Хочу я, чтоб никто не умирал...»........... 173
Виденья Босха.......................................... 174
Доклад........................................................ 175
Юрий Домбровский
Солдат — заключенной.............................177
Мария Рильке............................................ 179
Чекист........................................................ 180
Мыши........................................................ 180
Вступление к роману «Факультет
ненужных вещей».................................... 181
Амнистия.................................................. 182
Сергей Граховский
Из поэмы «Беглец».................................. 184
Анастасия Цветаева
Сюита оконная.......................................... 187
Доминант-аккорд.................................... 188
Сыну.......................................................... 188
Чужбина.................................................... 189
Сергей Петров
«Аз есмь еще смиренноокий...»...............192
Наталья Успенская
«Я пишу твое имя на самых заветных
вещах...»................................................... 193

Георгий Оболдуев
Насечки..................................................... 194
Все к лучшему............................................ 195
Свидетелю..................................................195
Евгений Геркен
«Он умирал, осенний блеклый день...» 196
«Спокойно-глубока река...».................... 197
Мария Вейнберг
Из поэмы....................................................199
Николай Смирнов
Спас........................................................... 201
Андрей Обросов
Причалы................................................... 202
«Я вспомнил тот берег реки...»................ 202
Застенок................................................... 203
Новая Ухтарка......................................... 203
БАМ........................................................... 204
Беглец!....................................................... 204
«Нет, я не сетую на рок...»........................ 204
Евген Плужник
«Я — как и все. И штаны из рядна...» . . 205
«Садилось солнце. Качались травы...» 205
«А он молодой-молодой...»...................... 206
«Он приставил соседа к стенке...»........ 206
«Еще в плен не брали тогда...»................ 206
«Наверно, в груди болело...».................... 207
«Разминулся со мною сон...».................. 207
Олекса Влызько
Баллада о «Летучем голландце».............. 208
Марк Соболь
«Я опять отчаянно тоскую...».................. 211
Старинная песенка..................................211
Декабрь..................................................... 212
Уходит ровесник....................................... 213
«О жизни и муке...»..................................213
Ярослав Смеляков
«Если я заболею...»....................................215
«В детские годы, в преддверии грозной
судьбы...»................................................... 216
Шинель..................................................... 216
Земляки..................................................... 217
Три витязя................................................. 218
Василь Бобинский
Тюремная колыбельная............................221
Боль........................................................... 222
Игорь Бахтерев
Страх......................................................... 223
Осип Мандельштам
«Я вернулся в мой город, знакомый
до слез...»................................................... 224
«Мы с тобой на кухне посидим...»...... 225
«Колют ресницы, в груди прикипела
слеза...»..................................................... 225
«За гремучую доблесть грядущих
веков...»................................................... 225
«Сохрани мою речь навсегда за привкус
несчастья и дыма...»............................... 226

СОДЕРЖАНИЕ

«Мы живем, под собою не чуя страны...» 226
«Твоим узким плечам под бичами
краснеть...»............................................. 226
«Пусти меня, отдай меня, Воронеж...» . 227
«Вооруженный зреньем узких ос...» .. . 227
«Лишив меня морей, разбега и разлета...» 227
Анна Баркова
Милый враг................................................228
«Где верность какой-то отчизне...» .... 228
В бараке..................................................... 229
Тоска татарская........................................ 230
Герои нашего времени............................ 230
«Как дух наш горестный живуч...».......... 231
«Не сосчитать бесчисленных утрат...» . . .231
«Опять казарменное платье...»................ 232
«Восемь лет, как один годочек...»........ 232
Тоска российская...................................... 232
«Жил в чулане, в избушке, без печки...» 233
Николай Бруни
«Не рыдай, не рыдай дорогая...».......... 234
Декабристы................................................234
Свидание....................................................235
«Бессонница... И крылья ночи белой...» 236
Иван Грузинов
«Зыбь пыльной пелены...»...................... 237
Из поэмы «Можай».................................. 237
Микола Зеров
Водолей..................................................... 239
Дверь в стене............................................ 239
Гильгамеш..................................................240
Александрия..............................................240
Теплый Алексей........................................ 241
Сон Святослава........................................ 241
Лев Мартюхин
Песнь о Колыме........................................ 242
Соловецкий камень.................................. 242
Степан Петров (Грааль Арельский)
На смерть Н. Гумилева............................ 244
«На кресте тебя, Русь, распяли...»........ 245
Андрей Загряжский
Тюремное свидание.................................. 246
Ухто-Печорский тракт............................ 247
Платок....................................................... 247
Воркута..................................................... 248
Песнь о боли.............................................. 248
Царевна Несмеяна.................................... 249
Павел Васильев
«Снегири взлетают красногруды...». . . . 250
Прощание с друзьями........................... 250
Песня о том, что сталось с тремя сыно­
вьями Евстигнея Ильича на Беломорстрое 252
«Сначала пробежал осинник...»............ 253
Сергей Поделков
Осеннее состояние.................................. 254
«Этап. Недоуменье. Заметь...»................ 254
«Мать, убаюкай песней меня...».............. 255
«Навытяжку — перед своей судьбой...» 256
Предутренняя баллада.............................. 256

981

Борис Семаго
Подруге накануне приговора 31.8.1935 258
Глеб Анфилов
Четвертое измерение..............................259
Михайло Драй-Хмара
В село......................................................... 260
Город грядущего........................................261
Нина Гаген-Торн
О стихах..................................................... 262
«Ветер тонким песьим воем...»................ 266
«На свете есть много мук...».................... 266
Теперь....................................................... 267
«Тихо пальцы опускаю...»........................ 267
«Что же? Значит, истощенье...»............ 267
Возвращение............................................. 268
Даниил Жуковский
«Выйду в ночь отдохнуть немножко...» 270
«Они встанут — желанные чары...» .... 270
«Нет, не спокойную, молчащую
природу...»................................................. 271
Алла Зимина
О старых воркутянах..............................272
Сосна................................................... '. . 273
Земля и небо........................................... 273
Михаил Иринин
«Пока еще не заржавели жилы...»........ 275
«Мы отвыкаем ценить вранье...».......... 275
Владимир Нарбут
Летом......................................................... 278
«О бархатная радуга бровей...»................ 278
В бой!......................................................... 279
Гюнтер Тюрк
«Сердце болит... О, как сердце болит...» 280
«Хоть и давят тюремные стены...»........ 281
«В мгновенья наших редких встреч...» . 281
«Проснулся — и в свете сознанья
внезапно увидел...»....................................282
«Мои одинокие боли...».......................... 282
«Когда-то был я полон грез...»................ 283
Борис Филиппов
«Тень от тени — или крест...».................. 284
«Серебряные трубы...».............................. 284
«Радостно встречай утро обновления...» 285
Сергей Малахов
Последний день Сократа.......................... 287
Архимед..................................................... 288
Александр Сумароков
«Гулять бы густыми лугами...»................ 289
Николай Клюев
Из поэмы «Песнь о Великой Матери» 291
«К нам вести горькие пришли...».......... 293
«Есть две страны: одна — Больница...» 294
Александр Шевцов
Ломают старые дома................................ 298
Борис Дьяков
Из поэмы «Колыма»................................ 301

982

СОДЕРЖАНИЕ

Евгения Гинзбург
Тишина...................................................... 305
«Не режиссерские бредни...».................. 306
«И вновь, как седые евреи...».................. 307
«Все по святым инквизиторским
правилам...».............................................. 307
«...Чтоб горечь, осев у глаз...».................. 308
«...Злодеи прошлого, потупя взоры
вниз...»........................................................ 308
Гурген Маари
Закат.......................................................... 309
Зима............................................................ 309
Баллада о сибирских воробьях................ 310
Приди, дорогая....................................... 311
Возвращение............................................ 311
Анемподист Софронов
По ошибке................................................ 312
Стою среди поля.................................... 313
Константин Большаков
Вернисаж осени........................................ 315
Вёсны.......................................................... 316
Запах пространств.................................... 316
Фаина Вермель
Покурим, Таня.......................................... 317
Призрак...................................................... 318
Наталия Ануфриева
«Воля Твоя да будет...».............................. 319
«Все снежно, все чисто и бело...».......... 319
«Грустит душа. Дорога снится дальняя...» 320
«Вперед, сквозь Уральские горы...». . . . 320
«Тюрьма как склеп. Не молчаливый
гроб ли...»............................................... 321
«Ветер счастья куда меня гонит...»........ 321
«Ночь томила гибелью, бедою...».......... 321
«Россия, о где ты, Россия...».................... 322
«Искать тебя — всю жизнь неутомимо...» 322
Петр Иванов
Григорию Дагаеву.................................... 323
Автор неизвестен
Ванинский порт........................................ 325
Елена Владимирова
Друзьям...................................................... 329
Из поэмы «Колыма»................................ 330
«Наш круг все слабее и реже, друзья...» 331
«Мы шли этапом. И не раз...»................ 332
«Я всего лишь тюремный поэт...»........ 333
«В отбросах рылся человек...»................ 333
«Отстрадала, замолкла, отмучилась...» . 334
«И вот я в комнате одна...»...................... 334
Гусейн Джавид
Трагедия борьбы...................................... 335
Отверженный человек.............................. 336
«Ах, мир еще бесстыдней и суровей...». 337
Василий Князев
Песня коммуны..................................... 338
Виктор Сербский
Запретная тема....................................... 340

Директор детдома..................................... 340
Вера........................................................... 341
Валентин Португалов
Колымская баллада..................................342
Борис Ручьев
«По ходячей поговорке...»........................ 345
Марианна Ямпольская
Памяти моей матери................................347
В бараке..................................................... 348
«Кровь на лице. Надулись жилы...».... 349
Моя Москва............................................. 350
«Нет, — не грустить, не подводить
итоги...»..................................................... 350
Иван Приблудный
«Луг венком покрыли лозы...»................ 351
«Мне стыдно за мои стихи...».................. 352
Матери....................................................... 353
Тициан Табидзе
Автопортрет............................................. 355
«Иду со стороны черкесской...».............. 356
«Не я пишу стихи. Они, как повесть,
пишут...»................................................... 357
Две Арагвы............................................... 357
Бирнамский лес....................................... 358
Матери....................................................... 358
«Наше солнце пылает губительным
жаром...»................................................... 359
Егише Чаренц
Бессонница............................................... 360
«Темнеет — и в сердце мое проникает
тоска...»..................................................... 360
В ужасе перед паденьем............................ 361
Памятник................................................. 362
Моя утренняя звезда................................362
«Я видел, как в огне высоких этих дней...» 363
Сергей Третьяков
Первоснег................................................. 364
Ребенок..................................................... 364
«Снег ножами весны распорот...».......... 364
Р. К. С. М....................................................365
Олег Фоняков
Вечер......................................................... 366
«Есть еще рычаг Архимеда...».................. 367
Письмо..................................................... 367
Ночь накануне......................................... 368
Абдулхамид Чулпан
Песня девушки......................................... 369
XX век....................................................... 370
Ужас птицы............................................... 370
Федор Тараканов
У каменки................................................. 372
Софья Солунова
Камыши..................................................... 373
ЧСИР......................................................... 374
Сергей Клычков
Колдунок................................................... 376
«Уставши от дневных хлопот...».............. 376

СОДЕРЖАНИЕ

«Впереди одна тревога...»......................377
«Как свеча, горит холодный...»............ 378
«Сколько хочешь плачь и сетуй...» .... 378
Николай Олейников
«Колхозное движение...».......................... 379
Перечень расходов на одного делегата 379
«Птичка безрассудная...»........................ 379
Влюбленному в Шурочку........................ 380
Венедикт Март
Мой гипсовый череп................................ 383
Скорбные корни...................................... 383
Авенир Ноздрин
Цветут фиалки.......................................... 385
Георгий Малиев
«Над титанами Кавказа...»...................... 386
Песня абрека............................................ 386
Узник..........................................................387
Платон Ойунский
Спор............................................................388
Иван Кулик
«Очнулся я... рукой бессильной...» .... 391
Письмо второе....................................... 391
«Вновь над Волгою слышатся вздохи
истоны...».................................................. 392
«Нелегко и на Украине...»........................ 393
Михайль Семенко
Призыв......................................................394
Мой рейд в вечность — II........................ 394
Павло Филипович
«Старой цыганкою ночь...»...................... 396
Николо Мицишвили
Зевота ночи............................................... 397
День Ватерлоо.......................................... 398
Цминданиани............................................ 399
Прощание................................................. 400
Валерьян Полищук
Гимн женщинам................................... 401
Юрий Мартынов
«И вспоминать я долго буду...».............. 402
Борис Зубакин
«Сослав его под этот небосклон...» .... 403
Есенину......................................................403
«Судьба, она добрей людей...»................ 404
«Молчи мое сердце, молчи...»................ 404
«Стал целью путь. Тому ль
остановиться...»........................................ 405
«Весь выгнут высохшею веткой...» .... 405
«Печалеречивый Овидий...».................... 405
«В тюрьме — одна дорога...».................... 406
Борис Кушнер
«Белые медведи из датского фарфора...» 407
Владимир Кириллов
Мы............................................................. 408
На родине................................................. 409
Девушке..................................................... 409

983

Василий Наседкин
Гнедые стихи......................................... 410
«Белеет рожь. Синеют перелески...» ... 411
Михаил Герасимов
«Разбухли пашни, словно тучи...»........ 412
Вольф Эрлих
На смерть товарища Серго Орджоникидзе 413

Артем Веселый
Тюрьма..................................................... 414
Книга......................................................... 415
Виктор Багров
Из поэмы «Емельян Пугачев»................ 418
Николай Зарудин
Волжские этюды....................................... 420
Заяц........................................................... 422
Майк Йогансен
«Клубились, плыли тучи-горы...»........ 423
«Мне ли славить отвагу белых...».......... 423
Аркадий Бухов
Вспомните!............................................. 424
Гео Шкурупий
Октябрьский роман................................426
Арсений Рутько
Баллада о слепой лошади........................ 428
Наташе....................................................... 430
Мария Терентьева
Тюремная колыбельная............................433
Разговор со звездами................................433
Рослый парень......................................... 434
Самуил Мороз
28 января 1938.......................................... 436
Барак......................................................... 436
Куда ведет меня дорога............................437
Виктор Рубанович
Реквием..................................................... 439
Дошлуко Мальсагов
Поток Армхи............................................. 441
Аркадий Штейнберг
Лесоруб..................................................... 443
День Победы..............................................444
«Я видел море Черное во сне...».............. 446
Анна Бокал
«Я ночью думала о женщине...»............ 447
Владимир Автономов
Наде Барабановой..................................448
Захар Динаров
Матери....................................................... 450
«Вновь прогремел за мной засов...» .... 450
Пес............................................................. 451
Ночь........................................................... 451
Кладбище на Печоре................................ 451
«Умирают диктаторы...».......................... 452
Багаутдин Астемиров
Письмо жене............................................. 453

984

СОДЕРЖАНИЕ

Леонид Вегенер
«Слышу гул прибоя дальний...»............ 457
«Горы, погруженные...»............................ 457
Ильяс Джансугуров
«Через преграды...».................................. 458
«То с удачей по соседству...».................... 459
Илае Арнигон
Клятва........................................................460
Год............................................................. 460
1917 год......................................................462
Прощайте..................................................462
Отец завещает сыну.................................. 463
Касым Тыныстанов
Алачу..........................................................465
Ала-Тоо......................................................466
Зимней ночью......................................... 468
Филипп Вермель
Москва......................................................469
Самосуд......................................................469
«Он лежит под навесом вокзала...» .... 470
«Наплывает томительный час...»............ 471
Сакен Сейфулин
Перекочевка на Джайляу.......................... 472
В заточении.............................................. 473
Мой крылатый скакун.............................. 473
Побег из тюрьмы...................................... 474
К домбре....................................................475
Александр Вознесенский
Иуда........................................................... 476
Кому повем?.............................................. 476
Георгий Вяткин
В глуши..................................................... 478
На закате....................................................478
Алексей Гастев
«Я полюбил тебя, рокот железный...» . . 480
Гудки....................................................... 481
Генриетта Дерман
«Никогда...»........................................... 482
Дмитро Загул
«Когда на ладонь я склоняю чело...».. . 483
Моя родная Украина..............................483
Вильгельм Зоргенфрей
«Прошлой ночью знобко пела вьюга...» 487
«Страшно. Ушли, позабыли...»............ 487
«Еще скрежещет старый мир...»............ 488
Микола Филянский
Зовите их!..................................................489
Далекому....................................................489
Борис Корнилов
Песня о встречном.................................... 490
«Это осень радости виною...».................. 491
Бенедикт Лившиц
Вступление................................................ 493
«Я знаю: в мировом провале...»............ 494
Дмитрий Мазнин
В дыму пожаров........................................ 495

Петр Орешин
Ржаное солнце......................................... 496
Земля родная........................................... 497
Сергей Есенин......................................... 498
Василий Преловский
В квадрате сонного окна.......................... 500
Лики города в зрачках поэта.................... 501
«Далекий город... Храм на косогоре...» 501
Ольга Берггольц
«Где жду я тебя, желанный сын...».......... 502
Родине....................................................... 502
«Мне надо было, покидая...».................. 503
Борису Корнилову....................................504
«Нет, не из книжек наших скудных...» 505
«О, не оглядывайтесь назад...»................ 506
Лев Гумилев
«После битвы я снова увижу тебя...» ... 507
«Вверху луна бежит неудержимо...». .. . 507
Зимняя сказка........................................... 508
Николай Заболоцкий
Лесное озеро............................................. 510
Воспоминание......................................... 510
Прощание с друзьями.............................. 511
Где-то в поле возле Магадана.................. 512
Это было давно......................................... 512
Гроза идет................................................. 513
Александр Солодовников
«За дверью кашляет тюремщик...»........ 515
Тюрьма..................................................... 516
Вербная всенощная..................................518
«Бродя во мгле, вдыхая гарь...»................ 519
Предупреждение..................................... 519
Ночь под звездами................................... 520
Андрей Алдан-Семенов
Я еду на Колыму....................................... 521
Борис Мурин
Очарование............................................... 523
Памяти друга........................................... 523
Реквием..................................................... 524
Михаил Романенко-Кушковский
«Тюрьма — Вятлаг...»................................525
Детство и юность..................................... 525
«Помню я, как, бывало...»........................ 526
«С безмолвною жаждой ответа...»........ 526
«Взгрустнулось... Время листопада...». . 526
Юрий Люба
«Я прошел многолетнее горе...»............ 527
Нина Сагалович
«Не знаю, в чем моя вина...».................... 528
Женщинам, отправленным в этап для
сжигания сучьев на лесоповале............ 529
Жди меня................................................... 529
Вадим Ясный
«Его мы читали вместе...»........................ 531
«Мне остаются только думы...»............ 531

СОДЕРЖАНИЕ

Лев Раков
«Как все живое любит свет!
Стремленье...».......................................... 532
Невозможные прогулки.......................... 533
Давид Выгодский
Победитель................................................ 534
«Знавший земные соблазны...»............ 535
Родина....................................................... 535
Ариадна Эфрон
«Солдатским письмом треугольным...» 536
Весна..........................................................536
Ночная молитва........................................ 537
«На избах — шапки набекрень...»........ 537
Праздник................................................... 538
«Мой первый шаг! Мой первый путь...» 539
«Я искала тебя всю ночь...»...................... 539
Ирина Страховская
Подруги................................................... 541
Хасан Туфан
Не стихай, буря........................................ 542
Без слов......................................................543
Чьи руки теплее?...................................... 543
Белая моя............................................... 544
Романтики вернулись.............................. 545
Михаил Мельников
Матери..................................................... 546
«Журавлиная шумная стая...».................. 546
«Мне в стихах этих радости век
не найти...»................................................547
Алексей Эйснер
«Надвигается осень, желтеют кусты...». 548
Жемчужина............................................. 549
Прощание............................................... 551
Арсений Стемпковский
Я сижу....................................................... 552
В тюрьме....................................................552
В Севдвинлаге.......................................... 553
В Карлare..................................................553
Пеллагрозник............................................553
О себе....................................................... 553
Вор............................................................. 553
Шептало....................................................554
Сталин........................................................554
Ночь в Батумской тюрьме........................ 554
Михаил Сточик
«Вновь за решеткою сгустилась тьма...» 555
«Стремится вверх по тонкой трубке
ртуть...»................................................... 556
Никанор Онацкий
За решеткой........................................... 557
«Мои мысли, как вольные птицы...»... 558
Алла Лебединская
«Он прошел по годам суровым...»........ 559
Николай Володарский
«За решетку, на замок закрыли...»........ 562
Письмо в Молдавию................................ 562
Танец горностая........................................ 563

985

Андрий Чужий
Дереву говорю: «Здравствуй, дерево!» . . 564
Петр Котов
Тундра..................................................... 566
Журавли................................................... 566
Василий Федоров
Узорный путь........................................... 567
Собор полночи......................................... 568
Белая птица............................................... 568
Изношенное небо................................... 569
Андрей Рыбаков
«Я только успел, повиснув...».................. 570
Лазарь....................................................... 571
«Зачем опять ты снишься, ночь
за ночью...»............................................... 571
«Блаженные годы — весенние воды...» 572
Незавершенное..........................................573
«Нет, мира нет ни на сердце,
ни в мире...»............................................. 574
Мария Карамзина
«Бывает так: тепло и кротко...»................ 576
Ушедшим................................................. 576
Голос издалека......................................... 577
Николай Костенко
Мама......................................................... 578
Вечер в селе................................................579
Опускаюсь на колени.............................. 580
Елена Соболь
Десятый класс........................................... 581
Даниил Хармс
Из дома вышел человек............................ 582
«Когда в густой траве гуляет конь...». . . 583
«Я гений пламенных речей...»................ 583
«Дни летят, как ласточки...».................... 584
«Тебя мечтания погубят...»...................... 584
Зелик Аксельрод
Дедушка мой старый................................585
Отрывок из поэмы «Беженцы»................ 585
Павел Мелентьев
Страшный трюм....................................... 587
Тюремный хлеб........................................592
17 сентября 1942..................................... 593
«Весенний день в Сибирском крае...» . . 593
Анатолий Клещенко
Вызов......................................................... 594
Начальник конвоя................................. 594
Канал имени Сталина..............................595
Игорь Михайлов
Тюремная эпопея......................................596
Письмо Сталину......................................597
«То тяжкое, что было на веку...».............. 598
Ангелы....................................................... 598
Юрий Трачевский
Родина....................................................... 600
Виктор Боков
«В нашей обители...»................................ 601
Письмо Сталину из лагеря...................... 601

986

СОДЕРЖАНИЕ

«Поэзии сто первая верста...».................. 602
«Я себя называю скитальцем...».............. 603
Память........................................................ 603
Биография.................................................. 604
Александр Морозов
В Особом отделе........................................ 605
«Когда наш мудрый вождь умрет...» .. . 606
Письмо зэка.............................................. 607
«Дальстрой».............................................. 608
Борис Теплинский
«Безрадостна моя дорога...».................... 609
«Пожелтевшие с детства знакомые
ноты...»...................................................... 609
Из поэмы «Серебряная свадьба».......... 609
«Сегодня и в мое оконце...».................... 610
«Тюрьма моя за городом далеко...» .... 611
Арби Мамакаев
Терек..........................................................612
Зима........................................................... 613
Вечер..........................................................614
Из поэмы «Аслага и Салихат»................ 614
Александр Чижевский
«Что человеку гибель мирозданья...»... 616
«В смятеньи мы, а истина — ясна...»... 616
Бесконечности.......................................... 616
Беотийские ключи.................................... 616
Гёте............................................................617
«Все приму от этой жизни страшной...» 617
Мера жизни.............................................. 617
«Темно вокруг тебя, и страшно бытие...» 618
Н. В. Э........................................................ 618
Николай Лучник
Небылица.................................................. 619
Федот Сучков
Память........................................................621
«Моя любовь сошла с ума...».................. 621
Рифат Гизатулин
«За окном уж пятый день...».................... 622
Николай Домовитов
Кремнистый путь...................................... 623
Гири............................................................624
«Много, много загадок на свете...» .... 625
Луч золотой................................................ 625
«Море жизни тяжело, как ртуть...» .... 625
Тетя Даша..................................................626
«Наш начальник, умный вроде...»........ 626
Витька........................................................626
Межа..........................................................627
Полярные цветы...................................... 627
Владимир Игнатов
«Годы, годы! Как вихри летят...».......... 629
Алексей Прядилов
«Когда окончится язычество...».............. 630
«Окружают лагерь сопки...».................... 630
Колыбельная надзирателя...................... 631
Серго Ломинадзе
«Иду Москвою новой...»........................... 632
«Читал я следственное дело...»................ 633

Татьяна Гнедич
Из цикла «Пристрастия»....................... 635
Разные мысли......................................... 636
Александр Клейн
Ассоциация............................................... 639
Благодать................................................... 640
«Нам кажется сказкой былое...»............ 640
«И это май...»........................................... 640
Чудо........................................................... 641
Сергей Бондарин
Карты......................................................... 642
У дверей ада............................................. 642
Молитва..................................................... 643
Руки и душа............................................... 643
«От самого Черного моря...».................... 643
На получение посылки............................644
Звезда......................................................... 644
Орест Номикос
Перед смертью....................................... 645
«Сердце бьется стихам в унисон...» .... 645
Стационар............................................... 646
Леон Шпиковский
«Сегодня вечером, когда визжит пурга...» 647
Лариса Высоцкая
«Ветер холодный по берегу бродит...» .. 648
«Звездный луч преломился во льдах...» 648
Юрий Шумаков
«Далей утренних подкова...».................... 650
1940 ......................................................... 650
1946, 11 мая............................................... 650
«Я в заключены! стал свободным...» ... 651
«Оторопь, смрад...»..................................651
Борис Басков
Посвящение............................................. 652
Дора Штурман
Рин-чин-чин............................................. 653
«Когда срывались от оваций...».............. 654
Лазарь Шерешевский
«Я, приговоренный к высшей мере...». . 656
«Да, с дороги сбился я большой...» .... 657
«Без особой вины, по веленью
войны...»................................................... 657
«Как он горек и как он дорог...».............. 658
«Воркута, Воркута, Воркута...»................ 658
«Застлало Заполярье снежной мутью...» 659
Счет........................................................... 659
Археология............................................... 660
Давид Кугультинов
Помощь..................................................... 661
«За то, что втайне ты принес краюху..» 661
Прошлое................................................... 662
Чингис....................................................... 662
«Паренек на блеклом фото...».................. 662
«Псы родного хотона вдали...»................ 663
Юлий Дунский, Валерий Фрид,
Михаил Левин
Бутырская песня..................................... 664

СОДЕРЖАНИЕ

Лидия Бородина
Черное и белое......................................... 665
Фестиваль в Будапеште........................... 666
Елена Корибут-Дашкевич
«Прикованная цепью Воркутлага...». . . .667
Мертвый ОЛП......................................... 667
«Много лет разделяют нас...»................. 668
Сергей Тхоржевский
«Пройду в темноте по улицам длинным...» 669
Памяти отца, погибшего во время
блокады Ленинграда................................ 669
«Эту школу закончив...».......................... 670
Александр Солженицын
Из лагерных стихов.................................. 673
Александр Бершадский
«Что жизнь людей — костры в тумане...» 678
Омару Хайяму..........................................678
Хейти Тальвик
Ночь......................................................... 679
Трясина...................................................... 680
Освобождение..........................................680
Юрий Галь
«Не надо милостей. Ни чуда,
ни спасенья...»..........................................681
«Нас двадцать смертников в клетушке...» 681
«Ветер, ледяной простор и воля...»........ 682
«В закате камень розовеет...».................. 682
Панорама..................................................682
Лестница Иакова...................................... 683
«Здесь я укрыт и от властей...»................ 683
Алексей Ачаир
Знаменья................................................... 684
Снова в путь............................................. 685
Из «Силлогизмов».................................... 686
Борис Четвериков
«Есть прокаженные слова...».................. 687
Я не согласен............................................689
Юрий Стрижевский
«Забор, запретка, вахта, вышка...».......... 691
Колыбельная............................................691
«К нам сюда, в глухое заточенье...»........ 692
Золотая осень............................................693
«Я вас видел во сне — вы сидели
с гитарою...»..............................................693
«Пусть в небе звезды новые горят...». . . .694
«Подмосковные дубравы — золото
и синь...»....................................................694
Арсений Несмелов
«Пели добровольцы. Пыльные
теплушки...».............................................. 695
В Нижнеудинске...................................... 696
Переходя границу.................................... 697
Родина....................................................... 698
Сны........................................................... 698
Моим судьям............................................699
Борис Старчиков
«Слушай, неизвестный, одинокий...» . . .700
«Кончится когда-нибудь и это...».......... 701

987

Петр Востоков
Звезды....................................................... 703
Помнящим............................................... 703
Пожелание............................................... 704
Утро........................................................... 704
Голос......................................................... 704
Небоправство........................................... 705
Раздумье................................................... 705
Сноси безропотно обиды........................ 705
Рассвет осенний....................................... 705
Посылка................................................... 706
Леонид Мальцев
Осенняя песня..........................................707
«Я каждый раз лиловой ночью...»........ 708
Страничка из японского альбома........ 708
Ладо Сулаберидзе
Шахерезада................................................710
Западня..................................................... 710
Караван..................................................... 711
Отец........................................................... 711
Горные выси............................................. 711
Сосланный в Сибирь................................ 712
Могильщик................................................712
Поэту......................................................... 713
Шагреневая кожа...................................... 713
Вспомнится мне........................................ 713
Павел Иринин
Песнь жаворонка......................................714
«Глухая ночь и душное молчанье...» ... 714
«Свобода» севера...................................... 715
Право на печаль........................................715
Валентина Павленко-Иевлева
«Здесь на Севере я заключенная...» .... 716
«Ухожу... Шесть лет я просидела...» .... 716
«Моя душа смятением объята...».......... 717
Юрий Грунин
«Я шепчу стихи, угасая...»........................ 718
После войны............................................. 718
Перес ыльный лагерь................................ 719
Гордое терпенье........................................719
Анатолий Александров
Путь на свободу........................................721
Во мраке................................................... 722
«Сколько обездоленных, обиженных...» 722
«Новую песню зэкашки поют...».......... 722
«Я бы хотел, чтоб люди всей земли...». . 723
Приди, спаси............................................. 723
Юрий Гастев
«По далеким и светлым созвездиям...» . 724
Вадим Попов
Зори........................................................... 727
«Выходишь из клети — минуту постой...» 728
«В то, что радуга есть, не верую...»........ 728
Гренада — Колыма.................................... 728
Подпоручик..............................................729
Борис Чичибабин
«Кончусь, останусь жив ли...»................ 731
Стихи о русской словесности.................. 731

988

СОДЕРЖАНИЕ

«Покуда есть охота...»............................732
Защита поэта......................................... 733
Яан Кросс
Обогатитель угля................................... 735
Владимир Трубицын
Из Колымских стихов............................738
Даниил Андреев
«Вижу, как строится, слышу,
как рушится...».......................................... 747
«Про всенародное наше Вчера...»........ 747
«Я люблю — не о Спящей царевне...» . . 748
Пробуждение............................................ 748
«Но, как минута внезапной казни...» . . 749
«Медленно зреют образы в сердце...» . . 749
«Ты осужден. Молчи. Неумолимый
рок...».......................................................... 750
Сочельник.................................................. 750
Виктор Василенко
Допрос........................................................ 752
«Я вспоминаю елку...».............................. 754
Наум Коржавин
«О Господи! Как я хочу умереть...» .... 755
Вступление в поэму................................756
«Паровозов голоса...»............................757
«Стопка книг... Свет от лампы... Чисто...» 758
Елена Ильзен-Грин
Приехали.................................................... 759
Конвоир....................................................760
Вышка........................................................760
Утро нашей Родины................................ 760
Сервантесу................................................ 761
Богу............................................................761
Татьяна Лещенко-Сухомлина
«Тундра... нелюбимая троюродная
сестра...».................................................... 762
Река Воркута.............................................. 762
Этап............................................................762
«Опять весна! Какая прелесть...».......... 764
«О, моя беспечальная...».......................... 764
«Сбылась мечта. До воли дожила...» ... 765
Татьяна Усова
Верблюды.................................................. 766
На машинах.............................................. 766
Василий Фирстов
«Меж рельс, обкатанных колесами...». . 768
«У нас апрель, но снег ещене тает...» . . 768
Река............................................................ 769
«Умрешь — и незакроют даже...»......... 770
Александр Тришатов
Антигона.................................................... 771
«Моет пол ночной дневальный.
Все затихло. Спитбольница...»............... 771
Боль............................................................772
Лагерь........................................................773
Два поэта....................................................773
Утро похорон в Олаге.............................. 773
Михаил Кудинов
Страх.......................................................... 775

Борис Левятов-Селиверстов
«Не ломайте в отчаянье руки...»............ 776
На смерть Сталина................................... 777
Огни........................................................... 777
Валентин Соколов
«Ветер над лагерем вьюжит...»................ 779
«По ночам, пробуждаясь от спячки...» . 779
Побег......................................................... 779
«А вьюга веет, веет...»................................780
Девочка..................................................... 781
«Жизнь моя давно сгорела...».................. 781
«В райкомах ли, на лекциях ли,
в школе ли...»........................................... 782
«Я не пойду теперь на волю вашу...» . . . 782
«Раньше все здесь пусто было...».......... 782
«И я бродил по тюрьмам по советским...» 783
Матери....................................................... 783
«Мне жизнь дала отравленную чашу...» 784
Моя муза................................................... 784
«Это было даже очень просто...».......... 785
Верующим................................................. 785
Юрий Фидельгольц
Начало....................................................... 786
Враг народа............................................... 787
«На рывок — это мимо конвоя...»........ 787
«Чардаш Монти, чардаш Монти...».... 788
Соловецкий камень..................................789
Иванову..................................................... 789
«Вот мы под сеткою морщин...».............. 790
Петр Кузячкин
«Нас всех распинали на красной звезде...» 791
Владимир Левицкий
Ода капитану Красильникову................ 793
Мне припаяли восьмерик........................ 794
Шпион....................................................... 794
Наш жребий............................................. 796
Арест......................................................... 797
СМ-846 ................................................... 797
Автор неизвестен
«Властные, спокойные...»........................799
Семен Виленский
«Звон колокольный дальний...».............. 800
«Есть боли грань...»..................................800
Басня......................................................... 800
«Расстреливают по ночам...».................... 802
Поводырь................................................. 802
«Прости. Прощай...»................................802
«Ослепительны сопок верха...»................ 803
Колымский этап....................................... 803
Дубки......................................................... 803
Заяра Веселая
Дорога дальняя......................................... 805
Царевна Софья в заточении.................... 805
Василий Астапов
Камерные стихи....................................... 806
Александр Гладков
«Нас много тут невиноватых...».............. 810
Свет во мраке........................................... 811

СОДЕРЖАНИЕ

«Он вошел под названием Тридцать
Седьмой...»........................................................ 811
«Так проходят года...».................................. 812
«Можно жить без всего. Вместо мяса
морзверя жевать...»...................................... 812
Читая журналы............................................... 813
Постскриптум 1970 года............................. 813

Рувим Моран
Свидание.......................................................... 814
«На вышке смерть моя сидит...»................ 815
Десятый пункт............................................ 815
«Задумайся, задумайся над жизнью
над своей...»................................................... 816

Леонид Ситко
«Я был солдат, теперь острожник...» ... 818
«Дороги четыре — страны четыре...».. . 818
Матери..........................................................819
Поэзия............................................................ 819
«Нет, никогда так не блистало солнце...». 819
«Пусть в неизвестности, в тумане...».. . 819
«Заглохнут шахты и мартены...»............. 820
«Тридцать лет борьба за лицо...»........... 820

Борис Лозовой
На восток..................................................... 821
Реабилитированный.................................... 821

Наталия Аничкова
Зимний закат................................................. 823
Сестре...............................................................824
Олечке Стерлинг к ее отъезду
из Унжлага и прощальной постановке
«Девушки с кувшином»............................. 825
Гонолулу....................................................... 825

Даниил Аль
«Своя» тюрьма............................................... 827
Скольких надо нанять?................................ 831
ЗК....................................................................... 831
Лесоповал........................................................ 833
Тост................................................................... 834
Амнистия........................................................ 835

Юрий Айхенвальд
Бык................................................................... 836
Смерть Винтерштейна, описанная
с точки зрения заключенного,
оставшегося в живых................................. 837
Суздальский Спасо-Ефимьевский
монастырь........................................................ 838

Марко Гавриш
Камера-49 ..................................................... 840
Нарядчику........................................................ 841
То ль судьба моя такая............................... 841
Боль будить не надо...................................... 842

Анатолий Жигулин
Сны................................................................... 844
Бурундук.......................................................... 845
Кострожоги...................................................... 846
Памяти друзей............................................... 848

Виктория Гольдовская
Охранник........................................................ 850

989

Тридцать четвертый...................................... 851
Муза................................................................... 852
Каторжанка..................................................... 852
На ветру............................................................ 854

Яков Серпин
Телефон............................................................ 855
Лосиные следы............................................... 855
«Слава бывает как лава...»........................... 856
«Мы входим в лес...».................................... 856

Перец Маркиш
«Собачий хриплый лай и грузный
скрип ворот...»............................................ 857
«Ревет бугай. Осенний меркнет день...» 857
На постоялом дворе....................................858

Арон Кушниров
Юник.............................................................. 859
«Деревья мокнут, под дождем сутулясь...» 860

Николай Пунин
На восход Венеры...................................... 861

Дмитрий Патрин
«Российских душ мятежный дух...» .... 862
При входе в лагерь...................................... 862
«Склонить главу? Пред кем?
Пред палачами...».......................................... 863
«Фасад — ура-демократизм...».................. 863
«Поэзия теперь все заменила...»............. 863
Оттепель?........................................................ 863

Владимир Муравьев
Весенние стихи............................................... 864
Сонет.................................................................864
Февраль............................................................ 865
Терцины.......................................................... 865
Декабристы..................................................... 866

Осенние стансы....................................... 868
Олег Максимов
Слово к людям............................................... 869
Спасение.......................................................... 870

Семен Милосердое
«— Эй вы, сталинские соколы...»........... 872
Вот еще один ледоход................................... 872
Голоса.............................................................. 873
Песня................................................................ 873
Повезло............................................................ 874

Клавдия Черкашина
«Мне вспомнилась славная песня одна...» 876
Жить хочу!..................................................... 877
Заступница-Россия................................... 877
«Мы до сих пор, воистину, не знаем...» 878

Владимир Филин
На Колыму..................................................... 879
«Всю траву покосили...»............................. 880
Расстрел в Тайшете...................................... 881
Утро в лагере................................................... 881
В тайге.............................................................. 882

Освальд Плебейский
«Как ветер, пришла...».................................. 884
«Надо ли, не надо ли...»............................... 884

990

СОДЕРЖАНИЕ

«Меня убьют мытарства да изгнанья...» 885
«Будут слезы, радости, заботы...».......... 885
«Как арестантам свет несносен...».......... 886
Воробей...................................................... 887
«И все, что нами было пройдено...» . . . .887
Татьяна Гревс
«Жизнь — всюду жизнь. В ней дня
сверканье...».............................................. 888
Из стихотворения«Ночью глубокой» .. .889
«Среди земных великолепий...».............. 889
Свобода...................................................... 889
Геннадий Куприянов
Обращение к XIX партсъезду................. 891
Надежда Надеждина
Стихи без бумаги..................................... 895
Олег Бедарев
«Я никого ни в чем не упрекаю...».......... 900
«Мне судьба не стелила под ноги ковер...» 901
«Даже звезды и те умирают...»................ 901
Самуил Галкин
Одной жизни мало.................................... 902
Для себя и для вас.................................... 902
Осенний клен............................................ 903
Автор неизвестен
«Ох, сестра, как тяжко...»........................ 904
Николай Давиденков
«Не надо чистого белья...»...................... 907
«Чей это стон? Но это не стон человека...» 907
Молитва.................................................... 907
Светлана Шилова
Колыбельная............................................ 908
Ворон..........................................................908
Май в ГУЛАГе.......................................... 909
На смерть вождя........................................ 909
Безымянная могила.................................. 910
Юз Алешковский
Песня о Сталине...................................... 911
Вальмар Адамс
«Я сам себе судья: никто не волен...» . . .913
Inferno........................................................ 914
Из свитка Агасфера.................................. 914
Диалог со смертью.................................... 915
«Жизни высший час наступает тогда...» 915
Юлия Панышева
Лефортово.................................................. 916
Моей матери.............................................. 916
Руки............................................................917
«О Боже, как уйти от вас...».................... 917
«Мы пронесли свой крест за всех...» ... .917
Колымчанки.............................................. 918
Соловецкий камень.................................. 918

Геннадий Тёмин
Заповедь................................................... 919
Кошка....................................................... 919
Смертник................................................. 920
Письма....................................................... 920
Божья травка............................................. 921
Толику Максимову................................. 922
Евгения Таратута
«Сидят перелетные птицы...».................. 923
Олег Полишко
«Ветер со снегом плюются в лицо...».. . 924
«Март щеголял свинцовостью небес...» 924
«Скоро в путь! Достаточно страданий...» 925
«Прощай, Урал...»................................. 926
Платон Набоков
«Потаенная нить Ариадны...»................ 927
«В краснухе — щель под крышею...» . . . 927
«Все карты лгут, но средь секретных...» 928
Метель..................................................... 928
«Номера, номера, номера...».................. 928
«Подъем. Поверка. Рдеют своды...». . . . 929
«Как в бреду под конвоем шагаем...».. . 929
Ида Наппельбаум
Молитва заключенных женщин.............. 930
Роман Сеф
«Положили в папку бумажки...».............. 931
«Память сохранила вышки...».................. 931
«Слава мамам и папам...»........................932
«В челябинской тюрьме,
на пересылке...»..................................... 933
«Государство есть армия, банк
и милиция...»......................................... 934
Григорий Антонов
«Под неистовым гнетом режима...».... 935
У лагерных ворот..................................... 936
Т. Руслов
Гордость................................................... 937
Мое!........................................................... 938
Речи палачей............................................. 938
«...А если завтра уведут...»........................ 939
«Нас изуродовали годы...»........................ 939
Виталий Гармаш
Из цикла «Воспоминания о ГУЛАГе». . 941
Рудольф Бершадский
«Сегодня ко мне опустился с воли...» . . 947
«А весна, весна-то дразнит...».................. 947
Лев Болтовский
На смерть Сталина................................... 948
Перечень произведений................................. 949
Именной указатель авторов........................ 976

Антология

Редакторы В. Т. Кабанов, А. Г. Мордвинцев

Оригинал-макет подготовлен
ООО «БЕТА-Фрейм»

ЛР №061660 от 06.01.97 г.
Подписано к печати 26.04.05
Формат 70x100 >/16. Гарнитура Ньютон.
Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл.-печ. л. 79,98. Тираж 2500 экз. Заказ № 0415120.

ООО «Издательская фирма Материк»
101000, Москва, ул. Мясницкая, д. 24, стр. 3
Тел./факс 925-02-62
E-mail: materik@awax.ru
http://materik.info
Отпечатано в ОАО «Ярославский полиграфкомбинат»
150049, Ярославль, ул. Свободы, 97