/
Author: Добролюбов Н.А.
Tags: проза стихи стихотворения художественная литература собрание сочинений дневники
Year: 1964
Text
II. V. ДОБРОЛЮБОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ДЕВЯТИ ТОМАХ
Под общей редакцией
Б. И. БУРСОВА, А. И. ГРУЗДЕВА,
В. В. ЖДАНОВА, С. А. РЕЙСЕРА,
ГО. С. СОРОКИНА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
Москва • 1904 • Лен и и град
И. А. ДОЪРОЛЮБ ©В
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
ТОМ ВОСЬМОЙ
СТИХОТВОРЕНИЯ
ПРОЗА
ДНЕВНИКИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
Москва • 1964 • Ленинград
8Р1
Д-50
Подготовка текста
и примечания
Б. Я. БУХШТАБА, Б. Ф. ЕГОРОВА,
С. А. РЕЙСЕРА
Редактор
В. В. ЖДАНОВ
СТИХОТВОРЕНИЯ
СТИХОТВОРЕНИЯ
1854L-1861 гг.
НА 50-ЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ
ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА НИКОЛАЯ ИВАНОВИЧА ГРЕЧА
Вниманьем высшего начальства
Заслуги ваши почтены;
Достигли вы до генеральства,1
Вас все российские сыны
Достойно чтут как патриота
И как творца учебных книг...
В своих грамматиках без счета
« Терзали вы родной язык;2
Вы в географии мешали
Восток и Запад меж собой;3
Фаддея с Гоголем равняли,
Уча словесности родной...4
Вы и историю нам дали,
Чужой издавши перевод,
Где много мест вы пропускали,
Чтобы не знал их наш народ...8
И на позорище журнальном
Вы подвизались много лет:
Кто чище вас — вы звали сальным,
Ложь правдой звали, мраком — свет.
Заслуг таких не мог, конечно,
Ваш добрый барин позабыть, —
И вот он дал чистосердечно
Свое согласье — вас почтить
7
Формально громким юбилеем,
Как генерала подлецов.
«И мы, дескать, ценить умеем
Заслуги преданных рабов!» 6
И рад наш Греч... Одушевились
Его бездушные черты.
В душонке мелкой зароились
Честолюбивые мечты.
Мечтает он, как сонм ученых
Придет труды его почтить
И на сединах посрамленных
Венок бессмертья возложить...
Мечтает с радостным волненьем
О близком часе торжества,
О том, как к поздним поколеньям
О Грече перейдет молва.
Он мыслит: не противореча,
Русь примет торжество мое
И не поймет, что праздник Греча
Есть униженье для нее...
И рад наш Греч... Но рано, рано
Ты поднял знамя торжества!
Не всем довольно слов тирана,
Чтобы признать твои права!
Ты хочешь в славе и почете
К потомству перейти на суд.
Не ошибись, мой друг, в расчете:
Тебя поняли и поймут!..
Скажи нам, немец обруселый,
Что для России ты свершил?
Когда и в чем ты в век свой целый
Любовь свою к ней проявил?
В те дни, как русские спасали
Родную Русь от чуждых сил,
В патриотическом журнале
Ты лишь ругался или льстил,7
8
Ни разу голос благородный
Из уст твоих не прозвучал.
Любви к стране нашей природной
Ты, как пришлец, не понимал.
И вслед за тем, когда Россия
Вдруг пробуждаться начала,
Когда понятия живые
Европа нам передала,
Когда к нам светлый луч познаний
Сквозь мрак невежества проник, —
То сколько пошлой, грубой брани
Изверг поганый твой язык?..
Всё, в чем дышала мысль живая:
Любовь, свобода, правда, честь —
Чиновный дух твой возмущая,
В тебе нашло вражду и месть.
Затем, что чести был приятней
Тебе державный произвол, —
И, льстя ему, ты благодатно
Всю жизнь позорную провел.
С другим мошенником связавшись,8
Составив шайку подлецов,
Судьей в словесности назвавшись,
Метал ты громы глупых слов
На гениальные созданья,
В них видел ложь и пустоту, —
Фаддея ж пошлому маранью
Придал и ум и красоту.
Поляк и немец, — вы судили
О русском слове вкривь и вкось —
И патриотами прослыли,
Хваля Россию на авось.
Весь брак литературы нашей, —
Всё, что в ней пошло и подло, —
Всё к вам сошлось в газете вашей,9
Всё дичь свободно понесло.
9
Князь Вяземский, поэт продажный,10
Брант, не писатель — журналист,
И Зотов — романист отважный,
Масальский — поздний фабулист,
И Розен — тот, кому доныне
Под лад язык наш не дался,
Сушков, взывающий в пустыне,
И А. А. А., и Я. Я. Я.11
Но с этой братией убогой
Успеха не могло вам быть...
Явился Пушкин... Суд ваш строгой
Его не мог уж уронить...
Явился Гоголь... За живое
Он вас, Тряпичкиных, 12 задел.
Ругались вы, но бранью злою
Уж не могли поправить дел.
И знает вас теперь Россия —
Известны ваши все дела —
И ваши личности седые
Судьба презренью предала.
Твой друг, безграмотный писака,
Легко презрение сносил,
Но ты, поборник лжи и мрака,
Ты путь другой себе открыл.
Как раб, как червь, ты пресмыкался,
Позорно ближних продавал,
И все за честью ты гонялся,
Хоть честь давно ты потерял.
И вот добился!.. По прошенью
Твоих протекторов-друзей,
Заслуг твоих в вознагражденье,
Тебе назначен юбилей...
Твоя почетная известность
Решеньем тех утверждена,
Кому вся русская словесность
Есть незнакомая страна.
10
И вот, по общему решенью,
Взялись чиновные друзья
Собрать на праздник приношенья
От почитающих тебя.13
Но тот, кто с Пушкиным, Крыловым
И с Гоголем век другом был,
Он прежде всех презренья словом
Твой пошлый праздник заклеймил.14
За ним все те, кто уважает
Науку, правду и себя,
Не слышат зова — презирают
И этот праздник и тебя.
И ты остался лишь с толпою
Писак да нескольких людей,
Давно задобренных тобою...
Скажи, прекрасный юбилей! 15
А чтоб он был еще прекрасней,
Прими приветствие мое...
И прокляни, мой Греч несчастный,
Высокомерие свое...
Мой стих жестокий за тобою
Пусть будет бегать, будто тень...
Пусть он не даст тебе покою,
Тебя тревожит каждый день...
Пусть будешь ты кричать, беситься,
Начнешь бессмысленную речь...
Но даже мщеньем насладиться
Не можешь ты, бедняжка Греч!..
Презрение других — безмолвных —
Легко отсюда ты поймешь,
И у друзей своих чиновных
Ты утешенья не найдешь.
И даже твой державный барии
Отвергнет твой молящий стон...
Лишь твой достойный друг Булгарин
Напишет громкий фельетон!..
(Декабрь 1854 г.)
11
Любовь и братство нас собрали,
Мы вечер дружно провели,
Свободу мы провозглашали
И пели тост крамбамбули.
Тут был степенный Ч(ерняковск)ий
И Добролюбов, ваш поэт,
Женоподобный Ш(емановск)ий,
Nomme Marie-Antoinette.*
Б(уренин), Б(ордюг)ов был с нами,
Противник некоторых мер,
И ярый С(идор)ов с мечтами,
Наш Мирабо, наш Робеспьер.
Был Тарановский возмутитель
И предприимчивый Щ(егло)в,
Паржницкий — наш распорядитель,
С сердитым взглядом Л—ов.
Еще был с нами Р(адонежск)ий,
Но он был с нами — мы не с ним.
Буй-тур из пущи Беловежской —
Он чужд стремлениям людским.
Простим ему, — ведь он художник —
Живет он сердцем, не умом.
На деле тоже он безбожник,
Хотя не признается в том.
(Декабрь 1854 г.)
ДУМА ПРИ ГРОБЕ
ОЛЕНИНА
Перед гробницею позорной
Стою я с радостным челом,
Предвидя новый, благотворный
В судьбе России перелом.
иный Марией-Антуанеттой (франц.). — Ред<
О славном будущем мечтаю
Я для страны своей родной,
Но о прошедшем вспоминаю
С негодованьем и тоской.
На муки рабства и презренья
Весь род славянский осужден,
Лежит печать порабощенья
На всей судьбе его племен.
И Русь давно уж подчинилась
Иноплеменному ярму,
Давно безмолвно покорилась
Она позору своему.
В цари к нам сели скандинавы,
Теснили немцы нас. Царырад
Вносил к нам греческие нравы
И всё вертел на новый лад.
Потом, при этом рабстве старом
Доставшись новым господам,
Русь в пояс кланялась татарам
И в землю — греческим попам.
Сперва под игом Русь стонала.
Кипело мщение в сердцах,
Но рабство и тогда сыскало
Себе защитников в попах.
«Покорны будьте и терпите, —
Поп в церкви с кафедры гласил, —
Молиться богу приходите,
Давайте нам по мере сил...»
Века промчались. Поколенья
Сменялись быстрой чередой,
В повиновеньи и терпеньи
Нашли обманчивый покой.
Природными рабами были
Рабы, рождаясь от рабов,
И, как веленья бога, чтили
Удар кнута и звук оков.
13
И пред баскаками смиренно
Князья их падали во прах...
Но гибнет мощь татар мгновенно
В домашних распрях и войнах.
Орда разбилась, Русь свободна...
Но с рабством русские сжились —
Они, не умствуя бесплодно,
От воли сами отреклись.
Зато князья, увидев ясно,
Что не рабы они теперь,
Принялись править самовластно,
С господ ордынских взяв пример.
Как из лакеев управитель,
Как дворянин из мужиков,
Таков же вышел повелитель —
Царь-самодержец из рабов.
И деспотизмом беззаконным
Доселе Русь угнетена,
И до сих пор в забытьи сонном
Молчит и терпит все она.
Царь стал для русских полубогом,
Как папа средневековой;
Но не спокойствия залогом
Был он, а гибельной грозой.
Но пусть бы так!.. Еще России
Полезны дядьки и лоза,
Пусть предрассудки вековые
Рассеет царская гроза;
Пусть сказки нянек царь прогонит,
Пусть ум питомца развернет,
Сомненья искру в нем заронит,
К любви, к свободе приведет.
Тогда пусть правит. Но неведом
Ему язык высоких дум,
Но чужд он нравственным победам,
Но груб и мелочен в нем ум.
Но шесть десятков миллионов
Он держит в узах, как рабов,
Не слыша их тяжелых стонов,
Не ослабляя их. оков.
О Русь! Русь! Долго ль втихомолку
Ты будешь плакать и стонать
И хищного в овчарне волка
«Отцом-надеждой» называть?
Когда, о Русь, ты перестанешь
Машиной фокусника быть?
Когда проснешься ты и встанешь,
Чтобы мучителям отмстить?
Проснись, о Русь! Восстань, родная!
Взгляни, что делают с тобой!
Твой царь, себя лишь охраняя,
Сам нарушает твой покой.
И сам в когтях своих сжимая
Простых и знатных, весь народ,
Рабов чиновных награждая,
Такое ж право им дает.
И раб разумно рассуждает:
«Я сам покорствую царю;
Коль он велит, то умолкает
Честь, разум, совесть; я творю,
И раб мой, ползая во прахе,
Пусть, что велю ему, творит:
Пусть в угнетении и страхе
И ум и совесть заглушит.
Он мой. Он должен отступиться
От прав, от чести, от всего...
Он для меня живет, трудится;
Мои — плоды трудов его!»
И в силу мудрого решенья
Он мучит бедных мужиков,
Свои безумные веленья
Законом ставя для рабов.
16
Какой-нибудь крючок приказный,
За подлость «статского» схватив;1
Солдат бессмысленный и грязный,
Дворянство силою добыв; 2
Князь промотавшийся, мильоны
Взяв за купеческой женой;
Безвестный немец, жид крещеный,
Нажившись на Руси святой, —
Все ощущают вдруг стремленье
Душами ближних обладать,
Свое от высших униженье
Чтоб на подвластных вымещать.
И хладнокровно приступает
К позорной купле старый плут.
И люди братьев покупают!..
И люди братьев продают!..
Ужасный торг. Он — поношенье
Покупщикам и продавцам,
Царю и власти униженье,
Всему народу стыд и срам.
Какой закон, какое право
Торг этот могут оправдать?
Какие дикие уставы
Дозволят ближних продавать?
Не ты ль, наш царь, с негодованьем
Продажу негров порицал?
Филантропическим воззваньем
Не ты ль Европу удивлял? 3
А между тем в твоей России
Не негры, пленники войны, —
Свои славяне коренные
На гнусный торг обречены.
Скажите, русские дворяне,
Какой же бог закон изрек,
Что к рабству созданы крестьяне
И что мужик не человек?..
16
Весь организм простолюдина
Устроен так же, как у вас,
Грубей он, правда, дворянина,
Зато и крепче во сто раз.
Как вы, и душу он имеет,
В нем ум, желанья, чувства есть;
Он их высказывать не смеет,
Но и за это — вам же честь!
Свободы мысли и желанья
Его лишили; этот дар,
Всех человеков достоянье,
Ему неведом: он товар.
О нем спокойно утверждают,
Что рабство у него в крови, —
И те же люди прославляют
Ученье братства и любви.
Сыны любимые Христовы,
Они Евангелие чтут
И однокровного родного
Позорно в рабство продают.
И что за рабство! Цепь мучений,
Лишений, горя и забот;
Не много светлых исключений
Представит горький нага народ.
Всё в угнетеньи, все страдает,
Но все трепещет и молчит,
Лишь втайне слезы проливает
Да тихо жалобы твердит.
Но ни любви, ни состраданья
Нет в наших барах-палачах,
Как нет природного сознанья
О человеческих правах.
На грусть, на плач простолюдина
Они с презрением глядят;
Рабы в руках их все — машина,
Они вертят ей, как хотят.
Н. А. Добролюбов, т. 8
Помещик в карты проиграет —
Завел машину: «Дай оброк!»,
И раб последнее сбирает,
Скрыв в сердце горестный упрек.
Но если бедный, разоренный
Неурожаем мужичок,
Большой семьей обремененный,
Не в силах выплатить оброк?
Так что ж! пусть мерзнет, голодает,
Пусть ходит по миру с семьей;
Свои права помещик знает
Над крепостной своей душой:
Он у раба возьмет корову,
Отнимет лошадь, хлеб продаст
И в назидание сурово
Ему припарку в спину даст.
И раб покорен, как машина,
Но хочет он и есть и пить,
И не во власти господина
В нем чувства тела истребить.
Меж тем и хлеб дневной не может
Он, как хотелось бы, иметь:
Гнилую корку часто гложет,
Пустые щи — его обед.
Изба соломою покрыта,
В ней тараканы, дым и смрад, —
И вот все доброе забыто,
Мужик пускается в разврат.
Пустеет хата, плачут дети,
Муж с горя пьет да бьет их мать;
Не силен страх господской плети —
У них уж нечего отнять.
И наконец мужик несчастный,
Уже негодный для господ,
Для муки новой и ужасной
К царю в солдаты попадет.
Еще счастлив, когда он может
Мгновенно в битве умереть,
Но чаще в гроб его уложат
Труд, горе, бедность, розги, плеть.
Одно лишь крепкое сложенье
Да мысль, что так велит судьба,
С привычкой давнею к терпенью
Спасают русского раба.
Лишь русский столько истязаний
С терпеньем может выносить,
Лишь он среди таких страданий
Спокойно может еще жить.
Но есть ужасные мученья,
Невмочь и русскому они,
И большей части населенья
Они в России суждены.
Проступок легкий и ничтожный
И даже мнимая вина,
В чем мысль и правду видеть можно,
Всегда жестоко казнена.
Не может барину свободно
Всей правды высказать мужик;
Не может мыслить благородно,
Боясь бессовестных владык.
Не может барину ответить
На вздор и грубости его;
Не смеет даже он приметить
Уничиженья своего.
Владеть имуществом не смеет,
Не волен даже сам в себе,
Затем, что барин им владеет,
Он господин в его судьбе.
И даже брачных наслаждений
Раб часто барином лишен:
Тиран для скотских похотеиий
Берет детей, берет их жен.
19
Считая барина священным,
Каким-то высшим существом,
Мужик пред деспотом презренным
Поникнет телом и умом.
А тот собаками для шутки
Начнет несчастного травить;
Велит в мешок на трои сутки
По горло вплоть его зашить;
Иль на дворе в крещенский холод
Водой холодной обольет,
Или на жажду и на голод
Дня три-четыре предает;
Заставит голыми руками
Из печки угли выгребать
Иль раскаленными щипцами
На теле кожу припекать;
Льет кипяток ему на руки,
Сечет плетьми по животу...
Но все их казни, все их муки
Я никогда не перечту.
Одну ужасную картину
Запомнил я до этих пор,
Как раз к вельможе-господину
Рабы являлись на позор.
С тупым, но злобным выраженьем,
С самодовольствием в лице,
К рабам проникнутый презреньем,
Сидел он гордо на крыльце.
И вот идут к нему в ворота,
Без шапок, кучка мужиков;
Грызет их бедность и забота,
Довольства нет в них и следов.
Печально, робкими шагами
Они к тирану их идут,
Стараясь угадать глазами,
Что, гнев иль милость, в нем найдут.
20
«Скоты! все станьте на колена!» —
Вдруг крикнул барин. Мужики ,
Со страхом падают; их члены
Дрожат, и чувства их горьки.
Они пришли сюда с прошеньем,
Чтоб их палач повременил
Оброк с них драть с ожесточеньем,
Но сразу он их поразил.
Все в землю стукаются лбами
И на коленях все ползут.
Зачем? Они не знают сами,
Им на язык слова нейдут.
А он, смотря на них спесиво,
Дает им ближе подползать
И, точно папа, горделиво
Велит сапог свой лобызать.
Все исполняют. Лишь несчастный
Один остался средь двора —
И стал, бессмысленный, бесстрастный...
Теперь пришла его пора.
«Сюда!» — прикрикнул барин гневно.
Земной поклон ему мужик
И говорит ему плачевно:
«Отсохни, барин, мой язык!
Ей-богу, ноженьки разбило,
Тронуться с места не могу!
Я чуть доплелся. Кабы сила,
Тогда я первый прибегу».
С лицом больным, изнеможенным,
Дрожащий, бледный и худой,
Со взором тусклым, помраченным,
Был жалок он своей тоской.
Но барин крикнул: «Притащите
Его ко мне!» И вот мужик
Притащен... «Барин, пощадите!»
Но он щадить их не привык.
21
Вскочив, он начал кулаками
Бить в грудь и в щеки мужика
И, сбивши с ног, топтал ногами,
Толкал пинками под бока;
Потом за чуб поднял и снова
Его хлестать стал по щекам
И, в кровь избивши, чуть живого
На руки бросил мужикам
И приказал, чтоб двести палок
Ему приказчик завтра дал,
Но завтра раб был меньше жалок:
Несчастный завтра не видал...
Запомнил я в душе смятенной
Его страдальческую тень...
Зовет она борьбы священной,
Суда и мщенья грозный день.
И, может, дружным, громким криком
Ответит Русь на этот зов,
И во дворянстве полудиком
Взволнует он гнилую кровь.
И раб, тиранством угнетенный,
Вдруг от апатии тупой
Освободясь, прервет свой сонный,
Свой летаргический покой.
И встанет он в сознаньи права,
Свободной мыслью вдохновлен,
И гордых деспотов уставы,
Быть может, в прах низвергнет оп.
Отмстит он им порабощенье
Свободы равных им людей,
Свои беды и поношенье
Крестьянских жен и дочерей.
Восстанет он, разить готовый
Врагов свободы и добра, —
И для России жизни новой
Придет желанная пора.
Уже в ней семя мысли зреет,
Стал чуток прежний мертвый сон,
Зарей свободы пламенеет
Столь прежде мрачный небосклон.
И друг за другом грезы ночи
При свете мысли прочь летят,
И все бледней и все короче
Видений сонных пестрый ряд.
Без малодушия, боязни
Уж раб на барина восстал
И, не страшась позорной казни,
Топор на деспота поднял.
Вооружившись на тиранство,
Он вышел с ним на смертный бой
И беззаконному дворянству
Дал вызов гордый и прямой.
За право собственности личной,
За душу, наконец, он встал:
«Я не товар для вас обычный,
Душа — моя! — он им сказал. —
Протек для русского народа
Тьмы и тиранства долгий век!
Я жить хочу, хочу свободы!
Я равен вам, я — человек!»
И пусть во всех концах отчизны
То слово мощно прозвучит,
Пусть всех возбудит к новой жизни
И гибель рабству возвестит!
И пусть злодеи затрепещут
И в прахе сгибнут навсегда,
И ярким светом пусть заблещет
Величья русского звезда.
Вставай же, Русь, на подвиг славы, —
Борьба велика и свята!..
Возьми свое святое право
У подлых рыцарей кнута...
23
Она пойдет!.. Она восстанет,
Святым сознанием полна,
И целый мир тревожно взглянет
На вольной славы знамена.
С каким восторгом и волненьем
Твои полки увижу я!
О, Русь! с каким благоговеньем
Народы взглянут на тебя,
Когда, сорвав свои оковы,
Уж не ребенком иль рабом,
А вольным мужем жизни новой
Предстанешь ты пред их судом.
Тогда республикою стройной,
В величьи благородных чувств,
Могучий, славный и спокойный,
В красе познаний и искусств,
Глазам Европы изумленной
Предстанет русский исполин,
И на Руси освобожденной
Явится русский гражданин.
И в царстве знаний и свободы
Любовь и правда процветут,
И просвещенные народы
Нам братски руку подадут.
(Начало 1855 г.)
18 ФЕВРАЛЯ 1855 ГОДА
По неизменному природному закону,
События идут обычной чередой:
Один тиран исчез, другой надел корону,
И тяготеет вновь тиранство над страной.
И ни попыткою, ни кликом, ни полсловом
Не обнаружились трусливые сердца,
И будут вновь страдать при сыне бестолковом,
Как тридцать лет страдали от отца.
Да, тридцать лет почти терзал братоубийца *
Родную нашу Русь, которой он не знал,
По каплям кровь ее сосал он, кровопийца,
И просвещенье в ней цензурой оковал.
И не поняв, что только в просвещены!
Народов честь, и мощь, и благо, и покой,
Все силы напрягал он для уничтоженья
Стремлений и надежд России молодой.
Что жизнью свежею цвело и самобытной,
Что гордо шло вперед, неся идеи в мир,
К земле и к небу взор бросая любопытный, —
Он все ловил, душил, он все ссылал в Сибирь.
Всю жизнь стремился он, чтоб сделать Русь машиной,
И, точно, упростил правленья механизм:
Вельмож и мужиков бил в голову дубиной
И возвеличил лишь военный деспотизм.
Он грабил нашу Русь, немецкое отродье,
И немцам передал на жертву наш народ,
Без нужды он привлек к нам ратное невзгодье,2
Других хотел губить, но сам погиб вперед.
И в день всерадостный его внезапной смерти
Сын хочет взять себе его за образец!
Нет, пусть тебя хранят все ангелы и черти,
Но нас не будешь ты тиранить, как отец!
Пора открыть глаза уснувшему народу,
Пора лучу ума блеснуть в глухую ночь,
Событий счастливых естественному ходу
Пора энергией и силою помочь.
Не правь же, новый царь, как твой отец ужасный,
Поверь, назло царям, к свободе Русь придет.
Тогда не пощадят тирана род несчастный
И будет без царей блаженствовать народ.
(18 февраля 1855 г.)
26
МОЕ ОПРАВДАНИЕ
Кто не страдал и кто не ошибался,
Тот цену истины и счастья не узнал.
Кто за мечтой безумной не гонялся,
Кто не слагал в душе свой гордый идеал, —
Тот холоден и к истине священной,
И на призыв добра не отзовется он.
Бесчувственно, как раб, в душе растленный,
Он будет исполнять предписанный закон...
При случае ж житейские расчеты
Он предпочтет любви, и долгу, и добру.
И никогда духовные заботы
В ту душу не войдут сквозь грубую кору!..
Но кто страданьем в жизни был испытан,
Взял с бою каждый шаг на жизненном пути;
Чей долг — не выслушан и не прочитан,
А выстрадан, прожит, прочувствован в груди;
Кто тяжкою борьбой добыл сознанье
О чести истинной и истинном добре;
Чей одр облит слезами покаянья,
Кто выработал мысль в нестройной чувств игре:
Тот верен будет правым убежденьям,
С любовью им всю жизнь, все силы посвятит,
И веры и добра священные внушенья
Он в плоть и кровь свою навеки претворит!...
4 мая 1855 г.
МОЕ НАКАЗАНИЕ
Как-то больно и стыдно становится,
Как подумаю я лишь о том...
Будто лютая казнь мне готовится,
Будто жгут меня адским огнем!..
От преступного в сердце сознания
Я в мученьи, я весь трепещу,
И напрасно от злого страдания
Всюду я облегченья ищу...
Грозный голос проснувшейся совести
Мне грозит и в ночи и средь дня v—
И в мучительной дел моих повести
Предо мной обвиняет меня!..
5 мая 1855 г.
* * *
Измученный, усталый и больной,
Я на крутую гору поднимался...
Путь шел к концу, и я в мечте живой
Уж над вершиной грозной возвышался,
Смотрел на мир, лежащий подо мной,
И пройденным пространством любовался...
А надо мной меж тем чернела грозно туча,
И всход чем далее — все становился круче...
Я шел... Но чем я выше восходил,
Тем менее я видел пред собою...
И скоро мрак от глаз моих сокрыл
И путь, с таким трудом пройденный мною,
И путь, который предо мною был...
А тучи стали прямо над главою.
И думал я бежать с высокого пути
И снова к золотой средине перейти.
Но я пошел, воспрянувши душой,
Опять на верх, покрытый облаками,
И вдруг прорвал своею головой
Одно из них, и вижу — пред глазами
Раскинулся свод неба голубой
С своими вечными, живыми красотами...
Путь был свершен... Я стал вверху горы высокой
И радостно смотрел на горизонт далекой.
28 мая 1855 г.
НА КАРИКАТУРЫ СТЕПАНОВА
1
Что нам смотреть карикатуры
На наших западных врагов?..
27
Да наша Русь вся и в натуре
Есть с иностранных образцов
Карикатурная гравюра...
2
Между дикарских глаз цензуры
Прошли твои карикатуры...
И на Руси святой один
Ты получил себе свободу
Представить русскому народу
В достойном виде царский чин!..
(Между мартом
и июнем 1855 г.)
ДРУЗЬЯМ В РОССИИ
Из Мицкевича
Вы вспоминаете ль меня? А я мечтаю
Всегда о вас, когда моих друзей
Изгнанья, смерть и ссылки вспоминаю;
Хоть чуждые, но вы родны душе моей.
Где ж вы теперь? Погиб Рылеев непокорный...
Вкруг шеи той, что я в объятиях моих
Как брат сжимал, обвился шнур позорный...
О, проклят ты, народ, бич избранных своих!
Меч отнят и перо у воина-поэта,
Бестужев в рудниках, в тележку запряжен,
И той рукой, что мне давал он в знак привета,
Там, рядом с поляком, руду копает он...
Другим же, может, казнь еще лютей: в позоре
Чинов и орденов предал царю иной
Свой дух, и счастье ждет он в милостивом взоре
И бьет порог царя покорной головой.
Наемным языком его триумфы хвалит,
И злобно тешится страданьями друзей,
И в родине моей, моей же кровью залит,
Как честью, хвалится проклятьем Полыни всей.
28
О, если с Запада, от вольного народа,
Унылый стих мой к вам на Север долетит
И в небе прозвучит, над краем льдов, свободу,
Пусть, как журавль, весну он вам предвозвестит.
Знаком вам голос мой... Опутан быв сетями,
Я, с хитростью змеи виясь, тирану льстил;
Но душу и тогда раскрыл пред вами —
Для вас, друзья, всегда я прост, как голубь, был.
Теперь открыто я излил отравы чашу,
И жгуч и едок яд моих горячих слов:
И слезы высосал и кровь он Польши нашей,
Пусть же сосет и ест — не вас — а вашу сталь
оков!
Когда ж на речь любви ответит кто мне бранью,
Как лай цепного пса приму я эту брань,
Который, полюбив цепей своих бряцанье,
Кусает их с него срывающую длань.
(Между мартом
и сентябрем 1855 г.)
К РОЗЕНТАЛЮ
Привет тебе за подвиг благородный,
Привет тебе, несчастный Розенталь!
Поборник истины, друг вольности народной —
За братии ты восстал, ты понял их печаль,
Узнал страданья их и, мыслию свободной
Прозрев грядущих лет в таинственную даль,
Сказал рабам томящимся: «Пора!
Идем во имя чести и добра!
Прервите, братья, сон, столь тягостный и черный!
Мы люди все, мы равны меж собой!..
Расстаньтесь же с своей беспечностью покорной,
И с мочью нравственной идите в грозный бой
Не на врагов царя, а на тот сонм позорный,
Что продал и купил жизнь вашу и покой!!.»
И разбудил ты дремлющих рабов...
И пострадал за пламенный твой зов!
29
Но злостный суд насильственных законов,
Молвы людской поспешный приговор,
Насильно вырванный крик рабских легионов,
И смерть, и казни злой обманчивый позор
Да не смутят тебя, да не исторгнут стонов
Из гордой груди; пусть блеснет грозой твой взор.
Под бременем тернового венца
Враги пусть видят силу без конца!
Пусть гибнешь ты для страждущего света,
И гибнешь, замысла святого не свершив,
Но верь: речам твоим не сгибнуть без ответа,
Вся Русь откликнется на звучный твой призыв.
Бронею истины, щитом любви одета,
Мечом свободы руку ополчив,
Она пойдет на внутренних врагов
И отомстит им горько за рабов!..
И в торжестве любви, средь радостей свободы,
Вспомянут о тебе сограждане твои,
Благословят тебя за счастливые годы
И назовут спасителем земли...
И память о тебе пойдет из рода в роды,
Хранима гением свободы и любви, —
И именем твоим, бессмертный Розенталь,
Украсится истории скрижаль!!.
(Сентябрь 1855 г.)
Не гром войны, не бой кровавый,
Не дикой храбрости порыв,
Не оболыценья бранной славы,
Не маршей сумрачный мотив
Хочу я петь... Какое дело
Поэту мирному до них? *
Животной силы, силы тела
Не будет славить гордый стих.
Надевши пошлую личину
Любви к отечеству квасной,
»0
Злословья камнем я не кину
В народы, мощные душой,
Не прокляну их за успехи,
Не поглумлюсь и их бедам
И черни праздной для потехи
Стихов свободных не отдам...
Не буду я петь нашу славу,
Победы наши величать;
Не буду в этот миг кровавый
Царя обманом потешать.
Пусть воскуряет шут чиновный
Земному богу фимиам, —
Мой подвиг — чистый и духовный:
Русь за царя я не предам...
Не льстивый бард, не громкий лирик,
Не оды сладеньких певцов,
А вдохновенный, злой сатирик,
Поток правдивых, горьких слов
Нужны России. Пусть увидят
Ее чужие и свои,
И пусть, оставив ненавидеть,
Жалеют с горестью любви.
(1855?)
ГАЗЕТНАЯ РОССИЯ
Читал я русские газеты,
В них современные стихи
И философские ответы
Солдат, лишь взятых от сохи.
Читал я перечень подробный
Различных жертв различных лиц;
Читал разбор я бесподобный
На Русь взнесенных небылиц;
Читал отчеты министерства
И донесения вождей;
Примеры английского зверства
И русских ряд -богатырей;
Читал о ходе просвещенья,
Торговли, фабрик, промыслов,
О размноженьи населенья,
31
О бескорыстии судов,
Шоссе, дорогах и каналах,
О благоденствии крестьян,
О наших дивных генералах,
О чувствах доблестных дворян;
Как Русь велика и богата
И как порядка много в ней;
Как честь и правду чтим мы свято,
Как любит Русь своих царей...
Читал и думал: боже правый!
Как Русь велика и сильна!
Наверно, в свете нет державы
Такой блаженной, как она!..
И зрел я Русь на поле брани
В позорном бегстве от врагов,
Среди проклятий и рыданий
В рекрутской сдаче мужиков,
В гримасах кислых при приказах
О вольных жертвах для солдат
И в смехе злом при пошлых фразах,
Что бой наш праведен и свят;
И в том, что наши воеводы
Умели там набить карман,
Где гибли тысячи народа
От перевязки сеном ран...
Я видел в Руси свод законов,
Водимый прихотью судей,
Я слышал стоны миллионов
И вопль обиженных семей...
Видал я дряхлых инвалидов,
Судить посаженных в сенат,
Видал я, как, для царских видов,
Синодом управлял солдат,1
Видал насильства архьереев,
Разврат и пьянство у попов,
Видал я школы для лакеев
И государственных воров,
Видал несчастные обвалы
Казенных зданий и мостов
И бар блистательные балы
На счет обеда их рабов...
i
7 а /
Ж*; $&*~~*~> *с/*и*л£
m*4t*t** /Ци*С4*ых*+ /£а*л*44»****S
*<*** тЛотлкь» ****** *•** &*s*ty^*n~»-A
Автограф стихотворения «На 50-летний юбилей Н. И. Греча»
Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина
Видал я мерзости придворных
И преступленье в блеске звезд,
И поруганье дев покорных
Через нелидовский подъезд; 2
Видал главами просвещенья
Солдат и мерзостных ханжей,
Цензуры тяжкое давленье
И силу грубую царей.
Видал поэтов запрещенных
С стихом правдивым на устах,
В тюрьмах живыми схороненных
Или гниющих в рудниках...
И я поник душой смятенной
И думал: Русь, как ты грустна!
Ужель еще есть во вселенной
Такая жалкая страна!!.
(Конец 1855 г.)
ПЕРЕД ДВОРЦОМ
В лохмотьях, худенький, болезненный и бледный,
Дрожа от холода, с заплаканным лицом,
На площади меня раз встретил мальчик бедный
И сжалиться над ним молил меня Христом.
«Нас пятеро сирот — отец взят в ополченье,
И при смерти лежит в постели наша мать,
С квартиры гонят нас, нет денег на леченье,
И нам приходится по суткам голодать».
Горел я, слушая: облилось сердце кровью...
Но пособить ничем не мог я их судьбе...
Ребенка обнял я с тоскою и любовью
И долго плакал с ним... о нем и о себе.
«Я нищ, как ты, едва с тяжелыми трудами
Я достаю свой хлеб, — сказал я наконец, —
Проси у богачей... пусть сжалятся над вами...»
И я пошел... Взглянул — передо мной дворец.
S3
Богат, роскошен, горд, прекрасен и громаден,
Беспечной радостью и счастьем он сиял,
И свет огней в нем был так весел и отраден...
Так безмятежно в нем царь русский пировал...
И что ж не пировать? Дворец его так пышен,
И яства и вино так нежат тонкий вкус;
Ничей ни вопль, ни стон, ни вздох ему не слышен,
Неведом для него нужд мелких тяжкий груз.
По прихоти бросать он может миллионы,
Именье у рабов, их жизнь, их честь отнять,
Велеть, чтоб за него на смерть шли легионы,
Чтоб дочерью ему пожертвовала мать...
Всё для него!.. И скорбь, и бедность, и страданья,
И гибель воинов, и граждан кровь и пот,
И грех, и низость их, и даже наказанья —
Все зреет для него в прекрасный, сладкий плод.
Не диво, Русь, что — в тьме, в лохмотьях, в униженьи,
Замерзши чувствами, терпя духовный глад, —
Хоть в ад ты бросишься по царскому веленью;
Вся жизнь твоя теперь — позорный, душный ад...
(Начало 1856 г.)
18 ФЕЁРАЛЯ 1856 ГОДА1
Была пора: над трупом фараона,
В том склепе, где хранились мертвецы,
Спокойные, без жалобы и стона,
Сбиралися мемфисские жрецы,
Всю жизнь усопшего без страха разбирали
И приговор над мертвым изрекали.
И новый царь внимал суду жрецов,
Покорствуя правдивому решенью,
И хоронил отца в тиши, с толпой рабов,
Иль пышное ему готовил погребенье —
И на граните первозданных скал
Народный приговор историк высекал.
34
Теперь не та пора: пусть нам невмочь страданья,
Погибших извергов судить мы не должны.
Усопшим мир! — нам говорит преданье,
Завет веков, обычай старины.
Религия прощать врагов нас учит —
Молчать, когда нас царь гнетет и мучит.
И мы молчим; нет, больше: между нас
Является поэт, покрытый срамом;
Забыв, что голос музы — бога глас,
Он злу кадит душевным фимиамом,
Он деспота зовет спасителем людей,
В грязь затоптав всю славу прежних дней.2
Но пусть его боятся и в могиле,
В ней льстят ему, чтоб только он не встал.
Душа кипит, покорна высшей силе,
Певец на суд веков царя призвал.
Покинь свой гроб! Взгляни на рубежи родные —
Смотри, что в год ты сделал из России!
Вот без конца проходит вереница,
Вся в трауре, отцов, детей, сирот;3
Вот плачет мать, одежды рвет вдовица —
Кто кости их мужей, сынов берет?
За что погибло ты, младое поколенье,
Полно надежд и сил, в безумном ослепленьи?
Смотри, нач1 царь: вот реки слез тяжелых,
Вот море крови чистой, горы тел.
Не мало ли? А в городах и селах
Вот новый бич: огонь рассвирепел,
Рукой врага зажженный. Стены, зданья —
Все падает во прах, — за что же наказанье?
За что ж и мирный сын родной земли,
Богат сегодня, — завтра бедный нищий,
Все житницы, все домы, корабли
Вдруг потеряв, насущной просит пищи,
Бежит из города, где думал мирно жить,
Которого, о царь, не мог ты защитить.
Считай же, сколько этих городов
Разрушено иль взято у России —
35
И сколько доблестных отечества сынов
В плену, изранены, выносят муки злые!..
Картиной этой не доволен ты?
История тебе перевернет листы.
Смотри — вот золото сияет пред тобою:
Богатство здесь без счета, без числа;
Владельцы их идут сплошной толпою —
Но золота толпа не принесла
Отчизне в дар, а, зная блага в жизни,
Его сама украла у отчизны.
Здесь всё: и миллион казны твоей,
Последний грош, пожертвованный нищим,
Хлеб ратнику, пособие врачей,
Оружие, одежда .. Мы отыщем,
Наверно, лепты здесь самих воров —
Недаром все они слывут за бедняков.
Позор и стыд! грабеж вошел в обычай,
В закон, в обряд, и нагл и явен стал,
И крадут все: путеец и лесничий,
Чиновник, поп, солдат и генерал, —
И девка грязная, любовница министра,
Продажей мест разбогатела быстро.4
А кто стоит у трона твоего?
Тебе б советник, правды друг, наскучил, —
Нет, ты искал молчанья одного,
Покорности — и ряд бездушных чучел,
Холопов чувством, евнухов ума,
Вокруг тебя — и их такая тьма!
И над тобой и над твоей землей
Теперь Европа целая смеется.
И твой позор и стыд земли родной
В потомстве отдаленном отзовется,
И дорог будет примиренья пир —
И за войной нелепой подлый мир.5
Лишь год прошел — и ты забыт, как мебель
И неуклюжий хлам старинных лет,
Венчанный Хлестаков, между царей фельдфебель,
36
(
Разбитый и расслабленный атлет —
И ноют в гробе от тоски и злости
Гниющие поруганные кости.
И день придет! — и не один певец,
Но голос всей народной Немезиды,
Средь века прогремит вдруг из конца в конец:
Да будешь проклят ты 6
И в страхе и в стыде, в последний, судный день,
Не выйдет из гробниц развенчанная тень.
(Февраль 1856 г.)
17 АПРЕЛЯ 1856 ГОДА
Царь Николай просил у бога
Суда на сына своего,
Распространяясь очень много
О непокорности его
Отцовским мудрым повеленьям,
О том, как он себя забыл
И, внемля подданных моленьям,
Мир неблестящий заключил,1
Как он о честности хлопочет,
О правде, чести и уме,
Как мыслящих людей не хочет
Держать в Сибири и в тюрьме ..
«Ах он подлец! — вскричал всевышний,
Услышав звук последних слов, —
Да так я сам ведь буду лишний
Средь этих мыслящих голов
Лишь пусть побольше разведутся...
Вот я ж его!.. Моя рука
Тебе, мой друг; тотчас польются
Беды на твоего сынка»
И многоопытной главою
Старик разгневанный потряс
И начал думать сам с собою,
Чем гнев явить на этот раз...
«Ох, старость, старость! плохо, право, —*■
Вздохнув, сказал он наконец. —
Как сузилась моя держава,
Как мало верных мне сердец!
37
Бывало, дождь падет весною —
И все меня благодарят,
Хлеба в полях сгорят от зною —
Ко мне с моленьями спешат.
Бывало, вылечат больного —
Молебны мне ж идут служить,
Сошьют для праздника обнову —
Меня ж придут благодарить.
Бывало, бедного ограбят,
Или бессильного прибьют,
Иль с рвением кого прославят —
За всё ко мне моленья шлют.
Теперь не то... Народ умнеет,
Всё хочет знать да рассуждать,
И на Писанье не робеет
Опроверженье представлять.
Не удивишь теперь затменьем,2
Ни громом страха, ни внушеньем
Не многих к богу обратишь.
Теперь законами природы
Все объясняет человек,
Стремится к правде и свободе.
Бездушный век, развратный век!
Что с Александром делать станешь!
И не придумать, право, мне...
Ведь гласом неба тут не грянешь
Или не явишься во сне.
Не упадешь с аэролитом,
Чтоб страх вдохнуть в цареву грудь.
С умом, науками развитым,
Все это долго ли смекнуть!
Мне нужно очень осторожно
Теперь с людьми себя держать,
Их обмануть еще возможно,
Но страхом ничего не взять».
И долго в тягостном раздумье,
Главой поникнув, бог сидел;
Должно быть, о людском безумье
По доброте своей жалел
А Николай благочестивый
Меж тем является опять
И просит вновь нетерпеливо
На сына казнь скорей послать.
Бог стал уж грустно убеждаться,
Что тут не сделать ничего,
Но не хотел никак сознаться,
Что мало силы у него.
«Чего ж тебе? — на Николая
С притворным гневом он вскричал. —
Вовнутрь незримо проникая,
Царю я в сердце скорбь послал.
Он будет плакать и томиться,
Хоть с виду весел будет он,
JK твоим стопам он обратится,
тоской душевной исполнен».
«Не, мни, о бог, — воскликнул гневно,
Забывшись, русский царь-палач, —
На свете нет тоски душевной,
Вздор мелешь, старый бородач!..
Лет шестьдесят я жил на свете,
Л не знавал такой тоски,
И чтоб мои родные дети?..
Да что они за дураки!!.»
Увидел бог, что слишком сильно
Распетушился Николай,
И говорит ему умильно:
«О смертный, смолкни и внимай!»
Вдруг оба услыхали ясно,
Дождь проливной как зашумел,
И этим случаем прекрасно
Прикрыться хитрый бог сумел.
Он принял важную осанку
Главою гневно покачал
И, бросив бабью перебранку,
Царю торжественно вещал:
«Теперь твой сын в своей столице
Иллюминацию зажжет
И сам поедет в колеснице
Смотреть, как празднует народ;
Но здесь не узрит он ни крошки,
Глубокий страх везде найдет,
Зане намокнет все — и плошки
Затушит ветр и дождь зальет,
Народ не выйдет за ворота,
И рано град во мгле заснет,
И царь со скорбью и заботой
Свой день рожденья проклянет!»
Умолк. Речам хитросплетенным
39
От сердца верит наш солдат
И ждет, когда к ушам блаженным
Проклятья сына долетят.
Но ах! Погибли упованья,
Надул всеправедный творец!
Не гул проклятий и стенанья
С земли он слышит наконец,
А лишь веселья отклик шумный
И громогласного ура
В толпах народа клич безумный
В честь молодого их царя...
Увы, увы! ни дождь, ни слякоть
Не помешали торжеству.
Отцу пришлось — не сыну плакать,
И богу — вновь склонить главу!
Перехитрил его строптивый
И недостойный род людской:
К погоде бурной и дождливой
Огонь придумал спиртовой,
От ветра плошки защитивши
И, несмотря на ветр и дождь,
Толпой беспечно пробродивши
Почти насквозь всю эту ночь!
И Николай российской бранью
Ругнул всевышнего творца,
И бог закрыл всемощной дланью
Черты всезрящего лица.
И долго думал сам с собою,
Но не придумал ничего,
На мир людской махнул рукою
И отвернулся от него.
(Апрель 1856 г.)
Русь погибала от смятений,
От самозванств и грабежей,
От чужеземных нападений
И от предательства друзей.
Народ устал в борьбе кровавой
И лишь спокойствия просил...
40
И над измученной державой
Царем сел юный Михаил...
Волненье стихло... Затаилась
Бояр крамольная вражда...
Но — тем сильнее ополчилась
Злость иноземная тогда.
(Лето 1856 г.?)
Давно сияет день в полуденных странах.
Их солнце уж дошло до своего зенита,
Блеск ослепительный на знойных небесах,
И на земле лучом горячим все облито...
(Лето 1856 г.?)
Цвела весна... В столице душной
Я вспоминал про юг родимый
И рисовал в мечте послушной
Тот пышный край, тот край любимый.
Настало лето... С нетерпеньем
Я полетел туда с чужбины
И встретил с радостным волненьем
Те благодатные равнины.
Там чище воздух, солнце ярче,
Лазурь небесная светлее...
У дев — любви дыханье жарче,
Страстней объятья, взор нежнее...
И между них — красой чудесной
Блеснуло мне одно созданье,
Как ангел благости небесной,
Как чар безвестных обаянье...
(Лето 1856 г.?)
41
* # *
Торжественно в Москве гудят колокола,
И солнце над Кремлем торжественно сияет;
Столица древняя нарядна и светла:
России нового царя она венчает.
Великолепие повсюду здесь блестит
На удивление гостям иноплеменным;
Всё в бархате, в парче, все золотом горит,
И счету нет каменьям драгоценным.
(Август 1856 т.?)
ЖАЛОБА РЕБЕНКА
Для чего вы связали мне руки?
Для чего спеленали меня?
Для чего на житейские муки
Обрекли меня с первого дня?
Еще много носить мне придется
На душе и на теле цепей;
Вкруг кипучей груди обовьется
Много, много губительных змей.
Стариной освященный обычай,
Человека пристрастный закон,
Предписания модных приличий...
Ими буду всю жизнь я стеснен.
Дайте ж мне хотя в детстве свободу,
Дайте вольно, всей грудью вздохнуть!
Чтоб я после, в тяжелые годы,
Мог хоть детство добром помянуть!
(1856)
БЛАГОДЕТЕЛЬ
Был у меня незримый покровитель.
Всю жизнь мою его я не видал;
Но с детства убедил меня учитель,
Что он учиться мне незримо помогал,
Что награждал меня за прилежанье,
Наказывал за шалости и лень,
Что знал мои он мысли и желанья,
Что должен я ему молиться каждый день...
Молился я... Но сердце знать хотело
Того, кто втайне был так добр ко мне,
Кто освящал собой начало дела
И помогал свершить его вполне.
Однако тщетно я искал его увидеть
Иль встретить где-нибудь хоть след его прямой...
Но, подозрением боясь его обидеть,
Я верил все, чт|э он хранитель мой...
И мысль о нем была мне утешеньем
В тревожном, пасмурном младенчестве моем.
Бессильный сам, я думал с наслажденьем,
Что сильный у меня хранитель есть во всем.
Прошли года невинности беспечной,
И горем жизни я испытан был.
Хранителя молил я с верою сердечной,
Чтоб он меня в страданьях подкрепил.
Но он не шел... Когда же сердца раны
От времени уж стали заживать,
Сказали мне, что горестью нежданной
Хранитель мой хотел меня лишь испытать,
Что должен я к нему с любовью обратиться
И счастье вновь в награду даст мне он.
Я сделал так... Но лишь успел склониться,
Как новым был ударом поражен.
Тогда пришло печальное сомненье:
Я звал далекого хранителя к себе,
Чтоб доказал права свои на уваженье,
Чтоб сохранил меня во внутренней борьбе.
Напрасно... Он не шел... Не внял он призыванью.
Я проклинал доверчивость свою...
Но до сих пор в тяжелом ожиданьи
На жизненном пути недвижно я стою.
А прежде он хранил меня, хоть и незримо...
Быть может, оттого, что был я глуп и слаб...
Теперь я сам могу идти неутомимо
И действовать — не как его покорный раб,
43
Не по его таинственным приказам,
Чрез сотни уст дошедшим до меня,
А как велит мне собственный мой разум,
Как убежден я сам, при полном свете дня.
(1856)
Когда среди зимы холодной,
Лишенный средств, почти без сил,
Больной, озябший и голодный,
Я пышный город проходил;
Когда чуть не был я задавлен
Четверкой кровных рысаков
И был на улице оставлен
Для назидания глупцов;
Когда, оправясь, весь разбитый,
Присел я где-то на крыльцо,
А в уши ветер дул сердито
И мокрый снег мне бил в лицо, —
О, сколько вырвалось проклятий,
Какая бешеная злость
Во мне кипела против братии,
Которым счастливо жилось
Средь этой роскоши безумной
И для которых — брата стон
Веселым бегом жизни шумной
И звоном денег заглушён.
...Но пронеслись несчастий годы,
И, гордо мчась по мостовой,
Я рад теперь, коль пешехода
Кнутом заденет кучер мой.
(1856)
ПОЭТУ
Снова тучи сгустились на небе ночном,
Звезд и месяца свет помрачили.
Снова ветер завыл, загремел в небе гром,
И глаза все от страха закрыли.
U
Но не бойся: пронесся давно ураган,
И тяжелая ночь уж проходит.
Там, далеко, за морем, прорезав туман,
Лучезарное солнце восходит...
Яркий свет упадет и сквозь мрак густых туч
На глаза отягченных дремою.
И, людей разбудивши, живительный луч
Их поднимет на дело благое.
Ноябрь 1856 г.
ВСТРЕЧА
В лохмотьях, худенький, болезненный и бледный,
Дрожа от холода, с заплаканным лицом,
На улице меня раз встретил мальчик бедный
И сжалиться над ним молил меня Христом.
«Нас пятеро детей; отец взят в ополченье,
И при смерти лежит больная наша мать.
С квартиры гонят нас; нет денег на леченье,
И нам приходится по суткам голодать...»
Горел я, слушая. Облилось сердце кровью...
Но — пособить ничем не мог я их судьбе.
Ребенка я ласкал с тоскою и с любовью,
И мрачно думал я — о нем и о себе...
А против нас — сиял веселыми огнями
Роскошно убранный, великолепный дом.
Виднелась зала в нем с зелеными столами,
И бальной музыки к нам доносился гром.
(1856)
(ПОСЛАНИЕ К С. П. ГАЛАХОВУ)
Примеры заразительны —
Твердят нам всё не впрок,
И ваш превосходительный
Пример меня увлек.
45
Стихами бестолковыми
Хочу вам описать,
Как трудностями новыми
Судьба меня опять
Преследует, несчастного,
На целые два дня
Сообщества прекрасного
Лишая вновь меня.
Терплю я испытание
В лице моих друзей...
Но вот вам описание
Истории моей.
В числе моих приятелей
Поляк один здесь был,
Чуть в секту зажигателей
Он не записан был,
За то, что злых зарядами
Бил глупых наповал
И прямо казнокрадами
Начальников ругал;
За то, что справедливости
И честности хотел,
Шел против всякой мерзости,
Бесчестья не терпел.
Он наш педагогический
Оставил институт,
За то, что наш классический
Директор слишком крут,
Морит нас тяжким голодом,
Что рубища нам шьет
И будто б тяжким молотом
Нам голову кует.
С отвагой величайшею
Пошел к монарху он
И волей высочайшею
От нас переведен
На Выборгскую сторону г
Болезни изучать,
Хотя туда, где ворону
Костей не отыскать,
Заслать его наверное
Давыдов 2 наш клялся,
Но вышло дело скверное —
Обет не удался!
46
Но на смех душам пламенным,
На Невском иль Морской^
На Выборгской, на Каменном —
Все тот же род людской.
Казенным учреждениям
Кому ж у нас служить,
Когда не упражнением
Начальникам служить
В домашней экономии?
Так наш и Пеликан '*
Назло всей гастрономии
Набил себе карман
И вывел из терпения
Голодных лекарей.
И вот, в ожесточении
Против судьбы своей,
Отправили Паржницкого
К царю они опять,
Чтобы начальства низкого
Грешки изобличать.
И вот они представились
Перед лицо царя...
Чрез месяц же отправились
Они все в фельдшера.
Их чудная история
Известна, верно, вам.
И вам, крушась от горя, я
Ее не передам.
Из всей их аттестации
Могу сказать одно,
Что в силу коронации
Прощенье им дано,
И даже за усердие
Пожаловал медаль,
А чтоб от них избавиться,
Он дал им свой декрет,
Чтобы в Казань отправиться
Им в университет.
На днях же собираются
Друзья мои туда,
Быть может, распрощаемся
Мы с ними навсегда.
47
Разлуку чтоб печальную
Немного усладить,
Мы пред дорогой дальнею
Решились вместе быть.
И даже я ужасную
Им жертву приношу,
Когда сию несчастную
Галиматью пишу!
Но что же делать — дружество
Царит в душе моей,
Во мне не станет мужества
Бежать моих друзей,
Хотя б и веселее (мне)
Вас было увидать...
Варваре Алексеевне 4
Прошу вас передать
Глубокое почтение.
Супруге вашей тож.
У них уж и прощения
Боюсь просить я — дрожь
Проймет от мысли взбалмошной,
Что я их обманул
И вместо Шестилавочной 5
Вдруг к Выборгской махнул.
На ваше покровительство
Надеюсь только я,
Гнев их превосходительства
Смягчите для меня.
И в счастьи, и в несчастии
Вам преданный душой,
Я быть имею счастие
Покорнейшим слугой.
Н. Добролюбов.
(30 декабря 1856 г.)
НА СМЕРТЬ ОСОБЫ
Печальный вестник смерти новой,
В газетах черный ободок
Не будит горести суровой
В душе, исполненной тревог.
48
В каком-то радостном волненья
Я каждый раз внимаю весть
О том, что в старом поколеньи
Еще успела жизнь отцвесть.
Чьей смерти прежде трепетал я,
Тех стариков уж нет давно;
Что в старом мире уважал я,
Давно все мной схоронено...
Пируй же, смерть, в моей отчизне»
Все в ней отжившее рази
И знамя новой, юной жизни
На грудах трупов водрузи!
27 января 1857 г.
)
СОЛОВЕЙ
Тебя средь простора лесного
Охотник в силок изловил.
Чтоб песнь твою сделать звучнее,
Хозяин тебя ослепил.
И тянешь ты звонкую песню,
И звучные трели ты льешь
В восторге твой толстый хозяин,
Что ты неумолчно поешь.
Но я твой язык разумею,
И чуткой душою моей
Я слышу рыданья и стоны
В мелодии песни твоей.
Январь 1857 г.
Я пришел к тебе, сгорая страстью,
Для восторгов неги и любви...
Но тобой был встречен без участья,
И погас огонь в моей крови.
3 И. А. Добролюбов, т. 8
Мне в глаза лукаво улыбаясь,
Равнодушно ты сказала мне:
«Я гостей сегодня дожидаюсь,
Нам нельзя побыть наедине...»
Слов твоих я скрытый смысл увидел,
На тебя с презреньем посмотрел...
В этот миг тебя я ненавидел,
Знать тебя я больше не хотел...
Но с улыбкой нежною и ясной
Ты сказала: «Завтра ты придешь?..»
И призыв ласкающий и страстный
Бросил в краску вдруг меня и в дрожь...
Я приду, приду, о друг мой милый,
Для восторгов неги и любви...
Голос твой какой-то чудной силой
Вновь огонь зажег в моей крови.
31 января 1857 г.
ТИХИЙ АНГЕЛ
Кипел меж нами спор ужасный,
И бурно речь гостей текла,
Когда ты к нам с улыбкой ясной,
С приветным взором подошла.
Вдруг спор замолк. Прервать молчанья
Никто как будто бы не смел;
И думал я в очарованьи:
«Здесь тихий ангел пролетел!»
10 февраля 1857 г.
СОН
Испытанный судьбой, в тревожном сне моем
Не убаюкан я роскошными мечтами,
Все буря снится мне, всё молния и гром,
Тюрьма, да стон, да кровь, да изверги с цепями...
Бывает изредка, что грезится и мне
Картина мирная довольства и покоя<,
Мне отчий дом рисуется во сне...
Я вновь дитя с доверчивой душою...
Под отческим надзором я расту,
Не ведая ни страсти, ни сомнений;
Заботливой рукой лелеемый, цвету
Вдали от горя и людских волнений.
Душа моя радушна и тепла,
Полна любви и веры благодатной.
Природа вкруг меня спокойна и светла
И дышит прелестью какой-то непонятной.
Тут все со мной, что в свете мило мне, —
И кажется, в душе нет места для желанья...
Но в глубине душевной — и во сне
Шевелится тревожное сознанье,
Что это все мечта, не истина, а сон...
И часто у меня средь чудного виденья
Вдруг вырывается из груди тяжкий стон,
Душа тоскливо жаждет пробужденья.
11 февраля 1857 г.
* * *
Еще недавно я неистовой сатирой
На небо и на землю восставал
И звуком бешеным своей нестройной лиры
Надежды и восторг во многих пробуждал.
Но утомился я цепным, бесплодным лаем,
И вздумал, цепь забыв, взглянуть на божий свет.
И новым чувством я теперь одушевляем:
В душе моей суровых звуков нет.
Я понял красоту! Душа полна любовью,
И места нет для ненависти в пей.
Мой стих запечатлен теперь не свежей кровью,
А разве тихою слезой любви моей.
Проклятий нет!.. Они звучали б несогласно
С речами милой; я ж согласья с ней ищу...
3*
51
Проклятий нет: она добра так и прекрасна,
Что рядом с ней на зло смотреть я не хочу.
Проклятий нет... Но подождите, братья!
Забывшись от любви, горя в ней, как в огне,
Прекрасную к груди своей стремлюсь прижать я,..
Но — эти цепи видите ль на мне?..
Лишь только протяну я к ней мои объятья,
Как эти цепи страшно загремят...
Пугливо отбежит она... И вновь проклятья
На землю и на небо полетят.
17 февраля 1857 г.
ДОРОГОЙ
Ночью по снежным сугробам иду я;
Холод все тело мне жмет и кует,
Ветер, мне в уши неистово дуя,
Снежною пылью лицо мне сечет.
На неразумную силу природы
Силюсь восстать я всей силой души;
Силюсь представить, под рев непогоды,
Свет, и тепло, и беседу в тиши.
Но застывает мечта и сознанье.
Движусь без мысли, как в сонном бреду,
Смутно лишь чуя тупое желанье —
Сладко заснуть, как до места дойду.
20 марта 1857 г.
В ЦЕРКВИ
Гимнов божественных пение стройное
Память минувшего будит во мне;
Видится мне мое детство спокойное
И беззаботная жизнь в тишине.
В ризах священных отец мне мечтается
С словом горячей молитвы в устах\к
Ум мой невольно раздумьем смущается,
Душу объемлет таинственный страх.
С воспоминаньями, в самозабвении,
Детскими чувствами вновь я горю...
Только уж губы не шепчут моления,
Только рукой я креста не творю...
1 апреля 1857 г.
* * *
Тронулся лед — так тихо, стройно...
Плывет в гранитных берегах
Он так покорно и спокойно, —
Смягченный в солнечных лучах
И о чугунные преграды
Разбитый в мелкие куски:
Так ровно, мерно, средь парада,
На плаце движутся полки...
И нет ни бури, ни волненья...
Лишь воздух стал похолодней,
Прервались средства сообщенья
Да воды сделались мутней...
(Апрель 1857 г.)
ОЧАРОВАНИЕ
С душою мирной и спокойной
Гляжу на ясный божий мир
И нахожу порядок стройный,
Добра и правды светлый пир.
Нигде мой взгляд не примечает
Пороков, злобы, нищеты,
Весь мир в глазах моих сияет
В венце добра и красоты,
Все люди кажутся мне братья,
С прекрасной, любящей душой, —
И я готов раскрыть объятья
Всему, что вижу пред собой...
Мне говорят, я вижу плохо,
Очки советуют носить.
Но я молю, напротив, бога,
Чтоб дал весь век мне так прожить.
5 апреля 1857 г.
СИЛА СЛОВА
Моралист красноречивый
Нам о нищих говорил,
Речью умной и правдивой
Помогать им нас учил...
Говорил о цели жизни,
О достоинстве людей,
Грозно сыпал укоризны
Против роскоши детей...
Речь его лилась так складно,
Был он так красноречив,
Что ему внимали жадно
Все, дыханье затаив, —
И, чтоб не развлечь вниманья,
Отогнали двух старух,
Что на бедность подаянья
Под окном просили вслух...
10 апреля 1857 г.
ПРИЯТЕЛЮ
Нет, для борьбы святой и чистой
Ты слишком немощен и слаб;
Ты не пойдешь стезей тернистой,
Своекорыстья мелкий раб...
Ты будешь знать, чтб недостойно,
И благородство понимать,
Ты будешь даже беспокойно
На угнетенья восставать...
(1857)
* * *
Многие, друг мой, любили тебя,
Многим и ты отдавалась...
Но отдавалась ты им не любя...
Это была только шалость,
Или веленье голодной нужды,
Или отчаянья взрывы...
Но красоты твоей чистой следы
В самом падении живы...
Свежи и пламенны чувства твои,
Сердце невинно и чисто, —
И в первый раз еще блеском любви
Светится взор твой огнистый.
Друг мой! С доверьем склонись мне на грудь...
Можем с тобой с этих пор мы
В правде сердечной любви отдохнуть
От добродетельной формы.
14 апреля 1857 г.
МАЙСКАЯ НЕВЗГОДА
Снова снег валится
И мороз трещит,
Снова ветер злится
И в окно стучит...
А давно ль пахнуло
Свежею весной?
Солнышко блеснуло
Ярче над землей, —
55
Покатились воды
В блеске голубом,
Тешилась природа
Светом и теплом;
Радостно вдыхали
Вешний воздух мы...
Вдруг опять настали
Холода зимы.
В мае что за стужа:
Все ведь уж весна...
Но теперь нам хуже,
Чем зимой она:
Стали жить иначе,
И, не ждав зимы,
Уж давно на дачи
Перебрались мы...
22 апреля 1857 г.
* * #
Напрасно ты от ветреницы милой
Ответа ждешь на гордое письмо:
Она знакома с собственною силой,
Бессилие ж твое сказалось ей само.
Поверь, твои отчаянные строки
Она с улыбкою небрежною прочтет,
И жалобы твои, угрозы и упреки —
Спокойно всё она перенесет.
Она увидит в них порыв любви несчастной,
Порыв отчаянья и ревности твоей,
И будет ждать, когда с мольбою страстной
За примиреньем сам ты явишься пред ней...
И ты придешь с тоской своей влюбленной,
К ногам прекрасной робко ты падешь,
И, ласковой ее улыбкой оживленный,
Забывши все, к груди ее прильнешь...
27 мая 1857 г.
* * *
Не диво доброе влеченье
В душе невинной, молодой,
Не испытавшей оболыценья
Любви и радости земной.
Но кто соблазнам жизни трудной
Нуждою рано предан был,
Кто битву жизни безрассудной
Паденьем тяжким заключил,
Кто в искушениях разврата
Провел дни лучшие свои,
Тому трудна стезя возврата
На голос правды и любви...
Но ты, мой друг, мой ангел милый,
На мой призыв отозвалась;
Любви таинственною силой
Ты освятилась и спаслась.
И не забуду я мгновения,
Как ты, прокляв свбй прежний путь,
Полна и веры и смущенья,
Рыдая, пала мне на грудь.
2 июня 1857 г.
* * *
Сделал глупость я невольно
В увлечении смешном,
Но душа моя довольна,
Только вспомню я о том.
За минутную ошибку
Был я щедро награжден
Благодарною улыбкой,
Звуком ласковых имен,
Милой речью, милым взором,
Милой радостью твоей,
67
Сладострастным разговором
В упоении страстей,
Пылом жаркого лобзанья
И объятий молодых...
О, как много обаянья
В счастьи глупостей таких!
3 июня 1857 г.
* * *
Я знаю все: упала ты глубоко,
Любовь свою ты многим раздаешь;
Средь пошлости, позора и порока,
Забыв себя, ты весело живешь...
Но против воли сердце молодое
Горит во мне любовию к тебе;
Душа моя полна одной мечтою —
О нашей общей будущей судьбе...
Я чую — внутренним огнем горю я,
Как ты меня к груди своей прижмешь;
Ты у меня, уста мои целуя,
Из сердца соки жизненные пьешь...
Так нежный куст, плющом в объятьях стиснут,
гибнет,
Теряя соки лучшие свои...
А тот все дальше стелется и липнет
К другим — с объятьем гибельной любви...
15 июля 1857 г.
* * *
Родимый город!.. Как мне все знакомо
На нешироких улицах твоих!
Как много пробуждают эти домы
Воспоминаний, сердцу дорогих!..
<Июль 1857 г.)
* * *
Я к милой несусь по дороге большой:
Ямщик лошадей погоняет,
И сытые лошади мчатся стрелой...
Но мысль моя их обгоняет...
Несусь по чугунке я мыслью моей:
Минутами версты мелькают;
Летит паровоз, точно вихорь степей...
Но мысль и его обгоняет...
За шаром воздушным стремится она,
Струей телеграфною льется;
Как молнии пламя, как света волна, —
Быстрей их дорогой несется...
Но сердце скорей самой мысли летит:
Оно уж ее упредило;
Оно уже трепетом встречи дрожит
И млеет в объятиях милой...
26 июля 1857 г.
ДОРОЖНАЯ ПЕСНЯ
Мчитесь, кони, ночью влажной,
Пой «Лучину», мой ямщик:
Этой жалобы протяжной
Так понятен мне язык!.
Ты и я, все наши братья,
Наши лучшие друзья,
Все узнали без изъятья
То, что так крушит тебя.
Пой, ямщик, твоя кручина
И во мне волнует кровь;
Ведь и мне мою лучину
Облила водой свекровь.1
69
А то как было в избушке
Хорошо она зажглась!..
Бог простит моей старушке:
Тьма по сердцу ей пришлась...
Мчитесь, кони, ночью влажной,
Пой «Лучину», мой ямщик:
Этой жалобы протяжной
Так понятен мне язык!..
27 июля 1857 г.
ПАМЯТИ ОТЦА
Благословен тот час печальный,
Когда ошибок детских мгла
Вслед колесницы погребальной
С души озлобленной сошла.
С тех пор я в мертвом упованьи
Отрады жалкой не искал
И бесполезному роптаныо
Себя на жертву не давал;
Не уловлял мечты туманной
И пред иконами святых
Мольбой смиренно-покаянной
Не опозорил чувств моих.
Но без надежд и утешений
Я гордо снес мою печаль
И, без загробных обольщений
Смотря на жизненную даль,
На битву жизни вышел смело,
И жизнь свободно потекла...
И делал я благое дело
Среди царюющего зла...
(Август (?) 1857 г.)
В ДОЛИНЕ
Солнце осветило гор вершины,
И от них легла густая тень,
И не знают мирные долины,
Что вверху давно сияет день.
С грудью каменной, в короне льдистой,
В величавой мантии из туч,
От долины сумрачной и мглистой
Горы заслоняют солнца луч.
Наверху движенье и работа,
А внизу все в сон погружены;
Только дня грядущего забота
Шлет там всем мучительные сны.
Но на полдень солнце всё стремится,
Совершая свой обычный ход;
Тень от гор короче становится
И к полудню вовсе пропадет.
Станет солнце прямо над долиной,
И внизу проглянет светлый день,
До тех пор, пока с другой вершины
Не наляжет вновь густая тень.
Сентябрь 1857 г. / л
Чего хотите вы, громители пороков,
Ругая наповал судей и становых?
Скажите, в чем же смысл таинственных намеков,
Вносимых трепетно в иной стих?
(Конец 1857 или начало 1858 г.)
# * *
На голос: «Во тьме ночной..л1
В журнальной тьме ярилась буря;
Граф Панин Норову грозил,2
61
С усладой скаредной в цензуре
Статейки Фрейганг холостил.3
Средь кастрированных собратий,
Тоща, бесплодна, чуть жива,
Нося под юбкой куль проклятий,
Блуждала грустная Молва.
Давно ль, при цензоре фон Крузе,
Она без страха все врала?
С «Беседой Русскою» в союзе,
С Байбородой войну вела? 4
Давно ли Константин Аксаков
В передовых ее статьях,
Уча нас вспять ходить, как раков,
Твердил: зипун и божий страх?
Но ах! Зачем вы поместили
Статейку «Публика — народ»?
Себя лишь Крузе вы лишили,
И нет теперь вам прежних льгот.
Молва гласит: о, Крузе милый,
О, Норов, скаредный хромец!
Без Крузе свет мне стал могилой,
Без Крузе гибну я вконец.
Да, гибну я: таких ударов
Перенести не стало сил:
Ужасный господин Гиляров
На место Крузе поступил.
(Конец 1857
или начало 1858 г.)
О, грустно, грустно убеждаться
В бессильи нравственном своем,
И тяжело в нем сознаваться
Пред строгим внутренним судом.
Но тяжелей, грустней, больнее,
Когда ты видишь пред собой
Людей, взывающих: «Скорее!
Скорей зажги светильник твой!
Ты показал нам, что ты можешь...
Иди, работай же! пора!
Ты зло и глупость потревожишь
Во имя чести и добра!»
О братья! Тщетные призывы!
Надежды нет вам на меня!
За свет живительный сочли вы
Лишь отражение огня...
С чужим светильником я рано
В кружок ваш сумрачный вступил;
В тьме предрассветного тумана
Огонь мой вам заметен был...
Но волны света, возрастая,
Бегут уж в небе голубом,
И меркнет, меркнет, замирая,
Огонь в фонарике моем...
Погасим, братья, наши свечи!
Им не гореть средь бела дня!
И выйдем радостно навстречу
Дневного, вечного огня!..
6 января 1858 г.
НАПРАСНО!
Помню, нянюшка-старушка,
Умывая раз меня,
Так ворчала: «Ну, надолго ль?
Вот опять пойдет возня
На полу, в сору да в хламе;
Весь чумазый прибежишь...
Да пойдешь на солнце бегать —
Цыганенком загоришь».
63
Я молчал, старушка стихла,
И потом уже, любя:
«Ну, уж пачкайся, — сказала, —
Грязь-то смою я с тебя.
Только шалостей не делай:
Тех не смоешь уж ничем...
Ручку вывихнешь аль сломишь,
Ножку вывернешь совсем,
Нос расквасишь, глаз засоришь,
Разобьешься — кровь пойдет.
А коль больно зашалишься —
Бог и рожки прикует.
А дурачиться не будешь, —
Подрастешь ты молодцом.
Всем возьмешь ты, мой красавчик,—
И дородством и лицом.
Всем господь тебя украсит,
Всех с ума собой сведешь,
И жену себе с приданым
И красавицу возьмешь».
Я с доверьем слушал няню,
Я старался не шалить,
Чтобы вырасти красавцем,
Чтобы с рожками не быть.
Но, хоть скромник и разумник,
Безобразен вырос я,
И лишь стоит мне жениться,
Рожки будут у меня.
Май 1858 г.
НА ТОСТ
В ПАМЯТЬ БЕЛИНСКОГО
6 июня 1858 года
И мертвый жив он между нами,
И плачет горькими слезами
О поколеньи молодом,
Святую веру потерявшем,
Холодном, черством и немом,
Перед борьбой позорно павшем.
Он грозно шел на грозный бой,
С самоотверженной душой.
Он, под огнем врагов опасных,
Для нас дорогу пролагал
И в Лету груды самовластных
Авторитетов побросал.
Исполнен прямоты и силы,
Бесстрашно шел он до могилы
Стезею правды и добра.
В его нещадном отрицаньи
Виднелась новая пора,
Пора действительного знанья.
И, умирая, думал он,
Что труд его уже свершен,
Что молодые поколенья
По им открытому пути
Пойдут без страха и сомненья,
Чтоб к цели наконец дойти.
Но молодые поколенья, —
Полны и страха и сомненья, —
Там, где он пал, на месте том,
В смущеньи рабском суетятся
И им проложенным путем
Умеют только любоваться.
" ""л
Не раз я в честь его бокал
На пьяном пире подымал
И думал: только, только этим
Мы можем помянуть его,
Лишь пошлым тостом мы ответим
На мысли светлые его!..
<6 июня 1858 г.)
БЕДНЯКУ
Горькой жалобой, речью тоскливой
Ты минуту отрады мне дал:
Я в отчизне моей терпеливой
Уж и жалоб давно не слыхал.
65
Точно в ночь средь кладбища глухого,
Я могильною тишью объят;
Только тени страдальцев без слова
Предо мной на могилах стоят...
Ропот твой безотрадно-унылый
Был воскресная песнь для меня;
Точно, плача над свежей могилой,
Жизни вопль в ней услышал вдруг я.
20 июня 1858 г.
ПОСЕЩЕНИЕ НОВГОРОДА
Ровно в три часа поутру
Пароход пришел,
И я тотчас древний город
Посмотреть пошел.
Еще мирно спит весь город,
Но его покой
Веет бурей жизни прошлой,
Вольной, удалой.
На Буяновском проспекте
Предо мной лежал
Человек с подбитым глазом
И спокойно спал.
Тут же, близко, в заведепыь
Выбито стекло, —
Точно пренье вечевое
В эту ночь в нем шло.
Дальше дом, вчера сгоревший.
Два солдата рвут
В нем задвижки, гвозди, петли:
Бескорыстный труд!
Вот две дамы едут шумно,
Что-то мне кричат;
Но язык им плохо служит,
Мутен что-то взгляд.
Едет, видно проигравшись,
Мрачный господин,
И колотит в спину ваньку
С криком «сукин сын!».
Вот присутственное место, —
Я в окно взглянул:
На столах — чернил озера,
Опрокинут стул,
Шкаф с законами отворен,
На полу — дела.
Точно сходка вечевая
Здесь вчера была...
Все гласит в тебе о прошлом,
Вольной жизни край! —
Даже мост твой с надписаньем:
«Строил Николай»!
26 июня 1858 г.
* * *
Тоской бесстрастия томимый,
Больной, усталый, всем чужой,
Я лишь тебе, мой друг любимый,
Внушил любовь, тебе одной.
Твоя любовь была б целеньем
Душе болезненной моей,
Ее я пил бы с наслажденьем,
Как пьют целительный елей!
Но прочь с любовию твоею!
Ведь чувства этого сосуд
Тобой разбит; струи елея
По полу грязному текут...
И пред разлившимся бальзамом,
Меня могущим исцелить,
Стою я с ужасом упрямым...
Ужель припасть к нему и пить?
4 июля 1858 г.
67
* * *
Ты меня полюбила так нежно,
Милый друг мой, голубка моя;
Ты мечтала от жизни мятежной
Отдохнуть на груди у меня.
Ты бежала от шума разврата,
От нескромных желаний друзей,
Чтоб со мной безмятежно и свято
Наслаждаться любовью своей.
Но не знала меня ты в то время,
Ты подумать тогда не могла,
Чтобы тот отягчил твое бремя,
В ком ты миг облегченья нашла;
Чтобы тот, кто тебя от паденья
Спас в горячих объятьях своих,
Чтоб тебя он привел к преступленью
Против чувств твоих самых святых.
Ты ошиблась, ошиблась жестоко...
Много слез ты со мной пролила,
Ты во мне ту же бездну порока,
От которой бежала, нашла.
Овладел я твоею душою,
И в любви беспредельной своей
Дорожить переставши собою,
Ты участницей стала моей...
Все, что женскому сердцу так свято,
Что так сладко волнует его,
Все мне в жертву, мой друг, принесла ты,
Не боясь, не стыдясь ничего...
И, преступной красою блистая,
Предо мною ты грустно стоишь
И, мне сердце тоской надрывая,
«Ты доволен ли мной? — говоришь. —
Отчего ж ты меня не целуешь?
Не голубишь, не нежишь меня?
68
Что ты бледен? О чем ты тоскуешь?
Что ты хочешь? — Все сделаю я...»'
Нет, любовью твоей умоляю,
Нет, не делай, мой друг, ничего...
Я и то уж давно проклинаю
Час рожденья на свет моего...
31 июля 1858 г.
* * *
О, как безумен я в своих капризах странных!
Давно ль старался я огонь твоей любви
Залить потоками упреков постоянных,
Смиряя страсть твою, кипевшую в крови?
Давно ль, безумец, я приличием холодным
Порывы бурные хотел в тебе сковать
И взглядам пламенным, речам твоим свободным
Благопристойности и скромности придать?
(31 июля — 1 августа 1858 г.)
НОВОБРАЧНЫЕ ]
Жена
Ты любил другую,
Прежде чем женился?
Расскажи ж теперь мне,
Как ты с ней простился?
Сколько было жалоб,
Гнева и печали?
Как меня вы оба
Вместе проклинали?
Муж
Нет, сказал я просто,
Что к отцу я еду;
В глушь меня он тащит
Погостить к соседу.
6Ь
А отта сказала
С думою унылой:
«Коль зовет отец твой,
Поезжай, мой милый.
Только, добрый друг мой,
Воротись скорее...
Страшны отчего-то
Эти мне затеи.
Едет в глушь недаром
Твой отец — я знаю...
Верно, у соседа
Дочь есть молодая.
Мудрено ль в деревне
Ей тебе плениться!
И отец заставит
Там тебя жениться...
Но когда жениться
На другой ты будешь,
Ты моей последней
Просьбы не забудешь:
Поделись со мною
Чувствами своими
И твоей невесты
Напиши мне имя, —
Чтоб о ней могла я
Каждый день молиться:
Пусть она с тебою
Счастьем насладится».
1 августа 1858 г.
(ПИСЬМО К С. П. ГАЛАХОВУ)
К вам так долго
Не писал я,
Чувству долга
Изменял я...
Но, надеясь
На прощенье,
Снова смею-с
Обращенье
К вам составить,
Вам теченье
Дел представить
В рассмотренье.
Как живу я
Поживаю,
Правду всю я
Сообщаю.
Я лечуся
В Старой Руссе
От болезни.
Но — хоть тресни,
Золотуха,
Точно муха,
Так пристала,
Что ей мало
Ванн соленых,
Кипяченых;
Нужны грязи...
В этом разе
Я терзаюсь,
Подвергаюсь
Пачкотне сей
Разных смесей...
Мне не сладко,
Даже — гадко
Так мараться
И купаться
(Как позорно!!)
В грязи черной.
Но здоровье,
По присловью,
Так пригоже,
Что дороже,
Чем всё в мире.
Что нам в лире,
Что в богатстве,
В чистом братстве,
В громкой славе
И в забаве,
Что в начальстве,
Генеральстве,
Сытных яствах,
Всех приятствах,
11
Если болен:
Недоволен
Светом целым,
И за делом
Не сидится,
И не спится,
Все хладеет,
Побледнеют
И ланиты,
Аппетиту
Не дождешься,
И все бьешься,
Без умолку
И без толку!..
Да, болезни
Нелюбезны.
Это зная,
Вам желаю
Первым словом
Быть здоровым;
В чувствах тая,
Посылаю
Также вдаль я
И Наталье
Алексевне
Вседушевне
То ж желанье.
В докончаиье,
Сердца в жаре,
И Варваре
Алексевне
Вседушевне
То ж желаю;
Прилагаю
И Алеше
Ту же ношу
Благ желанья.
До свиданья.
Стих мой дрянный,
Очень странный,
Вы простите,
Извините.
Я мараю,
Не желая
Затесаться
В ряд поэтов,
Вроде Фетов,
Иль талантов,
Вроде франтов
Соллогубов.
Добролюбов
(Лето 1858 г.)
РЕФЛЕКСИЯ
О ней и о своей любви
Я думал с грустью и боязнью.
Горела страсть в моей крови,
А совесть мне грозила казнью.
Не зная, чем мне кончить с ней,
Я проклинал свое безумье
И плакал о любви своей,
Поли малодушного раздумья.
Вдруг донеслися до меня
Из-за перегородки тонкой
И речи, полные огня, ^
И поцелуй, и хохот звонкий.
Потом все стихло. Свет потух.
Лишь напряженное дыханье,
Да шепот проникал в мой слух,
Да заглушённое лобзанье...
Я знал их. Как я с ней, сошлись
Они случайно, но влеченью
Сердец беспечно предались,
Без дум, без слез, без опасенья.
Счастливцы! В светлой их любви
Нет ни сомненья, ни боязни,
Их страсть — ив сердце и в крови,
И совесть не сулит им казни.
13 августа 1858 г.
73
* * *
Пала ты, как травка полевая
Под косой искусного косца;
И, ему себя всю отдавая,
Для него, с любовью, умирая,
Аромат свой льешь ты до конца.
А ему — и небо помогает
Наслаждаться гибелью твоей:
Туч своих оно не посылает,
И твое паденье орошают
Только слезы из моих очей.
13 августа 1858 г.
НАШ ОЛИМП
Низко наше небо;
Над землей оно
Тяжело нависло,
Мутно и темно.
Негде разыграться
Сладостным мечтам,
Неоткуда взяться
Светлым божествам.
Но в-лесах дремучих,
В омутах речных,
Под землей, в болотах,
Много духов злых.
Их нечистой силой
Связан наш народ;
Им он, полный страха,
Почесть воздает.
Если ж и поднимет
Взгляд свой к небесам, —
Всё столбы да змеи
Грозно ходят там.
16 августа 1858 г.
* * *
fc
5
3
Я не хочу отцовского наследства:
На нем долги несчетные лежат;
С ним слиты для меня печали детства
И лиц — то грозных, то молящих — ряд.
Те лица грозные с своими векселями
Явились и теперь — долги свои взыскать,
Их иски правильны и признаны судами,
И пол-имения я должен им отдать.
Еще останется другая половина;
На ту ни у кого заемных писем нет.
Но в памяти моей жива еще картина
Моих младенческих, давно протекших лет.
(1858)
Не богат ни враждой, ни любовью,
Ни горячею верой в себя,
Для чего же врежу я здоровью,
За работою юность губя?
(1858)
Когда поссорились два брата,
При дележе своих полей,
На них с грозой была подъята
Десница гневная судей...
(1858)
В тиши ночной, когда весь мир забылся сном,
Ворочаюсь в тоске я на одре моем,
Безумство прошлое с слезами проклинаю
И стих божественной псалтири вспоминаю:1
«Блажен, губителей в собранье не вступавший,
Блажен, Ср{езневско)го суббот не посещавший;
Блажен, не видевший там разных обществ
членов,
Из коих головой всех выше там П(ол)енов;
Блажен, не зревший, как, склонивши глазки
вниз,
Носище ж вверх подняв, сидит грек Дестунис,
С аркадской простотой, с фиванским тупоумьем.
Федор Степаныч как с безоблачным раздумьем
Молчал там много лет и вдруг заговорил.
Блажен, кто за его развитьем не следил.
Блажен не слышавший, острит как Савваитов,
Блажен, кто не видал науки паразитов —
Кто Купр(иян)ова, Юшк(еви)ча не зрел,
За Сух(омли)нова наивность не краснел.
Блажен, кто не внимал с афронтом для ушей
Басистый, слитный гул Савельева речей.
Блажен не видевший, как молодой Ламанский
С открытьем носится в истории славянской,
Как Пыпин, что в душе так злобою сгорает,
С корыстной целию субботы посещает,
Как Добр(олю)бов там сидит и чистит руки,
Подозреваемый в служении науке;
Пекар(ский) оттиска как просит из «Известий»,2
Которых получать он не имеет чести.
Как черный харьковец сидит в углу без слов,
Как детски там шамшит и судит Чебышев,
Как заикается науки жалкий парий,
Хозяина сочлену архимандрит Макарий.
Блажен, кто не слыхал (то, что всего жесточе),
Как, брови вздернувши, и вылупивши очи,
И брюхо выставив, как некий полный кузов,
Различным голосом болгарин Палауз(ов)
По крайней мере час рассказывал о том,
Как князь Петр Вяземский изволили при нем
Проснуться, поплевать, с постели приподняться
И чем-то там еще таинственно заняться.
Блажен, кто не знавал всех сих жрецов наук,
У коих изучен глухой и мягкий звук
И кои заняты светильнями, изгойством,
Отрывками житий, чиновным беспокойством,
Деепричастием, санскритским словарем,
Хвалою Блудову и дружеством с князьком.3
Блажен, стократ блажен!.. Но жалок, жалок тот,
Кто легкомысленно в их сонмище войдет!..
Но во сто тысяч раз несчастней тот несчастный,
Которому попасть придется в круг ужасный,
Что Бл(аговещенск)ий вокруг себя собрал,
Упитанный телец, трусливый либерал!
Тут некого назвать, тут nomina obscura,*
Известно только то, что их натура — dura.**
Против цензуры тут хозяин восстает,
Когда в его статье вдруг цензор зачеркнет
Ученый и живой обзор педерастии.
Он славит сам свои намеренья благие,
Коль двери заперты и лишних нет людей.
Тут брат его сидит без мысли и речей,
А он-то все твердит: «Мой новый труд — Гораций»; й
Усач Вл(адимирск)ий тут представитель граций.
Тут Ходнев властелин научных всех вопросов,
Роль литератора играет Водовозов,
Всех в восхищение приводит «Весельчак»,б
Всем Павлов Николай — отчаяннейший враг,6
Все повторяют здесь давнишние остроты
И вычитанные из книжек анекдоты,
Иль уж за ужином расскажут непечатный
С благою целию, чтоб ужин благодатный,
Гостям предложенный, из горла возвращался
И в пользу милого хозяина остался.
О, бдите, юноши, чтоб не попасть в тенета
Защитника ума и чести факультета!!»
Так в тишине ночной, средь общего молчанья,
Перед всеведущим свершал я покаянье,
И внял раскаянью всевидящий творец,
И глас я с небеси услышал наконец:
«О смертный! Не ропщи! Смирись! Не проклинай!
И в бедствии своем мой промысл признавай!
К субботникам я сам затем тебя привел,
Чтоб после ад мой был тебе не так тяжел».
(1858)
* Неизвестные имена (лат.). — Ред.
** Суровая (лат.; здесь игра слов). — Ред.
77
* * *
Не в блеске и тепле природы обновленной,
Не при ласкающем дыхании весны,
Не в бальном торжестве, не в зале оживленной
Узнал я первые сердечной жизни сны.
В каморке плачущей, среди зимы печальной,
Наш первый поцелуй друг другу дали мы,
В лицо нам грязный свет бросал огарок сальный,
Дрожали мы вдвойне — от страсти и зимы...
И завтрашний обед, и скудный и неверный,
Невольно холодил наш пыл нелицемерный.
Кто знает, для чего ты отдалася мне?
Но знал я, отчего другим ты отдавалась...
Что нужды?.. Я любил. В сердечной глубине
Ни одного тебе упрека не сыскалось.
(1860 или 1861)
* * *
Увидал я ее на гуляиьи
И, обычную робость забыв,
Подошел, стал просить о свиданьи,
Был настойчив, любезен и жив.
Закричали: «Скорей, Мариучча...»
(I860 или 1861)
* * *
Видал я суетных рабов
Принципов строгих и свободных,
Видал начитанных глупцов,
Лакеев мыслей благородных
Женатых евнухов ряды,
О воспитаньи вопиющих...
<1860 или 1861}
* * *
Еще работы в жизни много,
Работы честной и святой.
Еще тернистая дорога
Не залегла передо мной.
Еще пристрастьем ни единым
Своей судьбы я не связал
И сердца полным господином
Против соблазнов устоял.
Я ваш, друзья, — хочу быть вашим.
На труд и битву я готов, —
Лишь бы начать в союзе нашем
Живое дело вместо слов.
Но если нет — мое презренье
Меня далеко оттолкнет
От тех кружков, где словопренье
Опять права свои возьмет.
И сгибну ль я в тоске безумной,
Иль в мире с пошлостью людской, -
Все лучше, чем заняться шумной,
Надменно-праздной болтовней.
\
Но знаю я — дорога наша
Уж пилигримов новых ждет,
И не минет святая чаша
Всех, кто ее не оттолкнет.
(1860 или 1861)
* * *
Не в грязных стеклах чердаков
И не в темницах преисподних,
А в окнах царственных дворцов
И на крестах церквей господних...
<1860 или 1861)
* * *
Когда впервые безграничный
Морской простор увидел я,
Зажглась тревогой непривычной
Душа ленивая моя.
(1860 или 1861)
* * *
О, подожди еще, желанная, святая!
Помедли приходить в наш боязливый круг!
Теперь на твой призыв ответит тишь немая,
И лучшие друзья не приподымут рук.
<1860 или 1861)
* * *
Бурного моря сердитые волны,
Что так влечет меня к вам?
Я ведь не брошусь, отвагою полный,
Встречу свирепым валам?
Грудью могучею, сильной рукою
Не рассеку я волны;
Не поплыву я искать под грозою
Обетованной страны.
Край мой желанный, любимый мной свято,
Там, где волна улеглась,
Там, далеко, где, спускаясь куда-то,
Море уходит из глаз.
Мне не доплыть до страны той счастливой
Сквозь этих яростных волн...
Что же стою я, пловец боязливый,
Жадным желанием полы?
Так бы и кинулся в ярое море,
В бой бы с валами вступил.
Кажется, в этом бы самом просторе
Взял и отваги и сил.
(1861)
НА СМЕРТЬ ПОМЕЩИКА ОЛЕНИНА,
Убитаго крестьянами за жестокое обращеШе с* пиши.
Перед* гробницею позорной
Стою я съ радостным* челом*,
Предвидя новый, благотворный
В* судьи Россш перелом*.
О славном* будущем* мечтаю
Я для страны своей родной,
Но о прошедшемъ вспоминаю
Съ негодованьем* и тоской»
На муки рабства и нрезр4нья
Весь родъ елаванскШ осужден*,
Лежать печать порабощены
На всей судьб* его племен*.
И Русь давно уж* подчинилась
Иноплеменному ярму,
Давно безмолвно покорилась
Она позору своему.
Въ цари къ нам* еЬлн скандинавы,
Т4снили нЪицы нас*. Царьград*
Ввосил* к* нам* гречееме нравы
И все верил* на новый лад*.
Начало стихотворения «Дума при гробе Оленина»
Сборник «Русская потаенная литература XIX столетия». Лондон, 1861
* * *
Нет, мне не мил и он, наш север величавый...
Тоски души моей и он не исцелит...
Не вылечусь я тем, что было мне отравой,
Покоя не найду, где мой челнок разбит.
Скучая и томясь бездействием тяжелым,
Один, для всех чужой, с уныньем молодым,
Брожу я, как мертвец на празднике веселом,
У моря теплого, под небом голубым.
Брожу и думаю о родине далекой,
Стараясь милое припомнить что-нибудь...
Но нет... и там все то ж... все тот же одинокий,
Без милой спутницы, без светлой цели путь...
И там я чужд всему, и там ни с чем не связан,
Для сердца ничего родного нет и там...
Лишь выучил я там, что строго я обязан
Для блага родины страдать по пустякам,
Что уж таков у нас удел разумной жизни...
Страдаю я и здесь. Чего же мне искать
В моей нерадостной, неласковой отчизне?
Там нет моей любви, давно в могиле мать,
Никто там обо мне с любовью не вздыхает,
Никто не ждет меня с надеждой и тоской,
Никто, как ворочусь, меня не приласкает,
И не к кому на грудь усталой головой
Склониться мне в слезах отрадного свиданья.
Один, как прежде, я там буду прозябать...
Лишь светом и теплом и роскошью созданья
Не станет север мой мне нервы раздражать...
(1861)
* * *
С тех пор как мать моя глаза свои смежила,
С любовью женский взгляд не падал на меня,
С тех пор моей душе ничья не говорила,
И я не знал любви живящего огня.
Друг выспренних идей, как медная машина,
Для блага общего назначенный служить,
Я смею чувствовать лишь сердцем гражданина,
Инстинкты юные я должен был забыть.
(1861 >
4 Н. А. Добролюбов, т. 8
81
* г *
С тобой, мечтатель мой, я понял наконец
Источник моего душевного страданья:
То праведная казнь нелюбящих сердец —
Бессилие мечты, бессилие желанья.
<1861>
# * *
Сил молодецких размахи широкие!
Я никогда вас не знал.
С первых лет детства усвоил уроки я
Смиренномудрых начал.
Только и знал, что корпел все над книжкою,
Горбясь да портя глаза.
Если ругнет кто, бывало, мальчишкою —
Так и прохватит слеза.
Гордо смотрел я на шалости сверстников,
Бегал их игр молодых,
Все добивался быть в роли наперсников
У резонеров седых.
Старцы мой ум и степенность прославили;
В школе все первым я был;
Детям знакомых в пример меня ставили,
Как я послушен и мил.
Сами товарищи местью обычною
Мне не хотели платить:
Видно, фигуру такую приличную
Было неловко дразнить.
(1861)
* * *
Проведши молодость не в том, в чем было нужно,
И в зрелые лета мальчишкою вступив,
Степенен и суров я сделался наружно,
В душе же, как дитя, и глуп и шаловлив.
<1861>
82
И если умирать — пусть лучше здесь умру я:
Приличье никому здесь не велит вздыхать
Перед одром моим... Без слез, без поцелуя
Закроют мне глаза...
(1861)
Не обманут я страстной мечтой,
Мы не любим, конечно, друг друга.
Но недаром мы дышим с тобой
Раздражающим воздухом юга.
Но недаром над нами волкан,
Перед взорами синее море
И в уме память древних римлян,
Наслаждавшихся здесь на просторе.
В тщетных поисках чистой любви
Столько лет погубивши уныло,
Я доволен теперь, что в крови
Ощутил хоть животную силу.
Для кого мне ее сберегать?
Всю растрачу с тобой, моя Нина,
Без надежды, чтоб стала терзать
За погибшие силы кручина.
<1861)
Вас страшит мой вид унылый.
Так и ждете: вот застонет,
Речью жалкой и постылой
Всю веселость в нас прогонит.
И ко мне, полны вниманья,
С светлой лаской вы спешите,
Льстясь надеждой, что стенанья
Добротой предупредите.
W
Так мы нищему калеке
Быстро суем подаянье,
Чтоб он выгнившие веки
Не рванул на показанье,
Чтоб изломанные ноги
Не вывертывал пред нами
И не застил нам дороги
Острупленными руками.
Но не бойтесь: я не нищий, —
Спрячьте ваше подаянье:
Я гнушаюсь сладкой пищей,
Полной яда состраданья.
<1861>
* * *
Я желаю, чтоб мыслью бесплодной
Я томиться напрасно не мог,
Чтобы в речи прямой и свободной
Для нее был широкий исток.
<1861>
* * *
Полные радужных снов,
Шли мы по улицам Рима,
Реки восторженных слов
Так и лились несдержимо.
Сильно стучали сердца,
Лица дышали грозою...
Всё от святого отца
Взяли бы, кажется, с бою.
Слушал доверчиво я
Эти горячие речи...
Но — вдруг смутились друзья
От неожиданной встречи...
<1861>
# * *
Мы далеко. Неаполь целый
Слился в неясные черты.
Один Сент-Эльмо опустелый *
Нас провожает с высоты.
Без пушек, без солдат, свободный,
Пугать он город перестал
И в праздник вольности народной
Трехцветным пламенем сиял.2
Но под веселыми огнями,
Как будто демонов полна,
Качая длинными тенями,
Чернела грозная стена.
И в этот миг, как полдень знойный
Стоит над городом живым,
Чернеет замок беспокойный
Тиранства прежним часовым.
И говорит: «Отсюда можно
Из штуцеров перестрелять
Всех, кто пойдет неосторожно
Свободы истинной искать».
(1861>
* * *
Средь жалких шалостей моих,
То (бестелесно идеальных,
То /исключительно плотских
И даже часто слишком сальных,
Одну я встретил, для кого
Был рад отдать и дух и тело...
Зато она-то ничего
Взять от меня не захотела.
И до сих пор ее одну
Еще в душе моей ношу я,
Из лучших стран в ее страну
Стремлюсь, надеясь и тоскуя.
83
Зачем меня отвергла ты,
Одна, с кем мог я быть счастливым, —
Одна, чьи милые черты
Ношу я в сердце горделивом?
А впрочем, может, — как решить? —
За то лишь суетной душою
И не могу тебя забыть,
Что был отвергнут я тобою?
(1861)
* * *
Необозримой, ровной степью
Поспешно я держу мой путь.
Зачем? Чтоб вновь короткой цепью
Там в тесный круг себя замкнуть!
Круг заколдованный! За мною
Он всюду следовал, как тень:
В Париж, блестящий суетою,
И в тишь швейцарских деревень,
В уездный русский город Ниццу,
По итальянским берегам,
И в мусульманскую столицу,1
И по родным моим полям.
На корабле средь океана
Он от меня не отставал
И в высях горного тумана
Меня собою оцеплял.
(Июль 186J г.)
* * #
Пускай умру — печали мало,
Одно страшит мой ум больной:
Чтобы и смерть не разыграла
Обидной шутки надо мной.
Боюсь, чтоб над холодным трупом
Не пролилось горячих слез,
Чтоб кто-нибудь в усердьи глупом
На гроб цветов мне не принес,
Чтоб бескорыстною толпою
За ним не шли мои друзья,
Чтоб под могильною землею
Не стал любви предметом я.
Чтоб все, чего желал так жадно
И так напрасно я живой,
Не улыбнулось мне отрадно
Над гробовой моей доской.
<1861>
* * *
Милый друг, я умираю
Оттого, что был я честен;
Но зато родному краю,
Верно, буду я известен.
Милый друг, я умираю,
Но спокоен я душою...
И тебя благословляю:
Шествуй тою же стезею.
(1861)
(
ПЕСНИ ГЕЙНЕ
* * *
Когда тебя схоронят, друг мой милый,
В могиле темной и сырой,
Спущусь к тебе я в темную могилу
И обовьюсь вокруг тебя, друг мой...
Лобзая, бешено к груди своей прижму я
Холодный труп, и бледный и немой.
Зовя, дрожа, рыдая, упаду я
И обовьюсь вокруг тебя, друг мой...
Бьет полночь; мертвецы встают из гроба
И пляшут все веселою толпой.
Но мы в гробу лежим с тобою оба,
В твоих обт^ятьях я лежу, друг мой.
День судный мертвецов зовет трубою
На вечное мученье иль покой, —
Но ничего не нужно нам с тобою...
Обнявшись, мы в гробу останемся, друг мои.
(Февраль 1856 г.?)
* * *
Из слез моих родится много
Цветов душистых и живых;
Песнь соловьиная возникнет
Из вздохов жалобных моих.
88
Дитя! Когда меня ты любишь,
Тебе цветы я подарю,
И соловьи перед окошком
Твоим засвищут песнь свою.
Февраль 1856 г.
* * *
Песни мои ядовиты:
Как же в них яду не быть?
Цвет моей жизни отравой
Ты облила мне, мой друг!..
Песни мои ядовиты:
Как же в них яду не быть?
Множество змей в моем сердце,
Да еще ты, милый друг!..
Январь 1857 г.
* * *
Ко груди твоей белоснежной
Я голову тихо прижал,
И — что тебе сердце волнует,
В биеньи его угадал.
Ч[у, в город вступают гусары;
Нам слышен их музыки звук.
И завтра меня ты покинешь,
Мой милый, прекрасный мой друг.
Пусть завтра меня ты покинешь;
Зато ты сегодня моя.
Сегодня в объятиях милой
Вдвойне хочу счастлив быть я.
4 февраля 1857 г*
89
Бог весть, где она сокрылась,
Сумасбродная моя!
С сердцем рыскал, в дождь и слякоть,
Всюду по городу я.
Все трактиры я обегал
За беглянкою моей
И расспрашивал напрасно
Грубых кельнеров о ней.
Вдруг я вижу — мне кивает
С звонким смехом из окна.
Мог ли знать я, что попала
Во дворец такой она!..
6 февраля 1857 г.
Я горестный Атлант, я должен мир носить,
Тот мир — тяжелый мир скорбей невыносимых.
Под тяжестью его нет сил мне больше жить,
Мне сердце рвет в груди от мук невыразимых.
Ты, сердце гордое, само хотело ты
Иль в счастьи быть, но в беспредельном счастьи,
Иль в горе беспредельном, — вот мечты
Твои исполнились: дано тебе несчастье...
6 февраля 1857 г.
От нас выступают гусары,
Я слышу их музыки звук,
И с розовым пышным букетом
К тебе прихожу я, мой друг.
90
Тут дикое было хозяйство, —
Толпа и погром боевой...
И даже, мой друг, в твоем сердце
Большой был военный постой.
6 февраля 1857 г.
* * *
Живые чувства расцветают
И отцветают в свой черед;
И вновь цветут... и вянут снова...
И так до гроба все идет...
Я это знаю... Мыслью этой
Смущен мой мир, моя любовь,
И к сердцу, умному некстати,
Тревожно приливает кровь...
7 февраля 1857 г.
ВОПРОС
Ночью над берегом дикого моря
Юноша грустный стоит,
Полон сомнений, с тоскою на сердце,
Так он волнам говорит:
«О, разрешите мне жизни загадку,
Вечно тревожный и страшный вопрос!..
Столько голов беспокойных томил он,
Столько им муки принес!..
Головы в иероглифных кидарах,
В черных беретах, в чалмах,
В пудре — и головы всякого рода
Бились над этим вопросом в слезах...
Кто же решит мне, что тайно от века?
В чем состоит существо человека?
Как он приходит? Куда он идет?
Кто там вверху, над звездами, живет?..»
91
Катятся волны с их шумом обычным,
Ветер несется и тучи несет,
Звезды мерцают в бесстрастьи холодном.в1
Бедный безумец ответа все ждет...
8 февраля 1857 г.
У тебя есть алмазы и жемчуг,
Все, что люди привыкли искать, —
Да еще есть прелестные глазки...
Милый друг! Чего больше желать?..
Я на эти прелестные глазки
Выслал целую стройную рать
Звучных песен из жаркого сердца...
Милый друг! Чего больше желать?..
Эти чудные глазки на сердце
Наложили мне страсти печать;
Ими, друг мой, меня ты сгубила...
Милый друг! Чего больше желать?.,
9 февраля 1857 г.
* * *
Будто в самом деле ты так рассердилась?
Будто совершенно ты переменилась?
Целому я свету жаловаться буду,
Что со мной ты, друг мой, обошлась так худо...
Миленькие губки! Можно ль, чтоб вы стали
Так неблагодарны, чтоб о том сказали
Вы дурное слово, кто в любви к прекрасной
Вас во дни былые целовал так страстно.
9 февраля 1857 г.
* * *
О, перестань, мое сердце, крушиться;
Сердце мое, примирися с судьбою!
С новой весною опять возвратится
Все, что зима унесла за собою.
И еще как тебе много осталось!
Сколько красот у природы и света!
Лишь бы что милым тебе показалось, —
Можешь ты все полюбить без запрета.
10 февраля 1857 г.
ЗИМНИЙ ВЕЧЕР
Милая девушка! Губки пурпурные,
Кроткие, светлые глазки лазурные!
Милый мой друг, дорогая, желанная!
Всё о тебе моя мысль постоянная...
Длинен так вечер наш в зиму унылую.
Как бы хотел я с тобою быть, милая;
В комнатке тихой с тобой, друг пленительный,
Сидя, забыться в беседе живительной, —
Крепко к губам прижимать эту нежную,
Милую ручку твою белоснежную,
И на нее, эту ручку прекрасную,
Вылить в слезах всю тоску мою страстную...
15 февраля 1857 г.
* * #
Грустно вошел я в густую аллею,
Где мы с любезной обеты шептали;
Где ее слезы в то время упали,
Там из земли теперь выползли змеи.
16 февраля 1857 г.
93
* 4с *
Когда я вам вверял души моей мученья,
Вы молча слушали с зевотой утомленья.
Но в звучное я их излил стихотворенье,
И вы рассыпались в хвалах и восхищеньи.
17 февраля 1857 г.
Пусть на землю снег валится,
Вихрь крутит и буря злится,
Пусть стучит ко мне в окно...
Нужды нет... мне все равно:
Образ милой надо мною
Веет тихою весною...
17 февраля 1857 г.
* * #
Солнце уже поднялось над горами,
В стаде овечки звонками звучат...
Друг мой, овечка моя, мое солнце и радость, —
Как я еще раз взглянуть на тебя был бы рад!..
С жадным томленьем гляжу я в окошко...
«Друг мой! Прощай! Я иду от тебя...»
Нет, всё, как прежде, опущены шторы...
Спит еще все... и во сне еще грежусь ей я...
31 марта 1857 г.
* * *
Друг любезный! Ты влюбился, —
Горе новое пришло...
В голове твоей туманно,
А на сердце так светло...
94
Друг любезный! Ты влюбился,
Но не хочешь говорить...
Но я вижу — счастье сердца
Чрез жилет твой уж сквозит...
2 апреля 1857 г.
* * *
В мраке жизненном когда-то
Чудный образ мне светил;
Но потуск тот светлый образ,
Мрак совсем меня покрыл.
Дети, ежели в потемках
Ужас чувствовать начнут,
Чтоб боязнь свою рассеять,
Песню громкую поют.
Так и я, ребенок глупый,
Я пою теперь впотьмах.
Песнь моя звучит уныло,
Но рассеян ей мой страх.
5 апреля 1857 г.
* * *
Стоял я в забытьи тяжелом,
В портрет ее взор устремил,
И милый мне образ, казалось,
Таинст/венно жизнь получил.
Чудесно-живая улыбка
Явилась у ней на губах,
И скорбные, скорбные слезы
Блистали в двух чудных глазах.
И сам я заплакал, и слезы
Катилися вдоль моих щек...
Я все не могу еще верить,
Чтоб я потерять тебя мог!..
6 апреля 1857 г.
95
* * *
Подождите терпеливо:
Еще все из сердца рвется
Старой боли стон и живо
В новых песнях отдается.
Подождите, в жизни новой
Эхо боли расплывется;
Из груди моей здоровой
Песнь весенняя польется.
6 апреля 1857 г.
Кастраты всё бранили
Меня за песнь мою
И жалобно твердили,
Что грубо я пою.
И нежно все запели:
Их дисканты неслись,
И, как кристаллы, трели
Так тонко в них лились...
И пели о стремленьи
И сладости — любить...
И дамы в умиленьи
Все плакали навзрыд.
7 апреля 1857 г.
* * *
Поутру встаю я с мыслью:
Если б милая пришла!
Ввечеру ложусь с досадой:
Нет, и нынче не была!
И в ночи с моей тоскою
Я без сна лежу,
И в мечтах, как полусонный,
Целый день брожу.
1 июня 1857 г.
Ночь глухая была холодна и страшна,
Я по лесу бродил все с тоской и проклятьем;
И деревья в лесу пробудил я от сна,
И они головой покачали с участьем...
2 июня 1857 г.
\
РАННИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
(1849—1853)
* * *
Кляпуся вам, что образ ваш
Всегда здесь, в сердце, сохранялся,
И он души моей был страж,
Мне в важных случаях являлся,
Он направлял меня на путь,
С которого я совращался,
Не мог спокойно я заснуть,
Когда ваш образ удалялся,
Мелькал неявственно вдали.
Тогда все развлеченья света
Меня утешить не могли
В потере милого предмета.
Я снова вас одних искал,
И снова мучился, терзался,
И горевал, и тосковал,
Пока ваш образ мне являлся.
<1849)
* * *
В свете все живут обманом,
Правды вовсе нет нигде.
Да и лучше: ведь с изъяном
Будешь с правдою везде.
98
Не обманешь сам умненько,
Так обманут все тебя:
Оглядись-ка хорошенько,
Посмотри вокруг себя.
Погляди — купец расхвалит
Свой товар: не покупай.
Значит, плохо, если хвалит,
Ты уж это понимай.
Твой начальник если гладит
По головушке твоей,
Бойся: он тебе подгадит
Этой ласкою своей.
Если с миною лукавой
Секретарь вам говорит:
«Ваше дело, точно, право;
Впрочем, надо доложить», —
Не отделайся поклоном,
Доложить не попроси,
Нет — монетами со звоном
Прежде сам ты доложи.
Господин, вельможа сильный,
Коль вертится вкруг тебя,
Знай: попросит он умильно
Взаймы денег у тебя.
Если ластится чрезмерно
Слишком нежная жена,
В чем-нибудь уже, наверно,
Не совсем чиста1 она...
<1849>
Оно, конечно, наше дело,
Хоть бы холопское оно...
Однако я скажу всем смело,
Что тут уж больно мудрено.
Кажись, чего бы тут таиться.
Когда бы чисто было все.
Нет — этак делать не годится:
Добра не выйдет никогда.
Мне ничего не вверил барин,
Зато лакей все рассказал.
Теперь я знаю, что за парень
Вот здесь-то с барином кричал.
Беда ведь это — ездить, право,
С болтливым этаким слугой.
Лишь стоит выспросить лукаво,
Все разболтает парень мой.
(1849)
* * *
Помилуй, ныне все родня,
Когда в тебе нужду имеют;
Раз было дело у меня:
У нас дела решать умеют;
Тотчас вот справки навели
И приговор определили,
Мне подписать вот поднесли,
Но вот меня не убедили.
Тогда, поверишь ли, со мной
В родство просители вступили, —
Тот брат, тот внук, тот дядя мой;
Ну, совершенно с ног вот сбили.
Когда же дело я решил,
И от родства все отказались,
И он, быть может, поступил,
Как те вот люди поступали.
Ты на родство вот не гляди:
Нас обмануть совсем не трудно;
Назвался братом — и поди:
Изобличить его вот трудно.
<1849>
* * *
Положим, я теперь мальчишка
И чином мал, не спорю в том,
И только три теперь рублишка
Имею в кошельке своем.
С руками голыми хожу я,
На ноги нечего надеть,
Сертук давно худой ношу я,
Но нечего об том жалеть.
Возьму сто тысяч за женою
И заживу как сибарит.
Тогда не буду я зимою
Шинель холодную носить;
Не буду, как теперь, я шляться
Пешком, по горлышко в грязи:
На паре буду я кататься —
Тогда-то на меня гляди!
Тогда я прямо в дружбу к знатным.
Князья и графы мне друзья
(От всех почтение богатым),
А там и сам махну в князья.
(Между 3
и 9 апреля 1849 г.)
ВЕСНА
Вот весна пришла
Ненаглядная,
Укроти лися
Бури грозные...
Засияло вновь
Красно солнышко
И снега и льды
Растопило все;
Обогрело вновь
Землю мерзлую;
Оживило все,
Что на свете есть.
101
Вот поля, луга,
Долы, холмики —
Наполняются
Птичек песнями,
Покрываются
Травой, зеленью...
Всюду радость здесь
И веселие,
Все внушает мне
Восхищение...
Надо мною свод
Густой зелени,
Где могу найти
Я убежище —
В жар полуденный
И в ненастный день...
Под ногами я
Вижу пестрый луг,
Где цветы растут
Благовонные,
Мотыльки кружат
Быстрокрылые...
Позади меня
Поле чистое,
Взбороненное
Трудом пахарей...
Здесь посеяно
Все богатство их...
Предо мной бежит
Речка быстрая;
В ней метаются
Рыбки разные...
А вон там рыбак
Их ловить идет, —
Чтоб другим найти
Пищу вкусную,
А себе достать
Лишь насущный хлеб.
Но он счастливей
Богачей иных:
Он трудом своим
Добыл хлеб себе...
О, всесильный бог,
Благий господи!
102
Как прекрасно все,
Что соделал ты!
Сердце бьется здесь
Сильней прежнего;
Из груди моей
Хочет вылететь...
Если хочет кто
В мире счастлив быть,
Пусть сюда придет
В села мирные...
Пусть возьмет с собой
Совесть чистую,
Сердце нежное,
Душу добрую...
Июль 1849 г.
ПРОЩАНЬЕ С ЛЕТОМ
Зачем так скоро удалилось
Ты, лето красное, от нас?
Зачем ты не остановилось
Еще хоть на день, хоть на час?
Тогда бы мы с тобой простились
В надежде видеться опять
И меж собой уговорились,
Как гостью мрачную принять.
А то теперь она застала
Нас всех как будто невзначай,
И нам теперь на ум лишь вспало
Сказать тебе: прощай! прощай!
Прощай же, милая часть года,
Ты, лето красное, прощай!
Прощай на целые полгода,
Прощай и нас не забывай...
Ты нас забудешь, в неге, в холе:
Страны других тебя прельстят,
А мы одни, в несчастной доле,
Тебя всё будем вспоминать.
Август 1849 г.
103
НАСТУПАЮЩАЯ ОСЕНЬ
Вот осень настает, и с нею грязь и хлад.
Уж нет теперь цветов, весенних нет прохлад.
Уже летят с дерев поблеклые листочки,
И обнажаются прекрасные лесочки.
Где щелкал и свистал весною соловей,
Там воет осенью лишь северный борей.
Теперь уже роса земли не освежает,
А по утрам мороз трещит и прерывает
Наш крепкий, сладкий сон на утренней заре.
Мы приближаемся теперь уж к той поре,
Когда угрюмая зима придет с морозом
И белым саваном покроется природа.
19 сентября 1849 г.
ВЕСНА
Весна прекрасная настала,
И все приходит в новый вид.
Вот ярко солнце заблистало
И нашу землю всю живит.
Оно, лишь луч свой простирает,
Уж всю природу веселит,
Мороз и холод исчезает,
Снег от лучей его бежит.
Оно лед крепкий разрушает,
Дает движение воде.
Она бежит и, разливаясь,
Простора требует себе,
И, нагулявшись на раздолье,
К брегам ворочается вновь.
Так мы, наскучив буйной волей,
Скрываемся под мирный кров.
Но вот поля зазеленелись,
В них появилися цветы;
Везде теперь уж завиднелись
Природы вешней красоты.
104
Деревья листьями покрылись,
Леса прикрыли наготу,
Певцы крылатые явились,
Весны почуяв теплоту.
Все птички, по обыкновенью,
При встрече солнышка поют
И тем как будто дань почтенья
Красам природы отдают...
Веселье в душу проникает —
Приятен нам весны приход:
Она собой нас утешает
И красоты земле дает.
Повеселимся же весною —
Нам время есть еще пока;
Еще холодною зимою
Не скоро сменится она!
Но час ударит — будет поздно!
Весна уйдет от нас уйдет!
И лето осенью холодной
Сменится, и зима прийдет!
20 сентября 1849 г.
ЛЕТНИЙ ВЕЧЕР
Обошедши свод небесный,
Солнце к западу идет;
В дали сумрачной, безвестной
Оно скоро пропадет.
Половина уж светила
Погрузилась в бездну вод,
А другая озарила
Тихий месяца восход.
До последнего движенья
Солнца он не дождался,
И луч солнечный последний
С первым месяца слился.
105
Тихо, плавно удалилось
Дня светило от людей.
Дай нам бог, чтоб так случилось
Провесть запад наших дней!..
Солнце скрылось. Вечеряет.
Ночь спускает свой покров.
Томно месяц озаряет
И поля и ряд холмов.
Все в природе отдыхает,
Все затихло; лишь в траве
Песнь кузнечик продолжает,
Нежась в мягкой мураве.
Ветр прохладный чуть колышет
Ветви нежные дерев;
Чуть Зефир прекрасный дышит
В тишине ночной лесов.
Но среди тиши всеобщей
Соловья песнь раздалась
И в лесах, полях и рощах
Громким эхом разнеслась!..
Как приятно в час вечерний
Слушать пенье соловья!
Как приятно в вечер летний
Отдохнуть от жара дня!
Но вот ночь уж наступает
В заключение всего;
Взор напрасно мой блуждает, —
Он не видит ничего...
От меня благодаренье,
Мой создатель, ты прими!
И души моей стремленье,
Царь небес, благослови!
Сохрани меня, спаситель,
От несчастья в эту ночь!
Будь сам гений мой хранитель:
Можешь ты во всем помочь!
21 сентября 1849 г.
ВЕСЕННЕЕ УТРО
Ночь проходит; занялася
В небе алая заря.
В тьме ночной она зажглася,
Златом, цурпуром горя.
Вслед за ней и солнце всходит,
Из восточных выплыв вод.
Месяц меркнет и уходит,
Видя солнышка восход.
Вся природа начинает
Пробуждаться ото сна.
Тихим ветром освежает
Воздух теплая весна.
Солнце ясное встречая,
Песнь малиновка ведет;
Птичек хор, ей отвечая,
Также гимн ему поет.
Резвым, радостным весельем
Наполняется земля,
И веселым птичек пеньем
Оглашаются поля!
Вот на землю к нам нисходит
Благотворная роса;
В ней луч солнца производит
Златовидные цвета.
Лучом солнца озарившись,
Окропленные росой,
Свои чашечки раскрывши,
Сон цветы прервали свой.
Вот головки поднимают,
Испускают аромат;
К небу будто бы взывают
И творца благодарят!
Вот и люди появляться
Начинают там и сям;
10?
Крик, шум, говор раздаваться
Начинают по местам...
Мирно-нежная хранилась
В всей природе тишина;
Но лишь люди пробудились-
Шумом вся земля полна!
Звонкий смех там раздается;
Песню кто-то здесь запел;
Дальше звук рогов несется;
Тут пастух трубит в свирель!
И спокойное молчанье
И святая тишина
Заменяются кричаньем
Пробудившихся от сна!..
После будет что — не знаю,
Ныне ж, думается мне,
Что спокойными бывают
Лишь в священной тишине
И что люди те блаженны,
Кто умеет бога знать
И перед творцом вселенной
Тихо душу изливать.
23 сентября 1849 г.
ПРОГУЛКА ПО КЛАДБИЩУ
Вечером, поздней гуляя порою,
К темному кладбищу я подошел.
Сердце мое сжалось грустью, тоскою,
И на могилы я как-то зашел.
Все на земле сей безмолвно и мрачно;
Здесь же особенно спит все во мгле.
Здесь живым людям скончавшихся страшно;
Мирен покой здесь лежащих в земле.
108
Мертвых спокойствие здесь ограждено
Страхом пустым суеверной толпы...
Юноша ль резвый иль старец согбенный
Идут путем средь ночной темноты, —
Всякий кладбище обходит далеко,
Встретить боясь на пути мертвеца;
И над могилою крест одинокой
Тень с того света уж есть для глупца!
Правда, здесь страшно, но страшно не мертвых,
Жизнь потерявших, истлевших давно,
Алчною смертью с лица земли стертых:
Страшно в кладбище себя самого!
Сердце невольно мое замирает
В этой ужасной могильной тиши:
Мрачные мысли она вызывает
Из глубины пораженной души!
Странно и грустно нам видеть могилу —
И с мавзолеем и с бедным крестом:
То, что нам дорого было и мило,
В недрах земли беспробудным спит сном.
Что же земные именья? богатства?
Почести? слава? что сильных любовь?
Люди зачем нарушают здесь братство?
Ближних зачем проливают здесь кровь?..
Вот посмотрите вы — здесь погребены
Тысячи разного званья людей:
Лучше ль лежать им в могиле холодной
От знаменитости их в жизни сей?!
Воин, увенчанный лаврами, славный, —
Умный правитель — отличный министр —
Знатный и сильный — и нищий бесславный —
Не на одном ли кладбище лежит?..
Смертью равняются все состоянья;
Нипщй, богатый, слуга, господин —
В.гробе равно все червей достоянье,
Нет никому там пощады за чин.
109
Что ж, значит, в жизни сей есть скоротечной?
Где же богатство? где ум? красота??.
Нет ничего, кроме памяти вечной!
Как не сказать тут, что все суета!..
Но за пределом сей жизни, по смерти,
Будет душа наша где обитать?
Если б на это кто мог нам ответить!
Но ни один здесь не может сказать...
Есть же такие, что их и за гробом
Тленье не тронет и червь пощадит!
Люди такие — все жили убого,
Чтобы за всех нас творца умолить.
Души их с богом, в селениях горних,
В неизъяснимом блаженстве живут;
Мощи ж нетленные жителям дольним
Счастье, целепье и помощь дают.
Внемля молитвам угодников этих,
Господи, даждь нам спокойно почить!
Дай за сей жизнью другую жизнь встретить,
Вечно, блаженно где можно нам жить!
26 сентября 1849 г.
ЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ
(/ редакция)
Рано сегодня проснулось светило дневное,
Медленно плыло оно в голубом небосклоне,
Долго прекрасный мир божий оно озаряло,
Жизнь и отраду земле нашей всей подавая.
Только взошло, и вся наша земля оживилась,
Ароматический запах цветы испускают,
Птички приветствуют солнце веселою песнью,
Сидя на ветвях дерев, окропленных росою.
В свете во всем разливается радость, довольство:
Солнце на всех на нас светит — на злых и на добрых.
Но наконец вот и солнышко, знать, утомилось:
Тихо к закату оно начинает спускаться.
ПО
Косвенно чуть долетает к нам луч его светлый,
Всем здесь вещам сообщая отлив золотистый...
Вот уж совсем почти в бездне вод западных скрылось,
Моря поверхность лучом ударяя последним.
Солнце уж скрылось, но после него еще долго
Озарена была отблеском светлым природа:
Так все прекрасное, доброе хоть и уходит,
Долго еще озаряет здесь все своим блеском.
И уж когда закатилось прекрасное солнце,
Все еще весело, радостно было в природе,
В небе заря пока алая ярко блистала
И темнотою ночь всей не покрыла природы.
О, как премудро господь все на свете устроил!
Можно ли нам к тому близкое что-нибудь сделать?!
Нет, наше дело безмолвно дивиться лишь только
И просить бога решить для нас тайны природы.
27 сентября 1849 г.
КРАСОТА НЕБА
Куда ни посмотришь на ясный мир божий,
В нем щедро рассыпаны всюду красы.
Пленительно все в нем: душистые розы,
Лилеи и всякого рода цветы;
И гордые дубы, и тонкие ивы;
И бурное море, и тихий ручей;
И гор крутизны, и златистые нивы —
Все, все привлекательно в нем для очей!
Но к небу глаза от земли поднимите —
Другое представится зрелище вам.
На чистую неба красу посмотрите —
И чистый восторг сообщится душам.
Земные красы все не могут сравниться
С пленительной, девственной неба красой.
Земной красотою нам можно плениться,
Но хуже она красоты неземной.
111
Там небо во всякое время прекрасно:
Безоблачно ль ясно синеет оно,
К земле простираясь с улыбкою страстной,
Весельем и тихою негой полно,
Покроется ль тучею черной и мрачной,
Ударит ли грозным призывом громов,
Осветится ль молнии блеском ужасным —
Прекрасно во всяком убранстве оно...
Прекрасен свод неба — ив буре и в мире,
Но солнце на небе прекрасней всего:
Плывет оно медленно в нежном эфире,
И всех веселит луч отрадный его.
На светлое небо смотрю с наслажденьем,
Когда лучезарное солнце на нем,
Когда оно, чудным сияя весельем,
Как будто не знает, что тучи, что гром...
И чистые мысли в душе возникают,
И полон различных прекрасных я дум,
Любовь, умиленье душой обладают,
И ясен, и тих, и спокоен мой ум...
Но страшный вот гром загремел в отдал еньи,
И в сумраке блещет лишь молпии луч...
Неведомый трепет и благоговенье
Мне в сердце слетают сквозь мрак густых туч.
Создатель! Пленительно небо — престол твой:
Каков же ты сам есь во славе своей?!
О, боже!.Введи нас в небесный чертог свой!
Небесным огнем наши души согрей!
29 сентября 1849 г.
ЛУНА
Всевышнего господа дланью
На пользу людей возжена,
При общем молчаньи
Восходит на небе луна.
Восходит — и мрак проясняет,
И тихо на землю глядит,
И луч серебристый бросает
На темный земли нашей вид.
112
Вот с трепетным, кротким сияньем
Луна в тихом небе легла;
И томным, пол светлым мерцаньем
Природу она облила.
Люблю я ночное светило,
Когда в небе блещет оно,
То ясно, то снова уныло,
То снова веселья полно!
Люблю полусумрак чудесный,
На землю сведенный луной,
Люблю свод лазурный небесный,
Блестящий порою ночной.
Заветные в душу мечтанья
Слетают в ночной тишине,
И милые сердцу желанья
Теснятся души в глубине...
Но что же ты, месяц, не светишь?
Зачем начал ты померкать?
Иль солнце боишься ты встретить,
Чтоб светлых лучей не видать?..
Вот — солнце завидел и скрылся!
Таков-то бывает удел
Тех, кто на земле отличился,
Ума своего не имев!
Они в темноте лишь блистают,
Но ум гениальный блеснул,
Явился — они упадают,
Скрываясь, бледнея, бегут...
Луна хотя пользу приносит,
Чужими лучами светя,
А мы часто вред лишь наносим,
Чужою заслугой блестя...
Не будем же вдаль мы стремиться,
Но будем довольны своим,
Чтоб нечего было страшиться,
Что должны за все мы другим.
2 октября 1849 г.
Н. А. Добролюбов, т. 8
ЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ
(// редакция)
Рано проснулось сегодня
Наше светило дневное;
Долго оно озаряло
Светлым лучом нею природу;
Не торопясь, оно плыло
На голубом небосклоне,
Нашей земле подавая
Жизнь, и отраду, и счастье.
Всюду во весь день разлито
Радость, веселье, довольство;
Солнце на всех на нас светит —
Так же на злых, как на добрых.
Но наконец вот и солнце
Красное, знать, утомилось:
Вот и оно начинает
К западу тихо спускаться.
Косвенно чуть долетает
Луч его светлый на землю,
Всем здесь вещам сообщая
Нежный отлив золотистый.
Вот уж совсем почти в бездне
Западных вод оно скрылось,
Моря поверхность последним,
Слабым лучом ударяя.
Несколько только мгновений —
И лучезарное солнце,
Скрывшись от глаз наших жадных,
Будет совсем пам не видно.
С тихою думой гляжу я
На заходящее солнце;
Грустно становится в сердце
При захожденьи светила...
Солнышко вот уж сокрылось,
Но еще долгое время
После него озарялась
Отблеском светлым природа:
114
Так на земле угасают
Славные, чудные люди;
Но остается надолго
Память о них во вселенной!
Доброе и по уходе
Светит во тьме еще долго,
Долго еще озаряет
Все своим отблеском светлым...
Но наступает мрак ночи,
Месяц на небо восходит,
Свет его бледный лишь видим
Вместо прекрасного солнца...
Грустно нам солнца не видеть:
Землю живит оно нашу;
Что ж будет, если оставит
Нас благодать духа свята?..
Боже! от нас не отыди,
Злобе на жертву не дай нас!
В мраке ночном озари нас
Чудной своей благодатью!
3 октября 1849 г.
СОЛНЦЕ
Люблю я наслаждаться
Природы красотой,
В час утра прогуляться
Весеннею порой.
Здесь часто, освежаясь
Прохладным ветерком,
Я в мысли погружаюсь
О созданном творцом...
Вот ночи мрак угрюмый
Уж начал исчезать;
И неба свод лазурный
Вот начал прояснять.
б* 116
Заря вот заиграла
На небе голубом,
И солнце заблистало
Живительным огнем!..
Великое светило!
Источник красоты!
Как людям всем ты мило
И как прекрасно ты!
Ты чудными огнями
Блестишь людей очам
И светлыми лучами
На землю светишь нам!
Природу освещаешь,
Даешь ей теплоту,
Собою разгоняешь
Ночную темноту!
О, как ты благотворно
Для всей нашей земли!..
Ты чудно и узорно
Цветы все здесь пестришь;
Прекрасной покрываешь
Одеждою леса;
И их ты озаряешь,
Плывя по небесам;
Ты воду избавляешь
От ледяных цепей
И блеск свой отражаешь
В поверхности морей;
Ты плод даешь румяный
Нам летнею порой;
Зарей потом багряной
Ты путь кончаешь свой!..
Прекрасно ты, творенье
Небесного царя!
Ты лучше всех явлений,
Каких полна земля!..
Творопья так чудесны:
Что ж — стало быть — творец?! <
О, если бы нам, грешным,
Увидеть тех чудес!..
О, боже мой, спаситель!
Услышь глас тихий мой!
Прими небес в обитель
И там нас упокой!..
4 октября 1849 г.
ЗВЕЗДЫ
Вот чудесная мгла
Разлилась по земли;
Ночь на землю сошла,
В небе звезды зажглись.
И люблю я смотреть
На волшебный их бег.
И в ночной тишине,
Мрак уменьшив собой,
Тихо светят оне
С высоты голубой.
И люблю я смотреть
На таинственный свет!
То они вдруг блеснут,
То, минуту спустя,
Снова в мрак убегут,
То опять заблестят.
И люблю их смотреть,
К ним хотел бы лететь!
В небе будто резвясь,
Хоровод там ведут
И вдруг, с неба скатясь,
К нам на землю падут.
И люблю я смотреть
На блестящий полет!
117
И, па землю слетев,
Тихо гаснет звезда:
Скучно ей на земле —
Здесь она лишь одна.
И смотреть я люблю
Звезду гаснущую!
Не люблю я смотреть,
Как небесный огонь
Престает здесь блестеть,
Тьмой земной охвачен!
Так, я думаю, нас
Роковой сгубит час,
Погружены когда
В упоении чувств,
Попадем, как звезда,
На кривой мрачный путь!..
Берегитесь его,
Пути мрака сего!
6 октября 1849 г.
ГИМН СВ. ИОАННУ
ДАМАСКИНУ
Я пред тобой благоговею,
Святый грсподень; чту тебя;
К тебе свой глас внести осмелюсь,
Тебя душою всей любя.
Средь мрачной тьмы иконоборства
Подобно солнцу ты сиял
И без боязни, без притворства
Еретиков злых поражал.
Для здешних, тленных наслаждений
Ты им потворствовать не стал;
Не у боясь земных мучений,
Против них смело восставал.
И ныне ты на нас взираешь
С лазурной неба высоты
118
И нас с небес благословляешь,
Благословлял как прежде ты!
Под кров твой ныне мы прибегли:
Наставь нас истину хранить,
Чтоб мы всегда в виду имели,
Как благонравно в свете жить;
Чтобы вовеки пребывали
Мы, православие храня,
И плодоносно возращали
Священной веры семена!
Так — ты везде, незримо, с нами;
Нас наставляешь и хранишь.
Своих молений ты лучами
Нас и за гробом озаришь!
Ты благодать обрел у бога
Святою жизнию своей;
А мы грешили много, много...
Нам помоги ж мольбой своей!
11 октября 1849 г.
ТАБАК И МОРФЕЙ
Два случая
1
Как ты это не стыдишься?
Как не совестно тебе?
Ах, Морфей, знать, веселишься
Ты страданьями людей!
Ты послушай, бог игривый,
Свое ухо приклони
К моей просьбе справедливой,
От меня сон отгони!
Ныне очень много дела,
А меня все клонит сон;
Как могучи его стрелы!
Ах, какой невежда он!
119
Вот уж я перо бросаю,
Так дремота и томит...
Погоди... сон... Засыпаю.
Ах, Морфей, остановись!
Нет, Морфей не хочет слушать!
Обойдусь и без богов:
Табаку я взял понюхать —
Просидел до трех часов.
2
Как ты это не стыдишься,
Как не совестно тебе?
Ах, Морфей, знать, веселишься
Ты страданьями людей!
Бог ужасный, бог жестокой!
Ты услышь мольбу мою!
На земле этой широкой
Только я один не сплю.
Болен я болезнью страшной,
Зубы спать мне не дают.
Даруй мне, о бог прекрасный,
Хоть минуточку уснуть.
Хорошо же — он не слышит,
Без него усну как раз!
И давай я зубы чистить
Табаком — уснул тотчас.
Так табак против Морфея
Помогал мне два раза,
И теперь Морфей не смеет
Мне в прошеньи отказать.
14 октября 1849 г.
ЭЛЕГИЯ
НА СМЕРТЬ ТОВАРИЩА
Я был при нем, когда лежал
Один он на одре болезни.
Мне холод в душу проникал,
Я думал о часе последнем...
120
Страданье видно на челе.
Его пронзительны стенанья.
Не жить ему, знать, на земле.
Уж тяжело его дыханье.
Открыл глаза свои вот он
И тусклый взор на все бросает.
Из груди вышел тяжкий стон,
И он навеки засыпает...
Я видел дней его закат,
Я слышал стон его печальный,
Я зрел его последний взгляд —
Взгляд с здешней жизнию прощальный...
И нет его!.. И умер он!
И дух уж с телом разлучился!..
Прошла вся жизнь его как сон,
Но он от нас уже сокрылся.
Сокрылся он! И нет его!
И хладный труп окоченелый
Остался только от всего,
От жизни всей его веселой...
Где вы, прекрасные мечты?
Где вы, порывы вдохновенья?
Где чувств душевных красоты?
Где мыслей чудное стремленье?
Где ты, веселость прежних дней?
Где беззаботная ты радость?
Где ты, шум ветреных затей?
Где, где цветущая ты младость?
Пропало все! Нет ничего:
Ни радости, ни страсти нежной,
Ни чувств, ни мыслей, ни всего,
Что видим в жизни сей мятежной.
Вот наша жизнь! Мгновенный сон —
Веселый, чаще же печальный!..
Зачем желаем мы, чтоб он
Продлился до минуты дальной?!
121
Кто знает, что случится нам
Найти — веселье или горе?..
Добра ль мы сыщем в жизни храм?
Иль зла изведаем мы море?..
Не лучше ль рано умереть,
Оставить рано мир плачевный?
Не лучше ль в тихий гроб слететь,
Почить в могиле безмятежной?..
Так — счастлив, кто во цвете лет,
Несчастий, горя не видавши,
Оставит сей коварный свет,
Коварства, злобы не узнавши!
Он непорочною душой
На небо, в вечность преселится;
Найдет он чудный там покой
И там блаженством насладится!
Почий же мирно, милый прах!
С тобою мы теперь простимся;
Преодолеем здесь свой страх,
А там с тобой соединимся.
14 октября 1849 г.
ПОСЛАНИЕ К ДРУГУ
О ПРИЯТНОСТЯХ ПОЭЗИИ
На дворе октябрь холодный,
Тучи ходят в небесах;
Воет ветр, как зверь голодный,
Лист с деревьев рвет в лесах.
Что мне делать в эту пору?
Как мне время коротать?
Мертво все теперь для взору...
Дай начну стихи писать...
Я пишу к тебе посланье,
Друг мой, друг давнишних дней —
И уж бури завыванье
Мне как будто веселей.
122
И писать к тебе хочу я
О поэзии святой:
Я, горюя и тоскуя,
Только в ней нашел покой.
Лишь она мне услаждает
Скуку долгих вечеров;
Лишь она мне доставляет
Сладких несколько часов...
Свист ветров, свист погребальный,
Вой пронзительный, глухой
Мыслей рой родят печальный,
Нарушают мой покой.
И, в досаде на природу,
Принимаюсь за перо
И начну бранить погоду;
Глупо, тупо иль остро —
Мне об этом нет заботы,
Я пишу не для похвал.
Хоть избавлюсь от зевоты —
Для чего я и писал...
Мне поэзия чудесной,
Право, кажется всегда!
Ах, какой в ней огнь небесный,
Как она легка, горда!
Как летуча, как игрива,
Как прекрасна и стройна!
А порою как стыдлива,
Как ленива и томна!
Что за пламень загорится
В сердце, слыша ее глас?!
Что за сила в ней таится,
Очаровывает нас?!
Иногда поэт угрюмый
Вкруг не слышит ничего;
Иногда высокой думой
Оттеняется чело;
123
Иногда попикнет горько,
Блещут слезы на глазах;
Грудь вздымается лишь только,
Мысли бродят в небесах.
И всегда во всем прекрасен
Сей питомец муз, богов;
Взор его открыт и ясен,
Нет на нем мирских оков...
Не священное ль стремленье
Посещает нас порой?
Не господне ли внушенье —
Дар поэзии святой?..
Так — господь, по снисхожденью
К нам, ее нам даровал
И порою вдохновенью
Нисходить к нам приказал.
И чудесно то мгновенье,
Как с эфирной высоты
К нам слетает вдохновенье
И поэзии цветы.
И в роскошные мечтанья
Погружается поэт.
У него уж нет желанья,
У пего уж чувства нет!..
И все чувства заменяет
Одно чувство для него,
И все мысли он бросает
Для мечтанья своего.
Ему тесны страны мира,
Мало места здесь ему;
Он летит в страны эфира —
К идеалу своему.
Он не чувствует несчастий,
Ни печалей, ни эабот;
Для него уж нет напастей,
Горе сердца не грызет...
124
Он в покое, в упоепьи,
Он блаженствует вполне...
О святое вдохновенье!
Ты являйся чаще мне!..
Но прости, друг, забываю,
Что пишу не для себя;
Извини, что утруждаю
Пустым делом я тебя!
Я хотел писать не много, —
Вышло много невзначай.
Критикуй, прошу, не строго,
А затем скажу — прощай!
15 октября 1849 г.
ЭПИГРАММА
Однажды муж с женой бранился
И к всем чертям был послан ей;
Иду, сказал, перекрестился
И подошел с насмешкой к ней.
16 октября 1849 г.
К СЛАВЕ
Кто осмелился блеск славы
Так бесстыдно порицать?
Смертью, ядом и отравой
Славу кто посмел назвать?
Кто с холодным равнодушьем
Смел восстать против нее?
Не с участьем, не с радушьем
Говорить про блеск ее?
Чья душа так закалёна?
Кто так холодно суров?
Сердце чье не увлечёно
Обаяньем славы снов?
12й
Нет, пе верю, чтобы слава
Не тревожила ваш ум,
Чтобы сладкая отрава
Не смущала ваших дум!
Нет... припомните мгновенья
Резвой юности живой,
Как в тревоге и волненьи
Славы ждали вы порой...
Но для вас уж улетели
Нежной юности мечты,
И теперь вы нам запели
Про мирские суеты.
Вижу ваше я искусство
Нас обманывать подчас,
Понимаю ваши чувства
И не слушаюся вас.
Во мне страсти все замолкли,
Лишь одну я берегу:
Я, подобно Фемистоклу,
Спать от славы не могу.
Для меня бывает слава
Привлекательна всегда,
И я в слабости лукавой
Признаюся без стыда.
Упоительной отравой
Раны сердца я лечу,
Жажду славы, алчу славы,
Ей насытиться хочу.
Погружаюся порою
Я в мечтаньях роковых.
Думы сходятся толпою,
Планы явятся из них.
И к чему ж летят желанья?
И к чему ж ведут мечты?
К славе все бегут мечтанья,
Славы ищут красоты.
126
САТИРЛ ПЛ ЛЕНОСТЬ
Мне, право, смешно и досадно бывает,
Когда я встречаю ленивых людей,
Которые жажды познаний не знают,
Бездействие коим труда веселей.
Хоть сам я, быть может, ленивым бываю,
Но это бывает со мной не всегда,
А лишь когда труд я ненужным считаю,
Или только после большого труда.
И я ненавижу всегдашних ленивцев.
Что делать? Такая натура моя.
Но их почитают за первых счастливцев
И в этом не раз уверяли меня.
«Смотрите, — однажды меня уверяли, -—
Как счастливы все беззаботные здесь
(Они беззаботными тех называли,
Не делает кто ничего во век весь):
Проснется поутру, ни рано, ни поздно,
А так, середина — часам к десяти.
Тут с час потянуться, понежиться можно,
Потом он одеться велит принести...»
«Но спать до полудня не всякому можно, —
Прервал я рассказчика тут моего, —
Иному на службу и к должности должно
Поспеть и проснуться пораньше того».
«Ну что же такое? Пораньше он ляжет...
Заляжет тогда он часов с девяти,
Во сне он себе никогда не откажет,
Не будет он в день спать часов по пяти.
Потом он, как следует, завтракать станет,
А дальше тихонько на службу пойдет.
Он выговор там от начальства застанет,
Однако ему об нем мало забот.
Хотя у него тяжелы там бывают
Глаза от двенадцатьчасового сна,
127
Хотя у него все лицо опухает,
Но в нем беспокойства не видно пятна.
К Познанью вещей, для него бесполезных,
Стремиться не станет своим он умом.
Не ищет природы он тайн чудесных,
Ни за что с своим не расстанется сном».
«Но это животных ведь жизнь бессловесных, —
Я снова его в этом месте прервал, —
А для человека не может прелестным
Быть то, что он всю свою жизнь лишь проспал».
«И, полноте, — он мне ответил на это, —
Он тем и счастлив по природе своей,
Что здесь никогда не трудился для света,
Чтоб что-нибудь значить в кругу всех людей.
Ему все равно, как его бы ни звали —
Животным или человеком живым,
Ему лишь бы нежиться больше давали
И дел бы не спрашивали никаких».
(Между 15
и 19 октября 1849 г.>
ЛЕНОСТЬ
У господина молодого
Собаки было две дворовых.
Одна была стара, другая же щенок;
И молодую собачонку
Учил охотничий сынок,
Чтоб тешила она барчонка.
Она колясочку возила,
Ходила в воду за мячом,
На задних лапочках служила
И прыгала легко в кольцо.
Однажды Фрицу молодому
Пришла на ум такая мысль.
Что старую собаку можно
Гораздо легче научить.
Затем поставил он собаку
На лапы задние и прислонил к стене,
128
Но, псе терпенье потсрявшп,
В ней послушанья не нашел.
Того учителя позвали,
Щенка который научил.
Собаку старую и били и бранили,
Но им ничто не помогло.
Собака наконец сказала:
«Зачем вы учите меня?
Уж мне ученье не пристало,
И для него уж я стара!
С меня пример себе возьмите,
Учитесь, молоды пока,
Теперь пока вы не ленитесь,
А после поздно будет вам».
(Между 15
и 19 октября 1849 г.)
ЭПИГРАММЫ НА ЛЕНОСТЬ
1
«Что ничего не делаешь, мой друг?»
«Помилуй, недосуг».
«Да, позабыл, — ты хочешь отдыхать,
Торопишься поесть, поспать».
2
Он глуп: тем лучше. — Отчего ж?
А оттого, что жалок был бы,
Когда, имевши ум хорош,
Его он леностью зарыл бы.
Теперь же пусть он ленится, как знает,
Нам пользы и дела его не доставляют.
19 октября 1849 г.
НАДПИСИ
К ПОРТРЕТУ ЛЕНИВЦА
1
Он на портрете смотрит в книгу,
Но, верно, видит фигу.
129
2
Портрет хорош, но не совсем:
Зачем так рот раскрыт, зевает будто он?
Зачем мутны глаза? — Затем,
Что в жизни для него всего милей был сои,
Иль, попросту сказать, всегда ленился он.
19 октября 1849 г.
ЭПИТАФИИ
НА СМЕРТЬ ТОВАРИЩА
1
Пока лежи в могиле темной,
Товарищ милый наш.
Мы шлем тебе привет наш томный,
А там увидимся, быть может, в небесах.
2
Во цвете лет, во цвете силы
Светильник жизненный погас.
Ты сшел безвременно в могилу.
Покойся в ней! к себе жди нас.
3
В могиле скрылся ты от жизненных забот!
Несчастье жизни сей тебя там не найдет!
Покойся ж здесь, наш друг любезный,
Мы чтим твой прах печалью слезной.
19—20 октября 1849 г.
ОПИСАНИЕ ПОТОПА
Быстро размножилось племя Адама,
Много родилось людей.
Много явилось пороков и срама,
Зло стало людям милей.
130
Люди в пороках совсем утопали,
Бога забыли совсем.
Дел они добрых и честных не знали,
Зло полюбилося всем.
Не было мыслей благих, благородных.
Делал всяк то, что хотел.
То было царство порочных и злобных,
Всякий грешил, как умел.
Долго терпел их всевышний владыка,
Долго на них он смотрел.
Ждал он от них покаяния клика
И не пускал своих стрел.
Но уж его истощилось терпенье,
Гневом господь воспылал.
Мир весь подвергнут его осужденью;
Гнев на людей его пал.
Люди однажды повсюду справляли
Праздник всеобщий, большой.
Тут веселились, играли, плясали,
Пели с нечистой душой.
Вдруг потревожены игры, веселье —
Маленький дождик пошел.
Вскоре усилил свое он паденье,
Грязь на земле произвел.
Тут же послышались брань и роптанье,
Всякий богов тут винит
В том, что мешают веселью, гулянью,
Дождик на землю пустив.
Тучи меж тем все мрачнее, чернее
Свод покрывали небес.
Дождь продолжался крупнее, сильнее,
Солнце сокрыв от очес.
Новое зрелище вскоре явилось,
Всех поразило людей;
Небо как будто с землей сговорилось
Для истребленья страстей.
131
Наша земля уж давно воздыхала,
Иго пороков несла,
Долго она очищенья искала, —
Ныне его обрела.
Воды земные — и реки и море —
Вышли тогда из брегов;
Водам небесным как будто бы вторя,
Шумно неслись на врагов.
Грозно нахмурилось, вспенилось море,
Грозно вздымались валы;
Буря все больше бурлила, и вскоре
Воды покрыли скалы.
Волны всё выше и выше вздымались,
Ужас повсюду неся;
Все берега уж водой потоплялись,
Дождь все сильнее лился.
Все, ужасаясь, кричат: наводненье!
В страхе бегут кто куда;
В бегстве, однако, не сыщут спасенья;
Их догоняет вода.
Вскоре, увидев опасность большую,
С низменных мест все бегут.
Все, на богов, на людей негодуя,
Брань и упреки несут.
Люди, однако, увидели скоро,
Что их догонит вода.
Бросились все на высокие горы,
Чтоб не постигла беда.
Водный разлив и туда устремился,
Вспенившись, вздувшись, стеня.
Дождь между тем на горах разразился
Шумным потоком ливня.
В бешенстве страшном природа трепещет,
В ярости грозной дрожит:
Ливень повсюду бичует и хлещет,
Гибелью скорой грозит.
.132
Все содрогались при гневе природы,
Все убегали скорей.
В бегстве поспешном сем много народу
Жизни лишилось своей.
.Скрыться скорей от воды поспешали,
Шли на вершину горы,
В бездну друг друга в побеге толкали,
Прячась от божьей кары.
Тут появилися богохуленья
Гибнувших чад сей земли.
Многие день своего тут рожденья
С зверством жестоким кляли.
Те погрузились в отчаяньи страшном,
Всюду лишь смерть находя.
Те лишь роптаньем и плачем ужасным
Думали тешить себя.
Страшным, ужасным, пронзительным криком,
Криком погибших людей,
Криком отчаянья, горести дикой,
Криком погибели сей
Гор всех вершины тогда оглашались.
Зрели все смерть пред собой.
Дикие звери туда ж прибежали,
Смерти боясь под водой.
Звери и люди друг к другу теснились,
Все были вместе они.
Люди зверей уже мало страшились:
Умерли б все и одни.
Это погибель ускорило только.
Звери, туда прибежав,
Многих людей постолкали далеко,
Сами их место заняв.
Бедственной смерти лишь все ожидали,
В людях господствовал страх.
Вдруг с гор корабль они там увидали,
Плавал который в волнах.
133
Ближе и ближе вот к ним подплывает.
Радость проникла в сердца.
Мысленно все уж себя в нем спасают,
Светлость видна их лица.
Муки уж их никакие не тронут!
Люди спасены теперь.
Тотчас хотят отворить... но не могут:
Богом затворена дверь!..
С горестью тяжкой, с печалью двоякой,
С сотней проклятий своих,
Снова в спасеньи отчаялся всякой,
Смерть видел всякой из них.
Вновь океан и ревет и клокочет,
Чудный корабль уж исчез,
Всех океан поглотить снова хочет,
Грозные волны понес.
Быстро к вершине огромной катятся,
Страшно грозят всех увлечь.
Воды уж возле пред ними струятся...
Воды дошли уж до плеч.
Голос последний, прощальный раздался —
Волны ударились в брег...
Вскоре на всем океане остался
Только лишь Ноев ковчег.
25 октября- 1849 г.
ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ
НАШЕГО КЛАССА
Заглавье это прочитавши,
Вы ждете, верно, от меня,
Что я, все мелочи узнавши,
Вам расскажу, как дважды два.
Но ошибетесь вы, читатель,
Когда подумаете так.
Я не внимательный писатель,
И у меня есть много врак.
134
Я не могу еще знать света.
Мне двадцати еще нет лет.
Признайтесь — люди в мои лета
Не углубляются в предмет.
Я расскажу вам то, что знаю:
За справедливость поручусь.
Хоть я кого и изругаю, —
Все это правда, побожусь.
Теперь лишь было бы начало,
А как начнем — пошла писать.
И как фантазия помчала,
Так уж не нужно понукать.
Теперь свою настроим лиру
На ювеналовский манер!
Напишем злую мы сатиру,
Всех обругаем мы теперь.
Но есть еще здесь затрудненье:
Какой порядок нам избрать?
Начать ли с высших сочиненье?
Иль низших прежде описать?
Народ пониже осерчает,
Коль с высших будешь начинать,
А те давно нас наставляют,
Что должно старших почитать.
Я в этой крайности решился:
Как попадется мне писать,
И, чтоб никто не осердился, —
Как можно все перемешать...
(Конец октября
или начало ноября 1849 г.)
ЭПИГРАММА
«Постой! Когда-нибудь тебя обрежу я».
«Тем хуже для тебя:
Тебе для этого семь дней не надо спать,
135
Да столько ж случая искать,
Вздыхать и думать ежечасно
И мучиться притом напрасно»,
10 ноября 1849 г.
НОВЫЙ ГОД
К громадной толпе промелькнувших годов
Еще один год вот подходит;
Узнавши весь свет, все волненье умов,
Он к братьям со вздохом отходит...
И братья его обступают толпой
И сыплют вопрос за вопросом.
И держит один он ответ роковой
И им обдает их морозом:
Все то же под солнцем, ответит он им;
И те же всё люди, как прежде.
И все отойдут с огорченьем немым,
Опять обманувшись в надежде...
И сходит на землю годок молодой,
Прекрасный, надеждами полный,
Неопытный, резвый, шалун удалой,
Кипящий отвагою вольной!
Слетает нд землю и тихо глядит —
И вот предался восхищенью:
Ему вдруг представился радостный вид —
И он погружен в упоенье...
Музыки веселой где слышится гром,
Там гости в веселом волненьи,
Наполнив бокалы шампанским вином,
Лепечут свои поздравленья...
А там, по деревням, коляду поют
Под звук деревенской музыки, —
Там в зеркало смотрят, там олово льют,
Там слышны разгульные крики, —
Повсюду веселье и радость видны...
2 декабря 1849 г.
ЖИЗНЕОПИСАНИЯ СВЯТЫХ
ЖИЗНЬ СВ. ВАСИЛИЯ
ВЕЛИКОГО
Я не могу теперь призвать
Камен, и муз, и Аполлона.
Лишь бог мне может помогать
С высот небесного Сиона.
И я всевышнего прошу
Благословить мой труд посильный
И с наслаждением пишу,
Нашед себе предмет обильный.
Молю с усердием и вас —
И вас, великие святые,
Слететь с небес в удобный час
И подкрепить труды земные.
И недостанет если слов
Для описанья дел чудесных,
Выдь из обители богов,
Блаженный сонм мужей небесных.
Небесных звуков принеси
К нам в юдоль бедную, земную
И слов божественных снеси
На землю жалкую, немую.
Немую — да! — Земля нема
Перед небесными речами.
Она жалка, в ней нет ума
Пред небожителей умами.
Итак, начну теперь писать —
Не без забот, не без усилий.
Теперь намерен начертать
Я жизнь твою, святый Василий.
Как 329 лет
Прошло от рождества Христова, —
Произошел тогда на свет
Поборник сей Христова слова.
137
От предков славных и святых
Происходил святитель славный;
Всегда сияла святость их;
Спасенья путь — был путь их главный.
Василья дед еще страдал
За веру, чтя души спасенье,
И за Христа претерпевал
Гоненье, пытки и мучепье.
С Макриной, верною женой, —
В Диоклитьаново гоненье, —
Он подал всем пример святой
И в твердой вере и в терпеиьи.
Отец Василия и мать
Святые также люди были,
Их род был знатен и богат,
Их все в отечестве любили..,
3—8 декабря 1849 г.
ЖИЗНЬ СВЯТОГО ИОАННА
ЗЛАТОУСТОГО
Святитель славный и чудесный,
Благословенный Иоанн,
Великий доблестью небесной,
Светило ясное всех стран!
О, златоустый просветитель
Своих возлюбленных детей1
Всехвальный, доблестный учитель
Тебе всех вверенных людей!..
КРЕСТ И ПЕСТ
Часто в свете говорится —
Уж не знаю почему, —
Что песта мужик боится,
Что не страшен крест ему.
138
Да зачем нам обращаться
К бедным русским мужичкам?
Чтб над ними нам смеяться?
Пест не всем ли страшен нам?
Вот купец крестом клянется,
Что товар его хорош;
А увидеть пест придется —
Все продаст он ни за грош.
Секретарь вас обдувает,
Крест в свидетели берет,
Что он дело ваше знает,
Что оно «вот так» идет...
Но лишь только приезжает
Кто-нибудь туда с пестом% —
Уж никто не обдувает
И идет все чередом.
Вор ворует на дороге,
Не страшится он креста,
Говорит хулы о боге,
Лишь раскроет он уста...
Но лишь только где узнает
Полицейского с пестом, —
Тотчас в страхе убегает
С наворованным добром.
Мужа доброго проводит
Здесь коварная жена;
Он неверность в ней находит, —
Не сознается она...
И клянется п божится,
Со стены снимает крест;
Но вдруг тише становится,
Только лишь увидит пест.
Вот должник душой желает
Кредиторов обмануть,
Страх креста он презирает,
Чтобы только их надуть.
1S9
Но пестом начнет лишь только
Кредитор ему грозить, —
Он, не медля уж нисколько,
Сам приходит долг платить...
Многих мы нашли б на свете,
Не боится кто креста,
Но об этом мы предмете
Замолчим, боясь песта!.
Март — сентябрь 1850 г.
МОЛИТВА
Небесный отец! Да святится
Твое имя в наших душах!
Да царство твое водворится
В колеблемых наших сердцах!..
Да воля твоя исполняться,
Как на небе, будет у нас!
Нам хлебом простым напитаться
Дай, боже, на нынешний раз!
Как мы, сколько можем, прощаем
Долги и своих должников,
Так, боже, с небес ожидаем
Прощенья и наших грехов!
Ты нас не введи в искушенье
И освободи от лукавств!
Все это в твоем есть владеньи;
Твоя слава, сила и власть!
13 апреля 1850 г.
ВЕЧЕРНЯ
СТРАСТНОЙ СУББОТЫ
Всю церковь мрачно облегает
Креп черный — общей грусти знак,
И грусть на душу навевает,
И молится уныло всяк.
140
Природа будто Стосковалась,
С Христом страдания несла;
И в тучах солнышко скрывалось...
Природа пасмурна была...
Диакон в черном облаченьи
Пред плащаницею святой
Кадит в немом благоговеньи,
Поникнув горестно главой...
Положен в гробе бесконечный!
Владыка жизни мертв лежит!
И смерти подчинился вечный!
Какой ужасный, чудный вид!..
Но вот паремии читают —
И радость сходит на людей:
Пророки в них предвозвещают
Величие царя царей!
«Воскресни, господи, — запели, —
Будь судиею на земли!»
И будто ангелы слетели
И нас на небо понесли!..
Так вдруг проникла в душу радость,
Так сладки были те слова,
Так неизведанная сладость
Внезапно в сердце низошла!
И песнь святая громогласно
Под кровом храма разлилась;
И чудно-радостно-прекрасно
Отрада в душу пролилась...
И черный креп уже снимают
С паникадил и со свечей.
Блестящий вид их открывают, —
И радостен он для очей...
Священник, дьякон одеянье
Переменяют в алтаре
И в белых ризах и в сияньи
Выходят, взор стремя горе...
Ш
О, как божественно прекрасен
Для православных этот час!
Труд рассказать это — напрасен;
Да и не нужен тут рассказ...
Святое чувство затаите
Во глубине своей души.
Ни с кем об нем не говорите,
И наслаждайтесь им в тиши!..
И что же? В этот миг блаженный
И солнце вышло из-за туч;
Открыло лик свой сокровенный,
К нам посылая светлый луч.
И наша радость возрастала,
И наше счастье все росло;
И сердце горесть забывало,
Веселье в душу низошло.
И все с веселием молились,
Взывая к богу своему:
«Страстям твоим мы поклонились
И воскресенью твоему
Днесь поклоняемся, спаситель!»
Так в сердце к богу всяк взывал
И к слову «умер искупитель» —
«Христос воскресе» прибавлял.
22 апреля 1850 г.
* * *
Раз по волнам
В струях реки
Везде — туда-сюда — мелькали челноки
С гребцами удалыми,
Веселыми, живыми...
Пестрела лодками река,
Все были веселы и рады
(Хотя она — заметить надо —
Весьма неглубока).
142
Но вот —
По этой самой речке
Плывет
(На самом меленьком местечке)
Большая барка с грузом страшным...
Как великан, она меж лодками идет
И с мужеством бесстрашным
Все подвигается вперед.
Идет, идет... и вдруг остановилась...
— Что с ней случилось?.,
— Что за беда?
— С ней не бывало никогда
Такбва
Несчастья злова.
Все начали шуметь, браниться и кричать,
ДРУГ друга понукать,
Л барка все не подавалась
И с мели не снималась...
А лодочки опять
По речке начали шнырять...
И стали лодки все над баркою смеяться:
— Вперед тебе урок,
Не будешь в мелизну соваться:
Тебе там не пройти, где плавает челнок.
Мы — дело ведь другое:
Большому ж кораблю и плаванье большое.
22 мая 1850 г.
Все мрачно и темно,
И ветер свистит;
Лишь в комнате томно
Лампада горит.
Во мраке мерцает
Она лишь одна;
И тьму проясняет
Немного она...
Порою так темно
И в сердце моем,
143
Лишь веры свет томно
Светлеется в нем.
И в мраке мерцает
Лишь веры светоч
И мне проясняет
Душевную ночь...
22 мая 1850 г.
ОПТИЧЕСКИЙ ОБМАН
Долго, долго странник заблудившийся
Шел по безводной, песчаной степи.
Наконец, усталый, утомившийся,
Больше не мог он по степи идти.
Весь изнеможенный, утрудившийся
Зноем палящим и долгим путем,
На песок упал он раскалившийся,
В страхе, отчаяньи робком, немом.
Зноем, жаждой мучимый все более,
Он уже думал сейчас умереть,
Больше все слабел он... и уж более
Жажды палящей не мог он терпеть.
Он в бесчувственность, оцепенение
Несколько времени был погружен...
Вдруг очнулся он при захождении
Солнца — и счастливо был поражен...
Май 1850 г.
Раз я темным, зимним вечером
Захотел поуспокоиться
От забот дневных и утренних.
Отдохнуть лег на диван к себе
И уснуть совсем хотел было,
144
Но спать что-то не хотелося:
Резвый сон бежал от глаз моих.
И, как делать было нечего,
Стал я слушать со вниманием,
Как моей сестрице маленькой
Нянька сказывала сказочки —
Сказки дивные, старинные,
Все про храбрых, сильных витязей,
Про дела их молодецкие
И про битвы богатырские
Про сражения с полканами,
С колдунами, с исполинами,
И про прочие их подвиги,
Все — достойные бессмертия...
<Май 1850 г.)
СТАРАЯ ПЕСНЯ
Нас было две сестры... Его я полюбила...
Он полюбил ее... и я... ее убила...
Узнали это все... и прокляли меня...
А он... убил себя, преступницу кляня...
С тех пор не знаю я покоя никогда...
Их призрак чудится мне всюду и всегда...
И, кажется, они целуются так страстно...
И в страшной ревности терзаюсь я напрасно!.
11 июня 1850 г.
ЭЛЕГИЯ
НА СМЕРТЬ КОМАРА
Давно ль этот грозный воитель
Высоко и быстро летал?
Давно ль этот льва победитель
Свою всем победу жужжал?
Давно ли своими крылами
Он воздух легко рассекал?
Давно ли парил он над нами
И нам свою песню пищал?.,
6 Н. А. Добролюбов, т, 8 145
И вот — он теперь бездыханен;
Его вдруг постигла беда.
Недвижим лежит он и хладен,
Как мертвый бывает всегда...
С воздушных высот он спустился
На чей-то возвышенный лоб,
И только в него было впился, —
Как пб лбу вдруг щелкнуло: хлоп!..
И был совершенно раздавлен
Комар наш щелчком этим злым
И без погребенья оставлен
Жестоким убийцей своим...
В таком положеньи несчастный
Найден на полу мною был.
Его жребий жалкий, ужасный
В меня сожаленье вселил...
Я вырыл могилку простую,
В нее мертвеца положил
И ямку зарыл небольшую;
Я долг свой чрез то совершил...
Покойся же в мире, убитый!
Теперь ты спокоен навек!
В могиле холодной зарытый,
Из ней ты не встанешь вовек!..
3 июля 1850 г.
ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ
С восторгом на него глядел
Я, как, задумчиво-спокойный,
Он с важной думою сидел —
Прекрасный, тихий, бледный, стройный...
Как величав тогда он был,
Как безыскусственно прекрасен!
Как я его тогда любил!
Как взор его был чист ы ясен!..
146
Но двадцать лет прошло с тех пор!,.
Вот он: глядит теперь Катоном;
Строг, важен, холоден, пе скор
И нашпигован весь «законом».
Он некрасив, румян и толст,
Во всех движениях изыскан;
Горб скрыл его прекрасный рост,
Духами вечно он напрыскан!..
Где ж бодрость, свежесть, красота
И все, что нас так веселило?..
Иное отняли лета,
Иное ж в свете лишним было...
8 июля 1850 г.
СМЕЛЫМ БОГ ВЛАДЕЕТ
К ненастью, к ненастью
Ворон кричит...
К несчастью, к несчастью
Сердце стучит...
Вот черные тучи
В небе идут...
«Нет, право, брат, лучше
Челн нам вернуть!»
«Все вздор говоришь ты;
Действуй смелей!..»
«Смотри, — угодишь ты
В когти чертей!..»
Так спорили в челне
Два рыбака...
Вот плещутся волны
В край челнока...
«Эй, нет, брат, — вернемся!»
«К черту поди!..»
«Куда ж мы несемся?..
Брат! Рассуди!..»
«Бог смелым владеет!..» —
Тот отвечал...
Но ветр свирепеет,
Вал набежал...
Челнок утопает...
Братья в воде.
Река поднимает
Волны везде,..
«Владеет бог смелым!» -
Вдруг раздалось...
Из волн реки тело
Приподнялось...
Все силы собравши,
Брат один плыл
И, к брегу приставши,
Жизнь сохранил...
Другой же, хватаясь
Кой-как за челн,
Все плавал, шатаясь,
Ужаса полн...
И вот, утомленный,
Пьет он волну,
И, валом сраженный,
Канул ко дну...
Богхмелых спасает! —
Я повторю...
Пусть всяк сохраняет
Смелость свою!..
20 июля 1850 г.
ГРЕХ
Он мне представлялся прекрасным, и добрым, и сладким^
Пока я не слушал лукавых внушений его...
Но вдруг он явился мне гнусным, ужасным и гадким,
Когда я прельстился лукавым наветом его!..
21 шоля 1850 г.
148
ЭЛЕГИЯ
Я не знал ничего
И спокойно гулял;
А вдали на меня
Тучи черные шли...
Разразились они
Над моей головой...
Лишь тогда увидал
Тучи я над собой...
И с тех пор солнца луч
Не светил для меня;
И ненастье с тех пор
Неизменно стоит...
Постоянно с тех пор
Я влачуся в грязи,
И из туч не видать
Солнца красного мне.
21 июля 1850 г.
ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ
Метко, звонко бьет о стекла
Дождик проливной:
На дворе уже все взмокло,
Все в грязи густой!..
Небо в тучах. Солнце скрыто...
Воздух влажен, сыр...
Лужи по двору разлиты...
Темен как-то мир...
Мокрой курицей прямою
Курица стоит
И, поникнув головою,
На себя глядит...
Вот кухарка хлопотливо
Кадочки тащит;
С крыши дождик хлопотливо
В кадки те бежит.
Все так пбшло... Западает
На сердце тоска...
Все так скуку нагоняет...
Радость далека.
24 июля 1850 г.
НА ЗЕМЛЕ И НА НЕБЕ
Тучи пб небу идут,
В доме гости пир ведут...
Вот грохочет в небе гром,
Гости спорят за столом...
В небе молния блестит,
Шпагой гостя гость разит...
Дождь из туч ручьем идет,
Друг-убийца слезы льет!..
31 июля 1850 г.
...Любви младенческой, прелестной,
Любви высокой, неземной...
Все превратились в ожиданье...
С волненьем тайным всякий ждет...
У всех теперь одно желанье...
Теперь всяк в будущем живет...
«Когда же?» — «Скоро ли прибудут?»
«Когда же их увидим мы?»
«Здесь долго ли они пробудут?»
Вот чем все заняты умы...
150
Их ждут — и бедный и богатый,
Их ждут — старик и молодой,
Их ждет крестьянин бородатый,
Их ждет и модник записной...
Их ждет ремесленник, чиновник,
Их ждет служитель алтаря,
Их ждет купец, солдат, сановник,
Любовью, верностью горя...
Их ждут и женщины всех званий,
Скорее видеть их хотят,
И изо всех своих желаний
Теперь одно они хранят.
Все ждет, все ждет — и ощущает
Заранее восторг святой.
Все видеть их скорей желает
И все стремится к ним душой...
О, поскорее же придите!
Нас всех обрадуйте скорей!
Народ свой верный осчастливьте
Воззреньем царственных очей.
1—2 августа 1850 г.
* * #
Весь город огнями блестит,
Народ веселится, гуляет,
На множество плошек глядит
И сам обо всем рассуждает...
Вот это не этак совсем...
Не так и не этак другое...
Здесь все не по нем, а меж тем
Народу прибавилось вдвое!..
Но вот два часа уже бьет,
И плошки, дымясь, погасают...
Лениво уходит народ,
И то, что бранил, выхваляет...
12 августа 1850 г.
151
ГУЛЯНЬЕ 12 АВГУСТА
В НИЖНЕМ НОВГОРОДЕ
Сколько свету, сколько свету
В нашем Английском блестит!
Сколько песенок там спето!
Сколько плошек там горит!
Вот откос стоит над Волгой:
Он огнями весь блестит.
Плошек ряд — широкий, долгий,
Там уставлен и горит...
Но расскажем всё ab ovo *
Мы читателям своим1..
Это будет им не ново,
Но... но мы уж говорим.
В Нижний Новгород прибыли
К нам великие князья...
(Вы, уж верно, выходили
Встретить их, мои друзья!)
Все с восторгом, восхищеньем
Их встречать бегут, летят,
С пылким, страстным нетерпеньем
Видеть их скорей хотят!..
В пять минут — не больше, верно,—
Площадь всю покрыл народ...
Он с любовию примерной
Появления их ждет...
Вот коляска появилась:
В ней царевичи сидят...
Площадь криком огласилась;
Все «ура! ура!» кричат...
В фанатическом волненьи
Весь народ кричит, шумит
И в каком-то упоеньи
За коляскою бежит.
• с самого начала (лат.). — Ред.
(52
Но вот кони подъезжают
Тихо, тихо ко дворцу.
Их народ сопровождает,
Идет к самому крыльцу.
13—28 августа 1850 г.
* * *
Тучи черные
Ходят пб небу,
А печаль-тоска
В ретивбм сердце...
Тучи черные
Разразилися
Проливным дождем
С громом-молнией...
Грусть-тоска моя
Разрешилася
Током в два ручья
Горьких, горьких слез...
После дождичка
Прояснилося,
И пропали все
Тучи черные...
И слезами грудь
Облегчилася...
Грусть-печаль мою
Всю я выплакал...
17 августа 1850 г.
ДВУМУЖНИЦА
Оженился мужик,
А чрез месяц набор.,.
И забрили его,
Он в солдаты попал...
US
И на злых недругбв
Он пошел на войну,
Долго бился с врагом
На чужой стороне...
Три почетных креста
На груди у него...
Три глубоких рубца
На груди же видны...
Прекратилась война,
И солдаты идут —
Иль к друзьям, иль к родне,
Иль к жене молодой...
Наш солдат, как и все,
С нетерпеньем спешит
И с восторгом в душе
Ждет объятий жены...
Но ее не нашел
Он в деревне своей,
А сказали ему,
Что-де в город ушла.
Там нашел он ее...
Входит в горницу к ней...
А у ней пир горой,
Шумно гости сидят...
И с замужством вторым
Поздравляют ее:
С мужем в мире, любви
Ей желают прожить...
Вмиг все понял солдат...
Как шальной, закричал...
Сокрушен и разбит,
На пол грохнулся вдруг...
Встрепенулися все...
Молодая глядит
И, увидевши, вдруг
Побледнела как смерть.
154
«О мой муж! О мой муж! —
Закричала она, —
Неужли это ты?
Ненаглядный ты мой!»
Причитать начала...
Стала голосом выть...
Разбежалися все,
И расстроился пир...
Вновь пошел наш солдат
Государю служить,
И всегда вперед всех
На врагов несся он...
Он бросался в огонь,
Всюду смерти ища;
Но и смерть от него
Убегала, кажись...
И сурово на всех
Старый воин смотрел,
И улыбки на нем
Не видали никто...
И, от всех удалясь,
Часто он горевал,
И катилась слеза
На седые усы...
И далёко, в глуши,
Там безумная есть...
То жена двух мужей
Там лишилась ума...
Ходит весь день она,
Всюду мужа ища,
И кричит, чтобы он
Ей измену простил.
18 августа 1850 г.
165
НЕДОВОЛЬНЫЕ
Что это за чудо?..
Я не надивлюся...
Люди постоянно
Чем-то недовольны.
У того нет денег,
У другого связей,
Третий горько плачет,
Что не знатен родом.
Тот весь век горюет,
Что его талантов
Не признали в свете
Завистники люди.
У того нет места,
У другого чести,
Третий недоволен
Сварливой женою.
Этого не любят,
Тот оббйден чином,
Того оскорбляют,
Тому изменили...
А глядишь: в несчастьи
Виноват он сам же,
Оттого, что в жизни
Ума не имеет...
Отчего же это
Никто не горюет,
Что умом природа
Его обделила?..
24 августа 1850 г.
ВЕСЕННЕЕ УТРО
Утра свежее дыханье,
И цветов благоуханье,
И деревьев колыханье,
Птичек легкое порханье,
И на ветках щебетанье,
Мрака ночи исчезанье,
Звезд с луною померканье,
Солнца красного восстанье,
И природы всей молчанье —
Все родит очарованье,
Тихо-сладкие мечтанья...
В душу входит упованье,
И милей существованье...
25 августа 1850 г.
ПРИ ЛУНЕ
Я люблю, когда в природе
Всюду мрак и тишина
И когда в небесном своде
Зажигается луна;
Кротко, тихо, терпеливо
В небе путь свершает свой
И на землю молчаливо
Луч бросает золотой.
Сколько дум тогда родится!..
И серьезное с пустым,
С пошлым умное дружится,
И высокое с простым!..
Я тогда благоговею
Пред величием творца,
Дел считать его не смея
И не видя им конца...
И потом вдруг беззаботно
Я любуюся луной...
Наслаждаюсь безотчетно
Ночи чудной тишиной...
А потом — воспоминанье
О воззваниях к луне,
О рифмованных страданьях,
О пылающем огне,
157
Об ученых наблюденьях
И об пятнах на луне,
Об искусных объясненьях —
Есть ли жители на ней...
Дальше — дума, как лучами
Светит чуждыми луна
И поспешно как утрами
Меркнет на небе она.
Может быть, не потому ли
Так грустна всегда она?
Может быть, не потому ли
Так печальна и бледна?..
Но вот облачко затмило
Ненадолго блеск луны,
И она чуть-чуть светила
Средь полночной тишины.
И тяжелою тоскою
Грудь наполнилась моя,
С омраченною душою
Лег в свою постелю я...
25 августа 1850 г.
ЖЕЛАНЬЕ СЛАВЫ
Сердце молодое
Просит, просит славы.
Не дает покою,
Хочет пить отраву...
А того не знает,
Что, будучи в славе,
Человек гуляет
По горячей лаве...
А того не знает,
Что блаженства слава
Нам не доставляет,
Что она — отрава...
158
А того не знает,
Что, добившись славы,
Человек кидает
Радости, забавы...
А того не знает,
Чтб для славы нужно,
И не понимает,
Что с ней гений дружен...
А того не знает,
Что кто славы хочет,
Тот уж не гуляет,
Дни не спит и ночи...
Ничего не знает,
Да и знать не хочет,
Ум мой омрачает,
С утра до полночи...
Что ни говорю я,
Ничего не слышит,
Горестно тоскуя,
Только славой дышит...
Что же — иногда я
Думаю с собою:
Приходи, родная,
Хоть побудь со мною!..
Хоть бы посмотрел я,
Что это за слава?
Чтб она на деле —
Счастье иль отрава?..
26 августа 1850 г.
ОСЕНЬ
Уж воздух осенью дышал,
Уж лист желтел и иссыхал
И вниз с деревьев упадал
Или по воздуху летал,
Коль сильный вихрь его гонял...
169
Рой птиц на юг уж отлетал,
Наш край в ненастьи оставлял,
Дождь чаще землю окроплял,
Но уж ее не освежал...
Ни зги глаз утром не видал:
Седой туман все покрывал...
Ряд туч уж солнце закрывал,
Порядком холод пробирал;
Грязь, дождь, туман не преставал,
Пока снег зимний не напал...
2 сентября 1850 г.
ТРУД
Труд мой велик. За пего долго, долго не мог я приняться...
Начал его я не с ревностью жаркой, а с ленью холодной,
Думая все, что он мне не по силам ничтожным прийдется...
Скоро, однако ж, увидел я сладость трудов неусыпных,
Скоро моим тяжким делом с любовью я стал заниматься...
Быстро мелькали в труде проведенные дни и недели,
Воспоминание сладкое мне по себе оставляя...
Долго трудился я и совершенно был счастлив занятьем...
Но наконец вот окончился труд мой, и сладкий и тяжкий, —
И никакое перо не опишет того восхищенья,
В сердце которое я ощутил в ту святую минуту,
Труд мой давнишний — и сладкий и тяжкий — когда был окончен...
Эта минута меня за труды все вполне наградила...
Боже! О, если б минут таких в жизни побольше бывало!..
4 сентября 1850 г.
УЧЕНАЯ ЖЕНЩИНА
Как осеннее утро, туманна она,
Философии немцев вполне предана...
Отвлеченным наукам она ученб
И субъектов, объектов различных полна.
Нет возможности час просидеть вместе с ней,
Видеть взгляд гелертерский прелестных очей,
Слышать милые звуки туманных речей
И не чувствовать страсти и жалости к ней!..
160
Как мила и добра! Всяк ее бы любил,
Если б голос сердечный доступен ей был,
Если б взгляд ее больше душе говорил,
Если б вид философский сердец не страшил.
Нет, ученая дама совсем не умна;
Философия ей никогда не нужна...
Только всех от себя оттолкнет ей она,
Только будет для всех и жалка и смешна!..
8 сентября 1850 г.
ЭПИГРАММА
Ты шутишь зло и сразу поражаешь;
Зачем же двадцать раз ты шутку повторяешь?
10 сентября 1850 г.
НАСМЕШКА
Я не люблю, я сожалею,
Когда смеются над глупцом;
Я сострадание имею
К тому, кто обделен умом;
Кто за насмешку сам насмешкой
Не в состояньи отплатить;
Кто в свете движется, как пешка,
Себя не может защитить...
По мне — все это очень схоже
С тем, как разбойник нападет,
Когда в беспечности прохожий
Леском повечеру идет...
Зато — как рад я, если прямо
Враля, педанта, гордеца
Заденут ловкой эпиграммой
И опозорят, как глупца!..
161
Вот прямо рыцарское дело:
Порок казнить, изобличать,
Или с врагом бороться смело,
А не на слабых нападать...
10 сентября 1850 г.
ОДА ГОРАЦИЯ
Ad se ipsum *
О, заблуждал я, заблуждал,
Средь нашей мудрости безумной,
Когда богов не уважал
В душе беспечной, вольнодумной1
Теперь я должен изменить
Свои все мысли и желанья,
Вновь той дорогой проходить,
Которой шел я без сознанья...
Сейчас Юпитер, облака
Разрезав молнией блестящей,
Вдруг в ясном небе сдалека
Пустил коней своих гремящих.
И колесницу вдруг промчал,
И неподвижный берег дальний,
И на водах восставший вал,
И Стикс, угрюмый и печальный,
И ненавистные места —
Ужасная обитель ада,
И Атлантиды берега —
Все содрогнулось от удара.
О да, бог силен унижать
То, что недавно возвышалось,
Блеск знаменитых потемнять
И обнаружить, что скрывалось.
(лат.). — Ред.
Так, гордый дух унизив мой,
Ужасным грома грохотаньем
Судьба смеется надо мной,
Мое увидя состоянье.
18—14 сентября I860 г.
* + *
Нет, плохо писать на закаа,
Когда вдохновения нет:
В такой прозаический час
Глядит прозой каждый предмет.
Тогда ни крестом, ни пестом
Не выжмешь стиха из башки,
И как ни работай умом,
Глядишь — не стихи, а стигики,.
И рифмы никак не найдешь,
Стиха не составишь из стоп,
Напрасно перо изгрызешь,
Напрасно протрешь себе лоб...
К чему ж на заказ нам писать?..
На это есть много причин —
Но все о них строго молчат...
Зачем же начну я один?..
14 сентября 1850 г.
ЖЕЛАНИЕ
Как бы я имел
Силу крепкую,
Молодецкую,
Богатырскую!
Как бы я имел
Коня доброго,
163
Моей силою
Укрощенного!
Как бы я имел
Друга верного,
Неусыпного,
Неподкупного!
Как бы я имел
Много золота,
Чиста серебра,
Дорогих камней!
Как бы я имел
Столько разума,
Чтоб с добром своим
Мог управиться!..
О, тогда б я жил
Припеваючи
И на сей земле
Был бы счастливым!
А о будущем
Постарался бы
Умолить творца
Милосердого,
Чтоб помиловал
Меня, грешного,
И не воздал мне
По грехам моим!..
15 сентября
1850 г.
ДОГАДКИ
Ночь темна... На небе тучи
Лунный свет заволокли,
И, взвевая прах летучий,
Ветер ходит по земли...
164
Всюду тихо, всюду темно,
Все во мраке мирно спит,
Лишь в одном окошке скромно
Точка светлая блестит...
Неподвижно, постоянно, —
Вот три ночи вижу я, —
Зажигается там рано,
До утра горит свеча...
Для кого же свечка эта?
Для кого горит огонь?
Отщепенец ли от света
Богу молится при нем?
Или в сотый раз считает
Свое золото скупец?
Иль на счетах вычисляет
Барыши свои купец?
Математик ли счисляет,
Сколько к небу от земли?
Честолюбец ли мечтает
Планы выполнить свои?
Иль, бояся запрещенья
Строгой матушки своей,
Дочь сидит без утомленья
За романом средь ночей?..
Иль ремесленник трудится,
Чтоб насущный хлеб достать?
Иль художник не ложится,
Идеал свой чтоб создать?..
Иль писатель горемычный
Третью ночь перо грызет?
Или критик непривычный
Раз десятый книгу чтет?..
Или нищий умирает,
Всеми брошен и забыт?
Иль богатый жизнь кончает,
Сытным ужином убит?..
165
И так далей, и так дале
Понеслись мечты мои,
И предела не видали,
И вперед летели, шли...
Долго думал и гадал я,
Одного не отгадал:
То картежник, как узнал я,
В карты ночи все играл...
9 июля — 22 сентября
1850 г.
НЕЛЕПОСТЬ
Что ты не лжец — ты уверяешь;
Но ты себя опровергаешь:
Что ты не лжец — ты уверяешь,
А сам нелепость утверждаешь,
А именно: что ты не лжец — ты уверяешь.
22 сентября 1850 г.
КВИТАНЦИЯ
Не люби ты меня,
Позабудь ты меня;
Позабудь, что я был,
Что на свете я жил...
Пусть чужой я тебе,
Незнакомый тебе;
Ты ко мне не ходи,
На меня не гляди.
Уничтожь все сейчас,
Съединяло что нас...
Мы менялись кольцом,
Мы менялись крестом.
Крест, кольцо ты сними,
Уничтожь, разломи!
166
Изорви, истерзай,
Искроши, изломай!
Моих локон волос
Ты сожги или брось.
Также письма мои —
Изорви иль сожги!..
Я делился с тобой
И умом и душой...
У тебя все, что есть,
Ум, богатство и честь,
И чины и друзья —
Все, все дал тебе я.
Без меня б ты пропал,
Был не то бы, что стал.
Так отдай все, что есть:
И богатство, и честь,
Ум, чины и друзей —
Все отдай мне скорей,
И мы квиты с тобой,
И ты чист предо мной.
Не люби ты меня,
Позабудь ты меня!..
22 сентября 1850 г.
СОН
Однажды я взял себе в руки книжонку пустую,
И скоро меня посетил благодетельный сон...
Уснул я и вижу сон чудный: что в тьму я густую,
Под землю, невидимой силою был пренесен...
Все было во мраке, и я ничего не видал.
И долго я молча один неподвижно стоял.
Но вдруг мне открыты глаза неизвестною силой,
И кто-то сказал мне: смотри — вот здесь Лета-река.,
И мне вдруг представился вид запустенья унылый...
167
И тени в воде, хотя я не видал челнока.
Все тени карабкались, плыли и бились в воде...
Из страшной реки убежать нельзя было нигде...
Тонули, но все-таки книжки из рук не пускали,
Которые крепко все тени держали в руках,
И с книжками вместе несчастные все утопали,
Навек сокрывалися все — реки адской в волнах.
29 августа — 23 сентября 1850 г.
К НЕРАЗРЕЗАННОМУ
ЖУРНАЛУ
...Разрезывать ли мне твои листы?
Что обещают мне твои страницы?
Изображенье ли столичной суеты,
Или поездку за границу?
Или уездный мелкий городок,
Иль сельской скуки описанье?
Представишь ли ты мне наказанный порок,
Иль добродетели страданье?
Иль о преданьях старины
Разговоришься ты со мною?
Иль о делах родной страны
Польешься речью медовою?
Иль просто ты представишь мне
Шитье людей большого света,
Чиновника, любви в огне,
Или мундир и эполеты?
Иль будешь книги новые ругать?
Или иметь к ним снисхожденье?
Мораль ли дашь ты мне читать?
Роман ли — нравов развращенье?
Найду ль полезное в тебе
Иль просто болтовню пустую?..
Авось!.. Начну читать! Угодно, знать, судьбе!
А что-то недобро я сердцем чую!..
23 сентября 1850 г.
ПРИМЕР ГАЛИМАТЬИ
Растут два камня перед тучей,
Покрыты молнией летучей;
Они, как дерево, блистают,
Чрез реки жесткие летают,
Являя всюду темноту
И опускаясь в высоту.
Здесь смысла здравого искали,
Но вдруг, разбитые, упали...
О, если б вы им помогли —
И каплю смысла здесь нашли!
25 сентября 1850 г.
* * #
Не говорите, что певец
Богат небесными дарами,
Что он сбирает дань с сердец
Своими звучными стихами.
Поэту деньги не нужны,
Но важны денежки для света,
Поэты ж в свете жить должны;
Так нужны деньги и поэту.
Итак, ты презирать не смей
Того, кто просит в награжденье
Лишь только несколько рублей
За все свои стихотворенья!
29 сентября 1850 г.
БЕСК—МУ
Не говори, что для певца
За труд свой плату брать не должно,
Что часть его — пленять сердца,
А не корыстью жить ничтожной.
169
Не говори: певец богат
Богов священными дарами!
Ужель не знаешь ты, мой брат,
Что сыту быть нельзя стихами?
Ужель, по-твоему, певец
Живет одним воображеньем?
Ужель всегда стихов творец
Одет и сыт своим твореньем?
Ужель доселе ты не знал,
Что нужны средства для поэта,
Его талант чтоб возмужал
И лучше видим был для света?
Ужель не знал ты и того,
Что гений выше все стремится,
Что нет предела для него,
Нет места, где б остановиться?
Скажи ж, что сделает поэт,
Коль бедность горькая случится,
При самом первом шаге в свет
Не даст уму его развиться?
Без средств и гений не творит,
Без средств погибнет он для света.
И часто бедностью убит
Бывает весь талант поэта.
29 сентября 1850 г.
# * *
Есть такое время в жизни человека,
Когда все немило, все так страшно скучно,
Когда не желаешь ни за что приняться,
А за что возьмешься — все из рук валится.
В сердце как-то смутно слышится желанье
Чего-то иного, что понятно сердцу,
Но что невозможно выразуметь ясно,
Высказать языком, выразить словами.
170
И душа болеет, мучится и рвется,
Темное желанье уяснить стремится,
И за все берется, но успокоенья
Ни в чем не находит, что ни начинает.
От тоски душевной слабеет и тело,
Голова кружится, сердце изнывает...
Поневоле в это время пожалеешь,
Что на свет родился для тоски и горя...
И еще тяжелей на сердце ложится,
Как громадный камень, грусть-тоска лютая.
И все блага мира немилы, противны...
И, как из темницы, дух куда-то рвется...
80 сентября 1850 г.
ДУМА
У пышной гробницы
В раздумьи стоял я
И думал о людях,
О жизни, о смерти...
Не все ли окончим
Мы путь земной жизни?
Не все ли мы равны,
Лежа на кладбище?..
Зачем же так гордо
Меня смерял взглядом
Один провожавший
Роскошный гроб этот?
Зачем же и я сам
Взглянул так надменно
На старца, который
Мне не дал дороги?
Зачем тот, кто ныне
Лежит в этом гробе,
Недавно так гордо
Со мной не прощался?
171
Зачем нашу ссору
Унес он на тот свет?
Ужель и за гробом
Меня не простит он?
Его ж я прощаю
От чистого сердца...
С горячей слезою
Молюсь о нем богу.
1 октября 1850 г.
ОСЕННИЕ ЛИСТЬЯ
Иссохшими, желтыми листьями
В саду все дорожки покрыты...
Шумят они грустно и жалобно,
Когда их ногой попираешь...
И с шумом печальным летят они,
Куда ветр осенний их гонит...
А ветр завывает так яростно,
Так злобно свистит на раздольи!..
И голые сучья древесные
Тоскливо так смотрят на листья,
Кружатся которые около,
Жалея о древе родимом...
И грустно становится на сердце
При взгляде на эту картину...
С гармонией бури сливается
Тоска раздраженного сердца.
3 октября 1850 г.
НАДЕЖДЫ
Еще я на заре моей жизни...
Еще много надежд у меня.
Я могу быть полезным отчизне,
У меня в душе много огня.
Только дал бы здоровья мне бог,
Только б зренье осталось при мне,
Я бы пользу доставить всем мог,
Благодарными все были б мне.
Я предчувствую -я не могу,
Как и все, свою жизнь провести,
Я быть выше и лучше могу,
Я могу вперед многих идти.
Неужли бог меня одарил
И умом и моим прилежаньем,
Для того лишь, в толпе чтоб я жил
Своего превосходства с сознаньем.
Нет, я буду полезен и нужен отчизне...
Нет, не сгиб я, и люди прославят меня!..
Еще я на заре моей жизни,
Еще много надежд у меня!..
6 октября 1850 г.
* * *
Все лучшие мысли приходят мне в голову
В таинственной, чудной ночной тишине.
В то время слетаются в сердце мечтания,
Тогда вдохновенье нисходит ко мне.
Широко и смело летает фантазия,
И ум мой так светел, и ясен, и тих,
И в сердце мелькают любимые образы,
И прошлую жизнь мою вижу я в них.
В то время уж нет для меня настоящего,
Одним лишь прошедшим живу я тогда,
Или же порою мечтаю о будущем,
Действительность позабывая всегда.
И вижу я милые сердцу видения
Средь чудной таинственной ночи тиши...
В то время нисходит ко мне вдохновение,
И в звучных стихах льются чувства души.
7 октября 1850 г.
173
СОМНЕНИЕ
В душе моей борются чудно
Презренье и дружба к нему.
Из них избирать сердцу трудно,
И нету покоя ему.
То сердцу представится яснб
Поступок бесчестный его...
И сердишься, злишься ужасно
На злого врага своего.
То вдруг на прошедшее взглянешь,
И сердцу представится друг...
И все извинять ему станешь,
И с ним примиряешься вдруг...
То снова врага в нем увидишь,
То другом его признаешь...
И выхода снова не видишь,
Прямого пути не найдешь...
И сердцу решение трудно,
И нету покоя ему...
8 душе моей борются чудно
Презренье и дружба к нему.
9 октября 1850 г.
* * *
Люблю я в часы полуночи
Скитаться по улицам темным...
И нравится мне то молчанье,
Которое царствует всюду
В таинственный час полуночи,
И как мне бывает приятно,
Что я ни души не встречаю,
Что тихо везде, как в могиле,
Что света нигде я не вижу —
Лишь месяц на небе сияет.
Но больше еще мне приятно,
т
Что люди все сну предалися,
Бессилье свое сознавая,
Лишь я один бодро противлюсь
И с мужеством сон отгоняю.
И с радостью в полночь хожу я,
Как злого врага победитель,
Как высший, чем прочие люди...
И весело так мне, когда я
Ночей нарушаю молчанье...
И улицей гордо иду я,
Шагов своих эху внимая.
15 октября 1850 г.
* * #
Нагие когда дерева
Печально и грустно стояли,
Когда пожелтела трава
И листья по ветру летали,
Когда отцвели все цветы,
Природа все чахла, томилась,
Теряя свои красоты,
А буря все выла и злилась, —
В то время на сердце тоска,
Как камень тяжелый, ложилась,
И радость была далека,
И сердце к чему-то стремилось.
Тогда лета было мне жаль,
Как будто чего-то родного;
В душе водворилась печаль...
И лета хотелося снова...
И долго так было со мной:
Надежда крепила желанье...
С тоскливой надеждой дух мой
Ждал лета второго восстанья.
Но скоро мороз оковал
Ледяною цепью все воды...
175
На землю снег зимний напал,
Лице убелилось природы.
Деревья все иней покрыл
Одеждою белой, пушистой...
Она при сияньи светил
Блестит в переливах волнистых.
И желтые листья с травой
Под снегом давно схоронены,
Над ними метелицей злой
Из снегу холмы нанесены...
И сердцу не так уже жаль
Давно промелькнувшего лета...
Из сердца уходит печаль,
И грусть, и тоска злая эта...
Пока нам надежда была,
То сердце надеялось, ждало»..
Когда же зима уж пришла,
Тогда ожидать перестало...
И лета теперь уж не ждешь,
В зиме уж приятность находишь...
И бодро по снегу идешь,
С весельем по холоду бродишь...
Со мной так бывает всегда:
Когда есть надежда, я рвуся...
Но нету надежды когда,
Безмолвно судьбе предаюся.
18 октября 1850 г.
ВЕТРЫ БУЙНЫЕ,
ДОБРЫЙ МОЛОДЕЦ
(Подражание народным песням/
Что не ветры, ветры буйные
Разгулялись, расходилися;
Что не буря, непогодушка
Разыгралась, распотешилась...
176
Расходился добрый молодец,
Прогневившись на жену свою,
Что жена — раба ничтожная —
Невзлюбила добра молодца,
А взлюбила друга милого...
Рвет и мечет все во гневе он,
Говорит ей гневным голосом:
Ты зачем, жена — раба моя,
Невзлюбила добра молодца,
Полюбила друга милого,
Моего злодея кровного?..
Не тростинка гнется в три дуги,
Наклоняется к сырой земле,
Во все стороны шатается,
О пощаде ветру молится...
То жена — раба ничтожная —
Умоляет добра молодца
О пощаде, о прощении,
Наклоняет свою голову,
Ему в ноги, в землю кланяясь...
Буйный ветр щадит тростиночку,
Усмирен ее покорностью...
Не таков наш добрый молодец:
Не внимает он молениям...
Три денька прошло: тростиночка
Все росла, росла по-прежнему.
На кладбище ж через три денька
Еще новый труп прибавился...
20 октября 1850 г.
ВЫСОКОПАРНОМУ УЧЕНОМУ
Ты хочешь ум свой показать
В высокопарном разговоре,
Но можно ль что-нибудь понять
В мудреном слов твоих наборе?..
7 Нл А, Добролюбов, т, 8
И как же смертные узнают —
Ты всех умней иль всех глупей,
Коль ничего не понимают
Из темных всех твоих речей?..
22 октября 1850 г.
ОТВЕТ
К чему мне твои сожаленья?
К чему мне советы твои?
В участьи к чему уверенья
И клятвы в сердечной любви?
Не словом холодным участье
Ты выразить мог бы ко мне...
Совет не поправит несчастья,
Не может дать счастия мне!..
Словам же твоим изменяют
Все взгляды и жесты твои...
Невольно они выражают
Всю тайную радость души...
К чему же со мной притворяться?
Ужель я не знаю тебя?
К чему обо мне сокрушаться,
Меня от души не любя?
Уж лучше б ты прямо смеялся
В несчастьи моем надо мной,
А не вероломно ругался
Над тяжкой моею бедой!...
Простое твое вероломство
Тебе б я охотно простил...
Но низкое это притворство
Уж выше терпенья и сил.
Теперь я тебе объявляю,
Что я презираю тебя...
Участье твое отвергаю,
Тебя всей душой не любя.
22 октября 1850 г.
МИГ СЧАСТИЯ
Я в жизни тогда лишь счастливым бываю,
Когда на свободе поплакать могу...
И только то время счастливым считаю,
Когда по щекам моим слезы бегут...
Тогда облегчаю я душу свою,
Когда свое горе в слезах изолью...
И на сердце станет так чисто, легко,
Тоска улетит далеко, далеко.
22 октября 1850 г.
ДОРОГАЯ ВОЛЮШКА
Вырвалась птичка из клеточки,
Быстро летит по поднебесью,
Счастьем своим наслаждается,
Божиим миром любуется
Пробует слабые крылышки,
С гордостью в воздухе плавает...
То в вышине закружится вдруг,
На землю ринется, падает...
То чуть не к солнцу поднимется,
То полетит прямо, прямо все...
Но уж беда угрожает ей...
Вьется над нею уж коршун злой:
Жизнь милой птички в опасности...
Вот и она, знать, заметила:
Вдруг заметалась тоскливо так,
Вдруг так полет свой усилила...
Вот уж открыто и он за ней
Начал летать и преследовать...
Вот уж она истощается,
Коршун почти уж нагнал ее...
Вот ее прежняя клеточка:
В ней еще можно спастися ей...
Но прочь летит неразумная,
Чтоб не попасться в неволю вновь,
И тут же жизни лишилася —
Коршуну в когти попалася...
Не вырываться бы пташечке
Из безопасной бы клеточки...
Не вылетать бы на волюшку,
Ей бы не жертвовать жизнию...
29 октября 1850 г.
ЭПИТАФИЯ ДОКТОРУ
Он всех вылечивал, кто за визит платил.
Себя ж по той причине уморил,
Что за визит себе платить он позабыл.
29 октября 1850 г.
ПРОСЬБА
Прошу — оставь его в незнании блаженном
О том, что он и жалок и смешон...
Пусть для него, как смерть, то будет несомненным,
Что он всезнающ и умен.
Пусть проведет всю жизнь свою в незнаньи
О том, что он за человек...
Пусть в этом счастливом очарованьи
Останется на весь свой век.
Поверь мне — верно положенье:
Счастлив не знающий о глупости своей!
Оставь же ты его в приятном оболыценьи.
Прошу — не помрачай его счастливых дней!..
2 ноября 1850 г.
ИМПРОВИЗАЦИЯ
О, как бы желал я такую способность иметь,
Чтоб всю эту библиотеку мог в день прочитать.
О, как бы желал я огромную память иметь,
Чтобы все, что прочту я, всю жизнь не забыть.
180
О, как бы желал я такое богатство иметь,
Чтоб все эти книги себе мог купить.
О, как бы желал я иметь такой разум большой,
Чтобы все, что написано в них, мог другим передать.
О, как бы желал я, чтоб сам был настолько умен,
Чтоб столько же я сочинепий мог сам написать...
2 ноября 1850 г.
ПРЕДЧУВСТВИЕ
Ноет, ноет сердце,
Ноет ретивое,
В будущность глядится,
Чует что-то злое.
Чует, слышит сердце
Какое-то горе,
Чует, слышит бурю
На житейском море...
Будущность таится
В мрачном отдаленьи...
Чует ее сердце
В темном разуменьи...
Из души невольно
Вырвется молитва,
И невольпо скажешь:
Господи, помилуй!..
3 ноября 1850 г.
МИГ ДОСАДЫ
О поэт мой, поэт!
Знаешь ты или нет,
Как коварен весь свет!
Каково не жалеть
Вдохновенных речей
Для прелестных очей,
181
Для великих мужей,
Для любезной своей,
Иль добро воспевать,
Восхвалять, прославлять,
Иль порок порицать,
И разить, и карать?
Сколько счастливых дней
В краткой жизни своей
Тратил ты для людей —
Беспокойных детей!
Тебе ж дали они
Лишь проклятья одни...
Так и ты их кляни
За те прошлые дни,
Что сгубили они...
Прокляни!.. Прокляни!?.
15 ноября 1850 г.
ПОЭТУ,
ПРОКЛИНАЮЩЕМУ СВЕТ
Недалеко уедешь ты с проклятьем,
Немного им возьмешь ты у людей:
Проклятия твои тебе не будут счастьем,
Но только сделают тебя еще смешней.
15 ноября 1850 г.
ВОСПОМИНАНИЕ
Чем-то высшим себя он считал,
И всегда он меня презирал...
И теперь не пойму я — за что,
Но, бывало, никто и ничто
Не сведет его вместе со мной.
И надменный, холодный, сухой,
Даже грубый, невежливый тон
Был ответ на учтивый поклон,
На сердечный, радушный привет.
Он с презреньем глядел на весь свет,
182
Он смеялся над всем, что в нем есть,
Он не мог ничего перенесть, *
И когда кто его оскорблял,
То уж верного мщения ждал...
И далеко теперь он от нас,
Но его вспоминал я не раз.
Занимает он мысли мои,
Хоть во мне к нему нету любви.
И я часто стараюсь решить,
Что в самом себе должен он быть?
Но не мог я решенья сыскать,
Но не мог я наверно узнать,
Что за мысли в себе он питал,
Почему он меня презирал,
Почему так надменен он был,
Почему никого не любил?
Ничего я не мог отыскать!..
А желательно было бы знать,
Почему так себя он держал,
Почему он меня презирал?
16 ноября 1850 г.
ПРИЗНАНИЕ
Желанье петь, порывы вдохновенья
Периодически находят на меня.
Иной раз так и льются песнопенья
От жара сильного сердечного огня...
А иногда сидишь весь вечер за стихами,
Напрасно мучишься умом,
Упорно борешься, как с лютыми врагами,
С цезурой, рифмою, стопою и стихом.
Напрасно силы напрягаешь:
Упрямы лютые враги!..
Напрасно в горести взываешь:
О Аполлон! О муза! Помоги!
16 ноября 1850 г.
18S
* * *
Он весь вечер на что-то сердился,
На меня исподлобья косился;
Был угрюм и задумчив весь вечер,
Говорил всё несвязные речи...
А природа цвела и блистала —
Л луна так приветно сияла...
И в лесу соловьи распевали...
И кузнечики в травке стучали...
Ветерок повевал так прохладно...
В сердце было легко и отрадно...
Только он все сердился весь вечер,
Говорил всё несвязные речи...
Декабрь 1850 г.
ОСЕННЯЯ НОЧЬ
Один я сидел у окна,
А ночь была страх холодна!..
А месяц на небе сиял,
А я все сидел да мечтал...
Мечтал о предметах высоких,
Об истинах думал глубоких,
Высоко умом поднимался,
Далеко фантазией мчался...
А ветер осенний буянил,
Петух на насесте горланил,
Деревья шумели уныло,
Собака так жалобно выла,
Лакей мой так мерно храпел,
На улице кто-то так пел...
Мой кот про себя так мурлыкал,
Уныло так маятник тикал...
И в комнате было так душно,
В природе так мрачно и скучно...
Но я ни на что пе смотрел;
Но я все с мечтами сидел,
Мечтал о предметах высоких,
Об истинах думал глубоких...
184
А ветер так нагло буянил,
Петух так досадно горланил...
А храп раздавался так мерно,
На улице пели так скверно...
Декабрь 1850 г.
МЫСЛИ ПОЭТА
Много звезд на небе
Светит по ночам.
Много водных капель
В море без границ.
Много есть песчинок
На брегу морском.
Много у поэта
Мыслей в голове.
И как звезды в небе,
Так они блестят.
И как волны в море,
Так они текут...
И как ветр песчинку,
Люди гонят их.
28 января 1851 г.
БАЛЛАДА
Молния пышет на небе,
Гром потрясает всю землю,
Все с набожным страхом крестятся.
Но злодей не боится грозы —
В этот час он творит преступленье.
Вдруг гром... и злодей задрожал,
И выпал из рук наточенный нож,
И без чувств повергся на землю убийца.
И прочистилось небо, и солнце взошло...
Чирикают птички... В природе веселье везде.
185
Но убийце ночному радости нет...
Все слышится грохот грома ему...
Все видится грозный молнии блеск...
И в отчаяньи страшном сошел он с ума
И от думы ослеп и оглох...
И сидит в сумасшедшем он доме теперь...
Он спокоен... Но только во время грозы
Всегда начинается бешенство с "ним...
28 января 1851 г.
ПРОЩАНЬЕ
Прощенье, брат мой, — дай мне руку
На долголетнюю разлуку!
Пусть прекратится навсегда
Закоренелая вражда,
Какую ты питал ко мне,
Какую я питал к тебе!
Теперь с тобою разлучаясь,
От всей души с тобой прощаюсь.
Теперь нам нечего делить:
Мы не увидим, может быть,
Друг друга больше в этом мире;
Так разойдемся же хоть в мире,
Коль не дал бог нам жить в любви,
Коли вражда у нас в крови
Всегда друг па друга пылала,
Нас друг на друга восставляла...
Прости же мне теперь мученья,
Какие я тебе принес;
И я прощаю огорченья,
Мне горьких стоившие слез.
Прости же, враг! Прости же, друг!
Теперь пожатье наших рук
Пусть примиренье довершит,
Пусть в нас вражду искоренит.
11 февраля 1851 г.
186
п. л.
Нижегородское слово, французское слово,
Слово латинское, слово славянское, слово немецкое —
Просто смешенье языков в речи у него!..
Немцам, французам, римлянам, русским — равно
Всем должен быть разговор его пестрый понятен,
А между тем ни один хорошенько его не поймет!..
6 марта 1851 г.
П. Л.
Лишь успел он своей головою тряхнуть,
Как увидел я всю его гордость и спесь,
Как я понял, что он не сойдется со мной:
Надо льстить и во всем угождать этим людям,
Извиваться пред ними на всякий манер;
А в себе еще я этих свойств не открыл,
И дай бог, чтобы их никогда не открыть!
6 марта 1851 г.
ПЕРЕД СВ. ПРИЧАСТЬЕМ
Не стыд в грехах своих признанья
Перед своим духовником;
Не тяжесть горького сознанья
Пред строгим совести судом;
Не страх земного наказанья,
Не страх небесного суда;
Не недостоинства сознанье
Мне сердце тяготит всегда,
Когда к святому причащеныо
Приготовляться я начну
И с сердцем, полным умиленья,
К пречистым тайнам подхожу.
Языком смертного то чувство
Не может выражено быть;
187
И тут ни гений, ни искусство
Ничем не могут пособить.
А между тем с благоговеньем,
С печально-радостной душой,
С надеждой, верой и смиреньем
Взираю на сосуд святой.
С священным страхом приступаю,
С благоговеньем и мольбой,
И обновляюсь, оживаю
Своей восторженной душой.
5 апреля 1851 г.
НА ПРИМИРЕНЬЕ
ПОСЛЕ ДОЖДЯ
Ясное небо... Крепкая дружба.
Черные тучи... Мрачные мысли.
Молния с громом... Бранное слово.
Дождик проливный... Слезы ручьем.
Свежесть природы после дождя...
Мир со врагами после тех слез...
После беды лишь знаем мы счастье,
Лишь после бури вёдро приятно,
Лишь после ссоры ценим мы мир...
21 мая 1851 г.
БУДУЩЕЕ
Безотрадно, мрачно в будущность гляжу,
Утешенья в ней ни в чем не нахожу.
Лишь препоны и препятствия одни,
Лишь тяжелые, мучительные дни
Ждут меня толпою мрачной впереди...
И спирается дыхание в груди,
И на сердце грусть тяжелая падет,
И слеза из глаз потухших потечет.
188
На душе вдруг станет больно, больно...
Сердце бедное сжимается невольно...
Но на битву я готов с судьбой!..
С ней я выдержу смертельный бой!
Я в броню терпенья облекусь,
Истины мечом вооружусь
И с сознаньем правды и добра
Буду жить и завтра, как вчера.
Прежним мыслям я не изменю,
Не поддамся ни железу, ни огню!
Выдержу без страха испытанье,
Вытерплю все муки и страданья...
Пусть паду в борьбе своей неравной
Смертью храбрых — счастливой и славной!
Но великий дух свой покажу,
Защищаясь, душу положу,
Не желаю ничего себе,
Но без бою не отдам судьбе!..
26 мая 1851 г.
ВЕЧЕР 26 МАЯ 1851 г.
В небе ни тучки, ни звездочки...
Лишь месяц на эемлю глядит...
А здесь — на земле — так спокойно все,
Так ясно и тихо везде...
На дереве лист не шелохнется...
И пыль по земле не летит...
И воздух в таком равновесии...
Река так спокойно бежит.
С природой как будто в согласии
И наш православный народ.
Никто не нарушит молчания —
Ни криком, ни словом одним.
189
Никто не проходит по улице,
Никто не проедет по ней,
Как будто природы молчание
Нарушить не смеет никто.
Не видно на небе ни звездочки,
Не видно нигде огонька.
Лишь светит светило небесное,
Небесный святой огонек.
И сладостно сердцу разбитому
Молчанье земли и небес.
И чудное в душу спокойствие
В те чудные льется часы.
26 мая 1851 г.
МЕЖДУ ТОВАРИЩАМИ
Опять и опять я сердит,
Опять ни на что не смотрю,
И холоден вновь, как гранит,
И страшною злобой горю.
И злобу в душе затая,
С тяжелой улыбкой презренья,
Слова чуть кидаю им я,
С презреньем прошу извиненья.
С презреньем их благодарю,
Гордб на вопрос отвечаю,
Со всеми гордб говорю
И их ни во что поставляю.
И счастлив и злобно я рад,
Смотря, как они на меня
С досадой и злостью глядят,
Меня беспощадно браня.
Но больше и злобней я рад,
Коль случай найду посмеяться
И видеть, как жалко глядят
И сколько меня все боятся.
30 мая i851 г.
20 ИЮНЯ 1851 г.
Ужасный жар!.. Совсем нет мочи;
Нет сил заняться чем-нибудь!..
Как рая, ждешь прохладной ночи,
Чтобы от зноя отдохнуть.
И с телом дух ослабевает...
И в сердце чувство замерло;
Ум ничего не понимает,
Душа не хочет ничего.
И мысль и чувство цепенеет...
И нападет такая лень...
Самосознание слабеет —
И ходишь сам не свой весь день...
От зноя мучишься жестоко,
Нигде прохлады не найдешь —
И вспомнишь кейф сынов Востока,
Его поэзию поймешь.
20 июня 1851 г.
МОЛИТВА ЗА СЕБЯ
О, дай, молю, о, дай мне, провиденье,
До поздней старости дожить,
И всех надежд моих увидеть исполненье,
И все труды мои свершить!
Молю, дай пережить мне увлеченья
Годов кипучих молодых!
О, дай увидеть мне конечное решенье
Сомнений тягостных моих!
Я не хочу считать существованье
Числом пирушек и побед]
Хочу я приобресть познанья
И воле дать неложный свет.
Хочу по смерть мою работать и трудиться,
Пока могу полезным быть,
И лишь когда мой дух всех сил своих лишится,
Желаю в мире я почить...
21 августа 1851 г,
т
УТОНЧЕННЫЙ ВКУС
Что вкус твой утончен,
Ты говоришь неложно...
И даже слишком тонок он,
Так у что его приметить невозможно.»,
21 августа 1851 г.
ПРОБУЖДЕНИЕ К ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
Ум мой заснул... Не поет моя томная муза...
Не пробудила ее ни весна своим свежим весельем,
Ни пышпое лето полной красою своей.
То ли она в наслажденьях и счастьи забылась,
То ли от жгучих лучей палящего солнца ослабла,
То ли избыток горячего, сильного чувства ей не дал
Выразить словом то чувство, вылить его на бумагу.
Как бы то ни было, летом почти ничего не писал я,
Вовсе оставил почти и перо я и лиру на лето.
Разве холодная, бурная осень заставит меня
Снова приняться за труд, и в осенние длинные ночи
Снова меня посетит вдохновенье поэта, и снова
Буду я мерные строчки писать, замыкая их рифмой.
Разве тогда, а теперь не могу — извините:
Рифмы, и мера, и склад из-под пера убегают, —
И в летние, жаркие дни бегать за ними невмочь.
4 сентября 1851 г.
ОДИН
ИЗ МОИХ ЗНАКОМЫХ
В своем лице он представляет
Прямой образчик бурсака.
Напропалую он гуляет,
Обдуть готов он простака.
Везде он смел, везде развязен,
Везде по-своему умен;
Он ни хорош, ни безобразен,
И сыт и пьян по горло он.
192
Во всяком обществе найдется
Он — сделать что и что сказать.
И невпопад хоть все придется,
На все он скажет: «наплевать!»
Острота с языка сорвется —
Он повторит ее раз сто
И сам же первый ей смеется,
Хоть не смеется ей никто.
Всегда хвастлив, самонадеян,
Всегда в себе уверен он.
Сто раз пусть будет он осмеян,
Сто первый — вновь он убежден
В своем успехе непременном;
И вновь он тешится, острит,
И об уме своем отменном
Он с убежденьем говорит.
В своих талантах он сомненья
Никак не может допустить
И ими просто удивленье
Во всех мечтает возбудить.
Его за нужду принимают, —
Он убежден, что всех пленил;
Его чуть-чуть лишь понимают, —
Он думает, что убедил.
Что он приятен и любезен,
Что все слова его — закон,
Что он для всякого полезен —
Он в этом твердо убежден.
Один с презреньем отвернется,
Другой так странно поглядит,
Иной так кисло улыбнется, —
Он ни на что не обратит
Свое великое вниманье,
И принят так он иль не так —
Во всем собой очарованье,
Во всем он видит добрый знак.
198
Не зная света, обращенья,
Себя он ставит образцом
С людьми в приятном обхожденьи,
В уменьи нравиться во всем.
Свои педантские сужденья
Он всем желает навязать,
И, без познаний, без уменья,
Он хочет все критиковать.
Он нагл и груб, и пред другими,
Без опасений и стыда,
Такими свойствами своими
Готов хвалиться он всегда.
Вот он каков всегда бывает,
Во всем, при всех, для всех таков...
В своем лице он представляет
Прямой образчик бурсаков.
12 сентября 1851 г.
* * *
Нет, никогда мой ум холодный
Не будет чувством побежден,
И темперамент мой природный
Ничем не будет изменен.
Флегматик — я не в состояньи
Предаться пламенным мечтам,
В них потерять самосознанье,
Подобно многим головам.
Умом хочу руководиться,
Хочу покорным быть ему,
И не хочу я покориться
Влеченью сердца одному.
Итак, да здравствует рассудок,
Пусть мною вечно правит он!..
Мечтанья сердца — предрассудок;
Мечтатель жалок и смешон.
19 сентября 1851 г.
ЧЕЛОВЕЧНОЕ ЧУВСТВО
Что это за чудо вдруг сделалось ныне со мною?
С чего я вдруг стал так приветлив, радушен и весел?
С чего стал таким добряком, шалуном и мальчишкой?
Что это за пошлую роль я разыгрывать начал?
Еще ли я не был доволен и счастлив в то время,
Когда моих слов, как меча, как огня, все боялись,
Когда я острил, и шутил, и смеялся над всеми,
Пощады ни в чем никому никогда не давая?
Еще ль мне не весело было то чудное время,
Когда мизантропом пред всеми себя выставлял я,
Таким величаво-презрительным взглядом смотрел я
На все, что меня окружало, на лица на все и на вещи?
Ужель невозможно всегда эту жизнь проводить мне,
Жизнь гордую, полную действий, забот и волнений?
Ужели нельзя жить с людьми, чтобы с ними не сжиться,
Не сделаться так, как они, простодушным и слабым?
Ужели нельзя быть всегда эгоистом холодным?
Ужели в себе самом только нельзя заключиться?
Ужели нельзя жить, отвергнув людское участье
И мнение света и чувства других презирая?..
Не много нуждаюсь я в людях!.. Крепки мои силы!..
Но что-то — и сам я не знаю, что это такое, —
Влечет меня к ним, заставляет любить их, как братьев,
И мне говорит, что я их не могу ненавидеть.
23 сентября 1851 г.
БЕСКОРЫСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК
О бескорыстии он книгу написал;
Что деньги суть ничто — в ней ясно доказал,
И... по пяти рублей ту книгу продавал!..
24 сентября 1851 г.
195
ПЕСНЯ
Скучно мне, грустно мне,
Молодой, одинокой...
Мой покой взял с собой
Молодец черноокий...
Всё к нему одному
Мои мысли стремятся;
Только им, дорогим,
Я могу лишь пленяться.
Лишь об нем об одном
Я грущу и мечтаю.
Где-то он, где-то он —
Всюду я повторяю.
Птичкой быть, в небе жить
Я теперь бы хотела...
К тебе вдруг, милый друг,
Я б тогда прилетела.
Тебя нет — немил свет,
Все уж в нем мне немило...
Без тебя лишь тебя,
Как всегда, я любила...
Предо мной, как живой,
Милый мой, черноокий...
И но нем, дорогом,
Грустно мне, одинокой.
24 сентября 1851 г.
ПРЕЖНЕЕ
Она на меня поглядела,
А я на нее поглядел...
Сказать она что-то хотела,
Но я говорить с ней не смел...
Давно, уж не помню, когда-то,
Я чем-то ее оскорбил,
Она мне простила, как брату,
Но я сам себе не простил...
С тех пор перед ней я робею,
При ней становлюся глупей...
С тех пор говорить с ней не смею,
Мне часто неловко при ней...
28 сентября 1851 г.
Гори, солнышко,
Ярче на небе!
Ты свети, сияй
Лучезарнее!..
Твой приветный луч
Пусть обрадует
Меня, бедного,
Горемычного!..
Теплота твоя
Благодатпая
Пусть и в сердце мне
Теплоту вольет...
И в душе моей
Прояснится пусть,
Как лучи твои
Проясняют всё...
О, гори, сияй,
Солнце красное!
Освещай и грей
Поднебесную!
29 сентября
1851 г.
РУССКАЯ ПЕСНЯ
Не крушись, не плачь,
Добрый молодец,
Что житье твое
Так несчастливо...
197
Поборись с судьбой,
Потягайся с ней,
Покажи, что ты
Не совсем пропал...
Может быть, в борьбе
Против злой судьбы
Ты останешься
Победителем.
И с победою,
Может, счастие
Передом к тебе
Оборотится.
Поднимись-ко ты,
Попытайся-ко,
С судьбой-мачехой
Посчитайся-ко!
Ты спроси у ней,
Поразведай-ко,
Что с тобой она
Понаделала?..
Хуже ль ты других,
•Бестолковей ли?
И за что же век
Горе мыкаешь?..
Да собравшися
С духом, силою,
Ты поди-ко ей
Супротив во всем!..
Да по-своему
С ней разведайся;
Одолей ее,
Дай ей знать себя!
29 сентября 1851 г.
БЛАГОРАЗУМИЕ
Ты не плачь, не горюй
Об несчастьи своем,
Не тоскуй, не крушись
В горькой доле своей.
Не ропщи на судьбу,
Что не любит тебя,
Терпеливо сноси
Все удары ее!..
Не тягайся ты с ней,
Не ходи с ней на бой.
Перед ней ты ничто —
И в неравной борьбе
Ты бесславно падешь,
Опозоришь себя...
Но и сил не теряй
От ударов ее,
Перед нею клонись,
Но не падай совсем,
Ей напротив нейди,
Но сам крепко держись,
Уступай ей во всем,
Но себя защищай...
И тогда, может, ты
Пересилишь судьбу,
И несчастья твои
Прекратятся тогда.
29 октября 1851 г.
Не смотри ты в даль туманную,
Не загадывай о будущем!
Будь доволен настоящим днем,
А об «завтра» думать нечего!..
Не ищи ты счастья прочного,
Его нет, да и не может быть.
Знай живи себе, как хочется,
Делай, что попалось под руку.
День твой — век твой, — верь пословице;
Нынче жив, а завтра нет тебя...
199
Так живи, как птица вольная,
Иль как вольный добрый молодец...
Разгулялся добрый молодец,
Забубённая головушка —
Так никто не смей указывать,
Не подумай останавливать...
Шуй-бушуй, гуляй, да пир горой,
Буйну голову хоть с плеч долой...
Не жалеючи последнего,
Не подумав о дне завтрашнем,
Пей, пируй, гуляй, как хочется,
А уж завтра — там как сможется.
Нынче радость — завтра горести;
Нынче пир, а завтра по миру.
Нипочем все добру молодцу!
Хорошо бы лишь теперь было,
А на завтра — что господь пошлет...
Что захочет он — и будет то,
А что будет — не минует нас.
30 октября 1851 г.
Ф. А. Щ.
Пламенные очи,
Взор ваш огневой —
Будто звезды ночи
СвЪтят предо мной.
Но во время ночи
Много звезд блестит;
А как ваши очи —
Нет еще таких.
Но не разгоняют
Звезды тьмы ночей;
А при вас бывает
На душе светлей.
Но светила ночи
Всем равно блестят,
Пламенные ж очи
Не на всех глядят.
Мне до звезд нет дела,
Но все брошу я,
Лишь бы вы смотрели
Чаще на меня.
7 ноября 1851 г.
* * *
Не понимай речей его безумных,
Не обращай вниманья на него,
Оставь его в мечтаньях полоумных,
Что скажет он — не слушай ничего.
Его слова мучительным сомненьем
Наполнят грудь, нарушат твой покой
И мрачные возбудят подозренья
В доверчивой душе твоей младой.
Тогда в тебе волнения начнутся,
В душе твоей сомненья закипят,
И мысли все тревожные проснутся
И жизнь твою надолго отравят...
Оставь его: пусть говорит что хочет,
Не обращай вниманья на него;
Пусть он грозит, пусть плачет, пусть хохочет,
Не понимай, не слушай ничего!..
Спокойствия тогда ты не лишишься,
И счастья своего не отравишь,
В сомнениях душой не возмутишься,
Любовь и мир и счастье сохранишь.
14 ноября 1851 г.
СОНЕТ
(И. М. Сл—ву)
Давно уж я ничем не восхищался,
Давно я удивляться перестал,
За призраком каким-то я гонялся...
И наконец нашел мой идеал.
201
Явились вы — душа пришла в волненье,
За вами я восторженно следил;
Ваш разговор и каждое движенье
Я проследил, заметил, заучил.
Черты лица так много обещают,
Так дышат мужеством, отвагой и умом,
Ваш голос мне так в душу проникает,
Вы так умны, так хороши во всем!..
Нашел я то, о чем давно мечтал:
Нашел, нашел я в вас мой идеал.
1 декабря 1851 г.
СИЛА МОРОЗА
Как свеж я и весел,
Как бодро иду!
Мороз как румянит
Меня на ходу!
Нет слабости в теле,
Нет лени в душе!
Но телом я крепок
И духом я бодр!
Мороз ободряет
Крепит и живит,
И так освежает,
И так веселит.
Недаром так славен,
Так мужествен, тверд,
Так весел и крепок
Наш русский народ!
Средь льдов и снегов он
На севере взрос;
Его укрепляет
Наш русский мороз.
202
Чудесную силу
Он в душу вдохнет,
И дивную крепость
Он телу дает.
Я радуюсь часто
Холодной зиме,
И сердцем люблю я
Наш русский мороз!..
24 декабря 1851 г.
ДОБРЫЙ ЗНАКОМЫЙ
Каким-то нравственным недугом
Осуждены мы с ним страдать!..
Зачем хитрим мы друг пред другом,
Стараясь ум свой показать?
Зачем кольнуть один другого
Мы с ним стараемся всегда?
Зачем не вымолвим мы слова
Без каламбура никогда?..
Что за несчастное стремленье —
Словами без толку играть,
Чтобы досаду и сомненье
Чрез то друг в друге возбуждать?
Ужели искренность меж нами
Не водворится никогда?
Ужели дружными врагами
Должны остаться мы всегда?
Нет, ум — насмешливый, холодный —
Не может сердце покорить,
И в нас инстинкт наш благородный
Когда-нибудь заговорит.
И — я надеюсь — мы, как братья,
Сойдемся с ним когда-нибудь,
И наши братские объятья
Дадут нам дружно отдохнуть...
203
А впрочем, может, и враждою
Непримиримой кончим мы;
И будем, ссорясь меж собою,
Друг друга бегать, как чумы.
Не захотим друг друга видеть
И меж собою говорить...
Друг друга будем ненавидеть
И всеми силами язвить.
Как знать, что будет между нами!..
Но жаль, что дружества в нас нет...
Когда бы были мы друзьями,
Тогда б не так нас принял свет...
28 декабря 1851 г.
К СТАРОМУ ГОДУ
С тяжелым чувством я прощаюсь
С тобой, кончающийся год!
Невольно в думу погружаюсь,
Смотря с печалию вперед.
Хотя я счастьем совершенным
Не наслаждался прошлый год,
Но все о будущем неверном
Раздумье грустное берет.
Кто знает, лучше ль проведу я
Тот год, который настает?
Не раз, быть может, вспомяну я
В год новый —- прошлый, старый год.
Кто знает, что приготовляет
Судьба мне в этот новый год?
Что мне с собой он обещает?
Кто знает, что мне он несет?
И не люблю я пожеланий
О счастьи новом — в новый год...
Не новых ли еще страданий
Желает ветреный народ?
204
Иль говорит, что провиденье
Неверно блага раздает?
Иль выражает пресыщенье
Тем, что имел в прошедший год?
Нет, я себе не пожелаю
Другого счастья в новый год...
Пусть я, как прежде, доживаю;
Пусть так, как прежде, все идет!
Итак, мне жалко расставаться
С тобой, кончающийся год...
Мне страшно в думу погружаться
И мысли устремлять вперед.
Я просто выражу желанье,
Чтоб в новый год я собрал плод
И мог увидеть возрастанье
Того, что сеял в прошлый год...
31 декабря 1851 г.
НОВЫЙ ГОД 1852
С каким-то горестным сомненьем,
С какой-то грустною мечтой,
Со страхом и недоуменьем
Приход я ныне встретил твой!..
Невесело тебя я начал,
Угрюм и грустен все был я.
Свой самый первый день означил
Ты днем тяжелым для меня.
Что — если целый год так станет
Меня собою веселить?
Сил человека недостанет,
Возможности не будет жить.
Однако это впечатленье —
Надеюсь — скоро пропадет,
Исчезнут все мои сомненья,
И все по-прежнему пойдет.
205
Я плохо верю предвещаньям:
Хоть грустно, но... несчастья пет...
И страх дружится с упованьем...
Дай бог, чтоб все прошло без бед.
1 января 1852 г.
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ
Скажи, что глуп я и смешон, —
Тебя я тотчас разругаю.
Скажи в глаза, что я умен, —
Тебя навек я презираю...
3 января 1852 г.
Есть фантастическая прелесть
В святочных чудных вечерах!
Вот ярко звезды загорелись
На темно-синих небесах.
И зимней ночи оболыценье
Чарует нас еще сильней,
Еще сильней воображенье
У нас играет в тьме ночей.
Еще сильней очарованье
Святочных темных вечеров
При томном месяца мерцаньи,
Среди морозов и снегов!
Воображенье представляет
Видений дивных пестрый рой;
Легко и быстро их сменяет —
Одну толпу толпой другой.
4 января 1852 г.
БЕСПОЛЕЗНЫЙ ТРУД
Какое тяжелое бремя
Хотел на себя я принять!
Убить драгоценное время
И много трудов потерять,
Пуститься премудрости в бездну,
Ночами работать в тиши,
И, взявшись за труд бесполезный,
Истратить в нем силы души;
Оставивши все развлеченья,
Работать без пищи, без сна!..
Какое ж потом награжденье
Могло быть за то для меня?
Что будущность мне представляла
На этом тернистом пути?
Трудов и занятий немало,
А пользу тут трудно найти.
А дни пролетают за днями,
Года неприметно идут.
Я гибну, корпя над делами,
И гибнет со мною мой труд...
Так лучше ж убить в наслажденьях
Кипучую юность мою,
Чем в трудных занятьях, в томленьях
Растратить всю силу свою!
20 января 1852 г.
* * *
Как шатки мои убеждения!
Как мысли нетверды мои!
Как я изменяю решения
И все предприятья свои!
Напрасно фундаменты твердые
Я в жизни хотел положить,
207
Напрасно намеренья гордые
Я гордо хотел совершить.
Напрасно давал обещания,
Как надобно действовать мне;
Напрасно вдавался в мечтания
И думы о завтрашнем дне...
Играет во мне кровь кипучая,
Не даст утвердиться пи в чем.
Мечты мои носятся тучею
И паром исчезнут потом.
И чувства и мысли сменяются
Так быстро в душе молодой...
А все между тем представляется,
Что чувствуешь так всей душой —
Что мысли и чувства сердечные
Останутся вечно, всегда...
Но месяц проходит — и вечное
Исчезло навек без следа.
И ум мой колеблют сомнения,
И сердце смущают мечты!
Неверны мои убеждения,
И полон я весь суеты.
26 января 1852 г.
К СТАРОМУ ДРУГУ
Оставь, мой друг, свои сомненья.
Поверь, я искренен с тобой.
Мои правдивы уверенья:
Тебя люблю я всей душой.
То правда — было прежде время —
Тобою я пренебрегал,
Ты тяготил меня, как бремя,
Ты мне покою не давал.
Но это время миновало, —
Теперь тебя я разгадал.
Нам притворяться не пристало,
Я сам совсем другой уж стал...
К чему теперь мне притворяться?..
Тебя я прежде не ценил;
Но ныне вновь могу признаться, —
Тебя я снова полюбил.
И, подружившись вновь с тобою,
Я не поссорюсь уж теперь.
Век будешь дружен ты со мною —
Моим предчувствиям поверь!..
29 января 1852 г.
В ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ
Ну что ж такое? Мне шестнадцать лет
Недавно минуло... Что ж тут такого?
Шестнадцать лет, как вышел я на свет:
Так мне не нужно ль быть ребенком снова?
Расплакаться иль написать сонет,
Достойный смысла детского, простого?
Иль не прикажете ль задать вам праздник,
Чтоб вы сказали: «Этакой проказник!»
Вот юноша в шестнадцать лет прямой!
Но отзыв этот вовсе мне не лестен,
Я славы не хочу себе такой.
Бал для меня совсем не так прелестей...
Еще я не люблю их блеск пустой,
Еще восторг от них мне неизвестен.
Но, впрочем, я теперь уж не ребенок,
Пора уже мне выйти из пеленок.
Не полагайте, что в шестнадцать лет
Я слишком молод для больших занятий;
Что я еще и плохо знаю свет
И всех людей привык считать за братии,
Тогда как в них любви и правды нет,
Тогда как все достойны лишь проклятий...
Н, А. Добролюбов, т. 8
И многое другое в том же роде —
Что вовсе нет хорошего в природе...
Напрасно вам мне это говорить:
Не хуже вас я сам все это знаю;
Не хуже вас я сам умею жить,
Людей и свет без вас я понимаю...
И потому — я не хочу смешить
Других тем, что ребячески играю
И что не знаю меры восхищенью
По случаю дня моего рожденья!..
Нет, — молодой и пылкий человек,
От предрассудков старины свободный,
Лишь начинающий свой трудный бег,
С отвагою и смелостью природной, —
Не праздиованьем я начну свой век,
Но делом иль хоть мыслью благородной,
Чтоб не отстать мне и нейти за веком,
Чтоб быть вполне и взрослым человеком!
31 января 1852 г.
НЕПОНЯТОЕ ГОРЕ
Кто душе молодой
Крепость-силу подаст?
В час печали-тоски
Кто поддержит меня?
И родни, и друзей
Не сочтешь у меня.
Только грусти моей
Им поверить нельзя...
Над моею тоской
Засмеются они,
И их искренний смех
Отравит мои дни...
А ведь любят меня —
Нет сомнения в том;
210
Нежпо ходят за мной,
Угождают во всем!..
Но об чем я грущу —
Не умеют понять;
Чего сердцем ищу —
Не хотят того знать!..
Кто ж поймет мою грусть,
Кто утешит меня?
Или с кем поделюсь
Я печалью моей?..
24 февраля 1852 г.
ДУХ И ПЛОТЬ
Дух наш бодр и могуч, плоть слаба, немощна,
Но она и в бессилии самом сильна.
Трудно духу мо]учему тело смирить,
Трудно сильному слабую плоть победить!
Вздумал сделать добро иль греха избежать,
Но при этом начнет тотчас плоть восставать
И на вид выставлять свою немощь начнет,
И невольно во грех бодрый дух вовлечет.
Вечно духу противится слабая плоть,
Хочет слабостью силу его побороть.
Неравна их борьба... Но как странен конец!
Часто плоть получает победы венец!..
Нашим духом владеет несчастная страсть,
Обращает в ничто его силу и власть.
Эта страсть есть пристрастие к плоти своей:
Оно дух заставляет смиряться пред ней.
Странно! Чистый, прекрасный, небесный наш дух
Плотью грубой, земной обольщается вдруг.
Любит, нежит, питает, лелеет ее,
Для нее забывает все счастье свое!
Счастлив, кто слабость плоти умеет крепить,
Силой духа бессилье ее победить!
Его плоть совершит на земле чудеса,
А по смерти душа воспарит в небеса!..
2У марта 1852 г.
ЖЕЛАНЬЕ СЧАСТЛИВЦА
Я всем на свете обладаю,
Мне больше нечего искать,
Об чем же я еще мечтаю?
Сам не могу никак понять...
Но может быть — я все желаю
Узнать, чего б еще желать?..
8 июня 1852 г.
МУДРОВАНИЕ ТЩЕТНОЕ
Немало сомнений
В душу мне запало!
Многих убеждений
Будто не бывало!
В чудеса вселенной,
В мировые тайны
Только взор надменный
Бросил я случайно;
Лишь хотел помыслить
О непостижимом,
Узнать и исчислить,
Что неизъяснимо;
Как мой дух пугливо
Как-то встрепенулся,
Разум горделивый
Дрогнул и шатнулся.
Вера колебалась,
Путался рассудок...
Все — мне представлялось —
Глупый предрассудок.
Все наши познанья,
Нынешний порядок —
Жалкие мечтанья,
Сборище догадок.
И к какой-то новой
Мысли я стремился,
Новою основой
Я руководился.
Все узнать желал я,
Ничему не веря,
Наобум искал я
Разуменья двери...
212
Но, смеживши очи,
Уши зажимая,
Будто в мрачной ночи,
Духом пролетая
Всюду по вселенной,
Гордою мечтою
В бездну увлеченный,
Всюду нес с собою
Лишь одни сомненья
И блуждал напрасно,
Чудеса творенья
Чтоб увидеть ясно.
На крыл ах свободы
Быстро я кружился,
Но к творцу природы
Я не устремился,
К таинствам священным
Я не возвышался
И в уме смятенном
Горько сокрушался...
Все наше искусство —
Гордое, земное —
Ни уму, ни чувству
Не дает покоя...
Лучше ж возвратиться
К прежним убежденьям,
Лучше покориться
Тем святым внушеньям,
Какие, бывало,
Слушал я так жадно,
От каких ставало
Сердцу так отрадно,
Когда я душою
К богу возносился,
Мыслию простою
Верил и молился...
5 сентября 1852 г.
НА СМЕРТЬ В. Т.
Он мне незнаком был... Мне его не жалко.
Холодно я слушал его отпеванье,
Весел и бесчувствен шел я на кладбище,
219
Говоря дорогой о вещах житейских,
Сердцем не растроган и душой не тронут...
Но какое чувство вдруг меня проникло,
Как внезапно мысли мои изменились,
Когда на кладбище слух мой поразило
Погребальных песней печальное пенье
И когда услышал я «Вечную память»,
Под открытым небом, средь крестов надгробных,
Вместе с тем последним молотка ударом,
От живых которым навек отделяют!..
Грустно сжалось сердце; горестные мысли
Одолели душу, отразились в взоре,
И из глаз невольно полилися слезы
О усопшем брате, друге незнакомом...
Я взглянул на небо: оно было чисто,
Будто принимая праведную душу,
Радуясь прибытыо нового пришельца,
Между тем как тело предавалось в землю
При печальном пеньи песней погребальных,
С должным совершеньем обрядов священных.
И как-то печально в сердце отозвалось
Это возглашенье о памяти вечной;
И мне почему-то самому хотелось
Сделаться «покойным», быть зарытым в землю,
Чтоб и мне запели вечную же память,
Чтоб и мне душою преселиться в небо...
5 сентября 1852 г.
УТЕШЕНИЕ В ПЕЧАЛИ
Не тужу я и не плачу,
Хоть болит душа моя,
Даром слез своих не трачу,
И грущу, не говоря
О своем тяжелом горе
Ни знакомым, ни родным,
Ни в движеньях, ни во взоре
Не высказываясь им...
Что им, что мое страданье,
Что тяжелая печаль?
Что мне, что их состраданье,
Что их грустное: «Как жаль!»?
Что сердечное участье
Добрых, искренних друзей?
Вновь оно подаст ли счастье,
Даст ли мир душе моей?
Да и можно ль утешенья
От других в печали ждать?
Сердца грустное томленье
Им возможно ли понять?
Голод сытому понять ли
И счастливому печаль?
Утешения искать ли
8 тех, кому вас только «жаль»?
Нет, оставьте, если раны
Не хотите растравить...
Речи их вам будут странны,
Будут мучить и язвить,
И не будет утешенья,
Лишь умножится тоска,
И подаст вам исцеленье
Только времени рука.
9 октября 1852 г.
Поев. О. П.
Благороднейший предмет изучения
для человека есть сам человек.
Попе
Высоко это изреченье!..
Но и об нем у вас представилось сомненье!..
Вы начали себя когда-то изучать:
И что же вам пришлось узнать?..
«Что это изреченье ложно,
Что доказать его на деле певозможно...»
Не верить не могу: вы это испытали
В то время, как себя усердно изучали...
25 октября 1852 г.
2 U
ЗИМНЯЯ ДОРОГА
На раздолье, на просторе
Путь мой стелется...
Мысль нестись за это море
Чуть осмелится...
В этом море не утонешь,
Не измочишься,
И лихую тройку гонишь
Так, как хочется!..
Гладко, ровно пролегает
Поле снежное.
Вольно, весело гуляет
Мысль мятежная!
Едешь, едешь — та ж равнина
Все белеется:
И какая тут кручина
Не развеется?..
Видишь небо лишь и море
Это белое,
И гуляешь на просторе
Мыслью смелою!..
2 ноября 1852 г.
Скажите мне, что это за волненье
Порой одолевает вдруг меня?
Небес ли то священное внушенье
Иль адского стремление огня?
Мой ум каким-то бешеным влеченьем
К чему-то неизвестному горит,
То верит он, то горестным сомненьем
Или неверием всем истинам грозит;
И в сердце страшные гнездятся подозренья,
И весь пылаешь злобой и враждой,
И кровь кипит ужасной жаждой мщенья,'
И погубить всех хочешь за собой.
Что это? Ото зла ль благое отвращенье,
Ниспосланное ангелом святым?
Или во мне самом несчастное растленье,
Насланное мне в сердце духом злым?
б ноября 1852 г.
ОБРАЩЕНИЕ С ЛЮДЬМИ
Как мало надобно искусства,
К себе людей чтоб привязать
И коль не преданности чувство,
Так хоть почтение внушать!..
Сперва смотри на всех подольше,
Привычки, нравы изучай,
Один — чего желает больше,
Другой боится, — примечай!
Потом, чувствительные струны
У всех узнавши, — приступай...
Мечи на них свои перуны,
В яд лести стрелы опускай!
Умей при случае укрыться
Иль кстати броситься в глаза;
Готовы будут пусть явиться
И смех и горькая слеза...
И, словом, — только будь бесстыдным,
Чужие слабости узнай;
Затем, представясь благовидным,
Лишь всем почтение внушай!
27 декабря 1852 г.
Чудесной силою паров,
К всему на свете примененной,
От просвещенных городов
До диких орд распространенной,
217
Идет вперед наш бойкий век
Неудержимыми шагами,
И просвещенный человек
Живет и движется парами...
Пары всем светом завладели,
Прибрали все и всех к рукам,
И человек от колыбели
Весь обращается к парам.
Считая деньги, ум вертится
В водовороте паровом;
А сердце бедное крутится
В борьбе с расчетливым умом.
Духовной пищи жадно ищет
И не находит ничего.
А ум меж тем по свету рыщет,
Парам предав себя всего.
Везде господство пошлой прозы,
Нигде поэзии уж нет.
Лишь пароходы, паровозы
Теперь наполнили весь свет.
Кичливый ум теперь гордится
Великим множеством затей
И больше все еще стремится
Усовершенствовать людей.
А между тем не примечает,
Чего лишает он людей
И что себя он унижает
Односторонностью своей.
Поэты в мире все пропали,
Когда машины развелись;
И все художества упали,
Когда ремесла развились...
И всюду в жизни проза, проза...
И сердце сохнет и болит...
Так приближение мороза
Цвет нежный губит и мертвит.
218
ПЕРВОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ
(И. А/. Сл—ву)
Поражен и очарован,
Перед вами я стоял.
И, смущен и весь взволнован,
Сам себя позабывал...
Ваши речи и движенья,
Блеск прекрасных синих глаз,
Гордой мощи выраженье —
Все меня пленяло в вас.
И теперь, припоминая
Ваш пленительный портрет,
Я невольно забываю,
Что уж вас со мною нет.
И уносишься невольно
К вам тревожною мечтой, —
И — как мне бывает больно,
Что вас нет уже со мной!..
Но зато я не забуду
Этой гордой красоты,
Всюду вспомню, где ни буду,
Эти смуглые черты!
6 января 1853 г.
СТРЕМЛЕНИЕ ВПЕРЕД
Почему мне так дорого время?
Почему так я жить тороплюсь?
Или, в землю посеявши семя,
Возрастанье увидеть стремлюсь?..
Или скорый конец угрожает
Прекращением жизни моей?..
Иль душа моя только желает
То, что есть, изменить поскорей?..
219
Постоянно я годы считаю
И хочу всякий срок сократить*
Только выиграть время желаю,
И затем все готов позабыть...
Может — ныне стеснен — я скорее
Новой жизни изведать ищу...
И на поприще новом яснее
Показать себя людям хочу!..
10 января 1853 г.
* * *
Холодна и темна
Ночь безлунная,
Но нейдет от окна
Дева юная.
Пригорюнясь, сидит
С думой странною
И тоскливо глядит
В даль туманнз^ю...
Воет ветер сильней
Песню бранную,
Тихо шепчет он ей
Весть нежданную.
И, тревоги полна,
Дева юная
Всё сидит у окна
В ночь безлунную.
15 февраля 1853 г.
ПРОЗА
ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ ХОЛЕРА
Страшась какой-то силы тайной,
Живут, склонившись под ярмом,
И дело глупости случайной
Чтут часто божиим судом...1
I
Медленно и задумчиво шел молодой чиновник Павел Гаври-
лович Изломов по одной из улиц города N. Вероятно, его зани-
мали мысли слишком серьезные и мрачные, потому что он не
примечал, казалось, ни яркого света теплого майского солнца,
который падал прямо ему на лицо, ни даже того, что из окон
некоторых домов посматривали на него хорошенькие глазки.
В самом деле, в это время было над чем призадуматься каждому
жителю N: в городе свирепствовала холера, и уже немало своих
друзей и знакомых проводил Изломов на тот свет. Теперь он
подумал о том — что, если вдруг его скрутит холерою!.. И при
этой мысли он сделал весьма жалкую физиономию... Вдруг
позади его раздался голос, который называл его по имени.
Павел Гаврилович обернулся, несколько времени всматривался
в наружность молодого человека, стоявшего перед ним, и нако-
нец вскричал с удивлением:
— А-а-а!.. Иван Васильевич!.. Какими судьбами?..
И он готов уже был засыпать его сотнею вопросов, но вдруг
вспомнил, что Иван Васильевич Тропов, стоявший перед ним,
человек петербургский и, чего доброго, еще вздумает осмеять
его провинциальное любопытство. Поэтому он удержал свои
любознательные стремления, очень хладнокровно выслушал
ответ Тропова, что он прямо из Петербурга, и употребил всю
силу своей воли, чтоб не разразиться расспросами: почему,
для чего, надолго ли и пр.
223
Они пошли вместе. Изломов ни о чем не спрашивал более
и начал перекидываться с своим приятелем обыкновенными
пустыми фразами, стараясь не высказывать ни к чему ни сочув-
ствия, ни увлечения. В этом выражался, по его мнению, Ьоп
ton * высшего сорта.
— Однако у вас здесь настоящее царство ужаса, — сказал
наконец Тропов, наскучивши подобным разговором.
— Да, ужасное бедствие поражает бедных жителей, — отве-
чал Павел Гаврилович, теряя на минуту свое спокойствие.
— Бедствие само по себе: это беда не великая, а главное —
во всех жителях здешних царствует ужас, самовластно и неогра-
ниченно, — повторил Иван Васильевич.
— О да, именно — ужас всех объял здесь, от мала до ве-
лика, — ответил Изломов и счел обязанностью приятно и
скромно улыбнуться.
Холера была такой предмет, что увлекла бы в те времена и
не Павла Гавриловича, и потому не нужно удивляться, что она
оживила разговор двух приятелей. Притом Иван Васильевич
начал рассказывать свои наблюдения — а он-таки любил по-
говорить.
— Вообразите, — говорит он, — я узнал в первый раз о
здешней холере верст за пятнадцать отсюда, в деревне, где
я спросил себе холодного молока в самый полдень... Мужик,
у которого я остановился, никак не хотел дать мне молока,
уверяя, что это вредно — в жаркий полдень пить холодное...
Нынче, вишь, ваша милость, говорит, время-то негодное. Я сна-
чала еще не догадывался и удивлялся, откуда пришло ему
в голову так заботиться о моем здоровье... Наконец узнаю:
старик объявляет, что имлриказано наблюдать всякую осторож-
ность против холеры, особенно же не пить в жаркий день хо-
лодного. «Да тебе что ж до меня-то за дело? — спрашиваю
его. — Ведь не ты умрешь; я тебя пить не заставлю». — «Да
оно, сударь, совершенно как вы изволите говорить, — рассуж-
дает он очень хладнокровно, — да ведь неравно как схватит,
так тут и нам не уйти, здесь же не город, средствия никакого
нет...» Что станешь делать против такой логики?
— Конечно, это для вас было очень досадно; но кто знает,
может быть, он этим спас вашу жизнь...
— Да не беспокойтесь — ведь он все-таки исполнил мое
требование... Только нужно было ему подороже заплатить,
и притом дать вперед деньги... Тотчас побежал и принес мне
молоко прямо со льду. И потом, представьте мое изумление, —
* Хороший тон (франц.). — Ред.
224
по только что я выехал из этой избы и еще не успел подивиться
точности, с какой исполняются в этой деревне врачебные пред-
писания, как в нескольких шагах оттуда встретил несколько
пьяных мужиков, у которых уже начинались, кажется, первые
симптомы холеры. Их скоро окружила большая толпа. Спра-
шиваю, как же это у вас позволяют пить в такое опасное время?
«Э, барин, — отвечают мужики, — уж воля господня!.. Все
едино умирать-то!.. А с горя как не выпить...»
Изломов засмеялся, стараясь примирить неприятное чув-
ство, возбужденное в нем по случаю неудачной догадки о спа-
сении жизни Ивана Васильевича.
А он между тем продолжал все с возрастающим одушевле-
нием, хотя голос и руки его оставались по-прежнему в грани-
цах, предписанных приличием:
— Еду дальше: встречается целая сотня баб с котомками,
такие все унылые, и из конца в конец этой толпы разносится
слово умереть в различных его грамматических видоизмене-
ниях. «Что такое?» — спрашиваю. «Ах, барин, на беду ты
едешь», — кричит одна. «Не ездить бы тебе», — советует дру-
гая. «Мы вот и то бежим из городу-то», — объясняет третья...
«Э, черт вас побери, чтоб вам передохнуть всем», — посылаю
я им вдогонку, раздосадованный зловещими толками... И ровно
ничего от них не добился. Не успел проехать версты, смотрю,
толпа извозчиков едет. «Куда?» — спрашиваю. «Из города, —
отвечает тотчас, уразумевши цель вопроса, один из них, —
больно там валит, так за доброе дело (?) убраться лучше...» —
«Ну, думаю себе, весело, должно быть, в самом городе». Подъез-
жаю к заставе, смотрю — на столбе объявление: «По случаю
появления эпидемической холеры...» дальше я не успел рас-
смотреть. Еду городом — попадается на дороге старый знако-
мец доктор, также, к удивлению моему, с кислой физиономией,
вероятно приспособляясь к обстоятельствам. Наконец — приез-
жаю к гостинице, у входа ее прибито то же объявление, а в об-
щей зале прежде всего бросается мне в глаза листок губернских
ведомостей, в которых напечатан какой-то рецепт против
холеры. Ну, скажите же, пожалуйста, возможно ли от нее
избавиться, когда она преследует вас всюду и везде, является
вам в виде различных объявлений, рецептов, печальных лиц,
нелепых разговоров... Чем бы отдалять и прогонять эту бо-
лезнь, а вы всячески стараетесь приближать ее к себе...
— Но, как хотите, это время общественных бедствий всегда
отражается на физиономии самого города. Для всякого необ-
ходимо принять некоторые предосторожности, всякий опа-
сается —- если не за себя, то за своих родных и друзей, наконец
225
всякий принимает участие в общем ходе болезни, хочет узнать...
Естественно, теперь все заняты одним разговором. Вот и мы
с вами...
— Что же прикажете делать? Здесь не блеснешь оригиналь-
ностью... Однако всмотритесь, как хороши ваши средства... Вы
идете мимо аптеки и видите около нее беспрестанный прилив и
отлив народу с ужасающими лицами и толками о холере. Вы
и сами начинаете сильно трусить и думаете, что в городе уми-
рает несколько сот человек в день. А между тем эти люди хлопо-
чут только еще о предохранении себя от болезни... умирающих
всего двадцать — тридцать человек... Вы встречаете доктора,
который, подъехав к бирже,2 берет без торгу на неопределенное
время первого попавшегося на глаза извозчика и отпускает
своих лошадей потому, что те уже больше не бегут... Вы де-
лаете печальные заключения о силе болезни, но вы не знаете,
что этот доктор имел благоразумие в здоровое время прикоман-
дироваться к четырем присутственным местам, обязавшись
лечить всех чиновников с их чадами и домочадцами. В обыкно-
венное время он ездит в каждую палату раз в месяц для полу-
чения жалованья, но теперь должен показать всю свою дея-
тельность, потому что всякий, напуганный холерой, платит все,
что только может...
— Зайдите ко мне, — перебил Ивана Васильевича его прия-
тель, остановившись у ворот одного довольно красивенького и
новенького домика. — Там мы можем поговорить свободнее.
— Да у вас тоже сткляночки да баночки, и все комнаты, я
думаю, надушены мятой, а на окнах предохранительные сред-
ства.
— Вы видите, на окнах у меня цветы, правда, не душистые...
— А это даже хорошо; я вообще не цветовод, а душистых
цветов терпеть не могу... Так, пожалуй, пойдемте...
И они пошли.
Если предполагаемого читателя утомил этот разговор, то
ему предоставляется возможность отдохнуть, занявшись неко-
торыми частными сведениями об этих приятелях, так про-
странно рассуждающих об одном из неприятнейших предметов
на свете.
Один из них, Тропов, молодой человек лет двадцати пяти или
двадцати шести, живет в Петербурге и, разумеется, кем-то
служит там, а потому и считает себя петербуржцем, хотя по
рождению и даже частию по воспитанию он тоже провинциал
и именно из этого самого города N.
Происходил он от высокоблагородных и не бедных роди-
телей, учился в губернской гимназии и потом в университете,
226
а затем поступил было на службу в N. Но Петербург, заманчи-
вый предмет сладких мечтаний для всех провинциальных
юношей с каким-нибудь образованием, увлек и нашего Ивана
Васильевича. Он уехал и через три года воротился оттуда
таким денди, таким образцом светскости, таким знатоком
итальянского языка и с таким злым или, лучше, — вострым
языком, что в него не замедлила влюбиться одна слабонервная,
сентиментальная барышня, имевшая хорошенькое добродуш-
ное личико, двести незаложенных (?) душ приданого и образо-
вание, достаточное для того, чтобы не удивляться никакому
ученому вопросу. Тропов скоро заметил это и, как он сам, не-
смотря на видимую свою холодность и насмешливость, имел
доброе и чувствительное сердце и притом порядочный запас
легкомыслия, то скоро на него подействовала эта пылкая
любовь, и он, не думая много, справился у верных людей о при-
даном и предложил свою руку и сердце плененной им особе,
называвшейся — скажем кстати — Надеждой Семеновной. Ро-
дители Наденьки были не прочь от такого союза, потому что,
как бы то ни было, жених служил в Петербурге и они знали
за ним в былое время порядочное состояние. Ивану же Ва-
сильевичу это было очень кстати: от родительского наследия
осталась у него деревня в десять дворов, да и ту бы он продал,
если бы мог обойтись без того, чтобы не говорить своим прия-
телям, что ему прислали или не прислали денег из деревни.
Таким образом все уладилось, но родители непременно хотели
сыграть свадьбу почему-то не раньше, как через полгода, и
Иван Васильевич с новыми надеждами и мечтами снова отпра-
вился в Петербург с тем, чтобы через полгода возвратиться
в N. Насладившись на досталях 3 холостой жизнью и наде-
лавши новых долгов, он приехал теперь сюда жениться и —
встретил холеру, которая препятствовала, конечно, всем сва-
дебным весел остям. И вот причина его ужасной филиппики на
уныние жителей и на внимательность их к такой ничтожной
вещи, как эта негодная болезнь.
Что касается до Павла Гавриловича Изломова, другого
приятеля, то это был, собственно, не приятель, а только старый
знакомый Тропова, потому что они сидели некогда за одним
столом в N-ской гражданской палате. Неученый, но жаж-
дущий просвещения и не имеющий средств удовлетворить своему
стремлению, он жадно слушал всех, кого считал выше себя по
образованию, и потому был находкой для людей, которые
ищут себе слушателей и (увы) часто не находят. Не имея своего
убеждения, он жил убеждениями других и, покорно выслушав
ныне какое-нибудь новое мнение, на другой же день сообщал
227
его всем своим знакомым как свое собственное; иногда при этом
давал он заметить, что с его мыслями согласен и такой-то,
известный ученостью или основательностью суждений. Если же
его кто-нибудь оспаривал, то он, пожалуй, опять приходил
к вам, которые высказали это мнение или поддерживали его,
и начинал перед вами излагать свои возражения. Если вы
опровергали возражения, он передавал от своего лица и опро-
вержения по принадлежности и т. д. Случалось, что через по-
средство Павла Гавриловича долгое время производились очень
интересные споры между лицами, совершенно незнакомыми
друг с другом. И, надобно ему отдать честь, он не ослаблял
никогда силы доводов и вообще уж если принимался говорить,
то говорил как по-писаному. Бог его знает, где он приобрел
себе такой высокий слог... Впрочем, в жизни и в обращении
он был очень приличный молодой человек, хотя иногда это и
дорого ему стоило.
Вот хоть бы теперь: как разгорелось его провинциальное
любопытство, как ему хотелось засыпать Ивана Васильевича
вопросами: и что, и как, и почему и т. д. Но bon ton, по его
понятию, не позволял этого, и он молчал. Да и Ивану Василье-
вичу была не совсем приятна такая скромность: ему непре-
менно хотелось высказаться. Если бы его спросили: зачем он
приехал, он сказал бы очень небрежно, будто нехотя: да так,
старые дела нужно кончить, и после долгих расспросов прого-
ворил бы с комической напыщенностью: сорвать одну звезду
с вашего небосклона... Но Изломов упорно молчал об этом
предмете и, поболтавши с четверть часа о том, о сем, Тропов
решился сам заговорить... Для этого он возобновил сначала
забытый было разговор о холере, что было, конечно, очень
не трудно.
— Нет, я серьезно думаю, — заговорил он, — что все эти
предосторожности ваши не только ни к чему не поведут, а на-
против — еще повредят... Согласитесь, что все эти печальные
физиономии, эти мрачные предосторожности, это постоянное
опасение — очень неблагоприятно действуют на расположение
вашего духа, и, следовательно, на самое здоровье. Докторами
давно уже признано, что бодрость духа — это лучшее средство
против холеры.
— О/гнако же вы не можете отвергать и того, — возразил
Изломов, — что нельзя пренебрегать болезнью, которая произ-
водит повсюду такие опустошительные действия.
— Зачем же пренебрегать? Кто вам говорит об этом? Только
я не понимаю, что же вы выигрываете, когда все ваши предо-
сторожности приносят больше вреда, чем пользы... Положим,
228
что даже вы таким образом избегнете холеры, но скажите мне,
можно ли целое лето, прекрасное провинциальное лето, про-
жить так, как вы собираетесь жить? Посмотрите, ведь весь ваш
юрод превратился в лазарет, и всякий порядочный человек,
проживши в нем два-три месяца, — непременно умрет не от
холеры, так от диеты и лекарств или, что еще ужаснее, просто
от скуки.
— Вы судите по себе, — отвечал Изломов, стараясь придать
своему голосу ироническое выражение. — Конечно, я вас
понимаю: человеку, который живет постоянно в столице, поль-
зуется всеми удовольствиями петербургской жизни, трудно
помириться с нашей провинциальной простотою и бедностью
в увеселениях; ему, разумеется, скучно... Но мы, бедные про-
винциалы, так уже привыкли к этому, что нам кажется довольно
сносным наш утомительно-однообразный, даже, может быть,
на ваш взгляд пошлый быт....
— Полноте, пожалуйста, — отвечал Тропов, которому, ви-
димо, не понравился иронический тон Павла Гаврилыча. —
Везде можно веселиться и наслаждаться жизнью, где только
есть люди и где эти люди умеют здраво судить и сильно чув-
ствовать...
— Да, но таких людей редко можно найти. И я сомневаюсь,
чтобы здесь вы встретили кого-нибудь с суждениями и чувст-
вами, которые бы соответствовали вашим.
— А я в этом не сомневаюсь, по крайней мере в отно-
шении к чувствам, — восторженно воскликнул Иван Василь-
евич и с торжествующим видом посмотрел на своего прия-
теля.
Этот был неприятно поражен его словами, которые он
принял за хвастовство, и потому отвечал довольно важно, хотя
с некоторою робостью:
— Я понимаю под чувством не вечное, большое увлечение,
но сильную, глубокую, искреннюю привязанность, основан-
ную на взаимной симпатии, на известном отношении харак-
теров... А такая привязанность едва ли может быть приобре-
тена вдруг одними внешними достоинствами.
— Да с чего ж вы взяли, что я рассчитываю пленять ваших
красавиц на здешних балах, которых, разумеется, никогда
у вас не будет... Я вам говорю, может быть, о глубокой, дав-
нишней привязанности, о любви, которой я пламенею уже не-
сколько лет...
— В таком случае это совсем другое дело, — отвечал озада-
ченный Павел Гаврилыч и после минутного молчания приба-
вил: — И можно узнать предмет этой страсти?
229
— Нет-с, уж я и то был с вами очень откровенен. Нельзя-с,
нельзя-с, — шутливо повторял Тропов, потом встал, прошелся
по комнате и, вынув изо рта сигару, громко запел:
Есть тайна у меня. Глубоко
Запала в душу мне она...4
Следующих стихов он не знал и потому тотчас же сел снова
и начал с особенной живостью и необыкновенно веселым тоном:
— Вы видите теперь причину моего ожесточения против
печальных предосторожностей и опасений, которые нашел
я в вашем городе. Так как я уже проболтался вам каким-то
образом, то лучше рассказать всю правду. Вы знаете Наденьку
Быстрицкую?
— Знаю очень хорошо.
— Итак, честь имею вам представить ее жениха.
— Как? Вы...
— Я собственной особою нарочно взял отпуск, прискакал
сюда из Петербурга, чтобы увенчать счастливым концом мою
долголетнюю любовь; препятствий никаких нет, все шло пре-
красно — и как назло вмешалась тут эта несносная холера...
— Каким же образом она может служить препятствием
вашему счастию?
— Конечно, может, потому что отец не хочет выдать за меня
Наденьку, пока не прекратится холера.
— Отчего это?
— Он говорит, что не время думать о свадьбе, когда каждый
день видим (перед) собою смерть. К несчастью, еще живет он на
Кладбищенской улице — так что каждого мертвого проносят
мимо их дома... Он сам-jo часто и не видит этого, так зато мать
всегда сидит под окошком и горько плачет о чужих покойниках.
Как ни придешь к ним, всегда рассказы о чьей-нибудь смерти
или болезни — просто тоску нагонят. Ну, и за себя опасаются,
пьют разные предохранительные, морят себя диетой... Какая
же тут свадьба?
— Да, точно. Я знаю Варвару Николаевну. Она чрезвы-
чайно любит своего мужа и дочь и боится за них еще больше,
чем за себя. Ее саму это очень изнуряет...
— Да, правда, войдите к ним в дом, — вы непременно поду-
маете, что кто-нибудь из семьи умер или умирает. Столько
тут разных сткляночек, бутылочек, сигнатурок аптекарских,
такой горестный вид у хозяйки... Решительно ни на что не
похоже.
И он с досадою выбросил в раскрытое окно окурок сигары,
посмотрел на часы и сказал, вставая:
230
•— А все-таки надобно отправиться к ним. Я бы давно уж
там был, если бы не встретился с вами и не заговорился так
долго...
— Вы мне сделали большое удовольствие, посетивши меня.
Позвольте надеяться, что это не будет в последний раз. Не забы-
вайте же старых знакомых.
— Тем более что их у меня очень немного здесь, — отвечал
Тропов, пожимая руку приятеля.
Приятели остались очень довольны 5 друг другом. Павел
Гаврилович (был) поражен совершенно новыми мыслями, вы-
сказанными гостем, с которыми он, по натуре своей, не мог
не согласиться; притом он благоговел перед столичностъю
своего приятеля, хоть и старался скрывать это. Тропов тоже
(был) рад — и тому, что так удачно у(мел) высказаться, и
тому, что нашел, в самом деле, старого знакомого, и тому,
наконец, что заметил, как жадно слушал его и как легко со-
глашался с ним старый знакомый.
II
Дом Быстрицких был на самом краю Кладбищенской улицы,
так что одна сторона его была обращена к городу, а другая
выходила уже на поле, и из окон можно было видеть ряд могил,
которыми начиналось N-ское кладбище. Город был не обширен,
и потому грех было бы сказать, что дом Семена Андреича Бы-
стрицкого был слишком удален от средоточия городской жизни.
Однако же сам хозяин говорил это, и во всем N не нашлось бы
ни одного человека, который бы стал противоречить такой
неоспоримой истине. Шутка ли, отсюда до Кремля например,
где находятся и присутственные места, будет с версту, а иные
говорят, что даже больше; до Гостиного двора — тоже чуть
не верста, до ближайшей аптеки — полверсты, до церкви тоже
очень далеко!.. Тропов, привыкший к петербургским размерам,
вздумал было уверять всех, что это чрезвычайно близко, что
это — рукой подать, но ему никто не хотел верить, а некоторые
даже 6 напоминали ему, как сам он жаловался, бывало, на то,
что далеко ходить из Новой (улицы) в гражданскую палату...
и (все-таки) Семен Андреич рассказывал ему, как о великом
подвиге, о том, что он вчера ходил пешком и в палату и из
палаты домой, почему и считает себя вправе сегодня совсем
уже не ходить в должность. Подобную вольность позволял
иногда себе Быстрицкий, как человек, уж достигший степе-
ней известных и приобретший отличную репутацию делового
231
и надежного служаки. Не отличаясь особенными талантами,
Семен Андреич был зато в молодости очень трудолюбив, честен
и обладал хорошим житейским тактом, который не всегда-то
дается и блестящим талантам. Обративши на себя внимание
начальников, дошедши до порядочного жалованья, он умел
составить себе во всех отношениях очень выгодную партию
и теперь наслаждался семейными радостями почти невозму-
тимо...
Говорю почти потому, что иногда тихое счастье его наруша-
лось супружескими размолвками. Но и в этих случаях Семен
Андреич страдал очень мало, потому что чувствовал себя
всегда правым во глубине души своей и, может быть вследствие
этого убеждения, весьма мало обращал внимания на увещания,
просьбы, упреки и даже слезы Варвары Николаевны. Притом
и причины ссор были всегда такого рода, что не могли возбудить
сильной и продолжительной бури. Сколько ни твердите, что от
малых причин бывают великие следствия, но на деле гораздо
чаще бывает наоборот, — то есть великие предприятия и при-
готовления оканчиваются действиями весьма негигантских раз-
меров. Натура же Варвары Николаевны совсем неспособна
была к глубоким потрясениям. Рожденная с добрым, даже не-
множко чересчур добрым сердцем, она была воспитана любящею
матерью, без всяких посторонних нянек и учителей. -Мать ее
учила, разумеется, очень немногому, но учила как мать...
Варвара Николаевна выросла очень доброю девушкой, хорошей
хозяйкой, но — кто бы подумал? — она сделалась вместе с тем
романтической, сентиментальной барышней. Как это случи-
лось — ни мать, ни отец понять не могли. Но дело было очень
просто. У Варвары Николаевны был брат, годами десятью
старше ее, только что кончивший курс в университете и при-
ехавший служить на родину в то самое время, как сестра его
стала бегло читать и списывать чувствительные стишки. Витая
постоянно в высших сферах и потому плохо служа и живя, —
он вдруг вздумал произвести радикальную реформацию в обра-
зовании своей сестры. Он начал сообщать ей свои высшие
взгляды и давать читать романы Жанлис, Дюкре Дюмениля
и славной Анны Радклиф...7 Идей его девочка не слушала и
не понимала, но романы читала с жадностью... Ужасы и ры-
царство, удары судьбы и неожиданные защитники, замки и
подземелья этих романов так противоречили ежедневным хло-
потам на кухне, закупкам провизии, шитью и вязанью, к кото-
рым постоянно старалась приучить ее мать, что у бедной де-
вочки совершенно закружилась голова и она не шутя сочла
себя страдалицею на сем свете... Она часто задумывалась и
232
плакала без причины, полюбила уединение, и в пятнадцать —
шестнадцать лет в ней развилось в ужасающих размерах сочув-
ствие с природою... Она взывала к луне, говорила с волнами
и даже чувствовала трав прозябанье.8 Была в те годы и любовь,
страстная и пылкая, но неглубокая, как и все страсти Варвары
Николаевны, и скоро уступившая требованиям родителей,
решивших выдать ее за Быстрицкого... Сначала невеста, считая
себя жертвою рока, рыдала и терзалась, но потом не могла
противиться соблазнительной веселости всех окружающих,
увлеклась, и свадьба совершилась очень радостно... Скоро
хозяйство, дети заняли внимание молодой женщины, и она было
совсем вылечилась от своей идиллической настроенности, —
но неожиданное обстоятельство испортило все дело... Какая-то
знахарка, погадав по руке всегда склонной к мистицизму
Быстрицкой, предсказала ей, что она будет, будет счастлива,
только вокруг нее будет неладно, и вскоре после того умерли
один за другим трое детей ее... Снова романтизм, жалобы на
судьбу, неутешные слезы... Муж, сам чувствуя всю тяжесть
потери, не мог ее успокоить, участие родных еще более раз-
дражало ее горесть, и на этот раз с каким-то ожесточением Вар-
вара Николаевна признала себя героиней плачевного романа
и все как будто ждала, что явится нежданный добрый гений и
возвестит, что ее дети живы, что все ее страдания были только
мистификацией. В это время страшно развилось в ней суеверие,
к которому она всегда была склонна по своему характеру. Оно
доставляло ей какое-то невыразимое наслаждение тем, что
объясняло для нее, как дважды два — четыре, такие вещи,
которых она никак не могла понять по простым природным зако-
нам, сколько ни напрягала своих мыслительных способностей...
Романтизм скоро снова исчез из сердца и головы Быстрицкой,
когда у нее родилась дочь Наденька; но суеверие уже крепко
засело в душе, и без него, как без воздуха, не могла жить Вар-
вара Николаевна.
Как человек положительный, Семен Андреич не поощрял
сердечных увлечений своей супруги, и вот в чем заключалось
яблоко раздора для этой мирной четы. Случалось, что из-за
какой-нибудь просыпанной солонки или неудавшегося убийства
паука возгоралась ссора, и доходило до того, что Семен Андреич
совершенно неделикатно называл свою жену глупой бабой и
греховодницей, а она честила его умником и вольтерьянцем.
В этих ссорах доходило иногда до того, что Варвара Николаевна
принималась даже жаловаться на свою судьбу и уверять, что
рок ее преследует в лице мужа, как будто бы он был какая-
нибудь яростная Евменида.0 Но эти жалобы выговаривал
233
только язык, они были до того привычны и как-то стереотипны,
что не находили сочувствия даже в сердце самой Варвары
Николаевны. Что касается Семена Андреича — его, степенного
и положительного человека, никак уже не могли расстроить
подобные предрассудки, как он называл заодно и мнения и
слезные жалобы своей жены. Да и она, правда — тоже уверен-
ная в своей справедливости и думая, что муж не способен
чувствовать, как она, что он слишком близорук в своих
суждениях и может верить только тому, что у него перед гла-
зами, — тоже не обращала внимания на обидные прозвища,
которыми он наделял ее. Отвечала она ему, и иногда доволь-
но резко, только потому, что ведь нельзя же так совсем оста-
вить без внимания его слова, не защитить ни словом своих по-
нятий...
Под влиянием этих разнородных характеров выросла в ро-
дительском доме Наденька. Впрочем, еще более испытала она
влияний посторонних. У ней были няньки и мамки, ее учили
разным наукам, она говорила и читала на французском языке:
все это отдалило ее от родительской патриархальности, и ста-
рики во многих случаях даже не понимали ее, хотя она гово-
рила по-русски. Частые споры между отцом и матерью ставили
ее в довольно затруднительное положение: она понимала осно-
вательность отца и чувствовала правоту матери. Ей почему-то
нравилось думать, что в самом деле кошки гостей замывают,
что заяц, перебежавший дорогу, предостерегает перед не-
счастьем, что красное яйцо, первое полученное при христосова-
нии в светлое воскресение, потушит пожар, если его бросить
в средину пламени... Правда, она никогда не видала подобных
обстоятельств — замечала часто, что ее ожидания, возбужден-
ные приметами, не сбываются, но что-то поэтическое было
в них для нее, и она не могла отвергнуть их... Удивляться этому
нечего: разве Шиллер не жалел о богах Греции? Разве на каж-
дом шагу не встречаем мы людей, которые держатся тех или
других убеждений, ровно ничего не имея сказать в защиту их
и очень хорошо чувствуя их несостоятельность перед голосом
рассудка, — держатся потому только, что им не хочется рас-
статься с тем, что так мирно живет в них с самого детства, ладит
со всеми противоречиями, напоминает счастливое, невинное
время их ребячества?.. И Наденька не стыдилась своих суе-
верий: она всегда готова была сказать, что она сама знала, что
все это вздор, но что этот вздор ее занимает. Однажды она ска-
зала даже Тропову в ответ на его рассуждения: «Есть многое
в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»,10 —
на что он ответил довольно пошло, сказавши, что, например,
234
такая красавица, как Наденька, наверное не снилась ни одному
мудрецу.
Тропов был уже принят в семье как родной. Он приходил
туда когда хотел и в чем хотел, не стесняясь утренними, обеден-
ными и вечерними костюмами, предписанными неумолимым
законом провинциального этикета... Если бы не холера, он
бы уже давно был счастливым обладателем Наденьки, но теперь
Семен Андреич наотрез объявил, что пока в городе холера,
свадьбе не бывать, и Варвара Николаевна даже рассердилась
однажды на жениха за его настойчивость и поразила его посло-
вицей, что на хотенье есть терпенье. Иван Васильевич находил,
что это решение очень безрассудно, и старался придумать, как
бы победить упрямство стариков... Он все еще не терял на-
дежды и потому жил в N и ждал благоприятнейших обстоя-
тельств... Дожидаться конца холеры он не хотел, потому что
в таком случае он должен был прожить здесь, может быть, до
зимы, — а в августе кончался срок его отпуска. Он видел, что
должен был скоро отправляться обратно ни с чем; но надежда—
сладкий удел всего человечества; кого же не удержит и не под-
держит надежда? А у Тропова была в виду не только надежда,
но еще Надежда Семеновна... И он, с намерением возобновить
попытку склонить стариков к согласию на свадьбу и с новой
надеждой на успех, явился к Быстрицким в тот день, как мы
видели уже его в приятном обществе Павла Гавриловича.
III
Когда он вошел в залу, в ней были Семен Андреич и Варвара
Николаевна. Он, по обычаю, вошел без доклада, потому что
в передней у Быстрицких никого не было и всякий, кто бывал
уже в доме, преспокойно отправлялся из передней далее до той
комнаты, где находил хозяев.
Увидав Тропова, Семен Андреич проговорил: «А, вот и Иван
Васильич», и подал ему руку, не вставая с места, а Варвара Ни-
колаевна спросила: «Отчего вы, не приходили к нам обедать?»
Тропов пожал руку Семену Андреичу, поцеловал руку
хозяйки и сказал, как будто отвечая на вопрос ее:
— Я сегодня сошелся с одним старым знакомым... Знаете вы
.Изломова?
-— Как же не знать... помилуйте... Славный малый, — отве-
чал Семен Андреич.
— Да, и так рассуждает хорошо. Право, иногда целый ве-
чер говорит, будто книга.
235
— Немного успел я с ним побыть, а уже успел-таки заме-
тить, что он выражается очень книжным языком.,. Он говорит,
как пишет, только что говорит!..
Намек Тропова пропал даром. Быстрицкие не настолько
знали «Горе от ума», чтобы помнить, как отзывается о Чацком
Фамусов,11 и проводить параллель между Чацким и Изломовым.
В это время вошла в залу Надя. Она дружески протянула
руку Ивану Васильичу, и он не задумался пожать и поцело-
вать ее.
— Мы говорим об Изломове, — обратился к ней Тропов. —
Нравится он вам?
— Изломов? Я его почти не знаю. Впрочем, кажется, ни-
чего...
— Это — красноречивый оратор, — начал Иван Василь-
ич, — это N-ский Демосфен, человек, одаренный даром слова,
человек, слушая которого вы не можете надивиться, откуда
лезет вся эта книжная диссертация, и приходите наконец к
печальному заключению, что он предварительно выучил ее
наизусть.
— Этакая голова, — пробормотал Семен Андреич, оставляя
сигару. — Ведь рад, что встретился с приятелем, и тотчас же
начинает ругать его.
— Что вы, что вы, Семен Андреич? Чтобы -я стал ругать
приятеля! Никогда... А отчего же не пошутить, отчего не сме-
яться над тем, что кажется смешно?12 Да я ему и в глаза скажу
то же самое.
В глаза ему этого бы Иван Васильевич не сказал... Но он
полагал, что иногда бывает недурно выставить свою прямоту и
рыцарское без страха и упрека, хоть и говорят, что ныне
рыцарство не в моде.
На этот раз, однако же, нареченный тесть вздумал поучить
зятя житейскому благоразумию и потому заговорил:
— Не советую говорить подобных вещей ни ему и ни кому
другому, от этого решительно никакой пользы не получите...
Да и не понимаю я, что тут хорошего? Обидел человека за глаза
и чтобы поправить, кажется, или уменьшить, что ли, свою
вину — вдруг кидается на него и повторяет свое оскорбление
в глаза ему! Я тут не нахожу ровно ничего благородного и
благоразумного.
— Да скажите же, разве я обидел его? Я потому-то и могу
повторить при нем мои слова, что не считаю их обидными для
него.
— Вы не считаете, а он может счесть... Можете ли вы знать,
как он это примет?
230
— Конечно, примет, как и всякий порядочный человек
должен принять шутку.
— Что вы мне говорите о порядочных людях? Разве все
хорошие люди сделаны непременно на одну колодку. Ну, смот-
рите, ведь и вы и я — оба мы не дурные люди. А какая между
нами разница!.. Как часто мы не сходимся!..
— Ну, мы с вами, Семен Андреич, разошлись далеко только
в одном случае. Касательно вопроса о свадьбах во время хо-
леры.
— Да уж об этом и толковать нечего, — возразил строго
Семей Андреич.
— А я именно еще хотел сегодня поговорить с вами об этом.
Право, не знаю, что вы делаете... Хоть бы холера взяла меня
поскорее, тогда, выздоровевши, я бы уже не имел препят-
ствий.
— Ах, господи, что вы это говорите! — воскликнула Вар-
вара Николаевна и плюнула в сторону.
— Ну, матушка, отплюнься, — пробормотал Быстрицкий.
— Ну, уж ты... И думает, хорошо, что ничему не верит...
— Так, по-твоему, в плеваньи, что ли, вера-то?
— Вот, вот, всегда так, — жалостно говорила Варвара Ни-
колаевна, относясь к Тропову. — Ну вот, скажите вы, умный
человек...
Она хотела сказать — приятно ли слышать, как накликают
на себя болезнь, и как же не плюнуть при этом? Но она вовремя
вспомнила, что эти неприятные слова сказал сам же Иван
Васильич, и потому остановилась, несколько сконфуженная и
не зная, что сказать...
Тропов понял ее затруднение и поспешил на выручку.
— Однако я показал себя перед вами не совсем умным чело-
веком, сказавши такую вещь, которая вас расстроила...
— Нет, я не то, — отвечала она. — А вот видите, он ведь
все так, как будто он уж все знает. Не верит тому, что я сама
испытала и доказала уж ему, доказала. Да вот, чего ближе,
Наденька... Маленькая она, бывало, часто хворала так, без
причины, захворает, да и только. Ну, разумеется, уж значит,
сглазили... Я, бывало, ничем и не лечу — слизну только ее
с лобочка да спрысну холодной водой с уголька — и как рукой
снимет, — на другой же день — здоровехонька... Так нет,
ведь все-таки не верит...
— Я удивляюсь еще, как вы, Иван Васильич, до сих пор
не сглазили Наденьку, — шутливо заговорил Быстрицкий, —
верно, вы не умеете смотреть как следует. Да, впрочем, пого-
дите еще; чуть у Нади сделается насморк или бессонница
т
появится — тогда приходите полюбоваться, как она будет ее
слизывать.
И Семен Андреич весело захохотал, Наденька тоже рассмея-
лась, а Варвара Николаевна нахмурилась и еще раз плюнула
в сторону.
— И где это он набрался таких понятий? — продолжала
она. — Вот-то брат покойник — и в университете учился и
в Москве жил сколько лет. Ведь, уж конечно, и правду сказать,
нынче народ не прежде — мало веры в людях стало... А ни-
когда, бывало, не кощунствует этак. Разве только что объяснит
там что-нибудь по-своему... Ну да ведь это можно. То есть он
там объясняет-то иначе, а оно все-таки так выходит.
— Да, я это очень хорошо понимаю, — отвечал Тропов,
который, правда, не совсем понимал заключения Быстриц-
кой, — но если я вам сказал о холере, так это совсем по легко-
мыслию; я именно желаю, чтобы меня схватила легонькая
холера, после которой вы, разумеется, дали бы нам свое благо-
словение, потому что ведь холера бывает только один раз
в жизни с человеком.
— Нет, извините, все-таки я бы еще не согласился, — воз-
разил отец. — Конечно, вы были бы безопасны, но — сохрани
бог — от слова не придет — если вдруг захворает Наденька,
и вы останетесь молодым вдовцом... Что же, ведь вы тогда на
нас будете богу жаловаться.
— Боже мой, какие мысли приходят в голову... Да посмот-
рите, может ли холодная рука смерти коснуться этого прекрас-
ного, свежего, дивного организма?
И, произнеся эти слова намеренно напыщенным тоном, Тро-
пов вскочил со стула, отступил шаг назад и стал перед Надень-
кой, как будто в благоговейном созерцании. Наденька смея-
лась, но ничего не сказала.
— Шутить этим нечего, — строго ответил отец. — Мало ли
что бывает. Сделавши дело, уже не переделаешь, а теперь все-
таки вы еще не связаны, вольный казак. — И, как бы желая
отделаться от неприятного разговора, он вдруг сказал, возвы-
сив голос: — Что, Надежда Семеновна, не пора ли чаю нам
дать?
— Да, уж давно семь, — отвечала Наденька и вышла из
комнаты.
Но Тропов упрямо стоял на своем.
— Неужели же вы думаете, — горячо возразил он, несмотря
на перерыв (?) старика, — что я могу позабыть это прелестное
создание, что я легче перенесу разлуку с ним, если бы это
несчастье случилось в настоящем нашем положении? Неужели,
238
по-вашему, расчет или обязанность может действовать сильнее,
нежели чистое, горячее, искреннее чувство любви в сердце
молодого человека? Да назовите меня подлым, гадким чело-
веком, если я когда-нибудь соединю судьбу свою с другим суще-
ством, кроме вашей дочери.
— Вы, кажется, не замечаете, что ее здесь нет и, следова-
тельно, некому оценить ваши восторги, — спокойно отвечал
Быстрицкий.
Иван Васильич несколько смутился от этих слов, а старик
продолжал со вздохом:
— Да все вы, молодые люди, так говорите, а случись в самом
деле, ну, — от слова не придет, умри наша Надя вскоре после
свадьбы, — право, терзаться будете, что связали себя; что
говорить: и с чужа горько взглянуть на этакую беду.
— Да чего, — подхватила Варвара Николаевна, — вот
завтра пойдем на похороны. Кузьма Максимыч умер; только
всего два месяца, как женился, и ведь на какой девушке-то,
если б вы знали.
— Уж верно, не то, что ваша Надежда Семеновна. Зная ее,
я ничего больше не хочу знать, — отвечал Иван Васильич, чтоб
прекратить похоронный рассказ, — и — поверьте, я уверен,
я предчувствую, что нас с ней ожидает невозмутимое счастье...
Вам ровно нечего бояться...
— Ах, нет, Иван Васильич, в этом случае уж Семен Андреич
совершенно прав... Он вам доказал резонно... А правду ска-
зать — у меня еще есть одна причина, Семен Андреич ей не
верит, а для меня она дороже всего.
— Что же это такое? — спросил жених.
— Полно вздор-то молоть, — заметил как будто про себя
муж.
— Да для тебя это, разумеется, тарабарская грамота, а вы,
Иван Васильич, умный и, может быть, и рассудите. Еще в про-
шлом году, когда об холере у нас и-и-и помину не было, при-
ходит ко мне одна старушка и просит, чтоб дала ей погадать.
Я, чтоб испытать ее, знаете, спрашиваю сначала — погадай
о моем женихе, — так что вы думаете: ведь узнала... не могу,
говорит, гадать, ты меня обманываешь. Ну, как могла она
узнать это, скажите мне...
— Да, это довольно странно, — проговорил Иван Васильич
так серьезно, что Семен Андреич не вытерпел и расхохо-
тался.
— А вы бы не узнали? — спросил он Тропова...
— Ах ты боже мой! — сердито посмотрела (?) его супруга. —
Двадцать раз ты мне этим надоел... Старость да старость...
239
Да что же такое?.. Да разве не помнишь, шесть лет тому назад
венчали старуху Воронину — пятьдесят семь лет. А мне еще
всего-то пятьдесят... Не слушайте его, пожалуйста, — обра-
тилась она к Тропову и продолжала рассказывать: — Так вот
эта старуха много, много мне рассказала, решительно все
узнала. Спросила я ее про Наденьку. Старуха задумалась
что-то, потом и говорит: да, говорит, она будет и счастлива и
здорова будет, а захворает, когда все будут хворать, тогда,
говорит, берегите ее... Я тогда-таки думала, что бы это зна-
чило... А вот теперь-то и поняла. Уж ясное дело, что Наденьке
холеры не избежать... Только дай бог, чтоб полегче была. Я уж
и то так боюсь, так боюсь за нее. До сих пор и не говорила ей,
чтобы не напугать... Посудите же сами, на что глядя нам ее
выдавать-то теперь...
— Маменька, здесь будем чай пить или в столовой? — раз-
дался голос появившейся в дверях Наденьки.
— Я думаю, там лучше будет, — отвечала (Варвара Ни-
колаевна). — Здесь ведь вот сейчас солнышко прямо в окно
ударит... Такая жара несусветимая.
— Так пойдемте туда. Отправимтесь, Иван Васильич, —
сказал хозяин, вставая с своего дивана.
И отправились.
IV
Таким образом, главною причиной всех неуспехов Тропова
было предсказание какой-то старухи... Убеждения Семена
Андреича, как и всякое живое, разумное убеждение, можно было
изменить, представивши ясные и справедливые доводы. Но что
прикажете делать против тупого безмыслия, против слепого
суеверия, принимающего за непреложный закон слова какой-
нибудь знахарки, нисколько не трудясь подумать об них и
спросить себя, насколько в них есть здравого смысла и на-
сколько чудовищной, химерически построенной фантазии?..
Тропов чувствовал, что старание переменить уверенность
Варвары Николаевны весьма во многих отношениях напомнило
бы камень Сизифа.13 Поэтому он счел за лучшее безмолвно
согласиться с ней и во все время чая думал только, как бы
надуть старуху. Чего ищешь, то находишь — говорили муд-
рецы, — и это изречение, в других случаях приложимое всегда
наоборот, на этот раз оправдалось совершенно. Счастливая
мысль посетила голову молодого человека, он ухватился за
нее, любовался ею, рассматривал ее со всех сторон и, по-види-
мому, вполне остался доволен. Он развеселился, плавно (?)
240
поддакивал Варваре Николаевне, утверждавшей, что мыши
плодятся четыре раза в месяц,14 убеждал весьма комически
Быстрицкого в том, что между добродетелью и достоинством
неизмеримая разница, и наконец, прощаясь с хозяевами до-
вольно уже поздно вечером, успел как-то шепнуть Наденьке,
что он должен завтра поговорить с ней одной; она сказала ему:
утром, и жених наш ушел самодовольный и счастливый...
Соображения его заключались вот в чем. По системе N-ских
докторов, которой справедливость не подвержена сомнению и
которой сама Варвара Николаевна не отвергает, — холера с од-
ним и тем же человеком два раза не бывает. Доказательством
этому служит наблюдение, показывающее, что с одного вола двух
шкур не дерут, — и опыт, убеждающий, что по крайней мере
о большинстве холерных больных можно смело сказать, что
с ними не будет уже не только холеры, но и какой бы то ни было
болезни и печали, благодаря искусству докторов. Таким обра-
зом, если бы жених и невеста выдержали хоть легонькую хо-
леРУ> — разумеется — они бы могли спокойно подать руку
хоть самой холере, нимало не опасаясь заразиться. «Если же
холера не спешит ко мне прийти, — думал Тропов,— а ждать
ее я не хочу, так отчего бы не сказать, что был в холере, да и
только. Всего-то пролежать дня два — подергать ногами, по-
дрожать, поохать... Вот и все... Для пущей важности можно
даже принять рвотное. Чудная мысль... А потом, потом можно и
Наденьке захворать таким же образом... Только нужно преду-
предить ее и вообще с нею условиться...»
Вследствие этой мысли Тропов просил у Наденьки позволе-
ния говорить с ней наедине и, получив его, считал уже все дело
конченным.
Половину ночи придумывал он разные фразы и доводы,
которыми бы мог повернее убедить Наденьку согласиться на
его предложение. Поздно заснувши, он зато и встал поздно.
Несмотря на то, он тщательнее, чем когда-нибудь, занялся
своим туалетом и как-то странно, но очень мило взбил себе
волссы, сделавши таким образом из своей прически что-то вроде
а 1а черт побери!.. Он хотел- казаться интересным и вместе
человеком отчаянным, на все готовым и отчасти вдохновенным.
В доме Быстрицких он, как и нужно было, застал только
Наденьку. Отец и мать были на похоронах. С Наденькой сидела
старушка няня — нянчившая всех детей Семена Андреича и
теперь уже едва таскавшая ноги. Она очень рада была гостю,
по приходе которого в ту же минуту и отправилась к себе в ка-
морку отдохнуть... Таким образом, все устроилось благопо-
лучно.
9 И. А. Добролюбов, т, 8
241
Не буду я описывать вам, мой воображаемый читатель,
сцену, которая произошла между молодой девушкой и молодым
человеком, не буду описывать ее потому, что надоели уже и мне
самому все подобные сцены, тысячу тысяч раз повторяемые, с не-
значительными изменениями, во всех повестях и романах. Естест-
венно, желая угодить моим читателям, я решился предоставить
каждому из них право обратиться для воссоздания этой сцены
или к своим собственным воспоминаниям, или к первой попав-
шейся под руку повести. Может быть, найдется какой-нибудь
читатель-психолог, который желал бы проследить в этой сцене
характер моих персонажей. Но с душевным прискорбием я дол-
жен известить его, что Тропов остался при этом таков же, как
и был, и никакой новой крупной черты не обнаружил, — а На-
денька — Наденька, увы, не выказала никакого характера:
сначала она испугалась его предложения, хотя оно было при-
крыто тончайшей сетью громких и нежных фраз и укреплено
всеми доводами любовной софистики. Ей казалось как-то не-
ловко обманывать мать и заставить плакать, беспокоиться и
хлопотать около нее — по-пустому. Но Иван Васильич, как
дважды два — четыре, доказал ей, что лучше же за один раз
покончить Варваре Николаевне все свои беспокойства, нежели
несколько месяцев дрожать за жизнь людей, милых ее сердцу.
Тут он сообщил ей и предсказание, которое смущало старушку.
Эти доводы победили Наденьку, но еще было препятствие: как
притвориться, чтобы болезнь приняли за холеру. Тропов тут все
устроил: Наденька должна была захворать в отсутствие отца,
пожаловаться сначала на головную боль, потом показать вид,
будто ноги и руки сводит судорогами... Варвара Николаевна
так сильно и с такой верой ждала холеры для своей дочери, что
тотчас должна была этому поверить. Для убеждения же доктора,
за которым, разумеется, тотчас пошлют, можно взять легонький
прием рвотного. Наденька долго отговаривалась, но наконец
согласилась на все.
Во всем этом деле можно было опасаться только доктора,
который мог обнаружить секрет. Для этого предположено было,
что болезнь поразит сначала Ивана Васильича, он пригласит
того доктора, который лечит всегда у Быстрицких, и произведет
ему испытание. Если он откроет, что болезнь мнимая, то нужно
будет закупить его; если же сойдет с рук, тогда смело можно
рассчитывать на его искусство.
Кончивши все совещания, Тропов пошел приготовить все
нужное. Нужным оказалось только рвотное, и он взял его
в аптеке сам, половину оставил для себя, а половину передал
Наденьке, явившись опять к Быстрицким обедать. За обедом он
242
был бешено весел и все уверял, что холера но смеет взять его, —
к великому ужасу Варвары Николаевны, которая'даже не могла
отплевываться, потому что рот ее — естественно — занят был
в это время совсем другим делом.
V
Сказано — сделано... На другой день Быстрицкие узна-
ли, что Тропов болен холерой. Семен Андреич покачал голо-
вой и начал ворчать что-то про себя, Варвара Николаевна ох-
нула, упала в изнеможении на стул и залилась слезами, и
Наденька тоже заплакала — не знаю, потому ли, что слезы
для нее были очень дешевы, или потому, что она представила
себе отчаяние матери во время другой предположенной болезни.
Несколько минут прошло таким образом. Наконец Быстриц-
кий встал, в раздумье прошелся по комнате и решил — надо
сходить к нему.
Варвара Николаевна хотя и верила заразительности холеры,
как многие тогда еще верили, но не имела духа остановить
своего мужа. Она могла только посоветовать ему, чтоб он был
поосторожнее, чтоб не садился возле кровати больного, чтоб
не дотрагивался до его тела и т. п.
Быстрицкий застал Тропова в постели, лежащего с диким
взглядом и стонами, которые были слышны через две комнаты;
больной не приметил его прихода и даже не повернул к нему
головы Человек его с печальной миной стоял перед ним с су-
конкой в руках. Через несколько минут по приходе Быстриц-
кого началась рвота. Тропов показался нареченному тестю
страшно худ и бледен. Пробывши здесь еще несколько времени
и не зная, чем помочь несчастному, Быстрицкий осведомился,
был ли доктор, узнал что был и прописал лекарства, спросил
еще, рано ли началась болезнь, и лакей рассказал ему, что еще
в ночь барин почувствовал судороги в ногах — тотчас же сам
встал и начал тереть себе ноги, долго возился, все хотел пере-
ломить себя и никого не будил. Наконец уж часу в седьмом
разбудил человека и послал его за доктором. Тот приехал тот-
час. При нем сделалась рвота. Доктор сам пробыл здесь с пол-
часа, спросил, оттирали ли ноги и, узнавши, что оттирали
только сначала, велел было опять тереть. При нем минут пять
и тер человек суконками ноги барина, да и то все тот его оста-
навливал — то пить спросит, то одеть велит, то подушки по-
править. А как доктор уехал, так и совсем не велел оттирать...
Мне, говорит, это всю внутренность перевертывает, а судороги,
9*
243
слава богу, кончились. Так вот и лежит, все охает и как будто
в забытьи — закончил лакей, шепотом рассказавши историю
его болезни.
Быстрицкий еще с полчаса оставался у постели больного,
хлопотал около него, принял от человека лекарство, принесен-
ное из аптеки, и попробовал предложить больному принять
его... Но Иван Васильич отвечал на это только диким, пронзи-
тельным стоном, и вдруг голова его бесчувственно покатилась
по подушкам. Семен Андреич испугался и бросился тереть ему
виски одеколоном... Больной очнулся, застонал снова и начал
метаться по постели и ломать руки, не отвечая ни слова на забот-
ливые предложения старика.
— Нужно опять сходить за доктором, — говорил Быстриц-
кий слуге, — беги, отыщи его где-нибудь, а я пока останусь
с ним.
— Да где теперь доктора найдешь, сударь, — отвечал тот,—
ведь вот оно, время-то, здесь какое.
— Как же быть, братец, ведь умирает, какого-нибудь найди
доктора.
— Ведь давеча тот сказал, что коли, говорит, опять будет
сильная рвота или судороги, вот этого чтобы лекарства при-
нять. Да они еще и его не принимали-с. Может, от него что и
полегче будет.
— Да ведь как ему дашь! Иван Васильич, Иван Васильич, —
продолжал старик, приступая к нему, — примите этой мик-
стуры. Вам непременно нужно успокоиться... Как хотите,
я налью, — решительно сказал он, увидев, что Тропов оста-
новил на нем свой блуждающий взгляд...
И он налил и поднес ему ко рту ложку микстуры Больной
так мало разинул рот, -что в него едва ли попала половина, а и
ту он тотчас же вылил опять изо рта. поворотившись к стене
и закрывшись одеялом... Несколько минут после этого он про-
должал еще ломать руки и ворочаться по постели, наконец
затих, и только слабые стоны изредка слышны были из-под
одеяла, в которое закутался он с головою.
Семен Андреич, видя, что ему делать здесь нечего, отправился
домой, обещавши прислать своего человека сидеть возле боль-
ного, потому что нельзя же одному хлопотать около него бес-
сменно и день и ночь.
Дома Быстрицкий говорил Наденьке, что жених ее похва-
лился, да и свалился, и не узнаешь теперь... Вчера был молодец
молодцом, а теперь такой мокрой курицей сделался.
— А ведь сердце мое вчера еще предчувствовало эту беду,
право, — начала Варвара Николаевна. — Вот ты говоришь
244
иногда, что вздор, — нет, не вздор... Весь день вчера я была
как на иголках... и как он это скажет, что холеры не боится, —
у меня так сердце и замрет, так и думаю: батюшки мои, накажет
его господь, поплатится он за эту удаль. Вот и пришло. И что это
за охота человеку самому в петлю лезть!.. Зачем было накли-
кать болезнь? Теперь уж вот и покается, да поздно.
— Полно ты, все не от того... Мало ли кто болен был холе-
рой — разве все сами накликали?
— Так уж то там уж сама болезнь пришла — нечего и
говорить. А это сам напросился...
Быстрицкий был слишком встревожен болезнью Ивана Ва-
сильевича, чтоб пускаться в споры с своей супругой; он знал,
что это поведет слишком далеко. У Варвары Николаевны всегда
был в запасе целый арсенал примеров, сравнений, даже сви-
детельств каких-нибудь знахарок и юродивых, которым она
приписывала безусловный авторитет, — и каждое возражение,
каждое сомнение в истине ее убеждений по этой части она го-
това была отражать этим орудием. Правда, после длинного
разговора сущность возражения оставалась все та же, но про-
тивник часто доведен был до того, что уже решительно не знал,
что бы такое сказать Варваре Николаевне подходящее к ее
понятиям, — и она добродушно считала себя победительницею.
Теперь, не встречая возражений, она и сама скоро оставила
свои соображения о причине болезни Тропова и дала волю,
своему доброму сердцу. Она начала плакать. Сначала тихо,
потом с прибавкою изредка слов, изъявляющих ее сожаление,
потом пустилась вдруг в горькие размышления, что кто бы мог
это подумать, наконец принялась за подробное исчисление до-
стоинств Ивана Васильевича.
Наденька знала, что все это была только фальшивая тревога,
но ей почему-то было тоже грустно. Безмолвно сидела она у окна
и, казалось, о чем-то все думала. Думала, думала и вдруг зали-
лась слезами. Скоро тихий плач ее перешел в громкое рыда-
ние, и Варвара Николаевна бросилась утешать ее, утверждая,
что бог милостив, что еще можно надеяться на выздоровление
Ивана Васильича и пр.
Весь тот день проведен был. семейством Быстрицких особенно
мрачно и уныло. Наутро, только что вставши, Семен Андреич
опять отправился навестить больного...
Он застал его в постели за чашкой кофе... Иван Васильич
очень весело принял его, благодарил за вчерашнее посещение,
уверял, что вчера он сам был твердо убежден, что больше не
жилец на белом свете, но что сегодня он, напротив, чувствует
себя очень хорошо и чрезвычайно удивился такому быстрому
245
излечению... «Вероятно, оттого, что сильные потрясения не
могут быть продолжительными, — говорил он, — холера моя
как внезапно началась, так же внезапно и кончилась. Зато
вчерашний день уже досталось мне. Если бы мне предложили
вчера пролежать год во всякой другой болезни, с тем чтобы
избавиться от вчерашних страданий, я, нисколько не думая,
согласился бы».
— Однако вы теперь, мне кажется, слишком неосторож-
ны, — говорил Быстрицкий. — Как можно так много говорить
после болезни, и особенно этот кофей...
— Помилуйте, да холера после себя не оставляет ровно
никаких следов; я доктора спрашивал, он мне сказал, что все,
что только может укрепить меня, в теперешнем положении мне
полезно... Мне очень нужно подкрепить себя, видите, как я ис-
худал в этот день...
— Да, холера перевернет хоть кого, — отвечал Быстриц-
кий, которому, в самом деле, показалось, что Тропов очень
похудел.
Через час Семен Андреич был дома в отличнейшем располо-
жении духа и с радостью успокоил жену и дочь относительно
болезни Ивана Васильича.
— Славная натура, — говорил он, — переносливая на-
тура... Вчера лежал без памяти, лица на нем не было, другой бы
после этого с неделю еще пролежал да охал, а он сегодня уже
сидит на постели и шутит, как будто ничего не бывало.
Таким образом, выдумка Тропова увенчалась полным успе-
хом. Еще прошли два дня, и он совершенно выздоровел и отпра-
вился к Быстрицким, где опять посмеялся над своей болезнью,
вопреки предостережениям Варвары Николаевны... и нашел
случай сказать Наденьке, что теперь ее черед. Она отвечала,
что захворает завтра же.
Совершенно счастливый, настроенный к любви и доверен-
ности, вышел Тропов часу в седьмом вечера из дома Быстриц-
ких... Отсюда до его квартиры было очень недалеко; он шел
медленно, посвистывая что-то вполголоса, и уже почти у своих
ворот встретил Изломова.
— Здравствуйте, куда вы это пробираетесь? — спросил он его.
Павел Гаврилович изумился и смотрел на Тропова такими
глазами, как будто перед ним стояло привидение... Он реши-
тельно растерялся...
— А ведь я слышал, что вы больны... холерой, — наконец
проговорил он.
— Так что же такое? Я и был болен, да уж успел и выздо-
роветь.
246
— Так вы в самом деле больны были?
— Может быть, и нарочно, — отвечал Тропов и захохотал.
Павел Гаврилович тоже улыбнулся и продолжал:
— Право, меня очень удивляет, что вы так скоро выздоро-
вели... я услыхал сегодня, что вы опасно больны, и вздумал
было навестить вас... Иду и думаю... еще в каком положении
застану человека, может быть, и войти мне нельзя будет, и
вдруг встречаю вас.
— Так вы ко мне? — гостеприимно воскликнул Иван Ва-
сильевич. — Пойдемте же, пожалуйста... Ведь вот моя квар-
тира.
Изломов пошел к нему и нашел здесь все в страшном беспо-
рядке... Иван Васильич дома почти не жил и поручил свои ком-
наты в полное заведывание Василья, своего человека... А этот,
напуганный болезнью барина, поднял весь дом вверх дном и ни
одной вещи, кажется, не оставил тогда на своем месте — после
выздоровления праздновал по русскому обычаю и потому не
мог еще привести в первобытный порядок... Таким образом,
войдя в залу, Изломов увидел здесь посреди комнаты стол с раз-
ными тряпками, бумажками, стаканами в самом лирическом
беспорядке... Около стола группировалось несколько стульев,
одни боком к нему, другие — спинками, третьи совсем опроки-
нутые... На диване валялось несколько сюртуков и жилетов...
В гостиной под столом стояли сапоги, а за зеркалом было за-
ткнуто полотенце.
— Этакое животное этот Василий, — проворчал Тропов,
входя в комнату. — Извините, пожалуйста, — обратился он
к гостю, — вы видите у меня совершенную мерзость запусте-
ния; это все случилось в то время, когда я был в челюстях
смерти...
— Помилуйте, что за извинения! Разве скоро придешь в себя
после такого потрясения. Однако вы необыкновенно скоро
поправились. Даже следов нет, следов нет... Встретивши вас,
никто бы не подумал, что вы не далее как третьего дня лежали
в постели.
— Да и я сегодня лежал в постели, и вы, верно, тоже..»
Однако же мы здоровы...
— Вы, кажется, смеетесь над тем, что я неточно выразился..»
— О нет, не думайте этого, пожалуйста... Я хотел только
сказать, что не всякий, кто лежит в постели, по этому самому уж
и нездоров...
— Да ведь вы же были нездоровы?
— Бывал, как не бывать, — весело смеясь, говорил Иван
Васильич. У него вертелось на языке откровенное признание
247
во всей проделке. Он необыкновенно был расположен п эту
минуту к сердечным излияниям.
— То есть — недавно были, — повторил Павел Гаврилович,
думая, что приятель просто мистифицирует его своими словами.
— Нет, недавно не был...
— Как же это? Что же значат все эти рассказы о холере,
которая вас поразила?..
— Это значит, что я захотел подурачить и холеру, и доктора,
и еще некоторых особ...
— Каким же это образом? — жалостно возопил приятель,
на лице которого было ясно написано: хоть убей, не понимаю...
— Боже мой, да очень просто... Призываю доктора, говорю:
у меня холера. Он смотрит, щупает пульс, между тем у меня де-
лается рвота — от рвотного, и доктор, убежденный, что в самом
деле холера, бежит от меня, второпях прописывает лекарство,
спешит к другим больным, рассказывает в нескольких домах
о моей болезни, и вот Тропов болен... Ах, как жалко!.. Пережи-
вет ли он эту ночь! Есть ли надежда спасти его?.. Опасен, очень
опасен, — говорит всем доктор... А ведь, признайтесь, опасный
я человек? А...
И Тропов ребячески захохотал, радуясь своей проделке, как
будто бы она доставляла ему целое царство... Несколько раз
Изломов хотел уйти домой, и каждый раз Тропов останавливал
его, упрашивая еще посидеть и поговорить... В восемь часов
явился Василий и спросил, не угодно ли чаю. Иван Васильич
велел поставить самовар к ним в комнату, и целый час они сидели
за чаем, пили, курили, смеялись... Тропов был вне себя от ра-
дости, и никакое темное предчувствие не возмутило его отрад-
ного вечера...
VI
Другого рода сцены происходили на другой день после этого
в доме Быстрицких. В одиннадцать часов Семен Андреич по
заведенному порядку, напившись чаю и закусивши, отправился
в должность. Наденька была что-то бледна и угрюма все утро
и тотчас после его ухода стала жаловаться на головную боль и
озноб. Мать тотчас уложила ее в постель и пошла приказать,
чтоб опять поставили самовар и заварили для Наденьки мяты...
В это время Наденька приняла рвотное... Через несколько
минут, когда мать опять вошла в комнату, она стала жаловаться
на тошноту и вдруг начала передергивать ногами, как будто их
сводили судороги... Потом началась рвота... Сама мнимая боль-
ная испугалась, побледнела и очень не рада была этому дей-
24*
ствию... Что же касается Варвары Николаевны, она была пора-
жена как громом... «Вот оно, послание то божеское», — поду-
мала она и в порыве отчаяния, высунув голову из дверей Надень-
киной спальни, кричала:
— Варя, Варя, Катя, Варя, Катя! Скорее! Скорее! Ах,
батюшки... скорее со щетками, оттирать... Наденька... хо-
лера...
Прибежавшие на зов девушки, испуганные не менее барыни,
бросились тотчас за щетками и суконками, нарочно заранее
приготовленными для этого предусмотрительной Варварой Ни-
колаевной, и, прибежав впопыхах в спальню Наденьки, начали
вдруг изо всей силы растирать ее нежные ножки... Наденька,
изнуренная рвотой, сначала не чувствовала ничего и лежала
спокойно, но через несколько секунд жестокое растирание про-
извело в ней мучительные ощущения нестерпимой боли, и она
начала кричать и рвать ноги из-под рук усердных девушек. Но
мать, считая это новым припадком судорог, велела тереть силь-
нее и выбежала из комнаты, чтобы послать за доктором и кстати
захватить с собой какого-то противохолерного частного сред-
ства. Когда она снова вошла в комнату, Наденька страшно
металась на постели, употребляя неистовые усилия освободиться
от мучительного растирания, которое давно уже содрало кожу
с ее нежных ножек... Она кричала, говорила, что она больна
совсем не холерой, что ее мучат, тиранят, но девушки не хотели
слушать ее убеждений и почтительно уверяли ее, что это необ-
ходимо, что ведь без этого умрешь непременно... Когда Вар-
вара Николаевна подала Наденьке свое лекарство и для этого
велела прекратить на минуту растиранье ног, — Наденька
жадно бросилась на него и выпила вдруг... После этого Варвара
Николаевна поставила дочери горчичник к груди и снова велела
тереть ей ноги, несмотря на все ее мольбы и слезы. Снова начала
метаться и пронзительно стонать и кричать бедная Наденька,
снова мать залилась слезами и бросилась на колени перед
иконой, прося бога пощадить ее милую, драгоценную, един-
ственную Наденьку. И, как будто по ее молитве, в самом деле
Наденька успокоилась, забылась... Ее бросило в сильный жар,
дыхание ее было тяжело и прерывисто, и она уже не кричала и
не противилась... С ней можно было делать что угодно...
Скоро приехал доктор. Выслушав подробный, преувеличен-
ный рассказ Варвары Николаевны об ужасах болезни и узнав
о средствах, ею принятых, он похвалил ее за предусмотритель-
ность, посмотрел на Наденьку и удивился, нашедши в ней
сильный жар. Он не знал, что ему делать. Но размышлять
слишком долго было некогда.,. У него было много практики.
%49
Мать уверяет, что холера, чего же еще... и он прописал рецепт
против холеры и уехал, обещавшись явиться еще раз ввечеру.
Принесли лекарство, прописанное доктором. Наденька
должна была выпить и его... Но только в первый раз могла она
сама для этого приподнять голову. После этого приема она так
ослабела, что во второй раз Варвара Николаевна должна была
влить ей в рот лекарство насильно. Больная лежала бесчув-
ственно, тяжело и редко дышала и бредила. Через несколько
часов страшная горячка развилась в этом нежном орга-
низме.
Даже мать, заметив страшную перемену в своей дочери,
подумала, что, может быть, болезнь ее какая-нибудь другая.
Опять послали за доктором. Это уже было часа в два... Приехал
доктор и сгоряча стал уверять, что у больной все прошло, что
она в испарине — это значит, что болезнь принимает благо-
приятный оборот. Но когда он почувствовал пульс бедной
Наденьки, когда вслушался в ее горячее, тяжелое дыхание,
когда услышал бред ее, — тогда и доктор призадумался... Он
решил наконец, что у нее воспаление, но где — этот вопрос чрез-
вычайно затруднял его... А горькая мать стояла перед ним
с умоляющим взглядом и с слезами повторяла: «доктор, спа-
сите!»
Доктор, может, и действительно что-нибудь выдумал бы,
но в это самое время прибежал вдруг человек от вице-губерна-
тора и объявил, что его превосходительству очень дурно и что
требуют скорее доктора. Думать долго было нечего. Доктор сел
и написал на авось рецепт, первый пришедший ему в голову и
не направленный, собственно, ни против какой болезни.
Между тем Семен Андреич спокойно возвращался домой из
должности. День был превосходный, и Быстрицкий решился
пройтиться пешком до своего дома. Он тихо шел, помахивая
своей тросточкой с золотой уткой наверху, и разговаривал
с Изломовым, который, служа не под его начальством, был
с ним хотя весьма почтителен, но вместе с тем и довольно сво-
боден... Они говорили — сначала о погоде, потом о здоровье,
потом о болезнях вообще, потом о холере в частности, наконец
перешли к болезни Тропова в особенности...
— Да, напугал он меня, признаюсь, — говорил старик
Быстрицкий. —Такую штуку выкинул, проказник... Вздумал
было ноги протянуть — очень нужно...
— Неужели же он и вас не предуведомил > Семен Андреич? —
наивно спросил Изломов.
— О болезни-то предуведомить?! — со смехом повторил
старик. — Нет, батюшка, так у нас не водится...
25Q
— Но, сколько я знаю, он с вами в таких близких отноше-
ниях, что мог бы рассказать вам свою шутку наперед, чтоб вы
не испугались...
— О какой шутке вы говорите?..
— О том, что вздумал сказаться больным...
— Сказаться?.. Как сказаться? А он не был болен?..
— Он мне вчера сам все рассказал, Семен Андреич. Это
дело скрывать нечего-с... Вы можете мне доверить.
— Да, боже мой, — я сам ничего не знаю... Расскажите,
пожалуйста, что за история? Скажите же, ради бога, когда
я вас прошу, — настойчиво повторил старик, видя, что Павел
Гаврилович колеблется.
Изломов, начавши говорить, предполагал, что все дело
известно Быстрицкому, потому что Иван Васильевич не сказал
ему настоящей цели своей проделки... Первые слова Семена
Андреича подтвердили его предположение, и он стал говорить
с ним, нисколько не опасаясь проболтаться... Теперь он был
уже сам не рад, что заговорил, но было поздно... Впрочем, он
не давал Тропову слова молчать и потому решился рассказать
откровенно все дело, как слышал сам... Быстрицкий остался
не совсем доволен.
Расставшись на дороге с Изломовым и продолжая один свой
путь, он все думал, что бы за причина такая была Ивану Ва-
сильичу дурачиться... Темное подозрение запало ему в голову,
что-то тяготило его при размышлении об этом предмете, но он
сам не мог дать себе отчета, что тут именно ему не нравилось.
С такими мыслями вошел он в свой дом и в дверях столкнулся
с доктором.
— Что такое, Иван Аполлонович? — спросил он доктора
с едва приметным оттенком беспокойства в голосе.
— Ничего особенного, — отвечал торопливо доктор, — с ва-
шей дочерью случился какой-то припадок. Варвара Николаевна
уверяет, что холера, но, право, я не знаю, что и подумать. Нет
ни озноба, ни поноса, ни окоченения в оконечностях, а между
тем рвота и судорога. Вероятно, это новый вид холеры: я только
второй раз и вижу этакий род болезни у этого, как его, петер-
бургского... Тропова и вот у вашей дочери. Впрочем, я пропи-
сал микстуру.
Семен Андреич стоял перед доктором как окаменелый, не
помня себя, не думая об опасности дочери, соображая только
легкомысленный заговор молодых людей и видя ясно, что
Наденька так же притворяется, как притворялся Иван Ва-
сильич... Доктор, воспользовавшись его замешательством, по-
спешно вышел, сказавши: «Извините, я спешу».
251
Пришедши в себя, Быстрицкий пошел прямо в спальню
дочери, стараясь думать, что опасности нет никакой... Но
когда он подошел к кровати, услышал стоны бедной дочери,
ее дыхание, похожее на всхлипывание, когда на нежный зов
его она отвечала безумным бредом и начала метаться по постели,
несчастный отец был поражен выше сил своих. В изнеможении
опустился он на кресло подле кровати и вскрикнул, с отчаянием
обращаясь к жене своей:
— Уморила, ты уморила дочь-то... Дура ты этакая! — И
больше ничего не мог он выговорить.
Варвара Николаевна тоже не могла сказать слова от внут-
реннего волнения и отвечала мужу только глухим стоном,
в котором выразилась вся ее горесть и гнев, — и продолжала
рыдать.
Семен Андреич сидел, закрыв лицо руками, и тоже, кажется,
плакал. Первым движением его было открыть жене все и горь-
кими упреками осыпать ее невежество и суеверия, которые за-
ставили ее тотчас принять болезнь Наденьки за холеру... Но
потом ему стало жаль ее. «К чему, — думал он, — стану я ти-
ранить ее? Что за польза, если она узнает, что была убийцею
своей дочери?.. Только ей мученье на весь век». И решился Се-
мен Андреич молчать во всю жизнь о страшном и горестном деле.
Все попечения, все средства, все знания N-ских докторов,
которых созывали к Наденьке чуть не семь раз на консилиум,
не помогли. Быстро развилась нервическая горячка, и не мог
выдержать ее этот слабый, воздушный организм. Через неделю
ужасной агонии не стало на божьем свете еще одного прелест-
ного создания.
Поразительная была- эта кончина, и много грусти навевала
она даже на душу постороннего зрителя. Перед смергию воз-
вратилась к Наденьке вся ясность ума ее, вся сила ее чувств
и воспоминаний. Кроме отца с матерью, у постели умирающей
был и жених — бледный, дрожащий, заплаканный, не смея
поднять глаз ни на невесту, ни на ее родителей.
Тихо и торжественно простилась она с отцом, который бла-
гословил ее и обнял — крепко, крепко... Когда он отнял лицо
свое, оно было орошено слезами... Молча, с какой-то сосредото-
ченной грустью стал он у изголовья больной. Жарки были
объятия матери. Крепко прильнуло воспламененное, исхуда-
лое личико больной к сморщенному лицу старушки; долго
сжимали ее шею костенеющие руки, долго не могли оторваться
от сухих губ ее распаленные губки умирающей.
— Маменька, маменька, простите, я сама во всем вино-
вата, — шептала она.
262
— Полно, душечка, милая моя... бог милостив, — говорила
мать, не зная сама, что говорит.
— Нет, простите меня, маменька, я вас обманула.
— Прости ты меня, моя ненаглядная, дорогая, милая моя, —
лепетала старушка, прерывая рыданиями свои слова.
В другом роде было прощание жениха. Он подошел к не-
весте, будто преступник, осужденный на казнь, и вдруг, упав
на колени перед ее постелью, закричал, залившись слезами:
— Простишь ли ты меня? Можно ли простить такое зверство?
— Я сама во всем виновата, — едва слышно шептала уми-
рающая.
— Нет, я сам себя не прощу, — вскричал он неистово и,
вскочивши, начал рвать на себе волосы и стукаться головою
об стену. Его вывели из комнаты больной, отправили на свежий
воздух — там принялись ухаживать за ним, стараясь привести
его в себя разными гидропатическими средствами.
Великолепные похороны справлены были в доме Быстриц-
ких. Отец был мрачен и не хотел видеть Тропова. Старушка
Быстрицкая, окруженная толпою родственниц и знакомых
в черных платьях и белых чепцах... Всхлипывая, рассказывала
она о добродетелях своей дочери, о блестящем будущем, какое
готовил ей жених, о предсказании старой гадальщицы и о том,
как ей прежде никто не хотел верить. В кружке часто слышались
голоса: «Уж так, видно, на роду написано... От божьей воли
не уйдешь... Что делать, на весь город, да и не на один еще,
наслал бог такое горе: надо терпеть. Надо сказать, уж не от
вашего нераденья померла...»
— Ах, матушки, от моего нераденья!.. Уж я ли не берегла
ее, я ли не лелеяла, и ведь еще бог меня будто предостерегал:
знала ведь я, что случится с ней этакое, все заблаговременно и
приготовила... Вот ведь и свадьбы до сих пор поэтому не было;
давно жених сидел... Да не судил господь! Что делать... божья
воля!..
Но старушка не могла выдержать этой роли смиренной по-
корности. Она вдруг зарыдала сильнее и закричала:
— Господи! За что ты меня так наказываешь? — И долго,
долго плакала бедная женщина, не понимая вины своей...
Семен Андреич остался верен себе: ни слова не сказал жене
о том, что знал и что ему самому так разрывало сердце. Зато
через несколько дней пришел он к Тропову и осыпал его та-
кими жесткими, такими грубыми и жаркими упреками, что
бедный молодой человек расплакался и начал проклинать
свою безнадежную жизнь... Быстрицкий смягчился и стал
говорить ему тоном более кротким. Но при этом бешенство Тро-
253
пова дошло до неимоверной силы: он чуть было не выскочил
в окощко... Семен Лндреич ушел от него, весьма мало успо-
коенный в своей потере....
До сих пор еще бедная мать со слезами вспоминает и долго
еще, вероятно, будет вспоминать об умершей своей дочери.
— Что делать!.. Господня воля, стало быть, была на то, —
всегда замечает она наконец... — Уж нами средства всевоз-
можные были приложены... Богу не угодно было; против бога
ничего уж не сделаешь... Конечно, ей там лучше; бог знает,
что делает... А горько, куда горько мне... — И зальется сле-
зами бедняжка и плачет уже не час и не два, а целый день
насквозь...
Всех скорее утешился Тропов. Через две недели он, до-
вольно спокойный, даже почти веселый, поехал из N обратно
в Петербург. В N носились даже слухи, что проездом через Мо-
скву он женился на какой-то богатой купчихе, вдобавок ко
всем достоинствам своим хромоногой... Но редко случается,
о читатель, чтобы люди сказали вдруг две правды. Поэтому
я советую верить разве которому-нибудь одному из этих из-
вестий — или тому, что Тропов действительно женился, или
тому, что жена его хромонога...
донос
Рассказ
Не было ни одного человека в губернском городе Покорске,
который бы мог оставаться хладнокровным, когда заходила
речь о Петре Спиридоныче Ошарском, секретаре гражданской
палаты. Отзывы о нем были очень разнообразны, но тон их
был всегда самый горячий и восторженный. Петр Спиридоныч
был едва ли не единственным предметом, на котором по целым
часам мог держаться у покорских граждан одушевленный
разговор. Старички спорили о нем с молодыми, женщины ин-
тересовались им наравне с мужчинами, даже дети оставляли
свои игрушки и внимательно прислушивались, как скоро
в разговоре упоминалось имя Петра Спиридоныча. И в самом
деле, Ошарский был, может быть, самым замечательным чело-
веком в целой Покорской губернии. Он был еще молодой чело-
век, всего лет тридцати с небольшим, но уже носил пряжку
за пятнадцатилетнюю беспорочную службу. Лет пятнадцати,
исключенный из семинарии, поступил он писцом в духовную кон-
систорию, оттуда перешел в полицию, затем в уездный суд и
наконец втерся в гражданскую палату. Красивым почерком,
а всего более почтительностию к начальству и точным испол-
нением своих обязанностей, он скоро заслужил расположение
своего столоначальника и даже обратил на себя милостивое вни-
мание секретаря. Года через два он был помощником столона-
чальника, через четыре столоначальником, а через десять сек-
ретарем. В пять лет своего секретарства он успел выстроить
себе два дома, выгодно жениться, купить на имя жены деревень-
ку и еще положить, как говорили, порядочный капитал в лом-
бард (по понятиям покорских жителей всякий достаточный
256
человек непременно должен иметь деньги в ломбарде). С этой
стороны обыкновенно и рассматривался Ошарский своими
согражданами. Личные его качества менее возбуждали общее
внимание, и многие даже удивлялись, что отчего такое счастье
во всем человеку, не имеющему в себе ничего необыкновенного.
Вообще многие отзывались о нем с завистливым негодованием,
другие с почтительной завистью, а третьи, с бескорыстным со-
знанием его превосходства, ставили его в пример своим детям
и племянникам.
Но история о том, как Петр Спиридоныч сделался секрета-
рем, заслуживает особого описания. Он достиг этого сана сам
собою, своими личными достоинствами. Достоинства эти были
действительно замечательны. Он выставлял себя человеком очень
образованным, говорил, что никаких отвлеченностей не при-
знает и создавать для себя призраки не имеет ни малейшей
охоты. Нередко сбивал он с толку ученейших людей, учившихся
в семинарии и даже в духовной академии, своими положитель-
ными вопросами. «Да где же граница между побуждениями
чувственными и духовными, возвышенными, как вы назы-
ваете? — говорил он. — Что же такое честность, если она, ко-
вашему, имеет безусловный смысл? Объясните мне, пожалуй-
ста, чего ради должен я о себе заботиться меньше, чем о других,
и своей выгоде предпочитать чужую?..» И, задавши подобный
вопрос, Петр Спиридоныч выставлял вперед одну ногу, левую
руку упирал себе в бок, а правой поправлял очки на своем
прямом и востром носу и затем устремлял дерзкий взгляд
на своего собеседника. Этого взгляда никто не выдерживал;
ученые мужи принимались иногда за метафизические объяс-
нения, но Ошарский мгновенно поражал их диалектикой здра-
вого смысла, как называл он свое красноречие. И любо было
посмотреть на него, когда он торжествовал свою победу над
«семинарской софистикой», как говорил он сам. Речь его текла
свободно и живо, глаза так и сверкали, кровь так и перели-
валась в крупных очертаниях его рябоватого лица. Подумаешь,
что стоит перзд тобой энтузиаст и пропагандист каких-нибудь
новых идей, а он просто — секретарь гражданской палаты...
Его резкость и гордый вид были приобретены долговременной
привычкой властвовать и непривычкой встречать неудачи.
Во всей палате не было человека, который бы сколько-нибудь
сносно знал законы; Ошарский же знал отлично не только то,
что есть в законах, но и то, чего совсем нет в них. Он мог кого
угодно запутать и несколько раз заставлял старика предсе-
дателя отказаться от мнения, уже утвержденного и подписан-
ного им, пугая его следствием и Сибирью. Полный сознания
256
собственного достоинства, он не унижался перед всяким, кто
только был повыше его чином или побогаче сотней рублей до-
хода. Напротив, он даже отличался особенной самоуверен-
ностью в обращении с такими людьми и большую часть их дер-
жал в руках. Дерзкое самовольство было в характере Ошарского.
За него изгнали несносного мальчишку из семинарии, за него
же терпел он множество неприятностей в первое время своей
службы. Горький опыт научил наконец Ошарского смирению,
и он смирился, но и смирился по-своему. Вместо того чтобы
замолчать и превратиться в бессловесного слушателя и испол-
нителя чужих приказаний, он заговорил еще громче прежнего,
только совершенно в другом роде. Он заметил, что столоначаль-
ник его не любит французского табаку и чиновников из уни-
верситета, и принялся наповал ругать французский табак и
университеты. Он узнал, что один из писцов — племянник
секретаря и пользуется его протекцией, и постарался сбли-
зиться с племянником, чтобы выразить пред ним свое удивление
и благоговение к дядюшке. Председатель обращал особенное
внимание на то, чтобы у прописных букв головки делались
самые маленькие, и Ошарский скрепя сердце стал писать так,
что его глаголи и рцы г походили на огромнейший шест, с едва
заметною наверху скворечницей. Мало того, он громко принялся
спорить и доказывать, что такой способ написания букв дей-
ствительно самый удобный и красивый. Таким образом, Петр
Спиридоныч был постоянно на виду у начальства и обращал
на себя его внимание с самой отличной стороны Для него же
самого такой переворот в деятельности не представил особен-
ных затруднений. Он воображал себя в положении охотника,
расставляющего силки для птичек, и про себя потешался глу-
постию своих жертв. Скоро, однако ж, натура взяла свое, и,
сделавшись столоначальником, Петр Спиридоныч начал испод-
тишка утирать нос своему секретарю, а председателю и в ус
не дул, хотя, по привычке, и продолжал выводить скворечницы
на прописных буквах. Через несколько времени секретарь
убедился, что с Ошарским ссориться опасно, и заключил с ним
союз, сделавши его своим помощником. Это соединение было
тем необходимее, что тогда приближались выборы и поговари-
вали, что на следующее шестилетие старый председатель не
будет выбран. Слухи, впрочем, не оправдались; дворяне при-
выкли уже к старику и опять его выбрали, тем более что и не
за что было забаллотировать его: он никому не сделал зла —
«здоровьем был он слаб и все дела секретарю оставил»,2 а сек-
ретарь был человек благонамеренный и даже честный, насколько
дозволяло ему его положение. Зато в палату прислан был
257
новый товарищ председателя, молодой человек, весьма горячо
хлопотавший о честности. Петр Спиридоныч тотчас понял,
в чем дело, и решился сделать хорошее употребление из добрых
расположений нового поборника честности. Случай к этому
представился очень скоро. Однажды поутру Ошарский сидел
в своей комнате, допивая чай и просматривая дела, которые
были на очереди в тот день, как вдруг отворилась дверь и пред
ним предстал стройный молодой человек в гусарском мун-
дире.
— Не вы ли господин Ошарский? — обратился он к Петру
Спиридонычу, не снимая фуражки.
— К вашим услугам-с... Что вам угодно? — отвечал хо-
зяин, не вставая с места.
— Мне посоветовали обратиться к вам по этому чертовско-
му делу, которое вы, верно, знаете,—ну, об этом глупом
балакаевском наследстве, — продолжал гость, разваливаясь
в креслах.
— Ах, так вы — господин Балакаев!.. Не угодно ли чаю?
— Ну его к черту!.. Какой Балакаев... Не дай бог быть Ба-
лакаевым. Я просто Струшин...
— Струшин!.. Так вам чего же от меня угодно? Я для вас
ничего сделать не могу...
— То есть — это значит, что Балакаев успел уже вас ку-
пить... Да ведь я сам человек, понимающий эти дела... Не с пу-
стыми руками пришел к вам...
— Я вам советую прежде всего, господин Струшин, не забы-
вать, что вы говорите с чиновником и что вы находитесь в моей
квартире, откуда я могу попросить вас выдти.
— А вы думаете, что^ я вас так и послушаюсь... Мне черт
с вами, и с вашей квартирой, и с вашим чиновничеством... По-
шел бы я к вам, кабы не это проклятое наследство...
— Да и теперь напрасно пожаловали. Наследства этого
вам не видать, как ушей своих... Помилуйте — Балакаев род-
ной брат покойницы, а вы-то что же такое?.. Двоюродный или
троюродный племянник...
— Э, что за вздор вы мне говорите... Я этого ничего не хочу
слышать... Я знаю, что вы можете сделать все, что нужно. Вам
только отговорка нужна... Ну, там расходы, что ли, какие...
Черт их знает — разумеется, это все будет заплачено... Вот
на первый раз на расходы вам тысяча рублей... Возьмите.
— О каких расходах вы говорите? И с какой стати меня
делаете поверенным вашим? Деньги на ведение дела нужны
там писцам, столоначальникам, секретарю, мало ли кому!
Подите, да и дайте им всем.
%58
— Стану я еще ко всем им ходить... Да и почему я знаю,
кому сколько дать. Мне вас рекомендовали как дельного и ра-
сторопного человека... Да мне и ехать нужно скоро... Ведь
ваши труды будут вознаграждены... Я ничего не пожалею...
Помилуйте — дело идет о семидесяти тысячах годового доходу...
Я всего неделю тому назад занял в Москве десять тысяч под
залог этого наследства. Нужно же мне получить его... Теперь
у меня осталось всего пять тысяч — хотите три?..
— Если вы хотите поручить мне хлопоты по вашему делу,
то, разумеется, я могу согласиться, на некоторых условиях,
и сделаю все, что нужно. Но я ничего не могу вам обещать,
я даже наперед говорю вам, что, вероятно, ваше дело будет
проиграно.
— Так за каким же чертом и хлопотать тогда? Черт с вами,
я отправлюсь и дам три тысячи секретарю.
— И он все-таки ничего не сделает, потому что еще столько
же нужно дать председателю, да чиновникам еще...
— Да я после всё заплачу... Теперь у меня денег нет...
Возьмитесь, пожалуйста, хлопотать. Я предоставлю пока три
тысячи в ваше распоряжение... А мне, право, некогда... В Пе-
тербурге давно балы, маскарады начались — а я тут прово-
зился с вашими глупыми выборами да с этим подлейшим наслед-
ством... Ну, так беретесь?
— Видите, в чем дело: нам нужно, если уж так, исполнить
некоторые формальности. Вы напишите, что поручаете мне
передать деньги, кому следует, за решение вашего дела и что
требуете от меня расписки в получении... Я вам дам расписку
и по ней возьму расписки с секретаря и других, кто будет полу-
чать, тогда мы с вами и сведем свои счеты.
— Ну что же, это можно, я думаю, сейчас сделать, пожа-
луй, хоть с приложением моей печати. Диктуйте, я буду
писать... Всем чиновникам вместе или каждому особо?.. По-
жалуйста, вместе. . А то провозишься черт знает сколько вре-
мени.
— Нет-с, как же можно всем вместе... Впрочем, знаете
что? — можно написать только для секретаря Остальные —
народ добросовестный и сговорчивый .. Пишите секретарю...
на тысячу рублей ..
— Как на тысячу?. На три...
— Да ведь у вас всего три? Так их нужно разделить, я ду-
маю... пока вы не пришлете остальных...
— Ах, да, разумеется, так я пишу-с... Диктуйте.
Петр Спиридоныч сел к столу возле Струшина и принялся
писать расписку в получении денег, диктуя в то же время, что
259
следовало, своему просителю. Через десять минут все было
готово. Гусар отдал деньги и ушел, очень довольный собою,
позабыв даже взять с собою расписку Ошарского.
По уходе его Петр Спиридоныч заметил сквозь зубы, по-
смотрев ему вслед: «Вот дурак-то!., думает тремя тысячами
отделаться, когда Балакаев, законный наследник, десять уж
заплатил... А впрочем, секретарю я насолю», — прибавил он,
немного подумав, и принялся отсчитывать тысячу рублей из
полученных денег. Отсчитавши, он бережно завернул ее в бу-
мажку, а потом спрятал в свой портсигар. Остальные деньги
заперты были в шкатулку, находившуюся в сундуке, под кро-
ватью Ошарского. Окончив эту операцию, он позвал кухарку
Акулину и велел ей убирать чай, а сам принялся писать рас-
писку от имени секретаря в получении тысячи рублей на веде-
ние струшинского дела.
— Ты что сегодня обедать мне дашь? — спросил он, между
писаньем, Акулину, которая вытирала стакан.
— Да что вам дать-то? Что прикажете, то и будет.
— А ты варила, что ли, что-нибудь?
— Что варить-то! Ничего не варила... Суп только вам.
— Суп какой у тебя?
— Какому быть-то ему? Картофельный будет, телячий...
хороший суп.
— Ну, хорошо... А еще что?
— Да что еще?.. Ничего больше... Каша будет.
— Не надо каши... А ты вот что сделай... Приготовь кот-
леты к обеду на трех человек, чтобы было всего... Да сходи,
сладких пирожков возьми в кондитерской, что ли, на двугри-
венный. Теперь ведь и .уж самой ничего нельзя сделать, ни
пирога сладкого, ни блинчиков, ничего этакого?..
— Отчего не сделать?.. Можно бы все сделать, кабы с вечера
сказали.
— Да тут уж нечего «с вечера», я про теперешнее говорю...
Теперь-то нельзя ведь?
— Теперь-то уж как можно... Теперича, известно, ничего
не сделаешь.
— Ну так вот так и сделай. Вот и денег тебе.
Петр Спиридоныч дал кухарке полтинник. Сделав эти рас-
поряжения, Петр Спиридоныч отправился на поприще обще-
ственной деятельности. В палате он занялся делами с обычным
усердием и только один раз между дел позволил себе пого-
ворить с молодым помощником столоначальника, недавно еще
учившимся в университете и до сих пор не успевшим утратить
своих юношеских верований.
260
— Да, хорошо вам мечтать, пока еще молоды, — говорил
Ошарскии, незаметно отходя к окну, где никто не мог слышать
их разговора. — А как послужишь да посмотришь на людей,
так и видишь, что решительно нет никакой возможности сделать
что-нибудь порядочное...
— Зачем? Разве нельзя вооружиться энергией правды и,
с сознанием правоты дела, гордо и смело идти на борьбу...
— Полноте — гордо и смело... Потихоньку-то борешься,
так и то, того и гляди, что пропадешь, как червяк. А под-
нимись-ко гордо и смело-то... в ту же минуту раздавят...
— Неужели вы считаете негодяев столько твердыми, что
они решатся идти против открытой силы? Никогда. Они сильны
только бессилием других.
— Так-то оно так, да все же осторожность нужна, хоть сна-
чала по крайней мере. Да вот, чего далеко ходить, секретарь
наш, ведь уж мошенник отъявленный (Петр Спиридоныч пони-
зил голос), а подите сладьте с ним. Вот сегодня у меня с ним
должна быть история. Я вас хотел пригласить к себе, чтобы вы
были свидетелями, вот тотчас после палаты.
— Извините, мне сегодня нужно в одно место... если б
вечером...
— Ха-ха-ха, вот вы, проповедники-то борьбы... На словах-то
вы все хороши, а как до дела дойдет, так и прочь сейчас... Даже
и посмотреть боитесь...
— Что же, вы думаете, что я трушу... этого?..
— Ну разумеется... как же иначе...
— Извольте, я у вас буду... В котором часу? — театрально-
решительным голосом воскликнул молодой человек.
— Ну, вот хорошо... давно бы так, — отвечал Ошарскии
примиряющим тоном, подавая руку увлеченному им юноше. —
Так сегодня тотчас, как* присутствие кончится, отправимся
обедать ко мне. Тут и секретарь будет... Вы увидите вещь очень
интересную. Только предупреждаю вас — ни во что не вмеши-
вайтесь, молчите и ожидайте, пока я попрошу вашего содей-
ствия. Оно будет нужно, но ежели вы сунетесь раньше, чем
следует, вы все дело испортите. Смотрите же... Дело идет о тор-
жестве наших стремлений.
После присутствия Ошарскии приступил к секретарю с убе-
дительнейшею просьбою зайти к нему. После многих отговорок
секретарь согласился, услышав, что посещение это имеет целию
разговор об одном интересном дельце... С ними вместе пошел и
Аменский, молодой помощник столоначальника. Увидавши его,
секретарь спросил с неудовольствием:
— А этот что?
261
— А этот тоже нам нужен будет, — успокоительным тоном
отвечал Ошарский, и секретарь успокоился.
Секретарь был уже человек старый и принадлежал к породе
тех простодушных чиновников, которые никак не могут понять,
почему же им не следовало бы брать денег за дело, которое они
сделают. Инстинктивно он не терпел Аменского, как человека,
по его мнению, пустого и вредного; но инстинктивно же он по-
нимал и то, что этот человек не может быть очень опасен. Та-
ким образом, втроем дошли они до квартиры Ошарского, рас-
суждая о том, что нынешний год зима сиротская и что ежели
лето по зиме будет, то оно будет жаркое, а если зима по лету,
то до весны еще сильные холода будут...
Приятный разговор продолжался и на квартире Петра Спи-
ридоныча до самого обеда. Перед обедом, по обычаю, выпили и
закусили, на стол тоже поставлены были графин водки и бу-
тылка лафита, причем хозяин заметил:
— Это вот вам, молодой человек, если хотите... А мы с Пет-
ром Кириллычем русского хватим...
— А вы-то что за старик! — возразил Аменский.
— Э, батюшка, как это говорится-то: не годы старят — за-
боты... Вам что: рассуждаете себе на досуге, как человечество
переработать, а устанете, так в деревню отдохнуть отправи-
тесь... А вот как нам нужно о куске насущном позаботиться,
так другое запоешь... Да еще мне сполагоря... а вот Петру-то
Кириллычу — трое детей малолетних .. вырастить надо, вос-
питать, да и замуж отдать... На жалованье-то далеко не
уедешь...
Говоря это, Петр Спиридоныч значительно посматривал на
Аменского, как бы уведомляя его, что интересное представление
начинается.
— Да подлец и народишко-то стал, — говорил секретарь, —
никуда не годится... Дрянь такая, ни на что не похоже... Нет,
чтобы этак честненько да смирненько поплатиться за дело-то...
Куда тебе, всякая свинья еще шумит, лезет с рылом-то... Вот
хоть бы этот дурак — еще граф — Решетилов-то... Как по-
смотрел я у него в деревне, так целый дом книгами одними
завален... Управляющий говорит, что тысяч на десять каждый
год всякого хламу покупает... И на кой прах они ему?., и не
прочитает половины. А случилось намеднись плевое дело —
все-то каких-нибудь пятисот рублей стоит, — так не по губе
решили — на апелляцию в сенат взял, да еще беды от него жди
себе, от болвана...
— Как, вы хотите отнять право голоса у подсудимого?.. —
начал было Аменский, но хозяин прервал его:
262
— Чего тут хотеть, любезнейший Андрей Васильич, —
надобно просто смотреть везде на обстоятельства'. Ведь дело
делу рознь. Вот хоть бы теперь у нас балакаевское дело, о ко-
тором я и говорить хотел с вами сегодня, Петр Кириллы?...
— Ну да, Балакаев-то еще туда-сюда.
— Что же такое — видно, что старинного века человек...
— Дело-то уж его, так его, что и запутать трудно, — а все-
таки тысячонку-другую перепустил... Нельзя же оставаться
скотом неблагодарным за добро, которое нам люди делают. А тот
вертопрах-то носу небось не показал... А ведь, чай, тоже нарох-
тился 3 выиграть дело.
— Без всякого сомнения, — заметил Петр Спиридоныч,
думавший между тем: «Вишь, старый мошенник, прикидывается
как!.. Тысячонку-другую... Как будто я не знаю, сколько де-
нег рассорил Балакаев!.. Ну, да мы тебя выведем на свежую
воду». — Да-с, без всякого сомнения, — повторил он. — Он
ведь сам и процесс-то начал... Впрочем, не хлопотал он по своим
делам скорее по недосугам и по незнанию, чем по неблагородству
мыслей. Он всего только на два дня приезжал сюда и сегодня
поутру был у меня...
— У вас был-с?.. Что же он, как?.. Ведь дело-то его в ходу.
— Он это очень хорошо понимает... Вообще, хоть гусар и
молодой человек, а, должно быть, дока. Он знает, к кому и как
прибегнуть, понимает, в ком сила... Ко мне заехал только на
минуту — по дороге, говорит, с тем чтобы я передал вам тысячу
рублей... Для сообщения начального движения делу, как он
говорит...
— Тысячу рублей, — повторил секретарь, искоса погляды-
вая на Аменского.
— Да, — продолжал Петр Спиридоныч, — тысячу рублей
собственно для вас, на начальные расходы. Натурально, что
они других не забыл. И вот Андрей Васильич свидетелем был...
— Кто?., я-с? — с изумлением воскликнул молодой человек.
— Чего же вы испугались? — значительно подмигнув, про-
должал Ошарский. — Не бойтесь, мы вас никогда не выдадим.
Но ведь для порядка дела нужно же. Он такой законник...
не отдал мне просто денег, а под расписку, хоть и при свиде-
теле... И сам мне дал сохранную запись, что дает мне тысячу
рублей для передачи секретарю на первоначальное ведение
дела... Так и сам написал и мне велел написать: на первоначаль-
ное ведение дела... Видно, что надувать не хочет...
— Однако вы маху дали, Петр Спиридоныч... Как же это
бес-то вас угораздил дать расписку?.. А как он возьмет да предъ-
явит ее куда следует?..
263
— Экая ему выгода будет, Петр Кириллыч! Во-первых,
процесс проиграет; во-вторых, в палату потом уж ни за каким
делом не показывайся, — а в-третьих, вы, я думаю, знаете по-
становление, что всякого, уличенного в том, что дает взятку
и хочет подкупить судью, — судить по строгости законов, так
же, как самого подкупленного... Что же ему за выгода?.. Нет,
это он просто из опасения, чтобы я не надул его да не замотал
его денег...
— Так ли, полно, Петр Спиридоныч?..
— Именно так, Петр Кириллыч. Это доказывается тем, что
он настоятельно требовал, чтобы я и от вас взял расписку в по-
лучении и ему переслал в Москву...
— Как, и от меня расписку? Что вы городите-то!
— Вот — спросите Андрея Васильича. Да и в расписке-то
я должен был написать: «...в чем обязуюсь в непродолжитель-
ном времени от оного секретаря представить вышереченному
Струшину расписку, в противном же случае неустойку всей
суммы принять на себя».
— Ну, что же это вы набедокурили тут, Петр Спиридоныч?..
Черт знает — умный человек, кажется, а всегда пакость какую-
нибудь сочинит... Не могу же я вам, при нынешних обстоя-
тельствах, такой расписки давать... Не прежние времена.
В такую впутаешься историю... и как не сообразить было...
— Как вам угодно, Петр Кириллыч, мое дело тут сторона...
А только что я думал, что вы этим делом брезговать не будете.
Тут ведь десятками тысяч пахнет. Можно его на пять лет протя-
нуть; оно ведь только еще начато. И Струшин такой молодец,
что знает, кем и как взяться... Такие дела не часто и у нас слу-
чаются... А коли не хотите, так я ему так и напишу. Назад ли
он деньги возьмет или передать кому другому велит, мне ведь
все равно, я только по расположению к вам, зная ваш характер.
— Что тут мой характер! Дело-то дрянь ты сделал. Само
собой, что за молодца надо взяться; само собой, что такого
дельца мы с тобой, может, еще-то и не дождемся. Да неужто
нельзя без расписки было? Сам-то дал, да и меня втюрил тут
же — в чужом пиру похмелье.
— Я уж, Петр Кириллыч, отговаривался, отговаривался,
ничто не берет-с, — отвечал Ошарский, а сам посмотрел на
Аменского, как бы говоря глазами: «подивитесь-ка бессовест-
ности; говорит, что ему тут похмелье в чужом пиру».
Аменский отвечал взором, полным негодования, и жестом,
выражавшим желание плюнуть в глаза гнусному секретарю.
— Этакая ведь история, подумаешь. Ну, что тут станешь
делать! Просто сообразить никак не могу.
264
Соображение Петра Кириллыча в это время действительно
несколько притупилось, потому что обед подходил уже к концу,
а гостеприимный хозяин не забывал в промежутках разговора
потчевать своего гостя очищенным. Когда встали из-за стола,
секретарь велел Ошарскому написать расписку и дать ему под-
писать, вместе с деньгами. Расписка была уже готова, и все дело
слажено в несколько минут. Аменский, по просьбе Петра Спи-
ридоныча, подписался как свидетель. После этого Ошарскии
завел речь о преимуществах русской водки перед заморскими
винами, а Андрей Васильич вступил с ним в горячий спор,
упрекая его в квасном патриотизме.
Видя, что делать тут более нечего, секретарь встал, покачи-
ваясь, отыскал кое-как шляпу и палку и простился с хозяином.
Ошарскии его не удерживал.
— Вот гадина-то! — сказал Аменский, как только секре-
тарь вышел из комнаты.
— Подите же и боритесь с такими врагами, — заметил Петр
Спиридоныч.
— А вашему поведению я удивляюсь, — снова начал раз-
горячившийся поборник честности. — Как, участвовать в ни-
зостях, быть посредником между негодяями, помогать непра-
вому делу, помилуйте, это стыдно, это... это. .
— А что бы вы сделали на моем месте?
— Я?.. Я просто бы кинул в рожу этому Струшину его
деньги...
— Ну, он бы отправился сам к секретарю, да и сладился
с ним.
— По крайней мере вы тут не были бы замешаны. Ваша со-
весть была бы чиста.
— Зато правое дело было бы проиграно наверное. А теперь
я имею возможность спасти его, начавши ту борьбу, о которой
вы давеча говорили.
— Как это?
— Очень просто: идти с этими расписками к товарищу пред-
седателя и рассказать ему все дело. Он человек благонамерен-
ный и участвовать в деле благородном никогда не откажется.
С ним вместе можно отправиться к председателю. Тот слаб и
глуп, так его можно застращать оглаской, и он передаст дело
губернатору, чтобы нарядили следствие. А там уж верная от-
ставка этому мошеннику, ежели еще под суд не отдадут... Вы
не откажетесь от этого?
— Но как же вы хотите? Донос... ведь это подло.
— Вот тебе и раз!.. Вот вам и европейские понятия... Так,
по-вашему, если вы видели, что разбойник в лесу человека
266
зарезал, а потом вы его встретили в обществе, — подло буде?
сказать, что это разбойник, что нужно схватить его! По-ва-
шему, только два пути — укрывательство да дуэли, если уж
на расправу пошло... А законным порядком действовать подло...
Хорош взгляд!.. Самый просвещенный!.. Нечего сказать...
— А ведь и в самом деле. Мне только показалось как-
то... я не знаю... У нас весь порядок такой, что... знаете...
донос... шпионство... все как-то смешивается...
— Так не смешивайте же, умный вы человек... Отправ-
ляемся, что ли, к товарищу?
— Отправимтесь, и сейчас же...
— Ну, разумеется, сейчас же... Вы будете моим свидетелем.
Как сказано, так и сделано: отправились к товарищу пред-
седателя. Это был молодой человек вроде Аменского, либерал
отчаянный, несколько лет писавший уже проект о немедленном
искоренении взяточничества в целой России. Он предполагал:
из коренных дворян и состоятельных людей выбрать особенных
чиновников, которых обязанность состояла бы в том, чтоб не-
усыпно следить как за чиновниками, так и за просителями и
всячески препятствовать им видеться и условливаться между
собою. Всякий проситель, уличенный в том, что дал взятку,
неизбежно лишался за то права выиграть свое дело; а чиновник,
пойманный во взяточничестве, —на первый раз лишался годо-
вого жалованья, с занесением в формуляр, на второй — платил
штраф в десять раз более полученной взятки, а на третий —
исключался из службы, с лишением состояния. Чтобы облег*
чить должность особых чиновников, которых товарищ предсе-
дателя хотел назвать ценсорами, предполагалось выстроить
особенное здание, где должны были жить все чиновники и куда
следовало приставить особую стражу, с тем чтобы она никого
из посторонних в этот дом не пускала без предъявления особого
удостоверения начальства, что этот человек никакого дела
в судах и палатах не имеет. Этим способом прерывались всякие
сношения чиновников с просителями на дому и, следовательно,
вполне устранялась всякая возможность брать взятки. Проект
этот начат был товарищем председателя еще в школе, и он чрез-
вычайно сожалел, что не успел кончить его к выборам, чтобы
предложить на рассмотрение благородного и просвещенного
дворянства. Главное затруднение, которого автор смелого
проекта никак не мог решить, состояло в том, к какой службе
причислить ценсоров — к полицейской или к тому ведомству,
при котором они состоять будут, и дать ли им военную форму
или гражданскую. Думал было он составить из них нечто вроде
прокуроров и стряпчих и учредить особое министерство цен-
266
суры нравов; но это казалось ему самому уже слишком смелым.
Не разрешат, думал он, и, пожалуй, еще из-за этого целый про-
ект остановят... Петр Спиридоныч с Аменским застали его
именно в этих размышлениях.
— A, m-r Ошарский, m-г Аменский, пожалуйте... сделайте
одолжение... Как ваше здоровье?.. — говорил он, усаживая
гостей, которым во глубине души чрезвычайно обрадовался,
хотя и старался внутренно уверить себя, будто очень недоволен
тем, что они помешали его соображениям.
— Благодарю вас, Николай Владимирыч... Вы нас изви-
ните, что мы беспокоим вас в такое время, — начал Ошарский,
но хозяин перебил его:
— О нет, ничего-с. Ведь я всегда занят, следовательно,
у меня нет неурочных часов...
И он приятно улыбнулся.
— У нас дело...
— Я все с своим проектом хлопочу, — снова перебил про-
жектер. — Кажется, он пойдет хорошо... я вам рассказывал
содержание...
— Да-с, особые чиновники...
— Да, ценсоры... Это будет, по моему мнению, радикальная
мера... радикальная уже и потому, что она гарантирована со
всех сторон, чего нет обыкновенно в полумерах, принимаемых
разными честными начальниками. Во-первых, ценсоры будут всё
богатые люди, следовательно, будут свободны от всякого иску-
шения; во-вторых, столбовые дворяне, следовательно, с чест-
ностью неподкупною... Затем, всякое нарушение чести будет
влечь за собой наказание, совершенно сообразное с поступком.
Если проситель дает взятку, значит, он сознает, что его дело
неправо, что его нельзя выиграть без подкупа; следовательно —
ясно, что дело должно быть решено в пользу противника тотчас,
как только один из просителей уличен в намерении подкупить
чиновников...
— А ежели оба уличены будут-с?
— Нет-с, это невозможно.
— Нет-с, бывали случаи...
— Ну, разве чрезвычайно редко... И притом — это не беда-с.
Во-первых, один из них прежде подкупает, другой после — мо-
жет быть, из опасения, по сомнениям, смотря на своего против-
ника... Очевидно, что первый, кто подкупил, должен терять
свой процесс. Но если уже случится так, что двое подкупают
в один день, в один час, в одну минуту, — то дело теряет тот,
кто подкупал старшего чиновника и чья взятка больше. Согла-
ситесь, что не могут же они сойтись в количестве денег и —
267
главное, не могут прийти в одно и то же время к одному и тому
же чиновнику...
— Да-с, конечно, это так-с...
— Я давно предвидел все эти возражения и на все приго-
товил ответ. Только вот теперь остается затруднение, как
с чиновниками устроиться, куда их причислить...
— То есть — откуда им жалованье требовать?
— О нет, жалованье им совсем не нужно.... Они будут все
богатые люди и станут служить из чести... Они даже станут
жертвовать сами на поддержку бедных чиновников, на устрой-
ство даже общего здания для них.
— В самом деле, это превосходно-с... А тут можно еще при-
бавить и те деньги, которые будут собираться со штрафов и
вычетов жалованья за взятки. Да и самые взятки, я думаю, будут
отниматься и тоже могут быть причисляемы к этой сумме.
— Да, видите ли, я думал об этом... Но мне кажется,, это
будет немножко... знаете... неделикатно... поместить в проекте
статью, прямо рассчитывающую на выгоду от нарушения
правил...
— Что же делать-с? Ведь уж не вы в этом виноваты.., Да
можно это так выразить, что на первое устройство всего этого
пойдут деньги, нами таким образом открытые в здешней па-
лате...
— Как же это можно? Что вы это? Да наша палата поль-
зуется образцовой репутацией... и вдруг написать такую вещь...
— В том и дело-с, что надобно уничтожить тех, которые
могут вредить этой образцовой репутации... А то вот теперь
у нас... граф Решетилов взял свое дело на апелляцию... дело-то
совершенно правое, а секретарь его покривил-таки порядочно.
— Полноте, что вы говорите? Неужели Петр Кириллыч?
— Да, разумеется, Петр Кириллыч... Кому же больше?
— Скажите пожалуйста!.. Я как-то, знаете, чугствовал
всегда, что он должен быть взяточник, и мне всегда было не-
приятно смотреть на него... А между тем, кого я ни спрашивал,
все им очень довольны; говорят, что это человек честный и
добрый...
— Да-с, добрый человек, а вот он какие штуки выделывает...
Я сегодня нарочно к вам пришел, вот с Андреем Васильичем,
чтобы попросить вашего совета в одной истории... Мне удалось
сегодня поймать Петра-то Кириллыча... Так теперь как по-
ступить с ним?
— Как — поймать?.. Каким это образом?
— Да вот видите: собираюсь я сегодня в палату — вдруг
влетает Струшин, что по балакаевскому делу...
«ад
— Какое это балакаевское дело?.. Я что-то не помню...
— Да оно еще не так давно. У вас по нему всего две или три
бумажонки было. Значительное, впрочем, дело. Так Струшин
вздумал подкупить меня и секретаря. Я, натурально отказался
и прогнал было его. Только он у меня спрашивает, где живет
секретарь, или, говорит, вы ему, может быть, возьметесь пере-
дать. Я понимаю, что это опять уловка, и говорю ему: «Извольте,
я передам и, пожалуй, расписку вам дам».— «Очень хорошо,
говорит, только уж вы мне и от секретаря расписочку доставьте,
что он получил от вас».— «Хорошо», —говорю. Так и сладили.
После присутствия я позвал Петра Кириллыча к себе да вот,
при Андрее Васильиче, передал ему деньги, тысячу рублей, и
расписку взял, что получил он деньги на первоначальные рас-
ходы по делу.
— Неужели так и в расписке написал? Вот сплошал-то
человек.
— Не сплошал бы, если бы в голове не шумело-с. Да и то
едва мог уговорить. Нет, никак не хочет. Только и решился,
когда я сохранную запись Струшина показал, в которой он
требует, чтобы я взял деньги для передачи секретарю и пред-
ставил от него расписку. Так вот теперь что делать нам? Ведь
я думаю дело пустить законным порядком, чтобы на совести
не было.
— То есть как же-с? Неужели вы решились донести на своего
сослуживца? А ведь тут, как делом ни верти, оно все будет
иметь вид доноса.
— Без всякого сомнения. Но что же делать? Нужно только
сожалеть о том, что имеешь несчастие служить с такими людьми.
А ведь как же иначе? Злоупотребления не могут быть открыты
иначе. Да хоть теперь вот ваши ценсоры. Как они будут откры-
вать злоупотребления? Ведь, уж конечно, доносить будут о вся-
ком нарушении правил чести.
— Конечно, так. Вы правы. Но знаете, нельзя ли как-нибудь
вразумить человека, наставить там... Ведь это, знаете, — ну,
может быть, по увлечению, по затмению какому-нибудь.
— Нет, Николай Владимирыч, уж если предпринимать
радикальное истребление зла, то и меры должны быть ради-
кальные. Всякий плут сумеет оправдаться, когда дашь ему воз-
можность оправдываться. Ему ничего не стоит сказать, что он
поступал так по увлечению, по неопытности. Но не надобно
же забывать, что какой-нибудь Петр Кириллыч сорок лет ведь
уж так поступает — сорок лет позорит звание чиновника и
честь дворянина... Нет-с, тут надо действовать решительно,
строго, беспощадно.
Щ
И глаза Петра Спиридоныча засверкали, одна нога выста-
вилась вперед, правая рука поднялась, чтобы поправить очки,
запрыгавшие на носу доблестного оратора во время его речи.
Товарищ председателя посмотрел на него и умилился.'
— Вы правы, — сказал он глубоко растроганным голосом,—
в вас больше энергии, чем у меня. Посоветуемтесь же, что нам
делать.
И доблестный триумвират принялся советоваться. Амен-
ский предлагал собрать завтра всех чиновников палаты и пред
всеми изложить дело со всеми подробностями, приготовив для
секретаря «скамью обвиненных», каковой в гражданской па-
лате, к сожалению, не водилось. Товарищ председателя, одоб-
ряя эту меру, находил однако, что она недостаточно широка,
и предлагал, кроме того, написать статью о секретаре и поме-
стить во всех губернских и столичных ведомостях, а если
можно, то перевести ее и на иностранные языки. Но против
этого Аменский горячо восстал, доказывая, что нам не следует
стыдить себя перед Европой. Товарищ председателя возразил,
что он об этом думал, и все предвидел, и нашел средство предот-
вратить всякие невыгодные толки. Средство это очень простое:
придать фамилии секретаря немецкое окончание и начать
статью размышлениями о том, что поговорка о германской
честности совершенно лишена основания. Аменский начал
соглашаться с этим, и дело совершенно было устроилось к об-
щему удовольствию, но Петр Спиридоныч, почти все время
молчавший, напомнил им, что фамилию Петра Кириллыча
довольно трудно переделать на немецкий лад, потому что он
прозывался Христорождественский. Юные патриоты с горестью
должны были согласиться, что российское происхождение
секретаря ни под каким видом не может быть скрыто. Ошарский
воспользовался, как искусный тактик, минутою их уныния и
стремительно красноречивой речью убедил, что самое лучшее
отправиться сейчас же к председателю и представить ему необ-
ходимость нарядить следствие для рассмотрения гнусных по-
ступков г. Христорождественского. Застигнутые врасплох,
юноши согласились и вместе с Петром Спиридонычем отправи-
лись к председателю.
Этот почтенный старец чрезвычайно изумлен был их повест-
вованием, но сначала довольно хладнокровно и даже с неко-
торой самоуверенностью' осмелился было заметить, что это
вздор и пустяки. При таком неожиданном обороте дела Николай
Владимирыч заметно смутился и заикнулся на полслове, а
Аменский начал даже что-то вроде оправдания в своей дерзости.
Но Петр Спиридоныч разразился такой желчной филиппикой
270
против взяточничества, какой позавидовал бы самый задорный
театральный чиновник, и заключил иеремиадой об участи бед-
ной палаты.
— Назначат ревизора, —- говорил он плачевным голосом, —
нарядят следствие, отдадут под суд и правого и виноватого.
Бедные чиновники останутся без куска хлеба, оплеванные,
опозоренные. Тех, которые поничтожнее, выгонят и оштрафуют,
а тех, кто повыше, истиранят судом и ошельмуют навеки. Мо-
жет, и Сибири не миновать кому-нибудь.
Напоминание о Сибири как-то особенно неприятно действо-
вало на почтенного старца. Он начинал ежиться, озираться и
обдергиваться, весьма напоминая видом своим кошку, которая
только что задавила барскую канарейку и замечает за собой
преследование. Не успел еще Петр Спиридоныч окончить своих
зловещих рассуждений, как председатель был уже согласен
передать дело в руки губернатора и просить его о назначении
следствия. Довольный результатом своего красноречия, Ошар-
ский удалился вместе с юными сподвижниками своими, захватив
с собою для безопасности все расписки, которые он брал с собою
и показывал председателю.
Предосторожность оказалась нелишнею. Тотчас по уходе
гостей председатель послал за секретарем и передал ему все
дело. Петр Кириллыч пришел в крайнее негодование и, сказавши
решительно, что он уничтожит доносчика, тотчас спросил свою
расписку. Но узнав, что она осталась в руках у Ошарского, он
до того вышел из себя, что вслух назвал председателя бабой,
чем престарелый сановник, имевший претензию на воинствен-
ную осанку, немало оскорбился. Объяснение вышло довольно
крупное, так что председатель два раза назвал даже Петра
Кириллыча милостивый государь. Кончилось оно тем, что
секретарь, подумав и сообразив что-то, объявил, что он завтра
же подаст в отставку. На другой день действительно в присут-
ствие поступил рапорт секретаря о болезни и вместе с тем
просьба об увольнении от службы по расстроенному здо-
ровью. Просьба заслушана, помечена и отправлена куда сле-
дует. Должность Петра Кириллыча стал исправлять Петр Спи-
ридоныч.
В тот же день весь город узнал о проделке Ошарского, и на
всех перекрестках раздавались проклятия его подлости. О нем
сочиняли легенды, ему приписывали вещи, о которых он и
понятия не имел, — например, болезнь маленькой дочери соля-
ного пристава, приключившуюся с глазу, смерть замерзшего
об рождестве дворника из того дома, в котором жил Ошарский,
уродство квартального, сломавшего себе ногу о чье-то костля-
271
вое туловище, и т. п. Против него составляли заговор, как
против человека, вредного для общественного спокойствия.
В палате никто на него смотреть не хотел, и даже писцы, со-
бравшись рано утром, толковали о том, что надо грубить Ошар-
скому и выгнать его наконец из службы. Толки эти были,
против обыкновения, шумны и решительны и прекращались
только с приходом Аменского, которого опасались, как сообщ-
ника Ошарского в злодейском доносе. Дела, впрочем, шли
прежним порядком; никаких покушений на личное спокойствие
Петра Спиридоныча не было, и все его приказания исполня-
лись беспрекословно, даже еще скорее, чем у прежнего сек-
ретаря. Зато, по окончании присутствия, Ошарскому доста-
валось. У некоторых чиновников открылись сходки, имевшие
специальное назначение рассуждать о подлом его поступке и
приискивать средства всячески вредить ему.
— Сегодня встретился я с Петром Кириллычем, — говорит
один советник правления на вечере у другого советника. —
В каком он жалком положении теперь! И как благодушно,
истинно по-христиански, переносит он свое горе! «Что, говорю,
Петр Кириллыч, как это так, внезапно, такой удар...» — «Что
делать, говорит, бог дал, бог и взял...» Так и сказал...
— Да как и не сказать! —заговорил губернский казначей.—
Я не знаю, это какое-то дьявольское наваждение было. С кем он
на своем веку не тягался? Лет двадцать пять тому, я думаю,
я еще мальчишкой был, так, помню, все толковали, что какой-то
страшный следователь приехал. Тогда губернатора перевели
куда-то, вице-губернатора сменили, председателя уголовной
палаты отставили, всех чиновников почти раскассировали.
А Петр Кириллыч тогда целую палату отстоял. Никого не тро-
нули. Одного только столоначальника тогда прогнали за не-
брежность. Ну, да уж тот сам виноват. Подал доклад председа-
телю, а в нем писец вместо «Семену Иванычу» написал: «Сену
Иванычу». Доклад-то и попадись в руки ревизору. Сейчас
обратил внимание. Тонкая такая бестия была. Уж не про-
рвется ничто у него. Что это, говорит, Семен Иваныч, у вас чи-
новники правописания не знают? Называют они вас сеном, да
есть пишут.4 Писали бы уж по крайней мере ять. Да этак в пол-
ном-то присутствии. Ну, натурально, столоначальник на другой
же день в отставку должен был подать, а писец-то уцелел как-то.
Так вот против каких людей Петр-то Кириллыч устоять сумел.
Ему, можно сказать, вся палата вечной признательностью обя-
зана. Да, в то время-то уж не такие истории были, что теперь.
Хоть бы и свихнуться-то, так не диво было. А теперь, посудите
сами... от мальчишки. Ведь Ошарский-то против него еще маль-
272
читка, учиться бы у него должен. А тут приходится этакий
срам терпеть.
— Но как же это можно? — вступилась жена асессора прав-
ления. — Это надо не допустить — просто не позволить, оста-
новить эту отставку, сказать, что мы все не хотим, что Ошар-
ского вместо того нужно отставить.
— Да, останови поди, больно бойка, — отвечал муж ее. —
Петр Кириллыч-то сам сплоховал, так не поможешь. Поторо-
пился он подать просьбу. Боялся, говорит, что передадут
в самом деле губернскому начальству для исследования. А
вольно ему, дураку, испугаться-то было. Что за беда, нарядили
бы следствие, да и оправдали его... и этого выскочку самого со
света бы согнали.
— И еще сгоним, — начал хозяин дома. — Петр Кириллыч,
разумеется, человек старый, много-то возиться уж и не решается.
Куда же ему с эдаким мошенником тягаться!
— Полноте, пожалуйста, Иван Фомич, — перебил асес-
сор. — Только-то ведь и есть разве что мошенник этот Ошар-
ский... а в делах-то он никуда не годится... Решетиловское-то
дело он испортил, все говорят. Петр Кириллыч так его чисто
обделал, что иголки подточить нельзя было. Балакаева тоже
Петр Кириллыч заставил поплатиться. Тот было и не хотел.
Дело, говорит, ясное. Так ему Петр Кириллыч-то такой яс-
ности задал, что он свету божьего невзвидел. Ну и раскоше-
лился, разумеется... Нет-с, до Петра Кириллыча и нашему брату,
опытным людям, далеко еще, а не то что этому молокососу...
— Да-с, это истинно так. Жаль, от души жаль почтенного
Петра Кириллыча. Редкий был человек. И мне, бывало, сколько
он советов хороших давал, — с прискорбием замечал хозяин
дома.
В это же самое время в другом конце города собрались столо-
начальники палатские с женами и чадами к одному из своих
товарищей. Здесь тоже целый вечер разговор вертелся на под-
лости, сделанной Ошарским.
— После этого жить нет возможности, — говорил один из
гостей, пожилой человек, очень худощавый и желчный. —
Этакого мальчишку, свинью, можно сказать, посадили за стол,
а он и ноги на стол. Да ведь важничать-то нечего перед нами.
На нашей памяти в люди-то вышел... у меня в столе был лет
десять тому назад, так только тем и брал, что всё мне перья
чинил. Только и делать-то умел... Бывало, не пикнет. Дашь
что из стола, коли придется, так рад, кланяется в пояс, а не
дашь, так и без него разделишь. Слова выговорить не смеет,
бывало. А тут вдруг полез, и черт ему не брат.
10 Н. А. Добролюбов, т. 8
273
— Да чего далеко ходить, Василий Никифорыч, — отвечал
другой столоначальник, помоложе, — я сам ведь помощником
был, как он поступил-то к нам. Гривенниками, бывало, брал за
то, чтобы ыумерочек выставить. Ужом извивался перед всеми.
Задавить можно было, как гадину. Кто знал тогда, что он этак
пойдет?
— И чего он хочет, наконец? — заговорил третий, очень
молодой, с претензиями на щегольство и высший тон. — Я всегда
считал его по крайней мере не дураком. А он вдруг увлекается
в эти химерические мечтания, связывается с товарищем пред-
седателя, делается фискалом, грозит общему спокойствию,
потому что наконец и мы не можем быть спокойны.
— Черт бы его взял, мошенника! Будешь с ним спокоен, —
снова вступился желчный Василий Никифорыч. — Да я до тех
пор не успокоюсь, пока с лица земли не сотру этой гадины. Вишь
какие дела задумал... Да что он, переделать, что ли, всех
хочет?.. Нет, брат, шутишь... поздненько... До седых волос
дожили, так уж мальчишке этакому покоряться не станем, не
будем по твоей дудке плясать.
— Ах ты господи боже мой! — со вздохом начала жена Ва-
силья Никифорыча. — И правда, видно, что последние времена
приходят. Тогда ведь, написано, восстанут брат на брата и сын
на отца... А уж истинно Петр-то Кириллыч мог бы отцом счи-
таться этому лиходею, прости господи...
— Полно, матушка, он сам-то антихрист и есть... Оттого
у него и рожа-то так изрыта... Дьяволы рогами исковыряли.
Это замечание Василья Никифорыча возбудило общий
восторг и вызвало новые остроты насчет Ошарского. Говорили,
что он еще и в семинарии ябедником был и выгнан потому, что
в семинарии ректором сделался инспектор, на которого он
прежде наушничал ректору. Говорили, что он сосчитывает, кто
сколько раз плюнет, чихнет, высморкается, и все это записы-
вает, чтобы донести при случае. Посреди этих тонких намеков
и острот раздался вдруг дребезжащий голос старого-престарого
архивариуса, все время сидевшего молча и думавшего какую-то
глубокую думу...
— Нет, — заговорил он нараспев, — помяните мое слово...
Он не для честности это сделал... Человек он неглупый... Нет —
он просто весь ваш доход к рукам прибрать хочет... Вот что...
Помяните мое слово... Он у вас у всех хлеб отобьет... А сам-то
он себе на уме...
— Ну уж это, Тихон Ильич, извините... Доходов наших
никогда он не уничтожит, хоть еще двадцать проектов напиши
с товарищем председателя-то... Только что пакостить будет,
274
а толку-то все так же не выйдет никакого... Ни себе, ни людям —
и будет, что собака на сене... Куда ему себе на уме быть... Что
вы говорите!.. Кабы себе на уме-то был, так бы таких глупых
штук не выкидывал... Просто вздурился, бестия... Еще прежде-
то туда и сюда был, а теперь уж совсем спятил...
— Нет, помяните мое слово, — повторил нараспев архи-
вариус, но его никто не хотел слушать, потому что никто не хо-
тел допустить ни малейшего смягчающего обстоятельства
в пользу Петра Спиридоныча...
Мало-помалу городские толки приняли фантастический ко-
лорит, а рассуждения чиновников угрожающий характер.
Через несколько дней городовой рассказывал горничной поли-
цеймейстера, что Ошарский явился к секретарю переодетый
в гусарский костюм и, приставивши ему пистолет ко лбу, за-
ставил подписать просьбу об отставке и вексель в десять тысяч
рублей. А две нищие старухи, стоявшие у церковных дверей
в ожидании конца обедни, при виде Ошарского, входившего
в церковь, с ужасом начали рассказывать друг другу подробную
историю о том, как он в виде огненного змея спустился в трубу
к секретарю и заставил его подписать отречение от веры, за-
плативши за каждое слово по золотому,—как потом отречение
это появилось где-то, а деньги рассыпались черепками, как
потом оборотень, возвращаясь от секретаря, наткнулся на
жену старика председателя и проскользнул у ней под ногами,
оборотившись кошкой, и т. д. В палате же негодование со дня
на день шло все crescendo.* К концу недели стали ругать Петра
Спиридоныча уже и при Аменском. Простодушный юноша при-
нялся было защищать его, выставляя на вид какие-то принципы,
понятие о долге и т. п. Но скоро он должен был замолчать...
Для чиновников дело шло о личности, а не о принципе. Прин-
цип стоял у них уже выше всякого сомнения, и понятие о долге
просителя в отношении к чиновнику было у всех ясно и непо-
колебимо... Сам Ошарский уклонялся от всяких разговоров и
объяснений; это придало смелости чиновникам, и Василий
Никифорыч, заметив издали, что он идет в комнату, нарочно
крикнул однажды какому-то просителю: «Чего вы пристаете?
Ступайте к секретарю... А мы что!.. Мы, чай, не благодарность
берем с вас, что станем скорее-то делать, чем надобно... Скоро-то
при прежнем секретаре делалось, а при этом и подождете...»
Ошарский услышал назидание, но не смутился, как ожидали
чиновники, а совершенно спокойно подошел к желчному столо-
начальнику и с ласковой улыбкой сказал: «Я не понимаю, гос-
* Усиливаясь (итал., муз. термин). — Ред.
10*
276
пода, почему вы думаете, что я стану противиться получению
законного вознаграждения за ваши труды. Поступайте, пожа-
луйста, во всем, как прежде... Только расписок не давайте —
потому что это может компрометировать целое учреждение...»
Эта выходка повергла в сильное недоумение всех чиновни-
ков. Толки возобновились еще с большею силою, хотя уже без
прежнего ожесточения, и некоторые припомнили слова старого
архивариуса, которым прежде никто не хотел верить...
Петр Спиридоныч между тем шел исполинскими шагами
к своей цели — к примирению со своими сослуживцами. Сна-
чала многие просители, услышав о новом, неслыханном диве,
честном секретаре, и проникшись очень быстро новыми поня-
тиями о правосудии, стали являться с пустыми руками; но
Ошарский так ловко проводил их, так явно делал всякого рода
прижимки, что скоро все возвратились к прежним убеждениям,
оставивши аркадские мечтания. Чиновники стали поговаривать,
что действительно новый секретарь понимает дела и совсем не
так глуп, как казалось им прежде... Балакаевское дело Петр
Спиридоныч круто повернул в пользу Струшина и еще раз за-
ставил Балакаева приехать и поплатиться с палатой; после
этого дело решено в пользу Балакаева, и чиновники стали
говорить, что Ошарский — человек, по-видимому, благонаме-
ренный... Аменский раз забылся в присутствии Петра Спи-
ридоныча и обругал одного из столоначальников за взяточ-
ничество; через неделю ретивому юноше велено было подать
в отставку. Это многих окончательно примирило с новым сек-
ретарем, особенно когда многие достоверные люди стали рас-
сказывать, что он принимает у себя на дому просителей и от
просителей принимает ,все предлагаемое ими, внушая притом,
чтоб они не забыли и остальных.
Прошло месяца три или четыре. Петр Спиридоныч утвер-
жден был в должности секретаря и устроил у себя вечеринку.
Все его товарищи по службе и многие яростнейшие неприятели
его из других ведомств явились на его приглашение с искренним
радушным приветом и от всего сердца пожелали ему долгого
житья и успеха в делах.
— А молодец Петр Спиридоныч — нечего сказать! — гово-
рил губернский казначей стряпчему, возвращаясь с пирушки. —
Как он теперь, говорят, делами заправляет, так просто любо
посмотреть, да и только.
— Ну, все, верно, против прежнего не будет, — возразил
стряпчий.
— Против Петра-то Кириллыча?.. Да помилуйте — ведь
тот уж был совсем старый человек, из ума выживал... Да чего
276
лучше вам — эта самая последняя-то история, как он впро-
сак-то попался... Ведь это смешно подумать... Только и ска-
жешь, что простота хуже воровства...
— А нечего сказать — из молодых, да ранний, Петр Спи-
ридоныч-то, — заметил догнавший их асессор. — Ведь что,
ему еще тридцать лет есть ли, а этакое место получил. И про-
дувной ведь, бестия. Все у него шито да крыто... Посмотрите,
как он тут себе гомзульку 5-то набьет...
В таком роде были все отзывы об Ошарском в этот замеча-
тельный вечер. Все его ругали, правда, и даже если бы он
слышал самые похвалы, какие воздавались ему, то, может
быть, ему бы не поздоровилось от этаких похвал; но при всем
том заметно было, что общее мнение изменилось в его пользу.
Похвалы были искрении, без малейшего оттенка иронии,
а брань была какая-то мирная, патриархальная и напоминала
идиллическую картину, как добрый папенька, откормивши
своего сынка, бранит его толстяком, пузаном, бутузкой, быч-
ком и тому подобными названиями, которые хотя, в сущности,
обидны, но тем не менее всеми принимаются за ласку. Прими-
рение было полное: даже сам Василий Никифорыч смягчился,
убедившись в истине слов архивариуса и придав им даже более
обширный и более определенный смысл.
— Какой ведь, кажется, милый человек, — говорила жена
его в тот же вечер, возвращаясь с мужем от Ошарского, — а эда-
кую подлость позволил себе сделать с стариком.
— С каким стариком? — спросил Василий Никифорыч,
давно позабывший уж и думать о доносе.
— С Петром Кириллычем-то.
— Э, матушка, ты этого ничего не понимаешь... Какая
тут, черт, подлость! Где ты тут подлость нашла? Это просто
расчет... Ему самому хотелось место секретарское получить —
он для этого и подвел все... Говорят, что он и Струшина-то сам
уговорил расписки-то эти писать... Тому и горя мало было...
Да и денег-то, говорят, привез тот не одну тысячу, а три... Так
вот тут и разбирай, кто кому зубы-то во рту пересчитал.., В то
время все кричали, и я сам тоже думал, что подлость, под-
лость... Ан вот оно как дело-то вышло наружу, так и выходит,
что больше ничего, как расчет... Секретарского места доби-
вался — вот и все... От этого бы и мы с тобой, матушка, не от-
казались...
ДЕЛЕЦ
Рассказ
И вот общественное мненье.
А. Грибоедов 1
Уменье хорошо обделывать свои делишки дается, как из-
вестно, не всякому, и напрасно многие бьются всю свою жизнь,
чтобы приобрести его. В прежние времена я сам сильно хлопо-
тал об этом уменье: с приобретением его я надеялся разрешить
вопрос, который, в переводе с обыкновенного, житейского
языка на философский способ выражения, недаром считается
важнейшим вопросом всей человеческой философии, именуясь
«стремлением бессмертного духа нашего к бесконечному благу».2
Из метафизической психологии я знал, конечно, что «сие стрем-
ление в сем мире никогда не обретает полного удовлетворения»;
но практическая философия жизни доказывала мне постоянно,
что у человека, умеющего обделывать свои делишки, бессмерт-
ный дух как-то более удовлетворяется, чем у тех, чьи делишки
идут плохо. Принимая это в соображение, я хотел во что бы то
ни стало добиться до разрешения заданного самому себе вопроса
и одно время вообразил даже, что — добился! Мне представи-
лось на основании теоретических воззрений, что для устрой-
ства делишек совершенно довольно одного пустого качества,
которое называется благодушием.
Я рассуждал тогда, совершенно логически, следующим
образом: положение наших делишек зависит от общества;
общество состоит из отдельных членов; каждый из членов делает
добро тому, кого он любит и уважает; любовь и уважение при-
обретаются услугами и угождениями; для того, чтобы всем
т
угождать, нужно постоянное, невозмутимое благодушие во
всех сношениях с своими ближними, ergo...* Mb далее я бойко
выводил средство соделаться блаженным на свете. Долго оста-
вался я в моем заблуждении и воображал себя счастливым обла-
дателем философского камня, дающего верное средство быть
здоровым, долговечным, богатым и т. д. Но все мои логические
построения должны были рассыпаться в прах при первом же
практическом знакомстве с общественным бытом и отношениями
города Покорска, знаменитого — сколько силою в нем обще-
ственного мнения, столько же и упорною враждою ко всем от-
влеченным теориям.
К утешению моему, субъект, сокрушивший в прах все мои
логические построения, был по крайней мере не совсем мелкое
лицо в Покорске. Это был Александр Григорьич Щекоткин,
старший чиновник по особым поручениям при покорском гу-
бернаторе. Об него разбилась вдребезги вся моя система благо-
душия, на которой хотел было уже успокоиться ум мой, утом-
ленный философическими изысканиями. Первое мое свидание
с Александром Григорьичем исполнило сердце мое каким-то
тяжким предчувствием, и последствия вполне оправдали мое
вещее сердце. Чем более присматривался я к Щекоткину, чем
более собирал о нем сведений в Покорске, тем более убеждался,
что в этом чиновнике никогда не было ни малейшего следа того,
что разумел я под именем благодушия; а между тем делишки
его обработывались отлично... Дальнейший жизненный опыт,
наглядно показавший мне все бессилие человеческого разума
вообще, убедил меня, что и здесь напрасны мои усилия соста-
вить систему уменья достигать прочного благополучия в жизни.
Короткое знакомство с Щекоткиным довело меня до смиренного
сознания, что в устройстве делишек каждого человека есть что-то
неисповедимое и что многообразны пути, которыми судьба
ведет к счастию своего избранника.
Лицо есть зеркало души — дело известное и не подлежащее
ни малейшему спору; следовательно, если бы Щекоткин имел
хотя малую толику благодушия, оно непременно бы отразилось
на его физиономии. Уста, привыкшие произносить сладчайшие
речи, как-то иначе раскрываются всегда, нежели губы, привык-
шие к брани и команде; глаза, приученные вежливо улыбаться,
смотрят не так, как обыкновенные глаза; даже менее подвижные
части лица, как, например, нос и уши, — и те носят на себе
отпечаток общего характера их владельца. Нос благодушных
людей, говорят, получает всегда открытое и несколько широ-
* Следовательно (лат.). — Ред.
279
кое очертание, как бы для того, чтобы чутьем дознавать то, что
может ускользнуть от других чувств; уши же человека благо-
душного, по уверению знающих людей, непременно вытяги-
ваются несколько вперед, так что благодушный обладатель их
всегда имеет вид человека, обязательно приклонившего ухо
свое к вашим словам. Ничего подобного не приметно было в фи-
гуре Александра Григорьича. Это был высокий и толстый брю-
нет, державший себя чрезвычайно прямо. Черты лица его были
совершенно неподвижны, как у восковой куклы. Его черные
глаза смотрели прямо на вас, без всякого выражения, и потом —
не опускались вниз, а просто — на минуту закрывались ве-
ками; на лице не появлялось никакого чувства, никакой мысли.
Когда он говорил, голос его напоминал как-то звук обуха,
вбивающего долото в дерево; губы его раскрывались широко,
потому что все слова произносил он раздельно и отчетливо, —
но физиономия всегда оставалась безжизненной, что бы ни
говорил он. Заслышавши издали его голос, вы бы подумали,
что он бранится; подошедши ближе и всмотревшись ему в лицо,
вы бы еще более убедились в своем предположении. Взбитый
напереди хохол на гладко стриженной голове, брови, нависшие
над глазами, уши, совершенно плоско лежащие к затылку, нос,
сплющенный и загнутый книзу, придавали Александру Гри-
горьичу необычайно суровый вид и наводили на многих какой-то
безотчетный страх. Но особенно приводили в отчаяние всех
покорских жителей, особенно же молодых энтузиастов, глаза
Щекоткина. Человек из кожи лезет, приходит в неистовство,
доказывая какую-нибудь полезную идею, а Александр Гри-
горьич с своим мрачным видом смотрит на него неподвижно и
хоть бы бровью моргнуд. У бедного энтузиаста уж и запас
красноречия истощается, он уже ждет и жаждет возражений,
как благодетельного масла для поддержки потухающего све-
тильника, он уже остановился, переводит дух, смотрит в глаза
своему собеседнику; но глаза эти по-прежнему тусклы и хо-
лодны, в них не выражается ничего, совершенно ничего! Эн-
тузиаст переходит взором от глаз к губам, но губы сжаты, и вся
физиономия Александра Григорьича не дает ни малейшего
права заключить, что он слышит слова своего собеседника.
Несчастного энтузиаста обдает холодом, он теряется, путается
и умолкает, внутренно удивляясь глупости своего положения.
Тогда Александр Григорьич закрывает глаза веками, потом
производит носом какой-то чрезвычайный звук, удивительно
похожий на хрюканье, — и опять, уставивши глаза на энту-
зиаста, говорит своим обычным деревянным тоном: «это все
вздор, который следует из головы выбросить; а вы вот меня
280
лослушайте-ко». И начинал разбирать пылкие мечты юности —
и очень дельно разбирал большею частию; даром ^что, казалось,
вовсе и не слушал своего собеседника.
Таким знал я Александра Григорьича Щекоткина, когда
он был уже почтенным человеком, лет в сорок с лишком. Но
ни в чьей голове не могло возникнуть ни малейшего сомнения,
чтобы он не был точно таков же и в тридцать, и в двадцать,
и в пятнадцать лет. Таким он действительно и слыл в преданиях
города Покорска с незапамятных времен. Немногие из покор-
ских старожилов могли уже в мое время передать живой рас-
сказ о происхождении прозвища «азият», которым большею
частию заменялись в общежитии официальные имена Щекот-
кина; большая часть граждан пользовалась им как постоянным
эпитетом, первоначальный смысл которого был потерян. Не-
сколько лет тому назад отлично рассказывал историю об азияте,
со всеми подробностями, престарелый архивариус губернского
правления, как очевидец дела, но теперь и он более ограничи-
вается покиванием головы и осклаблением беззубых уст своих,
слушая, как рассказывают об азияте другие, обязанные своими
сведениями уже повествованиям почтенного старца. Колорит
древности исчезает, разумеется, при переходе рассказа во вто-
рые уста; но строгая истина еще неизменно соблюдается, по-
тому что архивариус всегда готов стать безмолвным укором
рассказчику, который бы вздумал дать слишком много воли
своему воображению. Сущность рассказа состояла вот в чем.
Какому-то темному господину, отданному за что-то под суд,
нужно было получить вид на прожитие и приостановить неко-
торые бумаги, поступавшие на его счет к губернатору. Щекот-
кин, бывший тогда самым мелким чиновником губернского
правления, предложил темному господину какой-то ненужный
никому паспорт и, с помощью одного из своих приятелей да еще
архивариуса, умел на несколько дней запрятать опасные бу-
маги. Архивариус как-то глухо всегда отзывался о том, что это
были за бумаги; но, вероятно, они были довольно серьезного
содержания, судя по последствиям. «Только день продержал
я бумаги у себя, — говаривал старик в былые времена, — и
не знал совсем, что тут за история. Просили меня приятельски —
ну что же за беда? Мало ли бумаг, думаю, и по году целому
валяются. А тут велика беда — день. Через день-то являюсь
в присутствие и объясняю, что вот, мол, в деле одном сдали
ко мне какие-то бумаги, а они к тому делу не принадлежат, так
возьмите их, чтобы после спросу не было. Как только это я по-
казал бумаги-то, на меня все и вскинулись. «Что, говорят, вы
наделали! Ведь этих самых бумаг-то мы со вчерашнего утра
281
сломя голову ищем. Уж лучше бы совсем эти бумаги пропали...»
Так, вишь, посовестились, что ли, или побоялись. Да и при-
тянули меня — слышь, я виноват. Я туда-сюда. Нет — ты,
говорят, был подкуплен преступником. А я, вот хоть сейчас богу
душу отдать, ни одной полушки в этом деле не видал, да и
не знал, что за дело такое. После уж как-то приятель-то Алек-
сандра Григорьича мне сказал, что они тут оба по пятисот руб-
лей нажили. А на них никто и думать не думал. Мне только
досталось в чужом пиру похмелье». Дальнейший рассказ пока-
зывал, впрочем, что архивариусу не только одно похмелье до-
сталось, а что он принимал участие и в самом пире, который
задан был на радостях двумя приятелями. На этом-то пире
Александр Григорьич и отпустил штуку, доставившую ему
название «азията». Пир происходил в одном из мест, где прият-
ное общество молодых людей не контролируется степенным на-
чальством. Приятели уговорились пожертвовать по десятине
своих избытков и устроили сторублевый кутеж, в котором при-
нял участие и архивариус, вероятно, еще не бывший тогда
таким маститым старцем (что, впрочем, утверждать с достовер-
ностью трудно). Пили приятели до глубокой ночи и наконец
решились отправиться домой. Но когда пришло дело к расплате,
то оказалось, что Александр Григорьич решительно лишился
всякого сознания и не понимал, что ему говорили. Приятель
принял решительные меры: он собственноручно отправился
в карман одуревшего товарища, чтобы отделить из его денег
следующую часть. Александр Григорьич не противился, но
в кармане его денег оказалось только двадцать копеек. Прия-
тель, пораженный изумлением, принялся искать по комнатам,
не выпали ль деньги в разгаре их веселья. Но нигде ничего не на-
шлось. Щекоткин ничего не понимал и на все вопросы и тре-
бования мычал что-то совершенно нечеловеческое. В надежде
добиться чего-нибудь наутро, приятель расплатился за все и
увез к себе на квартиру и Щекоткин а и архивариуса. На другой
день Александра Григорьича опять не могли добудиться. Рас-
толкают его кое-как — повернется он с боку на бок, промычит
что-нибудь, да и опять заснул. Наконец приятель вышел из
терпения и ушел к должности, оставив Щекоткина на произвол
судьбы. Во всю дорогу рассуждал он с архивариусом о непонят-
ной пропаже денег у Щекоткина и о свинской его натуре, ко-
торая никак не может проспаться. Но через полчаса после них
Александр Григорьич явился в правление, как ни в чем не бывало.
Глядя на него, никто и предположить не мог, где он был вчера.
Приятель, как только заметил его приход, тотчас подбежал к
нему и тихонько стал спрашивать, что сделалось с его деньгами.
282
~- Потерял, — угрюмо и резко отвечал Щекоткин.
— Как потерял? Вот тебе и на! Потерял!.. Да что ж, я за
тебя платить, что ли, должен?
— Не плати, — возразил Александр Григорьич с прежним
грубым спокойствием.
— Не плати!.. Хорош гусь — не плати!.. Выпустят тебя,
коли не заплатишь. Ты вчера налил зенки-то, так и не помнишь
ничего... Я ведь уж заплатил.
— А мне какое дело до этого?
— Как — какое дело? Да разве не ты вчера натянулся
больше всех? Ты разве половины не получил? Разве не общее
было, — продолжал приятель тем шипящим шепотом, которым
люди рассерженные хотят скрыть от людей свой секрет, не заме-
чая, что этот шепот делается слышнее самого громкого разго-
вора.
— Да что ты шепчешь-то! — с убийственным равнодушием
отвечал Щекоткин. — Кричи громче, чтобы все слышали.
Напился вчера на полтинник, так нельзя не пошуметь. Ты уж
все распиши лучше, как было: авось из службы выгонят.
Напоминание было благоразумно и пришло как раз вовремя.
Приятель сообразил, что выдавать свою тайну опасно, и, убе-
жденный внутренно, что Щекоткин его дурачит, увидел, однако,
грустную необходимость примириться с мыслию о напрасной
растрате пятидесяти рублей на угощение гнусного своего со-
общника. Но, чтобы вознаградить себя хоть чем-нибудь, он дал
волю своему негодованию и разразился потоком жестоких
восклицаний, начинавшихся таким образом: ах ты деревянная
рожа, жилдищка,3 надувало... азият ты этакой, бесчувственная
ты образина, и пр. Стремительное красноречие оскорбленного
приятеля привлекло внимание чиновников, и при слове «азият»
раздался всеобщий дружный хохот. Сослуживцы Александра
Григорьича нашли, что название азията как-то особенно к лицу
ему, и с тех пор случайное прозвище это сделалось с ним нераз-
лучным и пережило все другие именования, которым Щекоткин
удостоивался в течение своего поприща от покорских сограждан.
Один из врагов Александра Григорьича прозвал было его дубом,
но это прозвище не удержалось, как слишком односложное.
Подобная участь постигла и другое имя — сфинкса, которым
окрестил было Щекоткина молодой товарищ председателя
гражданской палаты: оно употреблялось только теми, кто при
взгляде на Щекоткина мог вспоминать Английскую набереж-
ную Невы с ее египетскими украшениями.4
Такой-то человек, похожий скорее на сфинкса или на дуб,
нежели на человека, умел соединить в себе с видом «азията»
283
самое европейское уменье обработътвать свои делишки. Кто бы
мог это подумать? Уж конечно, не я, с своей системою благодуш-
ной угодливости. Я, напротив, долго не мог поверить такому
чрезвычайному явлению и долго наводил относительно его
строжайшие справки. Но — увы! — все мои расспросы и на-
блюдения очевиднейшим дбразом убеждали меня, что делишки
«азията» превосходно устроены, несмотря на совершенное от-
сутствие в нем всякого благодушия. Он, говорили мне умные
люди, с самого начала замечен был своим начальством «как
исполнительный и благонамеренный чиновник, никогда не за-
биравший высоко, но бывший всегда в своем праве». Александр
Григорьевич сам рассказывал, что замечаний по службе он
никогда не получал. «Что велят, то и сделаешь, — говорил
он, — а не в свое дело не суешься, — так что кому до тебя за
дело? Иной раз мне такие глупые приказы писать и исполнять
доводилось, что смешно, бывало, делается, — а ничего — рабо-
таешь себе и виду не подаешь. Пусть их там творят, что хотят.
Не моя забота. Кто приказал, тот и отвечает, — а мне только
слушаться следует». Такое редкое самоотвержение было оце-
нено по достоинству, и мало-помалу Александр Григорьич
достиг должности чиновника по особым поручениям. Трех
губернаторов пережил он в Покорске и пользовался у всех их
особенным расположением, которым не оставил его и четвертый
начальник губернии, поступивший уже во время силы и про-
цветания Щекоткина. Столь же постоянно было и расположение
всех сограждан к черствому азияту, хотя он и не пользовался
в покорском обществе особенно выгодной репутацией.
О репутации, впрочем, Александр Григорьич мало и забо-
тился. Он вполне понял свое положение в обществе и убедился,
что не от репутации зависит выгодное устройство делишек и что
не слово важно, а дело. «Что мне за надобность, — говорил
он с своим обычным, несколько грубоватым равнодушием, —
что мне за надобность знать, хорошо или худо обо мне думают?
Я с вами встречаюсь — вам кланяюсь, с вами разговариваю, —
и вы тоже; этого для меня и довольно. А там в душу к человеку
не влезешь. Думайте обо мне что хотите. Почему вы знаете —
может быть, я-то об вас в тысячу раз хуже думаю, чем вы обо
мне. Чужая душа потемки». С последним замечанием невоз-
можно было не согласиться, смотря на Александра Григорьича.
При одном взгляде на его безжизненную физиономию всякий
непременно думал: «действительно, никак не узнаешь, что
у тебя на душе... Может быть, ты там и черт знает какую бели-
берду придумываешь... у тебя на лбу ничего не написано».
И с этой мыслию всякий невольно взглядывал опять в глаза
284
Щекоткину, стараясь поймать в них хоть какой-нибудь отпеча-
ток внутреннего состояния души... Но ловля эт^ всегда была
совершенно бесплодна. В глазах Александра Григорьича со-
единялось как-то телячье выражение с конским, но человече-
ского в них ничего не было.
Несмотря на непривлекательность своей особы, Щекоткин
составил даже выгодную партию и был, говорят, счастлив в се-
мейной жизни. В него влюбилась дочь правителя канцелярии
губернатора, в то время как общественное положение Алек-
сандра Григорьича было еще очень незавидно. Чем он привлек
к себе полную Ирину Федоровну — трудно сказать утверди-
тельно. Может быть — «статура его пришлась ей по комплек-
ции», как выражались современные событию покорские ост-
ряки; может быть — суровый вид его заинтересовал своей
таинственностью начитавшуюся романов барышню; а может
быть — и так, по пословице: показался сатана лучше ясного
сокола... Как бы то ни было, Ирина Федоровна по уши влюби-
лась в азията и даже романически хотела удалиться с ним в пу-
стыню, до чего он, однако же, не допустил ее. Через несколько
лет, рассказывают, в одном крупном разговоре, при какой-то
из близких знакомых, он говорил ей, между прочим, высчиты-
вая ее недостатки: «ты, матушка, и ко мне-то на шею бросилась
чуть не с первого раза. Кабы я тебя не пожалел да не велел
у отца благословенья просить, так мог бы просто повозиться
с тобой неделю-другую, да и кинуть потом на улице».
Ирина Федоровна, рассказывала потом близкая их знако-
мая, мало смутилась таким укором и отвечала немедленно:
«Да, если бы тогда одной глупости я с собой не позволила сде-
лать, так не видать бы тебе меня, как ушей своих... И до сих
пор бы лямку-то тер в писцах... А то, бывало, чуть что нужно,
так сейчас — попроси папеньку... Позабыл небось теперь, кто
тебя из грязи-то вывел...»
«Уж об этом-то не говори, матушка, — твердо возразил
Александр Григорьич на замечание супруги, — грязнее тебя
никогда не были, и на своем месте без папеньки твоего держаться
умеем...» Затем он умолк и спокойно принялся за свое дело,
только взглядывая по временам своими бесстрастными очами
на раздраженную супругу, которая часа два еще продолжала
работать языком. «Это славный моцион для нее; кровь хорошо
разбивает», — заметил потом Александр Григорьич за обедом;
и утомленная Ирина Федоровна только улыбнулась на такое
замечание.
Маленькие размолвки нисколько не расстроивали семейного
счастия супругов и не мешали им в дружном стремлении к общей
285
цели — устройству своих делишек. Ирина Федоровна знала
все отношения своего мужа и помнила очень твердо имена всех
исправников, становых и городничих в губернии с их супру-
гами. В отсутствие Александра Григорьича, нередко уезжав-
шего в командировку, все помянутые лица адресовались к ней —
если не по служебным, то по разным житейским отношениям.
Многие даже считали за лучшее передавать ей и служебные
свои обстоятельства, во избежание личных объяснений с азия-
том, которого несколько трусили. Решение дела, впрочем,
нисколько не зависело от ходатайства Ирины Федоровны: оно
определялось обыкновенно свойством тех данных, какие
представлялись Щекоткину по самому существу дела.
Иногда Александр Григорьич отправлял в командировку и
свою жену, вместе с двоими детьми. Это бывало обыкновенно
летом или в тех случаях, когда самому Щекоткину назначалась
командировка, обещавшая быть очень продолжительною. Так
случилось, например, и при производстве того важного дела,
которое сильно подвинуло делишки Щекоткина и о котором
я хочу рассказать подробнее.
Раз Щекоткин послан был на следствие по делу о разграбле-
нии почты (это было уже давно); в то же время он нашел, что
в окрестностях уездного города Глухарева, в имении тамошнего
исправника Житова, растут удивительные сливы и всякие ягоды,
из которых можно славное варенье сварить. Немедленно по-
слана была записка к покорскому исправнику, чтобы он на
другой день прислал лошадей для Ирины Федоровны; и наутро
оба супруга отправились — он производить следствие, она
с детьми — варить варенье.
В деле о разграблении почты Александр Григорьич отли-
чился. Полнейший успех был результатом его неутомимых
трудов и необыкновенного уменья вести следствие. Дело, пору-
ченное ему, было не шуточное. Нужно было отыскать мошенни-
ков, разбивших почтовый транспорт с лишком во сто тысяч
рублей. В покорской глуши разбои на больших дорогах не ути-
хали в прежнее время, несмотря на замысловатую систему
действий, принятую против них местным начальством и осно-
ванную на морали одной из крыловских басен:
Собаку ты хоть меньше бей,
Да краденый кусок ты отнимай у ней.6
Наверное, нигде совет баснописца не нашел такого обшир-
ного и постоянного приложения, как в Покорской губернии. Слу-
жители полицейского правосудия весьма скоро и искусно ло-
вили здесь всякого вора и мошенника; но все их наказание
286
ограничивалось лишением краденых кусков. Впрочем, справед-
ливость требует сказать, что, вопреки баснописцу, каждый раз
после такой исправительной меры воры не только не переста-
вали шалить, но еще приметно расширяли круг своих действий
и производили свои подвиги гораздо смелее и открытее. После
какого-нибудь слишком уже шумного дела полиция снова
снаряжалась на поиски, и в течение этого времени все было
смирно. Все, кому была надобность разъезжать по губернии,
отдыхали: они уж отвели свой черед, теперь вместо их были на
очереди постоянные домоседы придорожных деревень, в кото-
рых располагались чиновники, отправленные для отыскания
мошенников. Как только воры были отысканы, взяты и наказаны
обычным способом, тотчас опять начинались в окрестностях
страшные сказания о вновь учиненных грабительствах. Мест-
ное начальство, однако, не унывало: оно все продолжало дей-
ствовать по своей системе и в самом деле до того наконец стес-
нило ею покорских мошенников, что они решились напасть на
почтовый транспорт... Тут уже и начальство призадумалось:
исполнить по-прежнему полезный совет басни казалось ему
теперь как-то уже не совсем удобно. Дело было опасное и тре-
бовало других мер, при которых бы краденый кусок сам по
себе был отнят, да кроме того и виновные все-таки были пред-
ставлены. Решились прибегнуть к крайнему средству: команди-
ровать на следствие Щекоткина с строжайшим предписанием —
«немедленно изловить разбойников и отыскать украденные
деньги». Говоря с такой решительностью, достойною лучших
времен Рима, местное начальство показывало полную уверен-
ность в своем могуществе. И — что всего похвальнее — уверен-
ность эта не была каким-нибудь фанфаронством, а имела твердое
основание в тысячах прежних опытов. Местное начальство по-
стоянно обращало особенное внимание на туземных грабителей
и мошенников и всегда знало о покраже тотчас по ее совершении:
до того хорошо ему знакомы были темные пути мошеннических
проделок. Оно всегда было уверено, что если захочет, то всякого
мошенника сыщет, всякое воровство откроет. Оттого-то оной
пребывало постоянно в величавом спокойствии, которое иные,
разумеется, более по неопытности и по непривычке к админи-
стративным вопросам, называли даже бездействием. Местное
покорское начальство подобно было скорее хозяину обширного
садка, достающему оттуда рыбу, какую ему нужно, — нежели
трепетному рыболову, отваживающемуся на неверные поиски
в неизвестных пространствах. В деятельности его не было ни-
чего судорожного, порывистого; оно рассуждало, что суетиться
много не из чего; мошенник, во всяком случае, от наших рук
287
не уйдет, и рано или поздно неправедно приобретенное добро
перейдет в руки правосудия. Таким образом, вполне сохраняя
свое достоинство, местное управление умело пользоваться
всеми выгодами своего положения и при случае «не ударить
себя лицом в грязь». Так решилось оно отличиться и в настоя-
щем случае, чтобы изумить высшее начальство своею деятель-
ностью и распорядительностью. Для представления означенных
качеств в наиболее ярком свете не нашли никого лучше Алек-
сандра Григорьича Щекоткина.
Отправился Александр Григорьич на следствие с полным со-
хранением своего всегдашнего хладнокровия. По-видимому, все
дело имело для него значение только в том отношении, что дало
повод отправить Ирину Федоровну в имение исправника Жи-
това — варенье варить. Зато исправник находился совсем
в другом положении: грабительство произошло в его уезде, и он
еще за два дня до назначения Щекоткина на следствие явился
к нему с умильной физиономией и имел с ним какие-то таин-
ственные переговоры. Выходя от Александра Григорьича,
исправник смотрел ему в глаза с особенным тоскливо-лакомым
выражением...
— Так я буду надеяться, Александр Григорьич, — говорил
Житов, —что вы, во всяком случае...
— Я вам сказал, что ничего не могу сказать, — возразил
Щекоткин. — Доставьте прежде все сведения, о которых я вам
говорил. Иначе я принужден буду донести, что был совершенно
лишен вашего содействия.
— Помилуйте, Александр Григорьич. На этот счет будьте
уж совершенно спокойны... Я ничего не упущу, что от меня
зависит.
— Да ведь я, батюшка, не первый год служу при губернато-
ре-то. Немножко еще пораньше вас поступил... так меня опле-
тать-то нечего. Я знаю, что все воровские притоны-то у вас
вот — как на ладонке. Я недавно еще вот Михаилу Алексан-
дрычу говорил (Щекоткин заочно называл губернатора по
имени), что в Глухаревском уезде стоит только захотеть — и
завтра же всех воров переловим: так исправник там заботится...
Он мне и сказал, что, говорит, это хорошо, что такой исправник
есть; всегда он для службы может полезен быть своими сведе-
ниями. А то, говорит, что и держать на службе тунеядцев,
от которых в случае надобности ничего добиться нельзя. Михаил
Александрыч очень будет удивлен, когда я ему скажу, что вы
отказываетесь.
— Помилуйте, Александр Григорьич... Как же это можно-с?
Я и не думал отказываться.,. Я только имел честь вам доложить,
288
что, может быть, какая-нибудь случайность, что-нибудь непред-
виденное... Бывают обстоятельства совершенно особенные.
— Да, бывают, да не такие. Разумеется, вот намеднись было
дело, что у полицеймейстера часы пропали, — и полиция
не знала, куда они делись. Искали целую неделю, с ног сбились,
человек сорок в острог посадили — и все толку не было... А по-
том сам уж Федор Терентьич-то нашел их у Глазицкой — у млад-
шей — той, что горничных-то играет. Он было на нее вски-
нулся — где взяла? А она и припоминает — прошедшую пят-
ницу, говорит, ночью пожар близко случился, так вы у меня
второпях-то их и забыли... Ну, так этакое дело — точно, случай-
ность. Федор Терентьич и сам это понял. Двум квартальным ве-
лел было подавать в отставку, а потом как нашел свою пропажу,
так и их оставил опять. Но чтобы почту разграбили случайно —
это, батюшка, ежели вы скажете, так над вами куры насмеются.
Вы там были в это время и должны знать всю подноготную.
А впрочем, я ведь это так... Если вам трудно, так я и сам все
узнаю, без вас.
— Нет-с, я совсем не к тому, Александр Григорьич... Какой
же тут труд, помилуйте. Я даже считаю своим долгом. Я поста-
раюсь завтра же вам доставить все нужные сведения, только
позвольте попросить и вас.
— Да, если вы завтра придете, так мы и увидим. Я тогда так
и Михаилу Александрычу буду говорить.
На другой день глухаревский исправник опять был у Щекот-
кина, и, вероятно, сведения, принесенные им, удовлетворили
любознательность Александра Григорьича, потому что, выходя
от него, Житов говорил поздравительным тоном:
— Мое почтение, Александр Григорьич. Так я уже буду на-
деяться, что вы обратите внимание его превосходительства на
мои старания. Право, вы не поверите, чего это стоит. Ведь вот
как перед богом — даже с омерзением смотришь на всю эту
сволочь, а делать нечего — бережешь и даже прикармливаешь
ее, для пользы службы... Вдруг, пожалуй, какое-нибудь обстоя-
тельство... Изволите помнить, например, историю с княгиней
Ирбитовой?
— Да, разумеется, кто же об этом и говорит... С тех пор Ми-
хаил Александрыч и обратил на вас внимание. Эта старуха
имела большую силу; она грозила, что и ему самому на месте
не усидеть, если все, что у ней пропало, не отыщется... А тут как
на другой день принесли ей все сполна, даже туфли ее старые,
что к чемодану сбоку были привязаны, так она ведь надивиться
не могла... Всем после рассказывала о нашем порядке... Зато
Михаил Александрыч и орден получил в тот год.
289
— А ведь чего это стоило-с! В ту же ночь у купца чемодан
отрезали, и я знал, что те же самые-с... Купец просто волосы на
себе рвал, там у него бумаги какие-то важные были и денег
много. Если б повести дело следствием, то, конечно, и то и дру-
гое можно бы отыскать. Но тут нужно было представить вещи
княгини на другой день, следовательно — требовалось добро-
вольное согласие. А эти канальи тотчас сообразили мое положе-
ние и согласились в целости возвратить княгинины вещи, только
под условием, чтобы купца им предоставить. Что же делать
было-с? Долг повиновения начальству, разумеется, прежде
всего... я должен был согласиться... Хорошо, что еще нашлась
возможность тотчас удовлетворить требованиям его превосходи-
тельства.
— Ну, а потом ведь вы и купца вашего тоже успокоили.
Знаем мы всю эту историю.
— Только бумаги-с, Александр Григорьич, — только бу-
маги... Более ничего не мог вытребовать.
— Да об этом что толковать... Дело прошлое. А теперь мне
собираться надо. Значит, я так и устрою, что вы тут почти в сто-
роне будете...
— Да-с... то есть, Александр Григорьич, вы изволили обе-
щать, что его превосходительству...
— Михаилу Александрычу-то я представлю, что ваше содей-
ствие было мне во многом полезно, и все там, что нужно... Это
я сделаю... Так прощайте пока. На следствии, верно, уви-
димся.
Руководясь собранными от Житова сведениями, Щекоткин
отправился прямо на постоялый двор, находившийся недалеко
от того места, где разбцли почтовый транспорт. Исследования
его были непродолжительны. Только что вошедши в комнату,
он потребовал к себе хозяина и встретил его такой речью:
— Ты дурак, болван, скотина несмысленная... Что на тебя
смотрят сквозь пальцы, так ты думаешь, что уж все можешь де-
лать. Ты не знаешь, что ли, тварь ты поганая, что казна зна-
чит?.. Да тут я тебя на вечную каторгу запрячу, каналью...
Нос тебе оборву, уши обрежу; колесую тебя, нехристя...
Вишь — задумал царскую казну воровать... Да еще хуже, чем
воровать: не тот вор, кто ворует, а кто принимает... Не мимо
пословица-то идет.
Слова Александра Григорьича звучали какой-то роковой
решимостью. Они выходили из уст его ровно и мерно и разда-
вались по комнате, как-то назойливо врезываясь в уши, точно
звук дятла, долбящего дерево... Мужик не мог не поддаться
обаянию этого гремучего зверя и начал запираться очень слабо
290
и нерешительно. Когда же Александр Григорьич потребовал
колодки, предварительно обещав прощение в случае откровен-
ности, — мужик повинился во всем. От него узнал Щекоткин,
что два отставных солдата, двое беглых из некрутов да один
молодой бобыль из соседнего села давно уже держали у него
притон и прятали до времени свои ночные приобретения. К нему
же пришли они и в ту ночь, как почта была разграблена. Сна-
чала они выслали хозяина вон и принялись считать деньги;
но он подсматривал за ними из окна и видел, что они насчитали
денег тысяч десять, а потом он подслушал, что они где-то еще
спрятали большие деньги... Пересчитавши деньги, мошенники
позвали хозяина и принялись пить, расплачиваясь очень щедро.
На другой день они ушли, на этот раз ничего не оставивши у
хозяина. Выслушавши признания мужика, Щекоткин сказал
только: «Сказки!., слыхали мы это», —и велел делать обыск.
Пока сотский с понятыми рылись в разных углах, сам Александр
Григорьич полез в подпечку и начал там разбрасывать дрова,
кирпичи, черепки, негодные онучи и всякий хлам. Видя, что
азият упорно продолжает свои разыскания и уже добрался до
груды черепков, засыпанных золою и дресвою и бывших сверху
заваленными всякой дрянью, хозяин сказал, что вспомнил
еще что-то и хочет сообщить следователю. Александр Григорьич
велел всем идти вон и, оставшись с мужиком наедине, снова
начал допрос, продолжая разрывать черепки в подпечке. Хо-
зяин признался, что, точно, получил пять тысяч от мошенников
за молчание и укрывательство и просил оставить ему хоть поло-
винку, обещая зато показать, что они принесли домой всего
девяносто тысяч, а еще мешок с десятью тысячами обронили на
дороге. Щекоткин принял предложение с равнодушием человека,
смотрящего на хлеб после сытного обеда. Он исторг у мужика
показание, что часть денег спрятана у него на дворе, в сусеке,
а большая часть — тысяч около шестидесяти — где-то в лесу;
но где именно — мужик не знал, а советовал скорее захватить
одного из беглых некрутов, который теперь живет в выселках,
версты за три от постоялого двора, с одной вдовою солдаткой.
Узнавши все, что было нужно, Щекоткин вытащил наконец
из подпечки казанок, в котором сверху было серебро, а внизу
оказалось золото.
— Ты получил это затем, чтобы молчать обо всем? — спро-
сил он у мужика.
— Виноват, батюшка, бог попутал... я, батюшка, уж ничего
в противность вам не покажу — только оставьте меня, батюш-
ка... А то вот сейчас богу душу отдать, одно только разоренье
от них, от мошенников; одного вина сколько, проклятые,
291
выпьют, да еще сколько по разным делам с ними израсходуешь...
Смилуйтесь, батюшка, — оставьте хоша сколько-нибудь бед-
ному человеку... Все одно —что нищему подать.
— А вот я тебе, каналья, подам... Ты меня подкупить, что
ли, хочешь? Так я ведь не то что ты... Ты вот взял деньги,
чтобы молчать, а сам все разболтал. Я знал все прежде, чем
сюда приехал. За что ж тебе и деньги-то?.. А показания твои
завтра еще будут снова отобраны и записаны судебным поряд-
ком. За твое чистосердечное признание я скажу, пожалуй,
завтра, чтоб тебя судили по неопытности и соучастия твоего
не записывали... А коли сам хочешь показать, что покорысто-
вался, так уж там как знаешь... Не моя будет вина.
Произнесши такую резонную речь, Александр Григорьич
отправился с казанком в отведенную ему комнатку, находив-
шуюся возле избы, где происходил обыск и допрос, минуты
через две возвратился оттуда, запер комнатку и кликнул народ
в окошко. Щекоткин объявил торжественно, что воры найдены
и деньги также, и велел связанному хозяину вести их в амбар.
Там действительно найдены были в сусеке мешки с деньгами,
которые были Щекоткиным публично пересчитаны. Оказалось,
что тут лежало сорок тысяч. Об остальных нужно было допро-
сить самих мошенников. За одним из них, по указанию хозяина
постоялого двора, немедленно отправлен был чиновник, при-
сланный вместе с Щекоткиным для помощи ему при исследова-
нии дела. Отыскать других должен был становой. Между тем
сам Александр Григорьич нарядил целое село — оцепить
опушку леса между постоялым двором и местом, где почта была
разбита, — и велел осматривать землю около каждого дерева
и искать на деревьях, нет ли какой-нибудь заметки. Поиски
еще продолжались, когда чиновник привез сюда некрута, под
хмельком, только что вырванного из нежных объятий вдовы-
солдатки... Щекоткин тут же, на месте, принялся его до-
прашивать, а мужики той порой все продолжали искать за-
метки.
— Глядь-ко, Ванюха, — говорил один, указывая какую-то
царапину на одной сосне, — никак заметка?
— Котора?
— Да вот ефта.
— Которо место?
— Эх, парень, подыми глаза-ти, повыши-ти маненько...
— Ефта, что ли? — спрашивал Ванюха, указывая заступом
на царапину.
— Она и есть...
— А и то, кажись, заметка...
292
Доложили Александру Григорьичу; тот приказал рыть...
Мужики рыли около получаса и ничего не могли дорыться.
Вдруг раздается крик из другого места:
— Это вы, чего вы там копаете? Вот где заметка...
— Заметка... и тут у нас заметка на дереве, да толку-то
мало...
— Что там у вас за заметка!.. — И рослый мужик прибли-
жается к месту работы.
— Вон погляди...
Мужик вглядывается в царапину и наконец кричит:
— Коего праха тут вы ищете? Это как я давеча мимо прохо-
дил, так заступом ударил по сосне, вот она и есть царапина...
— Вишь ты, — сказали мужички, — а мы думали, что тут
заметка...
И все медленно оставили работу и, окружив дерево, приня-
лись рассуждать о царапине, введшей их в заблуждение.
— И то, парень, — говорит один, — царапина-то заступом
сделана. Так — как есть заступ.
— И заступ-то Васюхин, — замечал другой, — смотри-ко,
так и отпечатался.
— Эко диво, — рассуждал третий, — не заприметили мы
давеча, что рана-то совсем свежая.
— Да и земля-то не перерыта, — прибавил четвертый.
— А я только что не сказал, — дополнил пятый, — а то сам
я эту сосну еще давеча заприметил: как мы пришли спервона-
чалу-то, так на ней тут чисто было, никакого знака не было...
Рассуждения эти, вероятно, продолжались бы еще долго, но
Александр Григорьич прервал их вопросом об успехе работы.
Ему объяснили, что заметка, найденная ими, — не заметка,
а так, Васюха заступом сделал, и что заметка отыскана на другом
дереве. Отправились туда копать... Через полчаса и оттуда
воротились без успеха: предполагаемая заметка состояла в том,
что у одной березы сучья были с одной стороны обломаны; но
двое стариков, помучась над работой с полчаса, вдруг вспо-
мнили, что эти сучья уж два года как обломаны. Осмотр дерева
убедил, что облом действительно давнишний... Опять приня-
лись искать...
Между тем Александр Григорьич сильно прижал рекрута,
крепко связанного и стоявшего перед ним уже часа два. Молодой
шалун не был упорным злодеем и теперь находился в таком со-
стоянии, что хотел только, чтобы его оставили в покое. Уже
несколько раз просил он своего мучителя отпустить душу на
покаяние, отложить допрос до завтра... Азият был непреклонен
и хлестко бил в уши хмельного и разнеженного рекрута своей
293
дубоватой речью, беспрестанно требуя от него ответов. Такое
состояние казалось молодому рекруту хуже всякой пытки и
казни; он потерял решительно всякое сознание о том, что с ним
может быть впоследствии, и чувствовал только невыносимую
тяжесть настоящего своего положения. Несколько времени
он еще крепился, но наконец решился отделаться от невыноси-
мого допроса, разом покончив все дело. Он указал на срублен-
ную березу, лежавшую между двумя толстыми соснами, возле
которых стоял Щекоткин, и объявил, что деньги тут... Тотчас
начали рыть и вырыли пять мешков, в которых оказалось пять-
десят тысяч. Выговоривши свое признание, рекрут сделался
вдруг спокойнее и даже веселее, точно какая тяжесть свалилась
с него. Но когда деньги были вырыты, в нем внезапно явилась
какая-то дикая энергия; он ударился головой о дерево, потом
упал на землю и глухо зарыдал. Когда его подняли и посадили
на телегу, чтобы везти в деревню, он принялся страшно прокли-
нать свое малодушие, удивляясь дьявольскому наваждению,
которое могло так его отуманить. Зато Александр Григорьич
был вполне доволен собою и хрюкал носом чаще и громче обык-
новенного.
На другой день привезли и остальных участников грабежа.
Становой представил тысячи три денег, у них отобранных; но
этого было мало: по расчетам Щекоткина, тут недоставало еще
тысяч восьми. Начались опять грозные допросы. Мошенники
с первого разу во всем повинились и объявили, что они успели
истратить всего пятьсот рублей да тысячу дали, до окончатель-
ного раздела, молодому рекруту, который не хотел кутить
с ними, а отправился к своей вдове. Немедленно нарядили обыск
в ее доме, а рекрута принялись допрашивать. Но тут уже и
могучий голос Щекоткина не помог: молодой негодяй с изуми-
тельным упрямством в течение целого дня отказывался объ-
явить, где спрятаны деньги, полученные им от товарищей. Между
тем к вечеру обыск возвратился из дому вдовы, объявив, что
ничего не найдено. Александр Григорьич велел было немедленно
взять самое вдову в колодки, но потом вдруг одумался и сам
поскакал к ней в дом, чтобы ее допросить хорошенько. Но
оказалось, что это вовсе не нужно: Щекоткин с своими прово-
жатыми застали солдатку за работой: напуганная обыском,
она вырывала деньги из-под крылечка, чтобы запрятать их
куда-нибудь подальше. Поспешность следователя предупредила
ее излишнюю предусмотрительность — и солдатка, как участ-
ница в преступлении, была взята под караул, лишенная плодов
своего злодеяния. По возвращении в село Александр Гри-
горьич обратился опять к допросу пятерых злодеев и выказал
294
необычайное искусство в своем деле. Первый допрос запутал
кругом станового, доказавши, что он утаил часть' денег, ото-
бранных у воров; становой сконфузился и явился к Щекоткину
для особенных объяснений. По окончании объяснений опять
пошел допрос, и показания мошенников начали сбиваться и
противоречить друг другу... Еще более запутывалось дело
показаниями сотни посторонних свидетелей. Щекоткин, оты-
скавший деньги, хлопотал уже теперь о каре преступления и
велел забирать всех, прикосновенных к делу. Взяты были, таким
образом, родные мошенников, все, кто когда-нибудь бывал у
вдовы-солдатки, все, когда-нибудь видевшие мошенников на
постоялом дворе, целовальники всех кабаков, где пили злодеи,
все те, кого они встречали в кабаках, у кого что-нибудь ку-
пили, у кого спросили о дороге и т. п. Набралось всего человек
полтораста. Противоречия показаний были неслыханные.
— Где ты купил это кольцо серебряное? — спрашивали
рекрута.
— На ярмарке, в Гремячихе.
— У кого?
— У Григория Парамонова.
Брали Григорья Парамонова. Тот клялся и божился, что
знать не знает ничего. Обращались опять к преступнику с во-
просом, кто видел, что он купил кольцо у Парамонова... «Да
староста сам видел», — отвечал рекрут. Посылали за старостой.
Тот говорил, что не помнит, но при очной ставке припоминал,
что, точно, видел рекрута на ярмарке. Григорий Парамонов
признавался... Далее шла речь о цене. Мошенник говорил, что
заплатил за кольцо целковый, а продавец клялся, что взял
только шесть гривен. Разноречие записывали с замечанием, что
кольцо и шести гривен не стоит и что мошенник явно врет,
чтобы уменьшить преступление и скрыть свою скверную расто-
чительность, показывая издержки более благопристойные. За-
мечание это подтверждалось постоянно дальнейшими допро-
сами. Когда дело дошло до кабачка, в котором пили мошенники,
то они показали, что всего-то роспили там полштофа. Но сви-
детели показали, что видели, как один из воров бросил цело-
вальнику целковый, не требуя сдачи. Целовальник, призванный
для разрешения противоречия, показал, что действительно
четверо мошенников выпили у него на целковый, то есть три пол-
штофа, при которых и закуски требовали. Здесь уже явно виден
был умысел злодеев скрыть свое преступное мотовство и оста-
вить следователей в недоумении насчет затраты денег, которых
все-таки еще много недоставало до полной суммы... Для
возвращения казенных сумм отовсюду, откуда только было
№
возможно, приняты были все меры. Григория Парамонова заста-
вили возвратить рубль, сообразно показанию рекрута; а потом
посадили под караул, вместе с другими, за сношения с преступ-
никами и взяли пять рублей штрафа за то, что учинил противо-
законную продажу разбойнику, которого должен был бы схва-
тить на месте и немедленно предать в руки правосудия. Через
несколько дней Парамонова выпустили, но не ранее, как он
оставил двадцать пять рублей в руках следователя, для удосто-
верения, что никуда не убежит и явится к допросу по первому
востребованию. На тех же основаниях, после предварительных
контрибуций, отпущены были и целовальники и другие подат-
ные люди, захваченные по подозрению в прикосновенности
к делу. Вся история продолжалась недели три. Наконец Алек-
сандр Григорьич приготовился к последнему, решительному
допросу. Он не спал почти целую ночь, потом, прогулявшись
поутру, занялся пересмотром всех допросных показаний, пообе-
дал весьма рано и улегся спать. Спал он часов семнадцать. Около
десяти часов утра проснулся он, напился чаю и, немножко после
полудня, принялся за допрос. Все злодеи стояли перед ним
посреди комнаты, связанные. Допрашивал он их весь тот день
до вечера, допрашивал всю ночь, до самого утра; допрашивал
на следующий день с утра до позднего вечера... Тридцать два
часа простояли перед ним преступники, ни разу не присажи-
ваясь, ни на что не опираясь, кроме как друг на друга. Долго
крепились они и всё твердили свое, что они из всех денег всего
только сот пять истратили да пять тысяч хозяину постоялого
двора дали, но наконец все умаялись и, оставив упрямство свое,
единодушно, один за другим, показали все, чего добивался
Александр Григорьич. Сказалось, что злодеи по совершении
преступления кутили страшно и сыпали деньги направо и
налево не считая. За каждую вещь платили они вдесятеро про-
тив настоящей цены и, кроме того, просто теряли еще больше
денег, чем тратили. По их собственным припоминаниям, про-
кутили они таким образом денег в одну неделю около семи ты-
сяч: цифра эта как раз совпадала с суммой, которой в отыскан-
ных деньгах недоставало до их настоящего количества, отправ-
ленного с транспортом. Таким образом, все было приведено
в ясность. Неутомимость и деятельность местного начальства
торжествовала в лице Щекоткина, который на другой же день
составил об успешном окончании следствия донесение, полное
величавого спокойствия и вместе с тем благородной гордости
и сознания своего собственного достоинства. По его словам, пой-
манные им разбойники были закоренелые злодеи, давно уже
укрывавшиеся от бдительности полиции, но при существующем
296
порядке управления они не смели и думать о нападении на
казенный транспорт, и все случившееся произошло^ единственно
от недоразумения. Разбойники думали, что едет какой-нибудь
богатый купец в дилижансе, при котором только и были —
мальчишка ямщик, кондуктор да еще один провожатый, си-
девший внутри кареты. Остановили лошадей, свалили наземь
ямщика, бросились внутрь кареты, — но там уже никого не
было: провожатый, равно как и кондуктор, обратились в бег-
ство. Ночь была еще в начале, лес возле, вблизи ни одной
деревеньки, и мошенники совершенно безопасно могли разо-
брать все добро, которым нагружена была карета. Ио когда они
увидели, что тут всё деньги, и догадались, что деньги казенные,
то, по собственному их признанию, голова у них закружилась
и руки затряслись от страха. Они пустились бежать, точно их
гнал кто-нибудь, — да уж пробежавши так шагов двести —
опомнились они и остановились. Начали рассуждать они, и
словно как будто жалко им стало даром оставить такое сокро-
вище. Хоть бы один мешочек утащить, порешили они, и побе-
жали назад. Ну, а как подошли к карете-то да увидели, что
возле нее никого нет и даже мальчишка ямщик, отпрягши лоша-
дей, куда-то скрылся, то уж как-то лукавый и совсем их попу-
тал: вместо одного-то мешочка решились они забрать уж лучше
все, что только можно. Так рассказывали преступники, и рассказ
их подробно прописан был в донесении Александра Григорьича,
находившего, впрочем, в сем вымысле новое доказательство
преступной опытности и изобретательности закоренелых зло-
деев. «Только неусыпная моя деятельность и опытность в подоб-
ных делах, — заключал Щекоткин, — только самые очевидные
свидетельства и соображения относительно преступления и,
наконец, меры благоразумной кротости, состоявшие в строго
соображенном и обдуманном увещании и разговоре с разбой-
никами, продолжавшемся более 30 часов сряду, могли наконец
подействовать на огрубелые в преступлении сердца их и при-
вести к полному сознанию в преступлении, с объяснением всех
его причин и обстоятельств. Донося о сем вашему превосходи-
тельству, священным долгом почитаю обратить внимание вашего
превосходительства на то обстоятельство, что вся почти про-
павшая сумма, именно 94 483 руб. 75 копеек сер. отысканы
мною и, таким образом, сделан казне значительный и явный
прибыток; — о растрате же преступниками остальной суммы
7512 руб. 25 копеек имеются подробные сведения».
Донесение было принято, разумеется, с особенным благоволе-
нием и послужило основанием для распоряжений, которыми
местное начальство справедливо покарало порок и наградило
297
добродетель. Лучшая награда досталась, по всей справедли-
вости, Щекоткину, который «за приобретение для казны столь
значительной суммы денег и за приведение кроткими мерами
закоренелых разбойников к полному сознанию и чистосердеч-
ному раскаянию, на основании такой-то статьи статута об ор-
дене св. Владимира, представлен к награждению сим орденом
4-й степени для ношения в петлице».
Но, несмотря на очевидность заслуг Щекоткина общему
делу, нашлись клеветники, уверявшие, что он остался не совсем
чист в этом деле. Один из самых усердных распространителей
такой клеветы был становой, посыланный для поимки преступ-
ников; ему помогали — глухаревский исправник и чиновник,
бывший на следствии вместе со Щекоткиным в качестве его
помощника. Общественное мнение давно не любило Александра
Григорьича за его «азиятство» и потому обрадовалось новому,
неблагоприятному для него слуху. Рассказывали вещи несбы-
точные, рассказывали и анекдоты, имевшие все признаки исто-
рической истины, но тем не менее ложные. Говорили, например,
что первые показания разбойников о пяти тысячах, данных
хозяину постоялого двора, как-то проходили каждый раз неза-
меченными и что хозяин ни разу на этот счет допрашивай
не был. Слух этот явно противоречил официальным данным,
сообщенным Александром Григорьичем; там именно было ука-
зано, что при повальном обыске означенных пяти тысяч найдено
не было и сами преступники потом сознались, что показывали
так, единственно желая прикрыть свою распутную расточи-
тельность. Тем не менее многие верили слуху и придавали
ему большое значение. Дошло до того, что сам губернатор
раз, по окончании какого-то доклада, сказал Александру Гри-
горьичу:
— Что это, Александр Григорьич, тут идет слух о каких-то
еще пяти тысячах, которые еще найдены были или могли най-
тись у содержателя постоялого двора?
— Об этом обо всем я имел уж честь доносить вашему пре-
восходительству, — угрюмо отвечал азият.
— Но это обстоятельство как-то не совсем уяснено, — снова
заметил его превосходительство.
— Да вы, ваше превосходительство, читали донесения-то мои
или нет? — резко спросил Щекоткин и тотчас же продолжал: —
Как же не уяснено, когда точный итог подведен. Из ста двух ты-
сяч почти девяносто пять возвращены, а о растрате семи ты-
сяч — именные свидетельства полутораста человек и собствен-
ные признания преступников приведены. Какие ж тут еще пять
тысяч, ваше превосходительство?
298
— Да, но... то есть я хотел сказать, что дело относительно
содержателя постоялого двора не ясно представлено, — возра-
зил губернатор, уже тоном ниже.
— Да этот содержатель просто дурак, ваше превосходи-
тельство, которого выпороть следует — больше ничего. Ему,
я думаю, и во сне не снились пять-то тысяч — не то что наяву.
Впрочем, если вашему превосходительству не угодно ценить мое
усердие, то не угодно ли новое следствие нарядить?
— Я не знаю... то есть если этого потребуют обстоятель-
ства, — отвечал начальник уже чрезвычайно нерешительно,
как бы преклоняясь перед избытком энергии подчиненного.
— А я, нужно вам сказать откровенно, ваше превосходи-
тельство, сделал здесь то, чего бы никто другой не сделал. Я по-
седел и похудел в этот месяц, ваше превосходительство. Я даже
и после окончания допросов и отправления сюда последних
донесений все заботился о деле. Но больше ничего нельзя было
сделать. Все, что мне удалось, это — открыть еще пятьсот
рублей в щели, между лавкой и стеной, в одном доме, где
мошенники ночевали и, верно, обронили пачку ассигнаций.
Их я вашему превосходительству представлю сегодня же;
теперь же хотел только спросить — при рапорте их представить
или так?
— При рапорте, конечно — при рапорте; как же иначе?
— Собственно, дело-то ведь теперь уж кончено и вами ото-
слано; так я думал, что, может быть, это еще подаст повод к ка-
ким-нибудь придиркам.
— Нет-с, ничего, — отвечал Михаил Александрович уже со-
вершенно ласково, — можно дополнительный рапорт на мое
имя сделать. Еще лучше: это именно покажет, что неусыпная
ваша заботливость не прекращается...
И служители правосудия расстались друзьями. Замыслы
недоброжелателей — повредить Щекоткину в служебном отно-
шении* — не удались.
Не более успеха имели коварные посягательства на расстрой-
ство семейной жизни Александра Григорьевича. Целомудренные
старые девы десятками ходили к Ирине Федоровне, возвратив-
шейся между тем из окрестностей Глухарева с несколькими
возами всякого варенья и соленья, — и на ухо пересказывали
ей под секретом, краснея от стыда и негодования, то, что целый
город трубит. Город трубил, видите, — будто Александр Гри-
горьевич допросы молодых баб подводил всегда к вечеру и
потом оставлял их до утра под стражей в избе постоялого двора,
смежной с его собственной комнатой. Далее целомудренные
девы не рассказывали, а прибавляли только, что вчера или
299
на днях «сама уже, матушка Ирина Федоровна, — слышала от
одной бабы... Приходила к нам с холстом, так просто слушать
мерзко, как он над ней бесстыдничал. За то только и выпу-
стил...» и т. п.
Щекоткину удалось застать одну из первых вестовщиц,
пришедших к его жене, в самом жару рассказа. Ирина Федоров-
на тут же обратилась к нему с упреками; дева, хотя особа поч-
тенная, тетка губернского прокурора и внучатная сестра стар-
шего советника губернского правления, — сильно, однако же,
струсила, зная нрав азията, и старалась умерить гневные по-
рывы Ирины Федоровны, приговаривая, что это все ведь люди
говорят, а может быть, это все злые люди и нарочно выдумали.
Такая уловка только повредила; Ирина Федоровна тотчас на-
кинулась: «Как люди говорили? да не сами ли вы сказали, что
баба с холстом сама вам рассказывала, как...» И пошло подроб-
ное изложение обвинительных пунктов против мужа. Александр
Григорьевич не долго думал... Он велел жене замолчать и по-
том грозно и решительно, хотя совершенно хладнокровно,
сказал старой деве:
— Любите, матушка, язык-то почесать; только не расче-
шите, чтобы больно не было. Чем этакую-то мерзость врать,
вы лучше приведите-ка сюда бабу-то эту; тогда мы и посмот-
рим... Слышите? Иначе и не смейте к нам являться, как вместе
с бабой, — да при мне... А коли еще раз одне пожалуете, так и
дверей у меня не найдете — через окошко домой отправитесь...
Ступайте же скорее — отыскивайте свою бабу.
Выговорив это, азият неподвижно уставился на смущенную
деву, которая в таком необыкновенном случае сочла за самое
приличное — заплакать и, произнесши несколько жалобных
слов, прерываемых рыданиями и всхлипываньями, — отпра-
виться восвояси. После ее ухода Ирина Федоровна продолжала
еще некоторые демонстрации мужу, но он уже не обратил на
них ни малейшего внимания.
Месяца два неблагонамеренные толки насчет Щекоткина
были неугомонны. Но, наверное, никто ничего не мог сказать,
и, надобно отдать честь осторожности покорских граждан, —
все они ругали азията только за глаза, — в непосредственных
же сношениях с ним выказывали прежнее уважение и с довер-
чивым вниманием выслушивали его собственный рассказ о со-
вершенных им подвигах. Правда, что Александр Григорьевич
вел себя примерно: он подхватывал малейший намек, неблаго-
приятный для себя, с благородным прямодушием и резкостью
тона выводил наружу тайную мысль своего собеседника и начинал
опровергать ее положительными фактами, заимствованными из
300
официальных данных или основанными на собственном автори-
тете непоколебимого азията. На всякое — «говорят» — он воз-
ражал с гордым сознанием собственного достоинства: «Да что
говорят, вы мне поверьте; я-то ведь уж лучше знаю все это дело;
оно все через мои руки шло. Так кому лучше знать-то, мне или
какому-нибудь Петру Васильичу, который ни разу и на след-
ствии-тоне бывал?» Против таких,"резонов спорить было нельзя,
и коварный изобретатель намека всегда оставался посрам-
ленным.
Толки возобновились с большим еще ожесточением тогда,
когда Александр Григорьевич явился в первый раз перед
покорским обществом с Владимиром в петличке. Со времени
происшествия прошло более полугода, и, как всегда, отдален-
ность времени придала всему происшествию колорит несколько
фантастический. В легенде, сочиненной об отыскании денег,
Щекоткин явился каким-то Аттилой,6 с прибавлением утончен-
ных проделок подьячества. Говорили, что Щекоткин возил по
целому уезду, точно мертвое тело, своего писаря под именем кон-
дуктора, бывшего при почте; в каждом селе созывал сходку,
ставил всех крестьян в ряд и заставлял кондуктора, проходя
по рядам, узнавать, кто из крестьян был в числе разбойников.
Писарь говорил, что как будто признает человек двух-трех, что
чуть ли сам староста не был в их числе, но что окончательно он
может сказать это только после ночного осмотра, так как лица
днем несколько иначе кажутся, чем ночью. Назначался ночной
осмотр, и мужики оставались в недоумении, на кого же падет
грозное обвинение. Под вечер являлся староста с поклоном, что,
дескать, нельзя ли, батюшка, ослободить. Следователь говорил,
что, пожалуй, и можно, ежели согласятся мужички внести
часть разграбленных денег в казну государеву. Мужички согла-
шались, и тут, смотря по достатку села, накладывал на них
Александр Григорьевич то по четвертачку, то по три гривен-
ничка, а где и по полтинничку с души. Да так-то шестьдесят
тысяч душ объездил, прибавляли рассказчики (а иные говорили
и восемьдесят, некоторые даже до ста доходили); так посудите
сами, хоть по четвертаку, так шестьдесят тысяч четвертаков
ведь это пятнадцать тысяч. Никто не возражал против этих
рассказов, хотя все почти знали, что Щекоткину не было вре-
мени для подобной проделки и — главное — что она с успехом
совершена была другим, еще лет за десять до истории с почтой.
Но Щекоткин был теперь героем современности, и к нему, как
всегда бывает в народных преданиях, относили большую часть
даже и тех подвигов, о которых было достоверно известно, что
они совершены другими.
301
Случалось иногда, в первую пору всеобщего движения язы-
ков, что Александр Григорьевич внезапно появлялся в том самом
обществе, где шел ожесточенный рассказ о его злодеяниях.
Тогда, разумеется, все окружали его и начинали приветливо
поздравлять с монаршей милостью; рассказ прекращался сам
собою. Разве только иной вежливый хозяин снова заводил раз-
говор: а мы вот только сейчас говорили о вашей истории,
Александр Григорьевич. В ответ на это Александр Григорье-
вич хрюкал и молча устремлял на хозяина свои бесстрастные
взоры. Если его просили, то он сам начинал рассказывать о своих
подвигах с таким видом, как будто бы читал протокол о деле,
совершенно для него постороннем, — ровно, спокойно, без
малейшей аффектации, словом, как дьяк, в приказах поседе-
лый.7 Не нужно прибавлять, что его рассказ отличался офи-
циальной точностью и достоверностью, хотя слушатели по
выходе его и говорили с чувством благородного негодования:
«Вот мерзавец-то! Врет и не краснеет!»
Но не от речей людских, пустых и неосновательных, зависит
благоденствие человека — справедливо замечают практические
люди. Несмотря на всеобщее протцв себя озлобление, Александр
Григорьевич в том же году весьма выгодно купил одно, прода-
вавшееся по случаю, имение, душ около двухсот, пользуясь
правом, которое давала ему четвертая степень Владимира.8
Снова поднялись вопли озлобления, снова перебрали всю про-
шедшую жизнь Александра Григорьевича и разобрали даже
жизнь и деяния его родителя Григория Петровича, добирались
даже до его дедушки, но, к счастию его старческого праха,
в Покорске не отыскалось человека, который бы мог сказать
не a priori,* что у Александра Григорьевича был какой-нибудь
дедушка. По здравому смыслу таковое невежество должно бы,
конечно, упасть на главу самих же покорских граждан и по-
крыть их посрамлением; но нашлись искусники, умевшие
доказать всему городу, что того, чего они не знают, нет и не бы-
вало на свете, и не бывало именно потому, что они не знают
этого. Таким образом, разбор родословной Александра Гри-
горьевича в покорских аристократических кругах привел к ре-
шительному заключению, что у Щекоткина нет предков, нет
даже дедушки и что он с своим отцом произошел из грязи...
Ожесточение дошло до того, что лучшие люди города Покорска
не хотели иметь никакого дела с Щекоткиным, разве уж случа-
лась какая-нибудь надобность. Такая надобность встретилась,
например, весьма многим в начале осени, — когда начали но-
Независимо от опыта (лат.). — Ред.
№
ситься слухи, что губернатора куда-то переводят из Покорска
и что на его место назначается какой-то родственник Ирины
Федоровны... К Александру Григорьевичу, как человеку,
близкому к его превосходительству, приступали все с вопро-
сами: «Правда ли, что мы лишаемся нашего доброго, благоде-
тельного начальника?» Когда же Щекоткин говорил, что это
очень вероятно, вопрошающие обыкновенно прибавляли: «Впро-
чем, говорят, что мы будет вполне утешены и вознаграждены
новым назначением?» — «Об этом еще ничего не известно», —
отрывисто отвечал всегда Александр Григорьевич, и больше от
него нельзя было добиться ни одного слова... «Прикидывается,
бестия, — думали любопытные граждане, — впрочем, уж нас-то
не надует: знаем мы его, мошенника».
Слухи о смене губернатора оказались пока ложными. Но
Щекоткин имел некоторые основания полагать, что они сбудутся
в непродолжительном времени, исключая, разумеется, толков
о родственнике Ирины Федоровны, потому что у ней самый
почетный родственник был советником казенной палаты, из
которых в губернаторы, как известно, мудрено попасть. Со-
образивши все обстоятельства, Александр Григорьич решился
служить по выборам и заявил претензию на должность пред-
седателя уголовной палаты, умершего в октябре месяце, почти
перед самыми выборами. Как только сделалось известным наме-
рение безродного азията, во всем городе поднялось ужаснейшее
волнение.
— Это уж будет курам на смех, — говорил уездный предво-
дитель дворянства, — что мы будем за дворяне, когда всякую
выскочку в свой круг пускать будем?
— И с европейскими понятиями совершенно несогласно, —
острил вице-губернатор, — вручить такой важный пост азияту.
— И эта свинюшка с своим хрюканьем будет иметь голос
между нами, — отзывался приезжий из уезда помещик.
— Да, наконец, эта должность может быть поручена дру-
гому кому-нибудь, — горячо вступил в разговор молодой това-
рищ председателя гражданской палаты, — да я сам, наконец,
думал об этой должности... потому что здесь нужен именно чело-
век благонамеренный, добросовестный и умеющий понимать
высшие требования человечества. Здесь не палач, нужен, а ну-
жен самоотверженный, непреклонный в правде, но вместе с тем
и проникнутый гуманными чувствами служитель правосудия.
А тут, помилуйте, какие же гуманные чувства в этом сфинксе?
Все соглашались, что в сфинксе чувств нет ни на полушку и
что в уголовную палату определить его действительно нельзя.
Но о товарище председателя собеседники отозвались, вскоре
303
после этого разговора, тоже не совсем хорошо. Вице-губернатор
назвал его шутом гороховым, а помещик выразился, что этот
малый с своими туманными чувствами просто ветер, и больше
ничего. Замечание было, конечно, более справедливо, нежели
остроумно.
Прошел месяц. Над притязаниями Александра Григорьича
смеялись даже писцы уголовной палаты. Он знал свое положе-
ние, но не унывал. Губернатор был на его стороне, и в один
высокоторжественный день, на большом официальном завтраке
у градского главы, сказал даже прямо, что, вероятно, Александр
Григорьич вполне заменит покойного Парфена Игнатьича. Все
присутствовавшие переглянулись между собою с весьма зна-
чительным видом и по окончании завтрака сами старались
заговорить с азиятом относительно его намерения баллоти-
роваться. Почти каждый счел своим долгом уверить Щекоткина
в своем всегдашнем расположении и предостеречь от козней
других, которые «всегда точат зубы на человека». Александр
Григорьич отвечал, с сознанием собственного достоинства и
с полною уверенностью в своем успехе, что никто в Покорске
лучше его на этом месте не будет.
— Вы послушайте молокососов-то, — говорил он вслух,
невзирая даже на присутствие задорного товарища председа-
теля гражданской палаты, — так они вам таких турусов на
колесах наскажут, что вы только рот разинете. А как примутся
они за дело, так только горе с ними. У меня был один чиновник
этакой-то. Бывало, следствие: вот он и допрашивает. «Кто вы
такой, откуда?» — «Не помню», — говорит. Он и вспылит тот-
час. «Как, мошенник, — ты, говорит, сам себя не помнишь?»
Да сейчас и в рыло. Тот сейчас и смекнет, бестия, с кем он дело
имеет. «Когда, говорит, вы драться изволите, так я ни на что
отвечать не буду. Пусть меня другие допрашивают — тогда
отвечать стану». Так ведь, поверите ли, до чего эта дрянь
струсит, бывало, и осовеет: упрашивать начнет, преступника-то
упрашивать — чтобы тот отвечал что-нибудь. Ну, тот и врет, уж
разумеется, после этого, насколько силы хватит. А тут надо
главное — с этими канальями уметь обращаться; я уж тут опы-
тен; меня учить нечего. Несколько сот уже, я думаю, на своем
веку следствий-то произвел и всегда от начальства благодар-
ность получал... И уж действительно могу сказать, что присягу
исполняю, не то что другие... У меня когда следствие, так ни
сна, ни аппетита, ни заботы другой, кроме дела. Иной раз ночью
встанешь да за бумаги примешься... Кто это нынче станет де-
лать? Скажите-ко, кому нужно дело-то делать как следует?
Говорить-то много есть охотников... Да что в них!
304
Александр Григорьич говорил, как всегда, тоном, не допу-
скающим возражений, твердо, решительно, хотя б$з малейшего
азарта. Никто не осмелился противоречить ему; только товарищ
председателя, задетый за живое, попросил, запинаясь, «указать
наконец этих тунеядцев, умеющих только говорить, а не дело
делать».
— И указывать нечего: на выборах само собою окажется, —
лаконически отвечал Щекоткин — и забастовал: в дальнейшем
разговоре он уже не принимал никакого участия и отвечал на
вопросы только односложными фразами, вроде «да» и «нет».
— А ведь каков! В самом деле ведь в председатели лезет, —
говорил товарищ председателя советнику, выходя от градского
главы после завтрака.
— Да неужто же вы это допустите! Вам надо самим балло-
тироваться, — уверительно отвечал советник.
— Но знаете, ведь тут ни на кого положиться нельзя. Они
собственной пользы не понимают.
— Да-с, это конечно.
— Просто на всех хоть рукой махни, — резко заключил
товарищ председателя, садясь в сани.
Советник пошел пешком и на углу улицы догнал одного из
асессоров губернского правления.
— Павел Дмитрия, — кричал он,— Павел Дмитрия! Имею
честь поздравить: как вас честят нынче!..
— Это что значит?
— А вот сейчас Сушкин говорил. И положиться-то, говорит,
ни на кого нельзя, и проку-то ни в ком нет, и на всех рукой мах-
нуть надобно...
— Да что он, с ума, что ли, сошел?
— Нет, а просто озлился, что Щекоткина, а не его в уголов-
ную палату хотят выбрать.
— Ну, признаться вам сказать, — оба хороши. Щекоткин
этот тоже продувной! Он только что смотрит этаким, а сам себе
на уме. Вот уж кому палец-то в рот не кладите. Знаем мы его,
часто в правлении-то такие штуки сочинит, что черт знает
просто... бьются, бьются. А все из-за чего? Чтобы слупить
что-нибудь. Недаром деревню-то нажил.
— Да еще и другую наживет, Павел Дмитрич. Дайте ему
только в председатели-то попасть.
— Желал бы я знать, кто его туда пустит? Если бы у меня
было пятьдесят шаров в руках, все бы ему, каналье, черные
положил.
Общее мнение было, следовательно, неблагоприятно для
Александра Григорьича. Не надеясь изменить его в свою пользу,
11 Ы, А. Добролюбов, т. 8
305
он не дал даже ни одного обеда перед выборами и не сделал ни
одной вечеринки. За несколько дней до открытия выборов
губернский предводитель давал бал, так как время было празд-
ничное — святки. Тут собралось все благородное дворянство
покорское, и, между прочими разговорами, зашла было речь и
о Щекоткине. Все отзывались о нем невыгодно и расположены
были явно против него. Появление в гостиной самого Александра
Григорьича помешало, впрочем, дальнейшему продолжению
совещания, и многие думы остались невысказанными. Между
тем Щекоткин, не теряя времени даром, немедленно начал раз-
говор о предстоящих выборах, начал хвалить губернатора и
ругать неопытных молокососов, потом перешел к уголовным
делам и наконец прямо спросил окружающих, неужели они не
захотят понять своей пользы и не выберут его на место, на ко-
тором никто лучше его сидеть не сумеет? Общество смутилось
и ответствовало молчанием. Щекоткин, оставив общую атаку,
попробовал сделать частные нападения.
— Что же вы, например, Павел Дмитрия, — обратился он
к сидевшему возле асессору, таким тоном, как обыкновенно
учитель выговаривает ученику за незнание самой простой
вещи, — неужто вы меня забракуете? А?
— Нет-с, помилуйте, Александр Григорьич! — отвечал сму-
щенный асессор, вспоминая недавний разговор с советником, —
я не понимаю, почему вы именно обо мне так думаете...
— Об вас-то я, правду сказать, и не думаю, потому что знаю
вас; а вот, я думаю, господа-то помещики против меня будут, —
отвечал Щекоткин, обращаясь к трем помещикам, сидевшим
с другой стороны.
— Нам-то что за дело до уголовной, — возразил один из
них. — Дай бог век не знать ее... Я и шара класть не буду,
а уж если положу, так, верно, всякому белый: что поро-
чить человека, с которым никогда, бог даст, и дела иметь не
придется.
— Да это ведь вы так говорите, Александр Андреич. А вот
Василий Трифоныч не то думает, — заметил Щекоткин, указы-
вая на того помещика, который называл его свинюшкой.
— Я, — отвечал этот, смутившись, — я ничего не думаю.
Напротив.
— Так и вы, значит, понимаете, что надо поддержать меня?..
Вы мне обещаете, Василий Трифоныч?
— Да-с, я... разумеется...
— Благодарю вас, Василий Трифоныч. А я, признаться, на
вас не надеялся... Вот я еще Андрея Семеныча боюсь, — обра-
тился он к уездному покорскому предводителю.
306
— Ну, об этом оставим, Александр Грищрьич, — язви-
тельно возразил предводитель. — На выборах само собой все
окажется, — прибавил он, пародируя ответ, данный недавно
самим Щекоткнным товарищу председателя.
— Это вы потому говорите, Андрей Семеныч, что не хотите
прямо отказать мне. Да отчего же не сказать прямо? Я ведь не
навязываюсь и не упрашиваю. Я только говорю, чтобы на общую
пользу обратили внимание. Через мои руки уголовных-то дел
столько перешло, что я уж точно век палатой управлял теперь
же. Этого вы у меня отнять не можете?
— О вашей опытности никто не спорит...
— Так что же вы против меня имеете? Взяточник, что ли, я?
или делами не занимаюсь, барствую? Или глуп, способности
не имею? Скажите, чтобы все знали, что вы за мной заметили?
— Я не говорю, что заметил что-нибудь...
— А что же?
— Я просто сказал, что нужно до выборов оставить, и только.
А там — что будет.
— Да как же это — что будет... я думаю, мужики на сходке,
и те сначала посоветуются, а тут уж толковать принимаются.
А дворянство-то должно предварительно рассудить обо всем
хорошенько... Я потому вас и спрашиваю, что знаю, вы человек
сильный, вам верят, так я и хочу знать, чего мне ждать нужно.
Я позорить своего дворянства не хочу: оно у меня заслуженное.
Коли увижу, что меня не хотят, так и бог с вами... У меня место
есть; Михаил Александрыч меня любит, я и хочу знать заранее,
поддержите вы меня или нет?
— Я, право, затрудняюсь. Там ведь разные будут обстоя-
тельства...
— Да что обстоятельства! Это отговорка одна... Ну так
скажите: коли особенных обстоятельств не будет, так вы меня
поддержите? Ничего вы против меня не имеете?
— Нет-с, что же мне именно иметь против вас...
— Ну, значит, вы, во всяком случае, против меня-то не
будете... Этого я всегда от вас надеялся. Вы, конечно, своему
слову не измените.
Так обошел Александр Григорьич всех людей, имевших
какое-нибудь влияние па выборах, и у всех умел вытянуть бла-
гоприятный ответ. Никто не нашел в себе силы сопротивляться
его убеждениям, никто не умел уклониться от прямого ответа:
вопрос был поставлен слишком прямо, и притом, сделавши его,
Щекоткин обыкновенно уставлял неподвижный взгляд на вопро-
шаемого и ждал. Взгляда этого никто не мог выдержать. Иные
давали обещание с намерением — не исполнять его, но другие,
11*
307
давши ответ утвердительный, уже совестились потом не испол-
нить своего слова. Да и из людей, хотевших сначала просто от-
вязаться от Щекоткина, обманувши его, некоторые были пора-
жены замечанием, которое он часто повторял в этот вечер, что
«честный человек, и особенно дворянин, своему слову не изме-
нит»... Кроме того, много нашлось людей, которые серьезно
убедились рассуждениями Александра Григорьича и дали ему
свое обещание от чистого сердца. Все это привело к тому, что
Александр Григорьич выбран был наконец в председатели уго-
ловной палаты значительным большинством голосов.
Когда разнеслась об этом весть по городу, восстало волнение
неслыханное. Выборы были прокляты многими, Александром
Григорьичем сугубо. Находились огорченные, которые забыва-
лись до такой степени, что производили все дворянство в «ду-
рачье»... Что говорили о Щекоткине, образчиком этого может
служить разговор товарища председателя гражданской палаты
с губернским стряпчим. Они столкнулись на крыльце, при-
ехавши к Александру Григорьичу для поздравления.
— Мое почтение! — начал стряпчий. — Вы, верно, тоже
к сановнику-то новому?
— Да, хорошо наше дворянство-то!.. Я говорил и прежде,
что между ними только и житье негодяям...
— Это невероятно просто. Да скажите, вы не баллотиро-
вались?
— Помилуйте, за кого же вы меня принимаете? Со всяким
дворником стану я на одну доску. Я как только узнал, что он
баллотируется, тотчас же бросил всякую мысль. Что же — если
они так глупы и подлы, что им губернаторское благоволение
дороже пользы человечества, — так пусть посмотрят. Он ведь
им на первый же год себя покажет.
— И ведь ужасно, что это за народ. Знают каналью вдоль и
поперек, кажется. А нет — выбирают.
— Полноте, пожалуйста, знают... Посмотрели бы вы на
степняков-то этих. Кто это, говорит, Щекоткин?.. Что он такое?
А сам, дурак, белый шар кладет. Коли бы уж хоть черный по
крайней мере. Да вы, впрочем, сами видели, вам рассказывать
нечего.
— Нет-с, я тут совсем в стороне был. Пусть их думают, дура-
чатся.
— Вот то-то и есть, что в нас энергии нет. Надо идти всегда
грудью против них. Надо искоренить это племя тунеядцев,
которые влекутся, куда ветер подует. Надо, наконец, жертво-
вать собою для пользы общественной. Что же — наконец нами
эти скоты завладеют?.. Надо их вразумить.
208
— Да подите вразумляйте их. Много успеете. Кабы это люди
были, так бы так, а то ведь животные просто. Оттого-то им и
пришелся по плечу этот медведь бездушный.
— Вы правы, Григорий Иваныч, совершенно правы, —
отвечал тронутый Сушкин, горячо пожимая руку стряпчего. —
Вы куда теперь?
— Да надо же у господина председателя хоть карточку оста-
вить. Вы уже были?
— Да, я от него сейчас.
— Так он дома?
— Дома. Все такой же, бестия. Хоть бы какую-нибудь при-
знательность чувствовал или что... нет, он считает, что так
должно было. Я, говорит, был уверен. Вот мерзавец-то... не
видывал таких во всю жизнь мою.
— Посмотрю пойду я на него. До свидания.
— Прощайте, Григорий Иваныч. Посмотрите-ко подите,
какова эта лягушка в новом чине.
И они расстались. Сушкин поехал с сокрушением сердца до-
мой, а стряпчий — сделавши почтительную физиономию, от-
правился поздравить Александра Григорьича и поверить про-
звище лягушки в новом чине, не совсем удачно импровизиро-
ванное Сушкиным в порыве его справедливого гнева.
РАННИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Нижний Новгород
1848 г., апреля 3 дня
Любезный друг.
Не нахожу слов утешить тебя в печали вашей. Такие потери незаб-
венны, да и все утешения тогда бывают излишни и обременительны.
Почему не уделить несколько времени на соболезнование о том, что огор-
чает весь мир, — о кончине добродетельного человека. А покойный князь
вполне достоин был имени благодетеля. Больше тысячи подчиненных
своих он делал счастливыми. Имя покойного всегда с благоговением будет
произносимо устами облагодетельствованных им. Но скажи, пожалуйста,
поподробнее обстоятельства кончины его. Я слышал их по очень стран-
ному и необыкновенному случаю. Пишу тебе все откровенно, как старому
ДРУГУ- Я держу работницу. Ты и сам знаешь, что с моим жалованьем
держать лакея для меня было бы слишком обременительно. Вчера я по-
ужинал и лег спать, но что-то долго не уснул ось. Вдруг слышу, кто-то
отворяет дверь. Смотрю — это кухарка. Видно, спрашивать, что к завт-
раму готовить, подумал я. Говорить мне не хотелось, я притворился спя-
щим. Но кухарка, удостоверившись, что я точно сплю, отворила дверь
в прихожую и сказала: «Войди, Савельевна, дрыхнет». Это последнее
относилось ко мне. Вошла Савельевна, старуха лет под шестьдесят, и
в компании работницы преспокойно стала убирать остатки моего ужина.
Я не перечил. Пусть себе, подумал, ужинают, под шумок, может быть,
лучше усну. Разделили полбутылки фаяльского (?), которое осталось па
столе после ужина. И у Савельевны язык развязался. Она начала рас-
сказывать о кончине князя. Скажу тебе коротко. Князь читал в субботу
па страстной неделе в церкви часы, потом, пришедши из церкви, кушал
чай и перед обедом пошел купаться. Сколько ни уговаривал его Митька,
сколько ни представлял, что еще Волга недавно вскрылась и что вода
еще ужасно холодна, князь непременно хотел купаться. Искупавшись,
князь очень продрог и почувствовал ужасную резь в животе. Однако,
отдохнув на бревешке, дошел до дому и прилег отдохнуть на диване. Тут
310
диктовал тебе письма в свой нижегородский дом. Вдруг закричал: «Ай,
ай, ай, больно, больно!..», да и дух отдал. Это было часу в шестом
вечера.
Вот что я слышал о кончине незабвенного Григория Александро-
вича. Не знаю всему этому оправданья. Но старуха, которая, как видно
было из рассказа, крепостная покойного, так и заливается слезами. Да
нельзя не плакать и теперь. Эти строки оканчиваю слезами... Завтра
извещу под рукой весь город. А ты, Павел Алексеич, уж пожалуйста,
поскорее извести меня о всех подробностях кончины Григория Алек-
сандровича. Неужели же, будучи секретарем покойного, не можешь по-
слать нарочного. Опять же можно послать и с тем, кто поедет сюда
для закупки разных необходимых вещей по случаю смерти князя.
Твой Михайло.
Нижний Новгород
11 апреля
Любезный друг! Ты не можешь себе представить, как удивило меня
письмо твое от 7 апреля, а тем более, как обрадовало известие, что Гри-
горий Александрович находятся в живых. Но теперь я и сам уверился
в противном. Как скоро я получил письмо твое, тотчас позвал работницу
и, открывши, что я слышал разговор ее с Савельевной во второй день
пасхи, принудил ее сознаться в нем и спросил — про какого князя рас-
сказывала Савельевна. Тут я узнал, что это история кончины князя Ко-
лоичакова, жившего здесь лет за пятьдесят до нашего времени, и что
Савельевна была тогда еще девчонкой двенадцати лет. Но, посуди сам,
мне нельзя было не ошибиться. Князь Колончаков жил в селе на берегу
Волги. Лызково, в котором живет князь Григорий Александрович, также
при Волге. Князь Колончаков читал часы. Г. А. также страшный охотник
читать в церкви. Камердинера покойного князя звали Митькой, люби-
мый камердинер Г. А. тоже Митька. Князь Колончаков непременно захо-
тел купаться. Г. А. также известен твердостию воли. Наконец, у князя
Колоичакова был в Нижнем дом с огромною дворней, у Г. А. тоже.
Даже самые слезы старухи удостоверяли меня в том, что именно го-
ворили о Г. А. Не всякого князя кончина будет вызывать ручьи слез
из глаз подчиненных. К тому же кто бы мог подумать, что старуха стала
плакать о кончине барина, которого она лишилась лет за пятьдесят до
нынешнего дня. Уже работница разрешила мне, что эти слезы произвело
фаяльское, слишком сильно подействовавшее па нервы старой Савель-
евны.
Кстати, вот пример изобретательности русского народа. Поутру,
на другой день после ужина Савельевны на мой счет, я был разбужен
шумом судомойки. Гляжу, работница подтирает пол на том месте, где
311
вчера был ужин. Спрашиваю: «Что ты моешь пол так рано?» — «Я, барин,
не мою, а вон кошка бутылку с вином разбила, вот и подтираю». И в самом
деле, я увидел на иолу черепки бутылки, опорожненной вчера Савельев-
ной. Изобретательность.
Прости. Твой Михайло.
(КОМЕДИЯ БЕЗ ЗАГЛАВИЯ)
(Действ у ю щ и с л и ц а)
Андрей Герасимыч Г и п о т с к и й. (Он же А.)
Варвара Павловна — его жена. (Она же В.)
Иван Павлович С а б л и н — се брат, офицер.
Семен Флегонтович Скоморохов — друг Ги-
потского, капитан. 'Он же Б.)
Валериан Г р и г о р ь ич К у м с к и й — молодой
человек. (Он же Г.)
Филипп — слуга Скомороховых. <Он же Гришка.)
Алексе й — слуга Гппотских.
I
(А. и Б.)
А. Да, да, любезный друг, положение мое самое отчаянное!
Б. Вот уже полчаса, как я приехал, и уже устал, слушая твои воз-
гласы о твоем отчаянном положении, а между тем никак не могу добиться,
что у тебя за курьез такой.
А. Да чего тут добиваться! Вот я говорю, что я несчастнейший чело-
век в мире.
Б. Да почему же, черт возьми!
А. Как почему? Как же ты назовешь человека, который ни днем,
ни ночью не знает покоя?
Б. Отчего же ты не знаешь покоя, черт тебя возьми?
А. Вот оттого, что я беспрестанно томлюсь между любовью и нена-
вистью, между дружбой и недоверчивостью, между искренностью и ко-
варством, между...
Б. Да скажешь ли ты наконец, в чем дело?
А. Вот в том-то и дело, чтобы спасти мою жизнь.
Б. Терпение мое лопнуло! Прощай! (Берет в руки шляпу.)
А. (вырывал у него шляпу). Так ты мне не друг, так ты не хочешь
спасти мою жизнь?
Б. (не выпускал из рук шляпы). Говори скорее, в чем дело, а то
А. А вот я нрошу у тебя совета. Сделай милость, скажи, что мне
теперь делать?
312
Б. Теперь тебе надобно скорее п безо всякпх отступлений расска-
зать мне, в чем дело. *
А. А вот в чем дело. Ведь ты знаешь, что я недавно уезжал отсюда
по делам...
Б. Ну, дак обокрали, что ль, тебя?
А. Хуже.
Б. Приколотили вдобавок?
А. А вот еще хуже.
Б. Так что же случилось?
А. А вот что: как я уезжал...
Б. Тысячу раз говорил уж об этом, черт возьми! уезжал... уезжал...
Ну, уезжал, что ж дальше?
А. А вот что: как я уезжал, так на одной...
Б. Опять! Прощай! Не могу больше слушать. (Идет к двери.)
А. (останавливая его). Нет, погоди.
Б. Да говори же скорее.
А. А вот сейчас. Так вот я там на одной станции встретил молодого
человека, разговорился с ним и наконец узнал, что он брат моей дра-
жайшей супруги.
Б. Так неужели это тревожит тебя?
А. А вот погоди. Я его звал к себе в гости, он обещался. После того
мы расстались как добрые приятели: он пошел в одну сторону, я в другую.
Б. Пошел? Как пошел?
А. Так, просто: ногами. Встал да и пошел.
Б. Да неужели он шел пешком?
А. Пошел, то есть к своему экипажу.
Б. А! Так бы и сказал. Ну, что уж дальше?
А. Представь же мое положение! Приезжаю домой и что же вижу: незна-
комый человек сидит подле моей жены и очень нежно с нею разговаривает.
Б. Ну дак что же? Не хочешь ли ты меня взять в секунданты? Я готов.
А. Помилуй, что ты! Помилуй! образумься, ведь этак я смогу убить
своего шурина! (В сторону.) Драться! Хорош парень! Когда я боюсь
смотреть на дуло пистолета.
Б. Шурина. Как шурина? Разве этот молодой человек...
А. Брат моей дражайшей половины, чтоб ему ни дна ни покрышки.
Б. Ну, так об чем же ты беспокоишься? Неужели ты ревнуешь ее
к брату?
А. Не то, совсем не то. А вот где беда-то! Братец-то, который со мной
встретился, вовсе не походил на того, который со мной встретился.
Б. Ха-ха-ха! как же это так?
А. (вдруг вскочив со стула). Как? Ты смеешься над моим отчаян-
ным положением. Тебя забавляет мое бедствие? Ты мне поплатишься за
это! Я обратился к тебе как к другу, призвал тебя, чтоб ты посоветовал
мне, а ты вот... о, Иуда!
313
Б. Не горячись! Не горячись! Я рассмеялся совсем не над тобою,
а над твоим выражением. Ну, подумай-ка, что ты сказал.
А. (опять садясь). О, я совсем схожу с ума, если уже не сошел,
ну то есть я хотел сказать — теперешний-то братец вовсе не похож на
того, с которым я встретился на станции.
Б. Та-та-та! Теперь все как па ладони. Ну, давно бы так и сказал.
А. А вот видишь ли теперь, что мое положение...
Б. Погоди, в чем же теперь дело? Ты, стало быть, подозреваешь,
что этот братец питает к твоей супруге немного небратскую любовь.
А. А вот так угадал.
Б. Погоди. Далее... Дело в том, что ты думаешь, что этот брат не
брат, а просто...
А. А вот ты просто золотой человек! Угадал! Угадал! Все угадал.
Б. Только? Больше ничего?
А. Ровно ничего, но согласись, что...
Б. Так. Только не беспокойся, я все обделаю.
А. Друг ты мой! Орест! Пилад! А вот так утешил! (Бросается ему
на шею.)
Б. Погоди же, погоди! отстань! Ай, ты меня удушишь! (Высвобож-
дается из объятий А.)
А. Да ведь это от порыва братских чувств.
Б. Черт бы тебя взял и с твоими порывами братских чувств, а вот
заботься-ко лучше, как остепенить порывы братских чувств этого братца,
самозванца.
А. А вот ты ведь уж обещал мне...
Б. (смеясь). А как бы ты меня задушил, кто бы стал...
А. Ну, перестань же, не сердись, друг мой! А вот моя Соничка (Ва-
ренька) всегда так ко мне ласкается...
Б. То-то и улетел расоудок-то твой за тридевять земель, в тридеся-
тое царство. Признаюсь, от такой ласки сам Илья Муромец пошатнулся
бы физически и морально! Ну, да что с тобой толковать-то, скорее к делу!
Еще никто не знает здесь о моем приезде?
А. А вот еще пока никто, кроме моего Алексея, да он, если нужно,
будет нем, как рыба, век словечка не вымолвит.
Б. Не нужно так много: день, много два нужно нам, чтоб возвратить
себе прежнее спокойствие. Но кто-то идет. Уйдем отсюда.
A. Вот это они. Ух! Сердце обливается кровью. (Уходят.)
II
В. и Г.
B. Право, очень выгодпая выдумка.
Г. Разве вы, кузина, можете что-нибудь нехорошо выдумать?
В. Если вы мне будете льстить, так я буду вам за то мстить,
314
Г. Вам никто не может льстить, прелестная кузина, потому что вся-
кая похвала вам будет ниже действительности. Одна бесподобная вы-
думка назвать меня своим братцем дает вам право на уважение всего
человечества.
В. Да перестанете ли вы, шалун? Я, право, рассержусь.
Г. О нет. Вы не рассердитесь за справедливость! И я не перестану:
я буду всякому встречному рассказывать об вашем превосходном уме.
Что может быть лучше этого? Я сижу у вас во время отсутствия вашего
мужа. Он меня не знает; я его в глаза не видал. Я сижу у вас: вдруг,
откуда ни возьмись, приезжает ваш муж, которого мы ждали через две
недели. Явная погибель ожидает вас и меня. Но вы, не теряя присутст-
вия духа, бросаетесь ему на шею, душите его в ваших объятиях и, когда
прошли первые порывы радости, которой, впрочем, я никогда не желал
бы чувствовать, берете меня за руку и рекомендуете (как) вашего
брата. Признаюсь, мне никогда не пришло бы в голову такое чудесное
средство.
В. Это произвел совсем не ум, а любовь.
Г. О, как я вам благодарен!
В. Вы только рассыпаетесь в комплиментах, а не подумаете об деле.
Г. Об каком же, прелестная сестрица?
В. Ведь надобно же как-нибудь поддерживать эту мистификацию.
Г. Уж об этом потрудитесь похлопотать вы сами. (В сторону.) Тут
дело может кончиться пулей, а я ее боюсь, как черта.
В. А вы уж будто мне и не поможете?
Г. Помилуйте, что же я могу выдумать? Вы с своим превосходным
умом можете, кажется, и не прибегать к посторонней помощи. Впрочем,
кажется, дело уже сделано; остается только пользоваться сделанным.
В. Ах, какие вы! Да муж мой все подозревает: ну, если он вздумает
потребовать доказательств! Что тогда?
Г. Тогда... Так я лучше поскорее уеду. (В сторону.) Я найду кра-
сотку получше тебя.
В. Ах, полноте!
Г. Ну, если ваш муж меня убьет разве...
III
Те же и Л.
A. Здравствуй, душечка, здравствуй! 1
Г. Как ваше здоровье? / (Вместе.)
B. Где это ты пропадал? Мы тебя уж искали, искали... )
Л. Слава богу-с; покорнейше вас благодарю. (Жене.) Я, душечка,
да я, я, кажется, все дома был. (В сторону.) Беда. Она знает все.
В. Ты всегда дома, а поглядишь, так тебя и нет, (тихо) чему я,
впрочем, очень рада.
315
Г. (так owe (тихо)). Кто же будет не рад отсутствию такого камча-
дала! (Вслух.) Да. А нехорошо, что вы оставляете одну вашу прекрас-
ную супругу, а мою сестру.
В. Как? Подозрение? Фи!..
A. Помилуйте, я совершенно уверен... А вот... Чу! там нто-то зашу-
мело. Должно быть, кто-нибудь приехал. (Уходит.)
IV
В. и Г.
Г. Кто бы это такой? Кажется, некому!
B. Это, должно быть, X. Он давно обещается приехать к нам. Однако
там что-то очень шумят. Пойду посмотрю. (Уходит.)
V
Г. (один)
Г. Ах, как она мне надоела! Отвязаться бы от нее поскорее. Ведь,
черт возьми, писала, что мужа не будет, я и приехал сдуру-то. А теперь
того и гляди, что вызовет на поединок. Отказаться будет противно пра-
вилам чести, а он меня непременно убьет, потому что у меня при виде
пистолета или обнаженной шпаги всегда ужасно дрожат руки. Впрочем,
там, кажется, ругаются. Что это за сварливый гость такой приехал?
VI
Г., А., Б. (переодетый) и В.
В. (с сердцем кричит). Помилуйте, это разбойничество, это денной
грабеж! Знаете ли вы, милостивый государь, чему подвергаются за при-
своение чужого имени?
Б. (хладнокровно). Разве вы, сестрица, виновны в таком уголовном
преступлении и боитесь меня? Не бойтесь — я не пущу в огласку, если
бы вы и в самом деле это сделали.
Г. (про себя). Сестрица, что это значит? Ай! Ай!
В. Не я, сударь, а вы бессовестно называетесь чужим именем.
Б. Я виноват, сударыня, столько же, сколько и вы, только наоборот.
(Тихо А.) Что ж ты? Не принимай и ты меня, видишь — подозревают.
А. (притворно сердясь). Да, да, милостивый государь, а вот и я
скажу, по какому это вы случаю сюда втерлись. А вот пьяны, что ли, вы?
Б. (тихо). Прекрасно, продолжай. (Громко.) Как? Я пьян? Вы
меня бесчестите, милостивый государь, извольте справиться в моем полку.
Всякий скажет, что трезвее меня нет ни одного офицера во всей дивизии.
А. Да вот вы, милостивый государь, вы... вы приняли чужое имя.
Что это за шутка?
316
77. Я вас спрашиваю о том же, милостивый государь, что это за
шутка. Пьяны, что ли, вы?
А. Милостивый государь, вы забываетесь, извольте идти вон.
Б. Сами вы, сударь, забываетесь или забываете. Не сами ли вы
звали меня к себе три недели тому назад?
A. (смешавгиись). Да... я... вот я... я ничего не помню. (Тихо жене.)
Как быть-то, душка, ведь это он самый?
B. (громко). Врешь, это твое умничанье; ты рад поверить всякому
встречному больше, нежели жене.
Б. Я — встречный?! Так вот же вам доказательство. Помнишь,
мы за чаем поменялись с тобой стаканами?
A. А вот помню точно, только вот не помню, с тобой ли.
Б. (подходит к окну и кричит). Гришка! (Филипп!) (Слышен голос'.
«Чего изволите, ваше благородие?») (Кричит в окно.) Принеси из
кибитки мой дорожный погребец. Живо! (Им.) И я вам докажу, что
я ваш братец и званый гость.
B. Посмотрим ваши доказательства. (Тихо Г.) Что ж вы не вступае-
тесь за свои права? Это ваше дело.
Г. (тихо В.). Да нет, я лучше уеду.
В. Попробуйте-ка. Я прямо скажу, что вы волочились за мной в от-
сутствии мужа и что я показывала к вам вид благосклонности и удержи-
вала вас для того, чтобы обличить вас и рассказать все мужу.
Г. (в сторону). Попался! От нее станется. (Ей тихо.) Хорошо:
я побранюсь немного.
В. Не немного, а сильнее бранитесь.
Б. Вот и мой денщик.
VII
Те же и Филипп (с погребцом в руках)
Филипп. Куда, ваше благородие, прикажете поставить?
Б. Вот сюда, на стол.
Филипп (ставит на стол погребец). А больше ничего не нужно,
ваше благородие?
Б. Нет, ничего. Когда нужно будет, я позову.
Филипп. Слушаю, ваше благородие. (Уходит.)
VIII
Прежние, кроме Филиппа
Б. (вынимает из погребца стакан и показывает им). Вот видите ли,
что это стакан точно такой же, как у вас?
В. Это, точно, похоже на наши стаканы, однако же — это могло быть
случайно.
317
В. Да у меня только один этакой-то.
В. (с смущением). Так вы... вы, может быть, вы... купили нарочно
такой стакан.
В. Да кой черт скажет мне, какие у вас стакаиы-то! Да вот ыа нем и
ваш иензель, видите ли: А. Г. — Андрей Гипотский.
В. (еще более смущенная.) В таком случае... я не знаю. (Тихо Г.)
Что вы стоите? Вступайтесь.
Г. (громко). Теперь, милостивый государь, позвольте и мне по-
просить у вас удовлетворения за то, что вы осмелились принять
мое имя.
Б. Я сам хотел сию минуту просить вас о том же.
Г. (про себя). Беда моя! Убьет. (Ему.) То есть в чем же, за что же,
милостивый государь? Разве я вас задевал?
В. О, милостивый государь, вы отняли у меня сестру, и я
хочу, в свою очередь, отпять ее у вас, отправивши вас в Елисейские
поля.
Г. Как-с? В Васильевские поля-с?.. Разве на Васильевский остров-с?..
Я очень рад-с... (Тихо В.) Я не в силах больше: пощадите.
В. (тихо). Вижу, что вы олух. (Громко.) Довольно, господа! Я в этом
случае не верю никаким фальшивым именам, а верю чувствам своего
сердца. (Г.) Вы, кузен, подайте мне руку. (В.) А вас, милостивый госу-
дарь, прошу покорно вон.
Б. (с притворным бешенством). Как? Меня вон? Меня? Меня вон?
О, я задыхаюсь от злобы! (Тихо Л.) Что ж? Она его приняла, прими и
ты меня!
В. Я думаю, вы задыхаетесь, что не удалось вам обмануть нас.
A. (нетвердым голосом, но стараясь храбриться). Хорошо, мило-
стивые государи и государыня. Вы (?)... я в этом случае своими глазами...
я верю собственноручному свидетельству моих глаз, что это мой почтен-
нейший шурин.
Мы на станции, я знаю,
Невзначай сошлись,
Приказали дать нам чаю,
Вместе напились,
А потом вот разболтались.
Я его спросил:
Вот куда, мол, отправлялись?
Он заговорил,
Что к сестре вот на побывку
Из полку идет,
А бутылочку наливки
Осушил вперед.
Вот потом... о, восхищенье!
О, наливка, о, кураж!
Мы нашли с ним объяспенье.
Что родня он твой и паш.
B. Не знаю, чьи чувства безошибочнее — зятя или тестя? Что касается
до меня, то я объявляю, нто решительно не признаю своим братом этого
прошлеца.
318
A. Я думаю... однако ж...
B. Никаких однако ж. Пойдемте отсюда, братец!
Г. Пойдемте, милая сестрица.
A. А вот что касается до меня, то вот я признаю его, только его,
своим зятем.
B. Как вам угодно. (Уходят с Г.)
IX
Б. и А.
Б. Ха-ха-ха-ха! Какая комедия! Право, это очень смешно! Ха-ха-ха!
А. А вот тебе смешно, а мне так не до смеху. Ведь мне теперь житья
не будет.
Б. Полно! полно! Даго палец на отсечение, что больше трех дней
ни в каком случае не проживет здесь этот братец.
А. А вот, так ты подозреваешь, что...
Б. Даже совершенно уверен. Ты, я думаю, заметил, в каком он был
смущении от моего неожиданного приезда и стакана, который я показал.
А. А вот точно... Ведь ты хорошо выдумал назваться ее братом.
Хоть они теперь и не верят этому, да все-таки — за стыд голова гинет,
авось уедет.
Б. Непременно. Впрочем, я нашел в жене твоей достойного против-
ника. Как она хитра и бесстыдна! Это удивительно!
А. А вот если это правда?
Б. Не может быть! Это будет какой-то гордиев узел.
А. Ох! Хоть бы поскорее распыжать-то его! г А то вот я тебе говорил,
что я томлюсь между дружбой и ненавистью, между любовью и...
Б. Ну, начал... Пойдем-ко лучше выпьем да закусим. Уж, кажется,
адмиральский час пробил. Это зальет наше горе.
И приятно и любезно
Русское вино.
Для здоровья мне полезно
И крепко оно.
Я люблю вино простое
Более всех вин;
И шампанское донское
Не сравнится с ним.
То хоть пенится игриво,
Да в нем толку нет,
В том и имя даже лживо,
Даже самый цвет
Об заклад готов я биться,
Что в Шампаньи всей
Винограду не родится
Сотой доли той,
Что в Европе выпивают
Тех шампанских вин;
Все за истину считают
Призрак лишь один.
То ли дело водка наша:
В ней забвенье бед.
Есть хоть вина ее краше,
Но здоровей нет.
319
Ну так выпьем поскорее
Водочки лихой,
С ней нам будет веселее,
Друг любезный мой.
Так-то-то. Что призадумался? А?
A. (вздохнув). Так... что(-то) взгрустнулось. Пойдем. (Уходят.)
X
Алексей (входит, держа в руках трубку и табак). Что бы это
такое попритчилось? Кой черт, прости господи, их расстроил. Приехали
два брата: одного барин не принимает, другого барыня из дому гонит.
Черт, прости господи, их разберет. Барин-то, вишь, часа полтора держал
другого братца у себя в кабинете. Насилу выпустил с сестрой-то пови-
даться. Что они там делали, черт их знает, прости господи. Только видно,
что пакости, прости господи. Вишь барыня-то словно какая бешеная,
прости господи, — чуть было все глаза братцу-то не выдрала. Вот тебе,
бабушка, и Юрьев день. А однако, пойти... чай, дояш даются... да вот
и они сами...
XI
Г. (входит — бледный, растрепанный)
А л е к с е й. Вот-с, сударь, трубка-с.
Г. Не нужно... убирайся к черту!
Алексей. Страшно-с... боюсь-с...
Г. А оплеухи не боишься?
Алексе й. Нет-с... как не бояться-с... Мы люди подневольные-с...
Да все-таки-с... И черта-то страшио-с...
Г. Пошел вон, говорят тебе, скотина!
Алексей. Слушаюсь. (В сторону.) Экой медведь! (Уходит.)
XII
Г. (один). Это ужасно! Это подло! Это низко! Заманить человека
в западню! Грозить все рассказать мужу! Да я ее! Муж! Муж! Что мне
муж! Я его подстрелю, как тетерева! Он не уйдет от меня! О, я на все готов
в своем бешенстве! Сейчас же иду вызвать его на дуэль! Дуэль на смерть!
Пистолеты вплоть (?) У меня не дрогнет рука! Я убыо его! Убью себя!
И, наконец, убыо ее!
XIII
B. (входит и слышит последние слова). Желала бы посмотреть, как
вы убьете меня после своей смерти.
Г. А! Вы говорите, что моя смерть уже определена. Ваш муж уже
все приготовил. Но не думайте убежать от моего мщения! Вы теперь
в моих руках! Я вас убыо, убыо своими руками.
320
В. Ах, как это неблагородно! Знаете ли, что все мои слова были
просто испытание, каково вы меня любите! Ах! Теперь я вижу, что ваша
любовь далеко уступает моей. Вы могли усумниться во мне.
Г. Вы, сударыня, так искусно обманывали своего мужа, что я имел
полное право ожидать от вас того же и себе.
В. Ах, неблагодарный! И вы могли, и ты мог сравнить себя с моим
мужем! Разве ты не понимаешь, что ты для меня все... что для тебя я го-
това пожертвовать жизнию? Вот мужчины!
О, вы не знаете, как сильно
Умеют женщины любить,
Как в их душе любовь обильна,
Как им любить псе то ж, что жить.
О, вы не знаете страданий,
Какие терпим мы тогда,
Когда предмет своих желаний
Из рук теряем навсегда!
Так знай же ты, па что решиться
Способна женская любовь:
Она в вражду уж превратится,
И я пролью твою здесь кровь.
Г. Да что это такое, сударыня? Вы хотите играть мною, что ль? Не
на того напали. Мне уже надоело все это. Я нынче же уезжаю. (Уходит
скоро.)
XIV
В. (одна). Вот мужчины. Люби их, ласкай, теряй для них спокой-
ствие, подвергай опасности свое честное имя, а они? Оии? О, это ужасно!
Это тигры, это крокодилы! (Плачет.) PI оии еще обвиняют нас! Да тут
поневоле разлюбишь, после такого милого обхождения. И он еще напо-
минает мне неверность к мужу! А для кого все это? Не для него ли? Ах!
(Плачет.) Нет, нужно все рассказать мужу, нынче же. Ах, вот и он!
Как я боюсь!
XV
A. (про себя). Слава богу, она одна. (Ей, с иронией.) А вот где же
ваш милый братец, как вы его называете?
B. (с смущением). Ах, я не знаю... Что мне до него за дело?
A. (с радостью). Как? А, так вы вот наконец уверились...
B. (про себя). О боже! (Ему.) Я... я говорю об том братце, который
с вами.
A. (печально). А! А вот я спрашивал о том, который с вами.
B. А об нем я только хотела сейчас поговорить с вами.
А. Что же такое? (Про себя.) Как она присмирела! Это странно!
Дай-ка я буду построже! (Ей.) Что же вы не говорите, сударыня?
ш
В. (с живостью). Да я дожидаюсь, мой друг... Ты об нем-то думал,
кажется.
A. (нежно). Кто это тебе сказал, друг мой? Я... я и но думал об
чем-нибудь думать. Ну, говорите.
В. Точно, я было хотела...
Да, я тебе сказать хотела...
A. А вот скажи поскорей.
B. Но я сказать... начать не смела...
A. Не бойся. Будь вот посмелей!
B. Но я не помню, я забыла...
A. Ну, завтра скажешь...
B. (с живостью). Нет, сейчас...
A. Так что ж? Скорей бы говорила.
Вот лучше все покончить враз.
B. Но ты рассердишься... я знаю...
A. Нет, нет... Не бойся ничего!
B. Нет, нет... Ужо уж после чаю...
А. А вот не знаю, для чего...
B. Да как... я не знаю... я теперь так расстроена этими двумя бра-
тьями...
A. (про себя, с радостью). А вот она, штука-то! (Ей.) Что же такое?
B. Да так... я не могу понять... впрочем, мне нужно идти... (Уходит.)
XVI
А., потом Г.
А. Вот что значит совесть-то неспокойна! Сейчас вот и присмирела!
И я вот стал подобрее. Да, а вот я теперь приму ее в ежовые рукавицы.
Г. (входит). Фу, чертнвозьми! Там она, тут он, а здесь этот! Право,
нынче же уеду. Нет, черт возьми, ни за что не поеду в гости к хорошень-
кой женщине без ведома мужа. Право же, не поеду. А то еще, неровно,
на дуэль вызовут, черт возьми!
А. (про себя). Как он дико смотрит. Ну, вот так и хочет съесть.
Это ужасно! Непременно вызовет. Беда! Убьет. Однако ж не надо пока-
зывать вида. Авось! Ведь на авось мужик репу сеял, да хороша уроди-
лась. Смелей, господин Гипотский, смелей! (Г.) Что такое вы, милости-
вый государь, все... как бы вот это сказать... черкаетесь!
Г. А вам-то что за дело, милостивый государь?.. Я, кажется, не
с вами говорю?
А. (про себя). Ай, ай, как вот он ощетинился! (Г.) Да ведь, мило-
стивый государь, я... я ведь вам, кажется, прихожусь не чужим.
Г. Да, черт бы вас взял и с вашей-то родней! Вы меня не принимаете:
так что же мне, кланяться, что ли, вам? Ведь я не из куска хлеба приехал
к вам...
322
А. (про себя). А про дуэль вот ни слова. Дай-ко вот я его пугну.
(Ему.) А вот вы, милостивый государь, того... что-то очень вот забывае-
тесь. Ведь я вот того... я вот в своем доме, я вот вас прикажу...
Г. Что? Что ты прикажешь? Говори, несчастный! Иначе я тебя убью.
Л. (про себя). Ах, вот беда! (Г.) Я то есть вот хотел вот сказать,
что не прикажу, а то есть попрошу вот вас замолчать.
Г. А, вы хотели сказать, чтобы я замолчал, — это другое дело.
(Про себя.) А я было испугался: думал, что он примет вызов.
A. Так что ж вот вы, милостивый государь, — ведь я вот... (Про
себя.) Черт знает, что... с пахвей 2 сбился.
XVII
B. (входит и, не примечая их, говорит). Ах, любовь к нему борется
во мне с чувством стыда! Я, право, не знаю, что делать! (Увидя их.) Ах,
они тут! Не слыхали ли они? Нет... кажется, не слыхали... (Или) Вы,
кажется, помирились; мне это очень приятно.
А. Да, помирились, как бы не так!
Г. (тихо В). Препоручаю вам хлопотать за меня. (Громко.) Нет,
кузина, он все-таки мне не верит. Впрочем, я уйду. Переговорите между
собой. (Уходит.)
XVIII
A. А вот скажи, пожалуйста, душенька, — ужели он, в самом деле,
брат твой?
B. (про себя). Что мне ему сказать... (Ему.) Ах, душенька, как же
ты требуешь от меня, чтобы я узнала, брат ли это мой? Ты сам знаешь,
что я уже шесть лет не видалась с ним.
A. Вот по крайней мере как ты думаешь.
B. Я думаю, что это мой брат.
A. Отчего ж вот этот, а не тот?
B. Да мой брат должен быть гораздо моложе того.
A. А вот мне кажется, что в армии-то можно и состариться. Одним
порохом можно так окуриться, что вот будешь совершенный арап. А этот
молокосос-то, которого ты называешь своим братом, и шпаги-то носить
не умеет и такой вот совершенный трус, каким вот не подобает быть чест-
ному офицеру.
B. (про себя). Ах, да — он, точно, служит секретарем в какой-то
палате.
A. (про себя). А вот я ее убедил, совершенно убедил. (Ей.) А вот
что же ты, душенька, не отвечаешь?
B. Я не знаю, что это такое за чудо, что все навязываются ко мне
в братья. Явится ли же наконец настоящий мой брат?!
323
XIX
{Те же и Саблип)
Саблин входит при последних словах В.
Саблип. Я здесь, прелестная сестрица, — что вам угодно?
Я здесь; особою своей
К вам в гости из полка являюсь.
В передней я прибил людей
И вам насильно представляюсь.
Скажите, что за подлецы
Меня сюда к вам не пускали,
И что ж сказали мне глупцы?
Что много нас они видали,
Что двое здесь уже гостят,
Зовутся братьями твоими,
И что за дерзость отомстят
Мне оба шпагами своими.
Что тут у вас 8а кутерьма?
Я ничего не понимаю.
Иль все они сошли с ума,
Иль я родии своей не знаю.
Я оттолкнул их от себя
И с ног свалил, как надлежало.
Пошел сюда обнять тебя,
Дорогу сердце показало.
Дайте же мне обнять вас, мои любезные родственники. Здравствуйте,
Андрей Герасимович! Здравствуй, сестра! Да что же вы стоите? Или и
вы хотите меня выгнать? А?
В. Я не знаю, что вы хотите сказать...
Саблип. Ты? Удивительно! А ты, кажется, очень хорошо пони-
мала прежде не только слова, но даже и жесты своего любезного Вале-
риньки? А? Ну, да то дело прошлое. Кто старое помянет, тому глаз вон
Здравствуйте! (В. отворачивается.) Пу, вот ты и рассердилась.
А, Удивительная оказия! Три брата на одного! Штука!
XX
Те же, Алексей, потом Филипп (вместе)
Алексей (вбегает). Где этот сумасшедший, прости господи?
точно какой леший, прости господи, прибежал; никаких резонов не слу-
шает, толкнул меня, инда мне небо с овчинку показалось, прости гос-
поди. Батюшка барин! Прикажите, сударь, выгнать его, прости господи.
Еще смеет братом называться, да я его...
Филипп. Сего числа, ваше благородие, прибежал какой-то мо-
лодец, должно быть, он, ваше благородие, нарушил общественное благо-
чиние, наделал гвалту, нанес обиду вашему слуге и мне; он то есть, ваше
благородие, меня толкнул, да так толкнул, что я, ваше благородие, уда-
рился головой об другую, то есть противоположную, стеику-с. Да, ваше
благородие, мой господин, капитан Скоморохов, всего его шпагой ис-
колет...
324
В. (про себя). Эдакой скот! Ну, теперь все пропало.
А. Да вот, перестанете ли вы кричать-то? v
С а б л и н. Как бы не так. Разве я его не исколю (?)
XXI
Скоморохов и Кумский
Скоморохов. Что тут у вас за крик? Не еще ли братец приехал?
Кумский (про себя). И уехать-то спокойно не дадут.
Саб лип. Ба, ба, ба!.. Валеринька Кумский! Какими судьбами?
Здравствуй, брат... Сколько лет, сколько зим!
A. Кумский! Прежняя любовь моей жены! Вот тебе и раз!
B. Ах, беда! Лучше во всем признаться...
Кумский. Ах, это вы... я очень рад вас видеть... я здесь по
делам.
С а б лип. Ну да, по делам; я вижу, что не по пустякам: ваш брат
не ездит попусту, (тихо) а особенно к молодым женщинам.
Кумский (тихо). Пощадите!
С а б л и п. Хорошо. (Про себя.) Впрочем, тут выйдет славная штука!
Помолчу до времени.
Скоморохов. Объясните мне, пожалуйста, что это значит?
Я ничего не понимаю.
Гипотский. Да чего вот тут объяснять! Один-то, уж наверное,
приехал с преступными намерениями; он еще и прежде любил мою жену...
Скоморохов. Так дай-ко я выгоню из него любовь-то. (Кум-
скому.) Милостивый государь! Вы бесстыдно воспользовались чужим
именем и в отсутствие мужа...
Кумский (Саблину). Защитите, по старой дружбе...
С а б л и н (перебивая Скоморохова). А вы, милостивый государь,
сами не то же ли делали? Вы по какому праву назвались чужим именем?
Скоморохов. Я имел побуждения гораздо благоприятнейшие,
нежели этот господин.
С а б л и п. Сделайте милость, покажите мне эти причины. (Тихо
Варваре Павловне.) Я не могу защищать.
Варвара Павловна. Сделайте милость.
Скоморохов. Мне поручил это человек, который имеет право.
С а б л и н. Уж не над моим ли именем? (Тихо Варваре Павловне.)
Я исполню твою просьбу, но поклянись мне, что никогда более не уви-
дишь Кумского.
Варвара Павловна (тихо Саблину). Клянусь.
Скоморохов. Я еще не имею чести знать вашего имени.
С а б лип. Оно: Иван Павлович Саблин.
Скоморохов. Вы уже третий называетесь этим именем.
Саблин. Это мое настоящее имя.
325
Скоморохов. Докажите.
Саблин. Ах боже мой, да чего тут доказывать? Ведь я не диссер-
тацию пишу, точно ли мое имя Саблин. Сестра н зять признают — и
довольно.
Скоморохов. Так вы его признаёте братом?
В. Да, признаём.
Гипотский. А вот признаём, решительно признаём.
Скоморохов. Чудак! А не говорит. В таком случае я прошу
у вас извинения, Иван Павлович.
К у м с к и й. Слава богу! Кажется, кончено.
Скоморохов. А вас я опять-таки спрошу, почему вы присвоили
себе чужое имя?
К у м с к и й (про себя). Опять-таки! Этакой дьявол! (Громко.)
Я, милостивый государь, имею те же причины, какие и вы.
Скоморохов. Какие же? Разве и вам кто-нибудь поручил это?
К у м с к и й (тихо Саблину). Сделайте милость, помогите.
Саблин. Да, и ему также было поручено. Я вам расскажу это:
На бале встретился я с ним,
О старине заговорился;
Я говорил с ним, как с родным,
И об сестре осведомился.
Он ничего об ней не внал,
Над прежней страстиго смеялся,
Но видеть он ее желал
И в этом мне тогда признался,
Я, смеху ради, предложил
Под видом брата к ней пробраться,
Снести поклон ей поручил
И именем моим назваться.
Он случаю был очень рад —
Мое исполнил порученье.
Сюда приехал он как брат
И моего ждал возвращенья.
Видите ли теперь, что он имел право присвоить себе чужое имя.
Скоморохов. Теперь все ясно, все понимаю и прошу у вас всех
извинения. (Гипотскому.) Так что же ты жаловался?
Гипотский. Да вот, почем же я знал, что дело-то такого роду?
Саблин. (Варваре Павловне и Кумскому, тихо). Каково отделал?
Варвара Павловна. О, благодарю, благодарю вас!
К у м с к и й. Вы мой спаситель!
Саблин. Только сейчас же уезжайте отсюда.
К у м с к и й. Непременно.
Гипотский. Ну, господа, дело вот кончилось весьма приятным
образом; теперь все вы можете гостить здесь, сколько вам угодно.
К у м с к и й. Нет уж, меня увольте, Андрей Герасимыч.
Гипотский. Почему? Разве вот вам здесь скучно?
К у м с к и й. Совсем не то. Мне здесь очень приятно, но у меня
есть много дел, не терпящих отлагательства.
Гипотский. Нет уж, вот как хотите, а останьтесь.
326
1С у м с к и й. Очень бы рад, но это решительно невозможно, и я
сейчас же еду.
Г и п о т с к и й. Ну, не смею больше удерживать.
Варвара Павловна. Наконец у меня нашелся один настоя-
щий брат, а то было три вдруг.
Сабли и. Да, только те были братья по расчету.
Ги потеки й. Впрочем, мне не очень-то нравились эти братья
по расчету, не знаю, как публике.
РАЗГОВОР О ПОЛЬЗЕ ЗИМЫ
1. (входя). Ах, как холодно! Ужас.
2. Ну что ж за беда? Тем лучше.
1. Ну так... вы вечный защитник зимы. А что в ней хорошего? Ровно
ничего.
2. Как ничего нет хорошего? Зима полезна...
1. Вот какой вздор.
2. Нет, не вздор, а сущая правда.
1. Послушайте, сказать ли вам причину, почему вы всегда хвалите
зиму? Вот она: вы любите зиму потому, что она когда-то, в двенадцатом
году, выгнала французов из России.
2. Кто смеет сказать, что зима выгнала французов? Их выгнал рус-
ский штык, а не зима. Нам зимы для этого не нужно.
1. Позвольте, позвольте... Я поймаю вас на слове. Если зима не
способствует мужеству, то к чему она пригодна? Я уж и придумать не
могу.
2. Другое дело способствовать, и другое дело самому производить...
Зима не выгнала французов и никого не выгонит, а через нее мы делаемся
крепче, мужественнее. Воспитанные в холоду, в морозе, мы уже не бо-
имся физических препятствий и...
1. Помилуйте, да как же мы не боимся физических препятствий?
Кто вам это сказал?
2. Стало быть, вы боитесь? Вы неженка.
1. Да какое тут неженка! Как тридцать градусов морозу, так тут
то и дело смотришь — один руки отморозил, другой нос, третий уши...
А вы говорите, чтобы не бояться физических препятствий.
2. Опять скажу: вы — неженка! Вольно вам морозить нос, уши,
руки и пр. ... Отчего я никогда не морожусь?
1. Еще бы... вам стыдно морозиться-то. Притом у вас такое уж сло-
жение.
2i А кто мешает вам иметь такое сложение?
1. Кто, кто? Моя природа..,
#27
2. Нет, не природа, природа-то все одна, да дело в том, кто как ра-
зовьет способности, данные от природы.
1. Уже не прикажете ли идти на мороз развивать их?
2. Именно.
1. Вот прекрасно! Извольте развивать способности на морозе. Да
тут скорее замерзнешь, чем разовьешь что-нибудь. А мерзлые, сколько
я знаю, уже ничего не могут делать.
2. Да кто же вам сказал, что нужно замерзнуть, чтобы сделать что-
нибудь? Излишество во всем вредно, нужно не морозиться, а мало-помалу
приучаться к морозу. Вот тогда будет хорошо.
1. Да для чего же мне приучаться?
2. Чтобы не морозиться.
1. Вот, видите ли, новое неудобство зимы: вместо того чтобы сделать
что-нибудь хорошее, я еще должен приучиться к морозу, если хочу по-
добру-поздорову провести время земного житья своего.
2. Да вы всё не так принимаете; я вам говорю, что нужно приучаться
к морозу — не для самой зимы, а тут есть польза другая: через это укре-
пляются ваши физические силы.
7. Да к чему это?
2. Как к чему! Физические силы к чему? Разве не лучше быть силь-
ным, чем бессильным, крепким, чем слабым?
1. Все это так; да если бы не было зимы, тогда все были бы слабы
и сильны относительно, так же как и теперь.
2. Хорошо, так в своей земле; а если, как вот французы, попадешь
в чужую землю, так и замерзнешь и не стерпишь холода-то. Вот у нас
русские-то ничего, а французы-то и пардон.
1. Да пускай бы вовсе не было зимы — нигде.
2. А, вот что! Так вы хотите, значит, изменить закон природы, тече-
ние светил, вы хотите вечного лета, вечного дня? Так я вам скажу, что
к этому подбираться нечего. Это не наше дело. А нам нужно только ве-
рить, что все сотворено с благой целью, что, следовательно, и зима полезна,
а так как вы не верите, так я вам и хочу доказать это.
1. Ну, доказывайте.
2. Вот, во первых, я вам говорю о укреплении физических сил.
1. Хорошо, согласен: физические силы укрепляются. Теперь я спрошу
вас, какой элемент должен преобладать в человеке: тело или дух?
2. Разумеется, дух.
1. А духовные способности развиваются гораздо более в южных
странах, где нет холода, нежели у нас на севере, где около полугода
зима.
2. Правда, там способности развиваются быстрее, бывают пылче,
пламеннее, но что же из этого?
1. То, что способности умственные, духовные теряют от зимы и,
напротив, возвышаются от тепла.
328
2. Вот это неправда: укажите мне, например, какого-нибудь вели-
кого гения Африки. Не отрыли ли вы в тамошнем горячем песке какого-
нибудь гениального ума?
1. Правда, там трудно сыскать, однако ж и там есть...
2. То-то же: стало быть, зпма-то не слишком уничтожает духовные
способности. Правда, на юге силы духа бывают пламеннее, живее, но зато
житель севера глубокомысленнее, терпеливее на поприще науки, внима-
тельнее, чем житель юга.
1. Однако же все великие люди были на юге.
2. Ах, как клевещете, как клевещете! Гете, Шекспир, Байрон, наш
Пушкин, Лейбниц, Ньютон, Линией — кажется, родились на холод-
ном севере, а не на юге.
1. Однако ж многие из них искали вдохновения в странах южных.
2. Так что ж? На юге живее воспламеняется воображение: вот неко-
торые поэты и ездили туда. Я этого не отвергаю, а, например, великие
философы, математики...
1. Точно, они занимались своим делом и на севере, но что же дока-
зывают эти избранные, не подчинившиеся общему влиянию?
2. Как доказывают? Очень многое! Они доказывают, что зима не уби-
вает мыслительной способности, что можно быть умным, деятельным
гением на севере, что великие люди везде одинаковы — и на севере и
на юге.
1. Да ведь это (не) великие, а обыкновенные люди.
2. Обыкновенные люди? Они на севере гораздо деятельнее, гораздо
более занимаются своим делом, постояннее, терпеливее, нежели в южных
странах.
1. Ну, не знаю...
2. Именно так. Не замечаете ли вы, что зимой как-то всегда делаешься
деятельнее... Летом нападает на вас какое-то расслабление, изнеможе-
ние... тогда только хочется наслаждаться, ничего не делать... Какая-то
лень разливается по всему существу... Что же в этом хорошего? А зимой,
напротив, делаешься крепче, смелее, ловче: дело так п идет в руках. Все
в движении — и душа и тело...
1. Ну, не знаю, как пойдет у вас дело в руках, когда руки-то не ше-
велятся от морозу.
2. Дались вам отмороженные руки... Да еще из этого нельзя заклю-
чать о вреде зимы. Да, не испытав лишений, нельзя понять всей прият-
ности обладания. Одно уже хорошо в зиме, что тут находим мы самое рез-
кое сближение противоположностей.
1, Каких же?
2. А, например, прозябнув на морозе, как зато приятно, пришедши
домой, сесть и погреться у огонька, как зато весело, легко делается тогда!
Или, например, защитись от холода теплой шубой, шапкой, теплой обу-
вью, как в это время приятно думать о превосходстве человека, выдумав-
329
шего все это, как хорошо вспоминать о благости провидения и думать:
что, если б нам, слабым творениям, необходимо нужно было безо всякой
защиты жить в вечных холодах, в вечной зиме, что бы с нами было? Как,
наконец, легко на сердце, свободно, весело делается тогда, как почувст-
вуешь первое дыхание весны! Вот вам приятности зимы, в противополож-
ность отмороженным рукам.
1. Вот видите ли: вы весну-то все-таки ждете, радуетесь при ее при-
ходе — значит, вам она приятнее, чем зима.
2. А я вам на это говорю, что если б не было зимы, не было бы и
весны, и, следовательно, не было бы и моей радости.
1. Так ужели для того, чтобы несколько дней чувствовать живое,
радостное впечатление, возбужденное появлением весны, нужно допу-
стить пользу полугода зимы?
2. Не одна эта польза.
1. Да что же еще? Физические силы, так мне с пими не в кулачки
драться, воображение на юге пламеннее, способности живее. Допустим,
пожалуй, что зимой человек делается ловче, деятельнее, а зато сколько
неудобств зимы...
2. А сколько этак?
1. Да какое! Посмотрите, как зимой все это мертво, все покрыто сне-
гом, точно каким саваном... А там мороз — беспрестанно кутайся, жмись,
еще упадешь, пожалуй, нужно лишнее платье, лишние свечи, лишние
дрова... Да вот еще что: тут есть и экономический расчет. Притом же —
уж аксиома, что свет лучше тьмы, а зимой и свету-то не найдешь — все
черно, темно, пасмурно.
2. Позвольте: вы говорите, что все мертво, — едва ли это так. В при-
роде зимой никто не показывает жизни, зато она находится в земле, не-
видимо. Нам кажется все мертвым, а между тем внутри земли работают
жизненные силы природы; там зарождается зерно хлеба, там пригото-
вляются к новому возрождению весной растения...
1. Ну, положим, и так, а что вы скажете об экономии-то?
2. Я скажу, что зима сама покрывает свои издержки и что, кроме
того, зима доставляет нам более, нежели требует. Кажется, уже несколько
тысяч лет топят в мире печи, и между тем все еще не сожгли, да и никогда,
вероятно, не сожгут всего лесу, какой растет на земле. А где лесу больше?
Там, где зима, где холод, — на севере, следовательно, зима дарит пас
лесом. Платье теплое тоже зима нам дает, потому что на севере множество
животных, которые доставляют нам меха для одежды, и, следовательно...
1. Да к чему все это? Тут все-таки нужно больше трудов, нужно
ловить зверей, выделывать меха, топить печи или платить деньги за все
это — да это наказанье божие!..
2. Э, э, почтеннейший, да вы уж, вероятно, от недостатка возраже-
ний начинаете говорить пустяки. Вы браните зиму за то, что она заста-
вляет человека трудиться, — да уж это просто...
330
1. Просто глупость, хотите вы сказать; сознаюсь в ней, но не согла-
шаюсь с вами в пользе зимы. Да, а что вы скажете о тьме, господствую-
щей во время зимы?
2. Я скажу, что тьма эта, заставляющая вас прибегать к искусст-
венному свету, доставляет вам более средств заниматься умственною
работою. Скажите, что делать в продолжительные зимние вечера, как
не употреблять их на умственные занятия? Когда всего лучше заниматься
письмом, чтением, как не зимним вечером, во время общей тишины, при
свете огонька...
1. Да это вам, а тем, кто не может читать или писать?
2. И у тех есть занятия. При огне зимой очень можно заниматься
многими ремеслами...
1. Но все это днем можно делать гораздо легче и лучше.
2. Согласен, но что же делать? Таков закон природы; здесь в мире
нет ничего совершенно прекрасного и полезного. Конечно, я по крайней
мере не придумаю большой пользы от уменьшения дней собственно для
нас, но бог так положил, и этого нельзя переменить. Мы не одни в мире;
зато в это время в другом полушарии дни увеличиваются, и в этом видна
премудрость божия, а в желапии вашем виден лишь холодный себялюби-
вый эгоизм.
1. Вы уж решительно расхвалили зиму... Еще чего не най-
дете ли?
2. Да, есть еще польза от зимы, и, по-моему, самая важнейшая.
Это — польза нравственная. Зима — это символ грозного, высшего могу-
щества того, кто установил времена года, кто сотворил все, что в мире,
чья десница управляет вселенной. Не западала хотя раз в душу вашу
в продолжение зимы мысль о будущем мире, о владыке земли и неба?
Не была эта мысль порождена мыслью о холоде, о зиме, о бывшем около
вас? Если хотя на одно мгновение чувство холода, мысль о зиме пробу-
дила в вашей душе мысль о вечных муках, раскаяние в великих проступ-
ках; если хоть на минуту она обратила вас к богу — тут много пользы,
чистой, прямой, важной пользы. Учитесь из зимы, что господь не одни
только кроткие меры употребляет с нами, что бурями и морозами он также
напоминает о себе, что огнем сверкнет он в глаза преступника, что замо-
розит кровь в жилах его, что уничтожит его, как былинку, во время
зимы, когда прийдет час его. Да, важна и эта польза зимы, и даже важ-
нее, нежели другие.
1. Хотелось бы мне еще поспорить, да не знаю, что сказать теперь.
Я же, как житель севера, не имею чести отличаться быстротою соображе-
ния. Когда-нибудь после мы, может быть, возобновим с вами разговор об
этом предмете. Теперь же, признаться, я почти совсехМ убежден вашими
доводами, не знаю, как другие.
331
КТО НЕ СОЧИНЯЕТ?..
Желал бы я знать, кто не сочиняет? Кажется, нельзя найти живого
существа, — и, разумеется, разумного, — по крайней мере под фирмою
разумного, — которое бы не сочиняло. Посмотрите, вот барышня или
барыня во цвете юности и силы, как говорят поэты, также пускается
в сочинения, также пишет повесть или даже роман, под названием, на-
пример: «Муж-колпак». Со времен покойной г-жи Радклифх и даже
до наших времен, до блаженных времен Жоржа Санда, сиречь г-жи Дю-
деван,2 бранить мужчин было любимой стихией, неизменным коньком
женщин. Странно, как до сих пор не основалось еще какого-нибудь ми-
зандрийского общества...8 Но вот мужчины так уж чрезвычайно снисхо-
дительны к прекрасному полу. Вот, например, молодой человек марает
свою чистенькую золотообрезную тетрадку, так что смотреть жалко. Она
только пищит, бедненькая. Мне, право, странно, как человек чувстви-
тельный может быть таким жестоким к несчастной бумаге! Как осмели-
вается он возлагать святотатственную руку свою, вооруженную острым
пером, на чистое, ничем еще не запятнанное лице бумаги? И чему жертвует
он спокойствием этой бумаги? Чему? Стыдно сказать — воззваниям
к луне, — да, мм. гг., к луне, а потом описаниям своих секретов и мечт,
в которых, увы, несчастный, — он весь дышит похвалами вышеречен-
ному прекрасному полу. А вот еще семинарист, окончивший курс, сидит
за «Учебной книгой древнего греческого языка». Знаете ли, зачем он сидит
за ней? Он с помощью лексикона переводит какой-то анекдот из Полнена 4
или Плутарха,5 не помню... Вы опять-таки не понимаете его цели? Ах,
как вы недогадливы. Он из этого анекдота хочет состряпать... повесть...
Да, мм. гг., повесть, историческую повесть. Знай наших!.. Вот какой-то
молодой — и, следовательно, влюбленный человек уж часа три грызет
перо и думает над единственным в своем роде заглавием стихотворения:
«К идеалу...» По моему мнению, лучше уж в таком случае писать стихи —
к одеялу, что, кажется, уже и исполнил какой-то современный великий
пиита! Вот еще какой-то Бурсак занимается сочинением рассуждения
о суете мира и по временам делает выписки из «Христианского чтения»,
издававшегося еще при царе Горохе, во времена войн Репы с Морковью;
выписывает же он именно из статьи под названием: «Праведнику закон
не лежит». Вот какой-то литературный некто изливает запас своей сенти-
ментальности на бумагу, к пользе и удовольствию, — виноват — к
вреду и огорчению, — читателей. Вот еще кто-то собирается писать
какое-то сочинение па листке, оборванном параллелепипедическим обра-
зом, то есть так, как обыкновенно изображают на бумаге прямые парал-
лелепипеды. А вот доморощенный поэт сидит с тетрадкою своих стихо-
творений и страшит проходящих зловещим выражением своего лица. Того
и гляди — подхватит вас за ворот и начнет пытать ваше терпение чтением
своих произведении, которые, по его мнению, наверное не лишены если
382
не гениальности, так по крайней мере таланта. Между всеми своими то-
щими чадами он укажет вам на одно — больше, толще других, под назва-
нием: «Калач». Он попросит вас заметить это его произведение, как луч-
шее. И точно, прослушавши его, вы непременно скажете: «Ах, как хорошо,
с каким глубоким знанием предмета написано это произведение, — точь-
в-точь сочинение какого-нибудь калашника!..» Посмотрите еще: вот пишет
юноша самое невинное сочинение. Он хочет подражать Карамзину и пишет
на заданные слова. Теперь вот уже часа два думает он, как бы согласить
два слова: губки и удавился, а завтра с самой наивной убедительностью
будет уверять, что он все сочинение писал менее часу!.. Ха-ха-ха-ха-ха-ха...
ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА МАСЛЕНИЦЕ
II ЕГО СЛЕДСТВИЯ
Рассказ, в котором все правда, кроме того, что ложь
НЕЧТО ВРОДЕ ВСТУПЛЕНИЯ
Сколько на Руси народных гульбищ, сколько общественных собра-
ний, сколько различных публичных удовольствий. И еще с каждым го-
дом число их становится все больше и больше. Необыкновенное количе-
ство посещающих публичные гуляния доказывает, что они находят в
этих гуляньях большое удовольствие. Иные утверждают даже, что гуля-
нья происходят от просвещения, что они любимы только народами обра-
зованными. Может быть: я не спорю, но в этом случае я решительно не
образован, я варвар, азиатец, дикарь, все, что вам угодно, только не об-
разованный европеец. Вы, может быть, спросите меня — почему? На это
я, преодолев природную застенчивость, осмелюсь ответить, что, несмотря
на всеобщие верования, я не люблю публичных гуляний. За это вы, поч-
теннейший, или почтеннейшая, читатель или читательница, вероятно,
чрезвычайно рассердитесь на вашего покорнейшего слугу. Мне это очень
неприятно, но что же делать?
Не я пред светом виноват,
А предо мной природа виновата!
Впрочем, что мне за дело — рассердитесь вы или нет. Ведь вы меня
не знаете. Не думайте, однако, что я нисколько не дорожу вашим мне-
нием: нет, мне было бы гораздо приятнее, если б вы меня похвалили.
Но обратимся к гуляньям: я сказал, что их не люблю, то есть я не
нахожу в них удовольствия. Всего же меньше нравится мне, или, пра-
вильнее, всего больше я не люблю, катанье на масленице, — впрочем,
виноват, — я забыл сказать вам, что живу в провинции и что все ска-
занное мною относится к провинции. Этим хоть немного я уменьшу свое
333
преступление. Да, ужасное преступление (...) Я так же, как и всегда,
стоял в толпе народа и наблюдал и теперь передаю вам, чего никогда еще
не случалось, результат моих наблюдений.
ГЛАВА I
Было четыре часа вечера. До двухсот экипажей разного вида, колера
и калибра тянулись в два ряда по главной улице нашего города — по
сторонам стояло множество народа; вероятно, таких же почтенных наблю-
дателей, как и я. Не примите этого за хвастовство; нет, это только спра-
ведливость к самому себе. Между тем число катающихся все умножа-
лось. Когда я вышел, мне представились прежде всего простые извоз-
чичьи сапи, выкрашенные черной краской. В них сидел какой-то мужик,
вероятно бурмистр, потому что на нем был синий суконный кафтан, крас-
ный шелковый кушак и на шляпе голубая лента с посеребренной пряж-
кой. За ним ехала барыня в трауре. За ней двое гимназистов. Потом какой-
то долговязый господин с пряжкой за двадцатипятилетнюю службу,
которую — пряжку, а не службу — он нарочно выставил из-под шинели,
потом какие-то кубические фигуры, — вероятно, калашник со своей
дражайшей половиной, которой, конечно, достаточно было бы для соста-
вления двух целых. Затем... но позвольте: затем ехали героиня и герой
моего рассказа, а потому я ознакомлю вас с ними покороче. В ехавшем
экипаже сидела барыня лет сорока пяти, в синем атласном салопе с длин-
ным пелерином и в чудовищной шляпке оранжевого цвета с зелеными
лентами и с огромным страусовым пером. Удивительный вкус! Рядом с ней
сидела молоденькая девушка. Я не стану описывать ее одежды: для мо-
лодой хорошенькой девушки нет нужды в нарядах — по крайней мере
по моему мнению. Я скажу только, что она составляла совершенную про-
тивоположность с женщиной, с которой сидела в санях, — и по одежде,
и по летам, и по лицу, да и чувства, теперь их занимавшие, были, кажется,
совершенно противоположны. Старуху, женщину сорока пяти лет, по
моему мнению, можно уже назвать этим почтенным именем. Старуха,
кажется, была очень довольна, и довольна не столько катаньем, сколько
собственной своей особой; она с гордостью поглядывала на своего уда-
лого кучера и полувороных лошадок и потом с презрением оборачивалась
назад, как бы поддразнивая ехавшую за ней кумушку, принужденную
за неимением собственных лошадей нанять извозчика. Одно только обстоя-
тельство, по-видимому, отравляло ее веселье. Ей трудно было загибать
назад голову, и она, кажется, очень досадовала, что кумушка едет не
впереди, а позади ее. Впрочем, лице ее все-таки выражало гордость и
само довольствие. Напротив, сидевшая возле нее молодая девушка вовсе
не принимала участия в ее удовольствии. Правда, и она часто оборачи-
валась назад, но она смотрела туда не с гордостью, а с какою-то нежно-
стью и стыдливостью. Вскоре заметил я, что она смотрела не на кумушку,
334
а па ехавшего за ней молодого офицера. Офицер, с своей стороны, также
поглядывал на нее довольно нежно. *
Теперь, кажется, все уже сказано. Вы знаете теперь, что ехала мо-
лодая девушка с старухой и что за ними ехал молодой человек, а это,
как известно, составляет главный интерес всяческих повестей и расска-
зов, даже таких, в которых все правда, кроме того, что ложь. Я хотел
было описать одежду, какая была на остальных действующих лицах
моего рассказа, но это не будет для вас ни пользительно, ни занимательно,
почему я и оставил свое намерение, за что вы, вероятно, очень мне бла-
годарны.
Разумеется, что я рассматривал все то, что вам сейчас рассказал,
не так долго, как описывал, и даже не так долго, как вы это прочитали.
Я не имел времени рассматривать, да и не обратил на эти экипажи осо-
бенного внимания, а дознал все это досконально уже впоследствии. Таким
образом, экипажи благополучно проехали, сменились другими, другие
третьими, и т. д. Много, много народу всякого пола, возраста, состояния,
звания, нрава, характера — нет, сами подберите прочие синонимы: я
не умею. Много, говорю, народу проехало мимо меня. Наконец прибли-
зились во второй раз и те экипажи, о которых я вам говорил прежде.
В это время какой-то мальчик, ученик одного портного, как узнал я из
его разговоров, скатал препорядочиый ком снегу и для забавы вздумал
угостить им лошадь, на которой ехала знакомая нам кумушка.
— Смотрите-ко, как лошадь-то бедная устала, — сказал он, —
надобно прохладить ее, ей жарко. — И с этими словами бросил в нее
ком снегу.
Я, не знавши штуки, которую отпустил он, хотел поблагодарить его
за сострадание к животным — эту похвальную черту нравственности, —
но когда я обернулся, его уже не было возле меня, и в то же время раз-
дался страшный крик, вопль, брань, привлекшие мое внимание.
Вот что случилось, как узнал я после. Лошадь, в которую попал
ком снега, была в это время, вероятно, погружена в мечтания. Она ехала
мерным шагом, опустя голову. Судите же, как неприятно было ей напо-
минание действительности посредством такого неучтивого толчка. Так
как удар пришелся по боку, то она, не имея назади глаз, так же как и
люди, очевидно, не могла рассмотреть, кто и чем ее ударил. А так как
ее никто прежде не бил, кроме хозяина, то она подумала, что и теперь
прибил ее он же. А так как удар всегда означал, что должно бежать шибче,
то она рассудила — и очень справедливо, — что ей надобно прибавить
ходу, что она и сделала. Все это произошло с быстротою мысли — разу-
меется, лошадиной. Лошадь рванулась, разбежалась и вдруг поцелова-
лась с барыней в чудовищной шляпке, которая в это время обернулась
посмотреть на свою кумушку. Никогда не целовавшись с лошадьми, я,
следовательно, не могу определить всей сладости лошадиного поцелуя,
однако, должно быть, он не так приятен, как людской, потому что барыня
335
испугалась, закричала, бросилась назад и ударилась шляпкой о спину
кучера. Не знаю, кому больше досталось — кучеру или шляпке, — только
кучеру, должно быть, досталось порядочно, потому что он вздрогнул от
внезапного нападения с тылу, остановил лошадей и начал усердно поче-
сывать спину.
Шляпка, с своей стороны, хотя не почесывала спины, однако тоже,
кажется, была не очень довольна своим столкновением со спиною кучера.
Шляпка решительно попортилась и даже хотела свалиться с плеч бес-
покойной барыни, но была удержана оранжевыми лентами п повисла
на плечах.
Теперь пора сказать вам имена этих госпож и господина. Я давно
хотел, да все откладывал, и вот теперь должен прерывать рассказ. Никогда
не должно откладывать до следующей страницы, что можно написать
на предыдущей. Та барыня, которая поцеловалась с лошадью, называ-
лась Анна Григорьевна Корридорина. Кумушка ее называлась Варвара
Андреевна Столинская. Молодой офицер назывался Дмитрий Сергеевич
Померанцев. Дочь Корридориной называлась Марьей Антоновной. Их
звания, состояние, нравы, обычаи и прочие мелочи, для которых я не
хочу входить в нарочные разыскания, частию уже объяснены, частию
объяснены быть имеют впоследствии.
ГЛАВА II
Теперь обратимся к г-же Корридориной. Сначала она не понимала,
что с ней сделалось, потом подумала, что это сделано нарочно, чтобы она
не оглядывалась, потом вообразила, что экипаж изломался, наконец —
остановилась-таки на мысли, что кумушка ее нарочно велела ударить
лошадь, когда она, то есть г-жа Корридорина, оглянется.
Госпожа Столинская сначала испугалась, по потом расхохоталась
от радости, видя совершенно уничтоженною свою тщеславную кумушку.
Анна Григорьевна Корридорина, изнемогая от стыда, боли, страха
и злости, ошеломленная нечаянностью, все еще не знала, на кого обра-
тить гнев свой: уже она закричала было наконец кучеру: «Экой душегу-
бец, животное, слепой; или ты, разбойник, не видишь (чего не видишь —
это подразумевалось)! Олешка, душегубец; или оглох? Вот я тебе велю
пятьсот палок задать...»
Эта брань произвела различное действие на слышавших ее. Кучер,
не виноватый, как говорится, ни душой, ни телом, был ею очень раздо-
садован и решил уже дать невежливый ответ, что у него и так спина болит
от ее шляпки проклятой... Марья Антоновна успокоилась от своего ис-
пуга, видя, или, лучше, слыша, что ее маменька не больно ушиблась.
Г-жа Варвара Андреевна Столинская еще более начала хохотать, слыша,
как гневалось ее высокоблагородие. (Надобно заметить, что г-жа Кор-
ридорина была некогда замужем за коллежским асессором и очень доро-
336
жила своим высокоблагородием.) Прочие зрители этой комедии, привык-
шие к подобным приключениям, мало обращали на это внимания: бли-
жайшие хохотали, дальнейшие зевали, то есть только начинали зевать,
но не зевали вполне, потому что на морозе как-то не зевается...
Вдруг Анна Григорьевна, бог знает как, верно уж, по внушению
свыше, обратила лице свое в ту сторону, где была Варвара Андреевна,
и увидала, что она хохочет. О, как ужасна сделалась тогда Анна Гри-
горьевна; — благородное лице ее. И без того красное, оно от морозу и
от... румян еще более покраснело, огонь заблестел в глазах ее, молнией
своих взоров прожгла она насквозь свою недобролюбку, так что Варвара
Андреевна перестала хохотать и сказала ей:
— Ну, матушка, что глаза-то выпучила?
— Что-о-о-о? — протяжно произнесла Анна Григорьевна.
— Я спрашиваю, матушка, зачем ты зенки на меня уставила? —
отвечала Варвара Андреевна, оскорбленная тоном, которым ее спраши-
вали.
О, если б я был живописец! Только на картине можно представить
удивительное положение Анны Григорьевны в эту минуту; словами нельзя
вспомнить и передать это. Представьте себе: женщина — растрепанная,
с чудовипщой шляпкой на плечах, со сжатыми кулаками, с горящими
глазами, с багровым цветом лица, с ртом — думаете, полуразинутым? —
нет, крепко сжатым (Анна Григорьевна разочла, что, разинув рот, легко
простудиться). Представьте себе эту картину, и то еще вы не будете иметь
верного, истинного понятия о... Анне Григорьевне в эту минуту.
— Ах ты, обидчица! Ах ты, злодейка! — закричала она неистовым
голосом. Громкое «фора» из толпы пешего народа приветствовало это
вступление в речь Анны Григорьевны. Перестала тут смеяться и Варвара
Андреевна. Встала с места и она: и она сжала кулаки, и она рассердилась
не на шутку.
— Что, что ты говоришь? Еще она же смеет ругаться!
— Да кому же, как не мне?
— Еще бы ты стала ругаться! Ты уж так много наругалась надо
мною.
— Послушайте, добрые люди, когда я ругалась? Не она ли сейчас
расиозорила меня, как не знаю кого?
— Ах ты, мерзкая тварь! Где у тебя совесть-то, или ты ее на бого-
молье в Киеве забыла? — Этот упрек жестоко уколол самолюбие Вар-
вары Андреевны. Она была за год перед тем в Киеве на богомолье и всегда
хвалилась этим. Каково же ей было, когда попрекали ее самыми ее добро-
детелями, истинно христианскими.
— Злодейка, разбойница! Публично от Христа отрекается! — за-
кричала она.
■— Ханжа ты этакая! Поганка! Только и спаслась тем, что рожу-то
постную делаешь.
12 н. а. Добролюбов, т. 8
337
Надобно заметить, что Варвара Андреевна строго соблюдала посты,
перед публикой по крайней мере... Что было дома, до того нам дела нет.
И вот каков свет. Он во всем старается отыскать худую сторону.
— Ты, матушка, больно хороша! Что же делать, не всем родиться
таким распрекрасным красным.
Варвара Андреевна намекнула на румянец Анны Григорьевны.
— Да не всем же родиться каргами такими. — Анна Григорьевна
намекала на то, что Варвара Андреевна была одета вся с головы до ног
в черное.
— Мое вдовье дело сиротское, матушка, не женихов приманивать
платьями-то.
— Известное дело, матушка, на черном-то заплаты не так видно. —
Я думал, что Варвара Андреевна пойдет в рукопашный бой с Анной Гри-
горьевной, но она вдруг переменила тактику и с величайшей кротостью
произнесла:
— Бедность не порок, сударыня.
—- Страшная бедность! Ты нищенствуешь, а сундуки денег-то полны.
Варвара Андреевна возразила еще кротче:
— Скупость не глупость.
— То-то ты, видно, и наняла поганого извозчика, чтоб он ушиб меня
до смерти.
Варвара Андреевна не вытерпела и опять закричала гневным голосом:
— Ну, еще как бы все этак умирать, так все бы живы были. Ты,
матушка, не только жива, да еще облаять меня успела.
— А каково мне от лошади-то досталось?
— Экая важность, чего она тебе сделала? Перешибла, знать. Видишь,
нежности какие! Да мне бы сто раз этак пришлось, так и то бы я... Ай,
ай, ай, ай, ай, чтоб черти вас побрали!
Варвара Андреевна, в свою очередь, откинулась назад, и с ней слу-
чилось несчастье. Теперь Ёастала минута торжества и для Анны Григорь-
евны.
ГЛАВА III
Отчего же вдруг г-жа Столинская изменила своим словам? Что с ней
сделалось? А вот что: сцена между Анной Григорьевной и Варварой Андре-
евной так понравилась мальчику, виновнику этой сцены, что ему захо-
телось повторить ее. Для этого он скатал ком снегу еще больше преж-
него и бросил им в лошадь, которая ехала за Варварой Андреевной. На
этой лошади ехал молодой офицер, о котором я уже говорил. Удар по боку
был для лошади командой: «вперед, скорым шагом марш». Она встрепе-
нулась, шарахнулась и, сделав всего два шага, остановилась, встретив
на пути законное препятствие — голову, или, лучше сказать, шляпку
Варвары Андреевны (голова, не знаю, была ли). Поэтому-то Варвара
Андреевна издала такой жест, столько не соответствовавший ее словам.
338
Впрочем, к чести Варвары Андреевны должны сказать, что удар был
сильнее, чем прежде, так что она повалилась в санях.,
Всеобщий хохот приветствовал падение госпожи Столинской, и осо-
бенно отличалась при сем случае Анна Григорьевна.
— Что, матушка, хвалилась, хвалилась да повалилась! — вскри-
чала она с язвительным хохотом: потом с важностью проповедника и,
вероятно, с таким же убеждением в своих словах она произнесла: — Это
наказание божеское за гордость: так возносающий себя смирится и сми-
ряющий себя вознесется.
— Браво, браво! — раздалось из толпы. Анна Григорьевна была
наверху блаженства, зато Варвара Андреевна была чрезвычайно раздо-
садована этим казусом. Хоть бы ушибли-то ее не в то время, как она сла-
вилась своей неустрашимостью, притом же и та беда... теперь у ней два
противника. Смела одного, а другой-то — молодой офицер, а у Анны
Григорьевны есть дочка. Все эти мысли быстро являлись и исчезали в го-
лове Варвары Андреевны, и каждая была для нее несносна, как вострый
нож. Наконец она пробормотала зачем-то себе под нос, кое-как подня-
лась, величественно выпрямилась и закипела:
— Еще благородный, еще военный! Чай, ты, батюшка, не с турком
поганым сошелся, здесь есть поблагороднее тебя.
— Извините, сударыня... Это сделалось случайно, и я нисколько
в этом не виновен. Не ушиблись ли вы?
Варвара Андреевна, ободренная этим ответом, вздумала вывести
из него заключение, что молодой офицер боится ее, и закричала еще громче,
приправляя речь свою стонами и всхлипываниями:
— Еще бы, батюшка, не ушиблась. Как тут не ушибиться, когда
рожу на сторону своротили? Словно полоумные, прости господи, скачут,
словно взапуски бегают, об заклад бьются. Ведь лошадь-то как наедет,
так не свой брат...
— Нечего уверять-то нас! Все знают, что ты, матушка, сродни ско-
там-то, так как, может быть, и лошадь — она если не брат, так сестра
твоя, — насмешливо закричала Анна Григорьевна.
Представьте себе изумление Варвары Андреевны: она впопыхах
позабыла о своей неприятельнице, и та вдруг поражает ее с тылу.
Каково?!
— Что делать-то, сударыня!
— Ты больно спаслась с своим-то благородием.
— Высокоблагородием, — поспешно перебила Анна Григорьевна.
— А мне больно нужны твои титулы. Плюю я на твое-то благородие!
— Высокоблагородие, матушка, — не завирайся.
— Я не завираюсь. Сама ты завираешься. Ты меня лошадью назвала,
да я молчу. Я правду сказала, так уж нечего говорить-то.
— Прохвостиха ты, мужичка, никакого благородства. Хрр...
Тьфу...
12*
339
Варвара Андреевна хотела плюнуть, но была остановлена неожидан-
ным препятствием. Вдруг что-то коснулось ее щеки и сильно по ней хлоп-
нуло. Очнувшись от недоумения, Варвара Андреевна увидела, что то была
рука почтеннейшей Анны Григорьевны. О, стыд! О, позор! Что делать?
Публичная обида! Знаете ли, что это значит в провинциальном городе?
Ведь Варваре Андреевне теперь по крайней мере месяца три житья
не будет! По крайней мере месяца три будут везде сопровождать ее
насмешками, указывая на нее пальцами, увеличивать это происшествие
донельзя.
Пожалуй, из пощечины выведут публичное наказание розгами. Вы
ужасаетесь? Каково же было бедной Варваре Андреевне?
— Мерзавка, подлянка, бурлачка, разбойница, я тебя отделаю
по-свойски! — закричала она и размахнула руками, но Анна Гри-
горьевна заблагорассудила убраться и уже была в это время в своих
санях.
Но Варвара Андреевна не хотела выпустить из рук, или, лучше,
хотела прибрать к рукам, свою обидчицу, как называла она Анну Гри-
горьевну. Увидя, что жертва ускользнула, г-жа Столинская, воспламе-
нясь справедливым гневом, и сама выскочила из саней и торопилась
к Анне Григорьевне с намерением воздать ей око за око и зуб за зуб.
Но увы! Это был несчастный день для Варвары Андреевны. Не успела
она выскочить из саней, как вдруг поскользнулась и по всей форме растя-
нулась на снегу. Все хохотали над ней, все думали, что она после этого
падения возвратится восвояси, но Варвара Андреевна захотела поддер-
жать свой авторитет и даже употребила в свою пользу этот случай. Она
встала, отряхнулась и вдруг со всего размаху кинула большой ком снегу
в шляпку Анны Григорьевны. Так как шляпка была у г-жи Корридори-
ной на плечах и так как груз, попавший в шляпу, был довольно тяжеле-
нек, то вдруг и потянуло голову Анны Григорьевны, и она закричала
с ужасом, забывши, что находится пред публикой.
— Ап... ай... давят! С нами крестная сила. Ай... ни... ай!
К счастию, она оперлась о спину кучера, и потому ее перестало тянуть
назад. Тут только образумилось ее высокоблагородие. Однако страх ее
остался надолго. Она и теперь еще не понимала, отчего ее тянуло назад.
Никто из видевших эту сцену также не понимал, откуда явился в руках
Варвары Андреевны ком снегу: вероятно, она унесла его во время своего
падения и воспользовалась помощью, случайно посланною ей небом —
или нет — землею, то есть снегом. Теперь Варвара Андреевна, в свою
очередь, торжествовала. Анна Григорьевна начала в молчании надевать
свою шляпку. Должно быть, голова ее была очень воспламенена, когда
не чувствовала мороза. Правда, это было в конце февраля, но все-таки
было довольно холодно. Это доказывает, между прочим, ту истину, что
внутреннюю сторону человека должно предпочитать внешней: внешнее
подчиняется внутреннему.
340
ГЛАВА ГУ
Итак, Анна Григорьевна надевала шляпку. Она из всей силы пялила
ее на свою голову, но в шляпке был снег, и потому она не надевалась.
Наконец шляпка затрещала, и тогда только догадалось ее высокоблаго-
родие посмотреть, нет ли в ней чего. Представьте себе ее удивление, когда
она увидала ком снегу в своей изодранной шляпке.
— Олешка, душегубец! (Кучер ее высокоблагородия имел привиле-
гию на это название.) Ты это, разбойник...
— Помилуйте, сударыня, знать не знаю.
— Разбойник ты этакой! Знаю я тебя, душегубец! — Между тем
кучер из толков народа узнал уже, в чем дело, и потому отвечал:
— Да это, сударыня, должно быть, вон та барыня, что в черном-то
одета...
— Так и есть! — закричала Анна Григорьевна, — так и есть, это
она задушить меня хотела.
И ее высокоблагородие готова была снова выскочить из саней и по-
ступить с Варварой Андреевной не только не высокоблагородно, но даже
просто неблагородно, если б не была удержана одним обстоятельством.
Вот оно: молодой офицер, об котором обе кумушки забыли во взаим-
ном гневе, во время этой ссоры не переставал меняться взглядами с до-
черью г-жи Корридориной, Марьей Антоновной.
После одного из таких взглядов он встал, соскочил с саней и подо-
шел к Анне Григорьевне в то самое время, как она готовилась к генераль-
ному сражению с своей кумушкой.
— Вы можете, сударыня, простудиться здесь, — сказал он. — Не
угодно ли вам домой?
— А ты, батюшка, что — квартальный или частный?
Молодой офицер, который служил в гусарах, хотел возражать против
такого обидного подозрения, но Варвара Андреевна, снова воспылавшая
я рост ию, закричала ему:
— А с тобой, фертик, я еще разделаюсь: ты ушиб меня чуть не до
смерти.
— Я был бы виноват, сударыня, только в таком случае, если бы сам
правил лошадьми, но как этого не было, то и виноват во всем один кучер.
— Каков ион, таков и приход, батюшка.
— Однако это случилось и с вами.
— Что такое?
— И ваша лошадь также ушибла вот эту госпожу.
— То, батюшка, другое дело.
— Все то же. Вы видите теперь, что я виноват столько, сколько и вы.
В это время подошел к нашим знакомцам квартальный надзиратель
и преучтиво попросил их выехать из ряду, чтобы не мешать удовольст-
вию прочих катающихся.
. 841
Хотя это приглашение сделано было очень учтиво, но Анна Гри-
горьевна и Варвара Андреевна обе нашли это для себя непристойным и
подняли было ужасный крик. Так как они говорили обе вдруг и каждая
старалась перекричать другую, то и нельзя было ничего разобрать,
что они говорили. Наконец офицеру — Дмитрию Сергеевичу, уда-
лось как-то утишить Варвару Андреевну, а Марье Антоновне — свою
маменьку, Анну Григорьевну. Обе затихли, и Дмитрий Сергеевич ска-
зал им:
— Это для вас нисколько не низко. Напротив, покажите, что вы
презираете глупую толпу (г-н Померанцев, как видно, был поэт), которая
не понимает ничего изящного, оставьте этих неучей, они не заслуживают,
чтобы смотреть на благородное лице ваше.
— Высокоблагородное, батюшка, — возразила, охорашиваясь, Анна
Григорьевна.
Офицер улыбнулся.
— Ну, уж нечего делать. Выедем, — сказала Анна Григорьевна.
— Да уж пожалуй, если они не заслуживают, чтобы нас видеть, —
произнесла Варвара Андреевна.
— Решительно не заслуживают, — отвечал Дмитрий Сергеевич.
И они выехали и скоро поворотили в другую улицу и скрылись из виду.
Вскоре все приняло обыкновенный вид. Опять медленно потянулись
экипажи, опять начали мелькать разнородные костюмы, разнородные
лица, разнородные особы, опять послышался глухой говор толпы, крики
кучеров и лаянье собачонок. Вот уже и сумерки, все темнее и тем-
нее, скучнее и скучнее становится на улице. Вот уже расходится и
разъезжается люд, православный и неправославный. На улице, дотоле
шумной и одушевленной, становится скучно, мрачно... Что осталось от
гулянья? Скука, скука, скука и скука.
ГЛАВА V
Странная сцена в Мышьем переулке
После всех почти удалился я с улицы. Машинально направил я шаги
свои к Мышьему переулку. Несмотря на мою задумчивость, я чуть не рас-
хохотался, когда увидел здесь недавних нарушителей или, лучше ска-
зать, нарушительниц общественного спокойствия. И в каком поло-
жении я их увидел!!. О, в дивном, величественном положении! Я увидел
поверженные сани Анны Григорьевны, у которых были изломаны поло-
зья, я увидел самую Анну Григорьевну в коляске Дмитрия Сергеевича,
в которой стояла также и Варвара Андреевна. Дочь г-жи Корридориной
сидела также в коляске. Кучер Дмитрия Сергеевича, сцепившийся с ку-
чером Анны Григорьевны около изломанных сапей, и извозчик Варвары
Андреевны, просивший у нее денег за то, что он, извозчик, возил ее,
Варвару Апдреевну, целые три часа, дополняли картину. Я поражен был
342
изумлением при виде этой прекрасной группы. Вот что узнал я об этом
впоследствии от самого Дмитрия Сергеевича. *
Выехавши из ряду катавшихся, кумушки и вместе с ними Дмитрий
Сергеевич своротили в Мыший переулок. Только доехали они до поло-
вины переулка, как вдруг экипаж Анны Григорьевны, вероятно рас-
строенный недавней суматохой, имел несчастье увидеть изломанным один
из своих полозьев. Марья Антоновна вскрикнула горестно. Варвара
Андреевна вскрикнула радостно. Анна Григорьевна произнесла вырази-
тельное проклятие и, по обыкновению, начала бранить своего кучера,
называя его, по обыкновению, душегубцем и грозя высечь.
В это время Дмитрий Сергеевич заметил, что Марья Антоновна мор-
щилась, краснела и бледнела, вероятно стыдясь за свою мать. Чтобы
успокоить и себя, и ее, и Анну Григорьевну, он выскочил из коляски и
приветливо попросил Айну Григорьевну пересесть в его экипаж. Анна
Григорьевна видела в этом предложении троякую для себя выгоду: во-
первых, она через это могла унизить еще более свою кумушку, Варвару
Андреевну; во-вторых, она находила в этом удовлетворение своего тще-
славия: ей давно уже хотелось поездить в коляске; в-третьих, чрезвы-
чайно приятно, что такой хороший офицер как бы смирялся перед ней
через такое приглашение. Итак, Анна Григорьевна с радостной готовно-
стью приняла приглашение Дмитрия Сергеевича и перешла в его экипаж,
как вдруг Варвара Андреевна пронзительно закричала, бросилась в ко-
ляску вслед за Анной Григорьевной, сбила ее с ног и с торжествующим
видом воскликнула:
— Вот вам, мошенники! А вы сговариваться хотели, вместе сидеть
хотели, разобидеть меня хотели. Ан не удастся же вам, не удастся, я го-
ворю...
Варвара Андреевна не договорила, потому что упала в это время
в коляске, столкнула могучим пинком поднявшуюся на ноги Анну Гри-
горьевну.
— Вот тебе, вот тебе! Вперед молчи, а не говори вздору! — кричала
Анна Григорьевна.
Варвара Андреевна поднялась с страшным бешенством. Она на этот
раз молча занесла уже мощную десницу свою на Анну Григорьевну, как
бы с намерением разбить ее в прах, уничтожить ее, стереть с лица земли.
Но она была остановлена сильною рукою Дмитрия Сергеевича (...).
— Сударыня, вас ждет извозчик!
— Так что же? — возразила Варвара Андреевна. — Он по часам
напят и должен ждать.
— Но, сударыня, зачем же ему стоять-то? Вы наняли его, чтобы
ездить.
— Так что же?
— Так почему же вы не едете? — вскричал наконец молодой
человек, выведенный из терпения бесстыдством Варвары Андреевны.
343
— А, вы все гоните меня? Меня, бедную... Вы знаете, что за меня
заступиться-то некому, так и гоните. А сами хотите сговориться да окле-
ветать, обнести меня...
Видя, что одно покушение не удалось, Дмитрий Сергеевич решился
на другое.
— Если вы беспокоитесь насчет этого, то извольте: я выйду, а вы
поезжайте.
— Как бы я не поехала с ней, — вступилась Анна Григорьевна. —
Она, пожалуй, по дороге задушит меня.
Варвара Андреевна хотела отвечать, но в это время извозчик ее,
давно уже просивший денег за три часа езды, закричал наконец изо всей
силы, требуя денег уже за три часа с половиной, прибавив полчаса ожи-
данья в Мышьем переулке. Варвара Андреевна была скупа, как можно
было заметить и прежде из слов Анны Григорьевны, а потому это требо-
вание возвратило ей часть рассудка. Она поняла, сколь бесполезны были
прения ее с Анной Григорьевной, бывшей теперь под защитой молодого
офицера, и решилась отложить свое мщение. Она тем скорее приняла это
решение, что могла теперь отступить с честью с поля битвы.
— Вот тебе деньги! — закричала она и начала шарить в карманах.
«Неужели она хочет ехать в моей коляске?» — думал Дмитрий Сер-
геевич... Но он успокоился, услышав слова Варвары Андреевны:
— Ах, ведь со мной денег-то нет... Нечего делать, вези меня домой.
Там я расплачусь... Счастливы, что мне нужно ехать, — прибавила
она, бросив взгляд василиска на Анну Григорьевну и Дмитрия
Сергеевича.
— Очень счастливы, сударыня, что вы избавляете нас от своего при-
сутствия, — закричал ей вдогонку Дмитрий Сергеевич.
И они разъехались...
г ГЛАВА VI
Пояснение предшествующих явлений
Что это такое? Ужели автор смеется над нами? Ужели он нарочно
испытывает наше терпение? Он просто кормит нас грязью! Так говорят,
вероятно, читатели, пробежавшие предыдущие пять глав. И точно. Стран-
ным, даже нелепым покажется всякому, что женщины, из которых одна
хвалится своим высокоблагородием, другая также имеет претензии на
благородие, бранятся, как кухарки, кидаются снегом, даже дерутся.
Но я отвечаю на это всем, что в моем рассказе все правда, кроме
того, разумеется, что ложь, как и само заглавие гласит. На это, верно,
скажут мне, что это-то и есть ложь. Ноя опять скажу, что это правда.
Чтобы доказать, что это, то есть брань, драка, и пр., и пр., могло быть
и может быть, я должен объяснить читателям происхождение моих
героинь.
Итак, начнем хоть с Анны Григорьевны.
344
Отец Анны Григорьевны был богатый мужик. Он откупился на волю,
приписался в мещане и, наконец, сделался купцом третьей гильдии.
С помощию десяти тысяч ассигнациями приданого он сбыл с рук свою
дочку, почтеннейшую Анну Григорьевну, когда той было уже двадцать
два года. Он сдал ее на руки или, лучше, навязал на шею некоему мел-
кому чиновнику Антону Еремеевичу, г-ну Корридорипу. Антон Еремеевич
вскоре познал все свое несчастие и, как уже не имея возможности по сла-
бости голоса или по слабости характера перекричать жену свою, решился
наконец не вмешиваться в дела ее, следствием чего было вскоре и совер-
шенное покорение его под иго жены. Они обзавелись детьми, но трое
из них умерли. Осталась одна Марья Антоновпа, и на воспитание ее
было обращено большое внимание. Она училась всему, знание чего тре-
буется в свете, тем более что Анна Григорьевна предположила уже с дав-
него времени выдать ос за генерала. После восемнадцатилетнего сожитель-
ства добрый Антон Еремеевич волею божиею помре, оставив дражайшей
супруге своей чин коллежской асессорши и, следовательно, право поку-
пать крестьян. Тогда еще дворянство давалось коллежской асессорше.
Действительно, Анна Григорьевна вскоре после смерти мужа купила
двести душ крестьян, о чем было немало толков во всем городе. Теперь
Анна Григорьевна уже четыре года вдовела, ей было сорок четыре года,
а Марье Антоновне семнадцать лет. Теперь, кажется, понятно, каким
образом могла Анна Григорьевна, несмотря на свое высокоблагородие,
иметь такие мужичьи ухватки. Она была мужицкого рода и, привыкши
в молодости к деревенским обыкновениям, не могла уже в зрелых летах
переменить своего характера и грубых ухваток... Однако же к чести
нашего уездного дворянства надобно сказать, что у нас очень немногие
знали генеалогию Анны Григорьевны.
Теперь посмотрим на происхождение кумушки Варвары Андреевны.
История ее еще проще. Она также была крестьянкой и вышла замуж за
крестьянина. Через год после женитьбы его отдали в солдаты. Лет через
пятнадцать он воротился с четырьмя ранами и чином подпоручика. Пожив
несколько лет, он помер, оставив жене своей порядочное состояние...
Да — позабыл сказать — в продолжение пятнадцати лет, в то время
как муж был в армии, Варвара Андреевна постоянно жила в ку-
харках.
После такого объяснения, я думаю, можно простить нашим кумуш-
кам некоторые неприличные их выходки. Что же касается меня, то я ни
за что не выкину этих выходок. Зачем? Если вам не нравится, так про-
пустите. А между тем это может свидетельствовать: 1) о силе характера
выбранных нами лиц; 2) об ангельской чистоте Машеньки, которая при
таких приемах сохранила, как и после увидим, всю невинность своего
сердца, все благородство своего обхождения.
Но откуда явился в уездном городе этот молодой офицер, служащий
в гусарах, залитой в золото, ездящий на таких прекрасных лошадях
№
Как пи был Дмитрий Сергеевич очарован Марьей Антоновной, но
это обидное предложение, и притом сделанное так некстати, сильно рас-
сердило его. Тут даже звание матери Марьи Антоновны не спасло Анну
Григорьевну от гнева вспыльчивого поручика.
— Что это такое, сударыня? — отвечал он резким тоном, — разве
я какая-нибудь приказная строка? Разве мне можно делать эти доносы,
каверзы, ябеды? За кого вы меня почитаете?
Анна Григорьевна спохватилась вовремя, что поступила дурно,
она тотчас поправилась:
— Да ведь я вас и не заставляю писать просьбы. Что это мне? Я ведь
не дура какая: знаю немножко людей-то. А я вот хотела попросить у вас
совета: что мне — подавать ли просьбу на эту Столинскую? Или уж не
простить ли ей?
Последние слова Анна Григорьевна произнесла как будто нехотя.
— По моему мнению, — отвечал успокоившийся офицер, — вовсе не
нужно подавать просьбы. Да и зачем? Да и что вы напишете в этой
просьбе?
— Как что, батюшка? Много можно найти; коли уж писать, так
у меня такие мастера найдутся, что тысячу пунктов найдут.
— Положим, и так, да к чему же это поведет? По моему мнению, так
благородному человеку...
— Высокоблагородному, батюшка.
— Особенно высокоблагородному человеку стыдно таскаться по
судам.
— Смотри, пожалуй: таскаться... по судам... Да кто это вам сказал,
что я буду таскаться? Я буду на паре ездить, а не таскаться. С судами я
тоже дела иметь не буду, а просьбу подам прямо в палату, в губернию
съезжу.
— Хорошо, да что же вам будет за прибыль, если вы подадите просьбу?
Госпожа Столинская обидела вас, но вы через это нисколько не теряете.
Ей никто не поверит, вас все знают как женщину благородн...
— Высокоблагородную, батюшка; долго ли вам будет толковать-то?
— Извините, я принимаю это слово вовсе не в том значении, в каком...
— Да в каком бы то ни было значении, а я из уважения к памяти
покойного мужа — дай. ему бог царство небесное — не позволю, чтобы
унижали чин его и мой.
— Да через это нисколько не унижается...
— Фу ты, батюшки, какой упрямый! Я говорю, что не хочу этого —
и кончено.
Молодой офицер начинал сердиться. Но вдруг Марья Антоновна
тихонько шепнула ему:
— Пожалуйста, не сердитесь на маменьку: у ней такая привычка.
Не употребляйте никогда при ней слова «благородный». Для меня... —
прибавила она потом, опустивши глаза и слегка покрасневши.
348
Как можно было противиться такой просьбе? Дмитрий Сергеевич
нежно взглянул на Марью Антоновну и, обратясь к её матери, сказал:
— Хорошо, вперед я буду осторожнее в своих словах и не буду
забываться. Но обратимся к делу. Я вам советую оставить это так. Если
вы заведете дело, то можете подвергаться многим неприятностям: может
быть, решат его несправедливо; может быть, вам нужно будет много уси-
лий, чтобы дело решилось в вашу пользу...
— Ничего не пожалею для этого.
— Да если и кончится дело в вашу пользу, все-таки не из чего заво-
дить тяжбу. Честь ваша нисколько не потерпит от того, что г-жа Столин-
ская оскорбила вас. Напротив — для нее бесчестье, что она оскорбляет
честных людей.
— Толкуйте, батюшка, толкуйте... Все вы этак говорите. А иоди-ко,
затронь кого из вас, так сейчас и резаться и стреляться пойдете... Честь,
говорите, требует.
Дмитрий Сергеевич покраснел: у него на этот счет была совесть не-
чиста.
— А вот и покраснел! Нет уж, я думаю, не лучше ли будет ирось-
бицу-то подать... Она мне заплатит за бесчестье.
— Да помилуйте — за что же?
— Как, за что? Это что еще такое? За что? Да никак и вы уж
за нее?
— За что же вы на нее так сердитесь?
— Еще бы... мне бы не сердиться. Она меня разобидела перед публи-
кой, расстрамила, а мне и не сердиться... Нет, я все выпишу, как она
меня бранила...
И Анна Григорьевна начала перечислять все бранные названия,
которые давала ей Варвара Андреевна и которые мы, для краткости, не
повторяем.
— Как вам угодно; мое дело сторона, — сказал Дмитрий Сергеевич
и склонил разговор на другой предмет.
Еще немного посидев, он раскланялся и уехал. Анна Григорьевна
проводила его до крыльца.
— То-то молодо-зелено, — ворчала про себя Анна Григорьевна,
возвращаясь в комнату. — Мое дело сторона: как бы не сторона! Нет,
мой батюшка; у меня взялся за гуж, так не говори, что не дюж...
ГЛАВА VIII
Просьбы
Анна Григорьевна еще немного посидела, подумала, наконец послала
за Иваном Александрычем. Этот Иван Александрыч был лицо довольно
замечательное. Он учился в семинарии; исключен оттуда из реторики; 2
был дьячком, вышел в приказные, потом принужден был подать в отставку
349
и сделался наконец борзописцем. Он писал и переписывал и всем и все -~
и письма, и просьбы, и донесения, и счета, и даже списывал стишки и
разные журнальные статейки для производящих. Он не смотрел ни на
что, когда писал: в это время он забывал всякую личность, знал только
самое дело. Разумеется, это дело всегда представлялось ему и у него
в пользу того, для кого он писал. У Ивана Александрыча была квартирка,
как и нужно человеку порядочному и притом письменному. Он занимал
отдельную комнатку в три квадратных аршина величиною, за каковую
комнатку платил по рублю серебром в месяц, употребляя притом хозяй-
ские дрова на отопление своей камеры, как он называл свое жилище, —
или каморки, как нужно бы его назвать, —или конурки в больмиатюре,3
как назвал его один насмешник нашего города. В оной камере, или ка-
морке, или конурке в больмиатюре, стояли пять плетеных стульев со
множеством ран и почетных медалей, состоявших в белых накладках на
черный грунт стульев. Впрочем, Иван Александрыч хотя и не читал
«Мертвых душ», однако очень справедливо рассуждал в подражание
Гоголю, что при гостях нельзя же красить белых накладок на стульях
в черную краску, а что сам он не взыщет — и на разноцветных посидит
и напишет что-нибудь ничуть не хуже от этого.4 Итак, у него в комнатке
стояло: пять разноцветных плетеных стульев, стол, весь закапанный чер-
нилами, покрытая кошмой кровать с двумя засаленными подушками и
красный крашеный шкаф. Что было в шкафе, этого мы не знаем.
Теперь Иван Александрыч сидел за столом и, по-видимому, погружен
был в свое занятие. Что же он делал? Он делал важное дело — занимался
очисткой луковицы. Пред ним стояла табакерка, в которую мало-мало
должно было поместиться полфунта табаку; а дальше, на противополож-
ном конце стола, рисовалась черни лица, величайшая из всех чернилиц,
когда-либо продававшихся в нашем городе. В эту гигантскую чернилицу
вливалось полштофа чернил.. Рядом с ней стояла такого же исполинского
росту песочница. Сколько и каково писал Иван Александрыч, об этом вы
можете судить, если я вам скажу, что все чернила из этой чернилицы
исписывались им в неделю!.. «Во всю жизнь свою, при всех переворотах
и гибельных для меня происшествиях, — говорит Иван Александрыч, —
отроду я ни на что не жаловался, как только, что у меня много выходит
чернил и табаку. Судите сами: полштофа чернил и фунт табаку в неделю».
Так говорил Иван Александрыч, и все ему верили. Теперь он занимался
очисткою луковицы, но мысли его бродили далеко, далеко — на проти-
воположном конце стола, около любезной чернилицы, которая только
что была долита до самого верха. Вот, думал он, теперь приходит вели-
кий пост: что я стану делать? Просьб на первой неделе не будет, донесе-
ний — едва ли... писем — в виду не имеется, стихи списывать — грех;
каноны, псалмы писать — их все требуют писать полууставом, а я этак-то
не умею. Что делать? Нет — верно, нынешнюю неделю не опорожнится
моя чернилица. Жаль, жаль — да что станешь делать? И он начал повто-
350
рять про себя: «Что станешь делать? А? Что станешь делать?» В седьмой
раз уже повторял он эту отчаянную фразу, как вдруг отворяется
дверь и является пред Иваном Александрычем посланный от Анны Гри-
горьевны.
— Здравствуйте-с.
— А, здравствуйте, родной, садитесь: что вы?
— Барыня приказали кланяться-с, приказали благодарить-с, при-
каза ли-с...
— Как, как, как, родной? — приказали благодарить. Да за что же,
родной?
— Приказали-с просить вас к себе-с, сейчас-с.
Внезапная мысль озарила ум Ивана Александрыча. Чело его прояс-
нилось, и он, позабыв даже расспросить о незаслуженной благодарности,
бессознательно высказанной ему языком лакея, прямо обратился к чер-
нилице и, сделав умильную рожицу, сказал ей с нежностью: «Не бойся,
не бойся: испишешься...» Он вспомнил о ссоре Анны Григорьевны и Вар-
вары Андреевны и тотчас понял, зачем зовут его. Он тотчас вскочил,
вытащил белый волосяной картуз из-под стула и бегом побежал к Анне
Григорьевне...
Вошед к ней, он сделал ей приветствие, которое затвердил еще в учи-
лище без всякого смыслу. Царю, вовеки живи, — сказал он Анне Гри-
горьевне и потом прибавил: — Что соблагоизволите приказать послуш-
нику вашему?
— Вот что, батюшка, знаешь ты ведь, чай, эту скаредную-то Сто-
линскую, что вчерась меня разобидела?
Иван Александрыч уже очень ясно понимал, к чему было это начало,
и прямо отвечал Анне Григорьевне:
— Можно-с.
— Ну, так уж пожалуйста, да хорошенько.
— Не беспокойтесь уж насчет этого: окрест тебе положу врази твоя...
Соблаговолите только на бумажку, на перья, на чернилы и прочее.
— Ну, сколько же тебе?
— Да сколько? Ловким письмом на двух листах можно уписать,
по тридцать копеек, — уж соблаговолите целковичек...
— Не много ли?
— Помилуйте-с... Еще маловато-с... Не поверите, право... ведь
полштофа чернил и фунт табаку в неделю.
И, возбужденный воспоминанием, Иван Александрыч вынул таба-
керку и с наслаждением потянул из нее носом дорогую пыль...
— Так уж как же-с... Чих... Извините-с... Нужно буд... А-а-а, чих,
чих... О, нос... лучше, чих...
— Ну вот и целковичек.
— Покорнейше-с... них... благодарю-с, чих, прощенья просим-с...
чих...
£«?/
И Иван Александрыч ушел, беспрестанно чихая...
Анна Григорьевна села обедать, пообедала, немного посидела, хотела
было уснуть богатырским сном своим, как вдруг вошел Иван Александрыч
с бумагой в руках.
— Что такое? — воскликнула Анна Григорьевна. — Неужто на-
писал?
— Господу споспешествующу...
— А-а-а, как скоро! Еще с небольшим два часа, как ты ушел, а уж...
— Да уж зато и просьбица-с... Все прописано-с...
— Ну-ка, ну, читай скорее.
— А вот-с...
И Иван Александрыч важно встал среди комнаты и, по собственному
его выражению, яко лев рыкая, начал читать.
В начале чтения Айна Григорьевна прервала его и сказала:
— Ну, тут, разумеется, такой-то, туда-то, вот, дескать, прошение,
как всегда — по форме. Вот катались на масленице, и пр. Ну, а вот о чем,
тому следуют пункты: это и читай.
И Иван Александрыч начал читать:
«Пункт I. Во все время нашего катания, во всяком удовольствии про-
веденного, сия дерзкая Столинская не переставала спускать с меня глаз
василиска. И аще бы не моя доброта душевная, была бы я пожрана пла-
менем иещным оных глаз, яко же и в священном писании глаголется:
на змию и скорпию наступите, и ничтоже вредит вы.
Пункт II. Понеже же уведе оная злорадственная Столинская, яко
не действует на меня ее злохитрость, и животных своих она подучила и
повелела устремиться на меня, яко же волки на овцу, и в сем обнаружи-
лась всякая злокачественность оных скотов и Столинской.
Пункт III. Таковое необычайное злосплетение вполне им удалось:
ибо и посрамили они меня пред всею публикою, и сделалась я чрез них
посмешищем. А притом от сего же дела и шляпка моя изломалась, и го-
лова проломилась и простудилась.
Пункт IV. И при сем находится и злостное их ухищрение на жизнь
мою. Оное явствует: 1. Из явного покушения сломить мне голову лоша-
диной мордою, как и все, там бывшие, засвидетельствуют. 2. Из страш-
ного метания в меня камением и глыбами льду, как и все видели. 3. Из
чудовищного злодейства, подкупления кучера моего, чтобы он нарочно
на дороге изломал мои сани, они хотя и новы, а чуть меня и дочь мою
не убили.
Пункт V. Оная же злохитрая и бесовские наущения слушающая
Столинская давала членам моим разные непристойные названия, как-то:
очи мои, богом созданные, поганым именем «зенок» называла; лицо мое,
созданное по образу божию, «красным» звала, «неженкою» меня называла
и прочее многое, чего я по доброте своей сердечной и незлопамятности и
не упомню.
т
Пункт VI. Та же лукавнугощая Столинская, желая посрамить душу
мою и не довольствуясь телом, в вящее посрамление ввела меня и про-
возвестила по всему граду сему, что я, коллежская асессорша Анна
(Корридорина), отрекаюсь от Христа, коего отречения мне и помыслить
ужасть берет.
Пункт VII. Таковым же злодеянием недовольна будучи, оная моя
недоброхотка и мертвых, умерших во всяком благочестии и чистоте, не
оставила в упокоении, но и их задела и начала унижать чин мужа моего,
покойного коллежского асессора Антона Еремеевича Корридорина,
многократно называя его токмо благородным, а не высокоблагородиым,
как должно, и даже плюя на мое и его высокоблагородие.
Пункт VIII. Такожде при публике и бесчестье она мне произвела,
называя меня многократно подлянкой, мужичкой, бурлачкой, разбой-
ницей и иными гадостными и поношения достойными именами, кои я, по
добродушию и незлопамятности моей, не упомню; чему свидетель весь
город.
Пункт IX. И в Мышьем переулке бывшее доказывает злостный оной
Столинской умысел на спокойствие рода христианского, коего я сдела-
лась первою жертвою. Ибо оная кознодейка и неоднократно руки на меня
подымала и в коляске меня низвергала.
Пункт X. Такожде и бывшему со мной офицеру она многие пакости
делала, и в коляску его нахалом влезла, и именем азбучной буквы, ферта
(ф), его обругала, и угрозы ему чинила, и неучтивства многие и великие
ему творила, в чем он засвидетельствует.
А посему, в уважение всего вышеписаниого, требую я:
1. Чтобы злостное оное животное, лошадь рекомое, было заклано
на бойне и мясо его развеяно по воздуху, а Столинская заплатила бы за
протори и убытки.
2. В посрамлении моем Столинская должна публично просить у меня
прощения да лечить меня на свой счет, по случаю простуженной по ее
милости головы моей.
3. Чтобы она публично призналась в намерении лишить меня жизни
и отречь от Христа, за кое дело ей положена должна быть строгая
еиитимия.
4. И пусть раскается она во всех беззакониях своих предо мною
публично и признает меня в чине моем, и да позволено мне будет седме-
рицею воздать ей за брань и ругательства и драку ее и за каждое
ругательство ее и слово непристойное взять с нее плату, положенную
за бесчестье, каковой платы она может заплатить множество: ибо по
скаредному своему обычаю в корыстолюбии утопает. А также даст
пусть вознаграждение и молодому офицеру.
Вот чего я требую от нее и на сих условиях согласуюсь на мировую.
За X пунктов я делаю лишь 4 условия, а прочие 6 пунктов, по милосер-
дию своему, прощаю. Прошу вас, судии праведные, накажите и вразу-
353
мите сию скаредную и посрамление граду нашему делающую Столин-
скую. На ваше благоусмотрение повергаю сие, да рассмотрите нас и рас-
судите».
Тягостна обязанность дееписателя! Ох, тягостна! Наверно, ' вы, чи-
татели благоразумные, едва могли прочитать эту просьбу (если только
прочитали, а не пропустили). Каково же было мне выписывать ее из дела
без малого в 1000 листов... Как хотите, а тяжело. Правда, некоторые
места ее могут вызвать улыбку на устах читателя, но в целом она произво-
дит неприятное впечатление. А ведь что станешь делать? Поневоле выпи-
сываешь. А впрочем, я, чтобы не утрудить и себя и читателей, не выписал
другой просьбы, которая (вы, верно, догадываетесь — чьей) была в этом
же роде и еще длиннее первой. Ее смастерил тот же Иван Александ-
рия, наполнив ее, как и первую выписками из священных книг и славян-
скими выражениями, что все неопровержимо доказывало невиновность
Варвары Андреевны и, напротив, виновность Анны Григорьевны. Вас,
может быть, удивляет язык просьбы, которую я представил вам, но я в
том уже не виноват. На это я могу представить следующие оправдания:
Пункт I. У нас в городе и все не много лучше пишут. Пункт II. Иван
Александрыч — семинарист, и притом учившийся в семинарии лет три-
дцать тому назад. Пункт III. Это просьба в уездный суд, а для сих, оных,
понеже и поелику, после жестокого гонения на них барона Брамбеуса,5
только и есть теперь одно убежище — суд и канцелярии. Пункт IV.
Иван Александрыч думал всегда, что выражения славянские придают
речи больше силы и убедительности, а выписки из св. писания подтверж-
дают неоспоримость его мнения, хотя бы и были приведены совершенно
ни к селу ни к городу. Видите ли, сколько оправданий: можно оправдать...
Да, бишь... что я говорил?.. Да... вспомнил... Ну, да уж просьбы-то напи-
саны и поданы новому судье, недавно приехавшему из губернского го-
рода. Судья прочитал, посмотрел их и, сказав: «галиматья», положил
под спуд до поры до времени.
Позвольте же мне начать следующую главу.
ГЛАВА IX
Что же между тем делал Дмитрий Сергеевич? Он был влюблен, а все
влюбленные обыкновенно делают всегда одно и то же, то есть глупости.
Так уж ведется с тех пор, как только люди начали влюбляться. Теперь,
то есть в десять часов утра, во вторник первой недели великого поста,
Дмитрий Сергеевич, полусидя, полулежа, приготовлял импровизацию
объяснения в любви перед Марьей Антоновной. Он был в недоумении:
какой способ избрать ему для объяснения? Начать ли издалека или ска-
зать прямо; взять ли при объяснении только ее ручку и смотреть ей в очи
или броситься пред нею на колени. И как еще сказать ей: «ваше слово
решит мой жребий в сем мире»; или: «пред вами подсудимый, который от
354
нашего решения ждет себе жизни или смерти»; или: «одно слово, одно
только слово — и я счастливейший человек в мире»; или> «умоляю вас
всем, что для вас свято и драгоценно, не отвергайте меня»; или просто
сказать: «я вас люблю: хотите ли быть моею...». Каждая фраза казалась
равно хорошею и равно нехорошею для Дмитрия Сергеевича. Он реши-
тельно не знал, на что решиться. А дело было для него слишком важно,
чтобы не решиться ни на что вовсе... Решиться непременно надобно было.
Вы видите из этого, что наш Дмитрий Сергеевич был вовсе не из тех людей,
которые утверждают, что в XIX веке не может быть любви. Впрочем,
и он иногда с товарищами говорил то же, что никогда не влюбится, только,
верно, позабыл теперь свои слова. Однако по его теперешней нерешитель-
ности не подумайте, чтобы это был какой-нибудь чувствительный человек,
вроде героя из романа Августа Ляфонтена. Это был человек светский в пол-
ном смысле этого слова. Если бы ему встретилось какое-нибудь неожи-
данное препятствие, он бы не подумал бороться с ним, а просто отказался
бы и от любви и от невесты и преспокойно уехал бы на службу. В это время
у него что-то зажглось, как он после сам говорил...
Наконец после долгих рассуждений он встал, бросил на пол недо-
куренную сигару и произнес с досадой: «Э, черт возьми!..» После этой
многознаменательной фразы он стал одеваться... Оделся, несколько раз
поправился перед зеркалом и пошел к Корридориным.
Когда он пришел туда, Анна Григорьевна и Марья Антоновна пили
чай... При входе его Анна Григорьевна встала со стула и начала с ним
раскланиваться, но так уморительно, что Дмитрий Сергеевич чуть не рас-
хохотался и вся сентиментальность, которою он запасся для объяснения
с Марьей Антоновной, в минуту исчезла... Анна Григорьевна усадила его
пить чай, и он, то есть чай, как-то благотворно подействовал на ум его,
то есть Дмитрия Сергеевича. Он, то есть вышереченный и часто упоминае-
мый Дмитрий Сергеевич взглянул на свое положение с настоящей точки
зрения, вспомнил слова свои товарищам, подумал очень основательно,
что если ныне и есть любовь, однако можно жениться и без любви и быть
счастливым, — и из всего этого вывел такое заключение, что принятое
им решение было смешно, что унизительно и стыдно гвардейскому офи-
церу, как школьнику становиться на колени перед девушкой, которую
он не хочет ни обмануть, ни увезти, а на которую имеет честные виды.
Следствием этого длинного рассуждения было то, что Дмитрий Сергеевич
решился ни слова не говоря Марье Антоновне объясниться прямо с Анной
Григорьевной... Приведение этого решения в исполнение * имело после-
довать в то же посещение. Поэтому, когда напились чаю и Марья Анто-
новна пошла убирать чашки и чайники, а Анна Григорьевна осталась
с гостем, сей последний воспользовался минутой, когда Марьи Антоновны
не было в комнате, и сказал:
* Канцелярская форменная фрава.
355
— Анна Григорьевна! Мне нужно с вами поговорить.
Анна Григорьевна поклонилась особенным, только ей одной свой-
ственным образом, и отвечала:
— Очень рада, батюшка, очень рада: говорите.
Дмитрий Сергеевич хотел было начать речь свысока об обязанностях
человека вообще и женатого в особенности, хотел исчислить выгоды супру-
жества, сказать, что если бы люди не женились друг на друге, то род
человеческий не мог бы существовать, и пр., и пр., и пр.; поклон Анны
Григорьевны выбил и последнюю дурь из головы его: этот поклон напо-
мнил ему, с кем он, то есть Дмитрий Сергеевич, имеет дело, и дал ему по-
пять, что отвлеченные рассуждения будут совершенно излишни. А поэтому
наш гвардеец решил взять крепость приступом и начал без всяких при-
готовлений:
— Вы знаете, что я человек холостой. Но я должен объяснить вам
мое теперешнее положение. Мне двадцать четыре года. Я имею чин гвар-
дии поручика. У меня четыреста душ крестьян. Я получаю до пятидесяти
тысяч годового доходу... Обо всем этом можете справиться... Я приехал
сюда случайно, увидал вашу дочь, полюбил ее и прошу у вас руки ее.
Скажите, могу ли я надеяться?..
У Анны Григорьевны и руки опустились от такого неожиданного
счастия. Она опустилась на диван, сделала уморительную гримасу и
сказала:
— Помилуйте, батюшка Дмитрий Сергеевич, очень рада, очень рада.
На что Машеньке жениха лучше этого! Да этакого-то человека со свечой
поискать...
Дмитрий Сергеевич поклонился.
— Но согласится ли Марья Антоновна?
— Ну вот еще, батюшка: не согласится... Да чего ей еще, коли не
согласится.
— Однако же надобно узнать ее мысли...
— Ну, хорошо, батюшка, пойдемте к ней...
Они вошли в комнату, где Марья Антоновна сидела за пяльцами.
Не знаю почему, только Дмитрию Сергеевичу было как-то неловко в это
время: он поместился позади стула Марьи Антоновны.
— Вот, Машенька, — начала Анна Григорьевна, — ты уж теперь
на возрасте; пора жениха искать тебе. — При слове «жених» Марья Ан-
тоновна покраснела.
— А далеко ходить нечего, — продолжала Анна Григорьевна. —
Вот тебе и жених нашелся: прекрасный человек, будешь с ним счаст-
лива.
Анна Григорьевна указала на Дмитрия Сергеевича. Машенька покрас-
нела еще более, чем прежде. А Дмитрий Сергеевич покраснел еще более,
нем Машенька.
— Ну что, матушка, согласна ли ты? А?
856
Молчание.
— Ну, не упрямься же, Машенька... Вот Дмитрий Сергеевич Хочет
сделать нам честь: сватается на тебе... Ну что же нам — не след такому
жениху отказывать. Он же не бедный какой: пятьдесят тысяч годового
доходу... А?
Молчание, долгое молчание...
— Ну, да нечего долго-то толковать. Дело-то щекотливое... Я сама
знаю по себе... Да т,ы, наверно, согласна... А я благословлю... Подойдите
сюда...
Через полчаса вся робость Машеньки пропала, и она очень нежно раз-
говаривала с Дмитрием Сергеевичем, как с женихом своим; обращаясь
к Анне Григорьевне, он уже придавал ей эпитет «матушки»; и она его,
в свою очередь, частенько величала «батюшкой».
Как видите, Анна Григорьевна была женщина довольно простая и
добрая. Но все горе было в том, что она была уже слишком проста, проста
до грубости, особенно когда ей можно было, как говорят в просторечии,
раскоаырлться. Впрочем, пример грубостей Анны Григорьевны вы уже
видели.
Дмитрий Сергеевич объяснялся теперь с Марьей Антоновной в самых
пламенных выражениях, которые, как видно, были ей очень приятны,
несмотря на то, что она очень мало их понимала... Странно, а между
прочим это — факт, не подверженный никакому сомнению... Но как бы
то ни было, а дело в том, что Анна Григорьевна вовсе некстати прервала
их поэтический разговор самым прозаическим запросом:
— Ну, полноте ворковать-то: успеете... Поговорим-ко лучше об деле.
Как нам приданое-то Машенькино...
— К чему это, матушка? — перебил Дмитрий Сергеевич почти с до-
садой, — разве я из-за приданого хочу жениться на вашей дочери...
— Ах, господи... Так неужто я дочь-то безо всего отдам? Чай, она
всего-то одна у меня, что порох в глазе... Чай, я не больно скаредничаю,
не то что вон Столинская, обидчица этакая!.. Я уж родного детища не
обижу... Всем снаряжу...
— Так я прошу вас, матушка: делайте сами как знаете; я совершенно
верю вам во всем.
— Ну, это, батюшка, другое дело... А то, на-ко, что выдумал... Без
приданого. Ровно у меня дать нечего за дочерью-то. Слава богу! Будет
таки снарядить-то. Так-то-то.
Анна Григорьевна долго еще ворчала от полноты чувств, по ее уже
никто не слушал. Дмитрий Сергеевич занялся более приятным разговором
с Марьей Антоновной...
Разговор этот, однако же, скоро был прерван приглашением, или,
вернее, приказанием, идти обедать... К счастию их, был тогда великий
пост, а потому обед продолжался очень недолго, и они тотчас после обеда
357
опять остались одни, потому что Анна Григорьевна легла отдохнуть после
обеда, и разговор их больше не был прерываем...
Наконец часы пробили пять. Начинало темнеть, и Дмитрий Сергеевич
тотчас, как встала Анна Григорьевна, стал собираться домой. В этот раз
он не просто раскланялся, а уже поцеловал ручку — у Анны Григорьевны
и у Марьи Антоновны, соблюдая обычай, доныне не вышедший из моды
в нашем уездном городе.
Дмитрий Сергеевич уже совсем было ушел, как Анна Григорьевна
остановила его и с таинственным видом строго запретила ему рассказывать
кому бы то ни было, что он сватался и получил согласие от нее.
Потом последовало особое дополнение касательно того обстоятель-
ства, чтобы ни под каким видом не говорить Столинской об том же пред-
мете, «из опасения злых языков».
Так кончилось сватовство Дмитрия Сергеевича. Доволен ли он был,
можно заключить из слов, сказанных им по выходе из дому Корридори-
ных: «О, как я теперь счастлив!..»
ГЛАВА X
Но между тем:
Время катит чередом,
Час за часом, день эа днем...в
Две недели промчались незаметно. Еще через две недели срок отпуску
Дмитрия Сергеевича. А Петербург далеко: восемьсот верст... Надобно
ехать... Дмитрий Сергеевич с крайней неохотой расставался с Марьей Ан-
тоновной, и поэтому с Анной Григорьевной, но делать было нечего. В эти
две недели он успел заметить, что Анна Григорьевна хоть и груба, но вовсе
не так отвратительна, как показалась ему с первого разу. Он также нашел
много познаний в Марье Антоновне, и самое обращение ее было вообще до-
вольно благородно (хоть и не высокоблагородно). Анна Григорьевна ста-
ралась угождать Дмитрию Сергеевичу и простерла свое угождение даже
до того, что согласилась выкинуть балалайку из зала, в котором стояло
фортепиано, и даже — о, чудное преобразование! — и даже говорила, что
фортепиано ничуть не хуже балалайки, хоть на нем и не играют трепака.
Вот что значит доброе влияние. Наконец Дмитрий Сергеевич собрался...
Он велел закладывать лошадей, а сам расположился написать письмо
к дядюшке, который все еще не приезжал с выборов. Он хотел известить
дядюшку, что он женится (а в две-то недели не мог собраться!), но вдруг
приходит посланный от Анны Григорьевны и говорит, что, дескать, «ба-
рыня приказали кланяться-с, приказали благодарить-с, приказали про-
сить к себе-с». Ну, разумеется, неужели же невесту променять на дядю?
Письмо кинуто, и Дмитрий Сергеевич идет на прощанье...
Не знаю, что у них там было... Может быть, они и поцеловались,
то есть Марья Антоновна и Дмитрий Сергеевич, может быть и нет, — верно
36$
ничего не знаю... Знаю только то, что Дмитрий Сергеевич ^велел лошадям
подъехать к дому Корридориных и, вышед от них (от Корридориных,
а не от лошадей), прямо бросился в сани, поклонился, закричал: «На свя-
той буду непременно», и скрылся от глаз жителей нашего города...
В то самое время, когда Дмитрий Сергеевич уезжал из города в одни
ворота, в другие въезжал новый судья...
В уездных городах знакомства сводятся чрезвычайно скоро, поэтому
не прошло еще двух недель после приезда в наш город нового судьи,
Льва Петровича Торова, как он успел уже познакомиться со всем городом,
и, между прочим, с Анной Григорьевной и Варварой Андреевной. Вар-
вара Андреевна при свиданье с Львом Петровичем успела вставить в раз-
говор, что она человек бедный и хлопотать об тяжбе ей не на что. Судья
отвечал на это, что хлопотать вовсе не нужно, что он не допустит лихоим-
ства и что тяжба решена будет в пользу правого. Варвара Андреевна успо-
коилась, потому что считала себя правой. Однако же она сочла нужным
прибавить:
— Да-с, иногда и не за деньги решают тяжбы.
Варвара Андреевна хотела сказать этим, что вот-де у Анны Гри-
горьевны есть дочка, которая может заставить судью решить тяжбу
в пользу своей маменьки. Но намек был слишком тонок для того, чтобы
простодушный судья мог понять его. Поэтому он почел слова Варвары
Андреевны за комплимент своему беспристрастию и был ими очень до-
волен. После уже сама г-жа Столинская объяснила этот намек своим
приятельницам, которые не замедлили передать его Анне Григорьевне.
«А что — ив самом деле... Может быть, он на старости лет влю-
бится. Пускай их больше видятся да знакомятся, так тяжба-то и за мной.
Ну, а после можно и отказать, как предложение сделает...» Так думала
Анна Григорьевна, услышав о намеках Варвары Андреевны.
Расчет был не совсем чистый, да уж что делать... Anna Григорьевна
решилась.
Судье также намеками, слишком тонкими, донесли, что у Корридо-
риной есть дочка, и дочка очень хорошенькая, так что для нее можно
даже решить тяжбу в пользу неправого. Бедный судья не понял, что его
предостерегают этими намеками; он обратил внимание только на слова
«хорошенькая дочка» и стал раздумывать, не пора ли ему жениться. Льву
Петровичу было сорок три года.
Между тем Варвара Андреевна, не подозревая оборота дела, какой
произвели ее намеки, восхищалась своим успехом. Но ей этого было мало:
она хотела сделать из имени Корридориных притчу во языцех. Для этого
она стала разглашать по городу о сватовстве Дмитрия Сергеевича, о ко-
тором она узнала, несмотря на все старания Анны Григорьевны скрыть его.
— Нарочно поймали птичку, да и запрятали в клетку, — говорила
рарвара Андреевна. — Да недолго им порадоваться. Ведь я его знаю:
369
гол как сокол. Даром, что этакой форсистый... — Эти слова были переданы
по принадлежности Анне Григорьевне и привели ее в страшное сомнение.
Блестящий жених ее дочери был так умен, так ловок, так богат по наруж-
ности, что у нее как-то не хватило духу требовать от него документов.
Теперь она стала сомневаться, точно ли он богат, точно ли благороден.
Она вспомнила слухи, какие носились в городе, когда он приехал, и уже
стала смотреть на Дмитрия Сергеевича другими глазами. К довершению
ее недоумения присоединилось то обстоятельство, что она получила от
жениха своей дочери одно только письмо, и то с дороги, из Москвы. Из
Петербурга же Дмитрий Сергеевич ничего не писал к ним. А с тех пор как
он уехал, прошел уже месяц.
Анна Григорьевна начала думать, что он просто или хотел посмеяться
над их легковерием, или вовсе не то, чем казался ей прежде. А потому
она очень справедливо заключила, что ей не будет стыдно приискать своей
дочери другого жениха, потому, дескать, что первый-то ненадежен.
И она ревностно принялась за дело и повела его так успешно, что
через месяц Лев Петрович попросил у ней руки ее дочери. Анна Гри-
горьевна не ожидала такого скорого предложения, оробела и просила
три дня сроку. Раздумывая о своем положении, она совершенно убеди-
лась, что первый жених просто-напросто обманывал ее, потому что про-
шло почти два месяца, как от него не получали ни строчки и об нем не
было ни слуху ни духу. Убедившись в этом, она решила, что глупо было
бы пропускать такую хорошую партию и что Лев Петрович не чета тому
сорванцу, которому она хотела вручить судьбу своей дочери. Да к тому
же, думала она, он обещался к святой приехать, а уж вот и Фомина про-
шла,7 а его все нет. Не век же мне его ждать? Да и кто еще знает, кого
мы будем ждать: может быть, у него не четыреста душ, а просто ни кола
ни двора, так после и плачь с ним. А уж Лев-то Петрович человек вер-
ный: триста душ по последней ревизии да судьей в здешнем городе. Не
безделица!..
После таких благоразумных выкладок Анна Григорьевна пошла
к Машеньке и начала доказывать ей необходимость забыть молодого по-
ручика по таким-то и таким-то причинам и выйти замуж за Льва Петро-
вича по тем-то и тем-то уважениям. К великому удивлению Анны Гри-
горьевны, она не встретила ни слез, ни жалоб: Машенька сказала ей, что
она готова исполнить волю матери и что давно уже не любит обманщика.
Вследствие чего Лев Петрович Торов через три дня был объявлен женихом
Марьи Антоновны Корридориной.
Варвара Андреевна захворала, узнав о последствиях своих топких
намеков. Она даже призвала к себе Ивана Александрыча и просила его
написать ей просьбу. Но Иван Александрыч, вероятно в первый раз в жизни,
отказался писать просьбу и целый час говорил о невозможности такой
просьбы. Он представлял, что жениться холостым людям на девушках
не запрещается никаким законом, если жениху не менее 18 и не более
W
80 лет, а невесте не менее 16 и не более 60, что и в священном писании
разрешается брак, что женитьба Льва Петровича совершенно законна и
придраться не к чему. Затем он говорил, что, конечно, можно что-нибудь
найти и затянуть дело, но что это будет просьба на судью и пойдет к судье
же, а он этой просьбы в ход не пустит, а только над ней же посмеется.
Последнее доказательство было всех убедительнее для Варвары Андреевны.
Затем Иван Александрыч понюхал табаку, заметил, что у него выходит
полштофа чернил и полфунта табаку в неделю, проговорив: «Царю, во-
веки живи и отыде в дом свой с печалью», что ему не нашлось никакой воз-
можности написать просьбу Варваре Андреевне, которая между тем ре-
шительно захворала.
ГЛАВА (XI)
Что же за причина такого долгого молчания Дмитрия Сергеевича?
Для объяснения его нам надобно несколько воротиться назад, как гова-
ривали в старину...
Дмитрий Сергеевич выехал из нашего города полный всяких мечта-
ний о будущем счастии. Эти мечтания его продолжались целый день.
На другой день утром он проснулся все еще влюбленным, хотя уже в мень-
шей степени. На третий день впечатление было еще слабее. Однако же он
написал из Москвы письмо к своей невесте, полное любовного вздору.
В остальные дни путешествия светлый образ Машеньки все более и более
изглаживался из сердца ветреного поручика, и по приезде в Петербург
он уже не думал о ней. Однако у него стало духу объявить своим товари-
щам, через три дня по приезде, о своем намерении жениться. Товарищи,
узнавши все его похождения, как говорится, подняли его на смех. Один
советовал ему запастись казанскими сальными свечами для люстр в доме
г-жи Корридориной; другой говорил, что ему надобно выучиться играть
на балалайке, чтобы забавлять свою тещу; третий твердил, что нужно
будет в свадебную корзину положить картинку, как мыши кота погребают;
четвертый просил его заняться законоведением, чтобы писать просьбы для
своей тещи, а при случае завести тяжбу и с ней самой. Все шутили, смея-
лись, и ни один не одобрил женитьбы Дмитрия Сергеевича. Ему наконец
стало стыдно своей невесты и особенно тещи, и он избегал всякого случая
говорить об них. А чтобы показать товарищам, что он ими вовсе не за-
нимается, он начал кутить и гулять напропалую и при случае сам больше
всех смеялся над своей тещей и даже невестой. При таком препровождении
времени мудрено ли было забыть написать письмо к почтеннейшей Анне
Григорьевне. Наконец как-то раз Дмитрий Сергеевич, расстроившись на
что-то и потому находя жизнь свою очень скучною, сел и докончил письмо
к дядюшке, начатое с лишком за месяц до того, еще в нашем городе. В этом
письме он просил позволения жениться на Марье Антоновне. Но Дмитрий
Сергеевич, полагая, что дядя его все еще в губернском городе на выборах,
адресовал письмо свое туда. А между тем дядюшка его давно уже оттуда
361
уехал. Дмитрий Сергеевич долго ждал ответа, но наконец соскучился и
как-то от нечего делать пошел и выпросил себе позволение жениться и
отпуск на месяц. Получивши отпуск, он в тот же день уехал, даже не про-
стившись с товарищами, чтобы избежать их насмешек...
Был прелестный майский день. Довольно красивый дорожный эки-
паж остановился перед домом Анны Григорьевны Корридориной. Из
него, то есть из экипажа, выпрыгнул молодой офицер, в котором вы
уже, верно, узнали Дмитрия Сергеевича Померанцева. Он проворно
вбежал на крыльцо и вдруг в дверях столкнулся нос к носу со Львом
Петровичем.
— Дядюшка! — вскричал молодой человек, — какими судьбами?
— Ты по какому это случаю?
— Я по случаю женитьбы, дядюшка.
— Как так? Разве ты узнал уже о моем намерении?
— Предчувствовал, дядюшка...
— О, любезный племянник. Как я рад! Вижу, что ты меня любишь
по-прежнему. Будь уверен, что мои новые обязанности не заставят меня
позабыть тебя...
— Какие обязанности, дядюшка?
— Ну да как же... ведь я теперь... да, кроме того, ведь я здесь судьей
выбран...
— Судьей! — вскричал молодой человек, для которого теперь пока-
залось ясным пребывание Льва Петровича, его дядюшки, в доме Анны
Григорьевны.
— Да, братец!
— Так вы, конечно, решите тяжбу?..
— Как, ты и это знаешь?
— Да как же, дядюшка... ведь это при мне было... Я ехал от вас и
проездом был здесь... В это время Анна Григорьевна поссорилась с ка-
кой-то Столинской. Тут я с ними и познакомился...
— А, так ты уже знаешь их... Ну что, какова невеста-то?
— Очаровательна...
— То-то же... Да я уж разве ошибусь... Ты здесь надолго ли?..
— На месяц...
— О, так ты, стало быть, будешь у меня шафером!
— Как, так и вы женитесь? — вскричал Дмитрий Сергеевич и поблед-
нел: триста душ наследства исчезали...
— Ты никак рехнулся, — сказал, помолчав несколько времени, дя-
дюшка.
— Кажется, пока еще нет, дядюшка.
— Так что же ты? Сейчас радовался моему счастию, нарочно приехал,
чтобы присутствовать при моей свадьбе, а теперь вдруг спрашиваешь,
не женюсь ли я?! Ха-ха-ха-ха!..
362
— Так вы об своей свадьбе говорите? — протяжно произнес молодой
человек. — А ведь я говорю об своей...
— Об своей? Так и ты хочешь жениться?
— Да я об том и говорю вам...
— А, это другое дело... На ком же?..
Дмитрий Сергеевич хотел было отвечать, но в это время послышался
звонкий голосок: «Лев Петрович! Лев Петрович! посмотрите, как мило!»
В комнату вбежала Марья Антоновна, примеривая новую шляпку, и
остановилась в дверях, как ребенок, пойманный в шалости...
— Так вы адеся? — спросила она Дмитрия Сергеевича после первого,
учтивого, но холодного поклона.
Странное дело! Это здеся, сказанное так простодушно, сделало то,
чего бы никогда не достигли все насмешки товарищей Дмитрия Сергее-
вича. В эту минуту Машенька показалась ему такой деревенщиной, такой
глупенькой, что он сам стал стыдиться любви своей к ней. А между тем
он прежде слыхал от нее слова еще хуже и пропускал их без внимания...
— Да-с, здесь... — отвечал он резко.
— Ах, а ведь я... — И она остановилась, смотря вопросительно на
Льва Петровича: ей не понравился резкий тон Дмитрия Сергеевича.
— Ну, что же мы встали? Пойдемте... — сказал Лев Петрович.
— Тебя я представлю матушке, — прибавил он, обращаясь к пле-
мяннику, который тут ровно ничего не понимал
Через полчаса Дмитрий Сергеевич, не печальный и не радостный,
выходит из дому Корридориных с поручением — отыскать венцы, потому
что через четыре дня назначена была свадьба Льва Петровича и Марьи
Антоновны...
Через пять дней молодые Торовы разъезжали с визитами.
Через полгода тяжба Корридориной и Столинской была решена ми-
ровою, по устным прошениям последней. Анна Григорьевна была очень
довольна.
С тех пор прошло уже пять лет. Торовы, говорят, живут очень со-
гласно, но частенько ссорятся с Анной Григорьевной, которая одолевает
судью, требуя от него решения в ее пользу беспрестанных тяжеб, которые
она сначала заводила средним числом каждый месяц, потом через два,
через три, а в последнее время через шесть месяцев. У Торовых трое де-
тей, что, говорят, очень бесит молодого племянника Льва Петровича.
Говорят также, что искренняя любовь Дмитрия Сергеевича к Марье Ан-
тоновне превратилась в еще искреннейшую ненависть, на том, говорят,
основании, что вышереченная Марья Антоновна совершенно незаконным
образом отбила у г. Померанцева триста душ будущего наследства после
дяди — наследства, правда, очень отдаленного, но все-таки наследства.
363
Мой рассказ кончен... Теперь посудите, какая же польза от масле-
ничного катанья? Не будь этого катанья, Варвара Андреевна и Анна
Григорьевна не поссорились бы между собой, г. Померанцев не вмешался
бы в их дело, не заметил бы Машеньки и спокойно проехал бы в Петербург.
Варвара Андреевна не стала бы делать тонких намеков, и судье не пришло
бы в голову жениться на Машеньке. Триста душ наследства перешли бы
по принадлежности. Дмитрий Сергеевич не стал бы питать глубокой не-
нависти к Марье Антоновне. Анна Григорьевна, не имея зятя, не стала бы
заводить беспрестанных тяжеб — словом, тогда бы не было приключения
на масленице, и вы не скучали бы теперь за описанием его, что одно,
может быть, может заставить благомыслящих людей ненавидеть катанья
на масленице. Что до меня, то цель моя, во всяком случае, достигнута. Если
вы, скучая за этой повестью, побраните и масленичное катанье, без кото-
рого она не явилась бы в свет, то это будет значить, что вы согласны с моим
мнением во вреде этих катаний, а убеждение читателей в такой высокой
истине было главной целью написания этой повести...
P. S. Прошу не сомневаться в справедливости этого «приключения»:
за истину его может ручаться то, что его передает вам
Очевидец.
ПИСЬМО ДРУГА
В некотором царстве, в некотором государстве, жили были два чело-
века: ABC и DEM. Они назывались друзьями!.. Жили они долго ли, ко-
ротко ли, только вдруг г-ну ABC случилась необходимость куда-то ехать,
и ехать надолго. Наши друзья расстались очень дружески, то есть с креп-
кими пожатиями рук — несколько раз повторенными, — со слезами на
глазах и печальной гримасой. Г-н DEM проводил г-на ABC за двадцать
пять верст от городу, то есть до первой станции. Тут они снова пожали
друг другу руки, дали клятвенное обещание — писать друг к другу не-
пременно с каждой почтой, —
...поцеловались,
простились и расстались...
Вскоре г-н DEM получил от г-на ABC письмо, вслед за ним другое,
за другим третье и, наконец, четвертое. Начиная с второго в каждом из
этих писем были горькие, раздирающие упреки г-ну DEM за то, что он
позабывает друга...
Но, или сраженный сильной горечью, происшедшей от разлуки с дру-
гом, или не желая вверять бумаге своих пламенных и горячих чувств
(которые, как доказал Марлинскнй, охлаждаясь в чернильные капли,
испаряются и становятся довольно водянистыми), — не знаю наверное
почему, но только г-н DEM все не писал к г-ну ABC. Г-н ABC, как видно,
364
лучше помнил своего друга и прислал к нему пятое письмо, которое и
заставило наконец г-на DEM приняться за перо. Он придумал остроум-
ную ложь во спасение, чтобы оправдать себя в глазах друга, и, написав
письмо г-ну ABC, между прочим говорил в нем следующее:
«Ты меня бранишь, любезный друг, за то, что я будто бы не пишу
к тебе: напрасно. Я писал к тебе уже шесть раз, но письма мои не дохо-
дили к тебе, потому что я позабыл твой адрес и писал его не так, как было
нужно. Теперь я отыскал бумажку, на которой был записан этот адрес,
и теперь снова, уже седьмой раз, пишу к тебе...»
В конце письма была вставлена оговорка: «Извини, друг мой, что это
письмо написано так плохо и неправильно! Ты знаешь, что мне не к кому
было писать, когда ты жил со мной; а мы с тобой еще в первый раз разлу-
чились. Поэтому я никогда и пе писывал писем: это письмо самое первое
мое письмо; прежде него я не писал ни к кому ни одного письма. Следо-
вательно, мне простительно, если я что-нибудь и не так напишу!»
Нам сказывали, что г-н ABC после этого был совершенно разочарован
на счет своего друга и что дружба их окончилась вместе с этим простодуш-
ным письмом...
Есть же, подумаешь, у человека способность написать такую Ахинею!
14. 5 + 15 + 2 + 17 + 15+12+324-2 + 15 + 34-27.
ПОВЕСТЬ, НАПИСАННАЯ НА ЗАДАННЫЕ СЛОВА
I. Барышня. 2. Колпак. 3. Луна. 4. Секреты. 5. Мечты. 6. Учебная книга
греческого языка. 7. Идеал. 8. Бурсак. 9. Сентиментальность. 10. Какаду.
II. Стихотворения. 12. Калач. 13. Губки. 14. Удавился. 15. Ха-ха-ха.
ГЛАВА I
Бывало, было и прошло!
Ах, как все хорошо бывало.
Было десять часов утра 1 генваря 1900 года. В городе Смехобурге,
несмотря на раннюю пору, видно было чрезвычайное волнение. Беспре-
станно мелькали экипажи, беспрестанно слышались крики лакеев, кото-
рые в то время занимали должности, принадлежавшие кучерам в пятиде-
сятых годах. По улицам беспрестанно разносилось грозное: «падай»,
сделанное из старинного «пади». Что же это такое значит? Ныне добрые
люди встают в два часа, а визиты делают в пять часов дня: почему же те-
перь такое нарушение приличий, ныне свято соблюдаемых в уездных го-
родах России? Это значит, что городничий здешний давал бал. В уездных
городах не дошли еще до такой образованности, чтобы балы отходили
в три часа пополудни. Здесь еще многие держатся старины, и потому балы
оканчиваются в десять часов. Вот поэтому-то и теперь такое волнение
в Смехобурге...
365
Добрые старички в семьдесят и восемьдесят лет! Прекрасные собратья
мои! Для вас пишу я эту повесть... Да, знайте, что я хочу писать повесть.
Вспомните, добрые друзья мои, как мы веселились в пятидесятых годах!
Славное было времечко! Я, любитель старины вообще, и пятидесятых годов
в особенности, теперь намерен вспомнить, да и вам напомнить, былое.
Пишу старинным слогом, каким писали полвека тому назад, опишу вам
происшествие, случившееся тоже давным-давно. Вот едет в старомодной
карете ветхой, вельми и формой и видением, тоже очень ветхая старушка.
Поедем за ней или с ней, если вам угодно. Я говорю «поедем», а не «пойдем» —
потому что обращаю речь свою не к молодым барышням и баричам, кото-
рые хвалятся тем, что у них ноги не купленные, а к старцам, которые
каждый шаг должны покупать дорогой ценою у подагры и прочих лихих
болезней, которые зимой ходят еще в теплых картузах, а не в кожаных
колпаках, недавно введенных в моду каким-то греховодником. Как вот
не похвалить старины! Бывало и тепло и хорошо в картузе, а ныне то и
дело страждут все какой-то модной болезнию, происходящей от мороза, —
снегоманией.
Однако вот мы приехали. Вы, старики, так, верно, знаете старинную
постройку домов: нечего вам и сказывать. У старушки Варвары Дмит-
риевны все отличается стариной. Наверно, теперь все новое поколение
города Смсхобурга легло спать после упоительных танцев и еще более
упоительных вин: наверно, молодые люди опять теперь при сиянии солнца,
так же спокойны, как и при свете луны. Но Варвара Дмитриевна, по про-
звищу Линкииа, никак не уснет днем: в ее время это считали стыдом. Сле-
довательно, теперь она примет нас — войдемте же к ней...
— Здравствуйте, матушка Варвара Дмитриевна.
— А, Григорий Андреич, добро пожаловать... А на бале разве не
были?
— Куда уж нам, матушка, старым людям, на балы ездить! И то
хорошо, что хоть к вам-то приплелся. Да я дивлюсь, как вы туда поехали:
ведь там ныне все не по-нашему.
— Да что делать-то, Григорий Андреич, поневоле поедешь, как нужда
заставит.
— А что?
— Да как же? Внучка-то моя ведь уж невеста. Что скажут, как я
не буду показывать — словно она какая безобразная или старуха.
— А что, Варвара Дмитриевна, нет еще женишков?
— Как не быть женихам! Есть-то есть, да только я все отказываю.
Я не хочу принуждать моей внуки: пусть сама выберет себе мужа.
— Варвара Дмитриевна! Знаете ли, об чем я вас хочу попросить?
Расскажите-ка мне свою-то историю — давно мне обещались.
-^ Э, полноте. Возьмите лучше любой роман: везде одно и то же.
Уж видно, ничего нельзя найти больше: всё пишут только об том, как
влюбляются, и у меня ведь тоже подобие романа.
366
— Нет, расскажите, пожалуйста, для меня... Ведь секретов нет?
— Какие секреты! Да, право, нечего. Вам, верно, все это надоело...
— Нужды нет. По крайней мере об старине поговорим.
— Пожалуй, я расскажу, только вы, наверно, соскучитесь.
— Нет, нет... рассказывайте.
И Варвара Дмитриевна начала рассказ свой. Сначала она говорила
медленно и как будто с неохотой, но вскоре воспоминание о днях моло-
дости воодушевило ее. Речь ее сделалась связнее, быстрее, заниматель-
нее... Мы предались воспоминаниям о минувшем, перенеслись мысленно
к тем блаженным временам, когда мы были еще полны свежести и бод-
рости, когда все нас окружающее представлялось нам в каком-то радуж-
ном цвете, когда мы жили собственным сознанием, а не подчинялись
чужому уму, когда пред нами расстилалось будущее, полное на-
дежд...
Мы говорили, молчали, смеялись, грустили и не заметили, как про-
шел весь день. Вот уже ударило десять часов. Ровно двенадцать часов тол-
ковали мы с Варварой Андреевной. Но за эти двенадцать часов блаженства
мы с ней поплатились двенадцатью месяцами беспокойства. До следующего
Нового года преследовала нас насмешка, недоброжелательство и косые
взгляды всех смехобургцев за то, что мы, заговорившись, не делали ви-
зитов в Новый год...
Теперь я расскажу вам повесть, рассказанную мне Варварой Андреев-
ной. Я напишу эту повесть не так, как мне рассказывала ее почтенная
бабушка, во-первых, потому, что она рассказывала все очень плодовито,
что на письме было бы довольно скучно, а во-вторых, потому, что рассказ
ее сопровождался беспрестанными пантомимами, без которых он (1 слово
нрзб.) очень утомителен. Поэтому-то я, не имея возможности передать всех
жестов Варвары Андреевны, решился привести эту повесть в такой вид, в
котором, по мнению гг. писателей, всякое сочинение имеет больше интереса.
Итак, начнем с начала. (Не окончено.}
СКАЗАНИЕ О ТОМ, КАК ПЕТР МАКАРЫЧ ЛОЖНО
СПРАВЕДЛИВЫМ ИЗВЕСТИЕМ НАПУГАЛ МАРЬЮ
ВАСИЛЬЕВНУ И ПРОЧИХ БОЯЗЛИВЫХ ОСОБ
Рассказ в трех испугах с заключением
ИСПУГ J
Почтеннейший читатель! Не знаете ли хоть вы, что это за Человек
Петр Макарыч? У нас в целом уезде решительно никто не берется объяс-
нить этого. Не встретите ли вы его где-нибудь, — пожалуйста, постарай-
тесь разведать, что он за человек? Я вам опишу его наружность. Петр
Макарыч росту среднего, 2 аршина и 6 вершков. Не толст и не тонок, а
367
так себе, как должно быть человеку солидному. Физиономию, или физио-
гномию, имеет приятную, лоб широкий, нос обыкновенный, рот обыкно-
венный, волосы русые, глаза голубые, под правым ухом бородавка. Теперь
вы можете дать себе понятие о его наружности. Но внутренность-то, ха-
рактер-то, вот что нужно знать... А этого-то никто и не знает, в этом-то вся
и задача. Право, странный человек Петр Макарыч. . он какой-то ориги-
нал. Знаете ли, какое он обещание дал при всех.'. Вспомнить смешно, а
он и не улыбнулся... обещался при всех... тут и Андрей Иваныч был,
и Семен Петрович, и Митрофан Васильич, и Фаддей Григогьич, и Марья
Ивановна была, и Ольга Петровна, и Александра Ильинишна... ну, просто
все были, а он при всех при них и говорит: вот-де я никогда не буду людей
смешить, глупых морочить, а умным досаждать, никогда, говорит, не
буду лгать, когда можно правду сказать. Тут ему все — и так и сяк...
да как, мол, это можно, Петр Макарыч, всегда правду говорить, да и ложь,
мол, иногда во спасение — и прочее многое душеспасительное толковали,
а он и слушать не хочет. Даже и Марьи Александровны не послушался,
а уж ее ли не уважают все? А он еще и обиду ей причинил. Мне, говорит,
нет нужды, что будет говорить княгиня Марья Алексевна; 1 что он ее
назвал княгиней-то, ей и больно было любо, да что отчество ее исковеркал,
это ей не полюбилось. Уж он и такого простого имени не мог запомнить;
ну, на что это похоже, скажите пожалуйста! А ведь Петр-то Макарыч и
не думает исполнять своего обещания: беспрестанно врет. Он то есть не
совсем врет, да говорит все как-то двусмысленно да бессмысленно, да и
уверяет, что он говорит правду. Он все говорит как Пифия, знаете, что
ответы-то вместо богов давала — Крезу там, Мильциаду, Фемистоклу и
прочее, всё этакие занимательные двусмысленности. И Петр Макарыч
много этакого говаривал. Но ни одна из его штук не может идти в сравне-
ние с тем, что вот недавно он напроказил. Ведь решительно весь город
перепугал и после уверил, что все, что он сказал, правда. Оно, конечно,
надобно сознаться, и точно было справедливо, да все-таки Петру Ма-
карычу не надобно было так делать. Он мог объяснить все заблаговре-
менно, а не пугать понапрасну. Как хотите — нехорошо. Ну вот,
посудите сами.
Однажды Марья Васильевна... Вы знаете Марью Васильевну? Ну,
еще она в губернский город прошлой зимой ездила. Еще зайца на дороге
испугалась. Тогда долго толковали об этом, а она еще и до сих пор верит,
что это был тигр либо мертвец. Я вам, пожалуй, опишу и наружность ее
и внутренность. Это вовсе не так трудно, как описать внутренность,
например, Петра Макарыча. Вот видите ли, ей тридцать пять лет, но она
все еще не белится; из этого вы можете заключить, что она бела и хороша.
В самом деле, она и теперь еще очень красива. С виду ей нельзя дать еще
и тридцати лет. Она была замужем, но овдовела на тридцатом году, полу-
чив от мужа в наследство собственный дом (с принадлежностями) и чин
надворной советницы. Из этого вы можете заключить, что она была в на-
368
тем городе особа немаловажная. Она чрезвычайно боязлива, и особенно
привидений боится донельзя. Она говорит, что это у ней смолоду сдела-
лось, вследствие прилежного чтения романов мадам Радклиф.2 Впрочем,
опа чрезвычайно добра и приветлива ко всем. Петра Макарыча она осо-
бенно уважает и говорит — к явной обиде уездного учителя Петра Фо-
мича,— что остроумнее и приятнее его никого в городе нет. Счастье,
подумаешь, человеку: любят его, да и только, несмотря на то, что он ча-
стенько посмеивается над боязливостью Марьи Васильевны, а также и
Софьи Андреевны, и Варвары Ивановны, и других некоторых боязливых
особ. Он даже обещается вылечить их от боязливости. И подлинно — как
только он отпустит какую-нибудь штучку да после объяснит, они все и
смеются и говорят: «Нет, полно нам бояться мертвецов да всего — стыдно».
А поглядишь на другой вечер, опять бледнеют от страху, лишь только
услышат где-нибудь стук или треск или что-нибудь подобное. Что станешь
делать? Видно, уж натура их такая. А впрочем, предобрая женщина М?.; ья
Васильевна! Жаль, что так боязлива, — право, жаль...
Так вот однажды Марья Васильевна сидит и чай пьет. А уж под ве-
черок этак было. У ней сидела и Ольга Петровна с мужем, Иваном Нико-
лаичем. Вдруг, откуда ни возьмись, является Петр Макарыч. Марья Ва-
сильевна улыбнулась этак... знаете... так сладимо... улыбнулась, да и
говорит: «А, говорит, гость дорогой». А Ольга Петровна прибавила: «Милости
просим». А Иван Николаич и с места вскочил и подбежал к Петру Ма-
карычу здороваться. «А, говорит, Петр Макарыч, мое почтение», — да
и руку ему протянул. А наш Петр Макарыч стоит как вкопанный. Тут
только взглянули все на него. Взглянули и ужаснулись. Марья Васильевна
побледнела и уронила из рук чашку, Ольга Петровна пролила чай из
блюдечка. Иван Николаич от страху стул опрокинул: так страшен им
показался Петр Макарыч. И точно ^— он был страшен: волосы растрепаны,
сюртук весь забрызган грязью — хотя тогда была половина июня, лето
было жаркое и разве в редких местах можно было зачерпнуть калоши;
к тому же Петр Макарыч был бледен, дрожал, как лист на осине, и вообще
был как-то не в себе. Видно, что-нибудь недаром, подумали все присут-
ствующие: Петр Макарыч не трусливого десятка, а теперь чего-то как
будто боится. Наконец Петр Макарыч провел пальцем по лбу, тряхнул
головой, ущипнул себя за руку, как бы пробуя, не спит ли он, и произнес
длинное: «У-у-у-у-уф-ф-ф!»
Затем следовала еще длиннейшая пауза...
Наконец Марья Васильрвна, побледневшая как полотно, подняла
руку, перекрестилась и со вздохом произнесла:
— Господи боже мой! Этакие страсги!..
— Да, — начал Петр Макарыч, — правду сказать, сбердил3-таки
и я... Знаете ли вы ворота на кладбище?..
После такого начала все присутствовавшие тут решительно потеряли
присутствие духа... Марья Васильевна читала: «да воскреснет бог», Ольга
13 н. а. Добролюбов, т. 8
369
Петровна крестилась, а Иван Николаич бормотал про себя: «чур меня,
чур меня; с нами крестная сила; чур меня, чур меня». Никто не отвечал
на вопрос Петра Макарыча.
— Ну, так эти ворота... если вы еще не знаете, эти ворота...
изъели...
Чудной, право, человек Петр Макарыч! Необъяснимый этакой. Ну,
что бы ему не сказать просто как-нибудь: съели, например, или изгрызли,
а то на вот: иаъелщ модное, видно, словцо. Из Москвы выписал. Заметьте,
почтеннейший читатель, это слово: изъели: на нем созидается весь рас-
сказ наш.
Тут все разом вскрикнули от изумления и страха. Но женское любо-
пытство вскоре придало им силу говорить, и Ольга Петровна первая спро-
сила: кто же изъел?
— Не изъел, а изъели, — таинственно отвечал Петр Макарыч.
— Ну уж разумеется, что не один человек, — или нет, прости гос-
поди, — не один мертвец, хотела я сказать. Да кто же именно-то? — спро-
сила Марья Васильевна.
— Да кто же это видел, матушка Марья Васильевна? Ведь дело-то
не при нас с вами было, — с досадой отвечал Петр Макарыч.
— А все над нами смеешься; вот теперь и сам, чай, поверил, что мерт-
вецы-то по белу свету ходят.
— Ну уж, как не поверить! — воскликнул Петр Макарыч и улыб-
нулся, так улыбнулся, так уж улыбнулся, что и господи упаси...
Замечательно, что никто не изъявил и малейшего сомнения насчет
известия, принесенного Петром Макарычем...
— Ах, господи боже мой, — жалобно возопила Ольга Петровна, —
ну как нам домой-то идти? Ведь теперь, когда ворота-то изгрызены,
мертвецы-то, чай, так стаями по всему городу разгуливают.
— Если вам угодно, я провожу вас, — сказал Петр Макарыч, обра-
щаясь к Ольге Петровне и ее супругу, который все еще шептал про себя:
«чур меня...»
— Ах, батюшки вы мои, а я как же одна-то останусь? Ну, как по-
койник мой залезет ко мне? Что я стану делать-то? Посидите хоть вы
у меня! — восклицала бледная, как мертвец, Марья Васильевна, обра-
щаясь попеременно — то к Ольге Петровне, то к Ивану Николаичу, то
к Петру Макарычу.
— Да, а как нам идти-то будет? Ведь скоро девять часов. А как
еще-то посидим да доведем до полуночи, так тогда и поминай как звали.
Умчат, да в могилку, как Людмилу,4 — сказала, дрожа от страху, Ольга
Петровна.
— А у тебя разве есть какой-нибудь милый? — спросил Иван Нико-
лаич, у которого ревность на минуту пересилила страх.
— Ну уж полно... богохульничать-то! — прикрикнула на него Ольга
Петровна, — время ли теперь?..
370
— Да послушайте, вам лучше остаться здесь, у Марьи Васильевны,
ночевать. А я зайду к вам на дом, скажу, чтобы вас не ждали, —- сказал
Петр Макарыч, не потерявший присутствия духу.
Ольга Петровна посмотрела вопросительно на Марью Васильевну...
— Будьте мать родная! — возопила она. — У меня есть комнаты
порожние; и постель хорошая.
Ольга Петровна подумала — не пожеманиться ли ей; однако страх
отбил у ней охоту от этого, и она тотчас согласилась.
Петр Макарыч откланялся и ушел...
<ИСПУГ> II
Иной на месте Петра Макарыча просто бы не выдержал. Расхохо-
тался бы, да и только. А он и не рассмеялся ни разу, как будто бы сказал
что-нибудь дельное. Да еще мало того — он еще пошел к Софье Андреевне,
а Софья Андреевна едва ли не больше Марьи Васильевны боится выходцев
с того света. Она однажды увидала из окошка вечером лестницу, приста-
вленную к дому, чтобы кидать снег с крыши, да так испугалась, что больше
недели больна была от этого. Этого мало, что больна была, да, кроме того,
с тех пор она получила такое отвращение от лестниц, приставленных
к дому, что и теперь падает в обморок, чуть увидит где такую лестницу.
А Петр Макарыч без стыда, без совести отправился к ней — пугать ее тем
же, чем и Марью Васильевну...
Он нарочно испачкал грязью картуз, сюртук, растрепал волосы,
брызнул себе грязью на лице и бегом со стуком вбежал в дом Софьи Ан-
дреевны... Судьба, видно, благоприятствовала Петру Макарычу. У Софьи
Андреевны была в гостях и Варвара Ивановна...(Не окончено.}
* * *
Большой каменный дом Андрея Тихоныча возбуждал общее удивле-
ние в жителях небольшого городка Древлянска. И надобно признаться,
что это удивление было не совсем неосновательно. Построенный на вы-
сокой горе, окруженный со всех сторон какими-то садами, составлявшими,
по-видимому, чье-то чересполосное владение, дом этот один-одинешенек
красовался на высоте, и в каменной груди его, кажется, вовсе не было
грусти о своем одиночестве — не то что в чувствительном сердце мо-
гучего дуба в известной песне.1 Напротив — он очень спокойно стоял на
своем месте, несмотря на то, что был — один, один, бедняжечка, один
у всех в глазах; потому что далеко вокруг его не было решительно
никакого строения, кроме разве принадлежащих к нему же — неболь-
шого флигеля и различных хозяйственных пристроек, очень живописно
13*
371
разбросанных по двору. Перед самым домом устроен был так названный
древлянцами — Зеленский съезд, отчего возвышение, на котором построен
был дом Андрея Тихоныча, казалось еще выше и при низменном положе-
нии Древлянска действительно могло назваться горою. Подымаясь и
спускаясь по Зеленскому съезду, мирные граждане города никогда не
могли удержаться, чтобы не взглянуть на дом Андрея Тихоныча с не-
сколько неприязненным чувством, хотя дом этот — надобно отдать ему
справедливость — никому не загораживал дороги и вообще никто не мог
на него пожаловаться. Но его никто и не охуждал, никто и не говорил об
нем ничего дурного, напротив — всеми мерами старались расхвалить и
захвалить его и удивлялись даже, как ухитрился Андрей Тихоныч вы-
строить такой прекрасный дом! А что дом был прекрасный — в этом мог
увериться всякий при первом взгляде на него. Он был очень легкой ар-
хитектуры, расположен очень симметрично, украшения его были просты
и благородны, а безукоризненная белизна стен его так хорошо оттеня-
лась со всех сторон темною зеленью садов, что все только удивля-
лись и завидовали Андрею Тихонычу, не имея духа бранить его невин-
ный дом.
Впрочем, сам хозяин не пользовался плодами трудов своих и совер-
шенно напрасно подвергался гневу своих добрых сограждан. Он жил
в маленьком флигелечке, а в большой дом пускал постояльцев. Казалось
бы, надо замолкнуть злым языкам, представлявшим Андрея Тихоныча
каким-то маленьким Крезом. Доказательство небогатого состояния его
было налицо. Он сам очень логически выводил, что ему не было бы ника-
кой нужды тесниться с семейством своим в дрянном флигеле, если бы
была возможность жить в хорошем, каменном доме. Но жители Древлянска
питали особенное нерасположение к каменным домам и хозяевам их и
потому не внимали никаким доводам Андрея Тихоныча и вместо ответа
говорили обыкновенно в сторону: «Вот вздор какой! Знаем мы эти
дела! Если б ничего у него не было, кто бы велел ему строить этакие
хоромы?»
Кто бы, в самом деле, велел ему строить этакие хоромы? Чтобы узнать
это, надобно вернуться несколько назад и рассказать все по порядку.
Вот как было дело.
В один прекрасный вечер в Древлянск приехал новый губернатор.
В следующие прекрасные дни он принимал чиновников и осматривал
город. По осмотре чиновников и города в одну прекрасную ночь, страдая
бессонницею, он принялся думать и вздумал, что новому губернатору
необходимо позаботиться об улучшении и украшении города. Когда на-
стало прекрасное утро, у него уже совсем готов был план преобразования
Древлянска. На этот раз, как нарочно, подвернулся несчастный Андрей
Тихоныч, который состоял тогда при его превосходительстве в долж-
ности чиновника по особым поручениям. Его превосходительство принял
Андрея Тихоныча особенно ласково, рассказал ему свои намерения ц
372
предположения и, когда тот одобрил их, вдруг ни с того ни с сего начал
просить «своего дорогого, деятельного, неусыпного и благородного по-
мощника и сотрудника» подать согражданам благой пример, начать с са-
мого себя преобразование города... {Не окончено.)
О ЛЮДИ, ЖАЛКИЙ РОД,
ДОСТОЙНЫЙ СЛЕЗ И СМЕХА i
I
Чем сердце в нем хитрей и ложней,
Тем с виду он неосторожней
И в обхождении простей.
А. Пушкин *
Увы, увы! О, бездна нечестия! Чувствительные сердца, пригото-
вляйте носовые платки! Мизантропы и филантропы! Готовьте речи о край-
нем развращении человечества и о средствах к уничтожению оного раз-
вращения. Недавно я слышал удивительную историю, одну из тех слезных
драм, которых так много представляется ныне на сцене света. Выслушайте
и возрыдайте, или, если угодно, прокляните весь род человеческий, исклю-
чая, разумеется, меня и себя.
В недавнее время в одном из губернских городов многообъятной Рос-
сии проживал чиновник Антон Петрович Белицкий. Служил он в долж-
ности казначея, но в каком присутственном месте, молва об этом умалчи-
вает, и более о нем ничего не известно. Ни роду, ни племени, ни характера,
ни состояния — ничего не открывает своенравная молва. В этом же го-
роде служил и Василий Григорьич Фоминский, человек также свойств
неизвестных, а по месту служения один из многочисленных начальников
Белицкого. Вот, говорят, однажды приходит Василий Григорьич по долж-
ности ревизовать казначейство. Приступили к делу, только вдруг ревизор
начинает уверять, что в казне недостает 500 рублей серебром. Антон Пет-
рович побледнел от испуга; все присутствовавшие начали вновь пересчи-
тывать деньги, считали, считали, и действительно — нет как нет 500 руб-
лей. Испуганный казначей не знал, что делать, в отчаянии, как вдруг он
схватился за голову, подошел к Василию Григорьичу, просил его выдти
с ним в другую комнату. Они пробыли там около четверти часа и когда
вышли, на лице Антона Петровича не было и следов прежнего отчаяния.
Он сказал всем собравшимся в казначействе, что припоминает, будто
отдавал кому-то эти деньги, и надеется припомнить, кому именно, в случае
же совершенного забвения — берет на себя восполнение недостающих
денег, а между тем просит покорнейше не доносить никуда об этом несчаст-
ном случае. Все согласились и разошлись, сожалея о несчастии казна-
чея, которого все знали за человека необыкновенно умного и любезного
373
и еще более необыкновенно честного. Прошло несколько дней, и в городе
заговорили о необыкновенном великодушии казначея. Говорили, что
он чуть не пожертвовал собой для у спокойствия своего ближнего. Кому-то
в час откровенности, за стаканом пунша, удалось выманить у Антопа
Петровича тайну внезапной пропажи денег из казначейства.
— Василию Григорьичу, — говорил он, — однажды до зарезу нужны
были деньги. Не знаю, что за коммерческие обороты были у него, но только
он говорил мне тогда, что из-за этих пятисот рублей он может потерять
или приобресть пять тысяч.
При этом вдруг раздался шепот удивления, и все начали судить
и осуждать страсть Василия Григорьича к этим купеческим оборотам,
в которых он беспощадно обманывал всех и каждого. Не могли надивиться
его изворотливости, но во всем этом проглядывала неприязнь, возбужден-
ная в благородных дворянах и чиновниках низкою купеческою страстью
Фоминского.
■— Так вот, — продолжал Антон Петрович, — не зная, где найти
денег, он тогда обратился ко мне, слезно умолял меня, называл меня своим
спасителем и тому подобное... одним словом, убедил меня дать ему денег
из казначейства. Я тогда еще не знал Василия Григорьича, то есть, — при-
бавил он, спохватившись, — знал как честного, благородного и притом
состоятельного человека. После того я напоминал ему несколько раз об
этом, и он обещал заплатить в скором времени. Но вот наступило время
ревизовки, и Василий Григорьич первый пристал ко мне, спрашивая,
почему недостает пятисот рублей в казначействе.
Тут послышались восклицания и возгласы: «Да для чего же это?
Да что же ему была от этого за выгода?.. Да неужели он не мог промол-
чать?.. Это уж слишком...» и т. п. Казначей, казалось, удивлялся этим
вопросам и продолжал говорить голосом, в котором слышалось раскаяние
в своих словах:
— Я уже, кажется, слишком много сказал вам и, таким образом,
нарушил мое обещание, данное Василию Григорьичу. Надобно вам заме-
тить, что он взял с меня слово, что я буду в тайне от всех хранить это
обстоятельство, и я до сих пор держал мое слово. Но вот что значит лиш-
ний стакан этого русского грогу, — и Антон Петрович с отчаянным видом
показал на новый полный стакан пуншу, только что принесенный ему... —
Однако же я сказал, кажется, уже слишком много, чтоб можно было оста-
новиться... Лучше досказать гисторию, чтоб не стали воображать чего-
нибудь еще хуже, чем что есть на самом деле. Я думаю, что Василий Гри-
горьич просто хотел испытать меня, каково я правлю свою должность,
и тут на меня, как нарочно, нашел какой-то столбняк, сам не понимаю,
что такое... Как будто меня что отуманило... припоминаю что-то, думаю
о чем-то, но все как во сие, ничто не представляется определенно и ясно.
— Это бывает-с, — заметил глубокомысленно один из гостей, -~
бывает-с... Со мной самим несколько раз бывали иодобные вещи-с.
374
— Да, бывает, — продолжал рассказчик. — Й надобно признаться,
чрезвычайно тягостное состояние. Только вдруг — будто что-то осветило
меня, и я очень ясно припомнил себе все, решительно все обстоятельства
этого дела. Я тотчас подбежал к Василию Григорьичу, вызвал его в другую
комнату и говорю: «Извините, Василий Григорьич, я и позабыл, что деньги-
то, пятьсот рублей серебром, отданы вам еще в прошлом годе... Нельзя ли
вам теперь отдать их в казначейство? Пожалуйста, выручите меня...» А он
мне: «Помилуйте, говорит, что это вы вздумали! Когда я брал деньги
в казне? У меня, слава богу, своих довольно... не нуждаюсь...»
— Неужели он этак сказал? Неужто заперся?.. Что за подлость!.. —
послышалось со всех сторон.
— Позвольте, — перебил Антон Петрович, — выслушайте... Я ис-
пугался не на шутку и говорю: «Помилуйте, Василий Григорьич, я очень
хорошо помню, что вы в прошлом годе просили у меня, чтобы я дал вам
взаймы казенных денег, и после того несколько раз напоминал вам об
этом долге, и вы все обещались заплатить». Он задумался немножко, да
и говорит: «Вы, может быть, имеете документы...» — «Помилуйте, какие до-
кументы с вами, — отвечаю я, — ваша честность —лучший документ...» —
«Ну так, говорит, может быть, я позабыл, но я не считаю за собой ника-
ких казенных денег и надеюсь, вы не можете доказать этого вымышлен-
ного долга...» Я так и сяк, бился, бился — не брал, да и кончено. Нако-
нец я говорю: «Тут были свидетели...» А он вдруг: «Из этих свидетелей
один умер недавно, а другой неизвестно где..»—«Так, стало быть,—
вскричал я, — вы сознаетесь, что брали деньги...» Как только я сказал
это, он совсем переменился. «Ну, говорит, если проговорился, так уж
делать нечего... А я бы вас еще помучил... Можно ли быть так забыв-
чивым... Тут надобно каждую копейку помнить, а вы забыли пятьсот
рублей. На что это похоже?» Дал мне нотацию, обещался заплатить, да
и кончено. А потом прибавил еще: «Да уж не срамитесь, говорит, не ска-
зывайте, что деньги-то за мной, а так, скажите, что поищете. Да потом уж
и найдете там где-нибудь... А то нехорошо...» Я так и сделал, да только
вышел ужасный дурак: все и рассказал почтенному собранию...
— Ничего, ничего, помилуйте... Мы здесь все свои люди, — возра-
зил хозяин. — Из избы сору не вынесем... Однако хорош же Василий-то
Григорьич! Какую штуку придумал!..
— Да, хорошо умел испытать мою исправность, — отвечал Антон
Петрович.
— А ведь кто его знает, что у него было на уме-то, — заметил один
чиновник, почему-то предубежденный против Василия Григорьича.
— Разумеется, — прибавил казначей, — чужая душа — потемки.
— Особенно, я думаю, душа Василья Григорьича, — подхватил тот
же чиновник, и все поняли этот намек, и на другой день острота чиновника
ходила но городу вместе с рассказом о несчастий простодушного казначея
и коварстве Василья Григорьича.
376
II
Прошло неизвестно сколько времени после вышеписанных обстоя*
тельсти, и все обстояло благополучно. Пришел как-то день именин Антона
Петровича, и он решился задать пир горой и созвать к себе все, что есть
лучшего в городе и что, разумеется, было ему под силу. Между гостями,
собравшимися в этот день к многоуважаемому казначею, не было только
Василия Григорьича, и у присутствовавших, естественно, зашел о нем
разговор, в котором, между прочим, припомнилась и проделка его с Ан-
тоном Петровичем...
— Да, — заговорил Антон Петрович — довольно таинственно, и как
бы нехотя, — много мне досталось от его... невнимательности. Вот и те-
перь — судьба моя в его руках, и если он только захочет покривить ду-
шой, я погибну совершенно.
— Что же это такое? — начали спрашивать многие, увлекаемые лю-
бопытством. — Что у вас еще за дела с ним? Какое влияние может он иметь
на вашу будущность?
— Да опять коммерческие дела... Не знаю, как и быть... На него
теперь плохая надежда, а еще ждать спасенья — неоткуда. — И Антон
Петрович грустно повесил голову и устремил печальный взор на свои
сапоги.
— Э, Антон Петрович, — заговорил один маленький веселый ста-
ричок, — что за время нашел печалиться?.. Не бойся, беды авось большой
нет... а то мы выручим...
— Ох, нет, Иван Филиппович, — возразил опечаленный казначей, —
дело такого рода, что никто уж мне не поможет, если...
— Да что такое? Скажите толком; мы и подумаем, потолкуем вместе...
Может быть, и в самом деле важное что-нибудь, так мы похлопочем... А мо-
жет, и пустяки...
— Да опять то же, что и в прошлый раз было... Вот вам и все, —
лаконически ответил Белицкий и снова задумался.
— Как же это?.. Ужели же он все еще не возвратил свой долг?..
Это уж ни на что не похоже. .
— Это бы еще ничего... а то еще хуже сделалось, — ответил Антон
Петрович. (Не окончено.}
* * *
Служил я, батенька ты мой, все учителем, да вот видишь — и дослу-
жился: пришлось на старости лет винить свою молодость, даром забитую,
без пользы потраченную. А был я таким же, как и все; да и посмотрю как
на вас, так моя молодость так вот и представляется точь-в-точь как вы.
Смотрим мы все в молодости светло на жизнь, наука и правда лезет в нас,
376
пока жизнь не собьет и не столкнет с дороги, по которой'идешь, зажмуря
глаза, не думая о ямах... А ямки-то у нас есть, в доле учительской. Видите
ли, люди-то нас не так понимают, да и, правду сказать, и не очень любят:
образованный человек для них что бельмо на глазу, ведь его часто ничем
не уломаешь, стоит на своем, да и только, и ругнуть не смей; даже п ска-
зать-то что-нибудь такое не больно ловко — как раз засмеется и ответит
(такое), что сам же застыдишься за свои слова. Вот по этой-то причине
не любят нас такие начальники, которые сами не были в университете и
по мере возможности не пускают нас к себе. Вот что со мной случилось,
когда я только что кончил курс в университете.
Кончивши курс, поехал я на родину повидаться с родными. Человек
я бедный, нельзя без службы, а учителем-то, признаться, не хотелось быть:
уж служба-то больно тяжелая и без будущности. Вот, подумав так, я ре-
шился поступить в гражданскую службу — все же хоть до советника
дослужишься; кстати же открылось в том городе, где я жил, место помощ-
ника столоначальника в казенной палате. Прихожу я к председателю;
прошение он принял, да не понял, что ли, его, только спросил: «А какой
вы чин имеете?» Это меня смутило. «Как, говорю, чин? Я кандидат прав
такого-то университета».—«Дачто,говорит,мне за делодо ваших прав, лучше
бы вы были регистратором, а то что мне в вас?» С тем и ушел.
Вот так-то помучившись, поискавши, поступил я учителем в гимна-
зию: начинать службу с писца, корпеть за перепиской безграмотных бумаг
не хотелось. А все бы лучше бы было, если б и с писца начал; все бы не был
в таком положении, как теперь, не пришлось бы на старости лет заниматься
частными уроками. Впрочем, в первое-то время было хорошо: жалованье
учительское по тому времени было большое, особенно холостому. Не ду-
маешь, бывало, о том, как бы набрать побольше учеников к себе на квар-
тиру да что побогаче; больше сидел дома, занимался, только и думы о том,
как бы лучше и понятнее излагать свой предмет, и ученики в то время меня
очень любили. Бывали и тогда неприятности, не с учениками, а с началь-
ством больше, да после-то приучился смотреть па него настоящими гла-
зами, так и не ошибался.
Видите ли, попечителем нашего округа был в то время князь N.
Человек он военный, везде хотел видеть дисциплину строгую, ну и нас
приучал к ней. Помню хорошо его первый приезд в нашу гимназию...
Вот страху-то нам было! Время-то тогдашнее было страшное — только
что кончилась война... Везде кары да наказания: подозрительность во
всех какая-то была... Нельзя, бывало, вечером выдти на улицу, тотчас
пойдут спросы: куда,да зачем, да кто ты такой? Просто беда, да и только! —
не понравишься чем или подозрение на тебя какое явилось, и поминай
как звали. Не было спуску ни вашим, ни нашим.
Приезжал он к нам в гимназию с полной свитой — и губернатор,
и полицеймейстер, и жандармы, и кого-кого с ним не было. Да так и ходит
но классам с этой-то свитой. Про нас-то,учителей, тогда нечего и говорить...
377
На нас он смотрел, должно быть, как на унтер-офицеров, а на гимнази-
стов — как на солдат.
В первый раз, как он приехал к нам, так такую штуку выкинул, что
вы теперь-то, пожалуй, и не поверите... да и нам в то время было немало
смеху, даже и ученики-то сразу поняли, что новый попечитель-то не на
месте. Вот как это было. Приехал он во время уроков и со свитой своей,
куда примкнул и наш покойный директор (славный был человек, дай бог
ему царствия небесного! образованный был человек, понимал все как
следует), пошел по классам. Ну, и обошел почти все классы, ничего не ска-
зал... Только пришел и к французу; он был в то время в третьем классе,
вспомогательные глаголы avoir и etre проходил. Осмотрел он учеников да
вдруг нахмурился... «Что это у вас порядка нет в гимназии? — крикнул
он директору. — Разве можно больших с маленькими в одном классе
держать? Порядка никакого нет! Ты чего, болван, не в седьмом классе!» —
крикнул он ученику, что был повыше. Ученик-то был скромный такой,
сконфузился. Директор видит — плохо: нужно как-нибудь выручить бед-
ного гимназиста, без вины виноватого. «У нас, говорит, ваше сиятельство,
ученики размещаются не по росту, а по летам и по успехам в науках». —
«Молчать, говорит, когда не спрашивают!» Ну, директор и замолчал, только
плечами пожал, а того как будто еще больше это рассердило: вызвал этого
большого ученика, раскрыл книгу и заставил его читать по-французски.
Ученик-то был в таком волнении, что едва мог читать, а тут еще на беду
возьми да и прочти какое-то слово не так, как следует. Как раскричится
мой князь на него, даже в слезы привел. «Который тебе год?» — говорит.
«Шестнад-ца-тый». — «Я, говорит, в твои лета, дурак, был в Париже,
Монмартры брал, Европу пешком прошел, а ты до седьмого класса не мо-
жешь дойти, болван!» Так и вышел, разругавши ученика за высокий рост,
да и директору с учителем досталось таки порядочно.
Вечерком в этот день, как уж князь-то выехал, собрались мы к ди-
ректору на чай. Ну, говорит, господа, поздравляю вас с новым начальни-
ком, с ним мы быстро пойдем по пути просвещения, — да и рассказал нам
все, за что ругал его князь, — выправки, говорит, никакой не заметил,
вицмундиры у одних потертые, у других совсем новые, — все в таком
роде. Ну, пожали мы плечами, посмеялись вдоволь над его сиятельством,
да и сели за зеленый столик — в провинции-то ведь больше нечего и де-
лать в гостях. Впрочем, князя-то мы очень не винили: до того времени слу-
жил он все в военной службе, нашего устройства совсем не знал, да и
в корпусе никаком не был, а так себе, домашнего воспитания — понимаете?
(Не окончено Л
СТАТЬИ И РЕЦЕНЗИЙ
ИЗВЕСТИЕ О НЕКОЕМ НОВОЯВЛЕННОМ,
ВЕЛИКОМ, НЕРАЗГАДАННОМ СУЩЕСТВЕ
И О ЕГО СТИХОТВОРЕНИЯХ,
вышедших в Нижнем Новгороде in 4-ку, на 26 страницах, под названием:
Стихотворения Митрофана Лебедева, 1850 г.
Многое есть в природе, Горацио,
что и не снилось нашим мудрецам
Шекспир.!
Вот великая истина, которая одна только может идти в эпиграфы
к стихотворениям Митрофана Лебедева! Подлинно — в природе много
таких вещей, которые и не снились никому, об которых и не думал никто.
Но вот, в лето от создания мира 7358, воплощения же бога слова 1850,
в месяце ианнуарие, божиею милостию является Великий гений — поэт,
физик, механик, астроном, и проч., и проч. — и открывает множество
неизведанных доселе тайн природы. Слава нашему 1850 году, произвед-
шему такого гения. Слава Митрофану Лебедеву. Имя его прогремит в по-
томстве. Чего, чего нет на этих двадцати шести страничках! Чего нет!
Разве только птичьего молока и свиных рогов! И то нет, вероятно, потому
только, что Митр. Лебедев не хотел тратить времени на такие пустяки;
если бы он занялся этим, он, наверное, открыл бы и это в природе, кото-
рая, кажется, боится его, как собака палки. Но начнем по порядку из-
лагать достоинства его книжищи.
NB. Мы называем его книгу книжищею не потому, что она велика
или толста, но потому единственно, что в ней находятся великие мысли.
Снилось ли кому-нибудь, например, что шум дышит? А? Ведь, навер-
ное, нет... А вот наш Великий человек ясно показывает человечеству,
что шум дышит, да еще как дышит! Послушайте-ко, или, если не побои-
тесь, посмотрите на 4-й странице стихотворений М. Лебедева:
И шум, как будто водопад,
Дышит под сладостною тенью/..
379
Чудная истина! Снилось ли кому-пибудь, что в Мире так по всем
распространено дыхание? Наверное, нет, а между тем в природе все ды-
шет. Да-с — все. Прошу не сомневаться. Все различие состоит в том, что
иное в природе дышит, иное дышит, а иное дышет... Вот, например, тень
лесов дышет летом, а осенью не дышет. Видите ли — даже и тень дышет!
Да еще не просто, а дышет сладостью благовонных растений. (И все это
тень! Чудны дела твоя, господи!..)
А вот еще истина, которую и мы, несмотря на свой маленький умишко,
испытали на себе. На стр. 2 стихотворений мороз дохнул. И действительно,
когда мы читали это место, то сами, персонально, почувствовали, как
дохнул на нас мороз и подрал нас по коже. Так и отметим: probatum est —
испытано...
Далее на стр. 4 стихотворений Лебедева земля дышет, а —
На лоне д ы ш у щ е й земли
Цветы прелестные видпеют...
(NB. Вероятно — надобно читать: виднеются). Ну уж это просто — черт
знает что такое, как сказал бы Гоголь... Ради бога, помилосердуйте. Что
это? посмотрите — шум дышит, тень дышет, мороз дохнул, ай, ап, земля
дышит, ой, не говоря уж об ветерке. Это просто — беда. Летом — тень,
зимой мороз, под ногами земля, сбоку шум, спереди, сзади, везде — вете-
рок — все это разом разевает рты свои — дышит, дуется, раздувается,
как кузнечный мех, и прямо вам в уши... мучит, терзает вас... Прибавьте
к этому — каково бывает вам, когда на вас дохнет человек, наевшийся
луку, или накурившийся табаку, или что-нибудь этакое. А? каково? Не-
хорошо?
Судите же, каково вам будет, когда на вас дохнет земля, в которой
находятся самые корни луку, табаку и прочих веществ, имеющих запах
гораздо хуже, нежели лук и^табак. Ужасно!..
А вот не угодно ли посмотреть, как в природе все улыбается? Несет
приветы? Дары? Не угодно ли посмотреть на эфир, даль, эмаль, денницу?
Не угодно ли взглянуть на знамя часов? Да правда, — нет, мы лучше
покажем вам, как в природе все лобзается или лобызается... Это по край-
ней мере хоть немного подсластит вам горечь от неприятного запаху луку,
и пр., и пр.
Вот смотрите: ветерок, —
Лобзая персть земную,
В дальность света упорхнул.
Бедная персть земная! Представьте себе горестное ее положение... Ветер
схватил ее за волосы, непременно за волосы: это всего удобнее... (А во-
лосы у земной персти непременно должны быть, потому что у ней есть же
ведь губы, а при губах нужно иметь и голову. Представлять же себе персть
земную лысою вовсе нет никакой надобности. Скажите, не легче ли же
380
всего было ветерку схватить ее за волосы, йамёреваясь, лобызая её, й тб
же время порхнуть в дальность света?!) Итак — ветер бе,з всякого мило-
сердия (да где ему знать и милосердие-то? Язычник ведь поганый!) схва-
тил персть земную за волосы, начал лобзать ее, да и улетел в дальность
света. (Такой разбойник!..) А там и кинул ее... Двойное злодейство: персть
земную за лобызал, да еще свет ему помешал. Кажется, вдали ведь, так
нет —- свет и вдали ему нестерпим: надобно было забросать дальность света
земной перстью!.. Явно отсюда, что ветерок, который воспевают поэты,
вовсе не такого добропорядочного поведения, как его изображают: он
просто злодей, злодей, каких не бывало даже в романах Виктора Гюго
и Александра Дюма! Вот как!..
А вот дальше так совсем другое: тут уже солнце лобызает мир живо-
творными лучами и переходит поспешными стопами (бегом?) через эфир.
Каким образом солнце лобызает мир, когда уже давно известно, что рот
(и то с одной губой) находится только у месяца, а у земли и лучей солнеч-
ных такового не имеется, — а следовательно, им и целоваться между собой
нельзя: каким образом узнал поэт, будто солнце переходит через эфир,
когда эфиру еще не определено границ. — Великий астроном М. Лебедев
этого не объясняет; он просто говорит:
Животворными лучами
Лобызает солнце мир
II поспешными стопами
Переходит чрез эфир...
А впрочем, и сам Великий астроном говорит в другом месте:
Инде звездочка мерцает
На (?) эфире голубом-,
А солнце — как доныне думали — никогда не заходит дальше звезд,
следовательно, оно и не могло перейти эфира, где сияют звезды... Мы так
думаем, а впрочем, не утверждаем: может быть, Великий человек нашел
новые законы движения планет. Во всяком случае, просим объяснить нам
это лобызание и перехождение солнца чрез эфир.
Далее М. Лебедев веселится, что —
...игрун-ветерок
Тихо -качает рукою шутливой,
Будто лобзая, влатой колосок...
Мы было призадумались над тем, чем особенно веселился Великий
человек при этом случае. Кажется, веселого ровно ничего нет. Мы даже
(с позволения вашего, г-н Великий человек) — мы было даже... даже...
осмелились — зевнуть при этом... извините!.. Наконец мы вздумали, что
означенному Великому человеку весело было оттого, что он при этом
открыл несколько великих истин, а именно: 1) что ветерок — игрун (что,
между прочим, подтверждает наше предположение о земной персти. Ему
ничего не стоило схватить ее за волосы: ведь он такой — игрун!), 2) что
381
У потерка есть руки, и еще рука Шутливая, 3) что он очень любит лобы-
заться...
Но главное тут, сколько мы могли понять, состоит вот в чем: ветерок
качает шутливою рукою златой колосок (NB. Какой сильный этот ветерок:
золотые прутики шутя качает!); из этого Великий человек, М. Лебедев,
выводит, что он лобзает этот колосок. Отсюда следует, что если хочешь
лобызать кого-нибудь, то нужно наблюдать следующую церемонию:
прежде возьми этого кого-нибудь шутливой рукой и покачай его: тогда
это похоже будет на действительное лобзание!!!?!.. Теперь и прекрасный
пол будет благодарен Великому человеку: он открыл новую примету не-
верности мужей. Теперь если женщина увидит, что муж ее покачнулся,
она тотчас догадается, что это кто-нибудь качнул его рукою шутливой,
будто лобзая; она тотчас начнет следить за ним, и неверность будет от-
крыта... Ах, если б введен был у нас прекрасный обычай — качать друг
друга при лобзании/.
После этого у Великого человека вдруг несколько открытий. И всего
на двух строках. Вот они, эти строки:
Время расцветшей древесиою губкой
Часто целует кресты по местам.
Из этого видно: 1) что древесная губка делается от поцелуя времени,
так же как от поцелуя лихорадки обметывает лице; 2) что можно целовать
не прямо в губы, но еще посредством губки. NB. Новый обычай: если хо-
тите поцеловать кого так, чтобы у того, кого вы поцеловали, надолго
остался знак, то целуйте его древесною губкой, а не собственными губами.
3) В этих стихах есть еще важное открытие, а именно: время, как ни скоро
бежит оно, не забывает между тем и пошалить, поцеловаться, у него стало
даже ума, за неимением собственных губ, изобресть новый род поцелуев
посредством древесной губки... Вот сколько новых открытий в этих двух
строках!
Далее у М. Лебедева опять лобзание. У него лазурная чаша, опроки-
нутая вверх дном на землю, обнимающая краями нашу вселенную, —
Лобзает предел горизонта кругом!.
Вот и еще открытие. Теперь уже не нужно Сизифова камня, Тантало-
вой бочки и прочих мук, выдуманных прежними стихотворцами. Мучение
чаши М. Лебедева превосходит все эти мучения. Представьте себе: эта
чаша (в которой, по всей вероятности, должно подозревать небо), опроки-
нувшись вверх дном, должна постоянно обнимать нашу вселенную и лоб-
зать предел горизонта!
Вы знаете, как не любит землю и все земное все небесное, и, следо-
вательно, можете понять, с каким болезненным чувством должно небо,
или лазурная чаша, лобызать землю! Притом какое ужасное положение —
вверх дном, или вверх ногами!.. И быть приковану к одному месту и не-
382
пременно, не отводя рук, все обниматься, не отводя губ, целоваться!..
Если бы всех преступников ставить вверх ногами и заставлять лобызать
и обнимать тех, кого они особенно не любили, едва ли не лучше было бы
Сизифова камня!.. '2 Правительство также должно быть благодарно Ве-
ликому человеку за изобретение такой прекрасной казни!. . .
Но отвратим взоры свои от этих ужасов и лучше посмотрим на исчис-
ление свойств ветра или ветерка.
На 1-й стр. являются ветры неугомонные. На стр. 4 ветерок 1) веет,
2) вьется, 3) о чудо! — льется, 4) лобзает цветок, 5) качает шутливо
листьями, 6) свевает ароматическую пыль с розы и с лилий, 7) колышет
гибкую (вероятно, гибкий) ковыль, 8) напевает идиллий, (то есть идиллию).
NB. Странно, однако, как Великий человек коверкает слова! Впрочем, он,
вероятно, открыл и новые свойства языка, так же как открыл тайны при-
роды. Итак, он и грамматик — виноваты, филолог... Новое качество!..
На стр. 6 свойства ветерка: 1) он провевает; 2) он провевает с востока;
3) он легкокрылый.
На стр. 7 еще свойства: 1) он нежно шепчет с листочками; 2) отряхает
с природы лень ночную; 3) лобзает персть земную; 4) упорхает в дальность
света.
На стр. 9 еще свойства: 1) ветерок дремлет в долине. От этого в нем
усыплены многие свойства; но если бы он не дремал, то — 2) порхал бы
меж дерев; 3) двигал бы лист на осине; 4) трогал бы кусты.
На стр. 13 ветерок является: 1) игруном; 2) с рукою шутливой; 3) ка-
чает златой колосок.
Наконец, на стр. . . . ветер: 1) превращается в вихрь; 2) забродит
на могилу усопшего; 3) напоминает о благах, презренных им; 4) напоми-
нает о персти земной; 5) мчится вдаль от погоста! . ....
Итак, двадцать семь свойств ветерка! Из них удивительнейшие: 1) то,
что он льется: 2) то, что он беспрестанно лобзается. Здесь мы замечаем
в нем одно нехорошее качество: лобзание без разбору. То он лобзает персть
земную, то цветок, то колосок. А не видно, чтобы он отирал у себя губы:
так он, чем свевать ароматическую пыль с цветов, лучше бы свеял пыль
земной персти у себя с губ!.. Впрочем, может быть, он лобзается посред-
ством древесной губки!.. Третье замечательное свойство ветра: он может
дремать/.. Мы доселе думали, что ветер когда не действует, то тотчас же
уничтожается, и когда ветер не дул, то мы обыкновенно говорили: нет
ветру; но теперь Великий человек открыл, что ветер когда не дует, то
дремлет... Верим ему на слово!..
Самое же отрадное свойство ветра то, что он мчится вдаль. К несча-
стию, не смеем надеяться, что этот ветер не прискачет (это свойство
забыл Великий человек) опять к нам.
Уже давно было он с земной перстью упорхнул в дальность света,
а все-таки опять между нами явился!.. Что с ним делать-то? ......
(Окончание в следующей книжке)
983
< ЧЕР IT О It А И РЕ ДА КЦИЯ ПРО ДО. IУКЕП II Я
ТОЙ ЖЕ РЕЦЕНЗИИ}
Но, говорят, однообразие утомительно. Не будем же говорить подолгу
об одном предмете. Выпишем только некоторые великие истины, новоот-
крытые Митр. Лебедевым. Пусть читатели сами судят по этим выпискам
о великом гении поэта, физика, астронома,и пр., и пр., и пр., заключенных
в одном необъятном человеке, Митр. Лебедеве. Выписки будут предложены
в виде вопросов и ответов.
Вопрос 1. Когда осенью по окончании жатвы идут пары с земли, что
это значит?
Ответ. О, это от земли хваленья фимиам,
Присяга в верности и утвержденье клятвы (стр. 1).
Вопрос 2. Что такое осенью небосклон?
Ответ. Небосклон осенью есть застенчивый исполин, печальный,
нелюдимый, грозный, кутающийся в тучи, которые вьются клубами в его
померкшем темени (стр. 1).
Вопрос 3. Когда мороз дохнет осенью, то что бывает?
Ответ. Тогда вмиг исчезают шелковые луга (стр. 2).
Вопрос 4. Если измерить один луч солнца, то как велик он будет?
Ответ. Измерить этого нельзя; но должно полагать, что он очень ве-
лик, потому что каждый приветный луч солнца льется на землю теплыми
реками (стр. 2).
Вопрос 5. Как весной блестит небо?
Ответ. Оно блестит в сияньи радостной денницы, как храм причудли-
вой царицы... (стр. 3).
Вопрос 6. Отчего тает снег весной?
Ответ. Дерзкий снег уничтожают удары пламенных мечей, упадаю-
щих на мир от солнца (стр. 3).
Вопрос 7. Куда падают^ручьи?
Ответ. На попечительную грудь потока (стр. 8).
Вопрос 8. Почему ручьи быстро бегут?
Ответ. Они спешат к указанному сроку (стр. 3).
Вопрос. 9. Когда льдины идут вниз по реке, что это значит?
Ответ. Это значит, что река несет дань в бездонную пучину морей
(стр. 3).
Вопрос 10. Какие свойства ветерка?
Ответ. Вьется, льется и пр. (стр. 4); обо всех свойствах ветра см. выше.
Вопрос 11. Чем и что собирает пчела с цветов?
Ответ. Она собирает клешней душистое именье цветов (стр. 5).
Вопрос 12. Какие свойства птичьих песней?
Ответ 1. Песни птиц суть гимны.
2. Эти гимны реют в небесах.
3. Плавают в зыбучих волнах (стр. 5).
NB. Из этого можно заключить, что гимруьт птиц похожи на летающих рыб.
384
Они и плавают л летают, или реют. Только гимны могут летать гораздо
выше летучих рыб, даже в самих небесах.
Вопрос 13. Когда весной исчезает снег с земли, то чьему влиянию
нужно приписать это?
Ответ. Этого решить нельзя. Сам Великий человек говорит на стр. 3,
что лед растопляют лучи, а снег уничтожают пламенные мечи; на странице
же 5-й говорит, что сама природа — быстро срывает с себя снеговую одеж-
ду. Фраза «быстро срывает» — заставляет думать, что не пламенные
мечи, но сама природа без всякого постороннего содействия истребляет
снег. Таковое разногласие непонятно для нас. Но мы так уважаем Вели-
кого человека, что не решимся отвергнуть которого-нибудь из двух его
мнений, а просим его самого объяснить нам свои слова.
Вопрос 14. Что делает утром день?
Ответ. Он прощается с мрачной зыбкой, и марш в лазоревую даль.
Но здесь должна пресечься нить наших вопросов. Мы нашли, что и
Великий человек может ошибаться и, следовательно, ответы его не могут
быть принимаемы за непогрешительные. Мы не станем говорить, что
зыбка — слово неупотребительное и что его ныне можно слышать только
от старых нянюшек: это еще ничего!.. Но чтобы день был во мраке, или
в мрачной зыбке, — этого мы не можем допустить. Без дальнейших рас-
пространений возражаем словами Евангелия: кое есть общение свету ко
тьме?.. Надеемся, что Великий человек согласится с нами...
Но зато в следующих стихах Митр. Лебедев превзошел самого себя.
Воображаем, скольких трудов и времени стоило ему открыть, что живо-
творная денница с приветною улыбкой надевает надо лбом бледно-алую
воаль, как стыдливая девица пред мрачным женихом. Зато и открытие!
Осьмое чудо света!.. Денница (да что это такое? Денница да денница,
уж не Люцифер ли это) — Денница надевает воаль надо лбом!.. Снилось
ли кому-нибудь такое чудо? А? Наверно, нет. А Великий человек Митр.
Лебедев открыл это чудо и говорит о нем с такой уверенностью, как будто
бы сам это видел 1 Это, между прочим, свидетельствует о том, до какой сте-
пени господствует в мире madame мода! Даже сама денница ныне носит
воали. Но — бедная денница — как она ошибается, если думает, что хо-
дит по моде! она, напротив, вовсе не знает моды. Воаль надевает она надо
лбом в виде рожек. Судите же, какого формату должен быть ее воаль,
если он держится надо лбом. Мы, с своей стороны, можем только засви-
детельствовать деннице, что таких воалей никогда не нашивали — также
и в рассуждении цвета денница поступила очень нехорошо. Воалей ныне
совсем не носят бледио-алых, а носят по большей части темные. Об этом
деннице нужно было справиться у земных модисток! Но как бы то ни было,
а тут есть еще открытие — открытие в пользу прекрасного пола. Животвор-
ная денница, как стыдливая девица перед мрачным женихом, надевает воаль.
Понимаете ли, какое тут открытие? Вот какое: если какой-нибудь жених
по какому нибудь случаю мрачен, то его невеста должна смастерить бледио-
386
алый (по словам Великого человека, бледно-алую) воаль, надеть его (или
ее) с приветною улыбкой надо лбом и показаться в таком виде мрачному
жениху. Поверьте — всю его мрачность как рукой снимет: он расхохо-
чется, непременно расхохочется — за это мы вам ручаемся. В этом отно-
шении невеста его будет для него животворной денницей...
Далее скачет новое открытие... пади-та, а, а... Берегись-а-а-а...
Сомнет, убьет; дорогу, дорогу!.. Несколько открытий! Целый эскадрон
открытий!.. Слушайте — слушайте: вот утром «исчезают эскадроны огне-
вой батареи, и свиваются знамены (то есть знамена) светлой ночной
братин». Страшно! В переводе на наш язык светлая ночная братия озна-
чает звезды. Посудите же, когда каждая звезда больше солнца, каковы же
у них лошади!.. Это невообразимо уму человеческому.. Не справедлив
ли наш эпиграф?.. Снилось ли кому-нибудь из мудрецов вселенной, что
звезды ездят на лошадях и составляют эскадроны? А между тем это так.
Разделение войск у звезд не такое, как у нас, а совершенно другое, и
Митр. Лебедев оказал также незабвенную услугу, передавши нам некото-
рые части этого разделения. Мы не знаем, как он узнал это, но заслуга
его тем не менее велика! Ведь говорят же, что N... слушал музыку сфер
небесных. Митр. Лебедев зашел, может быть, еще далее: он, может быть,
слышал топот коней, на которых сидят звезды, видел знамена звезд, слы-
шал команду звезды офицерского рангу. Из этой-то команды он, может
быть, и узнал,что у звезд есть, так же как и у нас, эскадроны; но эти эскад-
роны составляют там не часть какого-нибудь полка, но часть батареи.
Как у нас в команде говорится: эскадрон такого-то полка, так там коман-
дуют: эскадрон такой-то батареи. Такое разделение звезд очень замеча-
тельно. Замечательно также и то, что у звезд есть знамены. Все это, на-
верное, никому еще не снилось!...
Далее день, взяв дротик-пламя в рук и, могучей рукой развевал знамя по-
беды, устремляясь далее в бой!.. И этому также невозможно присниться...
Теперь неизвестно только, к несчастию, сколько рук у дня. Если пред-
полагать у него только две руки, то действия, описанного в стихотворении
Лебедева на стр. 6, и представить никак нельзя. День взял в руки дротик-
пламя. Хотя мы и не понимаем, для чего он взял дротик в руки, когда
у нас обыкновенно бросают дротик одной рукой, однако это именно ска-
зано, и мы должны представлять себе обе руки дня занятыми. А между тем
у него в могучей руке в то же самое время является знамя победы. Нет,
уж верно, день-то имеет три руки. Так и примем к сведению... открытие:
у дня три руки (если не больше).
Вот еще открытие: знаете ли, на что похож гений? Здесь вы найдете
это: могучий гений восстает из причудливых времен, будто призрак при-
видении!., (стр. 6).
NB. Недавно один наш приятель смешил наше общество выражениями
вроде следующих: плоть тел, плешь лысин, око глаз, мрак темноты, и пр.
Мы все много смеялись над этим; теперь знайте, что не должно над этим
т
Смеяться: такое выражение употребил сейчас Йелйкий человек, стало быть,
оно хорошо.
На стр. 7 мы нашли, что лист на осине не движется вечером,— про-
стите наше невежество; но мы до сих пор думали, что лист на осине не мо-
жет не двигаться... Пожалуйста, не смейтесь, что мы неправильно думали
о такой простой вещи.
Но вот замечательное явление: в полночь бывает сумрак, и этот
сумрак сходит так церемонно, по такому верному маршруту, что мы
выписываем его: полуночный сумрак сначала идет чрез дубравы, потом
чрез вершины (чего? Это не объяснено); далее идет по деревьям,
потом по листам, сходит на обширные равнины, идет по полям и,
наконец, по лугам. Мы до сих пор думали, что сумрак (хотя мы и не
подозревали полуночного сумрака) — что сумрак покрывает все вдруг,
а нейдет по такой длинной дистанции, теперь уверились в противном.
Беспрестанные открытия Митр. Лебедева заставили нас думать, что
в его стихах ничего более и нет. К удивлению, мы встретили в них и не-
сколько старых, избитых, даже несколько пошлых истин, которые были бы
хороши в другом месте, но как-то не под лад к высоким новооткрытым
истинам. Например, тут нашли мы, что вечером птичек хоры притихают
(да кто же этого не знает?); что вечером тих, спокоен небосклон (да разве
он когда-нибудь буянит, бывает неспокоен?); что вечером тихо, мирно
в глубине вод (да, кажется, в глубине-то вод и тогда тихо, когда величай-
шая буря свирепствует на поверхности?); мы удивились этому и наконец
решили, что поэт нарочно бросает презренной толпе несколько знакомых
ей звуков, чтобы хоть сколько-нибудь польстить ее грубому слуху. Это
со стороны поэта очень похвально...
Но, как бы желая оправдать себя в этом снисхождении пред глазами
просвещенных ценителей, он тотчас же после одной старой, всем известной
истины ставит другую, новую. Вот она: знаете ли вы, что делает вечерОхМ
шорох?.. Наверное, вы подумаете, что ему вечером пропасть дела?..
Ничего не бывало — он вечером преспокойно спит между струями
(стр. 10)!.. Далее мы нашли еще определение месяца: месяц есть светиль-
ник для молящихся во мгле (стр. 12)...
Стихотворение «Прогулка по кладбищу» — прекрасно и, что всего
важнее, также заключает в себе несколько высоких истин. Оно начи-
нается тем, что из десницы — не знаю только из чьей — упало семя и
легло глубоко. Из светлой денницы заструился луч, я семя взошло с улыб-
кой деннице... Далее показывается, что плоды приносят приятность тру-
дов (стр. 12). Спрашиваю вас, мудрецы наши, не приснилось ли вам когда-
нибудь, как звучит колокол, или ко л кол?
Вы начинаете свои определения, но все не так. Слушайте: колкол
звучит протяжной октавой...
Еще спрашиваю: снилось ли вам когда-нибудь, что, может быть, на
кладбище лежит молодая юность? Снилось ли, что, может быть, сыновья
387
преслуптанья зашли на кладбище и здесь в шутливых мечтах смежили очи?
Вот нашли место, думаете вы, да кто пойдет на кладбище, чтобы там сме-
жить очи я шутливых мечтах?.. Однако я вам говорю, что все это может
быть: так сказал Великий человек... Таковы великие истины в «Прогулке по
кладбищу». Не могу удержаться от вопросов. Спрашиваю всех мудрецов ми-
ра: когда вы глядитесь в зеркало, в воду или во что-нибудь, где отражается
ваш образ, как вы назовете этот образ? Вы много говорите, но все по-пусто-
му. В двух словах можно объяснить все: это ваш подложный брат. Если не
верите, прочитайте на 15-й странице стихотворений Великого человека!..
Еще спрашиваю, на что похожа вечерняя заря?..
Много говорят опять философы и мудрецы, но не могут сказать в лад
Великому человеку. Наконец один говорит: она похожа на пожар... О,
диво, является другой гений, сочувствующий Великому человеку.
— Кто ты такой? — спрашиваю я его.
— Я суздальский живописец, — отвечает он с гордостью, — и на
моих картинах всегда изображаю зарю заревом, я уж не жалею на это
киновари и сурику.
Так точно! Великий человек, вероятно, и воодушевился твоей карти-
ной и изобразил зарю пожаром по твоей картинке. «Да», — отвечал с гор-
достью суздальский живописец. Но погоди, с твоей картины взято только
одно наименование зари. Я помню и другие названия: например, заря
называется еще медно-красною, еще бледно-алою воалыо; еще, наконец, —
дивно, непостижимо! — багровым знаменем часов, глотающих время, а
затем прибавляется, что она ужасное пламя и что это-то пламя составляет
покров дневного позора... Следовательно, Великий человек и сам вооду-
шевлялся, а не только по картинкам суздальских живописцев. Но остано-
вимся на одном названии зари: на знамени часов, глотающих время.
Чудное дело! Митр. Лебедев — Великий механик: он выдумал часы, кото-
рые уже не показывают времени, но глотают его. Теперь уже время не так
быстро будет идти: эти часьТ будут его поглощать, следовательно, ему на-
добно будет ходить поосторожнее, чтобы не попасть в пасть этих часов.
До сих пор мы думали, что время поглощает часы, а теперь выходит наобо-
рот. Странно!.. Впрочем, не подумайте, что мы сомневаемся в словах М. Ле-
бедева! Сохрани боже!., он, пожалуй, в наказание за сомнение выдумает
такую машину, которая и нас поглотит. Если уж его часы и время гло-
тают, то нас долго ли проглотить!..
Еще новое открытие: вечна неизведанной бездны эмаль. Этого откры-
тия мы и понять уже не можем. Далее бездна, алея, зажигается высоко!
Замечаете ли, какое обилие представлений: бездна высокая, бездна але-
ет, бездна зажигается! Впрочем, больше этого мы ничего не могли понять...
Потом еще чудо: тучи покрывают ковром небо. Мы прежде все думали,
что ковром можно покрывать что-нибудь только сверху. Но Великий чело-
век говорит, что и снизу можно покрыть коврами то, что находится выше
ковров. Тучи покрывают коврами своды небес.
388
Вообще во всем стихотворении «Красота неба» красота на красоте сидит
и красотой же еще погоняет. К сожалению, мы очень, очень, мало поняли
из всех этих красот, а потому и не можем ничего оттуда выписать.
Но следующее стихотворение: «Луна» — вознаградило нас за все. Это
стихотворение помещено в настоящей книжке нашего журнала. Само по
себе оно очень хорошо, и просто, и понятно, и с чувством. Но сравните
его с другими стихотворениями, и вы увидите тут, кроме того, множество
великих истин. Грезил ли кто-нибудь, что луна, на которую только все
еще смотрел отважный Гершель,3 что эта луна будет так подвластна чело-
веку земному? Великий человек М. Лебедев забрал луну в ежовые рука-
вицы и ворочает ее, как ему вздумается. Вот у него луна идет печально
(на стр. 19), а на стр. 10 луна отражает в воде лик веселый. Он прикажет —
она идет из озер и гор далеких (стр. 10). Прикажет — идет из палат солнца
(стр. 19). По его приказанию, она — то надевает золотое покрывало (уж
лучше бы забрало), то серебристую корону. То идет она робко, то спокойно.
Словом — совсем подчинена его воле... Когда уже и светила повинуются
ему, то нам и грешно даже противоречить ему...
Далее мы открыли, из чего бывают звезды. Они бывают: 1) изумруд-
ные, 2) златые, 3) из сапфира, 4) из рубина, 5) будто в сизых чешуях,
6) из зеленого марина, 7) серебристые в огнях, 8) иные как из крови, 9) из
желтой седины...
Ссылаемся на весь мир: видал ли он хоть раз сизые, зеленые звезды?
Едва ли!.. Где же увидал эти звезды Великий человек? Очевидно, что он
летал повыше людей...
Но знаете ли, что в водах есть эфир? Не знаете? так прочитайте на
22-й странице стихотворений М. Лебедева.
А знаете ли, отчего звезды гаснут? От зависти (стр. 22).
Такие-то великие истины открыты в стихотворениях Лебедева! Но,
питая высокое уважение к его машине, глотающей кого угодно, мы все-
таки обязаны сказать, что совсем не верим ему, ни в одной из выписанных
истин. Да считаем долгом сказать ему, что и никто не поверит этому. Да
и он сам, рассмотревши хорошенько, не поверит своим бредням. Все эти
высокие истины подтверждают одну высокую истину, что г-н Лебедев
воспитан в школе стихов Бенедиктова. Мы бы вовсе не стали говорить
об его стихотворениях, если бы имя его не в первый раз являлось в рус-
ской литературе. Но он еще очень молод и может исправиться. Для этого
мы советуем ему особенно прочитать Пушкина. Там на-йдет он, что истин-
ная поэзия состоит не в блестящих метафорах, не в гигантских гиперболах,
часто совершенно бессмысленных, но в самой мысли, и что чем естественнее
выражена эта мысль, тем лучше. 4
При всей неопределенности выражений, при всей дикости предста-
влений, при всем своевольном искажении грамматики языка стихи Ле-
бедева очень могут нравиться. Прочтите его «Луну», «Летний вечер»,
«Прогулку по кладбищу», «Элегию» — вы найдете в них и простоту, и
389
чувство, несмотря на беспрестанные лобзаний, и несносный ветерок, tipd*
чтите его «Красоту неба», и хотя вы ничего не поймете в ней, но вы тотчас
почувствуете, что это не прозаические стихи, что тут уже слишком много
поэтичности... Вы увидите тут широкий размах его воображения, которое
стремится узнать, и изведать, и выразить все, об чем оно только слыхало.
Мы предсказываем Митрофану Лебедеву блестящий успех на поле его
поэтической деятельности, если он только отстанет от своего ужасного
способа выражения. Советуем ему также не слишком часто повторять одни
и те же слова. Что прекрасно один раз, то уже только хорошо в другой
раз, сносно в третий и уже надоедает в четвертый. Например, даль, эмаль,
лазурь, эфир — очень хорошие слова, но они так часто употребляются
в его стихотворениях, что наконец становятся пошлыми. А ветерок с сво-
ими двадцатью семью свойствами хоть кому — так надоест... Не советуем
также ему примешивать физики к своим стихам. А уж если говорить об
ней, так говорить яснее; но крайней мере выставлять название того, об
чем хочешь сказать. Может быть, Лебедев хочет подражать Ломоносову,
но на это ему нужно сказать, что он стоит несравненно ниже Ломоносова
и в поэзии и в физике и потому, если он захочет ему подражать, то к нему
очень хорошо можно будет применить русскую пословицу: «куда конь
с копытом, туда и рак с клешней». Еще одно замечание: зачем у него бес-
престанно переменяются изображения? Это вовсе не придает живости,
а только затемняет смысл в его стихотворениях. Например, прочтите
«Заходящее солнце». Сколько там перемен в изображениях. А между тем
это стихотворение его все-таки из худших. И во всех других стихотворе-
ниях, в тех местах, где все смешано, сбито, свалено в какую-то громадную
безобразную кучу, в тех местах и стих тяжелее и мысль идет хуже. Ко-
нечно — быстрые перемены изображений показывают живость вообра-
жения поэта и обличают только его молодость, но все же должно остере-
гаться от таких промахов. А все-таки должно кончить тем, что поздравить
русскую публику с новым замечательным поэтическим талантом. Надеемся
вскоре увидеть новое, более обработанное, но не менее живое произведе-
ние поэта. Итак — до свидания...
NB. Только, чур, не кормить нас высокими истинами: мы и эти насилу
пережевали, и желудок наш долго еще их не переварит...
1850 г. Апреля 11, 12, 13
МЫСЛИ ПРИ ГРОБЕ КОЗЬМЫ МИНИНА
Между всеми городами обширного царства Русского Нижний Новго-
род искони славился особенно предан и ости ю своих жителей к престолу и
отечеству. Поныне сохраняя эти священные чувства, нижегородцы не пе-
рестают вспоминать доблестных подвижников за веру и Россию, вышедших
390
из среды мх. Еще недавно было у нас торжество в память незабвенного
Минина, и благородное, истинно русское празднование благодарных гра-
ждан осветило этот день.* Это доказывает между прочим, что в нижего-
родцах не исчезли еще те благородные чувства, которые одушевляли пред-
ков в то премя, когда явился между ними этот избранник провидения и
энергическим воззванием своим подвигнул их на защиту погибаемого
отечества, когда площадь нижегородская огласилась единодушным кли-
ком: «Умрем за Русь святую и веру православную!» И от Нижнего во все
концы мпогообъятной России пронесся этот мужественный призыв, и
везде пробуждал он в сердцах русских уснувшую на время любовь к оте-
честву и уилекал их на священный бой. Благоразумие Минина указало и
главу составившегося ополчения — князя Дмитрия Михайловича Пожар-
ского, и скоро пламенная готовность русских воинов — умереть в борьбе
со врагами, управляемая мудростию этих двух выборных людей царства
Русского, совершили великое дело избавления отечества. 22 октября
1612 года Москва была взята и поляки прогнаны.
Двести сорок лет прошло от этого великого дня. Минин скончал
славную Ншзпь свою, взысканный милостями царекгши и счастливый Я
всеобщим уважением и благословениями народа. И между тем как место
погребения знаменитого его сподвижника — князя Пожарского, только
еще в нынешнем году сделалось достоверно известным, могила Минина
ищавна была посещаема всеми истинными сынами России, бывавшими
в Нижнем, и нижегородцы с справедливою гордостию указывали на нее
как на бесценное сокровище, как на свидетельство их всегдашней верности
и усердия к престолу. Доныне хранится в памяти всех жителей Ниж-
него рассказ о том, как Великий Петр, в бытность свою здесь (30 мая
1722 года) воздал достойную честь гражданину нижегородскому, пре-
клонившись до земли на могиле его и сказав достопамятные слова:
«Здесь погребен освободитель и избавитель России!..» Пример Великого
действовал на сердца русские, и могила Минина не оставалась в забве-
нии... Екатерина II, Павел I и благополучно ныне царствующий импе-
ратор Николай Павлович (не окончено) достойная дань, воздаваемая вели-
кими венценосцами русскими душевной доблести простого гражданина,
спасшего Отечество.
Но всо еще гробница великого избавителя России не была почтена
достойно. Осененная только знаменем Пожарского, уединенно стояла она
в нижнем этаже здания соборной церкви, в темном склепе, не часто отво-
рявшемся для патриотического любопытства посетителей, и только иногда
совершалась здесь панихида о упокоении души усопшего. Так было до
1847 года, когда преосвященный Иаков возымел первую мысль об устрое-
нии здесь церкви. Но после преосвященного эта мысль оставалась без
исполнения до 1850 года, когда посетили Нижний великие князья —
* Об этом праздновании помещена статья в (пропуск) № «Нижегородски?
ведомостей».
991
Николай и Михаил Николаевичи и, поклоиивтписьпраху Минина,изъявили
то же желание. Тогда приступили к этому делу. При усердном содействии
граждан работа шла успешно, и еще в прошедшем году главный престол
храма освящен был преосвященным Иеремиею1 апреля (не о кончено) в честь
пресв. богородицы Казанской, которой празднуем мы в память избавле-
ния Москвы от поляков. А в нынешнем году мы имели счастие видеть
и окончательно совершить во имя св. бессребренииков Козьмы и Дами-
апа, в чем патриотическое чувство находит некоторое сближение с вполне
бескорыстным служением России Козьмы Минина. Остается пока не-
освященным другой придел во имя св. Димитрия Солунского — ангела
кн. Дмитрия Михайловича, но и это с божьей помощью, надеемся, ско
ро совершится.
Теперь в этом месте постоянно совершается божественная служба,
и свет возжигаемых светильников озаряет темный храм и весело отра-
жается на золоченых колоннах, поставленных вокруг гробницы Минина,
которую осеняют теперь четыре знамени, напоминающие славу России
в различные эпохи ее существования. Нередко сам преосвященный, пока-
зывающий особенное расположение к этому месту, совершает здесь боже-
ственную литургию, и постоянно — многочисленное стечение народа
свидетельствует об усердии жителей нижегородских к новоустроенной
церкви и о том, что они не забывают молиться о своем знаменитом согра-
жданине. Полусвет, обыкновенно царствующий в храме, и мысль, что мы
находимся здесь во глубине самой земли, облекают особенной таинствен-
ностию обычное благолепие архиерейского служения и еще более возвы-
шают благоговение и молитвенное настроение духа всех присутствующих
во храме.
Честь и слава и всегдашняя благодарность всех любящих славу оте-
чественную тем, которые положили первое основание и потом поддержи-
вали благочестивое предприятие построения церкви. Если нам не позво-
лено сказать, что прах Минина был обрадован этим должным воздаянием,
то по крайней мере смело можем говорить, что порадуются этому все истин-
но русские сердца, умеющие ценить его бессмертные заслуги.
11.
6 ноября 1852 г.
Нижний Новгород
О ПОГОДЕ
В настоящее время разговор о погоде не состоит у нас в числе самых
пошлых разговоров, потому что погода действительно стоит, чтобы пого-
ворить о ней, и люди, которым нечего говорить, а между тем сказать
что-нибудь надобно, смело могут пускаться в изъяснения своих метеоро-
логических наблюдений. Желая показать полезный пример, мы хотим
поговорить об этом интересном предмете.
5,9?
Замечательно, что у нас нынешний год не было осени. Правда —дни
заметно укоротились, листья на деревьях желтели и падали еще в августе,
бывали и туманы по утрам, и мелкий дождичек моросил, и ветерок веял
не совсем полуденный, но — вот вами все признаки осени... Весь сентябрь
сравнительно с прежними сентябрями стоял прекрасный и совсем не смот-
рел этим мрачным месяцем, угрюмость которого вошла в пословицу.
Солнце светило довольно приветно, дожди шли редко, и, что всего заме-
чательнее, грязь на улицах высыхала чрезвычайно скоро, что, может
быть, происходило не столько от благотворного влияния осеннего солнца,
сколько от довольно сильных ночных и утренних морозов. По крайней
мере замечено было, что за ночь высыхала грязь гораздо больше, чем в день...
Но весь сентябрь ни разу не доставил нам великолепного зрелища, на-
пример, (когда) большая площадь против Кремля превращается в обшир-
ный пруд, в котором могут плавать утки и тонуть калоши и где чуть-чуть
виднеются только небольшие островки, к которым по отмелям пробираются
отважные, но тем не менее утомленные путники. * Ныне не только такого
водополья, даже большой грязи нигде не было. Скажите же, можно ли
назвать это осенью?..
«Но осень свое возьмет», — говорили старые люди и ждали октября.
Но он, сверх ожидания, начался также очень спокойно, и 3-го числа вы-
пал довольно глубокий снег. Это обстоятельство, впрочем, не совсем
приятно подействовало на людей, поставленных в необходимость путеше-
ствовать на своей собственной, неотъемлемой паре. Все ожидали, что —
вот настанет оттепель, стает снег, и тогда-то начнется истинное торжество
осени. Ничего,однако ж, не бывало: снег лежал себе преспокойно, а холод
становился все сильнее и к концу октября дошел до 17°. Октября 20-го
числа через Оку и Волгу уже ходили и ездили без всякой опасности.
Очевидно — начиналась зима, а столько ожиданная, хоть и нежеланная,
осень не являлась. Делать нечего: самые недоверчивые поверили, что это
зима, а не осень, двадцатиградусные морозы давали это чувствовать силь-
нее всех возможных доказательств.
Но с ноябрем надежды на прибытие осени ожили: сделалось гораздо
теплее, и на льду появилась вода. Однако ж морозы продолжались, хоть
и не столь сильные, как в прошедшем месяце, ветер дул очень резкий,
снег чуть было начал таять, но не продолжал этого процесса, и все вообще
было довольно исправно. Но у нас существует примета, или поверье на-
родное, по которому зима никак но должна становиться ранее шести не-
дель после того, как выпадает первый снег. Следовательно-, считая от
3 октября, надобно было подождать 15 ноября и тогда уже положить, что
зима стала окончательно. И что же? Поверье оправдало себя. С 10-го числа
сделалось опять теплее, 12-го стал таять снег, а с 13-го на 14-е пошел такой
* Ныне неудобства такого рода отвращены устроением новой мостовой, гораздо
выше прежней, за что мы должны благодарить неутомимую деятельность и вниматель-
ность его сиятельства, г. военного губернатора.
393
дождь, что смыл весь снег и оставил один лед, поверх которого стояла вода.
Сделалась гололедица, и не много было счастливцев в этот злосчастный
день, которые обошлись бы без преткновения и падения. Особенно — кому
была надобность идти на нижний базар, тот никак не мог рассчитывать
на благополучное путешествие. Даже лошади — о четырех ногах — и те
спотыкались, идя иод гору. На другой день при такой же погоде поднялся
еще сильный ветер, и тут уже решительно участь бедных путников была
«жалости достойна», — хотя сами они первые смеялись над своими не-
удачами и неловкостью в их вынужденной балансировке по льду, имевшей
следствием постыдное падение и саркастический смех зрителей, которые
незадолго пред тем сами испытали подобную же участь. Ни в одну осень,
верно, не было столько испачканных шинелей и пальто,как в эти два дня...
Прошу после этого не верить народным приметам!..
Вечером 15 ноября подморозило, а в ночь снова выпал снег: установи-
лась зима, и можно надеяться, что уже совсем — до весны. И народная
примета, и минувшее приключение с погодой, и даже самое календарное
разделение времен года заставляют так думать. 16-го числа было тепло
и ни малейшего ветра, но нововыпавший зимний снег не таял. 17-го также
было не холодно, но зима все-таки не трогалась, и последующие морозы,
кажется, еще более укрепили ее, так что осень уже не вторгнется в ее
владения!.. Во всяком случае, ежели и настанет снова тепло, то мы уже
скажем, что это только вимняя оттепель, а отнюдь не возвращение осени...
Впрочем, 21-го и 22-го числа действительно чуть было не повторилось то
же, что было за неделю, и вообще — теплый ноябрь вполне вознаградил
нас за холодный октябрь: их как будто нарочно кто-нибудь переставил
в нынешнем году — один вместо другого... Но зима все-таки зима, и,
несмотря на великое тепло, снег поныне продолжает лежать на стогнах
нашего града, который немало этому радуется...
БЛАГОРОДНЫЙ СПЕКТАКЛЬ
В НИЖНЕМ НОВГОРОДЕ
Нынешний год опять устроен в Нижнем благородный спектакль, и
опять с благотворительной целью. Сбор назначен в пользу бедных. И это
благородное намерение, которое одно, конечно, и было главным побужде-
нием для составления спектакля, еще более возвышало интерес его для
публики. Но и сам по себе, независимо от человеколюбивой цели, спек-
такль был вполне прекрасный, и общее впечатление на зрителей чрезвы-
чайно благоприятное.
Для представления 2 января назначены были три водевиля: «Отец,
каких мало», «Что и деньги без ума» и «Что имеем, не храним». Но в день
представления, сверх обещанного в афише (7 ел. нрзо), б(ыл?) водевиль
394
«Заговорило ретивое». О самом выборе этих пьес нельзя не сказать, что
он был очень удачен. Эти легкие и веселенькие водевили и при игре обык-
новенных актеров идут на нашем театре гораздо лучше слезных драм и
кровавых трагедий. Тем более для людей, не посвятивших себя серьезно
драматическому искусству, гораздо лучше и естественнее было явиться
в этих хорошеньких и легоньких сценах, нежели воспроизводить какие-
нибудь мрачные и ужасающие характеры и предаваться трескучим эф-
фектам.
О содержании пьес говорить нечего: оно давно известно, и притом
рассказывать содержание водевилей — дело самое неблагодарное: здесь
дело не в содержании, а в подробностях. По обыкновению всех театраль-
ных хроник следовало бы говорить о самом исполнении: но что же можем
мы сказать интересного, когда нам приходится только хвалить и хвалить
прекрасную, безукоризненную игру благородных артистов. Кто был
в театре, тот сам, конечно, разделял вместе с нами общее увлечение и
восхищение, которое выражалось беспрерывными и громкими аплодис-
ментами, начинавшимися обыкновенно снизу, из ложи кресел: свидетель-
ство, что артистическое исполнение особенно удовлетворяло вкусу этой
части публики. А кто не был сам в этот вечер в театре, тому напрасно
стали бы мы говорить, с каким искусством и благородством выполнены
были все мужские роли, какой грацией и чувством отличались дамы наши.
Напрасно стали бы мы рассказывать, как хорошо сыграна была сцена
ссоры и прощания Матрены Марковны (кн. М. А. Трубецкая) с Павлом
Павловичем (Д. Т. Погуляев); как прекрасно пропета была «овернская
песня» и все куплеты Пьера (Д. Б. Прутченко) и Мадлены (Ф. И. Остафьева)
Как интересны были Василий Иванович Пузин (Д. Т. Погуляев) и пол-
ковник Разгулин (А. Р. Остафьев). Как хороша была дочь его (Ф. И. Оста-
фьева) в «Отце, каких мало»; какого веселого и умного комизма полна
была роль Ивана Ивановича (Г. М. Амонтов), с каким умом и чувством
играна была роль Софьи Егоровны (В. Амонтова) в «Что имеем, не храним».
Как весело было слушать исполнение «Заговорило ретивое»... Но всего
не перечтешь даже, не только не расскажешь, и — тем хуже для тех, кото-
рые лишили себя удовольствия восхищаться всем этим. И это удовольствие
уже невознаградимо. Между этой игрой и игрой обыкновенных актеров
разница огромная! На нашу театральную труппу, надобно сознаться, —
грех пожаловаться; можно даже похвалиться ею пред другими провин-
циальными театрами. Но при всем том игра этих актеров не дает никакого
понятия об игре благородных артистов. Там все уже выученное и заучен-
ное и в характер роли редкие входят... Но здесь было чувство свежее,
истинное и управляемое образованным умом и тактом, оно делало все
роли истинно прекрасными. Кроме того, здесь было еще одно неоцененное
достоинство, которого, к сожалению, почти никогда не бывает в игре
обыкновенных актеров: никто решительно не прибегал к каким-нибудь
фарсам и другим натянутым эффектам; все было естественно и благородно.
395
Это, впрочем, попятно: актер, выходя на сцену, имеет в виду не один
известный разряд публики; он хочет нравиться всем и поневоле должен
бывает пускаться в фарсы, чтобы приобресть благоволение райка. Не имея
подобной нужды, наши благородные артисты руководствовались только
своим образованным вкусом и тактом, и зато исполнение было превосходно
и доставило истинное наслаждение всем зрителям. В непродолжительном
времени назначены еще два спектакля, о которых мы также постараемся
известить наших читателей.
Я.
4 января 1853 г.
Нижний Новгород
(РЕЕСТРЫ ЧИТАННЫХ КНИГ)
(Отрывки)
А. Погорельский. Монастырка. СПб., 1830—1833. «Это сотое повто-
рение одного. Завязка на любви со всеми препаратами. Впрочем, очень
хорошенький и миленький роман» (26—27 января 1850 г.).
А. Марлипский. Кавказские очерки («Библиотека для чтения», 1834,
т. 6). «Писаны умно, одушевленно, увлекательно, восточным^ слогом,
порою смешно, порою грустно, остроумно, прекрасно» (29 января —
5 февраля 1850 г.).
А. Дюма. Низида («Москвитянин», 1841, № 6). «Повесть имеет пустое
содержание, но в ней есть какая-то особенная занимательность, которую
умеет придавать Дюма» (7—8 февраля 1850 г.).
Ф. М. Достоевский. Двойник («Отечественные записки», 1846,
т. 44). «Гадость. Характер Голядкина пренеестественный. Завязка пре-
глупая; для чтения утомительно... просто черт знает что такое» (19 фев-
раля 1850 г.).
«Волшебное кукареку». «Презабавные, превеселые и преглупые пустяки.
От водевиля больше нельзя и требовать, но комедия должна сделать
больше» (28 февраля 1850 г.).1
Е. Сю. Удалой гасконец и Синяя борода. М., 1845. «Роман очень хо-
роший. И весел, и занимателен, и умен. Кажется, не много истории; да
ведь это роман» (19—21 марта 1850 г.)
Е. Сю. Морской разбойник и торговцы неграми... СПб., 1847. «Ро-
ман довольно хороший по описаниям и занимателен. Но содержание
не совсем хорошо. Окончание жалкое;2 перевод нехорош. Это роман юной
396
французской словесности с злодеяниями, ужасами, муками и проч.»
(25—26 марта 1850 г.).
А. Дюма. Граф Монте-Кристо. СПб., 1845—1846. «Роман живой,
увлекательный, производящий глубокое впечатление на читателя; читается
с удовольствием, даже с каким-то нетерпением. Основная мысль этого
романа прекрасна: показать, как наказываются промыслом и малейшие
проступки и как (он) спасает невинных, употребляя на это даже чудеса.
Обвиняют Дюма в неправдоподобности будто бы действий Монте-Кристо.
Но обвинители его не были на месте Монте-Кристо и потому не могут су-
дить, что можно сделать с богатством. Правда, деньги достались ему очень
странно; правда, он мог и не мстить врагам; но тогда не было бы и романа»
(28 марта — 7 апреля 1850 г.).
Н. М. Карамзин. Сочинения, т. VI, изд. 3, М., 1820. «Бедная Лиза» —
чувствительная повесть, очень хорошенькая. «Прекрасная царевна» —
(сказка) довольно умненькая. «Юлия» — повесть очень заниматель-
ная. «Дремучий лес» — сказка очень хорошенькая, особенно если в
самом деле сочинена в один день. «Наталья — боярская дочь» — очень
занимательно. «Сиерра Морена» — хорошо. «Остров Борнгольм» —
что-то непонятно и некончено. «Марфа Посадница» — очень хорошо.
Все повести написаны, разумеется, в старинном стиле. Ныне это не
покажется. А все еще читается с удовольствием. И слог хорош» (7—8 мая
1850 г.).
«Библиотека для чтения», 1837, т. 21. «...Критика пишется здесь до-
вольно выгодно; выбирается какое-нибудь важное, умное сочинение,
вначале похвалят автора, и начинается выборка. Литературная летопись
писана чрезвычайно остроумно в первом месяце, но во втором разбор
только хороших сочинений, а дрянные оставлены до последнего месяца —
тут-то Брамбеус поострится!.. Он ведь чрезвычайно любит разбирать
ничтожные книжонки, чтобы тут выказать свое удивительное остроумие»
(11—14 мая 1850 г.)
А. Марлинский. Сочинения, т. XII, СПб., 1839. «Отрывки и повести,
оставшиеся после смерти Марлинского. Увлекательно, уморительно,
остроумно... Жаль Марлинского» (10—21 мая 1850 г.).
П. А. Каратыгин. Отелло на Песках.... СПб., 1847. «Водевиль сам
по себе порядочный. Но как осмелиться писать глупую пародию на вели-
кое произведение Шекспира? Это значит не иметь уважения ни к Шекс-
пиру, ни к публике образованной и не иметь никакого вкуса. Это не де-
лает нести Каратыгину» (23 мая 1850 г.).
397
И. И. Козлов. Безумная. СПб., 1830. «Прекрасные, живые стихи,
неподдельное чувство, то бурное, то тихое, думы безумной — все это так
и вызывает сочувствие и умиление читателя. Очепь хорошая поэма» (28 мая
1850 г.).
Ф. М. Достоевский. Двойник. «Двойник» перечитал в другой раз,
и он мне показался вовсе не таким гадким, как прежде. Теперь я понял,
что Голядкин — помешанный. В частностях особенно очень хорошо»
(31 мая 1850 г.).
Н. В. Гоголь. Выбранные места ив переписки с друзьями. СПб., 1847.
«Предисловие и завещание» — Гоголь из романиста сделался святошей.
Смиряется, хочет путешествовать к св. местам, пишет завещание, в кото-
ром проглядывает все-таки авторская гордость прежних времен. «Жен-
щина в свете», «Значение болезней», «О том, что такое слово», «Чтения
русских поэтов перед публикой», «О помощи бедным» — очень хорошие
рассуждения, впрочем, более приличные проповеди, кроме «О том, что
такое слово» и «Чтения русских поэтов»; но все это преувеличено. «Об
«Одиссее», переводимой Жуковским»— ужасно преувеличено. «Несколько
слов о нашей церкви и духовенстве» — есть очень много хороших заме-
чаний. «О лиризме наших поэтов» — очень умные рассуждения, но не все
верно и логически. «Споры», «Христианин идет вперед», «Карамзин» —
кое-какие всем известные замечания, и то не без парадоксов. «О театре» —
односторонне и неверно многое. «Предметы для лирического поэта...»,
«Советы» — парадоксы, кроме немногого. «Просвещение» — довольно
умно. «Четыре письма... по поводу „Мертвых душ"» — очень умно и зани-
мательно, хотя не все верно. XIX, XX, XXI — не знаю почему пропущено,
а выставлено. «Русский помещик» — кое-что есть порядочного, но больше
неверного. «Живописец Иванов» — хорошие замечания, но забавен тон
их... «Чем может быть жена», «Сельский суд», «Близорукому приятелю»,
«Чей удел на земле выше?», «Напутствие» — говорит он много, но не вы-
ходит ничего дельного, а частенько и врет. «В чем же наконец существо
русской поэзии?» — очень остроумные и хорошие рассуждения, кроме
языка и нескольких логических промахов. «Светлое воскресение» — до-
вольно хорошо и трогательно. Вообще много такого, что вовсе не относится
к литературе. В этой переписке много парадоксов, проповедей и плохой
язык. Хорошее наполовину с дурным» (8—13 июня 1850 г.).
А. И. Подолинский. Смерть Пери. СПб., 1837. «Небольшая,
но очень хорошая поэма, особенно по стиху. Я ее читал в «Библиотеке
для чтения», но опять перечитал с удовольствием. Заметно сильное
желание выразить какую-то мысль. Но этого выражения-то и нет!»
(14 июня 1850 г.).
398
«Маскарад в летнем клубе, или Ни то, ни се...» Водевиль, с француз-
ского Д. Т. Ленский (перевел? переделал?). СПб., 1838. «Фу, какое длин-
ное название! Когда-то я видел эту пьеску на сцене: она смешна до слез.
Ну, а в чтении не так-то. А впрочем, довольно весело, хоть и не везде гра-
мотно» (15 июня 1850 г.).
«Две кормилицы», водевиль, перев. с французского Д. Т. Ленского.
СПб., 1838. «Смешно, но не глупо, а все же умнее французской пиесы, ко-
торой содержание я также знаю. Право, переделка эта лучше подлинника»
(14—16 июня 1850 г.).
А. И. Подолинский. Повести и мелкие стихотворения. СПб., 1837.
«Особенно хороша в этих повестях мелодия стихов. «Див и Пери» — поэма
фантастическая, мысль ее не новая. Стихи очень хороши. Остальные две
повести хороши и по стихам и по содержанию. Читал с удовольствием»
(15—18 июня 1850 г.).
А. А. Фет. «Рассказывал я много глупых снов..,» («Репертуар и пан-
теон», 1844, № 9). «Я вообще не люблю сонетов, а этот и не из блестящих»
(30 июня — 4 июля 1850 г.).
Ч. Диккенс. Святочные видения («Репертуар русского и пантеон всех
европейских театров», 1844, М 9). «Я читал это в «Библиотеке для воспи-
тания» под именем «Светлое воскресение», но повторил с новым удоволь-
ствием. Прекрасно» (3—4 июля 1850 г.).
А, А. Фет. «В альбом» («Я вас рассматривал украдкой...», там же,
1844, № 11). «Порядочно, но все эти стихи: «В альбом», «К ней», «К...»
и ироч. становятся уж очень скучны» (2—б июля 1850 г.).
Аристофан. Облака («Репертуар русского и пантеон всех европейских
театров», 1845, № 1). «Очень хорошо. Вот бы переводили вместо фран-
цузских водевилей» (10 июля 1850 г.).
М. Воскресенский. Проклятое место. М., 1838. «Роман этот — сон.
«Когда же складны сны бывают?» — говорит сам автор. Следовательно, тут
не должно искать ни верности характеров, ни смысла, ни л.огики. Это
просто опыт над терпением читателей» (1—3 января 1851 г.).
А. Ф. Вельтман. Сердце и думка. М., 1838. «Прекрасная сказка.
Какое описание общества, какое милое, добродушное остроумие, какая
верная мысль, какой завлекательный рассказ. Прекрасно» (6—9 января
1851 г.).
399
PI. Кедров. Курс психологии. -Ярославль, 1844. «Не могу не признать
этой психологии хорошею, потому что наш А. Е.3 большею частью сдул
свои лекции из сочинения г. Кедрова. Но как бы то ни было, а в некото-
рых местах я не согласен с ним» (22 февраля — 22 марта 1851 г.).
{(Записки о России. Ярославская губерния» («Библиотека для чтения»,
I860, № 3. «Цифры и цифры... Когда-то будет истинно занимательное,
легкое описание» (9—16 марта 1851 г.).
В. Т. Нарежный. Два пана Ивана...* М., 1825. «Уж лучше читать это,
чем «Ппсибоя»; по крайней мере быт наш родной. Писано довольно за-
бавно, слог довольно хорош; но лица, кроме Харитона, бесцветны. Можно
читать» (27—28 апреля 1851 г.).
Дино и Е. Сю. Парижские тайны. И., 1845. «Драма романтическая,
очень занимательная, но чересчур пересоленная. Характеры большею
частью изуродованы. А все-таки очень хорошее сочинение» (23—25 мая
1851 г.).
А. В. Терещенко. Быт русского народа: народность, жилища, домо-
водство, образ жизни, музыка, свадьба, времясчисление, крещение и пр.,
и пр., т. 1—7. СПб., 1848. «Превосходная книга. Невероятный, исполин-
ский труд по количеству собранных сведений. Большая часть обычаев,
поверий, песен, обрядов и пр. собрана или по крайности упомянута здесь.
Фактическая занимательность огромная. Можно бы пожелать более пра-
вильности или по крайней мере более указаний на разности в песнях,
какие находятся в различных губерниях и поются неодинаково. Излишни
также собственные умствования и применения автора и старания произ-
водить все поверья откуда-нибудь исчужа. Язык из рук вон плох, самый
безграмотный» (28 мая — 4 июля 1851 г.).
Ч. Диккенс. Приключения Д. Копперфильда ({{Современник», 1851,
М 1). «Очень занимательны. Манера Диккенса особенно хорошо здесь
выразилась» (12—18 августа 1851 г.).
«Увещание нерадящим о спасении», изд. 3, СПб., 1836. «Книжонка
откуда-то, помню, списанная. Нетерпимость страшная» (10 октября
1851 г.).
Юб истинной святости» ({(Христианское чтение», 1824, № 6). «Дурно,
и многословно, и вяло раскрывается какая-то не новая мысль» (11—15
октября 1851 г.).
400
А. Ф. Велътмап. Новый Емеля... М., 1845. «Превосходный роман.
Вначале просто очень забавно, а к концу интерес более и более возрастает.
Характер Емелюшки выдержан до конца (17—19 октября 1851 г.).
«Разговор матери с дочерью» («Христианское чтение», 1830, № 2).
«Много несообразностей. Дочь эта рассуждает в иных местах лучше ма-
тери, в иных же не понимает вещей самых простых, которые обязано знать
всякое малое дитя» (23 октября 1851 г.).
Ф. Яковлев. Апостолы... М., 1849. «Дрянная книжонка... впрочем,
очень хорошая для подобных Е. П. Захарьевой.6 Может быть, автор на них
и рассчитывал...» (4 января 1852 г.).
Ф. Яковлев. Апостолы... М., 1849. «Плохая книга. Этак и я могу
написать. Множество ни к чему не ведущих, ненужных, пространных
размышлений; плохой способ описывать происшествия, оставление без
внимания проповеднических трудов апостолов. Все это очень плохо. Ан-
дрей и Иаков описаны на двадцати пяти страницах. Прочее занято Петром»
(5—12 января 1852 г.).
«Мученичество св. Прокопия» («Христианское чтение», 1830, № 6).
«Ничем не замечательное мученичество» (12 января 1852 г.).
«Навидательные размышления» («Христианское чтение», 1830 7 № 6).
«Риторические размышления, ничем особенно не замечательные» (12 ян-
варя 1852 г.).
«Религия» («Христианское чтение», 1821, № 1). «Что-то фразистое,
без всякого расположения» (29 января 1852 г.).
Е. П. Ростопчина. Семейная тайна. Драма («Библиотека для чте-
ния», 1851, № 11). «Неужели в лакейской гр. Ростопчиной сидят сенти-
ментальные пастушки, а в гостиной собираются лакеи? Интерес самый
натянутый» (27 января — 7 февраля 1852 г.).
А. В. Кольцов. Стихотворения с портретом и биографиею автора,
его факсимиле и статъею о его жизни и сочинениях, писанною В. Белинским.
СПб., 1846. «Действительно, Кольцов русский народный поэт, и дух его,
его талант преимущественно выразился в его русских песнях. Не выходят
из ряда обыкновенных произведений даровитых поэтов те из его стихотво-
рений, которые написаны им правильными ямбами и хореями с рифмами.
Но в русских песнях, в этом истинно русском складе, он неподражаем.
Я в пятый и десятый раз с одинаковым удовольствием перечитал некото-
14 Н. А. Добролюбов, т. 8
401
рые из его песен и дум. Стихотворения, помещенные в приложении, го-
раздо слабее первых. Портрет Кольцова очень хорошо сделан. Из биогра-
фии и из приложенной литографированной песни его руки видно, что он
писал без всяких правил грамматики, да и в складе стиха руководствовался
своим слухом. Статья о жизни и сочинениях Кольцова написана очень
хорошо, и талант Кольцова определен весьма верно. Статья Серебрян-
ского хороша, в ней видна какая-то восторженность, может быть следствие
страстной души автора. Много разглагольствований, но эти разглаголь-
ствования не риторические. Кольцов родился 1809 г., октября 2, умер
1842 г., октября 19» (7—11 февраля 1852 г.).
Ч. Диккенс. Скиццы («Современник», 1851, № 11 и № 12). «В «Скиц-
цах», несмотря на их ничтожность, виден Диккенс; может быть, более
нежели в другом чем. Особенно хорош эпизод из жизни м-ра К. Ч., потому
что он всех длиннее» (26—30 января 1852 г.). «В «Скиццах» Диккенса
надобно только дивиться его неподражаемому таланту рисовать ме-
лочи жизни и воспроизводить ничтожные характеры и случаи в прекрас-
ных рассказах, от которых иногда трудно оторваться» (7—11 февраля
1852 г.).
А. Ф. Писемский. Богатый жених («Современник», 1851, №№ 10—
12). «Очень замечательное произведение нового таланта» (1—26 января
1852 г.). «Читаешь и чувствуешь, что это писано талантом, и талантом
недюжинным. Я решительно полюбил Писемского за один этот роман»
(15—30 января 1852г.). «„Богатый жених" обнаруживает в авторе несо-
мненный талант, который как-то осязательно выказывается при чтении его
повести. Я испытал это» (5—19 февраля 1852 г.).
Афанасий Великий. Творения («Творения св. отцов в русском переводе»,
1851, № 1). «Перевод очень хорош. Самые творения не подлежат моей
критике, как творения священные. Могу только заметить, что в св. Афа-
насии заметно обширное философское и светское образование и что он
поражает читателя удивительною меткостью, правильностью и доказа-
тельностью» (4—20 февраля 1852 г.).
М. 10. Лермонтов. Сочинения. СПб., 1847. «Поэзия Лермонтова осо-
бенно по душе мне. Мне не только нравятся его стихотворения, но я сочув-
ствую ему, я разделяю его убеждения. Мне кажется иногда, что я сам мог
бы сказать то же, хоть и не так же, но так же сильно, верно и изящно.
Не много есть стихотворений у Лермонтова, которых бы я не эахотел про-
читать десять раз сряду, не теряя притом силы первоначального впечат-
ления. Грусть и презрение к жизни нередко были последствием чтения
Лермонтова. А это много значит, когда поэт производит такое впечатление!
i02
Чувство это не мимолетное, а довольно глубокое и не скоро проходящее.
«Героя нашего времени» прочел я теперь в третий раз, и мне кажется, что
чем более я читаю его, тем лучше понимаю Печорина и красоты романа.
Может быть, это и дурно, что мне нравятся подобные характеры, по тем
не менее я люблю Печорина и чувствую, что на его месте я сам то же бы
делал, то же чувствовал. Быть может, это болезнь раннего развития!..
Не совсем нравятся мне только «Измаил-Бей» и первый отрывок — таких
вещей я не люблю. Мне до такой степени жаль смерти Лермонтова, что я
почти готов верить в его тождественность с Шамилем. Конечно — глу-
пость» 6 (25 февраля 1852 г.).
Г. Р. Державин, Сочинения, т. 1, СПб., 1847. «Державина надобно
читать для изучения эпохи, в которую он жил. В его одах можно нахо-
дить немало интересных подробностей о его веке, особенно с помощью
примечаний, присоединенных к многим из его од в издании Смирдина.
Собственно о его таланте не могу судить; могу сказать только, что его
поэзия мне не нравится. Не знаю, действует ли тут мое отвращение от
торжественных од и вообще всякой риторической высокопарности, или
и стихи Державина действительно плохи; но я не нахожу в них ничего
хорошего. Самый язык его ничем не лучше Ломоносова. Видно, что чело-
век умный, но не видно, что поэт. Конечно, в авторе «Бога», «Фелицы» и
нескольких других произведений нельзя отрицать таланта, но все-таки
десяток хороших стихотворений не обязывает восхищаться двумя сотнями
дурных...» (9—14 ноября 1852 г.).
ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА
Пов. Д. Григоровича. Поев. Н. С. Бахметевой («Современник»,
1849, № XII, стр. 225—286=62)
Редко случается мне испытывать при чтении книг такое удовольствие,
какое доставляют мне повести г. Григоровича из сельского быта. Осо-
бенная теплота души и уменье затронуть за живое любопытство читателя
самыми, по-видимому, ничтожными сцепами составляют, по моему мнению,
главные достоинства г. Григоровича. Без этого — что наблюдательность,
что знание сельского быта? Не то ли же, что основательное знакомство
с развалинами Геркуланума? Я слышал — один писатель в том же роде,
как и Григорович, — казак Луганский 1 говорил недавно, что он уже стар
для этого рода литературы. И действительно — я верю этому. Чтобы пи-
сать такие хорошенькие рассказы, непременно нужно чувство свежее,
юношеское, нужна теплота сердечная, сочувствие избранному предмету, —
не говоря уже о таланте, который сам собою подразумевается. Что, на-
пример, интересного в таком рассказе: жил-был мужик Демьян, захотел
14»
403
жениться сын его Петруха на дочери старосты Карпа — Парашке, да
отец хотел за дочь 80 рублей выкупу, а у Демьяна денег не было. Была,
правда, у него корова, и нашелся покупщик на нее, бумажный фабрикант
соседней деревушки, да не захотел продать упрямый мужик: полюбилась
ему самому корова. Год, однако же, вышел урожайный, и сена, и хлеба
уродилось, да к осени сын наработал еще миткалю, и можно бы заплатить
Карпу выкуп за дочь, если б Демьян согласился продать корову. Старик
поупрямился долго, наконец, однако же, жена и сын умолили его, корова
была продана тому же покупщику, и счастие двух сердец совершилось.
Только и всего; но как много сумел сделать из этого г. Григорович! Как
трогательны мольбы старухи жены и сына о том, чтобы отец продал ко-
рову!.. Как прекрасны мирные надежды поселян при виде облачка на небе
и тихая молитва их: создай, господи, тихую воду и теплую росу! Как хо-
роша самая старуха, выгоняющая вербой свою корову и готовая сцепиться
со всяким, кто вздумает похвалить эту корову! Какое грустное чувство
возбуждает в читателе эпизод бедной Дарьи, — так ловко вставленный
автором и так резко оттеняющий довольную и мирную жизнь представлен-
ного в рассказе семейства. Как, наконец, хороша, какою неподдельною
веселостью и спокойствием дышит заключительная сцена, когда Демьян,
заплатив оброк, в радости раздает семье подарки и пускает в дело малень-
кие невинные хитрости, чтобы сюрпризом еще более порадовать домашних...
Не могу еще не заметить, что у г. Григоровича очень хороши картины
сельской природы во все времена года и описания крестьянских работ...
Впрочем, как везде, и здесь находятся недостатки... По мне, напрасно
вставлено здесь лицо солдатки Домны, да и очерчена-то она очень слабо и
неудачно: ни старинная злая волшебница, ни новая сплетница, а на то
и на другое походит. Это уж приторно... Не хотелось бы также встре-
чать в простом рассказе г. Григоровича каламбуры вроде: «золотой луч
солнца сиял на медной иконе», и вообще — «золотые» и «огненные» лучи
солнца и предметы, «охваченные», «облитые», «потопленные» и т. п. слиш-
ком уже часто попадаются у г. Григоровича, равно как выражение
«серебряный», которое применяется у него и к ржанью жеребенка, и
к свету месяца, и к самому месяцу. Это, впрочем, мелочи,— но тем не-
приятнее встретить их в таком прекрасном рассказе, как «Четыре времени
года». Еще замечание поважнее этих: разговоры Петруши с Парашей,
равно как и причитанья Дарьи — сочинение автора; несколько просто-
народных слов не изменяют целого склада речи, который совсем не похо-
дит в этих местах на простую мужицкую речь. Ну, говорят ли так наши
мужички:
«—... Стало, тебе все одно (говор. Петр)! Я из-за горести света не
вижу, отбился от сна, от еды, а тебе все одно...
— Что ж мне делать, коли отец приневоливать станет... Вот ты ка-
кой... Петруша, — прибавила она с упреком. — Чем бы пожалеть меня,
горькую... а от тебя только и слышишь попреки...
404
— Полно, перестань, Параша, — живо подхватил Петр, — не сер-
чай на меня, я и сам не знаю, что со мною попритчилось, не тоскуй так-то,
у меня и без того все сердечко изныло...» и пр. Несмотря на множество то-
чек, несмотря на слова: «попреки», «не серчай», «попритчилось», — вы слы-
шите, что это не простая безыскусственная мужицкая речь.
Или будто так причитает деревенская баба: «...Кого мне прибаюкать
на плече моем? Бывало, забуду истому злую, нагнусь, возьму тебя на
руки... Оторвалось мое сердце, осиротела грудь моя. Пуста теперь твоя
зыбочка... Забуду, что пуста она, твоя зыбочка, и стану качать ее, тебя
вспоминаючи...»
• Это, конечно, очень красноречиво, но не верно природе.
Впрочем, за исключением этого немногого, нельзя не сказать, что
рассказ г. Григоровича все-таки в целом прекрасный рассказ и может до-
ставить немало наслаждения читателю.
23 апреля
СВ. ЛЕВ, ПАПА РИМСКИЙ
Сочинение студента Московской духовной академии П. Делицына.
М., 1849, in 8-ку, 110 стр.
Это — курсовое рассуждение, за которое и получил автор степень
магистра в Московской духовной академии. Сочинение это отличается
всеми достоинствами подобных сочинений. Предмет рассмотрен полно
и основательно, деление очень хорошо, изложение также довольно удо-
влетворительно, хотя и можно бы пожелать более легкости и емкости
слога. Автор рассматривает сначала жизнь св. Льва,1 потом его сочинения,
наконец — учение его о воплощении.2 Учение о воплощении выбрано по-
тому, что св. Лев особенно подробно и ясно излагал это учение и посвя-v
щал ему преимущественно труды свои, для обличения заблуждений мани-
хейских и прискиллианских.3 Сведения о жизни св. Льва заимствованы
частью из его собственных сочинений, частью из Проспера и Геннадия.
Кроме того, автор пользовался новейшими исследованиями Тильмона,
Кенеля и Бутлера.4 Жизнь св. Льва весьма мало известна до самого всту-
пления его на епископскую кафедру. Известно только из письма блажен-
ного Августина 5 (epistola 104), что в 418 году св. Лев был аколуфом 6
римской церкви, потом папою Целестином 7 поставлен архидиаконом и
был ревностным помощником в делах веры и управления сначала Целе-
стину, потом и преемнику его Сиксту III 8 (вступившему в 432). Особенно
известно, что в 439 году он обличил одного еретика, пелагианца Юлиана.9
Около этого же времени примирил он двух враждовавших между собою
полководцев империи, Албина и Аэция.10 В 440 году св. Лев призван был
для верховного управления церковью — обширною, но расстроенною
405
извне и внутри. Вступив на кафедру святительскую, он избрал себе не-
сколько надежных советников, между которыми особенно известен Про-
спер,11 ревностно принялся за дело свое, непрестанно поучал народ исти-
нам благочестия, писал окружные послания к епископам италийским,
заботился о единообразии в праздновании пасхи у христиан римских и
александрийских, обличал и отлучал пелагиан, собирал собор в Риме
против манихеев и, обличив и опровергнув их, посылал послания в другие
места Италии, предохраняя их от манихейских заблуждений. Все распо-
ряжения его касательно манихейцев были в 445 году подтверждены им-
ператором Валентинианом,12 который, сверх того, подчинил его суду всех
галльских епископов. В следующие годы св. Лев занимался устройством
церквей мавританской, испанской и сицилийской, решая некоторые недо-
умения и предотвращая вторжение ереси. Но все это еще не столь важно,
как следующие подвиги святителя в опровержении Евтихиевой ереси,
появившейся в то время в Константинополе (около 447 года) и утверждав-
шей одно естество в Иисусе Христе.13 Евтихий, осужденный епископом Кон-
стантинопольским Флавианом 14 (на поместном Константинопольском со-
боре, 448 год), писал к Льву, прося защиты против неправильного будто
бы осуждения. Лев писал об этом Флавиану, но потом, узнав все дело,
ревностно восстал против ереси, писал о ней к императору Феодосию16
и к сестре его Пульхерии 1С и послал своих представителей на собор, пред-
положенный в Ефесе, который и состоялся в 449 году, но производился
до такой степени пристрастно и бесчинно, что получил наименование раз-
бойнического. — Между тем св. Лев продолжал ратовать за православие,
писал к восточным епископам и к императору и наконец убедил Феодосия
созвать новый собор — вселенский. Впрочем, он состоялся уже по смерти
Феодосия, при императоре Маркиане,17 в 451 году, сперва в Никее, потом
в Халкидоне. Здесь 630 отцов утвердили православное учение, руковод-
ствуясь, между прочим, догматическим посланием против Евтихия св.
Льва. Здесь же возникло было некоторое несогласие об определении до-
стоинства архиепископа Константинопольского, но св. Лев искусно откло-
нил это разногласие, и оно не нарушило мира церкви. Заметим здесь, что
описание евтихианской борьбы очень хорошо и принадлежит к лучшим
местам книги. Хорошо также описан и следующий за тем подвиг Льва,
когда он, явившись пред Аттилою, укротил этого буйного дикаря.18
Тотчас за тем внимание св. Льва снова было обращено на дела церковные,
и преимущественно на уничтожение и истребление евтихианства, которое
успело уже было развиться в церквах иерусалимской и александрийской.
В 455 году еще раз св. Лев избавил Рим — от вандала Гензериха,19 при-
званного самой императрицей Евдоксией из ненависти к второму супругу
своему Максиму,20 убийце первого ее мужа Валентиниана. Лев умолил
Гензериха не губить совершенно города... В 457 году, по воцарении Льва
Великого, св. папа употреблял новые усилия для укрощения буйств ере-
тиков, прося императора и пиша послания к восточным епископам, осо-
406
бенио же восставая против незаконных домогательств па александрийский
епископский престол некоего Тимофея Елура.21 Вместе с тем св. Лев
занимался и внутренним устройством и порядком церквей западных.
Посреди таких трудов скончался св. папа в 461 году. Он оставил после
себя 143 послания и 96 слов разного содержания. Кроме того, ему
приписывают еще в разных изданиях 28 слов, которые, однако же, автор
отвергает. Заметно, эта часть слабее первой у Делицына: он, кажется,
не читал всех творений св. Льва и толкует о них со слов других, впрочем
это только в некоторых местах... Еще — почему автор называет еписко-
пами предстоятелей Константинопольского, Александрийского? Они были
архиепископами. Впрочем, вообще книга составлена с знанием дела, до-
бросовестно и старательно. Есть места (в 1-й части), изложенные довольно
живо и легко...
4 мая
СВЯТЫЙ БЛАГОВЕРНЫЙ КНЯЗЬ
АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ
М., 1852, в 16 д. л., 34 стр.
На обертке этой книжонки напечатано: «Изд. Городецк. Федор,
монастыря монахом Иларионом», а пониже: «Оригинал составляет соб-
ственность Марьи Кожевниковой». Из всего этого можно понять только
одно, что кому-то захотелось поавторствовать и на это авторство нашлись
спекуляторы, издавшие это творение и приложившие к нему шесть кар-
тинок, на которых изображается св. Ал. Невский в различных видах, до
того различных, что действительно в них является не одно, а пять раз-
личных лиц, из которых каждое называется Ал. Невским. Что касается до
текста, то это одна из многочисленных перефразировок давно известных и
описанных событий. Обыкновенно — берут две-три книжки, выбирают
из них кое-что и кое-как на скорую руку сшивают все это и потом —
предают тиснению, не заботясь ни о пустоте и незанимательности содержа-
ния, ни о шероховатости и неправильности изложения, ни о недосмотрах
и недомолвках, беспрестанно встречающихся в книге. Все это, впрочем,
можно бы извинить страстью поавторствовать, а может быть — кто
знает! — и благою целью; но вот что непростительно: зачем давать своему
незаконному исчадию громкое имя! Скажи бы автор, что это «сказание»
или «воспоминание» какое-нибудь, — так бы и поняли, что это назначается
для тех, кто учится читать по складам. А то: св. благоверный кн. Ал. Нев-
ский!.. Точно — историческая монография, ученое исследование... Так
делать не следует — не только монаху, но даже и Марье Кожевниковой.
31 мая
407
СТАТИСТИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ
НИЖЕГОРОДСКОЙ ГУБЕРНИИ,
составленное тамошней гимназии старшим учителем М. Духовским.
Казань, 1827, в 12 д., 79 стр.
Книга неказистая, но очень не бесполезная. Автор трудился добро-
совестно и с знанием дела. Нигде почти нет красноречивых возгласов,
ничего не высказывающих определений, намеренных умолчаний: везде
ясные показания, факты и цифры. Конечно — теперь этот труд уже очень
устарел, но для статистических сравнений и соображений им и теперь
можно пользоваться. Показания большею частью верны, сколько мне
известно, только жаль, что автор не почел нужным упомянуть об источ-
никах, из которых он почерпал свои сведения: тогда его книга получила
бы гораздо более цены для статистика и даже историка. Порядок, приня-
тый г. Духовским в описании, обыкновенный и естественный: прежде
всего он рассматривает учреждение губернии, границы ее, пространство,
потом говорит о реках, о естественных произведениях всех царств при-
роды, затем о народонаселении, различных племенах, обитающих в Ниже-
городской губернии (мордва,татары,черемисы, чуваши), описывает их веру,
одежду, частию и обычаи. В этнографическом отношении это описание,
впрочем, весьма слабо. Сказав затем о доходах, об управлении и разде-
лении, автор в немногих словах очерчивает историю Нижегородского
(Низовского) края, говорит о древностях Нижнего, посвящает несколько
строк описанию Нижегородской ярмарки и потом обращается к описанию
каждого уезда порознь, — описанию довольно подробному, но все еще
не такому полному и отчетливому, какого бы можно желать. Впрочем,
принимая в расчет тогдашнее состояние науки, нельзя не поблагодарить
г. Духовского и за то, что им проделано.
2 июня
ПРИМЕЧАНИЯ КУСТИКА
<К БАСНЕ Н. П. АВЕНАРИУСА)
{ОСВОБОЖДЕНИЕ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ
ИЗ ЗВЕРИНЦЕВ
Недавно ** впопыхах пбежал ко мне приятель,
Свободы Дон-Кишот, животных обожатель
И честолюбия каратель.
(Скажу вам на ухо: он чести не любил.**)
«Слыхал ты новый билль,
Освобождающий от рабства всех вверей,
Волков, лисиц, мартышек и медведей?
Теперь могу прижать я к сердцу брата волка,
Медведя дружески облобызать,
С мартышкой в быструю пуститься польку,3*
Всех жителей зверинца братьями назвать!»
408
Полюбопытствовал узнать я, в чем же дело?
Но выйти лишь на улицу 4* успел п,
Как слышу вой зверей
И крик и стон людей.6* v
Лишь только Бернабо и Зам раскрыли двери
И вырвались из клеток звери,
Как бросились они на встречных
И прохожих,
И первой жертвою их дружеских зубов
Был верный их приятель,
Свободы Дон-Кишот, животных обожатель
И честолюбия каратель.0*
Увидел Зам, увидел Бернабо,
Как мало пользы из того,
Когда дать волю зверям неразумным:
И снова населеньем диким, шумным
Наполнились зверинцы.
Николай Пустосвят)
1*. То есть в 1856 году. 2*. Да, потерянный совершенно человек
это! Дон-Кишот. Нелюбовь свою к чести он доказал непристойными на-
падками на таких благородных, уважаемых Россией деятелей, как
Н. И. Греч, И. И. Д(авыдо)в и т. д. Особенно же он осрамил себя, напавши
из подворотни на почтенных людей и опытных педагогов, ратовавших за
исконный в России проводник добра и просвещения — розгу. Уже одно
это с достаточною ясностью показывает, что честь не присуща его душе.
Но баснь эту можно и более пояснить, и пр. 3*. Собственно, Дон-Кишот,
как человек, не любящий чести, не бывающий в салонах и постоянпо ви-
тающий в сферах, пропитанных запахом лука, редьки и дегтя, не умеет
плясать польки, но баснописец счел необходимым красоте картины пожерт-
вовать правдой. И вышла действительно поэтическая картина! 4*. Сколько
мне известно, не на улицу, а на Исаакиевскую площадь. 5*. Да, сильно
пострадали честные люди, до сих пор они не могут опомниться от ран,
нанесенных освобожденными зверями. 6*. Развязка исполнена непод-
дельного трагизма, хотя и не совсем верна действительности. К горю
людей честных, Дон-Кишот остался цел и невредим. Правда, на дверях
его квартиры от времени до времени появляются скверные эпиграммы,
смысл которых как будто напоминает о их печеловеческом происхождении.
ДНЕВНИКИ
ЗАМЕТКИ
О ПРЕОСВЯЩЕННОМ ИЕРЕМИИ, ЕПИСКОПЕ
НИЖЕГОРОДСКОМ И АРЗАМАССКОМ
ВСТУПЛЕНИЕ
1 сентября 1851 г.
Вот уже с лишком полгода правит преосвященный Иеремия х
нашей епархией, и с каждым днем его управления действия его
становятся более и более непонятными. Он так тверд и в то же
время так непостоянен, так умен и так, по-видимому, неосмот-
рителен, так строг, а иногда так снисходителен, поступает так
буквально по законам, а иногда так самовольно нарушает их,
что не знаю, что об нем и думать... Одни его хвалят и считают
превосходным архиереем, другие видят в нем какого-то Аттилу
наших времен, называют его бичом небесным, язвою и провоз-
глашают, что он за грехи наши послан на нас. Последних по
крайней мере во сто раз более, нежели первых. Не мне судить,
кто из них виноват, кто прав; но я очень интересуюсь этим
предметом, хотя до меня он и мало касается. Как ни странны,
как ни тягостны для подчиненных, как, по-видимому, ни без-
рассудны его действия, но все-таки невозможно же предполо-
жить, чтобы у него не было какой-нибудь положительной,
постоянной цели, чтобы он действовал совершенно наудачу,
как ему вздумается... «Он играет, играет нами, как шашками», —
говорят некоторые из его недоброжелателей. Но придумавшие
это замысловатое сравнение забывают, что, и играя в шашки,
человек ставит их не зря, не как попадется, а думает и сообра-
жает, как сделать лучше, чтобы выиграть игру. И я никогда
не соглашусь, чтобы преосвященный Иеремия действовал по
413
глупости или по злости, как говорят иные. Он совсем не глуп,
напротив — он очень умен, и против этого нечего спорить.
Злиться ему также не на что было в Нижнем, когда еще он и
не знал его хорошенько. А действия его начались почти с-первых
дней его приезда. Да притом, кто же станет делать зло для од-
ного только зла? И у зла надобно непременно предположить
какую-нибудь другую, особую цель. Есть еще одно обвинение,
будто все дела свои он обработывает в нетрезвом виде, но это
клевета, нелепость из нелепостей. Еще есть два очень правдо-
подобные предположения. Первое — будто он страждет неду-
гом сребролюбия; но это еще не такая беда, которой нельзя бы
было исправить, если это и в самом деле правда. Другое пред-
положение еще правдоподобнее, и ему верит, более или менее,
решительно весь город. Полагают, что он окружен советчиками
и наушниками, между которыми особенно отличают одного...
Эти люди для своих частных выгод могут представлять ему дела
в превратном виде, и преосвященный, не зная хорошенько
епархии, может полагаться на их знание и опытность, а они и
производят все эти бедствия, на которые столько жалуется
Нижний. Но как бы ни было, а неоспоримо доказать невозможно
ни одного из этих предположений. И потому, интересуясь этим
предметом, я решился записывать действия преосвященного,
чтобы впоследствии из всех их можно было вывести общий
итог. Таким образом, теперь я пока соберу все, что удержала
память моя из слышанного и виденного мною относительно
действий и характера преосвященного. А потом, когда кончу
свой обзор, я уже стану обстоятельно записывать все, что могу
узнать о нем, занимая такой незначительный пост, или, лучше
сказать, не занимая никакого поста в обществе. Ни за что не
ручаюсь в моих заметках, кроме их правдивости. Это еще
не значит, что они безусловно верны, а значит только, что я
в них ничего не выдумывал от себя.
ВОСПОМИНАНИЯ
9 сентября 1851 г.
В мае 1850 года скончался преосвященный Иаков.2 Долго
потом сиротела паства нижегородская. Носились слухи, что
переводят к нам и Феодотия Симбирского и Николая Тамбов-
ского... Но вдруг в начале января 1851 года узнали мы, что
переведен к нам Иеремия Полтавский, а накануне крещения
господня, 5 января, я первый раз услыхал, как его поминали
в церкви, за вечерней. После узнали мы, что он был назначен
414
к нам в епископы еще в декабре 1850 года. Никто у нас не знал
его, никто не мог дать об нем никаких сведений. Носились тем-
ные слухи о его строгости, но все это было очень неясно и неоп-
ределенно, тем более что вместе с молвою о строгости его шла
молва и о его справедливости. Как бы то ни было — умы были
расположены как нельзя более в пользу преосвященного, потому
ли, что все радовались назначению пастыря, так давно ожидан-
ному; потому ли, что духовенство, несмотря на всю доброту и
святую жизнь бывшего преосвященного, вообще не было к нему
привязано и в будущем начальнике думало быть более счастли-
вым; потому ли, наконец, что, не зная хорошенько нового па-
стыря, всякий старался льстить себе надеждою, что он будет
добрым правителем. Ждали скорого прибытия преосвященного,
и потому члены консистории начали по очереди ездить на Орлов-
скую станцию, чтобы там встретить его. Уже в другой раз
обходила всех эта череда, а преосвященный все еще не ехал.
Начали носиться слухи, что он захворал, и некоторые чуть не
плакали из опасения снова лишиться пастыря, даже не видавши
его. Но скоро услыхали, что он, узнав о своем назначении, из
Полтавы поехал в Киев, а потом заезжал в Москву и уже оттуда
отправился в Нижний. Пришла масленица. Никому не хотелось
провести ее одному на станции в ожидании приезда преосвя-
щенного. Чтобы не отлучаться от прихода во время великого
поста, отец мой 3 вызвался ехать туда в это время, хотя очередь
была не за ним еще. В среду на масленице собрался он ехать.
В этот же день и нас отпустили на остальное время масленой и
на первую неделю поста. Пользуясь свободным временем, и я
отправился с отцом моим, чтобы прокатиться туда и на другой
день снова приехать домой с тем священником (В. А. Крыловым),
на смену к которому ехал отец мой. Поехали и на дороге узнали
от проезжавшей почты, что преосвященный скоро будет. При-
ехавши, мы нашли на станции, кроме священника Крылова,
кафедрального протоиерея Лебединского.4 Они пили чай.
И мы также сели за чай, пили, разговаривали и рассуждали о том,
где будет ночевать преосвященный эту ночь и рано ли завтра
приедет на станцию. Вдруг зазвенел колокольчик, и у ворот
остановился какой-то экипаж. Не успели мы разглядеть, кто
это, как вошел человек и сказал: «Кто здесь дожидается пре-
освященного? Выходите поскорее!»...
Все трое бросились к рясам и камилавкам своим, оделись и
вышли к воротам, а я остался в комнате. Там все отрекомендо-
вались преосвященному, и минут через пять он сам вышел из
экипажа и пошел в дом. Я вышел в другую комнату, двери
которой затворили. Но как я, так и семейство станционного
426
смотрителя и звонарь, бывший там при протоиерее Лебедин-
ском, не утерпели, чтобы не посмотреть сквозь щелочку в дверь
на преосвященного. Я стоял ближе всех к двери и мог лучше
всех разглядеть его. Сердце мое сильно билось, я с нетерпением
поглядывал на дверь, откуда он должен был взойти. Наконец
она отворилась, и в комнату вошел человек лет пятидесяти пяти,
росту немного выше среднего, с важной и благородной осанкой.
Физиономия его была очень приятна, хотя тонкие и резкие
черты лица его и придавали ему какую-то недоступность и ве-
личавость, несколько суровую. Но это было только тогда,
когда губы его сжимались и глаза устремлены были вбок или
смотрели исподлобья, что было очень редко. Прямой нос его и
довольно густые брови как-то странно подействовали на меня,
и мысли о твердости, упрямстве, гордости, даже жестокости
невольно пришли мне в голову. Но в светлом взгляде глаз его
было столько кротости и любви, улыбка его так ясно говорила
о доброте души его, что это неприятное впечатление мгновенно
рассеялось. Вообще лицо его было как-то слишком подвижно, и
выражение его беспрестанно менялось, на что я тогда не обратил
особенного внимания, но что хорошо заметил впоследствии.
Глаза его не лишены были того блеску, который свидетельствует
о живости и впечатлительности характера. Улыбка его могла
часто превращаться в самую язвительную, и никакой выговор,
никакая брань не могли столько поразить и озадачить человека,
сколько эта саркастическая улыбка. Лицо его было несколько
желто, что можно было заметить даже тогда, несмотря на
мороз, зарумянивший его щеки. Ясно, что он был желчного,
вспыльчивого характера, который мог пересиливать иногда и его
душевную доброту и затемнять его ум, выражавшийся во всей
его наружности. И этот ум и доброта так ясно отпечатлелись в
его лице, что он очаровал, приковал меня к себе, возбудил
в душе моей чувство привязанности к нему до такой степени,
что еще и ныне не может она изгладиться, несмотря на все, что
он делает и что о нем говорят. То же самое чувство внушил он
и отцу моему, который говорит, что и доселе еще, сам не зная
за что, любит его.
Вошед в комнату, он помолился богу, и первый вопрос его
был: «Сколько теперь часов?» Лебединский вынул часы, а пре-
освященный, также вынув свои и посмотревши, прибавил:
«А вот я вам скажу, сколько теперь по московским. Семь часов
и десять минут». Оказалось, что и на нижегородских было
столько же...
Тут я первый раз услыхал его голос. Чудный голос! Доселе я
не слыхивал такого мягкого, чистого, звучного голосу. Это был
11Q
какой-то металлический, серебряный голос. В прекрасных зву-
ках его выражалось столько души, столько доброго и теплого
чувства, что я был в высшей степени восхищен этими зву-
ками...
Между тем он, прошедши раза два по комнате, увидал, что
мы стоим за дверьми, и сказал: «Что же, кто там еще стоит?
Подите все сюда; я хочу всех видеть». И сам пошел к двери...
Лебединский поскорее подошел, отворил ее, и мы вышли к нему,
я был впереди всех. Преосвященный благословил меня и спросил:
«Кто это?» Лебединский сказал, что это семинарист, сын вот
этого священника, и он указал на моего отца. Тогда преосвя-
щенный спросил: «Как тебе фамилия?» Я отвечал: «Добро-
любов». — «Хорошо, — сказал он, — если бы все у нас были
Добролюбовы — не именем только, но и чем?..» — «Делами»,—
отвечал я. «Да, чтобы по делам были Добролюбовы», — повто-
рил он. Потом он погладил меня по голове и дал поцеловать
крест, бывший у него на груди. Я тогда не разглядел, что это
был за крест. Потом он спросил у меня, где я учусь; на это опять
отвечал Лебединский. Обратившись к моему отцу, преосвящен-
ный спросил его, сколько у него детей, сыновья или дочери,
сколько лет другому сыну и еще кое-что. Между прочим он
благословил в это время всех, бывших тут, поговорил с ними
и потом сел и начал разговаривать исключительно с Лебедин-
ским, потому ли, что он был важнее всех из трех священников,
или потому, что и на прежние вопросы, не адресованные ни
к кому особенно, по большей части отвечал он же. Преосвящен-
ный расспрашивал его, где он образовался, кто ему товарищ
по академии. Узнавши, что ему товарищ преосвященный Афа-
насий,6 он сказал только: «А...» Но когда упомянул Лебе-
динский о Николае Надеждине,6 тогда он заметил: «Да, это
наш ученый муж...» Потом он сказал, что везет сюда сыновний
поклон на могилу отца от почтеннейшего и многоуважаемого им
Ивана Михайловича Скворцова, 7 и начал было расспрашивать,
в каком уезде Нижегородской губернии его родина, в котором
году он учился в Нижегородской семинарии, но на это никто
не мог ему отвечать. Затем он сделал несколько вопросов о
Нижнем и сравнивал с Полтавой, но сам себя прервал, сказавши,
что его уже познакомил несколько с Нижним его бывший на-
ставник и ректор — преосвященный Иоанн,8 в то время как
он заезжал к Иоанну в прошедшем году. «Как будто знал он,
что я буду здесь», — прибавил он. Потом он осведомился о
здоровье отца ректора семинарии,9 заметив: «Он мне свой; мы
знакомы по академии», причем мелькнула на его губах довольно
двусмысленная улыбка. После того он спросил, нет ли на его
417
имя указов? Лебединский отвечал, что три получены. Он за-
метил что, наверно, один из них заключает манифест — не
помню, по случаю какого-то рождения или бракосочетания,
кажется, в царской фамилии. Поэтому он начал рассуждать,
когда ему лучше отслужить, чтобы обнародовать манифест.
Он было сказал: «Не в субботу ли, или в воскресенье даже?»
Но В. И. Крылов, сидевший до тех пор молча, встал и сказал:
«Ваше преосвященство, в понедельник... трехдневный звон
будет...» Только он и сказал во весь тот вечер.10 Преосвященный
улыбнулся и отвечал: «Да, да, и в самом деле. Надобно будет
звонить весь день в чистый понедельник. Так лучше в пятницу
отслужим...»
Около часа сидел он на станции, много говорил, но я теперь
уже не могу всего упомнить. Наконец он сказал мне:
— Поди-ко ты, господин, скажи моим, чтобы лошади были
готовы.
Я вышел и сказал. Скоро вошел один из служителей и до-
ложил, что все готово. Преосвященный поднялся с места и
сказал с особенной благосклонностью:
— Жаль мне с вами расставаться-то. Как бы этому помочь?..
Нельзя ли нам вместе сесть?..
Никто, однако, не отвечал ему, и он начал одеваться в теп-
лую рясу и надевать калоши. Одеваясь, он еще раз обратил на
меня внимание и спросил:
— А семинарист — здесь останется?
— Нет, ваше преосвященство, он поедет (то)же, — отвечал
отец мой.
Еще раз благословивши всех и давши приказание, чтобы
священники ехали за его экипажем и никому не повещали,
никого не тревожили в "городе, преосвященный вышел. Свя-
щенники пошли провожать его, а я остался в комнате. Вдруг,
уже севши в карету, он спросил Добролюбова. Отец мой подо-
шел к карете. «Не вас, сына вашего», — сказал он, и все трое
побежали в комнату за мной. Вероятно, потому, что преосвя-
щенный хотел ехать вместе с ними, им представилось, что он
хочет посадить с собой меня!.. Меня начали одевать на скорую
руку, а Лебединский раз двадцать повторил мне: «Смотри же,
ничего не говорить — ни худого, ни хорошего!.. Молчание —
первое условие, иначе беда всем будет!.. Смотри же, молчать,
говорить как можно осторожнее». Страшный испуг выражался
в его лице и голосе. Да и я сам испугался почти так же, как он.
Бегом прибежали мы к коляске, и так как мне сказано было,
что мне нужно ехать с преосвященным, то я хотел было уже
влезть в карету. Но мой отец счел за нужное сказать сначала:
418
«Мой сын здесь, ваше преосвященство. Что изволите прика-
зать?..» Преосвященный нагнулся немного ко мне и сказал:
«Чтобы быть истинно Добролюбовым, надобно молиться богу...
Вот тебе молитвенник!..» — и он благословил меня им. Я поце-
ловал его руку и поклонился. Он прибавил: «Только... за этим
я призывал»; я поклонился еще раз, дверцы кареты захлоп-
нулись, и он поехал, а за ним и мы. Вот первая встреча моя
с ним. Как очевидец, я описал все это подробно и ручаюсь за
верность.
(18 сентября
Третьего дня слыхал я, что преосвященного переводят от
нас... Не верю, но если это правда, то мои заметки не пове-
дут ни к чему, и выйдет совершенная глупость. А жаль: для
психолога преосвященный Иеремия— находка... Однако стану
пока продолжать.)
20 сентября 1851 г.
Приехавши в город, он пошел тогда же в свою домовую цер-
ковь, выслушал там ектению п и потом пригласил к себе в
комнаты тех, кто его встретил, и своего эконома, священника
И. И. Орнатского. Не знаю, что тут было говорено, но замеча-
тельна следующая черта: по предложению эконома Орнатского
он пошел было посмотреть свои комнаты, а священники остава-
лись тогда в зале. При этом преосвященный показал редкую
деликатность: посмотревши одну комнату и видя, что гости его
не пошли с ним же, он и сам не пошел дальше, а воротился
назад, сказавши, что после осмотрит, и занялся с тремя своими
посетителями, которых, однако, держал недолго и отпустил,
сказав, что пора успокоиться.
Прямо от преосвященного протоиерей Лебединский заехал
к нам, чтобы посмотреть, что подарил мне преосвященный. Но
он не застал меня, потому что я в тот же вечер пошел показать и
рассказать все к моей тетушке и к одному из учителей моих —
Л. И. Сахарову.12
В пятницу, 16 февраля, преосвященный служил в соборе
обедню, и в этот же день у него обедали все присутствующие
консистории, два архимандрита наших 13 и инспектор семина-
рии, иеромонах Паисий. 14 Тогда еще дивились, почему не был
на обеде благочинный П. И. Лебедев, и упоминали что-то о
вмешательстве Лебединского, но я тогда не вслушался в это..,
За обедом преосвященный рассказывал, между прочим, историю
несчастий одного сына, пошедшего против воли отца, и, обра
419
тясь к моему отцу и еще георгиевскому священнику И. А. Гра-
цианову, заметил им: «Скажите это своим детям и внушите им,
как должно повиноваться родителям».
Кроме того, за обедом говорил он о хохлах и утверждал,
что это самый глупый, самый бестолковый, самый негодный
народ. При этом он вдруг обратился к нашему ректору Апол-
лонию и сказал: «Ах, извините, отец ректор. Ведь вы тоже,
кажется, малоросс...»Ректор, говорят, ужасно тогда взбесился...
Тут же говорил он, что хорошо знаком и даже дружен с архи-
мандритом Серафимом, 15 который был у нас в семинарии прежде
ревизором и остался недоволен Аполлонием. Многие приняли
это за намек, довольно колкий, нашему ректору, тем более что
преосвященный много хвалил достоинства Серафима как рек-
тора семинарии. На этом обеде заметили, что преосвященный
воздержан, но вовсе не постник, и все предлагаемое ест и пьет,
без отговорок, а равно и других всем потчует.
Sat sapienti. *
1853 г. июня 22
(ДНЕВНИК 1852 ГОДА)
1 января 1852 г.
Вот и еще один год «юркнул в вечностъ»\* И еще год прошел;
и еще годом сократилась жизнь моя! Грустно встретил я этот
год, которого ждал я, можно сказать, с нетерпением. Много
я надеялся на него и от него... Но вот пришел он, и при самом
вступлении его надежды мои рассыпаются прахом... Грустно,
невесело!.. Тяжелый день провел я ныне. Теперь (12-й час
вечера) на дворе «бушует ветер, злится буря, свистит и воет,
и бурлит»,2 и это довольно близко к состоянию души моей. Я
не сделал ныне ничего доброго и полезного. Встречая Новый
год, не хотел я спать всю ночь, но в два часа «лег полежать» —
не больше — и задремал и уснул... А свеча осталась на столе
непогашенная, а книга лежала раскрытая. К счастию, огарок
был невелик и, вероятно, скоро догорел и погас сам собой.
Впрочем, может быть, погасила и няня. Я не говорил об этом
ни слова, но целое утро был в каком-то смущении. «Наделал
было я дела», — подумал я, проснувшись, и прямо бросился
в другую комнату к столу, свече и книге и, нашед все в целости,
немало был удивлен и еще более обрадован... Потом я поздно
пришел к обедне, простоял у порога, сконфузился при испол-
* Умный поймет (лат.). — Ред.
420
непии нелепой фантазии, пришедшей мне в голову, — поздра-
вить в церкви А. И. Никольскую,3 которая мне только кивнула
на мое приветствие и ушла, не достояв молебна. Потом взду-
малось мне идти поздравить мать крестную — Л. В. Польц;4
я пошел, встретил сухой прием, проскучал лишние полчаса
в жизни, был раздосадован невниманием к себе, получил пору-
чение, которое потом позабыл исполнить, и не знаю еще — как
отделаюсь!.. Дома оскорбил маменьку, но вскоре помирился.
В половине 6-го пошел к одному из товарищей, хорошему зна-
комому, В. В. Лаврскому,5 просидел там часа два — ни скучно,
ни весело, хотя смеялся очень много... Оттуда мне чрезвычайно
хотелось, необыкновенно хотелось побывать у постояльцев
наших Щепотьевых,6 поиграть там с их прекрасными детьми...
особенно одна... Там было бы так весело!.. Все это думал я
дорогой; но дома ждало меня достойное заключение этого
чудного дня... Нужно было случиться, чтоб у нас в этот день
сбежала со двора наша корова... Папенька и так ныне был
довольно в худом расположении духа по некоторым обстоя-
тельствам; но когда сказали ему об этом, он окончательно рас-
строился, и, пришедши домой, я застал его в крайне мрачном
расположении, особенно потому, что это случилось в Новый год
и, следовательно, предвещало несчастия в будущем — пред-
рассудок, оказавший, однако, сильное влияние на папашу.
К вящему несчастию, мамаша с старшею моею сестрой уехали
к А. И. Никольской на вечер, папаша был один, и я должен был
подвергнуться неприятностям. Сначала папаша пожалел о
корове, побранил заочно работницу — за дело! — и принялся
писать свои дела... Я подумал, что ждать мне больше нечего,
взял свечу и пошел к себе в комнату. Но папаша позвал меня
к себе и сказал, что «если б я мало-мальски радел отцу, жалел
его, если бы у меня хотя немного было мозгу в голове, то я
занялся бы этим делом, а не оставил его без внимания, будто
мне все равно, хоть все гори, все распропади...» После этого
нечего было ждать ласкового слова. Я таки испугался пред-
стоящей сцены и поскорее по приказанию папаши сошел в кухню
и расспросил кухарку об успехах ее поисков, которые были
совсем безуспешны. Узнавши это, я в точности донес папаше.
Он стал что-то говорить, и вдруг — бог весть как — разговор
перешел ко мне, и тут-то я должен был выслушать множество
вещей, которых теперь и не припомню в подробности. Но только
главный смысл их был таков: «Ты негодяй; ты не радеешь отцу;
не смотришь ни за чем; не любишь и не жалеешь отца; мучишь
меня и не понимаешь того, как я тружусь для вас, не жалея
ни сил, ни здоровья. Ты дурак; из тебя толку не много выйдет;
421
ты учен, хорошо сочиняешь, но все это вздор. Ты дурак и будешь
всегда дураком в жизни, потому что ты ничего не умеешь и не
хочешь делать. Вы меня не слушаете, вы меня мучите; когда-
нибудь вспомните, что я говорил, да будет поздно. Может,
я недолго уж проживу. От таких беспокойств, тревог и неприят-
ностей поневоле захочешь умереть; лучше прямо в могилу, чем
этак жить. Ничего в свете нет для меня радостного; нигде не
найду я отрады; весь свет подлец; все твои науки никуда не
годятся, если не будешь уметь жить. Умей беречь деньгу, без
денег ничего не сделаешь; деньги — ох! — трудно достаются;
надо уметь, да и уметь, приобретать их; как меня не будет, вы
с голоду все умрете; никакие твои сочинения тебе не помогут!..
Из тебя ничего хорошего не выйдет; хило-гнило, хило-гнило;
не много в тебе мозгу; а еще умным считаешься». Все это, на
разные манеры повторяемое, я слушал от восьми до одинна-
дцати часов — ровно три часа... Каково это вынести? Не в
первый и не в последний раз слышал я эти упреки, но ныне они
особенно были тяжелы для меня. Они продолжались три часа;
произносились не с сердцем, не в гневе, но очень спокойно,
только в необыкновенно мрачном и грустном тоне. Я не видел
никакого повода к такому обороту разговора, хотя большею
частью и сознавал относительную справедливость высказыва-
емых замечаний. Но все это ничего бы: особенно поразили меня
упреки в нелюбви, нерадении к отцу, пророческие слова о том,
что из меня ничего не выйдет; всего же более эти жалобы на
свои труды и беспокойства, на то, что недолго ему остается
жить. Я чуть не плачу и теперь, припоминая это. Однако мне
не хочется верить, и я не смею верить этим словам. Но когда
папаша говорил, я не смел, я не мог произнести ни одного слова,
если он сам не спрашивал меня: «так ли?» — на что я отвечал
только: «так-с»... Я бы нашелся, что сказать, но у меня недо-
ставало духу говорить... Не понимаю, что это такое. А папаше
это, видимо, неприятно... Но что же делать? Не так, не так
надо со мной говорить и обращаться, чтобы достигнуть того,
чего ему хочется. Нужно прежде разрушить эту робость, по-
бедить это чувство приличия пред родным отцом, будто с чу-
жим, смирить эту недоверчивость, и тогда уже явится эта
младенческая искренность и простота... Впрочем, что винить
папашу? Я виноват, один я причиной этого. Должно быть,
я горд, и из этого источника происходит весь мой гадкий
характер. Это, впрочем, кажется, у нас наследственное каче-
ство, хотя довольно в благородном значении... Однако чудный
денек! Все так встречают Новый год? Не правда ли?.. Можно
повеселиться!..
422
8 января, 4 часа утра
Вот неделя прошла нового года, а я еще только раз открывал
мой дневник. А все эта неотразимая лень, сильная своей «энер-
гией слабости».7 Она даже уверила меня, что в эти дни нечего
было записывать, и еще когда-нибудь уверит, что в моей ни-
чтожной жизни вовсе нечего записывать, и потому дневник мой
надобно прекратить... Но прежде чем сделать это, я спешу —
тем более что опоздал извиниться перед новым годом за мои
несправедливые нарекания, которые я делал ему в стихах и
в прозе.8 Право, он вовсе недурен для начала. Год как год.
Ничего особенно страшного. Немножко, правда, холоден:
градусов 20 и свыше, со 2-го или 3-го числа, стоит постоянно...
Но это еще не великая беда. Однако не мешает припомнить что-
нибудь по порядку.
2-го числа в среду корова нашлась. Папаша успокоился,
был очень весел, но за обедом все-таки — не помню, по какому
поводу — повторено мне было извлечение из вчерашнего нра-
воучения, с особенным ударением на то, что во мне мозгу нет,
и с приполнением таковым, что, дескать, напрасно я написал
огромную задачу, где напорол множество чуши, а между тем
своего дела не знаю. Нужно сказать здесь, что перед рождест-
вом я написал сочинение о мужах апостольских, листов в 35,
опустил при этом несколько казенных задач, и уже несколько
раз мне доставалось за это... В этот день вечером ходил я к Ни-
кольским, относил книгу — «Письма Святогорца», взял вторую
часть их же; 9 слышал там, что у них в тот день был преосвящен-
ный. Я спрашивал, не говорил ли он чего о папаше, но сказали,
что ничего не поминал. Когда я, пришедши домой, сказал об
этом папаше, он сказал: «Ну уж от Никольских не жди добра,
опять чего-нибудь напутают, наговорят. Все зло, ежели я что
получил, так от них...» Вот подозрительность! Вот преувеличе-
ние! Жаль, что пишу я эти слова... У Никольских видел я,
между прочим, madame, приставленную к детям, Н. Л. Наз.
Это что-то новое для меня. По романам я представлял гувер-
нантку именно таким несчастным существом, как ее описывают;
но это совершенно другое дело! Она жеманится, важничает,
жалуется на угар, сердится, говорит: «я не могу», «я не хочу»;
а ей все смотрит в глаза,все за ней ухаживает, все ей кланяется.
Мне кажется, она весь дом заберет скоро в свои руки, если уж
не забрала. Пришедши домой, я застал у нас В. И. Добролю-
бова, моего дядюшку, который забежал к нам на минутку, чтобы
сказать, что он женится... Каких, подумаешь, глупостей не
взбредет на ум человеку от нечего делать... Вот три года он на
423
службе и два года с половиной собирается жениться. Надо
заметить, что ему 21 год, и он получает 700 или 800 жалованья.
Человек, напыщенный сознанием собственного достоинства, и на
знати ни по знати, засылающий свах там, где бы надобно предва-
рительно познакомиться, войти в дом, познакомить с собой и
сделать самому предложение, как обыкновенно ныне водится...10
3 января в четверг была у нас — «ангел мой! Христос с
вами! душка мой! ангел мой!» — К. П. Захарьева.11 Странная
женщина!.. Нежна до приторности, чувствительна до обид-
чивости и слезливости, деликатна до сентиментальности. Сло-
вечка в простоте не скажет: все с ужимкой...12 Раз я играл с
ней в карты... Возможности нет! Только и слышишь: «позвольте
мне спашевать»... или: «Николичка! ангел мой! будьте так
добры, — передайте мне прикупку»... или: «а мне повистовать
позвольте?»... И все с такой раздирающей душу приторно-
жеманной гримасой, таким рассыпающимся нежным голосом,
с такой кисло-сладкой улыбкой, что я едва удерживался, чтоб
не воскликнуть: «прошу тебя, не мучь меня!..» Часто она
пишет письма к папаше, такие же, как и она сама; так и
веет от них Катериной Петровною, как от аптеки лекар-
ствами. Признаюсь, и впечатление они на меня производят
такое же, как аптека. Начинает она обыкновенно очень рома-
16 января
(Вот как я ленив! Когда я дописал тот лист, под рукой не
было другого. — Я поленился встать и вынуть его и таким
образом провел более недели!.. Каково?..)
иически, например: «Хижина в селе Борцове» — так называет
она свой господский дом.
Папашу обыкновенно зовет она в письмах вместо — мило-
стивый государь такой-то — «всегда благородный и никогда
незабвенный духовник мой!..» или: «всегда мне милый! благо-
детель мой!»... Кроме того, в конце или в начале каждого письма
обыкновенно пишет: «целую драгоценные ручки ваши и детей-
ангелов целую». Весьма приятная и очень образованная жен-
щина!.. Впрочем, мне еще придется поговорить о ней... Она
обещала прислать мне книгу — «Апостолы», по духу очень
похожую на нее. На другой день я получил эту книгу и прочи-
тал уже. Дрянная книжонка какого-то г. Яковлева, впрочем
очень хорошая для подобных К. П. Захарьевой. Может быть,
автор на них и рассчитывал.13
4-го был я у Л. Ив. Сахарова. Заговорили о Н. А. В.,14
отправившемся в нынешнем году в университет, и Леонид
424
Н. А. Добролюбов с отцом
Нижний Новгород. Июль 1854 года. Дагерротип. Институт русской
литературы (Пушкинский дом) АН СССР, Ленинград
Иванович сказал, что он пишет к нему, что экзамен сдал хо-
рошо и легко, что заниматься там легче, чем даже'в семинарии.
А уж чего легче заниматься в семинарии. Я нисколько не за-
нимаюсь, и все-таки из первых не выхожу. Я сказал, что и мне
хотелось бы поступить туда же. Леонид Иванович даже обрадо-
вался этому, очень охотно стал со мной говорить об этом, сам
вызвался написать к Н. А. о моем желании и сказал даже, что
«он (то есть Н. А.) и программой может послужить». Кроме того,
он давал мне несколько советов, как вести себя в семинарии,
чтобы успеть приготовиться и чтобы меня не стали удерживать
в семинарии, и еще сказал: «Нет ли из ваших прихожан кого-
нибудь знакомого с Погодиным? 15 Он может одним благосклон-
ным словом сделать для вас многое». Это надо принять к све-
дению. Мы разошлись, и Леонид Иванович сказал, что мы еще
об этом потолкуем... Но после я был у него раза два, и нам еще
«потолковать» не удавалось... Впрочем, с тех пор я начал серь-
езно об этом подумывать. Главное затруднение теперь в том, что
я плохо знаю языки: латинский довольно хорошо, греческий
плохо, немецкий — еще хуже, а французского вовсе не знаю.
А учителя для меня теперь нельзя нанять, потому что я учусь
на фортепиано, а платить двум учителям вдруг тяжело... Впро-
чем, с чего можно я готовлюсь.
5-го числа был я у Никольских, отнес вторую часть «Писем
Святогорца» — очень хорошая книга, вторая часть хуже пер-
вой — и взял первый том истории Карамзина, за которую еще
и доселе не принялся. В сочельник за вечерней я увидел какого-
то гимназиста: лице очень мужественное, прекрасное и благо-
родное. Хотелось бы узнать, кто это, и, если можно, познако-
миться. В этот же день от верных людей услыхал я, что у
Ив. Ив. Лебединского был сговор дочери с смотрителем печер-
ского училища Степаном Алексеевичем Добротворским, но
после узнал, что это неправда, что он только еще сватает, но
торгуется в приданом. Иные говорят — просит он 5000 р.,
а дают 1500, иные же уверяют, что просит 3000, а еще иные
утверждают, что просит 7000, а дают 5000. Пришедши от ве-
черни в сочельник, я имел случай отнести к Щепотьевым свя-
тую воду, которая прислана была из церкви с нашей Афроси-
ньей, видел Феничку — все такая же хорошенькая. В крещенье
была у нас Анна Федоровна,16 говорила со мной о книгах, хва-
лила «Полину Бутл ер,» «Ветку фуксии», «Семейную тайну»,
бранила «Вечного жида», «Парижские тайны», «Мертвое озеро»,
восхищалась «Тремя мушкатерами». Видно образование жен-
щины, получившей это образование из романов же!.. Она
взяла у меня две книжки «Отечественных записок». Вечером
425
я ходил к ним, отнес взятую у них V часть ист. нар. и взял
XI-ю. Анна Федоровна уже прочла Оливера Твиста в «Оте-
чественных записках» и говорит, что в нем нет ничего хоро-
шего.17 Старшие барышни спали. Они, говорят, ложатся в
девять и встают в три часа поутру, для учения уроков. Это
очень жаль — для меня.
21 января
7-го числа был именинник Ив. Ал. П.18 и еще за несколько
дней убедительно звал нас к себе. Повечеру в этот день, часов
в 6, я пошел к нему один, потому что мамаша отказалась...
Но только я вышел за ворота, как навстречу мне попался папаша,
ехавший на лошади домой. Я воротился; и потом решили,
после некоторого несогласия и упорства со стороны мамаши,
что прежде я отъеду на этой лошади, а потом и они, то есть
папаша с мамашей, приедут, может быть. Я приехал туда...
Ив. Ал. П. живет в доме Фавсты Васильевны Благообразовой,
моей тетеньки... Приехавши туда, я вошел прямо в комнаты
тетеньки, а не к Ив. Ал., и увидал там madame et mesdemoiselles
Lebedinsky.* Странное обстоятельство, подумал я. Ив. Ал.
живет у тетеньки на хлебах, он не имеет с Лебединскими ни-
какого знакомства; еще накануне говорили, что у них никого
не будет посторонних, и вдруг в его именины... Впрочем, меня
это не так много заняло. Истинная трагикомическая сцена на-
чалась с приездом папаши и мамаши. Папаша по известным от-
ношениям имеет весьма основательные причины бояться, как
ножа вострого, этих Лебединских. И вдруг, нежданно-негаданно,
явились перед ним эти интересные дамы. Слава богу, что еще
«самого» не было! Описывать встречу их нечего, нужно только
заметить a propos,** что Лебединские поздоровались с ними
как самые искренние приятельницы, даже больше — почти
как родные. Мамаша должна была сидеть с ними и заниматься
приятными разговорами. Но папаша и я ушли к Ив. Ал. —
имениннику, — и потом, через маленького Володю,10 который
тоже был с нами, довольно тонко, но, кажется, понятно для них,
объявили, что мы приехали к имениннику, но они нам поме-
шали. Вообще папаша умел показать им свое невнимание; я
также не смотрел и не обращал на них внимания, только гораздо
с меньшим успехом, так что от этого только мне станови-
лось как-то неловко. Скоро папаша и мамаша уехали, а я
остался и ужинал у Ив. Ал., причем за столом мне казалась
* Госпожу и барышень Лебединских (франц.). — Ред.
** Кстати (франц.). ~ Ред.
426
крайне неуместной излишняя веселость моего двоюродного
братца, Михаила Ивановича Благообразова. На чзго нахаль-
ные шутки я довольно спокойно отвечал очень пристойными —
хоть и не совсем острыми — остротами и непременно с ним
поссорился бы, если бы он был несколько в менее веселом
расположении духа. Я же, напротив, — в этот вечер был
очень недоволен как потому, что Лебединские — мои личные
враги, так и потому, что дурное расположение духа, в которое
папаша приведен был их появлением, высказалось отчасти и
на мне.
8-го ходил я в семинарию, и все было очень неудачно. Не
помню теперь, на чем именно, но помню, что на чем-то я все
резался, как в 7-м (у А. И. Лилова), так и в 8-м № (у Н. А. Н.).20
В этот день слушал я в семинарской церкви молебен перед уче-
нием, заметил, что о. Паисий служить не умеет, очень много
был облит водой от о. Антония с приговором: «будет с тебя,
будет»... Остряк, чудо какой остряк! И в монахах такой же,
как в мире! Мне кажется, он и на том свете острить не переста-
нет... В этот же день при выходе из церкви о. Паисий сказал
нам, что отец ректор А(?) Феофил 21 в дороге... А между тем
он и до сих пор не приехал! После молебна заходил к Л. И. Са-
харову, но уже ничего не заговаривал об университете. Услышал
от него, что о. Антоний представлен в адъюнкты о. ректору по
кафедре богословия, и что при этом случае преосвященный
Иеремия то сам старался, то не соглашался представить его,
и что о. ректор Феофил прислал сюда две бумажки — одну
частную к о. М.,22 где делается колкость архиерею, и другую —
официальную, в семинарское правление, где делается род вы-
говора семинарскому правлению. Это очень хорошо. Кстати
о ректоре: как-то еще прежде, то есть на этих же днях, читал
письмо студента Московской духовной академии М. А. Кострова
к брату его И. А. Кострову,23 где он пишет, что ректор сначала
покажется строгим, но потом будет лучше; что он очень любит
порядок и, заметивши что-нибудь не в порядке, до тех пор не
успокоится, пока не исправит всего, как ему хочется; по вре-
менам бывает вспыльчив, любит хорошеньких учеников, пока-
зывает им свое благоволение; телесному наказанию подвергать
(то есть сечь!) не любит, а если не видит в ученике надежды
к исправлению, то уже прямо прогоняет его из семинарии.
Хорошо, если так. Впрочем, я, вероятно, буду еще иметь слу-
чай поверить все это. Только что-то долго не едет он: это меня
беспокоит (немного).
9-го опять ходил я в семинарию, и на этот раз удачнее пер-
вого. С А. И. Лиловым я поговорил что-то очень интересно...
427
В комнате Н. А. Н. (с которым я, впрочем, незнаком) я встре-
тился с В. И. Соколовым и выдержал следующий разго-
вор, дающий некоторое отрывочное понятие о его гениаль-
ном уме.
Я сидел в 7 № с братом этого В. И. Соколова —- Дм. И. Со-
коловым — замечательный эксцентрик.24 Вошел тут же и В. И.,
поздоровался со мной и начал с обыкновенного у бурсаков
вопроса:
— Чай, всё занимались в святки-то, Николай Александро-
вич?
— Как же, — отвечал я каким-то неопределенным тоном.
— Да как же — без этого нельзя, — понес обычный бред
мой философ — Д. И. Соколов.
— Ну да, ведь я знаю, понимаю, — отвечал В. И. — Я
затем и спросил, что это вещь известная...
— Так зачем же и спрашивать, — сказал я, — если ответ
известен?
—- Да так, — заговорил В. И., думая блеснуть светско-
стью. — Я не знал, об чем спросить Николая Александровича,
а завязать разговор надо было. Вот и взял вещь очень обык-
новенную, чтобы хоть что-нибудь сказать...
— Притом же, — дополнил я, — тут представляется слу-
чай поймать меня
— Нет, не-е-ет, — возразил тоном убеждения В. И., — я
не думал, чтобы вы могли принять слово «заниматься» в его
тесном значении.
— Вопрос так странен, — заметил я на это, — что поневоле
примешь его в тесном значении.
Д. И. засмеялся, а В. И. спросил с легким оттенком иронии:
— Неужели странен?
14 февраля 1852 г.
(Мне сильно хочется бросить этот дневпику или, правиль-
нее, месячник, но я все еще стараюсь противиться иску-
шению.)
— Очень странен в том смысле, в каком вы его предло-
жили, — ответил я, и закончил разговор, занявшись с кем-то
другим.
В. И. ответил только той полуулыбкой, полугримасой, ко-
торой обыкновенно умные люди стараются прикрыть непри-
ятное чувство.
Признаюсь, как ни мелочно подобное обстоятельство, но
мне приятно было одержать в нем верх над этим гениальным
человеком, по единодушному признанию всей Нижегородской
428
семинарии. «Так вот какими лучами светит это светило», —
подумал я!..
В классе встретился я с Лаврским... Отбросив дверь в класс
и увидя там несколько учеников, я сказал:
— А, да здесь, кажется, люди есть.
— Или уж вы нынче и людей не видите, — вдруг услы-
хал я у самого уха. Это говорил Лаврский. Теперь я не на-
шелся ответить и вместо ответа только поздоровался с ним,
а потом и с прочими. Признаюсь, если б я не знал, что он
столько же близорук, как и я, я бы не на шутку обиделся
этой шуткой.
Просидев до десяти часов и не дождавшись ничего, мы с
Лаврским решились идти домой. Но предварительно я решился
спросить П. В. Л.,26 чередного старшего, можно ли отправляться
домой. Он принял на себя чрезвычайно важную осанку, как
прилично старшему, и, как на мальчика, закричал на меня,
что «нет, нет, никак невозможно, надобно дождаться хоть до
двенадцати часов!..» Оскорбленный его неуместной важностью,
я мало обратил внимания на эту галиматью и все-таки отпра-
вился с Лаврским. На дороге попался нам А. Е. Востоков,26
наш профессор. Он ехал на лошади, но, увидя нас, остановился
и махнул нам. Мы подошли, поклонились. Я хотел тут же
надеть фуражку, но увидел, что Лаврский стоит без опой, и
удержался. Скоро, однако, Андрей Егорович сам велел нам
надеть шапки. Он спросил нас, есть ли классы. Мы сказали,
что доселе не было и, кажется, нынешний день не будет (их,
точно, и не было). Потом Лаврский еще что-то поговорил с Ан-
дреем Егоровичем, и вдруг тот, вероятно желая сказать какую-
нибудь любезность, обратился ко мне и сказал:
— Ну, прислал ты мне... кипу.,.
Дело шло о моей задаче, которую я принес к Андрею Егоро-
вичу и, не застав его дома, отдал жене его. Я отвечал довольно
резко:
— Я не прислал, а сам принес.
— Да, ну без меня оставил, все равно, — сказал Андрей
Егорович и прибавил: — Извини, что я не так сказал.
Видимо — он обиделся... Я мало тужил об этом, хотя доро-
гою Лаврский и давал мне наставления, что это не годится,
что он так и сельскому священнику не сказал бы...
Дома все было хорошо.
10-го, не предполагая, что будут серьезные классы, я пошел
в семинарию часам к девяти. Пришел, а у нас уже сидит Андрей
Егорович в классе. Я не пошел на первые часы, а ушел в
комнату к А. И. Лилову и там пролежал, читая Апостолов.
429
В десять часов я просил П. В. Л. вычеркнуть меня из журнала,
и он согласился, с привычной важностью и покровительствен-
ным тоном... Подлый дурак или глупый подлец!.. В этот день
я начал терять надежду, что И. М. Сладкопевцев 27 будет
учить у нас немецкому языку.
Потом ничего не помню до 14-го числа, в которое был у нас
А. А. С, священник собора, переведенный туда от печерского
училища. Он сказал нам, что у И. И. Лебединского действи-
тельно сватает дочь С. А. Добротворский,28 но что они еще тор-
гуются... Он дает 1500 ассигнациями, а жених просит 1500 се-
ребром... А между тем моя тетушка, очень хорошо и близко
знакомая с Лебединскими, спрашивала их об этом деле, и они
сказали, что удивляются, с чего берутся эти слухи о сватовстве!
В этот же день в три часа пополудни присылали к папаше, чтобы
он готовился служить в соборе с владыкой, по случаю балло-
тировки дворянства. Папаша был чрезвычайно рад и всем,
даже мне, сказывал, что его преосвященный назначил служить
с ним. Вечером папаша послал Авксентия Васильевича, поно-
маря, к Лебединскому известить его, что завтра, 15 января,
будет у нас заутреня в шесть часов и потому не угодно ли ему
будет прийти в церковь, если хочет служить заутреню. Это
часто случалось прежде, и потому папаша и послал к нему.
Приходит Авксентий Васильевич и говорит, что И. И. Лебе-
динский велел сказать, что преосвященный все меняет, кого
служить назначил, и что, может быть, папаше служить не велит,
что Лебединский идет сейчас к преосвященному и если папаше
нужно служить, то он повестит, а если не повестит, то чтобы
он и не готовился... Папаша ужасно расстроился и начал обыч-
ную филиппику против Лебединского, сравнивая его с Неро-
ном, тираном и пр., и пр.... Правду сказать, впрочем, дело
очень подлое!..
15-го числа служил с архиереем вместо папаши А. А. В.
Мирские священники и прочие остались те же... В классе у
меня все хорошо. С учениками в мире и добром согласии.
Андрей Егорович все косится на меня, и я отвечаю ему тем же.
16-го (помнится) вздумали мы с папашей съездить в Куна-
вино, к дяденьке,29 у которого мы не были целую зиму и кото-
рый на святках нарочно заезжал к нам, чтобы побранить, что
долго не были.
22 февраля 1852 г.
Приехавши туда, мы нашли у них Ф. М. М. с женой М. П. и
наших родных — Фавсту Васильевну с Михаилом Иванови-
чем.30 Встретили и приняли нас хорошо, против нашего ожи-
430
дания. Меня засадили играть в карты с Ф. М. и Михаилом
Ивановичем. Как сел я играть, в первую же игру Михаил
Иванович обремизился, и Ф. М. записал за ним консоляцию,
несмотря на то, что играли втроем только. Удивленный этим,
я спросил:
— Что это, — у вас консоляции разве пишутся?
— У нас все пишется, где нам побольше идет... Мы ведь
что... деревня матушка... У нас все по-своему. Деревня — так
деревня и есть.
Я был поражен таким заносчивым и обидчивым ответом
и вспомнил, между прочим, гордость смирения К. (?)
В. О! 31
Однако, пробормотав что-то такое, должно быть — в изви-
нение, хотя косвенное, я продолжал играть, наблюдая великую
осторожность в словах, и по окончании игры — что же? —
Ф. М. изволил прогневаться на Михаила Ивановича за то, что
он очень часто повторял: «да ну же», «скорее», «чего тут думать-
то», и пр., и т. п. «Нет, нет, нет — вы спешите», — кричал упря-
мый старики не пустил его играть вторую пульку. Сначала мы
принимали все это за шутку, но он начал довольно громко
кричать: «Нет, вам некогда, вы спешите», и во избежание
соблазна Михаил Иванович отступился от старика, который
даже и не извинился потом, хоть бы шутя. Впрочем, на вторую
пульку сел сначала сам папаша и дядюшка, а потом, когда
они ушли за каким-то делом, то сел пришедший потом Э. А. Ва-
сильков,32 другой священник в Кунавине, и я... Следовательно,
как бы то ни было, а я поправил первую ошибку...
У Эльпидифора Алексеевича взял я книг творений св. Ва-
силия две части и жизнь Василия Великого, которая у него
переплетена отдельно от прочих прибавлений к творениям свя-
тых отцов. Все было хорошо. Папаша поторопился оттуда,
потому что дал слово мамаше приехать домой пораньше. Дей-
ствительно — в девятом мы выехали оттуда и в десять были
дома. Но у нас есть очень хорошие часы, которые постоянно
бывают впереди и которые на этот раз ушли более часа вперед.
По этим часам мы приехали в одиннадцатом уже часу, и папаша
подвергся от мамаши нареканиям, что поздно воротился.
Папаша расстроился, не ужинал, кажется, не спал ночь, и
вообще все это было очень дурно.
17 января папаша снова назначен был служить с преосвя-
щенным и на этот раз служил действительно. Преосвящен-
ный же служил в этот день по случаю начатия выборов у
купечества; с его стороны, говорят, это очень похвально и вы-
годно.
431
В этот же день, пригаед из класса, я пошел в дворянское
собрание на хоры, чтобы посмотреть на выборы. Отыскав там
Василия Ивановича, моего почтеннейшего дядюшку, я пошел
с ним и долго не мог ничего видеть, потому что сначала не счел
за нужное надеть очки, а тут, при таком многочисленном об-
ществе, было совестно. Наконец пришел ко мне сам Василий
Иванович и, когда я поведал ему свое горе, посоветовал мне
надеть очки, уверяя, что это ничего и что тут можно посмотреть
на очень хорошенькую форму одного гусара, Мяс. Я послу-
шался — впрочем, когда уже народу стало поменьше — и не
раскаялся: воистину — в очках увидел я новый свет!.. Это,
должно быть, очень хорошо — быть человеком с хорошим зре-
нием!.. Гусар М. действительно заслуживает того, чтобы посмо-
треть на него, как по костюму, так и по физиономии. Здесь же ви-
дел я Мах. (?) и узнал, что он уже не учится в гимназии, а исклю-
чился и числится на службе в дворянском собрании. Сколько
можно было видеть, я смотрел — и любовался Львом А. Фости-
ковым.33 Как он хорошо держит себя: именно «лев», в фешь-
оиабельном значении этого слова!.. Да, хорошо, что я очки на-
дел... Здесь пробыл я часов до трех и в класс после обеда уже
не пошел.
18-го 17 июня 34
Пора возобновить забытый мой дневник, излить в нем новые
живые впечатления, которые я ныне получил. Да — это стоит
того, чтобы записать, и я займусь этим теперь же, пока еще не
прошел первый пыл моего восторга, который — надо заметить —
проходит необыкновенно^скоро. Оставлю все свои воспоминания
и заметки: теперь не до них; когда-нибудь в другое время. Я
слишком занят настоящим. Нынешний день я познакомился
с Иваном Максимовичем Сладкопевцевым — давнишнее мое
желание и цель, к которой я стремился с пламенной ревностью,
но которая никогда бы не была, вероятно, достигнута без осо-
бенно счастливого стечения обстоятельств. Вот в чем дело.
Иван Максимович после пасхи нынешней стал учить у нас не-
мецкому языку вместо Порфирия Асафьевича,36 который отка-
зался по случаю определения своего в попы к Покрову. По это-
му случаю Иван Максимович немного узнал меня, особенно
потому, что он уже познакомился с папашей на свадьбе (у Ле-
бединского, у которого таки взял дочь С. А. Добротворский.
Потом женился товарищи (нрзб) б. (?) друг Ивана Максимовича
А. А. Крылов, и взял дочь гордеевского священника, в кото-
рой-то степени родственницу моей тетушке В. В. Колосовской).
432
Иван Максимович был шафером; тетушка была на свадьбе:
они познакомились. После того как-то Иван Максимович был
и у них, то есть у моего дядюшки Л. И. Колосовского с тетуш-
кою Варварою Васильевной, и тут-то был разговор обо мне.
Тетенька, которой я уши прожужжал Иваном Максимовичем,
сказала ему о моей чрезвычайной привязанности к нему; Иван
Максимович очень ловко отклонил от себя это довольно щекот-
ливое обстоятельство, похвалил меня, заговорил о моих заня-
тиях и сказал даже, что он бы желал со мною познакомиться.
Все это было довольно давно, но он с тех пор не переменил со
мной своего обращения и на немецких классах не подавал ни
малейшего вида, что отличает меня от других. Поэтому я боялся,
или, лучше, совестился, — ни с того ни с сего идти к нему и
ожидал все, не представится ли случая обратиться к нему как
к наставнику. Но такового не представилось, и я все не был
знаком с ним, хотя и пламенно желал этого, то есть так пла-
менно, как только могу я желать, а у меня натура довольно
холодная. Наконец представился довольно благовидный пред-
лог, под которым мог я явиться к Ивану Максимовичу и по
крайней мере посмотреть, что из этого будет? Я спрашивал
в семинарской библиотеке книгу; мне сказали, что она у Ивана
Максимовича, что он взял ее очень давно и что я могу попросить
эту книгу у него. В самом деле — не было ничего проще, и к
кому-нибудь другому я бы, ни минуты не задумавшись, сходил
и взял. Но при мысли, что нужно идти к Ивану Максимовичу,
мне было как-то неловко, как-то боязно, и я все не мог решиться
сходить к нему и, вероятно, не пошел бы вовсе, если бы не
помогли тут особенные счастливые обстоятельства, которые как-
то вообще довольно ко мне благосклонны, особенно во всем,
что касается внешности. В самое время моего глубокого раз-
думья, которое обыкновенно начиналось во мне всякий раз,
как мне было нечего больше думать, — моя тетушка сообщила
мне о своем разговоре с Иваном Максимовичем, дядюшка сказал
мне о желании его, чтобы я пришел к нему, а с другой стороны
И. А. Веселовский 36 как-то сообщил мне, что идти к настав-
нику и выпросить книгу, взятую им из семинарской библиотеки,
нет ничего легче, что это делается очень часто и вообще всеми
принимается как вещь самая обыкновенная. Я наконец ре-
шился (NB: надо заметить, что г-н Ив. Г. Журавлев 37 прежде
отговаривал меня от этого, представляя, что это неловко)] но,
решившись, просбирался с неделю и наконец ныне зашел к
нему почти нечаянно, почти не думая идти к нему. Вот судьба!
Впрочем, некогда, некогда — спрятать скорее, завтра окончу
рассказ о своих похождениях.
15 Н. А. Добролюбов, т. 8
433
(2 сентября)3
(...) пока я не видал ее.39 Но, взошедши в сад и очутившись
с ней лицом к лицу, я понял всю глупость затеваемой проделки.
В самом деле, не глупо ли пускаться в такие объяснения шест-
надцатилетнему мальчику с двенадцатилетней девочкой? Будь
бы у нас пятью-шестью годами больше на плечах, это еще бы
куда ни шло!.. Но теперь... смешно... А все-таки я не вдруг
решился отказаться от своего замысла. Она была окружена
прочими детьми; я постарался отсторонить их всех и остался
с ней наедине. Я подозвал ее к кусту крыжовника, поднял
нижние ветки и указал ей ягоды, которые она тотчас и начала
рвать. А она очень любит крыжовник. Несколько раз хотел
я заговорить с ней о том, что было у меня на душе, подходил
к предмету и с той и другой стороны, заговаривал потом, что
она последний раз уже гуляет с нами по саду, и о том, что она
исколет о крыжовник свои хорошенькие ручки; но, доведя
разговор до «настоящей точки», я вставал на этой точке и не мог
продолжать дальше. Своею шаловливостью, резвостью и безза-
ботностью она более страшила меня, нежели бы могла устра-
шить суровой неприступностью какая-нибудь светская кра-
савица. Притом же эта женская насмешливость, в которой
проглядывало даже что-то похожее на презрение, еще более
связывала меня и отнимала у меня охоту говорить. Нерешитель-
ность моя дошла до отчаяния, и я, не смея просить позволения,
просто без спросу наклонился и поцеловал ее ручку в то время,
как она, доставая ягоду крыжовника, приблизилась несколько
к моим губам. Много хотел я сказать при этом, но сумел сказать
только очень глупые четыре слова: «Ах, как вы рвете-то!» В
ответ на это она очаровательно передразнила меня и продол-
жала рвать ягоды. Потом мы бегали и гуляли по саду, и в ней
я заметил уже некоторую ко мне недоверчивость, которая,
впрочем, вскоре рассеялась... Я старался делать ей всевозмож-
ные угождения, напевал ей разные вещи, называвшиеся в ста-
рину комплиментами, и успех был более, нежели я мог наде-
яться. Но, увы, то был успех для моего самолюбия, а не для
сердца. Она понимала, какую «заднюю мысль», хотел я выра-
зить моими словами, потому что иногда улыбалась, а иногда
с наружной досадой отвечала мне: «перестаньте, пожалуйста»,
или: «ну, уж вы...» и т. п. Но она оставалась холодна и не по-
дарила мне ни одного ласкового взгляда, хотя и смотрела на
меня во все глаза — прекрасные черные глаза, в которых так
и просвечивалось женское лукавство и какое-то гордое, вовсе
не женское сознание своей силы, своего могущественного влия-
434
нпя... Нагулявшись в саду, пошли к нам пить чай. Я подавал
ей чай и принимал у нее чашки и заставил ее, против ее обык-
новения, выпить две чашки вместо одной. Я ходил за ней из
комнаты в комнату, говорил ей, что мне ее очень жалко, что я
заплачу, что я хочу наглядеться на нее в последний раз и т. п.
глупости; так что наконец я успел порядочно надоесть ей.
Между прочими шутками она сказала, что нашла для меня
невесту. Эта шутка еще не кончена. К позднему вечеру, то есть
к тому времени, когда нужно было подавать огонь, мы совсем
уже помирились и сели играть в короли. Сыграв игор пять,
она скучилась этой игрой, и я, поставив себе за долг испол-
нять малейшие ее желания, тотчас смешал карты и спросил
у ней, как она хочет играть. Она захотела в дураки, и я стал
играть в эту ненавистную игру, и она была для меня очень
приятна. Да и как же не быть приятною игре, когда напротив
меня сидела она, моя красавица, моя жизнь, моя радость,
да — жизнь и радость, потому что, когда она уехала, я почув-
ствовал, будто что-то оторвалось у меня от сердца и я стал жить
не так полно, как прежде, и какая-то неведомая мне грусть
посетила мою душу, и долго, долго мечтал я об ней!..
3 сентября
Вчера вдруг помешали мне писать и остановили в очень бы-
стром скачке моем от «дураков» к грустным моим мечтам на моей
далеко не роскошной постели. Пользуюсь свободными мину-
тами, чтобы еще записать несколько отрадных, хотя и грустных
воспоминаний, чтобы поговорить о ней хоть с самим собой, за
недостатком другого собеседника, который бы с участием выслу-
шал мои признания. Не могу не записать особенно приятного
воспоминания о том, как мне в продолжение вечера еще раз уда-
лось поцеловать ее восхитительную ручку, всегда пробуждаю-
щую во мне какие-то странные думы... Она сошла вниз и си-
дела там, я ждал ее на лестнице... Когда она пошла вверх по
лестнице, я шутя сказал ей: «Позвольте мне взойти рядом с
вами!..» Она также шутя отвечала: «Извольте-с...» И мы пошли
было, но лестница у нас так узка, что двоим в ряд трудно пройти,
и притом я нарочно старался жаться к ней... вследствие чего
она и прошла вперед, а я остался позади, держа между тем ее
за руку, которую она подала мне, шедши со мной рядом. Когда
она была впереди, ручка ее, держась в моей руке, осталась
назади у ней... она не видала... и я страстно, с каким-то ожесто-
чением — надо говорить правду — поцеловал ее... Она только
сказала: «ах, вы...», но руки не отняла...
15*
436
Наконец Александр Иванович произнес роковое: «пора», и
сердце сжалось у меня, а потом застучало так тоскливо, тоск-
ливо... Феничка начала одеваться... оделась, стала прощаться
с нашими, и я имел счастье почувствовать пожатие этой малень-
кой ручки, пожатие, которое отдалось как-то грустно и радостно
в душе моей. Я проводил их до экипажа... Она села, а я по-
шел с Александром Ивановичем в опустелые комнаты их квар-
тиры; затворили там окошки, осмотрели, не забыто ли чего, и
наконец и Александр Иванович сел в экипаж — не видал,
какой это был, — и я снова, в последний раз, пожал руку
Феничке, закричал: «прощайте!», услышал в ответ: «до сви-
данья», и...
Прости, дорогая, прости!..
И вот два дня прошло без них, и я не исцеляюсь от тоски моей,
а только все больше и больше грущу и печалюсь. Редко-редко
я на минуту забуду о ней, но потом тотчас же снова что-нибудь
напомнит или просто сердце само скажется и так жалобно за-
говорит о ее очаровательной прелести. Я не могу назвать, не
могу прибрать имени для этого мрачного, грустного чувства,
которое постоянно ощущаю в себе с тех пор, как расстался
с ней. Что-то подобное должно быть, кажется, после смерти
близкого или нежно любимого человека. Какая-то пустота
кругом, как будто в мире нет более людей; какое-то безотрадное
горе, как будто бы нет более на свете радостей; какое-то отвра-
щение ко всякому занятию, как будто бы все предметы слишком
ничтожны, когда не одушевляет их ее присутствие. А ведь слу-
чалось же и прежде, что я не видался с ней не только по два
дня, а и по целым неделям, но я все-таки был спокоен; я знал,
что она недалеко, у нас в доме, может быть напротив, у окна,
что мне стоит сделать несколько шагов, и я ее увижу... А теперь
она так далеко-далеко, и я осужден подолгу, подолгу не видать
ее восхитительного личика, не слышать ее чудного голосочка,
и — увы! — никогда уже не целовать этой очаровательной
ручки!.. Боже мой! Где это минутное очарование, этот поэти-
ческий призрак, которым я так недавно наслаждался?.. И опять
осужден я вращаться в этом грязном омуте, между этими не-
мытыми, нечищеными физиогномиями, в этой душной атмос-
фере педантских выходок, грубых ухваток и пошлых острот...
И ничего в вознаграждение за эту бедственную жизнь, ни одного
светлого проблеска ума и чувства в этой тьме невежества и
грубости, ни одного отрадного дня за дни и месяцы тоски и горя.
А бывало, я каждое почти воскресенье наслаждался обществом
436
этого милого созданья и забывал всю пошлость моей всегдаш-
ней, обыкновенной жизни... А теперь... О, я сойду .с ума или сде-
лаюсь мизантропом, что почти одно и то же, и, во всяком случае,
одно другого стоит... Скорее, скорее... спать пора... Не отни-
майте лишнего часа спокойствия у этой животной жизни!..
9 ноября
О, как она хороша!.. И как идет к ней эта прическа и это
белое платье!.. Чудно хорошо!.. А между тем это еще не рас-
пустившийся цветок!.. Что же будет через год, через два? И
кто будет обладать всем этим? Нынешний вечер я готов был
пожертвовать всем моим умом, познаниями, благородством,
лучшими убеждениями — за поверхностное образование, пош-
лую болтовню и развязные манеры светского фата... Нынешний
вечер я пожалел, что я так дурен лицом, а это со мной не часто
бывает. Наши сношения продолжаются по-прежнему... Напрас-
но я думал, что между нами прервана цепь знакомства: мы ви-
димся чуть ли не чаще прежнего, но все это — не то, что прежде.
Не так вольно, не так свободно. Главное, что меня тревожит, —
я не могу знать, что у них делается постоянно, и без моего
ведома может к ним в дом втереться какой-нибудь милый вор и
похитить сердце воровки моего покоя!.. Это меня очень за-
нимает, и даже как будто сердце немного ворочается при этой
мысли... Из этого я прямо вывожу,, что я ревную и, следова-
тельно, люблю, люблю, глубоко, хоть и не пламенно, потому
что это не в моей натуре. Я три года наблюдал в себе помаленьку
это чувство и вижу по ходу дела, что это даром не кончится.
Конечно, тут не будет никогда рыцарской борьбы с обстоя-
тельствами, не будет даже внешних признаков борьбы, но тем
не менее мне предстоит выдержать борьбу внутреннюю, непри-
метную, но жестокую и разрушительную для моих надежд
и убеждений. Я имею горестное утешение в том, что понимаю
себя с моим еще неустановившимся характером, с моими шат-
кими убеждениями, с моей апатической ленью, даже с моей
страстью корчить из себя «рыцаря печального образа» Печорина
или по малой мере «Тамарина».40 Знаю, что тут много поддель-
ного, что это просто кровь кипит и сил избыток,41 что со време-
нем все это пройдет, и я сам буду смеяться над собой. Но все
это придет еще не скоро, а до тех пор ничто не помешает мне
бороться, страдать и внутренно представлять себя героем
нашего времени или по крайней мере романа... Я вижу, что
она прекрасна, и при взгляде на нее у меня сердце, как птич-
ка в клетке, запрыгает, и душа просится навстречу ее душе,
437
выражающейся в лице ее... В то же время рассудок уверяет
меня, что мне нет никакой надежды, что полюбить меня она не
может, жениться на ней мне невозможно, обольстить ее не могу,
насиловать в исступлении страсти... но уже это верх безумия во
всех отношениях. Насильно... Я очень хорошо знаю все это и,
кроме того, знаю, что в жизни встречу я других хорошеньких,
которые будут мне более по плечу... Но все это нисколько не
мешает мне видеть ее красоту, рваться к ней навстречу, томиться
желаниями, досадовать на себя и на мою мачеху-природу... и
выхожу я такой же дурак, как и все, но только дурак сознатель-
ный, дурак весом и мерою, с глупостью рассужденной и обсуж-
денной... Стало быть, мое желание быть пустым светским че-
ловеком довольно справедливо. Глупость X на глупость =
глупости. В проигрыше быть нельзя. А между тем участь
светского дурака или умника — как угодно — гораздо лучше
участи дурака или умника ученого, кабинетного. Во всяком
порядочном обществе пошлый любезник гораздо лучше прини-
мается, чем мрачный ученый, и между тем как первый наслаж-
дается триумфом, гордому таланту, с высоты своих умозрений
презрительно взирающему на этот свет, остается только, бес-
сильной злобой пламенея,42 завидовать счастию глупого бол-
туна. Впрочем, я не знаю, с чего мне вздумалось озлиться:
ныне подобных соперников у меня не было, и я был еще награж-
ден милым комплиментом, что я очень хорошо сочиняю...
(Надобно заметить, что я написал статейку для газеты,43 кото-
рой редактор — ее отец; кажется, это помогает его благосклон-
ности ко мне и доставляет мне случай чаще с ними видеться,
потому что он уверен, что одной статьей не кончится.) Но,
кажется, на все эти мысли навело меня неоднократное напоми-
нание о каком-то Nicolas S.* Сначала мать ее Анна Федоровна
говорила, что шутила с отцом S. о будущей свадьбе дочери с
его сыном. Не знаю — почему, мне показалось, что шутка могла
иметь тайный смысл и со временем исполниться. И я начал
придумывать различные препятствия для этого брака и, приду-
мав, несколько успокоился, как будто, кроме S.,enje и женихов
не могло быть на свете. Потом и сама она, Феничка, говорила
о нем, сказывала, что пишет ему письма (это чистый вздор: она
очень трудно пишет по-мелкому!) и что если она пойдет в мона-
стырь, то и он за нею... Это тоже пустяки, вздор, но очень милая
мысль пришла ей в голову — идти в монастырь по тому поводу,
что умерла старая няня... и с какой важностью она говорит об
этом, как выхваляет прелести монастырского житья!.. Мне
* Николае С. (франц.). — Ред.
438
почему-то досадно на такое положение дел, но я не ненавижу
этого Nicolas, а мне просто хочется с ним познакомиться, да
и покороче... Что я стал бы делать дальше, я и сам теперь
не знаю. Рассудок — злой советник! — говорит, что я бы его
потом постарался одурачить, а остатки прежнего романтизма —
самая глупая вещь! -— внушают, что я бы сдал ему Феничку
с рук на руки и довольствовался бы тем, что она жена моего
лучшего друга, следовательно, и мой друг. Еще есть советник —
очень грубый, чувственный, — который говорит, что я обольстил
бы ее и потом отдал дружку... Мудреного нет, что я скорее
приму третье, чем второе решение, но первое всего привлека-
тельнее... только жаль — средств нет. Да и к чему? Ей двена-
дцать, мне шестнадцать. Когда ей будет семнадцать, мне будет
двадцать один, я только еще кончу курс в академии, и, во
всяком случае, о женитьбе нельзя думать... Просто овладеть —
хоть бы возможно было — совестно, жалко, грустно, не смею...
Она возбуждает во мне такое чистое чувство! А уж дальше
семнадцати такие красавицы не засиживаются, а если засидятся,
значит, есть какая-нибудь особенная причина... Вот как я
рассудителен... А между тем я не могу, да и не хочу, проти-
виться моему страстному влечению и отдаюсь ее прелестям без
всяких определенных намерений... Сказать правду — я на-
хожу в этом какое-то удовольствие. Эта безнадежность, столь
верно, математически рассчитанная мною, мне нравится, я
нахожу в этом что-то особенное, необыкновенное, и мне хочется
выставить себя человеком, имеющим полное и законное право
ненавидеть весь мир и жаловаться на судьбу. Во мне таки
есть порядочный запас ненависти против людей — свойство
ума холодного, осторожного, подозрительного, — и злопамят-
ности против судьбы — признак сердца сухого, черствого
при всем этом. Я уже сказал, что не могу не чувствовать
красоты, и первый взгляд на хорошенькую женщину рождает
во мне желание познакомиться с ней, просто для того, что-
бы быть знакомым, без всяких расчетов чувственности или
самолюбия, хотя невидимо-то, разумеется, тут действует...44
11 ноября
Вот и завтра!.. Оно продолжалось до сих пор, и теперь уже
поздно описывать подробности моего знакомства с ним, когда
оно так неожиданно прерывается.46 Да, я с ним познакомился,
и даже наши отношения достигли некоторой короткости, но я
был недостоин этого счастия, и оно улетело от меня. Теперь не
будет вокруг меня ни одной души, к которой я чувствовал бы
439
сердечную привязанность (исключая, разумеется, ближайших
родных — отца и матери), с которой мог бы отдохнуть в весе-
лом или умном разговоре от пустоты моей жизни... Боже мой!
Люди пристращаются к красотам природы, к картинам, ста-
туям, к деньгам, и они не имеют препятствий для наслаждения
ими. Все эти вещи могут принадлежать им, быть их неотъемле-
мой собственностью, если только не принадлежат всем, что также
не мешает всякому наслаждаться ими... Чем же виноват я, что
привязываюсь к человеку, превосходнейшему творению бо-
жию? Чем я несчастлив, что моя душа не любит ничего в мире,
кроме такой же души? Ужели преступление то, что я инстинк-
тивно отгадываю ум, благородство, доброту человека и, отга-
давши, всеми силами души моей привязываюсь к нему? И за
что же наказывать меня, за что отнимать у меня мое счастие,
когда оно так чисто, невинно и благородно? Сколько ни имел я
привязанностей, всегда злая судьба умчит от меня далеко лю-
бимый предмет, и в душе — тоскливое воспоминание и горькое
сознание своего несчастия... Я рожден с чрезвычайно симпа-
тическим сердцем: слезы сострадательности чаще всех выте-
кали, бывало, из глаз моих. Я никогда не мог жить без любви,
без привязанности к кому бы то ни было. Это было так, что я
себя не запомню. Но эта постоянная насмешка судьбы, по
которой все мои надежды и мечты обыкновенно разлетались
прахом, постоянно сушит и охлаждает мое сердце, и нет ничего
мудреного, что скоро оно будет твердо и холодно, как камень.
Вот хоть бы и теперь — что вдруг понадобилось Ивану Макси-
мовичу в Тамбове? Чем ему нехорошо здесь? Что за обстоя-
тельства?.. А между тем я страдаю, и еще как страдаю, тем
более что мне этого нельзя ни перед кем выказывать: все станут
смеяться. Я бешусь только внутренно и произношу тысячу
проклятий... Но какие проклятия, какие слова выразят то,
что я чувствую теперь в глубине души моей! Я пробовал все
энергические восклицания русского народа, которыми он вы-
ражает свои сильные ощущения, но все, что я знаю — слабо,
не выражает... и я по-прежнему взволнован, и по-прежнему
в душе моей кипит и бурлит страшное беспокойство. Я теперь
наделал бы черт знает что, весь мир перевернул бы вверх дном,
выцарапал бы глаза, откусил бы пальцы тому негодяю, тому
мерзавцу, который подписал увольнение Ивану Максимовичу.
Но увы — это ни к чему не поведет, и мне остается только
стараться смирить свои бешеные порывы... И еще считают меня
за человека хладнокровного, чуть не флегматика!., тогда как
самые пламенные чувства, самые неистовые страсти скрываются
под этой холодной оболочкой всегдашнего равнодушия. Если б
440
мне вдруг сказали, что меня исключают из семинарии, это не
поразило бы меня так, как известие об отъезде Ивана Максимо-
вича. О, как огромно это бедствие, как незаменима моя потеря!
С кем теперь могу я провести вечер так незаметно, так счаст-
ливо, как с ним! В чьем разговоре могу я отвести душу, забыться
от этих мелких неудовольствий, составляющих несчастие моей
жизни!.. Я никогда не поверял ему сердечных тайн, не имел
даже надлежащей свободы в разговоре с ним, но при всем том
одна мысль — быть с ним, говорить с ним — делала меня счаст-
ливым, и после свидания с ним, и особенно после вечера, про-
веденного с ним наедине, я долго-долго наслаждался воспоми-
нанием и долго был под влиянием обаятельного голоса и обра-
щения... Что-то особенное привлекало меня к нему, возбуждало
во мне более нежели просто привязанность — какое-то благо-
говение к нему. И точно: при всей короткости наших отношений
я уважал его, как не уважал ни одного профессора, ни самого
ректора или архиерея, словом — как не уважал ни одного
начальника. Ни одним словом, ни одним движением не решился
бы я оскорбить его; просьбу его считал я законом для себя.
Вздумай бы он публично наказать меня, я послушался бы,
перенес наказание, и мое расположение к нему нисколько бы
от того не уменьшилось... Как собака, я был привязан к нему,
и для него я готов был сделать все, не рассуждая о последствиях.
За него я стоял горой и готов был возненавидеть человека,
который стал бы доказывать мне, что Иван Максимович нехоро-
ший человек. Но, к счастию, этого никогда не случалось: его
любили и хвалили все. Его душа, благородная и высокая, во
всех более или менее возбуждала чувство любви и уважения.
Но, конечно, никто не любил его более меня... Я следил за его
взглядом, за каждым движением, подмечал каждое изменение
его голоса, и все в нем казалось мне совершенным, превосход-
ным... и вдруг, о боже мой!., лишиться всего этого, лишиться
так внезапно, так неожиданно! Как хотите, но это жестоко,
это невыносимо!.. «О, жизнь, жизнь, — говорил он, — чего-то
в ней не случается, куда-то не кидают нас обстоятельства!»
Но он едет на родину, к друзьям и знакомым, он не оставляет
здесь ничего, что бы ему было особенно дорого, — что ему!
Побудет там месяц-другой и позабудет всех нижегородцев,
с которыми он не успел еще сродниться... Да и что могло здесь
представиться ему интересного, достойного его внимания?
Все пошло, глупо, мелко, ничто не удовлетворяет порывов
высокого ума, глубоко чувствующего сердца. Но я остаюсь без
него, как в пустыне без проводника и товарища, от меня он
уносит лучшую половину души моей, так же как уносит мои
Ш
лучшие надежды и желания. Нынешний вечер сидел я у него,
и чудные, непонятные желания томили меня... Голова моя
горела: мне хотелось — то расплакаться, то разбить себе череп,
то броситься к нему на шею, расцеловать его, расцеловать его
руки, припасть к ногам его. С грустным отчаянием смотрел я
на него, наглядывался, может быть, в последний раз, и никогда
еще, казалось мне, черные волосы его не лежали так хорошо,
в чудном беспорядке на голове его, никогда смуглое мужествен-
ное лицо его не было так привлекательно, никогда в темно-
голубых его глазах не отражалось столько ума, благородства,
добродушия и этого огня и блеска, в котором выказывалась
сильная и могучая душа его. Я мысленно прощался с ним, и
сердце мое надрывалось... И вот жизнь наша: были знакомые,
в хороших отношениях, души наши сроднились несколько, и
вдруг — несколько сот верст расстояния разделяют нас, и мы
ничего не знаем друг о друге, и мы чужие один другому, и нет
между нами ничего общего... Я даже не могу иметь и послед-
него утешения разлучающихся» — не могу просить от него тех
«нескольких строк», которые так жадно получил бы я от него!
Не знаю даже, станет ли у меня духу высказать ему, как я был
привязан к нему, высказать хоть сотую долю истины? Господи!
Неужто же мы расстанемся как простые знакомые, которые
случайно сошлись и должны разойтись так же случайно? О,
не дай, господи! Даруй мне силу открыть ему мое сердце и ему
внимание выслушать меня и благосклонность принять мои
признания не с легким смехом, но хоть с легким чувством!..
19 ноября 1852 г.
Он наконец окончательно простился со мной, кумир души
моей, мой идеал, мой добрый гений!.. Коротко и неожиданно
для меня было наше прощание, и я не успел высказать многого,
что хотел сказать, и только едва успел выпросить у него позво-
ления — писать к нему. Ныне после класса я зашел к нему: нет
дома. Посидев у подлекаря в больнице, я опять пошел к нему,
опять не застал, походил и побыл еще в больнице и наконец
нашел его дома. Он был несколько расстроен, занимался сбо-
рами, на меня обращал очень мало внимания, и наконец,
напившись чаю, он собрался идти на именины к А. Е. (Восто-
кову) — в последний раз провести вечер в кругу нижегород-
ских знакомых. Я пошел вместе с ним; дорога была очень неров-
ная и скользкая, ночь очень темная, разговаривать было очень
неловко. Однако же я начал было что-то, надеясь высказать
ему очень многое, но вдруг он сказал, что надо взять извозчика,
т
крикнул «извозчик», тотчас же явился какой-то, 'и только успел
я сказать ему: «прощайте же, Иван Максимович», он пожал мне
крепко руку, поцеловал трижды, пожелал быть счастливым, но
не так, как он, и сел в сани. Тут я просил у него позволения
писать к нему, хоть не отсюда, а из другого места. Он сказал,
что ему будет очень приятно и что отсюда ему будет еще инте-
реснее, «а уж если вы будете в академии, то, разумеется...»
Потом он еще раз сказал «прощайте», пожал мне руку и скрылся
из глаз моих в темноте ночи. Вот и прощанье наше! Мне чрезвы-
чайно грустно и как-то тяжело на сердце, особенно потому, что
я не высказал ему всего, что хотел высказать, и расстался с ним
просто, без всяких особенных объяснений. Но я напишу к нему.
Подожду месяц, уверюсь окончательно, что мое теперешнее
чувство не порыв разгоряченного воображения, не пустая фан-
тазия, не обман сердца, и тогда выскажу ему все, что волнует
душу мою.46 Но, чтобы навсегда была драгоценна для меня
память его, я даю обещание пред своею совестью
47 я решительно хочу оградиться этим
воспоминанием, как щитом и покровом... Да и от какой низости
не удержит образ этого благородного, мужественного, доброго
и вполне умного человека... Во мне всегда мысль о его достоин-
ствах возбуждала благородное чувство и стремление к подра-
жанию, и я с новой силой, с новой энергией принимался за дело,
и ум мой как будто прояснялся, и терпение возрастало, и все
существо мое оживлялось и возвышалось, и какое-то священное
одушевление разливалось во мне и поддерживало меня в моих
занятиях. О, как жаль, что я теперь могу жить одним воспоми-
нанием и что не может теперь уже повториться влияние его на
меня, столько благотворное для меня и делавшее меня так счаст-
ливым, так веселым, так довольным!.. Прощай — все!..
ЗАМЕТКИ
6 января 1853 г.
Отчего люди, у которых в основании характера лежит гор-
дость, обыкновенно так хороши бывают в обществе и так не-
сносны в семейной жизни и вообще с близкими людьми? Вопрос
довольно занимательный и не совсем легкий. Немногие заме-
чают этот факт, и еще меньшее число людей старается разъяс-
нить его. Все вообще понимают, что существуют такие люди,
которые совсем иначе ведут себя в обществе, нежели как дома,
но обыкновенно приписывают это просто притворству. Если
443
хотите, здесь есть и притворство, но только притворство бес-
сознательное, притворство, которого не понимает сам при-
творщик. Посмотрите повнимательнее на подобных людей —
вы заметите, что все они горды во глубине души своей и что эта
гордость составляет основу их характера. Основываясь на этом
факте, я и говорю, что различие поведения некоторых людей
в обществе и в семействе происходит именно вследствие развития
в них гордости. Но каким образом она приводит их к такому
поведению, этого я уже не умею объяснить... Можно бы пред-
положить, что гордец, видя, что общества ему не переделать и
что здесь не скоро его заметят и оценят, поневоле подчиняется
сам его условиям и, как бы в вознаграждение за это, дома уже
развертывается и показывает, что он сам себе господин. Но
против этого говорит то, что и те люди, которые ничем не стес-
няются в обществе и встречают в нем только почет и уважение, —
точно так же дома бывают совсем не те ласковые, веселые, доб-
рые люди, как пред чужими... Можно также думать, что пред
чужими гордый человек еще опасается высказаться, думая о
своей репутации, о том, «что скажут»: напротив, дома, пред
своими, близкими, он без опасения высказывает свои мысли
и желания и заставляет исполнять их, зная, что эти люди уже
тесно соединены с ним и обыкновенно некоторым образом
от него зависят. В пользу этого мнения может говорить то, что
гордые люди обыкновенно бывают очень скромны. Но почему
же бы гордому человеку более дорожить мнением чужих людей,
нежели своих домашних? Почему не опасаться ему, что над ним
засмеются и будут упрекать его свои, когда он так боится этого
от чужих? А между тем никакие насмешки и брань не спасут от
тиранства гордого человека домашних его, и он все так же хочет
все подчинить своей воле, так же всем недоволен, и даже еще
более раздражается противоречием, тогда как в обществе он
обыкновенно молчит и сносит всякую досаду... Еще можно
привести то, что в обществе обыкновенно все понятия сглажены
и сравнены по одному образцу, и как бы ни был горд человек,
но он не может оскорбиться постоянно принятыми приличи-
ями, так же как не может вносить в них ничего индивидуального,
никаких своих требований, если только он сколько-нибудь
имеет рассудка. Напротив, дома, с друзьями и близкими, он
высказывается уже с своим характером, понятиями, привыч-
ками, и тут-то дает понять свою власть и гордость своего ха-
рактера, по которому он хочет, чтобы его слушали и почитали,
а не свои желания выполняли все, связанные с ним близкими
отношениями. Это мнение подтверждается тем, что подобные
люди дают себя чувствовать не только тем, которые неразлучно
444
связаны с ними или зависят от них, но всем вообще, кто только
с ними коротко и тесно познакомится или подружится. Но это
применимо только в частности... А отчего же гордые люди менее
сердятся в обществе, менее печалятся и менее требуют почтения,
нежели в домашней жизни, и даже приносят часто в семейство
стоны, жалобы и упреки за те огорчения, о которых они промол-
чали в обществе, только что получивши их?.. Все это остается
неразрешимым, и я решительно не нахожу основательного
решения этого вопроса. Может быть, все приведенные причины
действуют вместе, но не на всех же и не всегда же! а факт всегда
одинаков... Надо об этом почитать о развитии понятия чести
у Искандера: он, может быть, наведет меня на какие-нибудь
мысли.1
19 января
...Этот старик 2 очень глуп, но тем не менее в этом случае это
мнение может выразить мнение людей его времени или, пожа-
луй, людей и ныне существующих, но старых и отсталых.
Внесем же сюда это мнение, отражающее в себе понятия той
давно прошедшей эпохи. Вот какую речь сказал он нам, ни
к селу ни к городу, на классе догматического богословия.
«Местоимение «этот» есть испорченное местоимение «тот»,
чрез прибавление к нему этой дебелой буквы «э». Потому скло-
нять его во всех падежах следует, как «тот». «Тот, та, то —
этот, эта, это; те, тех — эте, этех» и пр. Местоимение «этот»
введено недавно некоторыми людьми, имеющими страсть ко
всякого рода нововведениям, и бог знает, как могло оно войти
во всеобщее употребление, так что теперь употребляют его
даже люди, имеющие вкус и знающие правила языка?.. Недавно
еще сильно спорили об этих местоимениях. Журналисты и ро-
манисты старались защищать их, а филологи и грамматики
отвергали их и предлагали: «сей», «оный» и пр. Тогда, между
прочим, на «сих», «оных», «ибо», «поелику» и подобные частицы
было страшное гонение воздвигнуто, их хотели совсем изгнать
из изящной литературы.3 Но, разумеется, основания у этих
нововводителей были самые шаткие. Они говорили, будто
слова: «сей» и пр. — слова только книжные, не употребляю-
щиеся в живой речи; но, конечно, это не основание. Мало ли
у нас пишут такого, чего не говорят. Пожалуй, хотели же вве-
сти новое правописание — писать слова так, как выговари-
ваются. Один даже и грамматику написал и роман написал по
своей орфографии. Но его осмеяли, роман похвалили, а право-
писание осмеяли и грамматику осмеяли.4 Так теперь и это:
к чему изгонять было эти местоимения, получившие уже свое
445
место в русском языке? Если они и были неупотребительны, то
ведь потому, что их не употребляли; стали бы употреблять,
и вот они были бы в употреблении, как и «тот» и «этот».... При-
хоть, желание отличиться чем-нибудь новым!..» И в порыве
негодования старик прибавил к этому с желчной иронией:
«И странно, как это могли против слова «сей» восстать! Ведь
это слово происходит от французского «се»,* и потому, как все
французское, должно быть модное, светское слово!..» Нечего
сказать: понятия, убеждения!.. Если кто будет читать эти
строки из умных людей, пусть заметит, у кого я учился!.. Эти
понятия высказывает мой профессор богословия, архимандрит,
педант, — и подобный вздор о разных предметах мне суждено
выслушивать каждый день по два часа, в продолжение нынеш-
него года!!! 5
<ДНЕВНИК 1853 ГОДА)
24 января 1853 г.
Сегодня минуло мне семнадцать лет, и потому я хочу напи-
сать что-нибудь в моих заметках, или memoires,** как я называл
их год тому назад. Не знаю, что мне писать здесь, но, по обык-
новению моему, думаю заняться рассмотрением прошедшего
года в отношении ко мне. Но для этого надобно подумать, а я
ничего не помышлял об этом до сего часа... Начну с этих за-
писок. Хоть передо мной и нет теперь первых листов их за
прошлый год, но я помню ясно, что в тот год я хуже писал:
нынче у меня рука тверже, и как-то размашистее пишу я.
Во-вторых, я припоминаю, что в начале прошлого года я за-
писал спор свой и поражение В. Соколова, теперь я иначе
смотрю на это, и мне стыдно, что обратил внимание на подоб-
ную мелочь... Нынче подобных вещей со мной было уже с де-
сяток, но я не внесу их сюда. Вот другое приобретение, довольно
важное. Потом — тогда я все собирался ехать в университет,
и между тем ничего не делал; нынче мои предположения оп-
ределеннее, и я готовлюсь их выполнить. Тогда мне представ-
лялось, что в университете лучше учиться, чем в академии.
Но я считал тогда совершенно излишним думать о том, что
будет по окончании курса; теперь я подумал об этом и нашел,
что разница между тем и другим самая малая, а между тем
* Этот (франц.)- — Ред-
** Воспоминания, памятные заметки (франц.). — Ред.
446
сберегается в четыре года около 1000 руб. серебром — вещь
немаловажная. Кроме того — заметно даже мне самому (впро-
чем, это не диво: я люблю наблюдать за собой), что я сделался
гораздо серьезнее, положительнее, чем прежде. Бывало, я
хотел все исчислить, все понять и узнать; науки казались мне
лучше всего, и моей страстью к книгам я хотел доказывать
для себя самого — бескорыстное служение и природное при-
звание к науке. Ныне я в своих мечтах не забываю и деньги и,
рассчитывая на славу, рассчитываю вместе и на барыши, хотя
еще не могу отказаться от плана — употребить их опять-таки
для приобретения новой славы. Страсть мою к книгам я не
называю нынче влечением к науке, а настоящим ее именем и
вижу в ней только признак того, что я большой библиофил,
потому что я люблю книги, какого бы рода они ни были, и сго-
раю желанием, увидя книгу, не узнать то, что в ней написано,
но только узнать, что это за книга, какова и пр. Самому чтению
какой бы то ни было книги я большею частию предаюсь только
для удовольствия сказать себе: я читал то и то; эта, и другая,
и третья, и десятая книга мне известны... Потому-то я так
люблю ныне читать журналы, и преимущественно отдел библио-
графии и журнальные заметки. Недавно присоединилось сюда
и другое побуждение: я читаю иное для того, что это пригодится
на приемном экзамене. Далее пока я не простираюсь. Лите-
ратурные цели мои достигаются пока только записыванием,
списыванием и писаньем. Кстати замечу, что в декабре про-
шлого года послал я двенадцать стихотворений своих в редак-
цию «Сына отечества», приняв поэтическое имя Владимира
Ленского. Нынче я уже не объявлял никаких требований, —
не то что в ноябре 1850 года, когда я просил от редакции «Мос-
квитянина» 100 руб. серебром, обещая прислать 40 плохих
стихотворений. Это давно лежит у меня на совести, и если
когда-нибудь выведут меня на чистую воду, то я не знаю, что
еще может быть для меня стыднее этого?..6 Писал я также
три статейки для «Нижегородских ведомостей», но одну цензор
не пропустил — невиннейшую статью — о погоде; другие две,
кажется, сгибли у редактора, по крайней мере я доселе остаюсь
для них, то есть они для меня остаются — во мраке неизвест-
ности.7 Но это все пока вздор; гораздо важнее для меня приоб-
ретение некоторых положительных познаний, кой-какой на-
вык — малый — в немецком языке и большая установленность
или твердость взгляда и убеждений. В начале прошлого года
я как-то все сбивался: хотел походить на Печорина и Тама-
рина, хотел толковать как Чацкий, а между тем представлялся
каким-то Вихляевым и особенно похож был на Шамилова.8
т
Изображение этого человека глубоко укололо мое самолюбие, я
устыдился и если не тотчас принялся за дело, то по крайней
мере сознал потребность труда, перестал заноситься в высшие
сферы и мало-помалу исправляюсь теперь. Конечно, много
здесь подействовало на меня и время, но не могу не сознать,
что и чтение «Богатого жениха» также способствовало этому.
Оно пробудило и определило для меня давно спавшую во мне
и смутно понимаемую мною мысль о необходимости труда и
показало все безобразие, пустоту и несчастие Шамиловых. Я
от души поблагодарил Писемского. Кто знает — может быть,
он помог мне, чтобы я со временем лучше мог поблагодарить
его!? Нужно заметить еще одно приятное приобретение: я
освободился наконец от влияния В. Лаврского. Вообще сте-
пенью моего уважения и расположения к этому человеку я из-
меряю мои нравственные и умственные успехи. Было время —
я как-то боялся его: замечал каждое его слово, которое могло
иметь отношение ко мне, не смел противоречить его мнениям,
любил выставлять себя пред ним с хорошей стороны и пр.
Ныне я уже не имею к нему столько уважения, не смеюсь его
остротам, свободно могу высказывать при нем свое мнение, не
боюсь показывать ему свои сочинения, говорить с ним о том,
что я делаю, смеяться над тем, чем он восхищается, и уважать
то, над чем он смеется. Только еще, как памятник давно про-
шедшего, осталось во мне желание говорить с ним о моей душев-
ной жизни и удовольствие — пересказывать ему все, что встре-
тится мне смешного. Но надеюсь скоро избавиться и от этого.
Чудное дело, как подумать, что значит школьный товарищ.
Не сойдись бы я с ним, — я уверен, что мое развитие пошло бы
совершенно иначе. Я-то-иа него, конечно, не имел влияния, но
он на меня — довольно значительное. Не могу еще решить,
хорошо или худо было это влияние, но оно состояло вот в чем:
он научил меня, по природе серьезного, смеяться над всем, что
только попадется на глаза; он заставил меня, человека довольно
основательного и медленного, смотреть на предметы поверх-
ностно, произносить об них суждение, посмотревши только
форму и не касаясь содержания; из ума моего он сделал остро-
умие, из презрения ко многому — насмешку над этим многим,
из внимательности — находчивость. Быть может, это мне и
пригодится, но теперь это дурно, не говоря уже о том, что от
этого страждет теперь мое необъятное самолюбие. Но довольно
о нем; обращусь к другому человеку, другому знакомому про-
шлого года, который успел оставить во мне самое чистое, самое
сладостное воспоминание. Это Иван Максимыч!.. Я уже писал
здесь о моей к нему привязанности. Теперь могу только при-
Щ
бавить, что она не уничтожается с течением времени, как я
опасался, а продолжается все так же, как и прежде. Даже
теперь я как будто все более и более начинаю понимать его,
как будто в отдалении он представляется мне в большем свете,
и я лучше могу рассмотреть превосходные черты великой души
его. Положа руку на сердце, говорю, что я не знаю никого лучше
Ивана Максимыча, без всяких исключений. Великость моей
к нему привязанности я могу выразить вот чем. От природы
добрый, но нестерпимо гордый, я не отвечаю обыкновенно на
оскорбления (разумеется, действительное оскорбление, а не
на шутку какую-нибудь или неосторожное слово), но мое молча-
ние продолжается очень надолго, если не навсегда. Точно
так же — если я замечу, что меня принимают слишком сухо и
презрительно, я перестаю туда ходить и после того не внимаю
уже первому зову. Это у меня случается даже с родными. Но
в отношении к Ивану Максимычу я чувствую совершенно не то.
И смело говорю, что если б он меня обидел — если б случилось
такое несчастие, — то я заплакал бы от досады на себя, наделал
бы кучу неприятностей другим, но ничего худого не подумал
бы об Иване Максимыче. Напротив, я постарался бы заслужить
от него прощение в том, что мог заслужить от него упрек, мог
довести его до оскорбления — его, который так великодушен,
так высокоблагороден. Если бы он не захотел принимать меня,
то я, отложив гордость в сторону, пришел бы к нему со слезами
умолять его, чтобы он позволил мне снова наслаждаться его
беседой... Многие не поймут в этом ничего, но человек, имею-
щий в себе гордость, поймет из этого всю великость моей привя-
занности. А что я не лгу — свидетель в этом совесть моя. Что
я не обманываюсь — свидетель мой рассудок, который, ка-
жется, довольно уже окреп и довольно ясно различает ложь
от истины, по крайней мере в своей душе. Я хотел еще записать
кое-что, но это воспоминание так хорошо, этот предмет так
прекрасен для меня, что на нем хочу я окончить нынешний
день, с желанием, чтоб и ночью посетило меня во сне мое пре-
лестное видение, мой идеал — в образе Ивана Максимыча.
17 февраля
Запишу нынче вчерашние впечатления; это может мне при-
годиться для справок. Вчера приходил к нам П. М. Добротвор-
ский. Он в 1850 году кончил курс в семинарии, не поехал в
академию и до сих пор готовился к поступлению в универси-
тет. Все это время жил он у кн. Грузинского и потом у
кн. Оболенского в качестве домашнего учителя. Теперь он едет
449
в Москву учиться юриспруденции. Явился ои таким франтом,
«форсом», как говорят у нас, в очках и с весьма развязными
приемами. В самом начале меня поразили книжные выражения,
неловко вставленные в живую и пустую болтовню. Но' когда
еще он говорил о деле, все было хорошо (он приходил к папаше
по делу); говорил об ученье — ничего; желание выказать себя
энциклопедистом по этой части (ученой) понятно для меня,
точно так же как и все его ученые замашки и выражения не
превышали моих понятий. Но вот пошла речь о жизни вельмож,
о «светских», как он говорил, — и тут мне показался человеком
очень mauvais ton * и, кроме того, даже пустым человеком,
который хотя имеет понятие о внешности «светской», но не
имеет породы. Он говорил обо всем, кривлялся и ломался, с
великой непринужденностью, но все это мне почему-то не нра-
вилось. Врал он беспощадно, хвалился своим умом и способ-
ностями (что доказывал тем, что он выучивал по 800 француз-
ских слов в день) и совершенно очаровал папашу. Но я не за-
видовал похвалам, которые потом папаша расточал ему...9
15 марта 1853 г.
Свершились желания! Давно задуманное и жданное испол-
нено! Что же я так равнодушен, что же так холодно принял
известие об окончании моего дела? 10 Или я привык уже к этой
мысли, или сомнение, все еще тревожащее меня, препятствует
мне радоваться вполне? Или я даже разочаровался?.. Не знаю;
я еще не разберу хорошенько своих чувств и мыслей касательно
этого предмета. Верно только то, что чувств, мне кажется,
совсем нет, а мыслей, ^непосредственно сюда относящихся,
также не много... Однако замечу здесь все, что нужно, и рас-
скажу историю моего дела.
Август и сентябрь прошлого года были бурны для моей
душевной жизни. Во мне происходила борьба, тем более тя-
желая, что ни один человек не знал о ней во всей ее силе. Ко-
нечно, я не проводил ночей без сна, не проливал ведрами слез,
ие стонал и не жаловался, даже не молился, потому что по-
добные выходки не в моем характере, а молиться — сердце мое
черство и холодно к религии, а я тогда даже и не заботился
согреть его теплотой молитвы.11 Это самое, вероятно, делало
еще тяжелее борьбу мою. Я совершенно опустился, ничего не
делал, не писал, мало даже читал... Что-то такое тяготило меня
и, указывая на всю суету мирскую, говорило: к чему? что тебя
* Дурного тона (франц.). — Ред,
45Q
здесь ожидает? тебе суждено пройти незамеченным в твоей
жизни, и при первой попытке выдвинуться из тЪлпы обстоя-
тельства, как ничтожного червя, раздавят тебя... и ничего ты
не сделаешь, ничего не можешь ты сделать, несмотря на всю
твою самонадеянность, — и припоминался мне желчный стих
Лермонтова:
Не верь, не верь себе, мечтатель молодой!..12
А между тем все дело было очень просто, причины такого
состояния очень нехитрые: мне непременно хотелось посту-
пить в университет. Папенька не хотел этого, потому что при
его средствах это было невозможно. Но он не говорил мне
этого и представлял только невыгоды университетского воспи-
тания и превосходство академического. Тогда этого рода до-
казательствами меня невозможно было убедить: я был непоко-
лебимо уверен, что если могу где-нибудь учиться в высшем
заведении, то это только в университете. Но между тем я видел
ясно, что для моего отца действительно очень трудно, почти
невозможно было содержать меня в университете. Конечно,
будь я порешительнее, я бы объявил, что хочу этого и что про-
живу там на пятьдесят целковых в год, только бы учиться в
университете. Но я не хотел и не мог этого; решительного объяс-
нения не было, а во мне кровь кипела, воображение работало,
рассудок едва сдерживал порывы страсти. Счастье или несча-
стье мое, что у меня нет крепкой воли!.. А то бы наделал я
дела. Теперь же случилось так, что, по пословице, сила есть,
да воли кет... и все дело окончилось тем, что я раза три пого-
ворил с родными так грустно и жалобно, с таким отчаянным
видом — который, однако ж, никого не тронул, — походил
несколько времени повеся нос, помурлыкал про себя Кольцова:
Долго ль буду я
Сиднем дома жить?..
Да
Путь широкий давно...18
да из Лермонтова:
Не верь себе...
и
В минуту жизни трудную...14
да еще из Баратынского:
Напрасно мы, Дельвиг, мечтаем найти...15
451
Жутко было мне тогда; но наконец папенька сказал, что мое
желание выполнить невозможно, что тысячу рублей ассигна-
циями в год он мне определить не может, а меньше нельзя.
Больше он слушать ничего не хотел, как ни уверял я его, что
половины этой суммы для меня слишком достаточно. И как
только сказали, что этого нельзя, я успокоился, потому что
добиваться невозможного я никогда не стараюсь. И стихи Гете:
Невозможное возможно
Человеку одному 16 —
не для меня писаны.
Но при всем том я не мог помириться с мыслью — остаться
еще на два года в семинарии, где ученье было очень, очень не-
завидное. Благородный отзыв Ивана Максимыча о Петербург-
ской академии решил дело: ему первому сообщил я мысль от-
правиться туда. Он сказал: «хорошо», и его одобрения было для
меня очень довольно, чтоб начать дело. На это дело папенька
согласился легче; не было возражений о трудности учиться, ни
о возможности поступить туда; сказано было только несколько
слов о моей молодости, но я представил, что молодому еще легче
учиться, и дело было слажено. До отъезда еще Ивана Макси-
мыча я мог уже (в начале ноября) сообщить ему, что я решился
непременно ехать в Петербургскую академию. Превосходный
этот человек с участием принял мои слова, дал несколько
советов и даже проговорил прошение, которое я должен был
подать к графу Протасову, так что я написал теперь прошение
почти с его слов. В декабре начал приставать уже к папеньке,
чтобы сходил к нашему о. ректору и спросился его. Но в де-
кабре не собрались, а в январе начали уже возникать сомнения
насчет выгод и пользы учения в Петербургской академии. Ду-
мали и сомневались, решались и передумывали, ходили к рек-
тору, не заставали его дома и опять раздумывали целый месяц.
Наконец 3 февраля папенька сходил к ректору — тот одобрил
и мое желание и меня самого. В этот же вечер написал я просьбу
к графу Протасову, обер-прокурору св. синода; но долго еще
лежала она без употребления; наконец получил я приказание
переписать ее, и 18 февраля папенька снова ходил к о. ректору,
показал просьбу, и ректор несколько поправил ее. 19 февраля
папенька пошел к архиерею и спросил также его благословения
на это дело. Преосвященный Иеремия принял даже'участие в
этом деле и приказал принести к нему просьбу, обещаясь послать
ее от себя. 24 февраля папенька принес к преосвященному мое
прошение, он посмотрел и сказал: «хорошо, подавайте». Па-
пенька удивился такому обороту дела и сказал: «Ваше преосвя-
452
щенство! эта просьба написана на имя графа; не прикажете ли
переменить и написать на ваше имя?» Тогда преосвященный еще
посмотрел прошение и сказал, что если уж так, то «нужно подать
просьбу еще на мое имя. Вы уже подайте от своего имени».
26-го числа, в четверток на масленице, папенька подал преосвя-
щенному просьбу к нему о моем желании, приложив и мое про-
шение к обер-прокурору. В это время был у преосвященного
и отец ректор семинарии; они поговорили между собой, и пре-
освященный сказал моему отцу; «ваше желание будет испол-
нено». 27-го числа, на другой день, архиерей сдал мое дело в
семинарское правление с резолюцией: «представить мне семи-
нарского правления справку о его поведении и успехах обстоя-
тельную». На первой неделе делами преосвященный не зани-
мался, и потому эта справка, состоящая из моего аттестата,
подана была ему уже 9 марта. 10-го он сдал все дело в конси-
сторию, чтобы там некто Городков заготовил от него письмо
обо мне к графу. В этот же день вечером моя просьба была еще
раз переписана, потому что нашлась в ней ошибка и каплюшка
салом. 11 марта черновое письмо подано к преосвященному, и
он, исправив его, снова сдал в консисторию переписать. 12 марта
переписали и подали ему. 13-го отослали с отходящей почтой
в СПбург. Вот моя история, не длинная и не важная. По окон-
чании дела мне бы следовало радоваться, а я очень равнодушен.
Правду сказать — я и теперь еще не уверен в превосходстве
академического образования, и мысль поступить в университет
не оставляет меня. Впрочем, это по обстоятельствам. Главным
образом соблазняет меня авторство, и если мне хочется в Пе-
тербург, то не по желанию видеть Северную Пальмиру, не по
расчетам на превосходство столичного образования: это все на
втором плане, это только средство. На первом же плане стоит
удобство сообщения с журналистами и литераторами. Прежде
я безотчетно увлекался этой мыслию, а теперь уже начинаю
подумывать, что
То кровь кипит, то сил избыток...17
Надежда на журналистов для меня очень плоха, потому что,
не доучившись год в семинарии, я в академии должен буду
заниматься очень сильно и времени праздного у меня не будет,
и притом я не знаю новых языков, следовательно, переводное
дело уже не по моей части, а иначе как начать?.. Подумаешь,
подумаешь, пишешь стихотворение:
Мучат сомнения душу тревожную...18
и потом опять какая-то апатия нападет на душу, как будто это
до меня и не касается. Одна надежда на премудрый промысл
453
поддерживает меня. С тех пор как благодетельная уверенность
в благости и неусыпной заботливости о нас божией посетила
меня, мне кажется, что я даже несравненно легче снесу, если
меня и прогонят назад в Нижний из академии. Этого я также
имею причины опасаться, хотя и не теряю надежды сдать, хоть
кое-как, приемный экзамен. Много теперь нужно мне трудиться,
необычайная энергия требуется, чтобы поддержать себя, а
между тем я как будто и не думаю об этом и едва-едва поти-
хоньку принимаюсь готовиться. А тут еще классные уроки,
задачи и пуще всего надоедающие классы, особенно о. Паисия,
драгоценного моего инспектора и бесценного преподавателя
догматического богословия, с присловьями Цицерона и Квин-
тилиана, с анекдотами Суворова и Балакирева, с допотопными
понятиями о науке и литературе, и при всем этом — с совер-
шенным отсутствием здравого смысла, с пустейшей головой, с
отвратительной претензией на подлое (плебейское) остроумие
и, наконец, с положительной бездарностью преподавания!..
Скоро ли-то я избавлюсь от этого педанта, глупца из глупцов?..
А что, ежели придется воротиться к нему?..
ПСИХАТОРИУМ
7 марта 1853 г.,
1-й час пополудни
Ныне сподобился я причащения пречистых тайн Христовых
и принял намерение с этого времени строже наблюдать за
собою. Не знаю, будет ли-у меня сил давать себе каждый день
подробный отчет в своих прегрешениях, но по крайней мере
прошу бога моего, чтобы он дал мне помощь, хотя начало благое.
Боже мой! Как мало еще прошло времени, и как уже много
лежит на моей совести!.. Вчера, во время самой исповеди, я
осудил духовника своего и потом скрыл это на покаянье; кроме
того, я сказал не все грехи, и это не потому, что позабыл их или
не хотел, но потому, что не решился сказать духовнику, что еще
рано разрешать меня, что я еще не все сказал... Потом — я се-
товал на отца духовного, что он не о многом спрашивал меня;
но разве я должен ожидать вопросов, а не сам говорить о своих
прегрешениях!.. Только вышел я из алтаря, и сделался виновен,
в страха человеческом, затем человекоугодие и, хотя легкий,
смех с товарищами присоединились к этому. Потом суетные
помышления самолюбия и гордости, рассеянность во время
молитвы, леность к богослужению, осуждение других — уве-
454
личивали число грехов моих, с которыми приступал я к вели-
кому таинству. В эти великие часы даже возникло' во мне не-
сколько раз сомнение о важнейших истинах спасения, и при всем
этом похоть плоти также не оставляла меня. Это все было во
храме божием, и вот новый грех — презрение святыни... Потом
суетные помыслы и житейские заботы заняли меня по приходе
домой, осуждение начальства также было... И при всех этих
прегрешениях все-таки было во мне какое-то самомнение, гор-
дая мысль, что я еще лучше других в нравственном отношении.
И доселе не оставляет меня эта мысль. Господи! Прости меня и
избавь от этого наваждения лукавого. Спал я в эту ночь много,
и неблагочестивые сновидения тревожили меня... Проснувшись,
долго я не вставал с постели, нежил плоть свою. Вставши,
молился не с достаточным благоговением, осудил отца своего,
досадовал и беспокоился по мирским расчетам; пошедши к обед-
не, не прошел прямо в церковь, потому что еще рано было, и
показал суетность, легкомыслие, человекоугодие. Как будто
забыл я даже, к чему готовился! До половины литургии редко
посещала меня мысль о великом таинстве причащения, к ко-
торому приступал я, и мысль моя блуждала по распутьям
мира. Похоть очес даже проникла в душу мою, и как я ни
старался воздержаться, но так глубоко развращение плоти
овладело духом моим, что нечистые мысли и здесь не оста-
вили меня. Гордость и мирские расчеты и помыслы до самой
последней минуты не оставляли меня: мне не хотелось при-
частиться последним, после людей, которые хуже меня, и
с этой мыслью я пробирался вперед, более, впрочем, для того,
чтобы после избежать упрека родных в том, будто я не смел
пройти вперед. Такие-то мысли овладели мной. Но благо-
утробие господа и спаса моего пощадило меня, и я сподо-
бился причаститься... Только — да не в суд и не во осужде-
ние будет мне причащение — об этом молю господа!
12-й час пополудни
После принятия св. тайн еще с большим неразумием поступал
я. Не подумал я тогда о том, чего я сподобился, не представил
всей великости человеколюбия божия, не предался радости
о духе святе, но начал греховным помыслом мирским и потом
согрешил самим словом: начал уверять другого в том, в чем сам
не был уверен. Затем без благоговения ждал я окончания ли-
тургии, рассеянно слушал благодарные молитвы, а по выходе
из церкви согрешил осуждением ближнего, насмешкою, легко-
мысленными замечаниями.,. Много пил я чаю, более ел, чем
455
нужно, и таким образом нарушил пост, столько необходимый,
особенно мне, для укрощения плотских пожеланий и страстей.
При самом обеде согрешил я смехом неподобным, а потом шу-
точной ложью. Много нечистых мыслей во все это время воз-
никало в душе моей... Презрел я при этом и позабыл одно
приказание, данное мне отцом моим: это тоже грехом было,
потому что свидетельствует о моей небрежности и недостатке
уважения к родителям... Заблаговестили к вечерне; мне пред-
ставился случай нейти в церковь, и я рад был этому — не по-
шел. Я хотел идти, сознавал, что нужно идти, но меня одолела
греховная привычка, я согрешил сознательно, потому что мне
скучно в храме божием!.. Вот так сильно во мне отчуждение от
жизни божией! Вот уже сколько развращено мое сердце! После
того опять досадовал я и осуждал мысленно, давая заметить
это и наружно, духовника своего; досадовал на благочестие
других людей и хотел сомневаться в самых даже добрых дей-
ствиях ближних моих: так мало во мне братской любви!..
Отправившись к всенощной, я предавался дорогой славолюби-
вым мечтаниям, а за божественной службой всенощного бдения
скучился, рассеялся мыслью, глядел по сторонам, и снова по-
хоть очес и скверные помыслы одолели меня. Кроме того, не-
сколько раз хотелось мне смеяться, и я улыбался, и всегда насчет
моих ближних, присутствовавших и отсутствовавших. Обна-
ружил также преступную легкомысленность, давая благие
обещания и тут же признавая, что я не могу или не захочу их
исполнить. Имел уже я случай обнаружить и гордость свою,
говоря без должной готовности и простосердечия с моими ро-
дителями. Наконец, к грехам моим должен еще отнести я и не-
достаток самонаблюденияг. Первый день, и я уже ослабел, и я
уже ослабил много свой надзор за собою; что же будет после?..
Сотой доли грехов моих нет в этом длинном перечне; их знает
все только всеведущий... Но при всем том я доволен нынеш-
ним днем в нравственном отношении. Наваждение ли это духа
гордости или действительно сравнительно этот день лучше дру-
гих дней моей жизни? — прости мне, господи, мою гордость,
мои сомнения, мои грехи... Каюсь перед тобою и смиряюсь; не
остави меня твоею благодатию! господи, помилуй меня!..
8 марта
12-й час пополудни
Нынче я вошел в ближайшее соприкосновение с миром и еще
более ослабел в добрых намерениях и предался миру. Поутру
еще, вставши довольно поздно и без внимания подоолиршись.
499
чтоб только черед отвести, показал я рассеянность, неуместную
плотскую веселость и предавался смеху и гневу. Позабыл я
кротость, которая вчера так мне нравилась и так казалась
легкою. Потом за литургией опять стоял я рассеянно, и опять
соблазнились очи мои, и опять осуждал я ближних моих.
Пришед от обедни, я сделался виновен в чревоугодии и тщесла-
вии, обнаружившемся во внешних действиях. Потом имел я
продолжительный разговор с моей матерью и в нем выказал
свое неуважение к родителям, свою надменность, самомнение,
чрезмерную требовательность, досаду и внутреннее недоволь-
ство своим состоянием. При этом хитрость и ложь также были
частию, и в продолжение дня они несколько раз повторялись.
Пошел я в собор слушать анафему и при самом вступлении в
храм стал смеяться и разговаривать и старался пройти с осо-
бенной гордостью и важностью. Мечты и надежды житейские,
планы славолюбия занимали меня в то время, как говорилась
проповедь, а потом я всячески старался пробраться на клирос,
чтобы слышать чтение протодиакона, — без всякого благого-
вения к месту, где был, и не внимая божественной службе.
Затем до конца службы чувства мои нисколько не соответство-
вали святости места и торжественности обряда. После обеда
еще более грешил я человекоугодливости насмешливыми заме-
чаниями над другими и даже над священнослужителями. Грех
еще более увеличился тем, что я делал это без всякой видимой
даже нужды, только по привычке и по влечению к глупой
страсти. Осуждение и ропот на начальство, недоверчивость
к ближним, двоязычие и двоедушие присоединялись к числу
прегрешений моих. Вчера грешил я более мыслию, ныне более
грешил уже словом. Обман и ложь, и в шутку и вправду, по-
вторялись несколько раз. За вечерней снова скучился и устал
я во храме, а после опять позволил себе смеяться над священ-
ными лицами и предметами для того только, чтобы меня считали
вертопрахом, а вернее — вовсе без цели. Господи! Удержи язык
мой от зла!.. Затем честолюбие и славолюбие занимали меня
весь вечер на место плотских помышлений, одолевавших с утра.
И при всем этом забыт был всегда пекущийся о нас божий
промысл, и я располагал свои действия, как будто бы его не
было!.. Недостаток самонаблюдения ныне еще более. Многого
не помню я из нынешних грехов моих... Боже! Помилуй и по-
щади меня!..
12 марта
...Допустил в себе сомнение о святой церкви и ее постанов-
лениях...
457
4 апреля,
12-й час пополудни
Опять те же грехи в эти два дня: леность к молитве, рассеян-
ность и легкомыслие, осуждение и насмешка, неприязнь к
ближнему, вольные суждения, ложь, хитрость, притворство,
призывание лукавого, честолюбие и славолюбие, предание
чувственности, чревоугодие и лакомство... Господи, спаси мя,
не остави мене погибающа!
7 апреля,
12-й час пополудни
Вот месяц прошел, как я предпринял доброе дело — давать
себе каждый вечер отчет в том, как я провел день, — а уже как
я изленился, как я извратил свое дело! Вместо сокрушения
и сознательного раскаяния ограничиваюсь только холодным
перечислением моих грехов; я забочусь, чтобы только исписать
страницу, и, оставляя добрую цель в стороне, отягощаюсь
и чувствую уже, что я не могу еще долго продолжать свою ис-
поведь перед собою.
ВСТРЕЧА ХРИСТОВА ПРАЗДНИКА
1853 ГОД
(Пасха, 19 апреля)
Нижний Новгород 19 апреля
Нынче, как я думаю, Ё последний раз на много лет — встре-
чал я праздник на родине. Недурно поэтому записать мои впе-
чатления и настоящие мысли, чтобы впоследствии сравнить
встречу праздника на чужой стороне и сказать, хуже или лучше
проводить этот светлый день в кругу родных, чем с чужими...
Вчера — часов в семь — вышел я из дома, чтобы погулять
по городу, зайти в разные церкви и посмотреть их (потому
что я — каюсь — более половины здешних церквей совершенно
не знаю). Вышел я, и — помню — какое-то особенное чувство
легкости и свежести нашел в себе в это время. В воздухе было
очень тихо и — главное — веяло по-весеннему. Нигде еще
не было заметно особенных приготовлений к празднику, но мне
почему-то казалось, что все полно какого-то ожидания и гото-
вится встретить что-то важное. Впрочем, только на этом и оста-
новились мои наблюдения по поводу праздника. Зашедши
458
в церковь Благовещения пресвятой богородицы, я нашел тут
книгу деяний раскрытую, но не читаемую, дьячков, расхажи-
вавших довольно суетливо, и одного бывшего школьного това-
рища, с которым и проговорил довольно долго об его обстоя-
тельствах. Потом попался мне учитель и эконом семинарии и,
сказавши несколько слов, пригласил посмотреть, как убрал
он семинарскую церковь. Я хотел зайти и туда, но наперед
зашел к одному товарищу и проговорил с ним о разных психо-
логических тонкостях почти до десяти часов. Вышед из семи-
нарии, хотел я зайти в соборы, находящиеся в Кремле, вошел в
Кремль, но сыро повеял на меня с Волги холодный ночной ве-
тер, угрюмо возвышались зубцы крепости, не внушили мне до-
верия оклики часовых, и, увидав какую-то массу поблизости
памятника Минину, я вспомнил о городских сплетнях насчет
воров (в которых подозревали именно солдатов) и воротился.
Зашел потом в одну лавку и понес покупку домой. Здесь пробыл
более, нежели до половины одиннадцатого, и без четверти
одиннадцатого опять пошел гулять по городу. Тут уже я как-то
нарочно хотел видеть везде приготовления к празднику, по-
сматривал в очки и в стеклышко в окна каждого дома, желая
увидеть, не собираются ли обитатели и обитательницы к заут-
рене, однако ж ничего не увидел. Прошел в Кремль, где уже
в это время было довольно народу, и увидел прекрасную иллю-
минацию на Успенском соборе. По четырем колоннам на одной
из стен собора развешаны были разноцветные фонари, в сере-
дине и наверху (а вероятно, и внизу: я не рассмотрел) были
также из фонарей составлены круги (которые можно бы принять
и за звезды, если бы средний фонарь не был темного цвета),
и колонны соединены между собою поясками — также из фо-
нарей -— белого и голубого цвета. Наверху горела звезда,
которой сияние было сделано очень хорошо. Но особенный
эффект производила картина воскресения, писанная на холсте
и поставленная в средине между двумя колоннами и между
основанием и крышей собора. Со всех сторон — и снизу и по
бокам — она обставлена была синими фонарями, а вверху было
сделано сияние, которое также очень хорошо изображалось
цветными фонарями и шкаликами. За картиною поставлены
были свечки. При малейшем ветре картина колебалась, и как
бы действительно Христос восставал из гроба, всюду разливая
от себя светоносные лучи. Точно так же и сияние над картиною
как будто в самом деле исходило из одной точки — перелива-
лось и мерцало, как звездочки на безоблачном небе. Это было
прекрасно. Я вошел в самый собор, походил, но не нашел в нем
ничего замечательного, может быть потому, что не умел искать.
459
Потом вошел я и в собор Архангельский, стоящий возле и осве-
щаемый в это время снаружи светом от иллюминации собора
Успенского. В нем нашел я доску, на которой начертано истори-
ческое извещение об этой церкви, но которой я за темнотою
не мог прочитать, и потом еще надгробные камни и надписи над
несколькими князьями нижегородскими. Это когда-нибудь
можно обозреть пообстоятельнее... Потом отправился я в собор
кафедральный и там нашел несколько слушателей вокруг ка-
кого-то мещанина, читавшего книгу деяний — об Анании и
Сапфире. Здесь мне делать было нечего: собор я уже довольно
знаю и вышел вон. Выходя из собора, услышал я, что архиерей
будет служить в своей крестовой церкви, и это почему-то до-
вольно неприятно подействовало на меня. Отсюда я уже прямо
пошел к своей церкви — Николая-чудотворца. Здесь в ограде,
довольно пространной, было очень весело. Разноцветные фонари
развешаны были на перилах ограды и на деревцах вновь раз-
водимого сада; а треугольники, на которых посажены были
плошки, окружали всю церковь в нижнем ее ярусе. Я походил
вокруг церкви, вошел в самую церковь, в которой было уже
несколько народу, потом опять вышел, взобрался на колокольню,
чтобы посмотреть, нет ли еще освещения на каких-нибудь
церквах, но ничего не видал, а сказали мне только, что зажжены
бочки у церкви кладбища Петра и Павла. Я был на коло-
кольне, когда стало бить двенадцать на каланче. Я поспешил
сойти вниз, посмотреть еще на церковь снаружи, и мне очень
понравилось простое украшение на ней: на колокольне были из
разноцветных фонарей составлены буквы X и В = Христос
воскресе. Потом в церкви началась лития:1 мне было как-то
тяжело стоять... Но вот взялись за хоругви, вышел священник
и диакон с крестом и с£ещею, и раздалось под сводами храма
сначала: «Воскресение твое, Христе спасе», а потом пошли во-
круг церкви, и та же песнь огласила воздух, сливаясь с веселым
звоном колоколов церкви. После того весело было уже стоять
утреню, и я присоединил свой голос и воспевал радостные
песни пасхи вслед за певчими. В половине утрени я устал;
как-то ногам и спине тяжело стало. Это было во время ектений.
Но вот опять раздалась веселая священная песнь пасхального
радования, и опять забыл я свою усталость. Несколько раз так
было со мной — и я не желал скорого окончания службы,
потому что знаю, как после будет хотеться — хоть малую часть
услышать из того, чем наполнена эта служба, но уже поздно
будет. Я не воспитал в себе чувствительность сердца, но в этот
день я почему-то очень живо чувствую радость духовную,
внутреннюю...2
460
...Может быть — оттого разве, что внешние побуждения
действуют очень сильно. Но радость эта чистая, и только немного
примешивается мысль о розговенье, да и то не о процессе при-
нятия пищи, не о вкусе скоромного, а тоже о самом розговенье,
в котором есть что-то особенное, в этот день... После утрени я
христосовался с знакомыми и видел (хотя сам не делал), что
другие — люди почтенные и важные — христосуются с подчи-
ненными, со слугами, с нищими... Это хорошо, умилительно
действует на меня... Вот эта примиряющая, вседейственная сила
христианства! Вот отблески чудного единодушия и любви
первенствующей братии общества Христова!.. Обедню стоял
я так же весело, и легко было у меня на сердце... Пришед от
обедни домой, я съел только кусок просфоры и уснул. Про-
снулся уже в семь часов (обедня отошла в четвертом); самовар
был на столе; пасха и кулич тоже стояли на столике, и как-то
благодатно действуют они на меня, не потому, что они хороши
сами по себе, но они во мне возбуждают мысли о чем-то высшем,
таинственном как будто... Что они выражают и почему такое
успокоивающее влияние они имеют на меня — этого я и сам не
могу объяснить даже самому себе. Но мысль о родном круге,
мысль о сдятой любви и общении и еще какие-то благородные
мысли всегда посещают меня при этом, буду ли я сыт или голо-
ден, хочу или не хочу вкусить этой пасхи. Так же точно благо-
датно и ныне разговелся я и был очень рад и счастлив. Часов
в одиннадцать пошли мы с папенькой к некоторым знакомым
с визитом, и все это так весело, не то что в Новый год или масле-
ницу. В воздухе пахнет весной, солнце так приветно, на земле
начинает зеленеть трава, колокола церковные весело перезво-
нивают, во многих местах видна безграничная даль разлив-
шейся Волги, везде ликованье, на дороге на каждом шагу ви-
дишь христосующихся, знакомых и даже не знакомых между
собою, в домах все так приветно и радушно... Чего еще душе?
Что найдет она лучше этого в мире сетования и плача?.. Для
иных, конечно, неполно и блаженство пасхи, по домашним об-
стоятельствам, но все же веселее человек в эти минуты... Вот
и я весел, несмотря на то, что у меня нездоров папенька, а я
его очень люблю... Но воскресение подаст ему здоровье для
вящего служения Ему и Его прославления в церкви!.. А потом
опять вечерня — такая же радостная, пасхальная. После нее,
при прекрасной во всех отношениях погоде, прогулка по Кремлю
и по площади. Потом опять семейный круг, самовар и куличи...
Только конец дня омрачился для меня тем, что я его провел
слишком уже чувственно. От обеда и разных закусок мне сде-
лалось даже тяжело, и чистая радость заменилась плотскою...
461
Папенька вечером ныне же в лучшем расположении духа,
благодаря радости праздника... А я вот клонюсь уже ко сну
и не чувствую теперь ничего, кроме тяжести телесной и
приятного воспоминания. Но если бы этот день проведен
был как должно — какое блаженство, невозмутимое и нена-
рушимое, водворилось бы в сердце, как несравненна и незаме-
нима показалась бы нам радость пасхальная, как предвкуше-
ние блаженства небесного!..
(ДНЕВНИК 1854 ГОДА)
(Конец марта — апрель?)
(...) получил я свои лучшие качества,1 с ней сроднился я с первых
дней моего детства; к ней летело мое сердце, где бы я ни был,
для нее было все, все, что я ни делал. Она понимала эту любовь;
но я не успел показать ее на деле, не успел осуществить то,
чем хотел ее радовать... Мало радостных минут доставил я ей...
Я был слишком горд; я не хотел прежде времени высказывать
даже ей, моей дорогой, своих гордых планов и надежд, думал,
что будет время — на деле увидит она, какого сына имеет и
сколько он любит ее... Не случилось так... И почему же не верить
мне, что она смотрит на меня с высоты небес, радуется... Нет,
нет, нет, если это правда, если она видит меня, мою тоску, мои
терзания, мои сомнения — она умолит бога, чтобы он послал
ее вразумить бедного, жалкого сына... Иначе ей будет рай не
в рай, если только она не разлюбила меня. Мать моя! Милая,
дорогая моя! Я всего лишился в тебе. Видишь, я плачу... Мне
тяжело, мне горько... Помолись за меня, чтобы бог остановил
меня на краю гибели!.. Ведь ты чистая праведница, и бог услы-
шит тебя... Явись мне, утешь меня... Дай мне веру, надежду.
С надеждою можно жить в мире... Неужели же расстояние между
нами так непроходимо, что и материнское сердце не услышит
мольбы страдающего сына?.. Или в самом деле должен думать,
что ты не существуешь более и что я тоже машина... Но зачем
же эта страшная тоска, эта грусть, эти сомнения... Мать моя...
Верю, что ты любишь меня. Вразуми, научи беспомощного!..
Заставь меня верить и утешаться будущим!.. Мое положение
так горько, так страшно, так отчаянно, что теперь ничто на
земле не утешит меня. Самая сильная радость обратится у меня
в печаль, самая громкая слава, огромное богатство, всевозмож-
ные успехи — только заставят содрогнуться мое сердце при
462
одной мысли — что если бы это знала мамаша... Как бы мы с ней
порадовались!.. И эта мысль тяжко, громадным камнем падет
мне на сердце, и не будет мне счастья в счастии одинокого
эгоизма...
(ДНЕВНИК 1855 ГОДА)
18 декабря
Побывавши у Паржницкого,1 я всегда выношу новый запас
анекдотов и острот... Это довольно странно, потому что наши
разговоры с ним совсем не могут быть названы пустой светской
болтовней... Мы затрогиваем великие вопросы, и наша родная
Русь более всего занимает нас своим великим будущим, для
которого хотим мы трудиться неутомимо, бескорыстно и го-
рячо... Да, теперь эта великая цель занимает меня необыкно-
венно сильно... К несчастью, — я очень ясно вижу и свое на-
стоящее положение и положение русского народа в эту минуту
и потому не могу увлекаться обольстительными мечтами, какие
позволяет себе Щеглов.2 Я чувствую, что реформатором, рево-
люционером я не призван быть... Не прогремит мое имя, не
осенит слава дерзкого предпринимателя и совершителя вели-
кого переворота... Тихо и медленно буду £ действовать, неза-
метно стану подготовлять умы; именье (если оно будет у меня),
жизнь, безопасность личную я отдам на жертву великому делу,
но — это тогда только, когда самопожертвование будет обещать
верный успех... Иначе... К чему губить жизнь, которая еще мо-
жет быть полезна?.. Нужно ясно поставить свое положение: что
я такое? Бедный студент, которого все достояние заключается
в 30 руб. сер., находящихся в долгах у разных лиц, да в голове
и руках, которые он еще не знает как употребить... Мои сред-
ства — опять только я, но я без средств... Что же тут делать?
Мои сообщники: один — решительный, благородный, но страшно
заносчивый и не имеющий ко мне никакого уважения че-
ловек... другой — человек умный, но смотрящий на все с
какой-то странной точки, над всем смеющийся и ничем не воз-
мущающийся, очень молодой и легкомысленный...3 Еще не-
сколько человек, понимающих дело, но ограничивающихся
презрением и ненавистью к злу, не заботясь о средствах испра-
вить, уничтожить его. Горькое положение!.. А между тем, что
касается до меня, я как будто нарочно призван судьбою к ве-
ликому делу переворота!.. Сын священника, воспитанный в
строгих правилах христианской веры и нравственности, — ро-
дившийся в центре Руси, проведший первые годы жизни в бли-
463
жайшем соприкосновении с простым и средним классом обще-
ства, бывший чем-то вроде оракула в своем маленьком кружке,
потом — собственным рассудком, при всех этих обстоятельст-
вах, дошедший до убеждения в несправедливости некоторых
начал, которые внушены были мне с первых лет детства; поняв-
ший ничтожность и пустоту того кружка, в котором так любили
и ласкали меня, — наконец, вырвавшийся из него на свет
божий и смело взглянувший на оставленный мною мир, увидев-
ший все, что в нем было возмутительного, ложного и пошлого, —
я чувствую теперь, что более, нежели кто-нибудь, имею силы и
возможности взяться за свое дело... «Сам я был тем, чем вы,
господа, — скажу я своим жалким собратьям, — вот история
моей жизни... И я теперь несравненно больше доволен собой,
чем в то время, когда был похож на вас...»
Меня постигло страшное несчастье — смерть отца и ма-
тери, — но оно убедило меня окончательно в правоте моего
дела, в несуществовании тех призраков, которые состроило
себе восточное воображение и которые навязывают нам насильно,
вопреки здравому смыслу. Оно ожесточило меня против той
таинственной силы, которую у нас смеют называть благою и
милосердною, не обращая внимания на зло, рассеянное в мире,
на жестокие удары, которые направляются этой силой на са-
мих же ее хвалителей!..
ЗАКУЛИСНЫЕ ТАЙНЫ
РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И ЖИЗНИ
СПб., 1855
Говорят, скоро выйдут в свет стихотворения Нового поэта.1
По уверению П. М. Ш(пилевско)го и Н. П. Турчанинова,2
который слышал от Чернышевского, это есть не кто иной, как
И. И. Панаев.
Чернышевский издал свою магистерскую диссертацию.3
В «Отечественных записках», № VI, написана очень дельная
рецензия на нее; автор, по словам самого Чернышевского, —
Дудышкин.4
Недавно удалось мне слышать одну из неизданных эпиграмм
Пушкина. Вот она:
Жил да был петух индейский;
Цапле руку предложил,
При дворе взял чин лакейский
И в супружество вступил...
464
с~С£ *^Ьь+л
**r& «+~o^~****^. „a<w Zb^v-^A-f^^^^^ ^J^.
0- *.*•€+*** »4UM4H4 ?-~1-«.
•fef8
6u** . ^ # m
r*y**>**fM ^ J^jf~ ~«.^-~м &L*~t a^^lb. ъъ iy«,^X^
пи*~+*х+а<и 04*^^ Ъф <^z^ est ow~^Ci*-l*w
ГГ'»у-~ ->~~"~** ^^"a^/ C, ^^-4» ZaW:
-~^-
-t*^*
^ич^
Автограф статьи Добролюбова «Закулисныо тайны русской литера-
туры и жизни», 1855
Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР, Ленинград
Он просил детей, как дара,
И услышал Саваоф:
Уродилась цаплей пара...
Не родилось петухов...6
И продекламировал мне эту эпиграмму сам действительный
статский советник и камергер! .*
Другой анекдот о Пушкине. Когда его просили или прика-
зывали ему написать стихи к Александровской колонне, то он
стал в недоумении будто бы склонять: столб... столба... столбу...
Нужно заметить на память событие, доказывающее, как
у нас в России не терпят вольного духа. Составитель какой-то
поваренной книги, говоря об одном кушанье, сказал, что нужно
с ним сделать то и то, замесить, помаслить, помазать, дать
взойти, и пр., пр., и, наконец, поставить в печку — в вольный
дух. Цензор ужаснулся, увидя это, и чуть не остановил печа-
тания всей книги; наконец решился пропустить, заменив
«вольный дух» словами: «умеренное тепло»...7
Л. Н. Т., обративший общее внимание своим «Детством и
отрочеством», есть гр. Толстой, теперь он находится в Сева-
стополе.
Ростислав есть тоже Толстой Ф., автор «Трех возрастов».8
В отчете министра народного просвещения («Журнал мини-
стерства народного просвещения», 1855, № IV) напечатана ве-
ликолепная бессмыслица, что студенты Главного педагоги-
ческого института единодушно изъявили желание служить
государю на военном поприще, оставаясь притом верными и
обязанностям своего звания (!). Эта непонятная оговорка
требует объяснения. Дело было вот каким образом. Желание
военной службы было действительно единодушное или почти
единодушное, то есть желала этого одна душа нашего дирек-
тора, да еще, может быть, человека три-четыре были немного
склонны к этому желанию. У директора есть несколько при-
ближенных к нему студентов, и он наустил их, чтобы студенты
шли проситься в военную службу. Те объявили о желании
директора, и на другой день человек двадцать отправились,
некоторые из любопытства, другие — из желания выказаться
пред начальником, третьи — чтобы посмеяться над всей этой
комедией. Пришли к директору, и старый хитрец показал
вид, что это желание его удивляет. Объяснился с ним за всех
А. М. Груздев,9 насмешивший всех тем, что повторял беспре-
станно, «как мы содержимся на казне и ничем не можем жерт-
вовать, кроме себя». Однако же наконец директор представил
министру, что студенты единодушно желают учиться марши-
ровке и ружейной и артиллерийской стрельбе, не прерывая
16 Н. А. Добролюбов, т. 8
466
своих ученых занятий,. — чтобы быть готовыми защищать оте-
чество в случае нужды. Это представление возбудило в большей
части студентов негодование и ужас. Многие решительно хотели
отказаться от чести участвовать в единодушном директорском
патриотизме. К счастию, представление не было приведено в
исполнение, и институт получил только благодарность монар-
шую за искусный маневр директора.
Рассказывают наверное, что Фон-Визин и Гоголь были
преданы онанизму, и этому обстоятельству приписывают даже
душевное расстройство Гоголя.
Награды, по чести и должности, сыплются на почтенного
И. И. Давыдова,10 и потомство, прочитав его автобиографию
в словаре Московского университета, почтет в нем великого
человека. Но есть другого рода возгласы, адресованные к его
личности. Вот один:
К ПОРТРЕТУ И. И. Д.
Он при Уварове-французе
Был с атеистами в союзе
И, русских-немцев идеал,
За университет стоял.
Он при Ширинском при монахе
Ел просфоры, жил в божьем страхе,
На Никитенко доносил,
С митрополитами крестил.
Теперь же с кем его сравню я?
Когда латынь и аллилуя
Легли, сожрав друг друга, в гроб,
И всей науке бреют лоб, —
Он повернул свой парус вольный
И стал рукою богомольной
На честь науки — сын на мать -*
Доносы Панину писать.11
Н. И. Греч торжественно рассказывал о друге своем
Ф. В. Булгарине, что он иногда носит синие очки и это служит
вернейшим признаком получения им накануне нескольких
оплеух. Открытием этой привычки обязан был Николай Ива-
нович следующему случаю. Давно уж когда-то у Булгарина
была молодая жена, а у Греча взрослый сын, который вздумал
за ней поволочиться. Дело шло на лад, и однажды Фаддей имел
неосторожность застать их en flagrant delit.* По своему обык-
* С поличным, на месте преступления (франц.). — Ред.
новению, он обратился к молодому Гречу с речью, которая,
вероятно, напоминала очень живо способ выражения, употреб-
ляемый героями булгаринских романов, потому что молодой
человек не вытерпел и поколотил друга отца своего. Вскипев
гневом, Фаддей надел синие очки и отправился к Гречу-рёге
жаловаться на Греча-fils. Не сказывая фамилии ловласа, он
только поведал другу трагическое происшествие и объявил,
что, обиды не стерпев, он порядочно поколотил мальчишку.
Греч посмеялся, но, уходя, Булгарин шепнул ему: «Я скажу
тебе, Н. И., это был твой сын...» — «Ну что же, — говорит
Н. И., —ты, Ф. В., был совершенно в своем праве, и я не
сержусь на тебя...» — «Вот истинная дружба, — воскликнул
тогда оскорбленный муж, — а я не знал, как мне сказать тебе
было... Вот нарочно надел синие очки, чтобы не совестно было
смотреть на тебя...» Вскоре приезжает сын Греча домой, и отец
расспрашивает его, что такое произошло у них с Булгариным...
Сын начинает оправдываться и, повторив часть выражений
Булгарина пред отцом, доказывает, что не мог же он за такие
грубости не поколотить Ф. В. при всем уважении... и пр.
Дело объяснилось, и с тех пор неоднократно примечено, что,
получив оплеуху или потерпев какое-нибудь другое посягатель-
ство на собственную персону, Булгарин вслед за тем надевает
синие очки.
О Булгарине есть эпиграмма Пушкина:
К Смирдияу как ни зайдешь,
Ничего себе не купишь,
Иль Сенковского найдешь,
Иль на Булгарина наступишь...12
Пушкин же характеризует:
Благороден, как Булгарин,
Бескорыстен так, как Греч...13
Нельзя не записать кстати пародии «Братьев-разбойников»,
написанной, как говорят, Мятлевым и рисующей очень хорошо
личности Греча и Булгарина:
Не стая птиц, но как собаки,
Готовые из-за костей
Загрызть и ближних и друзей,
Так, алчные вина и драки,
К Булгарину, в числе гостей,
Собрались разные писаки.
Какая смесь лиц и умов,
Способностей и состоянья!
Из немцев, поляков, жидов
16*
467
Здесь русских критиков собранье.
Здесь цель одна для всех сердец:
Не верить никаким законам.
Меж ними зрится тот беглец,
Что приставал ко всем знаменам,
Песоцкий, букинист-варяг,
И множество других бродяг:
Язвинский, Шпиц, Межевич грязный,
Сам Греч, действительный цыган.
Шпионство, злость, подрыв, обман —
Вот узы избранных мерзавцев!..
Тот их, кто по миру пустил
Двух или трех книгопродавцев,
Кто ближнего из-за чернил
Перед правительством чернил,
Кому смешна пустая честность,
Кто ум и гений не щадит,
Кого бесчестье веселит,
Как Греча странного известность...
Раскрылись подлые уста,
Речь о писателях заходит,
И на невинных клевета
Из уст в другие переходит...
Но, сплетен истощив запас,
Умолкли все... Их занимает
Фаддея старого рассказ,
И все вокруг его внимает.
«Нас только двое: Греч и я;
Взросли мы розно; наша дружба —
Как баснь «Крестьянин и змея»...
Наскучила нам честь и служба,
И согласились меж собой
Мы издавать журнал большой,
В сотрудники себе мы взяли
Таких же неучей точь-в-точь —
Свои грехи на них слагали,
А пикнут — отгоняли прочь...
Бывало, в пору ту лихую
Статейку пустим удалую,
Браним и хвалим под рукой
И вес имеем над толпой...
Кто пе робел меня и Греча?!
Сберется ль где-нибудь род веча —
Туда, как братья, и кричим,
Всех громче судим, рассуждаем,
На счет хозяев пьем, едим,
Всех, как Иуды, лобызаем
И, как Иуда, предадим,
И сребреники получаем...
И что ж? Попались молодцы!..
Мы с Пушкиным не совладали;
Он нас клеймил; как подлецы
С тех пор мы в общем мненьи стали, —
И я чуть не попал в острог;
Но вынесть больше Греча мог:
468
Я бегал под двумя орлами!
Я уцелел — он изнемог...
С трудом поддерживая связи
(Хоть и в чинах, а все из грязи,
И мне во всем был по плечу),
Он трусил всех, твердя всечасно:
«Мне стыдно здесь, в Париж хочу!»
Я сам себя ему напрасно
В пример бесстыдства выставлял;
Он в Петербурге всех стыдился
И путешествовать пустился,
Оттоль статейки присылал,
В них русским льстил, других ругал,
Но тем не выиграл у трона;
Лишь за границею стяжал
Он имя русского шпиона...
А паша связь свое взяла!
Вновь с Гречем мы соединились...
Стыдливость глупая прошла,
С ней честь и совесть удалились.
Воскресли мы; сильней с тех пор
Взяла нас злость на всех известных.
Душа рвалась при виде честных,
Алкала сплетен, лжи и ссор!..
Нам тошен был журнал правдивый,
Поэт, художник и актер
И в юноше талант счастливый!..
На всех двойной точили нож,
Всех под сюркуп вели... И что ж?
Из всех лишь одного больного
Нам страшно резать старика:
На Николая Полевого
Не подымается рука!»...14
Интересны также подробности юбилея, который праздновал
Греч в конце прошлого года, но о них когда-нибудь после.16
Вот песенка, сочиненная Вл. Соколовским, по восшествии
на престол Николая Павловича:
Русский император
В вечность отошел,
Ему оператор
Брюхо распорол.
Плачет государство,
Плачет весь народ;
Едет к нам на царство
Константин-урод.
Но творцу вселенной,
Богу высших сил,
Царь благословенный
Грамоту вручил.
Манифест читая,
Сжалился творец,
Дал нам Николая,
Сукин сын, подлец.
469
Песня сама по себе ничтожна и пуста, но замечательна
потому, что из-за нее поднят был целый судебный процесс,
в котором захватили и Искандера. История этого процесса и
последствий его и дала ему повод написать свою книгу: «Тюрьма
и ссылка».16
(ДНЕВНИК 1856 ГОДА) 17
1856 г., 1 января
Сегодня я был у Ж.18 Говорил о новостях нашей политики
и литературы, и между прочим я узнал несколько фактов
довольно интересных. Вот, например, недавно г. Монферран 19
сделал комиссии, учрежденной для постройки Исакиевского
собора, следующее представление: в Италии заказаны барельефы
(для каких-то простенков Исакиевского собора). Гипсовые
модели этих барельефов хранились в Пб., для того чтоб их
можно было, когда нужно, поставить, посмотреть, словом, как
модели. Но они были в сыром месте, отчего испортились и раз-
валились. Вследствие чего г. Монферран просил комиссию
разрешить вылить новые формы и по ним сделать модели и как
те, так и другие хранить — для будущих надобностей. На все
это нужно отпустить 6000 руб. сер. Комиссия разрешила —
к этому едва ли что нужно прибавлять; разве еще то, что боль-
шая часть прежних моделей барельефных украшает, говорят,
стены в домах людей, имеющих непосредственное участие в
стройке собора.
Такого же рода история была при постройке Благовещен-
ского моста.20 Для его ^сооружения разрешено было возить
из-за границы чугун без пошлины. Так в таможне и принимали
чугун — для Благовещенского моста, нисколько не заботясь
осматривать его и записывать его количество. В продолжение
шести лет непрерывно возили чугун для моста, на завод Берта;
наконец Берт 21 усовестился, и перестали возить. Дело так бы
и кончилось, но один таможенный чиновник, на глазах которого
происходило все это дело, но который ничего не получил при
этом, рассчитал, что он может получить здесь некоторые вы-
годы. Зная достоверно, что один получил за эту спекуляцию
100 000, другой 50 000, третий 30 000 и т. д., он явился к каж-
дому из них и требовал ^ю, если они не хотят, чтобы он донес.
Те его прогнали. Он явился и к Берту, тот тоже ничего ему не
дал. Тогда чиновник действительно донес... Пошло было дело.
Все оно едва не обрушилось на Пашкова,22 который, впрочем,
по глупости своей, позволяя брать другим, сам, однако, ничем
470
здесь не воспользовался. Но, принужденный принять похмелье
в чужом пиру, он хлопотал, бегал, просил, другие тоже не жа-
лели ни хлопот, ни денег, и дело было решено тем, что дан был
выговор чиновнику, который принимал чугун, за то, что он не
записывал количества...
Подобную таможенную шутку рассказывают о князе
А. С. Меншикове.23 Он, по бедности своей, выпросил у Николая
Павловича дозволения выписывать из-за границы разного
рода вещей на 25 000 руб. сер., как позволено посланникам.
Ему позволили. Присылают из-за границы тюк на имя кн. Мен-
шикова. Присылают ему уведомление и просят пожаловать
в таможню. Он говорит, что ему некогда; просят прислать до-
веренное лицо; он говорит, что хочет сам лично осмотреть вещи,
которые ему присланы. После нескольких переговоров он
наконец просит, чтобы вещи прислали к нему на квартиру.
И это для него делают: присылают вещи и с ними чиновника,
для того чтобы рассмотреть, что есть в тюках. Чиновник при-
езжает, спрашивает князя; ему говорят, что князь занят и
не может принять его. Делать нечего; чиновник собирается
ехать с тюком назад. Вдруг выходит князь: «Куда вы тащите
мои вещи?..» — «Обратно в таможню, ваше сиятельство, мне
сказали, что вы теперь не можете заняться рассмотрением
присланных вам вещей...» — «Ну да, теперь я не могу, мне
некогда; да для чего же вам везти этот тюк обратно, оставьте
его у меня, а завтра или послезавтра придите: мы его освиде-
тельствуем вместе...» Чиновник видит, что делать нечего, ос-
тавляет вещи и уходит... Является завтра — князю некогда;
является послезавтра — князя нет дома; является еще через
день — у князя гости... Наконец улучает удобную минуту,
застает князя: он выходит к нему и говорит: «А я уже разобрал
мои вещи без вас, мне нужно было... Тут все верно: все вещи,
которые значатся в описи, все налицо...» — «Но, ваше сиятель-
ство, по правилам, должен таможенный чиновник присутство-
вать при распечатывании тюков...» — «Так что же? Может быть,
вы боитесь, что я украл здесь что-нибудь?» — говорит князь с
видом оскорбленного достоинства...» — «Помилуйте, ваше сия-
тельство... но... только...» — «Так что же вы — из чего хло-
почете?.. Я вам говорю, что верно... Я думаю, мне-то вы можете
поверить...» И так происходило каждый раз, когда присыла-
лись посылки кн. Меншикову. Говорят, что он, вместо 25 000,
получил тысяч на сто разных вещей.
26 числа декабря был пожар на Невском проспекте. Горел
дом Энгельгардта, в котором находится магазин русских изде-
лий. Купцы сложились все и дали пожарной команде 2000 руб.,
ill
чтобы они оставили в покое ту часть дома, где не было огня,
и ничего там не крали. Действительно — ни у кого не пропало
ни одной вещи. Поплатились только те, которые имели магазины
в том краю, который ближе к католической церкви и который
именно подвержен был действию огня. Говорят, что и те, кото-
рые живут в доме католической церкви, употребили ту же меру
для сохранения себя от усердия пожарной команды... В газетах
превозносили деятельность, неустрашимость и проч. полиции.
На пожаре был Николай Николаевич.24
2 января
В декабрьской книжке «Современника» помещено начало
заметок Нового поэта о петербургской жизни. Там толкуется
о разных литераторах, и именно: литератор, к которому все
ходят читать свои произведения, — Тургенев; литератор, лю-
бящий водку, — Писемский; литератор, которого все поднимали
и который кричал все «выше, выше», — Достоевский Ф. —
Панаеву также принадлежат «Литературные гномы», помещен-
ные в 1854 году в «Современнике»... Там гном в золотых оч-
ках — Кони, а гном с мочалкой на голове — В. Зотов.26
Кстати — Зотову принадлежит фельетон в «СПб. ведомостях»
о декабрьской журналистике...26 Писемский, сказывают, боль-
шой эгоист, думает о себе весьма много, произведения свои
читает беспрестанно, так что одному человеку пришлось слы-
шать от него «Плотничью артель» в различных обществах
двенадцать раз. Григорович — человек на первый раз довольно
пустой — светский, но очень добрый. У него есть idee fixe* —
собирать отличные произведения фарфоровые. Однажды, со-
бираясь ехать в МоскТву, он получил фаянсовое японское
блюдо, за которое просили с него сто рублей; он заплатил, но
у него не осталось денег на первый класс; он поехал в третьем...
Там делал сбор в пользу пленных англичан — до пятидесяти
рублей, потом зашел в вагон первого класса, заболтался с зна-
комыми, хотел там остаться, но был с позором выпровожен
кондуктором. Этот случай тоже упомянут в «Современнике»
(Смесь жел. дор., 1855, № XI).2?
3 января
Чудеса рассказывают про Александра Николаевича. Просто
хочется верить, и не верится. Например, недавно говорили, что
один чиновник донес на другого, что он дурно отзывался о го-
* Навязчивая идея (франц.). — Ред.
472
сударе; Александр велел, по закону Петра еще,* наградить до-
носчика 5-ю рублями и внести это в формулярный список,
а болтуну чиновнику внушить — быть поосторожнее... Один
студент также что-то острил насчет перемен формы, беспрестанно
возобновляемых Александром. На него донесли, схватили его,
представили царю. Тот спросил его, зачем он решился выска-
зывать в публичном месте свои скороспелые суждения. Студент
оправдался тем, что он сказал это с досады, не имея денег на
новую обмундировку. Александр —приказал ему выдать, сколько
нужно, на покупку новой формы... Из Киева донесли, что та-
мошние студенты, и, кажется, поляки, составили праздник,
узнав о взятии Севастополя, и пили за здоровье Пелисье.28
Александр приказал... оставить студентов за это без обеда...
Наконец, вот как рассказывают историю Мордвинова, столько
наделавшую шуму. Это — человек, лично знакомый с Герце-
ном и имеющий тенденции совершенно такие же, как и этот
человек. Он ездил по России, распространял сочинения и идеи
Искандера, даже говорят, что он был одним из главных двига-
телей контрабанды, ввозившей в Россию сочинения Искандера...
Наконец он приехал в Тамбов. Кроме своих резких суждений,
он отличился там, говорят, еще тем, что прибил несколько
объявлений, в которых говорилось, что англо-французы воюют
теперь совсем не против русского народа, а против личности
царя, против тиранства, что они хотят уничтожения рабства
в России. Другие говорят еще, что он собрал к себе на обед всю
тамбовскую знать и здесь прочитал им составленную им прав-
дивую биографию Николая... Как бы то ни было, его схватили
в Петербурге, кажется, потом посадили в крепость. Сидел он
там довольно долго. Наконец гр. Орлов 29 является к государю
с огромным докладом о Мордвинове как государственном пре-
ступнике, заговорщике, бунтовщике и т. п. Александр узнал,
в чем вина Мордвинова, и сказал только: «Мне прискорбно, что
говорят дурно о моем незабвенном родителе, и я бы этого не
желал; но что говорят обо мне — так мне это решительно все
равно. Мордвинов довольно уже наказан заключением: выпу-
стить его...» — И Мордвинов действительно выпущен...30 Не
знаю, что и думать о таком образе действий. Это всех поражает
в высшей степени. И так привык русский народ к казням и
ссылкам, что теперь почти никто не хочет верить бескорыстию
и искренности Александрова великодушия. Одни говорят, что
все эти рассказы вздор, пуф, сети, расставляемые тайною поли-
цией) для новичков, которые, поверив им, начнут болтать те-
перь все, что у них есть на уме. Другие делают ужасное, сверхъ-
естественное предположение. Теперь, говорят они, не будут
473
заключать и ссылать вольнодумцев, но систему аббата Диэ-
гриньи переменят на систему Родена: их будут уничтожать.31
Грановский умер скоропостижно, написав свой «Восточный
вопрос».32 Искандер, говорят, тоже умер, и вскоре после письма
к Александру...33 Недолго проживет и Мордвинов... Сердце
отказывается верить этой злодейской, махиавелевской по-
литике... А впрочем, почему мы знаем, какие начала господ-
ствовали и господствуют в нашем государственном управле-
нии... Нам этого не сказывают...
4 января
Муравьев послан был на Кавказ за то, что разбил на манев-
рах Николая Павловича. Штрандманну он за то же самое сказал
дурака; тот сказал, что он подаст в отставку. Николай Павло-
вич сказал: «Ступай, за таким болваном не погонюсь»... Штранд-
манн — остался!..34 Другого генерала также он обругал бол-
ваном: тот на другой день подал в отставку. Царь сказал, что
он вчера погорячился. Генерал отвечал: «Ваше величество, вы
можете всегда горячиться, когда вам только будет угодно»,
и все-таки вышел. Фамилия его...36
5 января
Литературная новость: на И. И. Давыдова написаны две
эпиграммы. Одна сочинена кем-то, говорят, — в Москве и
читается так:
Подлец душой, подлец из видов,
Душеприказчик старых баб,
Иван Ивааов сын Давыдов,
Презренный Лазаревых раб.36
Это — подпись к его портрету.
Другая эпиграмма составлена Данилевским Г. П. не очень
давно и гласит такое:
Когда с Давыдовым встречаюсь я порой,
При людях как-то мне неловко и конфузно, —
Как будто кто передо мной
Показывает гузно.
Стихотворение: «Он при Уварове-французе» тоже принад-
лежит Данилевскому, и последний куплет его имеет следующий
вариант:
Он повернул свой парус дерзкий
И стал доносчик богомерзкий
На просвещенье, светлый крин, —
Науке русской сукин сын!.,
474
6 января
Б (?) 37 рассказал мне о том, каким образом еще в недавнее
время принимали в Харьковский университет. Там постоянно
назначали для приемного экзамена одних и тех же профессоров,
и профессора эти — старички большею частью — очень хорошо
умели пользоваться случаем. Иные, поделикатнее, давали уроки
новопоступающим, другие даже не совестились просто брать.
Этому потакал и даже сам принимал в этом некоторое участие
сам ректор — Артемовский-Гулак. Но особенно отличался
здесь профессор латинской словесности Лукьянович, воспи-
танник Главного педагогического института.38 Он, например,
одному молодому человеку, который хотел просить давать
ему уроки, сказал прямо: «Да, хорошо... а знаете, что у меня
теперь дом достроивается, деньги нужны, — принесите мне
вперед сто рублей». Года два или три тому восстали против
этого профессора Ходнев, Костырь, Каченовский, два Лавров-
ских 39 — вообще все молодое. Чтобы поступить поделикатнее,
решили составить комиссию экзаменаторов, в которую назна-
чить уже не обычных профессоров, экзаменовавших прежде, а
других. Лукьянович не хотел согласиться...
Ему Костырь говорил сначала вежливо: «Полноте, Иван
Лукич, вам уже, вероятно, надоело это — возиться с нович-
ками; вы столько раз экзаменовали, и все одно и то же... Пре-
доставьте уж кому-нибудь другому...» — «Нет-с, ничего, это
ведь моя обязанность, — отвечал Лукьянович, — да я и не
тягощусь этим нисколько...» Несмотря на это, его заставили
уступить... Экзамен приемный производился торжественно:
в присутствии комиссии профессоров, ректора и помощника
попечителя. При этом случилось на первый раз несколько ис-
торий, вследствие которых, например, Ходнев должен был выдти
из университета... На самом экзамене — вдруг, например,
упал к дверям залы, за которыми стояли праздно зевавшие
студенты, — цветок. Лавровский бросился и поднял, посмо-
трел: в цветке была записочка, в которой экзаменуемый
уведомлял кого-то о доставшейся ему теме, чтобы другой со-
стряпал бы за него пробное сочинение. Лавровский показал это
ректору... Говорят, ныне злоупотребления в университете при
экзаменах уменьшаются.
Впрочем, подобного рода истории совершаются и здесь,
в СПб. В недавнее время запрещено профессорам давать уроки
экзаменующимся, а прежде этого Устрялов получал по 25 руб.
за урок, и К(асторский?) 40 нажил себе дом частными уроками
такого рода, при приемах и выпусках. Петрашевский, кончив
475
экзамен в университете, бегал по коридорам и кричал всем,
что латинский профессор поставил ему 5 за то, что он дал ему
200 руб., хотя он ничего не знал.41 Что касается до здешнего
законоучителя, протоиерея Райковского, то он приобрел себе,
кажется, всеобщую знаменитость своим взяточничеством. Рас-
сказывают, что ни один студент не пройдет сквозь его руки,
не давши ему поживиться на свой счет. В этом году поступали
в университет двое моих знакомых, один был совершенно бе-
ден, другой имел состояние; они явились оба к Райковскому
вместе, и один сказал о другом, что это его родственник, что
они — бедные люди, что просят его обратить внимание на них —
и дали ему 75 руб. На экзаменах один из них срезался, поп
поставил ему а. «Что это значит — единица?» — спросил испу-
гавшийся студент. «Да, единица, — отвечал, улыбаясь, поп, —
идите». Оказалось, что он ему выставил тройку. Замечательно,
что Райковский не ставит прямо баллов, как другие профес-
сора, но отмечает буквами разных азбук: a, a, N, Ь, б, Р
и т. п., значения которых никто не знает. Разумеется, это для
того, чтобы не отдать тотчас списков и иметь их в своих руках
для поправки. Действительно, студент после плохого экза-
мена, явившийся к Райковскому и давший ему взятку, может
быть уверен, что балл его будет поправлен самим попом.42
7 января
Перед праздниками ныне случилось проиыпествие~в СПб.
городской думе. Дело началось с того, что гражданский спб.
губернатор Смирнов, живущий возле Литовского рынка, на-
шел, что на дворе у него^ запах дурной. Ему сказали, что это
оттого, что недалеко находится рынок, где бьют скотину.
По поводу этого обстоятельства Смирнов предложил призвать
в думу всех мясников, чтобы заставить их бить скотину на бойне,
а не на рынке. Призвали — говорят им о деле, мужики слушают
разиня рот и, не смея противоречить, готовы уже покориться
судьбе, мысленно охая и высчитывая все невыгоды этого нового
приказа, столь несправедливо подрывающего их в эти плохие
времена... Но нашелся один богатый и бойкий мясник, который
решился объяснить губернатору невозможность и нелепость
исполнения этого поведения. «Крупную скотину можно бить
на бойне, — говорил он, — и мы возим ее туда. А с мелкой
скотиной этого делать нельзя. Там зарежут теленка, или барана,
или поросенка, на Гутуевском острову, да и бросят — он и
лежит пока в куче, а потом вези еще их, а пока везешь, осо-
бенно летом, кровь-то запечется, шкурка то подопреет, черви
476
накинутся; шкурку-то станешь сдирать — а она не сдирается...
Скотинка-то и испортится вся... Так ежели этак станем делать,
так, глядишь, у вашего же превосходительства не будет ни ба-
ранины, ни телятины...» Мужик еще говорил в этом роде, как
Смирнов закричал на него и на всех мясников, обнаруживших
сочувствие к его речи: «Следовательно, вы не хотите...» Мяс-
ники опять задумались, зашептали... но прежний оратор снова
заговорил вслух: «Да чего тут хотеть-то, ваше превосходи-
тельство, коли нельзя... Тут не об хотенье дело-то... Рад бы
хотел, да не можно...» Смирнов рассердился... велел составить
протокол о несогласии некоторых. Несогласный мясник взду-
мал посмотреть, что на них пишут, как Смирнов вдруг закричал
на него: «Эй, ты, поди прочь». Не предполагая, что подобная
речь относилась к нему, мужик продолжал смотреть... Тогда
Смирнов в ярости подбежал к нему и оттолкнул его от стола,
Мясник обратился к своим товарищам и сказал насмешливо:
«Эх, ребята, уж наших бить начинают...» Смирнов одумался,
что поступил неловко, и, чтобы все последствия обратить на
голову мясника, велел составить генерал-губернатору донесе-
ние об ослушании властям, которое было оказано писцу, а ге-
нерал-губернатор и прочие власти чуть не сделали из этого
государственного возмущения. Однако ж как-то государь
узнал всю правду. На рождество Игнатьев приехал в дворец
поздно и извинялся болезнью. Александр сказал ему, между
прочим: «А, кстати: ведь дело-то о мясниках оказалось совсем
не так, как вы представляли... Я советую вам полечиться», —
прибавил он потом. Однако чем дело кончилось, еще неиз-
вестно.43
8 января
В артиллерийском училище был сегодня обед в честь Хру-
лева.44 Хрулев, сказывают, корчит простого русского человека,
но, в сущности, — бестия не хуже других. На обеде был Михаил
Николаевич.45 Ростовцев46 плакал от умиления во все время,
когда говорили Хрулеву разные приветствия. Когда провоз-
гласили тост за здоровье генерал-инспектора артиллерии
Корфа,47 множество присутствующих зашикали, и начавшиеся
«ура!» тотчас прекратились. Впрочем, этот обед (стоивший
более 4000 руб. сер.; с генералов по 50 руб., с штаб- 25 и с обер-
офицеров 10 руб.) обошелся без приключений.
Обед Тотлебена,48 — напротив, наделал чудес... Там все
напились до того, что Иван Петрович Шульгин, профессор,49
стал приставать к Тотлебену, который у него когда-то учился,
и учился плохо... «Ну что ты, говорит, свинья...» Офицерам,
477
окружавшим Тотлебена, это не понравилось; они, чтобы ото-
мстить Шульгину, решили качать его... Шульгин начал упра-
шивать, чтобы его оставили в покое, офицеры не отставали.
Тогда за него заступился Якоби,60 академик: встал перед ним
и сказал: «Если кто только осмелится тронуть Ивана Петро-
вича, я тотчас выброшу за окно этого господина...» Ему сначала
посоветовали быть поскромнее, «иначе вас выведут отсюда» —
сказали ему. Но пьяный академик ничего слушать не хотел
и первого офицера, подступившего к Шульгину, действительно
схватил за шиворот и оттолкнул очень значительно... Кон-
чилось тем, что Якоби едва убежал в какой-то чулан от ярости
офицеров, а потом, вышедши, заставлен был просить извинения
у того, которого он толкнул так невежливо... Вот как подви-
заются наши академики на поприще мирных искусств. Вот как
проявляют свою силу!
На этом обеде Майков читал стихи Тотлебену. Эти стихи
напечатаны во 2 № «СПб. ведомостей», но в печати выпущен
один куплет, предпоследний. Вот он:
И вот теперь открылись вежды:
Во все колокола звоня,
Россия смотрит, как невежды
Бегут, как тени, от огня...
9 января
[Вышнегр]адскийб1 рассказал мне несколько сведений об
Уварове,б2 бывшем министре народного просвещения. Вот,
например, анекдот. Однажды Николай Павлович гулял с Ма-
рией Николаевной 53 в Летнем саду, и им повстречался студент,
который не только не отдал чести государю, но даже не посто-
ронился, то есть посторонился, но весьма мало, так, что потерся
шинелью своей о шинель Николай Павловича... Против обык-
новения, царь не остановил его, не закричал на него, а только
через несколько дней, на каком-то выходе во дворце, сказал
Уварову: «Твои студенты совсем меня затолкали: на днях мы
гуляли с дочерью, и один из студентов чуть с ног меня не
сшиб...» Уваров затрясся, побледнел от страха и произнес,
заикаясь: «Государь! я его уничтожу...» Вышнеградский го-
ворит, что, довольный этим уничтожением, Николай велел
оставить студента в покое.
Другого рода история произошла с одним пройдохой-нем-
цем. Этот немец профессорствует теперь в одном из наших
университетов и вот как рассказывает о своем профессорстве.
«Явился я, говорит, к графу Уварову с письмом от Германа,
бывшего учителя графа; в это время был у него ректор Харь-
478
ковского университета. Граф разговаривал с ним, греясь перед
камином; я стоял в стороне. Только вдруг заметил я, что огонь
в камине начал погасать; я, будь не плох, прокрался по стенке,
подошел к камину, сзади графа, и раздул огонь; ему вдруг стало
теплее, и он обратил на меня внимание, поблагодарил и, раз-
менявшись несколькими ласковыми словами, спросил вдруг
ректора, нет ли у него места адъюнкт-профессора для этого
молодого человека. У того нашлось место, и я таким образом
сделался профессором...» И этот господин без зазрения совести
рассказывает о том, какой ценой купил он свое профессорство.
Вышнеградский сообщил мне еще, что в последнее время
правления Уварова министерством решительно управляли
немка фон-дер-Фур, к которой летом Уваров каждый день
ездил на дачу, Комовский, счастливый соперник Уварова
у этой женщины, и несколько немцев, между прочим Мидден-
дорф, которым позволено было тогда воровать, сколько душе
угодно.54
10 января
Вот, в pendant * к рассказам о маневрах, еще анекдот.
Однажды назначено было одному генералу взять приступом
Царское Село, а Михаил Павлович бб должен был защищать
его. Приступ назначен был в час, и Михаил Павлович с нетер-
пением ожидал его. Но генерал, сообразивши местность, нашел
где-то не занятый войсками проход через болото, и так как
в маневрах позволяется пользоваться всеми выгодами мест-
ности, то он и прошел в город через этот проход — вошел,
распустил войско по казармам и кончил дело. Между тем
Михаил Павлович ждет тем с большим нетерпением, что после
маневра назначен обед в Красном кабачке. Ждет он до двух,
трех, четырех, пяти часов — и все ничего нет. Наконец, вы-
шедши из терпенья, скачет он в Красный кабачок, сам не зная,
что ему делать, как вдруг генерал, долженствовавший атако-
вать его, является к нему с тылу донести, что войска прошли
в город благополучно... Штука показалась столь затейливою,
что генералу этому, кажется, ничего не было за столь смелую
проделку.
11 января
По смерти Николая Павловича кто-то написал следующее
двухстишие:
Усопшего царя напутствовали ревом —
Греч, дважды сеченный, с кликушей Шевыревым.
Сокалъский
* Дополнение (франц.). — Ред.
479
Это относится к статье Греча в «Северной пчеле» и к стихам,
кажется, Шевырева...66
Кстати: над Шевыревым сострил один из студентов москов-
ских: перед празднованием юбилея, описывая все распоряжения
для праздника, в письме к одному из петербургских студентов
он заключил: «наконец, С. П. Шевырев будет петь стихи своего
сочинения, а один из студентов будет аккомпанировать ему
на арфе...» 57
12 января
(Нрзб) рассказывал, что во время путешествия Александра
Николаевича по России нашел он в каторжной работе одного
старика, уже совершенно седого, истощенного, но все еще
отличавшегося от прочих необыкновенной кротостью и просто-
душием в лице. Александр Николаевич обратил внимание на
его физиономию и спросил, за что посадили его в рудники.
Старик отвечал, что он сам этого не знает, и рассказал, что
однажды он был где-то в гостинице, был немножко пьян и вышел
на двор, чтобы На дворе увидал он повозку и подошел
к ней, как вдруг почувствовал, что его кто-то схватил сзади,
посадил в повозку, закрыл, и через несколько минут отпра-
вились... Ехали-ехали и наконец приехали в каторгу... Между
тем старик не помнил за собой никакого преступления, ни-
какой тайной связи, никакой дерзости... Александр Николае-
вич записал его имя. Справились: в числе отправленных в
ссылку такого не было... Отыскали как-то того, кто назначен
был провожать преступника в день, названный стариком...
Старик жандарм был еще жив и признался, что на первой же
станции преступник умел как-то, деньгами и просьбами, вы-
хлопотать себе у него позволения выйти из повозки и пройтись
по двору. Спустя мгновение его уже не было. Жандарм, не
ожидая подобного явления, напился — и не мог догонять
беглеца. Но хмель тотчас пропал у него, и он с удивительным
присутствием духа схватил и посадил в кибитку человека,
подвернувшегося ему под руку; запер его, тотчас отправился
и, привезши к месту назначения, сдал под именем преступника,
вверенного его хранению...
13 января
Однажды Николай Павлович встретил на улице одного
воспитанника Училища правоведения, молодого человека, вы-
сокого, полного, здорового, и, прельстившись его молодецким
видом, спросил: «Хочешь ко мне в службу?» — «Я и готовлюсь
480
к службе вашего величества», — отвечал правовед. «Дурак», —
крикнул император.
Другой подобный случай. Один, тоже правовед, шел мимо
Зимнего дворца. Только что он поравнялся с подъездом, как из
дверей выходит Николай Павлович. Правовед остановился,
чтобы не пересекать дорогу государю, и сделал ему честь.
Николай Павлович взглянул на него и вдруг спрашивает:
«Не в военную ли службу просишься?...» Правовед, который
не хотел вовсе быть солдатом, отвечает: «Я бы не посмел для
этого останавливать ваше величество, так как недавно еще было
запрещено беспокоить августейшее внимание подобными прось-
бами — на улицах». (А действительно, за несколько дней пред
тем напечатано было в газетах, что кто хочет в военную службу,
тот обращайся к особо назначенным для этого людям, а не
смей беспокоить государя на улице и на прогулке, как это до
сих пор делали.) Возмущенное таким ловким ответом, его
величество вскричало: «Болван!», село в экипаж и уехало.
14 января
Вот еще два анекдота о Райковском.68 Одна степная поме-
щица привезла своего сына в университет. Он был довольно
хорошо приготовлен, кроме закона божия. Нашедши здесь
знакомого священника, она просила его рекомендовать умного
законоучителя, который мог бы приготовить ее сына. Тот
сказал ей, что приготовить может здесь каждый священник,
но только от этого мало им пользы будет; а для успеха в экза-
мене нужно* обратиться к университетскому законоучителю...
Тут священник объяснил им все дело и, будучи знаком с Рай-
ковским, взялся съездить к нему и попросить его об этом.
Приезжает, рассказывает, в чем дело, и просит дать два-три
урока молодому человеку, прибавляя, что ему дадут 150 руб.
ассигнациями за урок (тогда еще были ассигнации)... Райков-
ский отвечал: «С величайшим бы удовольствием сделал это
для вас, но верите ли, решительно ни одной свободной минуты
теперь не имею...» Дело было перед экзаменами.
В другой раз один студент, которому нужно было держать
у попа окончательный экзамен, перед самым экзаменом од-
нажды в университете при всех студентах спросил его: «Не
хотите ли, батюшка, купить кусок голландского отличного
полотна за дешевую цену: у меня есть теперь». Зная, что значит
подобная продажа перед экзаменом, Райковский сказал ему:
«Да, мне нужно полотно, пришлите ко мне...» Накануне экза-
мена студент присылает кусок отличнейшего, дорогого голланд-
481
ского полотна и — выдерживает последний экзамен, но только
на другой же день присылает человека, спросить, угодно ли
батюшке купить полотно, — за 60 руб. кусок, — и если не
угодно, то чтобы батюшка потрудился отослать его назад с этим
человеком. Опасаясь скандалу, батюшка должен был отослать
полотно.
15 января
Генерал Симборский говорил у (нрзб) в присутствии
(нрзб), который передал мне это, о Людовике-Наполеоне, что
это человек необыкновенного ума и что он имел личные неприят-
ности с Николаем Павловичем. Когда Мария Николаевна
путешествовала по Германии и, кажется, Швейцарии, Людо-
вик-Наполеон заметил однажды нашему посланнику Киселеву,
что, «вероятно, наша кузина (по Максимилиану) посетит и нас».
Киселев отписал немедленно к Николаю Павловичу, но этот,
вопреки всем правилам вежливости, написал Киселеву, да и
к дочери, чтобы ни под каким видом не сметь заезжать во
Францию. Киселев должен был передавать Людовику-Напо-
леону эти «ни под каким видом», — и, несмотря на весь лоск
и смягчение фразы, тогда уже можно было видеть, говорил
Киселев, что этот человек даст щелчок русскому императору.69
16 января
Однажды случился пожар в СПб. Николай Павлович
проезжал мимо в самом начале пожара, остановился и начал
наблюдать. Пожарная команда из ближайшей части была
уже тут, но обер-полицеймейстера еще не было. Прошло не-
сколько минут, прежде чем заметили государя. Наконец (4 слова
зачеркнуты) вдруг разнесся в толпе и в команде шепот: «Га-
лахов, Галахов едет»,60 и дело закипело. Все стали деятель-
нее, везде работали; между тем Галахов появился только через
несколько минут. Николай Павлович озлился на то, что его
величество менее замечают, чем Галахова, и, во-первых, не
приняв в соображение дальности расстояния, разругал его за
поздний приезд, а потом осведомился, почему узнают его при-
ближение задолго до приезда. Кто-то объяснил ему, что это
узнается по особенному крику кучера обер-полицеймейстер-
ского. Он даже берет взятки за это с квартальных и частных
и брандмейстеров, чтобы показывать им заранее приближение
начальника. А голос у него действительно был очень сильный
и как-то страшный... Узнавши все это, Николай Павлович сде-
лал кучеру Галахова запрещение кричать при проезде по
т
улицам, что, говорят, отняло у него частичку его постоянных
доходов... Сам же Галахов, чтобы не подвергнуться другой раз
выговору, распорядился касательно пожаров весьма ловко.
Он приказал, чтобы по усмотрению огня в каком-нибудь зда-
нии тотчас отправляли к нему гонца, а шары вывешивать пого-
дили бы и вывесили только тогда, когда, по расчету, курьер
уже должен быть у Галахова и довести до его сведения о по-
жаре; после этого выводить и запрягать пожарных лошадей.
Таким образом бывает обыкновенно, что обер-полицеймейстер
приезжает на пожар в одно время с пожарной командой, что
ему доставляет благодарность высшего начальства и удивление
его точности. Правда, иногда целый дом сгорит, прежде чем
пожарные явятся тушить пожар; но что же делать? Надо же
подождать начальника полиции. Иногда случается, впрочем,
что Галахова не найдут дома и посылают за ним в другое место.
Тогда, очевидно, он должен опоздать немножко. В этом случае,
если, приезжая на пожар, находит он здесь кого-нибудь' из
царской фамилии или из близких к ним, он прямо старается
броситься в какую-нибудь лужу, стать под пожарную трубу,
потереться около обгорелых бревен и т. п. — и потом в таком
виде явиться к высокой особе с свидетельствами своего усердия
и неустрашимости. Если же нет ничего подобного и пожар где-
нибудь на Охте, то он преспокойно становится напротив горя-
щего дома, закуривает от головешки сигару и, вдали от огня,
покрикивает иногда на брандмейстера, который трудится в самом
пламени.
С этим почтенным человеком случилась однажды такого рода
история. Явилась к нему женщина жаловаться на мужа, кото-
рый нещадно бьет ее. Галахов говорил сначала, что разбирать —
это не его дело; но потом, вняв ее слезным мольбам, велел при-
слать его к себе. «Да он один-то не пойдет к вам, — отвечала
она, — дайте мне жандарма, чтобы он его привел к вам...»
Галахов согласился, призвал жандарма и приказал ему привести
того человека, на которого укажет эта женщина. Отправляются,
и женщина эта прямо идет в английский магазин, набирает там
на несколько тысяч рублей мелких вещей и велит уложить их
в карету, которая как-то очутилась тут же, за деньгами же
просит послать с ней одного из приказчиков, с которым она
разочтется по счету дома... Соглашаются; она выходит из
магазина с приказчиком и, указывая ему на дожидавшегося
при входе жандарма, говорит: «Ступайте с ним, а я поеду и
сейчас буду дома». Ничего не подозревая, приказчик отправ-
ляется с жандармом, является к Галахову, и тот грозно начи-
нает вопрошать его: «Как вы смеете вашу жену бить?»... Неже-
48 3
натый приказчик сильно сконфужен, не знает, что делать,
а обер-полицеймейстер ругает, ругает, ругает его — немило-
сердно... наконец... приказчик осмеливается представить свой
счет — и дело объясняется... Убыток в этом деле понес, однако,
магазин, а не Галахов...
17 января
Николай Павлович однажды рассердился за то, что в лагери
какого-то полка, близ Петербурга, ездило множество дам, и
приказал, чтобы ни одной никогда не было. Приказание испол-
нено: съезды прекратились. Но вдруг через несколько дней
Николай Павлович приезжает сам в лагери и встречает одну
девицу, которая собиралась садиться в карету и уезжать. Он
тотчас велел ее задержать и, не думая долго, закричал: «Бара-
бан!»... Притащили несчастную к барабану; с ней обморок,
но ее, без чувств, все-таки положили головою на барабан и
таким образом остригли ей косу. Затем Николай, очень доволь-
ный собою, отпустил ее. Это была дочь одного генерала, при-
ехавшая повидаться с своим отцом.
18 января
Сегодня попался мне извозчик, удельный крестьянин.
Я разговорился с ним. Мужик очень неглупый. Он понимает,
что он не государственный, а государынин крестьянин, и когда
я спросил, кто же вами правит, так он отвечал мне очень просто:
«А у нас управляющий есть, от государыни взят...» — «Кто же
такой?» — «Да вот был прежде Волконский, а теперь Перов-
ский у нас управляет». Мужик хвалит свое положение, и в са-
мом деле —платит только 10 руб. ассигнациями в год с души
и больше ничего не знает. Но, разговорясь побольше, он рас-
сказал, что и им бывают тоже некоторые стеснения. «Что же
такое?» — «Да вот, сударь, теперь эти десятины косили. Бы-
вало, этого ничего мы не знали. А теперь мы, знаешь, особый
участок и сеем, и пашем, и убираем, а хлеб ссыпается в запас-
ные магазины». — «Да ведь это для вашей же пользы, братец;
это про запас делается, чтобы было где взять, когда неурожай
будет или обеднеет мужичок от чего-нибудь...» — «Э, барин,
известное дело, что так бы следовало... Да ведь ежели бы весь
хлеб, что соберут, в амбары-то ссыпали, да там и берегли, так
его бы уж теперь и класть некуды. А то вот у нас управляющий
был над двумя волостями (Старополье и еще что-то вроде
Осмяны), Глотов, — так на нем 90 000 посчитали казенного
долгу; ведь это немало денег 90000... Да это еще сочли столько,
484
а что без счету-то пропало, так и говорить нечего... Бывало,
поедет в Петербург — поставишь ему корец G1 с серебром, и не
подымешь один-то; а и то еще недостанет, занимает по дороге.
Отколе ему такие деньги брать было? Вестимо, что от мужиков
тащил... Да вот и теперь бог знает что с ним делают; ну, отдали
под суд, сидел в остроге; хотели было и услать совсем, а теперь
дело остановилось, из острога выпустили, и решенья нет ни-
какого...» — «Да отчего же это так? Подарил, что ли, судей?..» —
«Нет, оно, изволите видеть, — у него есть сестра, что ли,
замужем, а у мужа-то ее сестра фрейлиной у государыни-то.
Вот он, значит, через сестру-то и хлопочет у государыни. Уж
бог их знает, как они кончат...»
19 января
Недавно в Александрийском театре было представление
Димитрия Донского. Когда* актер сказал: «Лучше смерть, чем
позорный мир», все зрители встали с мест, и произошло волне-
ние, весьма значительное... Кричали, говорят, «ура!»... Галахов
донес государю, который велел будто бы сказать театральной
дирекции, что она очень неудачно выбрала время для представ-
ления этой пьесы.62
Говорили еще, что на днях мужики и купцы, собравшись
и напившись в одном трактире на Васильевском острове, тоже
прониклись патриотическим одушевлением и переломали стулья
и стекла, крича, что не нужно мира.
Вообще о мире говорят с неудовольствием, хотя войны никто
не хочет. Это значит — положение скверное, да и выход-то из
него не очень хорош...
Что-то похожее на восстание и на ропот было также на
Сенной в тот день, когда в русских газетах появилось первое
известие о том, что Россия принимает мир от союзников. Дело
дошло, говорят, до вмешательства полиции.
20 января
Одна барыня послала человека в модный магазин взять от
модистки платье, которое ею было заказано. Так как платье
нужно было очень скоро, она велела лакею ехать в карете,
которая была для нее заложена. Лакей, по обычаю, стал на
запятки и отправился. Приехал, взял платье, стал опять на
запятки, а платье держит в руках. Вдруг пошел сильный
дождь; лакей стоит с платьем на запятках, не смея сесть в ка-
рету. Дорога довольно длинна была, и платье все было испор-
чено дождем. Когда он его привез, надеть его не было никакой
486
возможности. Лакей, разумеется, поплатился за это собствен-
ной личностью. Это — смешно...
Один офицер, приехавши на парад, который был назначен
на Царицыном лугу, среди жестокой зимы, был в шубе; отправ-
ляясь на свое место, он снял, разумеется, шубу и отдал ее
человеку, который за ним следовал, — чтобы он его дожидался
и тотчас по окончании парада подал ему шубу... Парад про-
должался несколько часов. Лакей мерзнул, не смел погреться
обыкновенным русским способом, потому что боялся оставить
шубу; не смел, конечно, и подумать о том, чтобы надеть барскую
шубу на себя... По окончании парада, когда народ разошелся,
его нашли мертвым: он замерз... Владелец шубы не отыскался,
может быть опасаясь, чтобы не осудили его за то, что смел
с шубою явиться на парад: это ведь не по форме... Это же —
ужасно...
(Случай этот описан Мицкевичем в «Przeglad wojska» и упо-
минается Дарленкуром в «Etoile polaire».) 63
21 января
Носится слух, что сменяют Мусина-Пушкина.64 Давно бы
пора. Он много, кажется, наделал уже зла русскому просве-
щению. В цензуре он, как председательствующий, распоря-
жался совершенно по-татарски, так что один историк литера-
туры делил ее на периоды: от Пушкина до татарского влады-
чества, то есть до Пушкина же — но уже не просто Пушкина,
а Мусина, и от него до наших времен. Мусин-Пушкин никак
не хотел пропустить вторую часть «Мертвых душ», и она вышла
благодаря содействию Константина Николаевича 65 и засви-
детельствованию Орлова,66 что в ней нет ничего противозакон-
ного. Говорят даже, что Мусина-Пушкина уломали согла-
ситься, предложивши ему напечатать несколько экземпляров
editione purgata * и ему доставить один из этих экземпляров,
чтобы его православная душа не могла там ничем смутиться.
Перепечатка первой части тоже встретила затруднения в мудрой
голове его сиятельства...
Кроме того, он славится отличным соображением и обходи-
тельностью самою деликатною. Вот примеры.
Однажды, выходя из университета, он видит, что какой-то
человек обращается к швейцару, который шел отворить ему
дверь, и спрашивает, кому нужно подать прошение о том, чтобы
дозволили слушать лекции в университете. Услышав об универ-
ситете, которого он почитал себя полным властелином, Мусин-
* Очищенного издания (лат.). — Ред.
486
Пушкин без церемонии обратился к спрашивающему и закри-
чал: «Что ты тут расспрашиваешь? А меня, болван, не видишь
разве?» Чиновник, хотевший слушать лекции, — был удивлен
и отвечал, что он не знает, с кем имеет честь говорить. Попе-
читель распахнул свою шубу и, указывая на звезды свои,
сказал: «Этого ты не видишь? Теперь ты не знаешь меня?..» —
«По звездам вижу, что генерал, а по манерам, должно быть, —
здешний попечитель», — сострил чиновник... Попечитель тут
уже вышел из себя, разругал его как только мог хуже, чуть не
прибил, окончил приказанием посадить его в карцер. Случи-
лось, к несчастью, что чиновник этот близок был как-то к Нес-
сельроду; он тотчас ему рассказал всю историю... Нессельрод
написал к Норову.67 Норов призвал к себе Пушкина. Пушкин
явился и прежде всего высказал свое оскорбление, что его
смеют призывать нарочно, тогда как он имеет такие же права,
старше по службе, больше орденов имеет, и пр. Норов, конечно,
задетый этим, сказал ему: «Я пригласил вас по праву министра,
и только затем, чтобы сделать вам выговор за ваше неделикат-
ное и грубое обхождение с людьми, которые этого не заслужи-
вают. Вы один из представителей русского просвещения,
а каким вы себя показываете?..» Сказавши несколько назида-
тельных слов в таком роде, Норов ушел, оставя попечителя
в положении, далеко не утешительном.
Подобные вещи случаются с ним очень нередко, но выгово-
ров он, разумеется, не получает за них. (Нрзб) говорил мне:
«Мой брат поступал в университет, но для него не было вакан-
сии; нужно было попросить Мусина-Пушкина. Меня взялся
отрекомендовать ему один человек, которому Пушкин должен.
Мы приехали и встретили прием, столь ласковый, обязатель-
ный и радушный, что я не хотел верить его неистовствам до тех
пор, пока сам не увидел, как он гнался по Невскому с палкой
за одним гимназистом, прошедшим мимо него,не сняв фуражки...»
Вышнеградский на лекции рассказывал нам также, что,
по соображениям казенного интереса, Мусин-Пушкин не ве-
лел в петербургских гимназиях выписывать в каждой по не-
скольку журналов, а приказал, чтобы каждая гимназия
имела один журнал, и потом чтобы они менялись одна с дру-
гою своими книгами. Распоряжение очень экономическое.
22 января
В один из последних годов жизни Николая Павловича слу-
чилось с ним следующее происшествие. Ехал он раз летом по
Невскому. Вдруг встречается старичок, в белой шляпе, в белом
487
пальто, в белых панталонах, в белом жилете. При виде импера-
тора он снимает шляпу и останавливается... Но царю показался
подозрительным его костюм, блиставший цветом невинности,
он приказал взять его... И вот несчастного схватили, привели
ни живого ни мертвого в часть, и потом, так как Галахову
с ним делать было нечего (тут не было ни буйства, ни пьянства,
ничего подобного), то его и отправили к Дубельту.68 Тот встре-
тил его вопросом, к какому тайному обществу он принадлежит?
Добряк разинул рот и решительно не знал, что ему отвечать:
это еще больше утвердило Леонтия Васильевича в подозрении.
Приступили к старику с ножом к горлу, бились несколько
часов, заставили разговориться и наконец узнали — что же?
Что этот старик немец, экс-портной, ходит в парусинном пальто
и брюках постоянно летом, для защиты от жара и для деше-
визны. «У меня две такой платье, — говорил он, — когда один
загрязнится, тогда жена мне другой вымоет, и у меня каждый
неделя есть чистой платье». Наивность немца убедила наконец
в его невинности; но, как взятый по высочайшему повелению,
он не мог быть так отпущен, и его отпустили, взяв с него
подписку, что больше не будет ходить в таком платье.
23 января
Несмотря на официальные уверения, немногие верят нашим
подвигам в Крыму, особенно где замешаются стратегические
соображения наших военачальников. Между самыми солдатами
вот какие песни ходят:
Как четвертого числа
Нас нелегкая несла
Горы занимать.
Барон Вревский анерал
К Горчакову приставал,
Когда под шафе.
Князь! возьми ты эту гору,
Не входи со мною в ссору,
Не то донесу.
Собирались на советы
Все густые эполеты,
Даже Плац ди Кок.
Полицмейстер Плац ди Кок,
Каких выдумать не мог,
Что ему сказать?
Князь сказал: иду Липранди.
А Липранди: нет, attande,*
Я, мол, не пойду.
* Подождите (искаж. франц.). — Ред.
48$
Ума много тут не надо,
Вы пошлите-ка Реада,
А я посмотрю.
Собирались князья-графы,
А за ними топографы,
На большой редут.
Глядь — Реад возьми да спросту
Поведи нас прямо к мосту:
Ну-ка, на ура!..
Анерал-то Ушаков,
Уж он вовсе не таков,
Он чего-то ждал.
Он все ждал да дожидался,
Пока с духом не собрался
Речку перейти.
И «ура» мы зашумели,
Да резервы не поспели,
Кто-то переврал.
На Федюхины высоты
Нас пришло всего три роты,
А пошли полки.
Ожидали с гарнизона,
Что вот выйдет к нам колонна,
Подали сигнал,
А там Сакен-анерал
Все акафисты читал
Богородице.
Чисто вписано в бумаге,
Да забыли про овраги,
Как пошли ходить.
А Белевцев-анерал
В руках знамя потерял,
Вовсе не к лицу.
И пришлось нам отступать,
К вам в ребро мать,
Чтоб вас всех
Кроме этой песни, показывающей уже достаточно, какой дух
начинает появляться в верных войсках наших, есть другая,
на тот же манер.
Выписываю и ее:
Как восьмого сентября
Мы за веру и царя
От французов шли...
Так от них мы удирали,
Что и раненых бросали
Умирать в степи.
Князь Лександра-адмирал
Суденушку потоплял
В море-пучину.
Молвил: счастье вам желаю...
Сам ушел к Бахчисараю:
Ну вас в
С моря, с суши обложили,
Севастополь наш громили
Из больших мортир.
Как бы нам бы да во вторник
Не помог Микол-угодник —
Всех бы взял живьем.
Хоть Липранди-анерал
Много шанцев подобрал,
Проку ни ...
И князьки хоть приезжали,
Но француза не спугали,
Все палил с мортир.
Философов-анерал
Каламбуры отпускал,
Вовсе не смешно.
Как от града Кишинева
Ждали войска пребольшого,
Войско-то пришло.
Даненбергу поручили,
Его оченно просили
Войска не жалеть.
Павлов, Соймонов ходили,
Круты горы обходили, —
Вместе не сошлись.
А Липранди хоть видал,
Что француз одолевал,
Руки не подал.
Тысяч десять положили,
У царя не заслужили
Милости большой,
Хоть сраженье и большое,
Вышло только два героя, —
Их высочества.
Им повесили Георья,
Повезли назад со взморья
В Питер показать.
Просия Меныцик подкрепленья,
Царь ему для утешенья
Сцакена послал.
Меныцик, умный анерал,
Царю тотчас отписал:
Батюшка, наш царь!
Ерофеич твой не крепок;
От твоих же малолеток
Проку ни на грош.
Царь на князя осерчал
И внезапно захворал
На одном смотру.
И отправился на небо;
Видно, там была потреба,
И давно пора!..
Но когда он умирал,
Сыну крепко наказал:
Ты теперь смотри!
Сьш же князю отписал:
490
Мой любезный адмирал!
К черту, брат, ступай!
Я пошлю теперь другого,
Того князя Горчакова,
К турке что водил.
Много войск ему не надо...
Будет пусть ему отрада —
Красные штаны...
Не знаю, как в Крыму, но в Петербурге эти песни имеют
большой успех. Их читают и списывают. Мне случалось встре-
чать офицеров, которые знают их наизусть...60
24 января
На днях пришло известие, что И. И. Давыдов получил чин
тайного советника. Странно, что его никто не любит, все гово-
рят о нем худо, а между тем беспрестанно сыплются на него
чины и награды. Объяснением этому до некоторой степени
может служить следующий случай, который о нем рассказы-
вают. Бывши еще профессором в Москве, но умевши уже по-
ставить себя на видное место между профессорами, он женился.
Через несколько времени родился у него сын, и он называет
его Сергеем и немедленно пишет к гр. С. С. Уварову, что,
помня благодеяния графа, имея счастье пользоваться его мило-
стями, и пр., и пр., он не может отказать себе в удовольствии
дать своему сыну имя, прославленное в России высоким пред-
ставителем русского просвещения, чтобы всегда видеть в родном
семействе отражение щедрот его сиятельства, и пр., и пр. Граф
с удовольствием получил письмо и послал новорожденному
какой-то значительный подарок. В то же время И. И. пишет
к кн. С. М. Голицыну письмо точно в таком же роде: Голицын
поступает как Уваров. Затем, говорят, еще к какому-то санов-
нику отправил он подобное же послание... Тот тоже, очень
довольный тем, что в честь его дают имена детям, — не оставил
И. И. своими щедротами. Но и этого мало: почтенный профессор
пишет еще умилительное письмо к митрополиту Филарету,
священно-архимандриту Троицко-Сергиевой лавры, и говорит,
что, подвигнутый благоговейным воспоминанием тех священных
минут, которые провел он в лавре, и желая поручить плод
своей супружеской любви покрову святого угодника божия,
которого обитель спасла всю Россию в годину испытания, и
вместе с тем чтобы сохранить и утвердить в потомстве своем
благодарную память о том, кто, будучи священноначальником
этой обители в наше время, неутомимо поддерживает русское
православие и обращает свое милостивое архипастырское
491
внимание на самого ничтожного из рабов божиих, трудящихся
на пользу общества (чему пример на себе видел он), — он
решился назвать сына своего Сергием и испрашивает на это
архипастырского благословения, освящения, и пр., • и пр....
Митрополит тоже благословил его каким-то дорогим образом.70
25 (января)
На днях (нрзб) говорил с одним вятским чиновником,
который знал А. И. Герцена, хотя ничего не знает об Искан-
дере. Из рассказов его видно, что ни одного слова, ни одного
факта не выдумано, не преувеличено в «Тюрьме и ссылке».
Все так, как было. Даже еще можно пополнить многое. Напри-
мер, Тюфяев был сначала губернатором в Твери и там, за
хорошее управление, дворяне из маскарада раз отвезли его
в один уединенный дом и так высекли, что он, будучи потом
вытолкнут на улицу, едва имел силы позвать извозчика, кото-
рый довез его до дому. В Вятке же у него положен был окуп
на все места: например, исправник платил ему 40 000 ассигна-
циями в год и зато делал, что хотел.71 В Вятке Искандер был
близок с купцами Репиными и Машковцевыми.72 Машковцев
был взят в Москве вместе с ним и должен бы быть сослан, как
и он. Но отец его похлопотал и, истратив тысяч до восьмиде-
сяти, успел наконец избавить сына от ссылки. Что касается
до самого Герцена, то он мало имел сообщения с обществом
и только кутил, как говорит чиновник, с этими купцами.
У Корнилова,73 бывшего губернатором в Вятке после Тю-
фяева, был он в силе потому, говорит тот же, что брат Машков-
цева был у Корнилова-домовым доктором — и, следовательно,
мог рекомендовать Герцена как человека отличного. Герцен
человек небольшого роста, maigre et pale,* — брюнет, с по-
стоянно пасмурным выражением лица. «Раз, помню, — расска-
зывает чиновник, — вошел он в собор во время обедни —
подошел к стене, облокотился на нее, посмотрел минуты три
вокруг себя и ушел...» Теперь начинают и в Вятке, как, ко-
нечно, и в других захолустьях России, узнавать о заграничной
деятельности Искандера — и недавно купец Рязанцев,74 кото-
рый тоже знал Искандера в Вятке, говорил чиновнику этому:
«Знаете ли, что... Говорят, Герцен, который, помните, жил
у нас, в Вятке, написал недавно книгу, в которой всех жителей
и весь город описал самыми черными красками».
* Худощавый и бледный (франц.). — Ред.
492
26 января
Вот несколько анекдотов о Николае Павловиче из книги
Головина: 75 «La Russie sous Nicolas 1-er», Paris, 1845.
1. Отзываемый в Россию из-за границы, но не слушаясь
этого призыва, Головин написал Нессельроду письмо, не-
сколько колкое, которое канцлер немедленно представил Нико-
лаю. Он прочитал это письмо в своем маленьком кружке при-
дворном и сказал потом: «Кто бы подумал, что брат нашего
Головина мог быть автором подобного письма? И кто же это
смеет говорить, что этот человек хорошо пишет? Ну, господа,
я вас самих делаю судьями и в этом деле: что, это письмо
хорошо написано?» Господа, разумеется, кланяются и говорят:
«конечно, нет, государь; это письмо написано чрезвычайно
дурно»... (р. 29). Вслед за тем имение Головина подверглось
конфискации; он сам был отдан под суд и объявлен государ-
ственным преступником, достойным ссылки в Сибирь.
2. Однажды в светлое воскресение Николай пошел после
заутрени христосоваться с солдатами... «Христос воскресе», —
говорит он одному. «Неправда», — отвечает солдат, который
был жид и оказал при этом редкую в своем племени отвагу и
честность... Николай за это запретил принимать жидов в гвар-
дию (р. 112).
3. М. Gejelinsky подделывал подпись Николая. Как началь-
ник канцелярии совета министров он, за большие деньги,
стирал или переделывал приговоры царя. Один чиновник,
удаленный им от должности, донес на него. Царь призвал его
к себе и царским словом обещал прощение, если он признается.
Он признался и был отдан под суд. Перед судом он отверг свое
признание и был отдан в солдаты. Но скоро ему Николай
дал опять XIV класс. Награбленное им добро осталось при
нем.76
4. В Берлине Николай приготовил великолепнейшую таба-
керку в подарок живописцу Крюгеру.77 Он показал ее принцу
Августу.78 Когда подарок был сделан, принц опять увидел
подаренную табакерку у Крюгера и удивился, нашедши, что
это совершенно другая. Он сказал об этом царю, и Николай
признался, что первую у него украли и что он, к сожалению,
ничего не может сделать для искоренения этого зла (р. 120).
5. Николай выразил цель своего царствования таким обра-
зом: «Я хочу прежде всего обеспечить спокойствие моего Алек-
сандра, сделать спокойным царствование моего сына». И когда
этот сын прибежал к нему поздравить с тем, что он в Познани
спасся от известного ружейного выстрела, таинственно пущен-
493
ного в него, вероятно, из какого-нибудь экипажа его свиты, то
Николай сказал: «Не нужно, чтобы в народе даже могла ро-
диться мысль о том, что можно стрелять в царя».79
6. Николай во все продолжение своего царствования не
выучился правильно писать по-русски. Он постоянно писал
мне,60 и никто не смел ему заметить ошибку. Между тем на
полях «Северной пчелы», любимого его чтения, есть его заметки,
из которых одна говорит, что название губернских и уездных
учреждений нужно писать с больших букв (р. 174).
7. Он испортил корабль «Россия», заставивши увеличить
его размеры, вопреки мнениям людей специальных. Он пре-
тендовал на морские познания и часто берется управлять дви-
жением судна на море. Но тогда капитан корабля становится
сзади его и знаками своими показывает работающим противное
тому, что приказывает его величество. Этим корабль спасается
от неминуемой гибели, к которой его должны бы привести
приказы царя.
8. Он имеет тоже претензию на всевозможные военные та-
ланты. Под Шумлой он (из подражания Наполеону, — под
Монтеро)81 сделал выстрел из пушки; но ядро, пущенное им,
не достигло цели, потому что он плохо рассчитал расстояние,
что ему еще раньше заметил один из артиллерийских офицеров.
Зато на маневрах он командует превосходно и с удивительной
проницательностью замечает малейшую ошибку солдата в са-
мых отдаленных рядах. Ни одна пуговка, ни один крючочек
не избежит его пытливого взора, которым он чрезвычайно
гордится.
27 января
Николая весьма смущало его немецкое происхождение, и
он, стараясь подделываться иод русские нравы, называл импе-
ратрицу бабой... Раз он привел ее в Преображенские казармы
и возгласил солдатам: «Что, ребята, ведь это, верно, в первый
раз после Елизаветы баба пришла к вам в гости!..» 82
Обуянный непомерной гордостью, Николай вдруг ни с того
ни с сего отозвал посольство из Франции и оставил там про-
стого charge d'affaires,* Киселева. При этом он провозгласил
весьма торжественно: «Франция недостойна того, чтобы иметь
у себя моих посланников».
Николаю чрезвычайно нравилось, когда он внушал страх
другим, и это, конечно, удавалось ему нередко. Раз он встре-
тил в Петергофе, кажется, в собственных аллеях его вели-
* Поверенного в делах (франц.). — Ред.
494
чества, молодого человека, который зашел туда, замечтавшись,
потому что был влюблен... Встретив внезапно ца^я и подверг-
шись влиянию его неподвижного взгляда, молодой человек до
того перепугался, что не мог двинуться с места и даже вымол-
вить слово... Царь, довольный эффектом, отпустил его, не
сотворив никакого зла; но потрясение было так сильно, что
молодой человек впал после этого в продолжительную болезнь,
во время которой его любезная вышла замуж. Узнав об этом
по выздоровлении, он сошел с ума.
28 января
Вот что пишет Фирсов 83 из Перми: В 1855 году в сентябре
он выехал из Коломны на Георгиевск. Дорога шла проселком —
он заплутался с своим ямщиком в лесу. Хлестал дождь, было
темно и сыро, дороги не знали. Наконец ямщик отыскал ста-
рика-лесовщика, который указал им деревушку, в которой
могли они переночевать, и указал на свой дом. «Вот тут есть
дворик, — сказал он. — Там моя хозяйка живет. Коли хошь,
поезжай. Только сынишка умер, горюн; завтра отпевать».
И в голосе его выразилось что-то похожее на грусть, что-то
болезненное, суровое...
Я вышел из засады (он скрывался за тарантасом). Мужик
принял за чёрта и начал креститься.
— Ну, делать нечего, ваше благородие, поедем в эту дере-
вушку... Ишь, черт! — воскликнул ямщик, подходя к лошади
и давая каждой по тумаку.
Мы потащились по пням. Скоро въехали в деревушку.
В одной только избушке горела лучина. Мы к ней-то и подъ-
ехали. С трудом я вылез из телеги по причине холода, от кото-
рого окоченели у меня все члены. Изба разделялась на два
отделения. В чулане лежало несколько богомолок, а в самом
большом отделении стоял гроб, возле которого сидела жен-
щина лет сорока пяти и горько плакала. Это была мать. «Что,
это сын твой?» — «Да, боярин», — проговорила она и приня-
лась вопить. Я подошел к гробу, открыл полотно и увидел под
ним человека лет двадцати. Какая-то презрительная улыбка
замерла па его тонких губах, и какая-то гордость и упорство
обозначались на его бледном лбе, окаймленном темно-русыми
волосами. «Отчего он умер?» — спросил я мать мертвеца,
когда она перестала выть. «Да недель десять назад управитель
начал бить моего хозяина, что у него срубили три сосны, а он
тут был и не вытерпел, да и дал в ухо управителю. Тогда его,
горюна, схватили и высекли кнутами на барском дворе... с тех
пор зачах...»
495
...На другой день, когда я проснулся, в избе пахло лада-
ном; перед гробом, скрестивши руки, стоял мой угрюмый зна-
комец, лесовщик. Я увидал, как он украдкою утер кулаком
слезу, которая скатилась по его бледному морщинистому лицу;
он как будто стыдился своих слез и, когда заметил, что я (в)стал,
то с равнодушным видом отошел от гроба и сел на лавку...
«Ну, баба, пора выносить, — сказал он глухим голосом. —
Ну, прощайся... вот тебе и один сын...» Мать повалилась на
гроб, громко вопя. После нее подошел отец. Лицо его померт-
вело, руки тряслись... Он медленно наклонился, приложил
наконец свои губы к холодному лицу сына... Он долго лежал
таким образом на гробе. Вдруг глухие, страшные рыдания
вылетели из его груди — рыдания без слез...
Вдруг старик встал, провел своею рукою по голове, выпря-
мился во весь свой рост и принял свое обычное спокойное
выражение.
— Уж видно, такая холопская доля... Уж видно, так на
роду написано... А хороший был малый... — Крестясь, он
взялся за гроб, чтобы вынести его из избы...»
Он же пишет о том, как его принял директор пермской
гимназии, И. Ф. Грацинский.84 Человек этот, говорит он, очень
недалек, но много о себе думает и распространяет ужас между
учениками одним своим появлением. Мальчиков в гимназии
секут немилосердно за то, например, что сходят с своего места...
Обращение директора в таком роде. «Ваш предшественник
был болван, — сказал он, — и я его уничтожу». Ученикам
он говорит: «Ты что тут стоишь, дубина?.. А ты, болван,
что не учишься?..» и т. п. Но этого мало: считая себя знато-
ком учености, он требовал, чтобы преподавание согласова-
лось с его идеями, и каждому новому преподавателю читает
свои мысли о преподавании некоторых учебных предметов...
Сколько я знаю брата Грацинского, М. Ф., так это действи-
тельно должен быть, судя по М. Фр., человек очень огра-
ниченный и грубый — воспитанник Рязанской семинарии.
Впрочем, М. Ф. довольно имеет и доброты душевной.
26 января
Недавно сказывали мне у (нрзб), что на границе перехва-
тили транспорт с золотом, отправлявшийся из России. Золото
в монете, на сумму около пяти миллионов, залито было в куски
сала и переправлялось через польскую границу, кажется,
в Англию. Разумеется, после этого не замедлили под рукой
(публично это не объявляют) прославить деятельность и чест-
496
ность нашей пограничной и таможенной стражи. Не принято
в соображение только того, что это, как говорят, уже пя-
тый или шестой транспорт... Остальные прошли благопо-
лучно...
Если из России вывозят золото, то в воздаяние из-за гра-
ницы, преимущественно из Англии, ввозят в нее значительное
количество бумажек, которые разве только слишком опытный
глаз отличит от настоящих русских бумажек. Сказывают, что
в Лондоне русские кредитные билеты выставлены, как здесь
выставляются образчики свадебных и визитных билетиков, —
для показания искусства работы. Однажды русское посольство
ввязалось в это дело и потребовало наказания подделывателей.
Но по английским законам можно осудить только за подделку
подписи в такого рода деле, и потому нужно было доказать,
что подпись наших кассиров и управляющих на кредитных
билетах действительно поддельная. Нужно было выписывать
те лица, которых подпись была на поддельных билетах. Они
явились в Англию и долго таскались по судам, уверяя, что
это не их подпись, пока наконец добились до того, чтобы под-
делыватель заплатил штраф и подвергся короткому тюремному
заключению... С тех пор из окон магазинов русские кредитные
билеты исчезли, но продажа их все-таки не прекратилась, и
огромные суммы их отправлялись в Россию до последнего
времени. Хитрости, употребляемые при этом, невероятны.
Присылают, например, бумажки в карандашах... Это было
открыто совершенно случайно. Одному чиновнику понадоби-
лось записать что-то в то самое время, как прибыли новые
карандаши; свой карандаш он затерял и выдернул один из
новопривезенных. Стал чинить, — и вдруг оттуда выпадает
маленький кусочек графита, а далее за ним свернутая бумажка
лезет из пустой трубочки... Тотчас взяли другие, переломили,
и во всех оказались ассигнации... После этого, разумеется,
стали осторожнее, но все-таки продолжали провозить деньги —
в переплете книг, в апельсинах и т. п. Однажды какой-то жид
уведомил, что такого-то числа придет в Кронштадт корабль,
на котором привезены будут деньги. Зная это, отправили тамо-
женных досмотрщиков далеко за Кронштадт; иностранный
корабль действительно был здесь встречен, остановлен — и под-
вергнут строжайшему обыску. Не нашедши ничего подозри-
тельного на самом корабле, отодрали даже обшивку корабля,
думая найти что-нибудь между досками; но и тут ничего не
было... Заплатили несколько тысяч за убытки, и тем результаты
осмотра ограничились. Сказывал только впоследствии чинов-
ник таможенный, что во время его осмотра на другой стороне
17 Н. А. Добролюбов, т. 8
497
корабля что-то глухо булькнуло в воду, и он видел потом что-то
плывущее по морю, будто какой-то бочонок... Но и в этом он
сам не был уверен, или по крайней мере говорил, что не был
уверен.
Впрочем, если большие мошенничества проходят даром, то
маленькие строго наказываются. Один из русских фабрикантов
и капиталистов, Корпус,85 (говорил мне {1 слово зачеркнуто)),
купил за границей за несколько рублей по случаю две бумажки
в двести рублей каждая; приехавши в Россию, он сбыл их
какому-то жиду. Жид, обрадовавшись деньгам, не посмотрел
бумажки и взял их, но сбыть ему их не удалось, его взяли и
стали допрашивать. Он очень просто отвечал, что эти бумажки
получил от купца Корпуса, который живет в СПб. Для очной
ли ставки или так, по формам судопроизводства, только жида
отправили в СПб. Здесь призвали и Корпуса. Почтенный купец
этот отозвался, что через его руки перешло столько денег, что
он не может припомнить, бывали ли между ними фальшивые, —
что жида этого, впрочем, он не знает и никакого дела с ним не
имел. Ему, как богатому купцу, разумеется, поверили, а жида
осудили и сослали на поселение... После того Корпус говорил:
«Мне не четырехсот рублей было жалко, а купеческая честь по-
страдала бы, если бы я сказал, что отдал жиду фальшивые
бумажки... Впрочем — ничто этим мошенникам жидам, не
обдувай христиан...»
30 января
Есть у нас один [студент],86 который имеет дар нарисовать
карикатуру и вообще сострить... Некоторые из его произве-
дений заслуживают того, чтобы быть отмеченными здесь. Раз
он, например, нарисовал ряд попов в ризах и в головных укра-
шениях, которые мало-помалу превращаются совершенно из
скуфейки — в каску, а из камилавки — в кивера разного сорта...
Подписано «Русское духовенство XX века».87 Это было в самый
разгар военного николаевского деспотизма... Недавно он же
нарисовал свиную голову на тарелке и подписал: «Усекновение
честныя главы Иоанна Давыдова...» В свиной физиономии,
как мне кажется, необыкновенно хорошо схвачено выражение
физиономии [Д]авыдова... Он же написал раз комическое
представление о том, как конференция Главного педагогиче-
ского института рассуждала о вывеске институтской.88 Кроме
характера многих профессоров, хорошо подмечено здесь и
простосердечие А. Смирнова...89
Другой студент, Н(?), написал недавно премиленькую
статейку: «Хоры университетской залы во время концертов».
498
Некоторые черты наших нравов и привычки властей подме-
чены довольно верно. Нужно желать, чтобы этот молодой маль-
чик развивался...
31 января
В заключение месяца еще анекдот об И. И. Давыдове. —
Когда министерством управлял С. С. Уваров, наш И. И. был
атеистом — явным и отъявленным... Но только что вступил
в министерскую должность известный святоша Ширинский-
Шихматов, как Давыдов сам сделался ханжой и пребогомоль-
ным человеком. Рассказывают, что в то время он устроил у себя
маленькую комнату, всю уставил образами и затеплил пред
ними неугасимую лампаду. Когда приезжал в институт Ши-
ринский, Давыдову давали знать это, и он тотчас отправлялся —
не навстречу, как ныне делает пред А. С. Норовым, — но
к себе — домой. Ширинский, приехав и вылезши из кареты,
прежде всего спрашивал, где директор. Ему отвечали, что
в своих комнатах. Министр отправляется в комнаты директора.
«Где Иван Иванович?» — спрашивает у человека. «Они у себя-с,
молятся, — отвечает лакей, — не приказали тревожить-с...»
Ширинский без докладу идет в моленную, тихо растворяет
дверь и поражается — умилительным зрелищем: И. И. Давы-
дов на коленях, со сложенными перстами, поднявши очи горе,
воссылает о чем-то теплые мольбы всевышнему и не примечает
ничего, что вокруг него делается. Министр долго стоит, смот-
рит, наконец, пораженный благоговейным восторгом, сам
падает на колени и соединяет свои молитвы с молитвою дирек-
тора Главного педагогического института. Через несколько
времени Давыдов примечает его и с удивлением смотрит на
пришельца... Узнавши, кто это, прекращает молитву, встает,
оправляется и начинает стыдливо извиняться. Но умиленный
министр заключает его в свои объятия, называет его святым
человеком, и... слезы их смешиваются...
После этого не диво, что при смерти Ширинского И. И. Да-
выдов явился к одру умирающего и, изобразив в высоких
красноречивых чертах потерю, которую мы терпим в лице
Ширинского, заключил, что он только (то есть И. И. Давыдов)
мог бы разве продолжать благие начинания Ширинского, что
поэтому о нем-то не может ли походатайствовать умирающий
министр пред государем, выпросивши назначение его на свое
место!.. Тогда, говорят, жена Ширинского прогнала И. И., но
он все-таки довольно близок еще к министерству. Кто знает —
может быть, и добьется...
!/♦
499
(ДНЕВНИК 1857 ГОДА)
Прошу всех, кому попадет в руки эта тетрадь, положить
ее на место не читая, потому что в ней записал я Несколько
тайн, не принадлежащих мне и частию даже угаданных мною.
1857 г., 1 января
Должно быть, воля сильно действует на воображение,
а воображение на все состояние организма. Этим даже при-
вычку, даже искусство, даже гений можно, кажется, объяс-
нить. Теперь, впрочем, дело идет только об объяснении явле-
ния, которое может быть приравнено разве к чудесам. Вчера
у меня с утра страшно болела голова, как будто по вискам
стучали молотом, а внутри мозг свинчивали в железных тисках.
Часа два я пролежал, но облегчения не получил ни малейшего.
В три часа нужно было отправиться на урок к Куракиным,1
и я пошел. В начале урока я едва мог говорить, потому что
каждым словом моим стреляло в ухо, потом в виски, и затем
происходило сжимание мозга... Ясно было, что я болен серьезно.
Но к концу урока напал я на какой-то интересный предмет
и начал себе говорить... Просидел я на уроке более чем полтора
часа и, пришедши в институт, почувствовал себя немножко
лучше. Но все еще голова болела сильно. С час пролежал я на
диване перед спальней, положивши голову на колени
к Н. П. Турчанинову и толкуя о чем-то с М. Шемановским.
Турчанинов советовал мне идти в больницу, но я после долгих
колебаний решился идти к Галаховым встречать Новый год...
Перед отправлением к^ним я съел пресквернейший институт-
ский ужин и оделся, чтобы ехать... В этот короткий промежу-
ток времени головная боль у меня прошла — решительно «без
всякой видимой побудительной причины» (как говорят у нас
об Александре Никитиче Тихомандрицком,2 когда он ругает
студентов)...
Вышел я из института уже с очень слабым ощущением боли,
а приехал к Галаховым совершенно здоровый. Здесь меня
встретили похвалами за стихи, которые я прислал к ним на-
кануне, напутавши в них всякого вздору без складу и ладу.3
Им это понравилось, и Сергей Павлович написал на них ответ,
еще более нескладный и нимало не остроумный, хотя при
собственном его чтении нельзя не смеяться над этими сти-
хами.4 Скоро явились сюда двое Мартыновых и Бентенсон; 5
с некоторых пор Мартыновы эти бывают здесь каждый день и
даже по нескольку раз... Что они тут такое, я не знаю. Знаю
500
только, что Мартынов-fils * — честный и дельный человек,
но весьма мало развитый, туповатый и решительно лишенный
надежды когда-нибудь поумнеть, потому что он заражен страш-
ными предрассудками, из которых самое важное консерва-
торство — в высшей степени апатичное и бессмысленное пре-
зрение к русскому народу (себя он, конечно, исключает отсюда).
Он обвиняет, например, народ за то, что он приучает чинов-
ников к взяткам, и говорит: «Положим, что чиновник вынуж-
дает, требует, но ведь это только привыкшие чиновники, а этот
же самый взяточник не брал же когда-нибудь взяток, начал же
когда-нибудь, и это начало не могло быть сделано им: ему
сначала дали взятку, а потом он стал брать их». Точно так он
уверяет, что русский человек не понимает иной цели жизни,
кроме того, чтобы нажиться (что мог бы он доказывать и фило-
логически, если бы был филолог), что крестьян не надо учить
грамоте потому, что они, как только выучатся, так своих
знаний ни на что иное не употребляют, кроме ябеды, что в рус-
ских пьянства нельзя искоренить потому, что лучших насла-
ждений они не понимают, и т. п. Отец его — словечка в просто-
те не скажет, все с ужимкой,6 и нередко театрально вооду-
шевляется, говоря о злоупотреблениях, о честности высокой
и т. п. Он, впрочем, говорит обыкновенно только о частных
личностях и явлениях, и если ему нужно доказать какую-
нибудь общую мысль, то он непременно употребит для доказа-
тельства какой-нибудь один факт, никогда более. Это чистей-
ший практик; впрочем, и сын показывает наклонность к тому
же и, вероятно, в старости уподобится отцу своему и в этом,
как он уподобляется ему теперь в произношении слов. Мне
ужасно дико слушать его произношение звуков ж., ч, ш, щ,
которые он выговаривает так мягко, что у него выходит: жъена,
слушяет, служьит и т. п. Даже слово чорт он выговаривает не
чорт, а чёрт... Ужасно нежьный господин!..
К двенадцати часам готова была закуска, вроде ужина,
потом конфекты и шампанское... Поздравления и все вообще
было довольно одушевленно, по-домашнему; но мне не было
удовольствия особенного для сердца. Только во рту было
хорошо, да и то ненадолго... Вечером Алеша сказал мне, что
всем очень неприятно, что Наталия Алексеевна, его мама, была
очень не в духе и что только со мной любезничала за то, что
я потакаю ее капризам. При этом он прибавил, что он бы ее
так и зарезал за ее mauvaise humeur ** при общем веселье...
* Сын (франц.)- — Ред.
** Скверное настроение (франц.). — Ред.
501
Я ему сказал, конечно обиняками, что он дурак и мерзавец,
но он понял меня только вполовину, да и то, конечно, не по-
верил мне. Что касается до меня, то я эту грусть хорошо пони-
маю, хотя и не знаю всех домашних тайн Галаховых! Просто
женское самолюбие должно заставить ее страдать при виде
мужа, который очень мало обращает на нее внимания и говорит
с ней совершенно не тем тоном, как, например, с ее сестрой.
Будь я за три комнаты и слышь только голос Сергея Павло-
вича без слов, я отгадаю без ошибки, с кем он говорит —
с женой или с сестрой ее, — просто угадаю по переливам звуков
его голоса... Наталия Алексеевна не может не видеть и не
понимать этого хотя инстинктивно (потому что рассуждать она
не слишком любит, да и не знаю, умеет ли).
Сегодня чуть свет, то есть в начале десятого, отправился
я делать визиты. Зашел к Малоземову,7 застал его бреющимся
и услышал от него, что в прежнее время, на его уже памяти,
большая часть чиновников с удовольствием ездили поздравлять
начальников, как действительных отцов и благодетелей; теперь
же, дергая каждый звонок, поздравитель шепчет тысячи про-
клятий и нелепому обычаю и глупому или подлому начальнику.
Один господин накануне Нового года сказал Малоземову:
«Я к вам завтра уже не приеду, потому что я решился в этот
день отдать себя на удовлетворение только врагов моих...»
Я, впрочем, примеру этого господина не последовал и от Мало-
земова поехал к Куракиным. Дети уже встали, и я взошел
к ним. Они были, кажется, очень рады и оставили меня выпить
у них стакан чаю... Во время чаю заглянул в комнату и отец
их; я поклонился. Он, взглянув на меня, сказал: «Oh, vous
etes en (или a) bons amis * — и ушел. Кроме меня, был тут
еще Будеус, их воспитатель, который должен быть очень добр
и неглуп, но не выказывает никакой образованности — ве-
роятно, потому, что плохо знает русский язык и не хочет на
нем пускаться в рассуждения. Держит он себя довольно неза-
висимо, и воспитанники его уважают. Здесь мне сказали между
прочим, что Адлерберг уволен от управления почтовым ведом-
ством и получил в подарок дом, где он жил, и 17 000 руб. сер.
в год содержания. Острили над тем, что такое подаяние сделано
бедному, нуждающемуся человеку... У Галаховых же узнал я,
что Адлерберг и во время коронации получил 300 000 руб. сер.,
да сын его 100 000 руб. сер.8 Все это, конечно, из сумм госу-
дарственного казначейства, хоть Мартынов, которого спросил
я об этом, отвечал мне с очень дипломатической миной; «Я вам
* О, вы добрые друзья (фраыц.), — Ред,
№
об этом ничего не могу говорить, а я только вам сказываю
факт, который знаю...»
От Куракиных отправился я к Княжевичу,9 расписался...
Потом к Касторскому,10 которого не застал дома. Страшно
иззябши, воротился в институт, заплативши целковый извоз-
чику и получив благодарность, разумеется... В церкви у
нас стоял молебен; я удивлялся, что Ванька Давыдов, эко-
ном Ильин и студент Зданевич так усердно молятся — всё в
землю да в землю. Сциборский u указал мне на одну хоро-
шенькую девушку, содержанку кончившего недавно курс уни-
верситета студента Корелкина, и осуждал его за это. Я не на-
шел здесь ничего предосудительного и одобрил даже вкус
Корелкина, когда рассмотрел девушку поближе. Если б я был
немножко погорячее чувствами и ничем не занят, да если
бы она еще не была занята, я в состоянии был бы в нее влю-
биться.
Из института опять отправился я к Галаховым. Сергей
Павлович получил крест Владимира 3-й степени, но это его
не радует, потому что назначен теперь главноуправляющим
почтового ведомства Прянишников,12 которого он не любит
(et vice versa,* конечно). При мне был у него юноша из лицея,
Энгельгардт, вышедший в 1851 году и до сих пор как-то неудачно
существующий на службе.13 Он говорил, что мог бы получить
место от Гвоздева,14 но что с Гвоздевым он даже и знакомиться
не хочет и что вообще в лицее его подслуживаться и кланяться
не выучили. Сергей Павлович заметил, что вот и он точно такого
же характера и зато остался позади почти всех своих товари-
щей. Надобно узнать, действительно ли Гвоздев негодяй; если
так, то, конечно, Энгельгардт благородный человек. Впрочем,
вид его свидетельствует в его пользу; тогда, когда всмотришься,
в нем неприятно поражает маленькая пошловатость, как
в Тупылеве. Вслед за тем явился Казнаков: 15 он только что
получил генеральство, и, как сам говорит^ только юноша при
получении прапорщичьего чина может так радоваться, как он
теперь рад... Видно, что человек недальний, пороху не выду-
мает, впрочем —добрый, вероятно. Был тут еще Свистунов,16
важная персона и фат — secretaire d'Etat,** как его называл
Сергей Павлович, который с ним, впрочем, все-таки на ты.
Он защищал Прянишникова. Но самое замечательное, что
я узнал из их разговора, это то, что Горчаков (не знаю
только, который, вероятно канцлер, да, непременно канцлер) 17
* И наоборот (лат.). — Ред.
** Статс-секретарь (франц.). — Ред.
503
всегда бывает у себя с расстегнутыми штанами и раз вышел
таким образом к митрополиту, который к нему приехал с утрен-
ним визитом.
К обеду явились М. А. Мартынов-fils, Лев Катакази,18 Томи-
лин,19 Бентенсон. Лев Катакази — личность невзрачная. Гово-
рят, что он очень умен, но за это я не поручусь, потому что
слышал, как он жалел о том, что он не надворный советник.
Со мной, впрочем, он не говорил ничего, да и я с ним тоже...
С Томил иным мы толковали немножко, и из этого немножко
вывести нетрудно было простое заключение, что он мошенник
и подлец (в тесном значении слова). Он служил в управе благо-
чиния и выгнан по делу Стейнбока незадолго до Арцыбушева
(о котором напечатано уже и в «Le Nord»).20 Теперь он без места.
Явившись к Галаховым, он облобызал Сергея Павловича и
просил не оставить своим расположением... Несколько дней
пред тем я его спрашивал об Арцыбушеве, и он защищал этого
мошенника... «Однако же, — сказал я, — стейнбоковское
дело...» — «В стейнбоковском деле ничего нет и не могло быть
потому, что я сам производил его», — ответил он, и я, конечно,
должен был замолчать... Сегодня опять зашла речь об этом,
и опять Томилин защищал своего бывшего начальника против
Мартынова: «он мне зло сделал, — говорил он, — когда дело
запуталось, он пожертвовал мной, прямо сказал: «возьми,
возьми, распни его»; он этим сам хотел выпутаться... Сам мне
потом говорил это... Но все-таки я и теперь скажу, что он был
честный человек». — «Однако же, если на человеке вдруг два
миллиона с половиной взыскания, то нужно же предположить...»
Томилин вскочил с кушетки, на которой сидел, как бешеный. —
«Et vous croyez да, —^вскричал он, — vous, un homme d'esp-
rit,* образованный человек, воспитанник училища правоведе-
ния, живущий в Петербурге? Стыдитесь!.. Да как же мог бы
он, и пр.». Мартынов хорошо объяснил, как мог бы он, и пр. ...
Томилин заключил тем, что сказал, что дурак был бы Арцыбу-
шев, если бы, нажив два миллиона с половиной, не пожертвовал
полмиллиона, чтобы оправдаться... Это подало повод Марты-
нову произнесть несколько горячих слов против взяточни-
чества и против русского народа, который даже не восстает
против такого злоупотребления и считает его совершенно в по-
рядке вещей... Томилин выразил, между прочим, убеждение,
что il faut chercher pour avoir quelque chose,** на что Наталия
Алексеевна отвечала ему, что son mari a trop de noblesse pour
* И вы думаете это — вы^умный человек (франц.). — Ред.
** Чтобы иметь что-либо, надо искать (франц.). — Ред.
604
cela * (дело шло о Сергее Павловиче). На днях Сергей Павло-
вич спрашивал Томилина, неужели он считает своею обязан-
ностью приноровляться ко всякому начальнику во всем. Тот
отвечал: «Да». — «Нет, — заметил Сергей Павлович, — я бы
скорее вышел в отставку, нежели стал бы подделываться к убе-
ждениям начальника, которые несогласны с моими...» — «Да
ведь надо же чем-нибудь жить», — возразил Томилин. «Я бы
стал сапоги чистить или улицы мести», — героически отвечал
Сергей Павлович. На деле, конечно, его героизм совсем не так
далеко простирается, но и то хорошо, что он хоть не говорит
подлостей, как Томилин, притом до некоторой степени он в этом
искренен. Если он и не в состоянии для правды пожертвовать
тем, что имеет, то по крайней мере может отказаться от выгод,
которые мог бы получить от подлости. За обедом стали говорить
о каком-то Неклюдове (кажется), и Сергей Павлович, любящий
иногда озадачить, вдруг спросил: «Est-ce qu'il n'est pas encore
tue?» На отрицательный ответ он заметил: «Mais, au moins,
il le sera bientot?» ** — и затем объяснил, что его крестьянам
давно бы пора уже покончить с ним... При этом я порадовался
за крестьян Сергея Павловича. Но вслед за тем к Сергею Павло-
вичу пришло кровожадное расположение, и он, думая, оче-
видно, о Прянишникове и т. п., выразил свое убеждение, что
нужно убить всех дураков. Мне ужасно хотелось сказать ему,
что в таком случае следовало начать с самоубийства, но, к сча-
стию, я вспомнил вовремя, что это будет грубость, и удержался.
За обедом, очень длинным, которому конца не было (казалось
мне), пили шампанское и толковали о том, что хорошо быть
богатым, как Морки, например.21 А я за бокалом шампанского
думал, что хорошо иметь состояние, как Галаховы, например.
Но вскоре потом подумал я, что много есть людей, которые
и мне могут позавидовать за то, что я каждый день могу есть
мясо и пироги, ездить на извозчиках, иметь теплый воротник
на шинели и т. п. А пожалуй, найдутся и такие, которые
позавидуют даже имеющим возможность есть хлеб каждый
день... Мысли эти меня очень грустно потревожили, и социаль-
ные вопросы показались мне в эту минуту святее, чем когда-
нибудь.
Приехавши в институт в девять часов вечера, я нашел
здесь тоже мелкое волнение по поводу елки у директо-
ра. Смеются большею частию над приглашенными (за глаза,
* Для этого ее муж слишком благороден (франц.). — Ред.
** Разве он еще не убит?.. Но по крайней мере скоро будет убит?
(франц.) — Ред.
606
конечно), и над самим Давыдовым, и над обществом, которое
у него собирается, но во всех почти насмешках добрых товари-
щей видно, что они сами еще не стали выше этого приглашения,
что они были бы очень рады попасть на место Михайловского
или Белявского; 22 некоторые даже прямо направляли остроты
свои к тому, чтобы доказать, что эти господа недостойны при-
глашения и не могут оправдать его. Другие же толковали, что
и внимание-то директора и вечер-то его не только не стоят
внимания, но даже приносят бесчестье студенту, приглашенному
туда; но только говорилось это с таким жаром, разговор про-
должался, несмотря на мое желание прекратить его, так настоя-
тельно, что опять мне было ясно, как задеты за живое эти
господа и как их слова противоречат истинным чувствам их.
Жалко, право, что притворство сделалось у нас так общим.
Хорошо,что я имею теперь цель повыше институтских отличий
и знаю людей, которых мнение и любовь дороже мне Давы-
довских и прочих тому подобных вниманий. А то, пожалуй,
и я ведь увлекся бы подобными дрязгами, разумеется, отрица-
тельно... И сколько бы крови от этого перепортилось...23
2 января
Если русский человек за что возьмется, так уже рад лоб
разбить. Аккуратный немец Штейнман 24 явился сегодня на
лекцию, только что пробило девять часов, а Савич 25 еще вчера
нарочно приходил справляться, будут ли лекции. Что лучше?
Вчера, конечно, сказали, что будут лекции, а сегодня сказали,
что не будут. Впрочем, инспектор еще вчера сказал мне, но
директор заметил, что- все-таки надобно собраться... Желал
бы я спросить его — зачем?..
Из всех уехавших из Петербурга явился только Вегнер<?)26
и страшно ругался, что начальство так безалаберно.
Златовратский 27 рассказывал много анекдотов о вчерашней
елке и о глупости Белявского, Михайловского и др. Но его
анекдоты до того не характеристичны, что я все их позабыл.
Заметил только одно, что лакей, проходя мимо студентов
с каким-нибудь из угощений, обыкновенно говорит только:
«Хотите?» и, не дожидаясь ответа, стремится дальше. Это так
и должно быть у Ивана Ивановича, у которого студенты не
смеют пить вина за столом и курить папиросы, тогда как все
другие курят.
Златовратский рассказал мне странную вещь: когда-то, еще
в первый год нашей институтской жизни, и, вероятно, в первые
месяцы, сказал я Михайловскому, что у него больше развиты
5С6
ноги, нежели голова. Это его так уязвило, что он до сих пор
тяготится моей остротой. Я, несмотря на все Усилия, не мог
ее припомнить... Впрочем, я и теперь еще не слишком высо-
кого мнения о развитости головы Н. Михайловского; мне все
кажется, что он до сих пор ни о чем серьезно не думал и не
умеет рассуждать о предметах высшей важности. Если он
останется навсегда с этой умственной ленью, то я желаю ему
(несмотря на природный его ум) лучше остаться под опекой
религиозности и даже церковности, нежели жить собственной
головой. У него вечно все будет скользить по поверхности, и
он даже легко может сделаться просто добрым малым, на что
теперь же подает большие надежды. Подвиг самопеределыванья
будет для него труден, если не невозможен... А жаль, право:
с таким живым умом и прекрасным сердцем он соединяет еще
и некоторый талант, который при более глубоком и серьезном
образовании мог бы принести даже значительную пользу...
А все эта проклятая лень, это увлечение разными животными
порывами и неведение о высших целях человечества! 28
3 января
Вчера вечером смотрел я «Ревизора» в Михайловском
театре. Идет он, конечно, плохо. В чтении он менее карикату-
рен, нежели на сцене. Максимов хорошо исполняет роль Хле-
стакова, Бурдин — Земляники, Линская — довольно хорошо —
жену городничего, — и только. Сосницкий хорош как-то
местами.20 Иногда же он, видно, что не понимает своего харак-
тера. Первое действие вообще плохо идет, не исключая и Боб-
чинского и Добчинского, которые утрируют свою роль до
невозможности. Последние действия лучше. Одна сцена показа-
лась мне ненатуральною у самого Гоголя, и при игре Сосниц-
кого это было еще заметнее: мошенник городничий сам на-
чинает рассказывать, как будто маленькое дитя, предполагае-
мому ревизору все свои грешки: и об унтер-офицерской жене
и о взятках. Да он совсем не имел повода говорить об этом и,
предполагая самый сильный донос, не должен был наводить
ревизора на мысль о своих винах. Нечистая совесть способна
скорее молчать, нежели говорить о своих винах. Можно допу-
стить при этом страшную наглость и бесстыдство мошенника;
но пред Хлестаковым он сильно струсил, а наглость как-то не
ладит со страхом. Впрочем, вопрос этот, кажется, может под-
лежать спорам... Вчера говорили, что в театре был государь
и очень смеялся... Много ли понял он тут, не знаю... За «Реви-
зором» шла пьеса «Уедет или нет», дрянь какая-то гр. Растоп-
507
чиной,30 пьеса, которой бы никто смотреть не стал, если бы ее
не играла Владимирова,31 на которую все время наведены были
все имевшиеся в театре бинокли. Она действительно очень
хороша собой... Странное дело: несколько дней тому назад
я почувствовал в себе возможность влюбиться: а вчера, ни
с того ни с сего, вдруг мне припала охота учиться танцевать...
Черт знает что это такое... Как бы то ни было, а это означает
во мне начало примирения с обществом... Но я надеюсь, что
не поддамся такому настроению: чтобы сделать что-нибудь,
я должен не убаюкивать себя, не делать уступки обществу,
а напротив, держаться от него дальше, питать желчь свою...
При этом разумеется, конечно, что я не буду делать себе наси-
лия и стану ругаться только до тех пор, пока это будет занимать
меня и доставлять мне удовольствие... Делать то, что мне
противно, я не люблю. Если даже разум убедит меня, что то,
к чему имею я отвращение, благородно и нужно, — и тогда
я сначала стараюсь приучить себя к мысли об этом, придать
более интереса для себя к этому делу, словом, развить себя до
того, чтобы поступки мои, будучи согласны с абсолютной спра-
ведливостью, не были противны и моему личному чувству.
Иначе — если я примусь за дело, для которого я еще не до-
вольно развит и, следовательно, не гожусь, то, во-первых,
выйдет из него — «не дело, только мука»,32 а во-вторых, никогда
не найдешь в своем отвлеченном рассудке столько сил, чтобы
до конца выдержать пожертвование собственной личностью
отвлеченному понятию, за которое бьешься.
Занимался у Срезневского,33 был на уроке у Куракиных,
а потом отправился с Аверкиевым к А. Е. Разину.34 В третий
раз сегодня был я у этого человека и замечаю, что с каждым
разом он мне более нравится. Это живой человек жизни, дела...
Он не слишком большой философ в теоретическом отношении,
и в прошедшее мое посещение я заметил уже, что в отвлечен-
ных рассуждениях он обнаруживает даже какую-то узкость
взгляда, но когда дело коснется непосредственно жизни, при-
менений выработанных идей, тогда он лучше даже Чернышев-
ского... Он прошел страшную школу жизни, не получив нигде
школьного образования, добившись всего сам собою, — и знает
он чрезвычайно много, что не препятствует ему давать полную
волю чувству, которое у него развито очень благородно. Сестра
его жены превосходно играет на фортепиано, и его любимые
мотивы — заметил я — производят и на меня самое благо-
приятное впечатление. Впрочем, по-моему, музыке он предан
даже немножко слишком. Теперь он купил 860 десятин земли
в Тверской губернии и хочет завести ферму и заняться обработ-
508
кой земли с помощью наемных рабочих. Это хорошо рекомен-
дует его в житейском отношении. В обращении он оказывается
все более добрым и простым человеком, чего я не подумал с пер-
вого раза, взглянув на эту огромную, трехаршинную массу
и услышав его самоуверенную, сдержанную речь, в которой
всегда почти слышится какая-то arriere pensee.* Сегодня рас-
сказал он, что Кутузов заметил о Николае, что он напоминает
вывеску — шляпа, мундир, штаны — и все тут... В прошед-
ший раз говорил он мне, как Давыдов поправлял в его статье
вместо «сталагмиты» — «сталактиты».36 Говорил он еще о Чу-
микове,36 издателе нового «Журнала для воспитания». Этот
человек был учителем, помощником инспектора в двух женских
заведениях, выгнан оттуда за неспособность, поступил в опол-
чение, а теперь пустился в литературу. Дорогой, при возвра-
щении от Разина, Аверкиев рассказал мне содержание некото-
рых стихотворений Кускова,37 их общего знакомца: он в самом
деле, должно быть, имеет талант, как свидетельствует и Разин,
который, кажется, довольно строгий судья в отношении к про-
изведениям своих знакомых. Аверкиев тоже написал повесть
и прочел ее Разину; тот сказал, что она не годится, Аверкиев
переделал ее в комедию. Отрывки из нее читал я, но ничего
не мог заключить о достоинстве пьесы.
4 января
Ничего не может быть бесплоднее и убийственнее дня,
какой я провел сегодня: я сидел с утра до вечера за Амартолом 38
и просмотрел с двенадцать больших листов рукописи... Это
отвратительно до тошноты. А тут еще Измаил Иванович с своими
увлечениями, ученостью и бранью на Грановского за то, что
он не был ученым, а был просто даровитым человеком, ничего
не сделавшим (по словам Срезневского) из своих дарований.
Черт знает как повертывается у него язык говорить подобные
вещи... Я был до того уничтожен сегодня, что только мог
отмалчиваться. Единственное развлечение нынешнего дня был
урок у Куракиных. Анатоль Куракин непременно хотел узнать,
как меня зовут, и потчевал черносливом, присланным ему из
Бордо — от дедушки: в этом выражалось его особенное распо-
ложение ко мне. Вообще — с ним уроки идут гораздо живее
и менее официально, чем с старшим, Борисом. И при этом самое
дело как будто лучше подвигается. Я приписываю это тому,
что младший более подчиняется моему влиянию и менее испор-
* Задняя мысль (франц.). — Ред.
509
чен схоластическими вздорами, тогда как Борис, имея пятна-
дцать лет от роду, довольно давно уже, стало быть, подвизается
в этом притуплении природного ума своего, в котором природа
ему не отказала.
7 января
Третьего дня опять до семи часов с утра просидел я у Срез-
невского за Амартолом, сделал довольно много и был доволен
собой. О чем-то как будто толковали, но я позабыл уже. В семь
часов поехал я к Машеньке 39 и остался там весь вечер и ночь.
Она теперь переехала на другую квартиру, впрочем, в том же
доме, и живет теперь с Юлией и Наташей. Машенька лучше их
обеих, и собой и характером. С ней можно бы жить и ужиться,
особенно мне. Но нельзя не согласиться, что плохое ремесло
публичной женщины у нас в России. Они все необразованны,
с ними говорить о чем-нибудь порядочном трудно, почти невоз-
можно, и вот заходят к ним франты на полчаса кончат
свое дело и уйдут... Обращение при этом гораздо хуже, конечно,
чем с собакой, которую заставляют служить, и подходит разве
к обращению с извозчиками, крепостными лакеями и т. п.
И всего ужаснее в этом то, что женский инстинкт понимает
свое положение, и чувство грусти, даже негодования, нередко
пробуждается в них. Сколько ни встречал я до сих пор этих
несчастных девушек, всегда старался я вызвать их на это
чувство, и всегда мне удавалось. Искренние отношения уста-
новлялись с первой минуты, и бедная, презренная обществом
девушка говорила мне иногда такие вещи, которых напрасно
стал бы добиваться я от женщин образованных. Большею
частью встречаешь в них горькое сознание, что иначе нельзя,
что так их судьба хочет и переменить ее невозможно. Иногда
же встречается что-то вроде раскаяния, заканчивающегося
каким-то мучительным вопросом: что»же делать? Признаюсь,
мне грустно смотреть на них, грустно, потому что они не за-
служивают обыкновенно того презрения, которому подвер-
гаются. Собственно говоря, их торг чем же подлее и ниже...
ну хоть нашего учительского торга, когда мы нанимаемся
у правительства учить тому, чего сами не знаем, и проповедо-
вать мысли, которым сами решительно не верим? Чем выше
этих женщин кормилицы, оставляющие собственных детей и
продающие свое молоко чужим, писцы, продающие свой ум,
внимание, руки, глаза в распоряжение своего секретаря или
столоначальника, фокусники, ходящие на голове и на руках
и обедающие ногами, певцы, продающие свой голос, то есть
жертвующие горлом и грудью для наслаждения зрителей,
610
заплативших за вход в театр, и т. п.? И здесь, как там, вред
физиологический, лишение себя свободы, унижение разумной
природы своей... Разница только в членах, которые продаются...
Но там торговля идет самыми священными чувствами, дело
идет о супружеской любви!.. А материнская любовь кормилицы
разве меньше значит?.. А чувство живого, непосредственного
наслаждения искусством — разве не так же бессовестно про-
давать? Певец, который тянет всегда одинаково, всегда одну
заученную ноту, с одним и тем же изгибом голоса и выражением
лица — и притом не тогда, когда ему самому хочется, а когда
требует публика, актер, против своей воли обязанный смешить
других, когда у него кошки скребут на сердце, — разве они
вольны в своих чувствах, разве они не так же и даже еще не
более жалки, чем какая-нибудь Аспазия Мещанской улицы
или Щербакова переулка? Эти по крайней мере не притво-
ряются влюбленными в тех, с кого берут деньги, а просто и
честно торгуют... Разумеется, жаль, что может существовать
подобная торговля, но надобно же быть справедливым... Можно
жалеть их, но обвинять их -— никогда!
Машенька недавно промышляет. С некоторого времени к ней
ходит больше знакомых, чем прежде. Это мне почему-то не
нравится, хоть я и знаю, что мне, собственно, до нее никакого
дела нет, пока я не прихожу к ней. А при мне, разумеется,
она прогоняет от себя своих гостей. Она очень добра и не
слишком падка на деньги. От лишнего рубля она не увеличи-
вает своих любезностей, а остается мила по-прежнему, как
обыкновенно. Со мной она внимательна до того, что замечает
самую легкую мою задумчивость. Каждый раз она передо мной
оправдывается в своей жизни, грустит и мечтает... В последний
раз она поссорилась с Наташей, та ее ругала, а она смеялась
и говорила мне, что не хочет с Наташей ругаться, потому что
знает ее характер: та угомонится, и самой ей будет совестно...
Если бы на моем месте был Щеглов, то этого одного было бы
достаточно, чтобы возбудить в нем презрение к Машеньке.
Но к моему характеру это очень близко, и мне нравится Ма-
шенька своей уживчивостью. При мне вчера вечером прихо-
дили туда с Юлией два студента университета и показывали
шик, говоря по-французски между собою. Нашли место...
Зато и посмеялись же над ними девчонки, когда они ушли,
просидев около десяти минут... Потом Наташа привела с собой
какого-то медика студента и оставалась с ним; этот был очень
скромен. По голосу похож немножко на Лауданского: в лицо
его я не видал. Затем явились два немца, офицер и статский.
Статский хотел остаться с Машенькой, но она его прогнала,
511
и он ушел, обругавши ее стервой. Она была очень обижена.
Офицер остался с Наташей. Часов в одиннадцать, когда я уже
лег в постель, а Машенька осталась заплетать себе волосы,
ввалился какой-то капитан с голосом до того октавным, что
слышался как будто гул жернова на мельнице, когда он говорил.
Он, кажется, тоже имел намерение переночевать тут, но Ма-
шенька обошлась с ним очень неприветливо и наконец пристала
к нему с вопросом: «Зачем вы пришли?» Он отвечал: «Зачем
я пришел, это я очень хорошо знаю; но после такого приема
я не знаю, право, что мне и думать». Машенька начала над ним
смеяться и выговаривать ему за какого-то дядю-полковника,
который тоже ходит сюда, к Наташе, и денег не платит. Скоро
началась серьезная ссора, и капитан заключил тем, что встал,
принял трагическую позу и сказал: «Могут быть шутки, кото-
рые не выходят из пределов приличия и которые понимаются,
но когда это переходит границы, тогда знайте, что я над собой
смеяться не позволю; мое «я» всегда уничтожит ваше «я»!..
До свидания...» И ушел с этим. Машенька расхохоталась;
я, выслушав это из-за ширм своих, не замеченный гостем,
заключил, что он немножко сумасшедший, а Наташа подумала,
что капитан угрожает прибить когда-нибудь ее и Машеньку,
и вследствие этого напустилась на Машеньку, зачем она позво-
ляет себе такие грубости... Потом я узнал от Машеньки, что
действительно капитан с ума сходил и сидел на одиннадцатой
версте.40 Но Наташа с своим объяснением слов капитана на-
помнила мне Луповицкого, которого речь о пиле и топоре так
разумно объяснили крестьяне его...41
8-го, разумеется, встали мы часов в десять с половиной,
напились кофе с Машенькой, и я отправился к Срезневскому
заниматься Амартолом. Но на этот раз дело шло плохо: от
одиннадцати до трех я просмотрел только пять листов. Правда,
что долго мешал мне сам Срезневский, рассказывая какие-то
сплетни о «Русском вестнике», будто бы о недобросовестности
его редактора. Но самые сплетни выставляли только его неуклю-
жую неловкость, неповоротливость, а совсем не недобросовест-
ность. Например, С. Иванов написал статью о железных доро-
гах еще в конце 1855 года и отдал ее в «Вестник» даром. Ему
сказали, что даром статьи не печатаются, а за все платится
по три рубля за страницу. Он согласился и на это. Но несколько
месяцев статья не печаталась. Между тем появились другие
статьи об этом, и Иванов просил, чтобы его статью печатали
скорее. Но прошло еще несколько времени, прежде чем его
желание исполнили. Наконец присылают ему корректуру.
Иванов, зная, что уже теперь не ново и несвоевременно многое
612
из его прежних заметок, сказал, что в таком виде печатать
статью нельзя. Так она и осталась. Щебальский тоже отдал
свою статью даром. Ему тоже сказали, что у них определена
плата, а потом спрашивали, сколько он хочет взять за свой
труд. Срезневский видит в этом какое-то коварство, злонамерен-
ность, неблагородство и т. п. А кажется, это просто — глу-
пость. По поводу этому говорил тоже Срезневский, что «Теле-
скоп» очень возбудил волнения и ожидания в 1831 году, а «Биб-
лиотека для чтения» просто всех огромила. Припомнил он также,
что в конце 1839 года Краевский говорил, что у него 39 тысяч
(асе.) долгу на журнале и что вся его надежда на Белинского.
Белинский приехал из Москвы и явился к Краевскому, при
Срезневском. Краевский побежал к нему навстречу с воскли-
цанием: «Наконец-то, спаситель!..» и при нем опять повторил,
что только Белинский может поднять и поддержать его жур-
нал... При всем том, зная об исполнении ожиданий Краевского,
Срезневский до сих пор упорно отвергает значение Белинского
в истории русского просвещения!.. Странный человек... Был
у него вчера Андреевский,42 небольшой человек с большим
носом, бегающими глазами и плавной речью. Свое дело он,
кажется, знает хорошо; очень горячо предан науке, ищет
правды, не глуп (по крайней мере диалектически), говорит
положительно и тотчас приводит факты. Это хорошо все. Не
понравилось мне только, зачем он восстает на Чичерина, и
именно на дух его диссертации.43 Неужели это из угождения
Срезневскому? Или в самом деле он говорит от искреннего
сердца?.. Я не читал «Областных учреждений» и не знаю,
как велико их научное достоинство, но уверен, что мысль
Чичерина была жива и светла, что стремления его благородны...
Зачем же унижать человека? Разве потому, как проговорился
сам Андреевский, что и он тоже занимается исследованием
областных учреждений и боялся (может быть, боится и теперь),
чтобы диссертация Чичерина не отняла значения у его собствен-
ного труда?.. Если так, то это понятно и даже, пожалуй, про-
стительно...
Но совершенную комедию разыгрывают почтенные акаде-
мики при редакции своего нового устава. При мне два раза
был у Срезневского Бетлинк 44 и вместе толковали о порядке
и пр. правил устава. Вчера особенно мило было послушать их.
С своей обыкновенной совестливостью Срезневский не мог ни
на чем остановиться. Дело идет, например, чтобы 33 § поставить
32-м, и Бетлинк тотчас соглашается; но Срезневскому совестно
такой легкой победы, и он опять принимается: «кажется, ведь
это так» — и доказывает. Тот уже и переставил давно, а он все
613
еще из кожи лезет — доказывает, что это нужно переставить...
А то, например, спор зайдет о том, что нужно ординарных
академиков из экстраординарных непременно выбирать, а не
из посторонних ученых. Бетлинк, конечно, против этого, но
Срезневский, уединившись в своем академическом мире, уве-
ряет, что это и обидно, и несправедливо, и все что угодно,
и что не нужно, чтобы чужие вдруг нам на голову садились...
Вспомнил я «Денщика» Даля,45 который разделял весь мир на
наших и не наших и был убежден, что украсть у не нашего — дело
очень похвальное... А еще было они сочинили вот какую штуку:
академик нигде служить не может, кроме министерства про-
свещения; к счастию — еще я тут случился и остановил их
прямо, указавши им на Давыдова, служащего в консульта-
ции.46 Впрочем, вообще говоря, Бетлинк должен быть человек
со смыслом. Только русский язык ему тяжел...
Хотелось бы сегодня еще много писать, но тушат лампы
и гонят спать... До завтра.
8 января
От Срезневского отправился я к Малоземовым. Они только
что сели за стол. Постороннего никого не было, только в поло-
вине обеда явилась Катерина Осиповна, мать Н. П. Малозе-
мовой. Она назначена недавно начальницею Вдовьего дома при
Смольном монастыре, и Александр Яковлевич все смеялся на
этот счет, толкуя о том, как Катерина Осиповна может теперь
сделать некоторые приобретения на счет казны и как она должна
задать бал или обед на казенный счет. Катерина Осиповна,
принимая все это к сердцу, сердилась, выражая свое неудо-
вольствие удивлением, как подобные вещи могут приходить
в голову Александру Яковлевичу. Между нами, по обыкно-
вению, начались искренние рассуждения, за которые все более
и более уважаю я Александра Яковлевича. После обеда при-
соединилась к нам и Н. П. Началось дело с убийства Сибура.47
Я заметил, что это совсем не столько ужасно, как кажется,
и что у нас подобные вещи совершаются сплошь да рядом,
только во тьме и безмолвии. К этому Александр Яковлевич
рассказал, что к Шереметеву 48 явился в один день чиновник,
которого он выгнал, кажется, из службы, и принес ему нож:
«Вы, ваше превосходительство, лишили меня средств жить
и кормить осьмерых детей моих, так чем медленно убивать,
зарежьте зараз меня и моих детей тут же...» Чиновника, разу-
меется, прогнали... Через час вошел какой-то голова или стар-
шина — и Шереметев, под влиянием дурного расположения,
хотел немножко круто поступить с ним и погрозил, что он
514
черт знает что с ним сделает. Но голова ответил ему, что я,
дескать, выбран не вами, а миром, и служу я не,вам, а госу-
дарю. Шереметев взбесился еще более, затрясся, упал... и удар
с ним приключился... Н. П. не соглашалась, однако, оправдать
Вержеса. Я сказал, что оправдывать убийство вообще нельзя,
но не нужно и так строго обвинять только за то, что оно совер-
шено открыто и честно, а не подло и скрытно, разом, а не
медленно, как у нас делается... Отсюда разговор легко перешел,
конечно, к ослиной добродетели, которой Н. П. произнесла пане-
гирик, а я захохотал. Смех мой ее озадачил и даже несколько
оскорбил. Начался спор, в котором я доказывал, что честный
и благородный человек не может и не имеет права терпеть гадо-
стей и злоупотреблений, а обязан прямо и всеми своими силами
восставать против них. Вместо всякого ответа на мою демон-
страцию в этом смысле Н. П. только руками всплеснула и вос-
кликнула: «Ох, какой он вольнодумец, господи боже мой!»
Скоро, однако же, она согласилась, что вольнодумство это
очень благородно, но прибавила, что оно может быть гибельно.
В этом я с нею согласился. Разговор перешел потом к их ма-
ленькому сыну — Саше. Н. П. в отчаянии от его тупости,
а я ее уверяю, что он мальчик очень и очень умный. В самом
деле — это очень даровитая, самостоятельная натура. Он
в состоянии слушать и решительно не слыхать объяснений и
наставлений, которые ему навязывают и которых ему не угодно
слушать. Он не может выучить наизусть ни одной строчки,
которой не понимает, и поэтому хуже всего идет у него кате-
хизис, которого, конечно, и нельзя понимать умному человеку.
Даже в самых его движениях, в голосе видна какая-то своеоб-
разность. Если он заплачет, то уж по-русски — заревет, да-
вая полную волю слезам и крику; если рассердится, то крик-
нет и рукой картинно махнет, и это, конечно, значит, что его
чувства не ограничиваются словесным выражением, а рвутся про-
явиться на самом деле. Он также терпеть не может, чтобы с
ним принимали тон, какой обыкновенно употребляют с малень-
кими детьми, — тон подслащенный, снисходительный, улыбаю-
щийся... На подобный тон отвечает он односложными фразами
и только тогда может разговориться, когда с ним начинаешь
толковать серьезно, как со взрослым. Ему лет семь или восемь.
Я уверен, что это богатая натура, ленивая от сознания своих
сил и упорно противящаяся скверному влиянию ложной циви-
лизации — от обилия неиспорченного здравого смысла... Анд-
реевский вчера рассказал мне, как у них Вышнеградский врет,
надувает и надувается... Однажды он читал у них о Иоанне
и страшно ругал его за что-то (вероятно, в противоречие Карам-
615
зину, из которого читал.он). Вдруг входит принц Ольденбург-
ский.40 Он соскочил с кафедры (что не принято там), отвесил
низкий поклон и сел только после приглашения принца.
«Итак», — начал он и опять повторил все, что было сказано,
только в противную сторону, то есть хваля Иоанна. Принц
ушел, и Вышнеградский спрашивал воспитанников: «Что, он
у вас часто бывает?..» — «Да,—говорят ему,—почти каждый
день». — «Вот как! Ну да, разумеется, нечего ему делать-то,
так и ездит...» Этот анекдот хорошо характеризует Вышнеград-
ского, равно как и то, что он в классе назвал Адр. М. бездарным
за сочинение, а сам у нас на лекции восставал против подобных
объявлений, называл их варварством и гадостью в последней
степени...
Вечером от М(ашеньки?) перевалился я к Галаховым.
Алеша был в цирке, Сергей Павлович сидел с Варварой Алек-
сеевной, и, кажется, оба были не в духе. Он находится, должно
быть, под влиянием назначения Прянишникова. Варвара
Алексеевна тотчас стала просить меня прочесть что-нибудь.
Но читать было нечего. Обратились к старым книжкам «Совре-
менника». Сергей Павлович сказал, что очень хороши «Записки
учителя музыки»,50 а Варвара Алексеевна вместе с Натальей
Алексеевной стали меня просить прочесть их. Отказаться было
нельзя, но я их читал прежде, повторять не хотелось, и я
озлился. Мгновенно стал я мрачен, в сердце была какая-то
ярость, тяжело было, и черт знает какое скверное располо-
жение духа пришло при мысли о необходимости читать для
других то, чего бы я сам не хотел читать. Я все старался оття-
нуть чтение, толковал с Сергеем Павловичем об Искандере,
которого он наповал ругает, прибавляя, что с ним был хорошо
знаком брат его,51 который, может быть, имел бы такую же
участь, если бы не умер заблаговременно. К счастию, судьба
бросила под руку Варваре Алексеевне первый том «Легкого
чтения», и я вызвался прочесть для них «Дневник лишнего
человека».52 Они согласились, и в ту минуту дурное располо-
жение мое прошло; мне стало легко и спокойно. Но как я стра-
дал, приятно страдал, читая первую половину рассказа, никем
не тревожимый и не прерываемый... На половине нам поме-
шали, и впечатления раздвоились... Пришел Мартынов-fils,
а потом рёге,* стали толковать о родовой чести, о потере кото-
рой он очень сожалел, чем возбудил во мне желчный смех...
Потом Наталья Алексеевна отправилась делать чай, и чтение
на время прекратилось. Мы остались вдвоем с Варварой Алек-
* Отец (франц.). — Ред,
616
сеевной, и я стал ей говорить совершенно беззастенчиво о своей
застенчивости, неловкости, незнании светских приличий, не-
уменье держать себя в обществе и т. п. Она соглашалась, что
я действительно не боек, но утешала меня тем, что все озна-
ченные достоинства находятся во мне не в столь высокой сте-
пени, как я думаю... А в самом деле — какое ужасающее
сходство нашел я в себе с Чулкатуриным...63 Я был вне себя,
читая рассказ, сердце мое билось сильнее, к глазам подступали
слезы, и мне так и казалось, что со мной непременно случится
рано или поздно подобная история. Чувства же, подобные
чувствам Чулкатурина, на бале мне приходилось не раз испы-
тывать... Вообще с некоторого времени какое-то странное,
совершенно новое, неведомое мне прежде, расположение души
посетило меня... Я томлюсь, ищу чего-то; по пятидесяти раз
в день повторяю стихи Веневитинова:
Теперь гонись за жизнью дивной
И каждый миг в ней воскрешай,
На каждый звук ее призывный
Отзывной песнью отвечай...64
Жизнь меня тянет к себе, тянет неотразимо. Беда, если
я встречу теперь хорошенькую девушку, с которой близко сой-
дусь (разумеется, не из разряда Машенек), — влюблюсь непре-
менно и сойду с ума на некоторое время. Итак, вот она начи-
нается, жизнь-то... Вот время для разгула и власти страстей...
А я, дурачок, думал в своей педагогической и метафизической
отвлеченности, в своей книжной сосредоточенности, что уже
я пережил свои желания и разлюбил свои мечты...55 Я думал,
что выйду на поприще общественной деятельности чем-то вроде
Катона Бесстрастного или Зенона Стоика...50 Но, верно, жизнь
возьмет свое... И как странно началось во мне это тревожное
движение сердца!.. В первый раз шевельнулось оно во мне,
когда я услышал от Б. Куракина, что княжна Трубецкая —
очень бедная девушка — выходит за Морни. Не могу опреде-
ленно вспомнить своих чувств в ту минуту, но знаю положи-
тельно, что с тех пор я не знаю покоя, и социальные вопросы
переплелись в моей голове с мыслями об отношениях моих
к обществу, в котором мне именно суждено жить. Вместо тео-
ретических стремлений начинается какая-то лихорадочная
жажда деятельности, и деятельности живой, личной, а не
книжной, неопределенно безличной и отвлеченной... Что-то
будет?.. Может быть, конец моих учебных подвигов совершенно
испортится теперешним моим расположением, но противиться
ему я не в силах...
617
Поздним вечером пригласила меня Наталья Алексеевна
к себе, будто бы за книгой. Но, в сущности, ей было нужно
переговорить со мной. Разговор начался уверением в ее дове-
ренности и расположении ко мне и просьбою, чтобы я поста-
рался внушить Алеше несколько лучшее расположение к матери
и более приличное обращение с нею. Я отвечал ей, что мало
могу помочь ей, так как причина неуважения к ней сына
заключается, по моему мнению, не столько в нем или в ней,
сколько в постороннем, но весьма сильном влиянии. «Что же
это такое?» — «Я, конечно, не имею права говорить вам о том,
что я угадываю и что вы, разумеется, сами хорошо понима-
ете, но во что мне, как человеку чужому, мешаться было бы
нескромно...» — «Нет, говорите... Вы нас так давно знаете...
Пожалуйста... что вы думаете?..» — «Сергей Павлович —
именно я нахожу, что обращение Сергея Павловича не больше
как перенимается Алешей». — «Да, это правда... Но что же
мне делать?..» — «Не обращайте внимания на Алешу и даже
старайтесь подсмеиваться над его капризами и всякими претен-
зиями. На него ничем нельзя подействовать так успешно, как
насмешкой». — «Но я этого не могу...» — «В таком случае
подождите, когда он будет умнее, потому что чувства любви
в нем нет, значит, надобно ждать, когда рассудок убедит его
в необходимости уважать, если не любить мать». — «Но я не
могу равнодушно выносить то, что он теперь делает... Мои
требования очень невелики. Я уже не требую от него любви,
я только хочу, чтобы он был со мной вежлив. А то он совершенно
не умеет обращаться со мной... Шесть дней мы с ним ссоримся
теперь, Варвара Алексеевна его посылает просить у меня
прощения, и он приходил два раза, но с какими фразами:
«Что, вы всё еще дуетесь?.. Ну, пора перестать...» Я его, разу-
меется, прогнала от себя. В другой раз он пришел и говорит:
«Ну, давайте же мириться... Хотите...» — Я опять должна
была прогнать его...» Все это, разумеется, было рассказано
весьма подробно, с женскими объяснениями, переливаниями
из пустого в порожнее, десятикратными возвращениями к од-
ному и тому же. Но сущность разговора состояла именно в том,
что я записал. Мне стало жаль бедную мать до того, что я хотел
обратиться к ней с откровенными упреками в неумении обра-
щаться с сыном, в непонимании истинной любви материнской
и пр. ... Я хотел открыть ей глаза на ее самое, но порыв мой
удержало и расхолодило меня замечание о том, что она требует
только вежливости, замечание, приправленное еще хорошей
мыслию о том, что это не только для нее нужно, но и для него,
что в обществе вежливость и хорошие манеры необходимы, что
618
она сама хорошо воспитана и утерпеть не может, чтобы не
заметить сыну, когда он садится с локтями за стол или грубые
речи говорит... Я увидел после этих слов, что тут мне делать
и толковать нечего, и поспешил кончить объяснение, сделав-
шееся мне неприятным, обещавши употребить все мое влияние
на Алешу, чтобы внушить ему лучшие мысли. Когда я сошел
вниз, Алеша уже спал, и я ничего не сказал ему — ни тут, ни
поутру. И хорошо сделал. А странны семейные отношения этой
фамилии. Отец любит сестру своей жены и беспрестанно пики-
рует свою жену. Сын с малых лет привык к этому и тоже смеется
над матерью, когда она скажет глупость. А это бывает нередко.
Убитая разными неприятностями (она, кажется, знает своего
мужа и сестру), больная, пьющая постоянно какие-то мерзости,
она часто бывает не в нормальном положении. Она делается
томною, вялою, впадает в изнеможение, глаза посоловеют, она
ничего не слышит, отвечает будто спросонья, физиономия полу-
чает жалобно-кислое или сонно-апатичное выражение. Тут,
если станешь непременно вызывать ее на разговор, она начи-
нает говорить с сердцем разные глупости. Воспитана она дурно
(хотя и говорит на трех языках, кроме русского), круг ее поня-
тий очень ограничен, занятий она никаких не имеет. Встает
в 10 часов, пьет кофе в постели, лежит до И, около 12 сходит
вниз, в час завтракает или пьет чай, потом сидит, смотрит,
разговаривает — о погоде, о визитах, о знакомых, о письме,
вчера полученном, и т. п. С двух часов (если она не уходит
гулять или с визитами) отправляется к себе и, кажется, ничего
тоже не делает или присядет за какое-нибудь шитье или вязанье.
Часа в три начинает одеваться к обеду. От пяти до шести обе-
дают. После обеда Сергей Павлович сидя спит, а она сидит
в его кабинете, иногда разговаривая с сестрой или гостями,
если есть гости, а чаще так, задумавшись или, лучше, дремля.
Когда я бываю, то читаю обыкновенно что-нибудь, реже — рас-
сказываю. Но и это бывает как-то вяло и бездушно. «Comme
c'est joli» — больше ничего нельзя услышать о хорошей повести.
О других говорится: «Comme с'est drole».* Через неделю все
это позабывается, равно как и вообще разговоры забываются.
Двадцать раз говорил я о медицинских разжалованных сту-
дентах и каждый раз снова должен был рассказывать историю,
как они разжалованы и куда посланы.57 Немного позже Наталья
Алексеевна отправляется к себе — переодеться к вечеру (не
каждый день, впрочем). В девять часов чай... После чая, часу
в одиннадцатом, посидят немножко, поговорят, и в одиннадцать
* Как это прекрасно... Как это забавно (франц.). — Ред.
519
Сергей Павлович ложится спать. Наталья Алексеевна отправ-
ляется к себе и сидит еще несколько времени — говорит, что
она пишет письма по вечерам. Но я знаю достоверно, что ее
корреспонденция вовсе не может быть названа слишком об-
ширною... При таком образе жизни — где же быть веселой и
довольной... А сердце у нее от природы доброе. Она все желает
иметь милльоны,58 но для того, чтобы раздавать их, как она
говорит. Сына своего она — уверяет, что любит; вероятно,
в самой деле она в этом уверена, да и нельзя же матери не
любить сына. Но теплой материнской любви она не понимает.
Она тешит сыном свое самолюбие, когда его хвалит и балует;
и то же самолюбие оскорбляется в ней, когда он выказывает
ей свое неуважение... Он-то сам ее уже совсем не любит, потому
что презирает ее. Он от природы не глуп, но никогда не учился,
не думал, развит более физически, нежели умственно, — так
что двенадцати лет он уже имел полное понятие о всех тонко-
стях половых отношений, а теперь, четырнадцати лет, уже
изведал их на деле; рассуждать же логически не умеет и злится,
когда его поражают в споре, что я часто делаю. Он понимает, что
бессилен против меня спорить, но согласиться не хочет. Это со-
знание своего бессилия заставляет его прибегать к авторите-
там. И первый авторитет его — отец, затем — разные господа
из важных его знакомых, из учителей и т. п. Впрочем, как
мальчик, никогда о себе не думающий, он держится авторитетов
этих только в теории, когда речь зайдет о деле, а на самом деле
всегда руководствуется одной своею прихотью. Если бы он был
беден, попал в хорошие руки и знал, что ничего не получит
в жизни без собственного труда, то из него еще могло бы что-
нибудь выйти. Теперь жо. никакого толка не будет. Так и выйдет
из лицея — пустым, надутым малым, не умеющим определить
своей последней цели, с узким взглядом, с самыми варварскими
предрассудками. Он, впрочем, может быть, и честен будет,
по крайней мере формально. Нет, однако, — сомневаюсь я
в этом...
7-го числа начались у нас лекции. Вечером был я на уроке
у Куракиных, и Борис сказал мне между прочим, что кн. Тру-
бецкой, отец невесты Морни, много проказил на своем веку,
так что даже с него сняли княжество, и он пишет на визитных
карточках своих: M-r Troubetzkoj пё prince Troubetzkoj.*59
Это забавно. Морни сам, по словам Бориса, просто parvenu,**
* Господин Трубецкой, рожденный князь Трубецкой (франц.). —
Ред.
** Выскочка (франц.). — Ред.
520
нажившийся от ажиотажа, особенно во время coup d'etat,*
и что самое начало его известности относится к 1848—1850 го-
дам. Борис прибавил при этом: «Да иначе и не может быть
с братом Луи-Наполеона...» Это мне нравится... Вообще Борис
обнаруживает стремление к развитию, расспрашивает меня
о философии и религии и сказывал мне, что кн. Щербатов 60
говорил его maman,** что лучше поступить на математиче-
ский факультет, так как там лучше способности развиваются:
все надобно думать и соображать самому. Отчасти это, конечно,
и правда. Но более, мне кажется, зависит развитие от способа
занятий, нежели от самого предмета их. Л Чернышевский
может служить прекрасным доказательством...
Вечером вчера зашел я к Решеткину.01 Этот молодой человек
успешно развивается. Некоторые догматические формы стоят
еще в его голове нетронуты; но уважение к разумным убежде-
ниям уже сильно в его душе. Мы толковали с ним о несоразмер-
ности состояний, о роскоши, о браке, и он совсем не чуждается
радикальных объяснений, которые я делал ему на этот счет.
В глубине души он даже давно сочувствует им и смутно преду-
гадывал их, но только прямо высказать боялся до сих пор.
Между прочим, он давно согласен был со мною касательно
несчастных женских омнибусов.02 Когда я заметил, что они
чувство любви совершенно отделяют от удовлетворения живот-
ной похоти мужчины, он рассказал мне, что сам видел в
девушку, которая, спокойно отдавая себя на удовлетворение
всякого, плакала навзрыд, когда мужчина, которого любила
она и который пришел к ней, рассердился на нее за что-то.
Другой случай рассказывал ему знакомый: девушка
вдруг зарыдала, когда он поцеловал ее, и после того не могла
утешиться, проклиная свою горькую участь... Для меня это
очень замечательное явление. Решеткин говорил еще о Лев-
шине, сыне А. И. Левшина, поступившем тоже в университет
в нынешнем году.63 Судя по его словам, это должен быть хоро-
ший человек, и не фанфарон, и не охреян,64 вроде Демидова.65
Демидов этот, получая 200 000 доходу в год, чуть ли не все их
проживает, ничего не делает, пьянствует, шатается по ,
получил даже, говорят, шанкер... Вот уж это непростительно:
он имеет все средства быть постоянно в самом лучшем обществе,
проводить время в занятиях благородных и полезных, прино-
сить, наконец, пользу обществу. А вместо того он черт знает
на что тратит и свою жизнь, и свое богатство... Этот человек
* Государственного переворота (франц.). — Ред,
** Матери (франц.). — Ред.
621
стоит всякого презрения. Но, странное дело! — возвращаясь
от Решеткина, я дорогой мечтал о том, как бы можно было
познакомиться с Демидовым... Мечты эти влезли в мою голову
совершенно бессознательно, и когда я заметил их, та успел
только удивиться и, конечно, переменил предмет своих дум...
9 января
Вчера я поверил свои томленья и тревожное состояние
сердца М. Шемановскому.66 Но он привык смотреть на меня
как на абстрактную идею, как-то воплощенную, и потому не
поверил моим чувствам и отделался шуткой. Он, впрочем, не
может, кажется, в самом деле понять мое состояние. Даже
если б то же и в нем произошло, то едва ли он понял бы... Да
и я-то много ли понимаю тут?.. А между тем судьба готовит мне
испытание, может быть. Вчера Благовещенский подозвал меня
к себе перед лекцией и, начавши с Плавта,67 предложил мне
отправиться на Моховую, к А. Н. Татаринову, которому он
рекомендовал меня давать уроки его пятнадцатилетней до-
чери...68 Что, если она хорошенькая и умная девушка?.. Что,
если это доброе и радушное семейство?.. В теперешнем своем
настроении я рад всякой живой душе, которой мог бы говорить
о своих душевных тревогах... Чувства мои рвутся наружу
с страшной силой. И что, если я встречу сочувствие? С трепетом,
но с сладким трепетом и ожиданием еду сегодня к Татариновым.
Теоретически — я боюсь, что она очень хороша и завлечет
меня; но в глубине души — мне ужасно хочется, чтобы это
было именно так, и я очень опасаюсь, что она дурна или глупа,
так что мои надежды и опасения лопнут при первом взгляде
на нее. А между прочим,"тревожное состояние души моей выра-
зилось вчера очень оригинальным образом. Еще с утра на
лекции Срезневского по поводу какого-то слова его, совер-
шенно ничтожного, у меня вдруг родился целый ряд идей о том,
как можно бы и как хорошо бы уничтожить это неравенство
состояний, делающее всех столь несчастными, или, по крайней
мере, повернуть все вверх дном: авось потом как-нибудь получше
уставится все... Этот странный порыв, конечно, скоро был
успокоен хладнокровным рассуждением, доказавшим, что по-
добное намерение глупо. Но все-таки в душе осталось чувство,
что надо же делать, если делать, что нечего сидеть сложа руки.
В таком настроении был я, когда получил следующее известие.
В «Сенатских ведомостях» напечатан был указ, в котором гово-
рилось что-то о крепостных.69 Весть об этом распространилась
по городу, и извозчики, дворники, мастеровые и т. п. толпами
522
бросились в сенатскую лавку покупать себе вольные. Произо-
шла давка, шум, смятенье. Указы перестали продавать... К.70
ходил вчера в сенатскую лавку. Чиновник ответил на его'
вопрос об указе касательно крепостных. «Нет и не было...»
Но тут же, в две минуты, которые К. пробыл в лавке и возле,
человек пятнадцать разного звания приходили спрашивать об
этом указе, и всем тот же ответ. Говорят, что извозчики оста-
вили своих хозяев, многие, рассчитав, что теперь им оброку
платить не нужно и, следовательно, от себя работать можно,
что гораздо выгоднее. Сп. (?) встретил третьего дня вечером
двух пьяных мужиков, из которых один говорил, что мы,
дескать, вольные с Нового года, а другой ему возражал: «Врешь,
с первого числа»... Это меня возбудило и настроило как-то
напряженно. Вечером заговорили опять об этом указе, и Аве-
нариус,71 думая сострить, самодовольно заметил, что для сту-
дентов Педагогического института эта новость не может быть
интересной, потому что у них нет крестьян. Лебедев 72 стал,
по обычаю, очень тупо острить на этот счет, и я, видя, что
дело, святое для меня, так пошло трактуется этими господами,
горячо заметил Авенариусу неприличие его выходки. Он хотел
что-то отвечать и, по обычаю, заикнулся и, стоя передо мной,
только производил неприятное трещание горлом. Я сказал,
что его острота обидна для всех, имеющих несчастие считать
его своим товарищем, и что между нами много есть людей,
которым интересы русского народа гораздо ближе к сердцу,
нежели какой-нибудь чухонской свинье... Выговоривши это
слово, я уже почувствовал, что сделал глупость, обративши
внимание на слова пошлого мальчишки; но начало было сде-
лано, Авенариус сказал мне сам какую-то грубость, и я про-
должал ругаться с ним, пока не заставил его замолчать гроз-
ным движением, которое нужно было растолковать как намере-
ние прибить Авенариуса. Движение это было уже не искренно,
а просто рассчитано, и через пять минут я совсем эту историю
позабыл, увлекшись течением мыслей Чернышевского в замет-
ках о журналах первого № «Современника».73 Сегодня оказа-
лось, что Авенариус написал на меня басню — «Освобождение
зверей из зверинца»... Содержание ясно из заглавия и показы-
вает, как хорошо смотрит Авенариус на русский народ... До
сих пор я воображал, что он несколько умнее...74
И января
Полный странных надежд и опасений, отправился я в среду
к Татаринову. Явился я туда в шесть часов вечера, отец уже
ждал меня, Оказалось, что он симбирский помещик, недавно
т
приехавший в Петербург с женой и дочерью. Это очень пол-
ный, басистый барин, с усами, придающими несколько свире-
пый вид его добродушному лицу. Он — большой либерал и
в отношении к дочери не является пуристом. Я это заметил
из нескольких слов его и, чтобы вполне определить для себя,
как я должен действовать, спросил его положительно, как он
думает о произведениях натуральной школы и как говорить
о них с его дочерью. Он, не дожидаясь дальнейших расспросов,
прямо заметил мне, что чем я буду свободнее, тем лучше, и
просил не стесняться ни православием, ни монархизмом.
Я ответил, что в таком случае занятия с его дочерью будут для
меня истинным наслаждением, и после этого разговор наш сде-
лался жив и откровенен. А. Н., несмотря на то, что сам по-
мещик, стоит за освобождение крестьян. Жена его — провин-
циальная дама, хорошего, по-тамошнему, тона. Она мне ни
понравилась, ни нет. Ум ее, кажется, довольно медленный,
и горизонт умственный довольно тесен. Сама она, очевидно,
ничем не занималась теоретическим, а слыхала многое. Говорит
она с некоторым особенным протяжением на словах и чуть-
чуть напоминала мне этим Подобедову 75 в роли жены город-
ничего. Впрочем, она, то есть Софья Николаевна, гораздо
приличнее. Потолковавши в либеральном духе и условившись
об уроках, я ушел, не видавши дочери, которая была в это
время где-то в гостях.
На другой день, то есть вчера, был первый урок. Признаюсь,
я неприятно удивлен был, встретив, вместо ожидаемой взрос-
лой девушки, дитя, с волосами a l'enfant,* неловкое, застен-
чивое, краснеющее и прячущее головку между своими руками
при каждом слове. Я стал с ней говорить что-то, она выражается
не очень бойко... Я начал свою лекцию и целый час, даже
больше, толковал о развитии русской литературы с древних
времен до последних. По временам обращался я к ней с вопро-
сами и заметил, что она знает кое-что, довольно смышлена, не
отличается большой памятью. После урока несколько минут
я говорил с А. Н. и, видя, что он что-то хочет высказать мне,
но совестится, — я поспешил заметить, что толковал так много
и пространно отчасти и для того, чтобы показать ему, как
я смотрю на дело и какие мои понятия об этом предмете. Он,
очевидно, обрадовался и, радостно пожимая мне руку, вос-
кликнул: «Я ведь это и видел... Я так и думал, слушая вас, —
что вы это для меня больше говорите... Я-то тут и вынес много;
ну, а Наташа-то, не знаю, вынесла ли что». Я его успокоил,
* Причесанными по-детски (франц.). — Ред.
624
сказавши, что в другие уроки будут занятия более частные.
Семейство вообще хорошо... В Наташу, кажется, я не влюб-
лен, по крайней мере до окончания курса, — ей нужно по
крайней мере год, чтобы сформироваться в настоящую девушку
12 января
Вчера вечером отправился я к Чумикову, издателю «Жур-
нала для воспитания». Накануне Галахов,76 наш студент, ска-
зал мне, что у него можно получить переводы с немецкого.
Я пошел, не столько имея в виду брать переводы, сколько пред-
ложить издателю свои услуги по части сочинения оригинальных
статей. Пришел я в квартиру, как-то странно обставленную.
Встретила меня пожилая немка и на вопрос: «Здесь живет г. Чу-
миков?» указала на дверь и лаконически прибавила: «Gehen
Sie gerade».* Я сбросил шинель и вошел. Комната была до-
вольно скудно меблирована. На столах и на окнах разбросаны
книги. Направо — дверь, из которой виднелась еще небольшая
комната — как видно, кабинет и спальня хозяина. Эта обста-
новка расположила меня к нему. При моем приходе он рас-
суждал с каким-то господином, очень бойким и, как мне пока-
залось, очень надутым, следовательно — достаточно глупым.
Господин этот, не зная языков, берет у Чумикова переведенные
с немецкого статьи и поправляет их, говоря, что это стоит
столько же работы, как и перевод, и лупя с него за переправку
по 10 руб. — цена перевода. Он у Чумикова и корректор и,
как кажется, редактор журнала. Я спросил его фамилию,
когда он ушел. Попов — составлявший какие-то детские кни-
жонки, очень, кажется, глупые.77 Сам Чумиков оказался про-
стодушным, забитым человеком, несколько туповатым, скром-
ным, имеющим притязание на честность, но по глупости,
вероятно, не всегда честным. Я начал толковать с ним о направ-
лении журнала, изъявил насмешливое презрение к консерва-
торству и услышал от Чумикова откровенное признание, что
он хочет издавать журнал в либеральном духе. «Это и убежде-
ние мое, — сказал он, — да и если смотреть чисто с утилитар-
ной точки, то нельзя не видеть, что подобное направление
заслужит более сочувствия и в публике и, следовательно,
принесет более выгод». Я с ним согласился, конечно, и пред-
ложил ему свои услуги. Он дал мне переводить начальные
упражнения из «Buch der Mutter» ** Рамзауера,78 вовсе уж
* Идите прямо (нем.). — Ред.
** Книга матери (нем.). — Ред.
525
приехавший в Петербург с женой и дочерью. Это очень пол-
ный, басистый барин, с усами, придающими несколько свире-
пый вид его добродушному лицу. Он — большой либерал и
в отношении к дочери не является пуристом. Я это заметил
из нескольких слов его и, чтобы вполне определить для себя,
как я должен действовать, спросил его положительно, как он
думает о произведениях натуральной школы и как говорить
о них с его дочерью. Он, не дожидаясь дальнейших расспросов,
прямо заметил мне, что чем я буду свободнее, тем лучше, и
просил не стесняться ни православием, ни монархизмом.
Я ответил, что в таком случае занятия с его дочерью будут для
меня истинным наслаждением, и после этого разговор наш сде-
лался жив и откровенен. А. Н., несмотря на то, что сам по-
мещик, стоит за освобождение крестьян. Жена его — провин-
циальная дама, хорошего, по-тамошнему, тона. Она мне ни
понравилась, ни нет. Ум ее, кажется, довольно медленный,
и горизонт умственный довольно тесен. Сама она, очевидно,
ничем не занималась теоретическим, а слыхала многое. Говорит
она с некоторым особенным протяжением на словах и чуть-
чуть напоминала мне этим Подобедову 75 в роли жены город-
ничего. Впрочем, она, то есть Софья Николаевна, гораздо
приличнее. Потолковавши в либеральном духе и условившись
об уроках, я ушел, не видавши дочери, которая была в это
время где-то в гостях.
На другой день, то есть вчера, был первый урок. Признаюсь,
я неприятно удивлен был, встретив, вместо ожидаемой взрос-
лой девушки, дитя, с волосами a l'enfant,* неловкое, застен-
чивое, краснеющее и прячущее головку между своими руками
при каждом слове. Я стал с ней говорить что-то, она выражается
не очень бойко... Я начал свою лекцию и целый час, даже
больше, толковал о развитии русской литературы с древних
времен до последних. По временам обращался я к ней с вопро-
сами и заметил, что она знает кое-что, довольно смышлена, не
отличается большой памятью. После урока несколько минут
я говорил с А. Н. и, видя, что он что-то хочет высказать мне,
но совестится, — я поспешил заметить, что толковал так много
и пространно отчасти и для того, чтобы показать ему, как
я смотрю на дело и какие мои понятия об этом предмете. Он,
очевидно, обрадовался и, радостно пожимая мне руку, вос-
кликнул: «Я ведь это и видел... Я так и думал, слушая вас, —
что вы это для меня больше говорите... Я-то тут и вынес много;
ну, а Наташа-то, не знаю, вынесла ли что». Я его успокоил,
Причесанными по-детски (франц.). — Ред.
524
сказавши, что в другие уроки будут занятия более частные.
Семейство вообще хорошо... В Наташу, кажется,'я не влюб-
лен, по крайней мере до окончания курса, — ей нужно по
крайней мере год, чтобы сформироваться в настоящую девушку
12 января
Вчера вечером отправился я к Чумикову, издателю «Жур-
нала для воспитания». Накануне Галахов,76 наш студент, ска-
зал мне, что у него можно получить переводы с немецкого.
Я пошел, не столько имея в виду брать переводы, сколько пред-
ложить издателю свои услуги по части сочинения оригинальных
статей. Пришел я в квартиру, как-то странно обставленную.
Встретила меня пожилая немка и на вопрос: «Здесь живет г. Чу-
миков?» указала на дверь и лаконически прибавила: «Gehen
Sie gerade».* Я сбросил шинель и вошел. Комната была до-
вольно скудно меблирована. На столах и на окнах разбросаны
книги. Направо — дверь, из которой виднелась еще небольшая
комната — как видно, кабинет и спальня хозяина. Эта обста-
новка расположила меня к нему. При моем приходе он рас-
суждал с каким-то господином, очень бойким и, как мне пока-
залось, очень надутым, следовательно — достаточно глупым.
Господин этот, не зная языков, берет у Чумикова переведенные
с немецкого статьи и поправляет их, говоря, что это стоит
столько же работы, как и перевод, и лупя с него за переправку
по 10 руб. — цена перевода. Он у Чумикова и корректор и,
как кажется, редактор журнала. Я спросил его фамилию,
когда он ушел. Попов — составлявший какие-то детские кни-
жонки, очень, кажется, глупые.77 Сам Чумиков оказался про-
стодушным, забитым человеком, несколько туповатым, скром-
ным, имеющим притязание на честность, но по глупости,
вероятно, не всегда честным. Я начал толковать с ним о направ-
лении журнала, изъявил насмешливое презрение к консерва-
торству и услышал от Чумикова откровенное признание, что
он хочет издавать журнал в либеральном духе. «Это и убежде-
ние мое, — сказал он, — да и если смотреть чисто с утилитар-
ной точки, то нельзя не видеть, что подобное направление
заслужит более сочувствия и в публике и, следовательно,
принесет более выгод». Я с ним согласился, конечно, и пред-
ложил ему свои услуги. Он дал мне переводить начальные
упражнения из «Buch der Mutter» ** Рамзауера,78 вовсе уж
* Идите прямо (нем.). — Ред.
** Книга матери (нем.). — Ред.
525
не либеральные и страшно скучные. Я их отдал ему назад,
посоветовавши сократить побольше.
От Чумикова поехал я к А. Т. Крылову 79 справиться
0 положении его дел относительно задуманного им сборника.
Оказалось, как я и думал, что его надувают по-прежнему.
Это ужасно простодушный человек, добрый до безрассудства,
слабый до самоотвержения. Умом он очень недалек, имеет
некоторые predilections: * иначе я не могу назвать его ли-
беральные стремления, мирно уживающиеся с полным уваже-
нием к некоторым консервативным авторитетам. Сколько ни
толковал я ему, что Вышнеградский — мерзавец, он никак
не может освободиться от некоторого страха перед ним. Это —
как будто провинциальный юноша, желающий пуститься
в свет и с умилением взирающий на гордого льва, которого
случилось ему увидеть на вечере у своего чиновного покрови-
теля и который обещал познакомить его с лучшими домами.
Вышнеградский тоже наделал Крылову несколько обещаний:
он обещал, например, выхлопотать позволение издать хресто-
матию в новом роде — чтобы статьи все составляли нечто
целое. Он потолковал об этом с Крыловым, тот принялся за
работу, выбирал, располагал, отдавал переписывать, целковых
сто пятьдесят, говорил он, истратил на одну переписку, а Выш-
неградский представил ее в комитет рассмотрения учебных
руководств и за это хотел участвовать в выгодах издания,
не рискуя ни на какие убытки. Но хрестоматия почему-то не
пошла. Вышнеградский бросил дело... С сборником тоже про-
изошла странная вещь: еще с начала 1856 года Крылов заказал
статьи некоторым ученым и литераторам, как-то: Крешеву,
Мею, Толбину, Данилевскому, Федорову, Томилину, Ив. Ми-
хайлову, А. Витту и еще, кажется, кому-то. Они выпросили
у него денег вперед (по 40 руб. за лист — плата очень хорошая)
и статей не дали до сентября. В сентябре, в половине, Н. Г. Чер-
нышевский сказал мне, что Крылов просил его написать о Пуш-
кине и Державине, но что ему некогда и он сказал Крылову,
что можно об этом меня попросить. Я согласился. Крылов
весьма положительно сказал, что у него все статьи будут готовы
к 20-му числу, но что меня он подождет и даст мне сроку до
1 октября. Я взялся; о Пушкине я сам написал, о Держа-
вине — Щеглов.80 Первого числа принес я статьи к Крылову;
оказалось, что у него еще только три статьи получены, а все
остальные обещают на днях. Я пожалел, что торопился и не
обделал статью как следует, то есть ровно ничего не сказал
* Предрасположения (франц.), — Ред,
626,
в ней; то же говорил и Щеглов, но делать было нечего. Пере-
делывать в другой раз и хорошие-то вещи я не люблю, а пустяки
еще больше. Прошло недели две; Чернышевский вдруг говорит
мне однажды, что Крылов просил его принять на себя редакцию
сборника, но что он тоже желал бы мне это передать. Я коле-
бался, думая, что эта вещь очень щекотливая, и не мог себе
представить, как же это я буду поправлять сочинения извест-
ных писателей... Но Чернышевский своей насмешкой заставил
меня решиться, и на другой день я отправился к Крылову за
статьями. Оказалось, что их все еще было только три, а все
остальные обещаны на следующей неделе. Я взял статьи;
Крылов просил меня не задержать, потому что он хочет издать
сборник к рождеству, так как это будет великолепное издание
(с картинками из старинной «Иллюстрации»,81 которая была
в заведывании Крылова), могущее служить для подарков. Я не
задержал, явился через неделю со всеми статьями, которые
были все очень пусты и дики и действительно требовали силь-
ных поправок. Оказалось, еще только одна статья была полу-
чена — от 10. Волкова. А был уже конец октября. Эта статья
была уже верх нелепости, начиналась рассуждением о том,
что Россия очень обширна, и оканчивалась патриотическими
стихами о русском солдате. Но Крылов был от нее в восхище-
нии. Затем еще раза два был я у него: он уже потерял надежду
успеть издать сборник к рождеству и рассчитывал издать
к пасхе. Статей никто не присылал... Наконец мне надоели
обещания, и я просил его прислать мне, если что получит...
Это было в половине ноября, а до сих пор ничего не было
прислано. Вчера наконец решился я наведаться. Крылов
статей еще не получал, но обещал прислать две статьи —
14-го, в понедельник. Издание хочет он пустить уже по осени...
А как добродушно он однажды рассчитывал, что «вот на сле-
дующей неделе (в начале ноября) вы пожалуете ко мне, и мы
потолкуем с вами, как нам расположить все статьи и как к ним
приладить рисунки»... Бедный Адриан Тимофеевич! Ему вечно
суждено испытывать обманы людей. Он даже, кажется, изу-
мился несколько, когда увидел, как верно я сдерживаю свои
обещания: он не привык к этому. Вчера он пустился в грустные
воспоминания и рассказал мне, что ему повредила много ма-
чеха. У него было нераздельное имение с братом (полковником);
Адриан Тимофеевич управлял имением, тратил деньги (конечно,
без толку), сделал улучшения (по его словам); пришло время
рассчитаться; брат согласился на счет, представленный Адриа-
ном Тимофеевичем и дававший ему право на получение из
заемного банка какой-то суммы... В надежде на это Крылов
527
назначил платеж в тот день, когда должен был получить деньги,
а он занимался коммерцией, имел библиотеку, издавал журнал.
Но мачеха что-то натолковала сыну; тот, вероятно, был глуп
и бессовестен и подал протест против брата... Денег, ему не
выдали, платежа сделать он не мог, потерял кредит, объявлен
несостоятельным. Журнал («Иллюстрация») лопнул... Жалкий
человек Адриан Тимофеевич. Я уверен, что и теперь его наду-
вают: в понедельник он не пришлет мне ни одной статьи...
Сегодня случилось занимательное обстоятельство на лекции.
Я спросил Вышнеградского о журнале Чумикова. Он начал
так: «Из биографии этого человека я знаю то, что он был в опол-
чении (общий смех) и пошел туда от нечего делать (смех)...
Да, думал, думал, что ему делать, и пошел в ополчение. Теперь
же он придумал другое: журнал педагогический издавать
(смех). Он, впрочем, имеет на это основание: он служил помощ-
ником инспектора в одном из женских учебных заведений и
оттуда был удален инспектором (смех). Инспектор-то, который
его удалил, говорит, разумеется, что он глуп... Ну, я этого
утверждать не могу. Во всяком случае, журнал его, вероятно,
пойдет, потому что он теперь служит у Щербатова и его журнал,
следовательно, навяжут всем учебным заведениям нашего ве-
домства...» (смех). Тут Галахов возвысил голос и сказал: «Я не-
давно говорил об этом с Чумиковым, и он мне сказал, что это-
го не будет, что ему Щербатов даже предлагал, но он не захотел
этого...» После этого Вышнеградский переменил тон совершен-
но. «А, это очень благородно и великодушно со стороны г. Чу-
микова, — сказал он. — Да он, впрочем, в этом и не нуждается.
Он человек чрезвычайно образованный, был в здешнем универ-
ситете, потом несколько лет жил за границей, слушал лекции в
Берлине... и очень добросовестный человек, энергии у него про-
пасть...» и т. д. Звонок прервал этот дифирамб, чудно рисую-
щий отвратительную душонку Вышнеградского.
13 января
Вчера вечером у Татариыова были гости. Между прочим —
какая-то дама, восхищающаяся Белинским и Искандером и
ругающая грамматику. Потом был Бекетов В. Н.,82 известный
либеральностью по глупости цензор. Он рассказывал между
прочим, как недавно получил из-за границы запрещенные
книги. Шепнул знакомому советнику в таможне, и тот крикнул:
«Каталоги...» Каталоги проходят без смотра... Делают и иначе...
«Fables de Lafontaine»,* 200 экземпляров. Один экземпляр
* «Басни Лафонтепа» (франц.). — Ред.
528
берется и просматривается слегка, потому что «Fables de La-
fontaine» строго просматривать нечего. Остальные экземпляры
проходят так, хотя на них только обертка «Fables», а иногда
даже и того нет... На этот раз порадовался я злоупотреблениям,
существующим в Российской империи, что со мной случается
весьма редко. Бекетов объявил, между прочим, торжественно,
что он не имеет убеждения, что нужно пропускать и чего не
пропускать. «А сказано, говорит, мне, что нельзя печатать
ничего — вот хоть об этом калаче; я все, что будет о калаче,
и вычеркиваю...» Отличный человек!.. Я преисполнился за
эту выходку искренним уважением к его калмыцкой физионо-
мии... Между прочим, Бекетов рассказал мне, сколько хлопот
было из-за рецензии институтского акта в «Современнике».83
К нему присылали, к Панаеву присылали, чтобы узнать автора
статьи, и наконец свалили ее на Чернышевского и его успели
даже очернить перед министром. Однако Ленц,84 прочитавши
статью у Бекетова в корректуре, просиял, как говорит Бекетов.
Да и сам он, кажется, очень рад...
От Татариновых полетел я к восточным студентам,85 где
ожидала меня вторая книжка «Полярной звезды»... Трирогов,
доставший ее где-то и с которым я в первый раз тут познако-
мился, очень милый и добрый человек, довольно, кажется,
слабый характером и способный к увлечениям всякого рода,
от природы, кажется, недалекий, но силящийся рассуждать
серьезно и способный к внутреннему развитию. Не знаю,
вообще ли он отличается особенной вежливостью или имел
какие-нибудь особенные уважения к моей особе, но предупре-
дительность его ко мне была просто изумительна. Другой из
студентов, Кипиани,80 отличающийся шапкой на голове, со-
ставляющейся из его собственных волос, должно быть сильная,
но сдерживающая себя натура. Разумеется, я с ними толковал
весьма мало, потому что передо мною был собеседник поинте-
реснее. С десяти часов начал я чтение и не прерывал его до пяти
утра... Закрывши книгу, не скоро еще заснул я... Много тяже-
лых, грустных, но гордых мыслей бродило в голове...87 В поло-
вине десятого я проснулся совершенно свежим и бодрым и,
напившись чаю, поговоривши, полюбовавшись еще раз на
портрет Искандера, который достали они же, я с сосредоточенной
решимостью обрек себя на страдание за Амартолом и провел
воскресенье у Срезневского... Там Тюрин 88 был, и на этот раз
он показался мне несколько умнее обыкновенного. В честности
его я давно уже не сомневаюсь. Между прочим, Срезневский
щеголял своим прямодушием, то есть говорил, что «вот мы
с вами, Александр Федорович, не умеем жить на свете, что
18 Н, А. Добролюбов, т, 8
629
все правдой идем», и пр. ... Срезневский любит говоритьна эту
тему. По этому поводу Тюрин сказал, между прочим, о своем
разговоре с гр. (А. П.) Толстым, обер-прокурором синода. Тот
говорил ему, что, по его мнению, освобождение крестьян теперь
вредно и даже нелепо, потому что тогда, между прочим, число
дел увеличится до невозможности. Тюрин возразил ему, что
освобождение именно потому, между прочим, и необходимо,
что оно должно показать нелепость нынешнего нашего судо-
производства и администрации. Толстой замолчал.
14 (января)
Сегодня опять та же история. Сидел у Срезневского целый
вечер, толковал о Тургеневе, Боткине^и малорусском наречии.
Говорят, Боткин отличается особенным сладострастием. Этого
не подумаешь, читая его туманные рассуждения о музыке и
чистом искусстве... За последнюю статью о Фете надобно
отделать его. Я думаю, Краевский поместит с удовольствием...
А статья весьма глупа...80 Сегодня дописывал я статью о детском
повиновении для Чумикова.90 Только выходит что-то слишком
либеральное... Писал я ее и на лекциях и в то время, как все
остальные ушли хоронить Людвига.01 Говорят, у него состояния
не осталось, и старушка — мать его жены — особенно уби-
вается. Гувернеры, напротив, веселы, потому что им в последнее
время страшно надоело дежурить за больного Людвига. Теперь
вместо него поступит другой гувернер, им будет легче. Радость
их совершенно понятна.
15 (января)
Татаринов просил меня рекомендовать учителя истории и
географии. Я назвал Щеглова. Но Благовещенский, из каких-то
особенных опасений, не согласился. Тогда я послал к Татари-
новым Турчанинова; но они не сошлись... Сегодня Татаринов
спрашивает меня, почему Щеглов не пришел к нему. Я чисто-
сердечно рассказал всю историю, А. Н. сообразил, в чем дело,
и мы порешили на том, чтобы Щеглов давал у него уроки,
а Благовещенский может и не знать об этом. Я рассказал
Щеглову об этом, и он был очень рад, так что даже сказал, что
мы должны «немножко помириться теперь», и просил записать
его в подписку на журналы.02 Я, конечно, был этому очень рад,
потому что ссориться с ним мне не хотелось бы, хоть и в дружбе
его я уже давно не нахожу особенной отрады. Каждая вещь,
которую мы делаем, основывается, конечно, на эгоизме, тем
более такая вещь, как дружба. Приятно быть дружным с тем,
630.
кто нам сочувствует, кто может понимать нас, кто волнуется
теми же интересами, как и мы. В этом случае мое самолюбие
удовлетворяется, когда я нахожу одобрение моих мнений,
уважение того, что я уважаю, и т. п. Но с Щегловым у нас
общего только честность стремлений, да и то немногих. В по-
следних целях мы расходимся. Я — отчаянный социалист,
хоть сейчас готовый вступить в небогатое общество с равными
правами и общим имуществом всех членов; а он — револю-
ционер, полный ненависти ко всякой власти над ним, но при-
знающий необходимым неравенство прав и состояний даже
в высшем идеале человечества и восстающий против власти
только потому, кажется, что видит ее нелепость statu quo *
и признает себя выше ее... Идеал его — Северо-Американские
Штаты. Для меня же идеал на земле еще не существует, кроме
разве демократического общества, митинг которого описал
Герцен.03 Я — полон какой-то безотчетной, беспечной любви
к человечеству и уже привык давно думать, что всякую гадость
люди делают по глупости, и, следовательно, нужно жалеть
их, а не сердиться. Противодействуя подлостям, хоть бы Ваньке,
я делаю это без гнева, без возмущения, а просто по сознанию
надобности и обязанности дать щелчок дураку. Щеглов, на-
против, отличается страстностью действия, и потому они при-
нимают у него всегда личный характер. Все, затеянное им,
начиналось с него и к нему непосредственно относилось; все,
затеянное мной, касалось меня менее, чем всех других, потому
что лично я никогда ничем не был обижен от нашего начальства.
Наша ссора началась с того, что он требовал исключения
Синева из числа подписавшихся на журналы, а я не хотел этого,
потому что думаю, что все-таки лучше Синеву что-нибудь
прочитать и принять в голову, нежели еще более оболваниться,
будучи отчужденным от нашего кружка и от литературы. Это
соображение, впрочем, пришло ко мне уже после; прежде же
всего мне не хотелось начинать мелодрамной истории, воз-
вращая деньги Синеву. Я это сказал Щеглову, и он взялся сам
возвратить. «В таком случае возьми на себя и всю подписку, —
сказал я, — а я отказываюсь». — «Хорошо». — «Но смотри,
чтобы половина не отказалась от подписки, когда узнают, что
ты заведуешь». В тот же день я сказал, что отказываюсь и
передаю Щеглову. Львов первый сказал (1 слово нрзб), что
отказывается, потом Черняковский, затем Шемановский написал:
вычеркнулся собственноручно (из списка), потом Бордюгов.94
С моей стороны было тут содействие только в том, что я выказал
* Существующего положения (лат.). — Ред.
18*
531
решительно прежде всех, что не намерен участвовать в подписке
при заведывании Щеглова, который теперь же изъявляет такие
претензии при самом выборе подписчиков. С тем же уведомле-
нием обратился я к Турчанинову и Александровичу, послед-
ний, полный наивных чувств уважения к Щеглову и ко мне
и откровенности, весьма похвальной, хотя и не совсем уместной
в этом случае, потребовал у Щеглова объяснения, «что у нас
происходят за штуки», предупредивши мое собственное объяс-
нение. Щеглов, естественно, рассердился и вечером, отозвавши
меня, сказал, что я тут сподличал и что между нами прежние
отношения должны прекратиться. Я ответил, что это мое дав-
нишнее желание; он хотел еще что-то говорить, но я решительно
спросил его: «Так как между нами кончено, то, значит, нечего
тебе и толковать еще?..» — «Нечего». — «Ну и слава богу.
Прощай...» Я ушел. Он остался. Это было в начале декабря,
кажется, а теперь он со мной по-прежнему готов быть. Но
я постараюсь отклонить всякие интимности, потому что раз-
ница наших характеров и направлений все более рисуется
перед моими глазами, а его своекорыстие все более меня от него
отталкивает... Я, признаюсь, более люблю Паржницкого, кото-
рого (позабыл записать) 10-го числа проводил я в Казань.
Это — благородный человек, с энергическим постоянным жела-
нием добра и участием к бедным ближним. Даже польские пред-
рассудки его начинают теперь пропадать, когда он нашел
любовь и сочувствие между русскими. Он ужасно много потер-
пел и приобрел энергию и опытность, каких мне, может быть,
никогда не удастся приобрести. Страшно подумать, как мало
во мне жизни, как мало страсти! Хорошо еще, что попал я на
благородные, честные убеждения. Что бы было из меня, если бы
я не вышел из-под опеки церковной, державной и других вла-
стей?.. Аккуратный исполнитель чужих приказаний и при
случае — подлец, хотя и бессознательный... Отсутствием жи-
вого начала в моей натуре объясняю я и то, что разлука с Парж-
ницким произвела на меня очень слабое впечатление, до того
слабое, что на другой день я позабыл о ней и не вписал даже
ее в свою тетрадь. А между тем мое уважение и любовь к этому
человеку совершенно искренни, и был горяч поцелуй наш
прощальный, крепко было пожатие рук, как писал я некогда
в стихах.05
16 (января)
Замечательнейшим событием нынешнего дня было то, что
я навестил Машеньку. Она была что-то грустна сегодня. Я про-
был у ней часа два. Зашел я к ней от Чумикова, которому отнес
632
пустую «Книгу матерей», свою статью, и взял переводить статью
из «Pedagogische Revue».06 Кажется, в «Журнале для воспита-
ния» статья моя не пойдет... Чумиков сам ужаснулся несколько,
когда я читал ему отрывки. У Машеньки, по обыкновению,
Наташа возилась с Юлией; я дурачился с Машенькой... Стран-
ное дело: эти бедные девушки боятся насмешки. Я посмеялся
над ними довольно жестоко, сказавши следующие пошлости:
«Один господин говорил: кто у меня бывает, тот делает мне
честь, а кто не бывает, — тот доставляет удовольствие, а вы
можете сказать, что, кто у вас бывает, тот приносит вам удо-
вольствие и пользу». Машенька обиделась, но обиделась так
кротко, так задумчиво и серьезно, что мне решительно стало
жаль ее... Зато после мы много целовались, и я сам забыл, что,
приходя сюда, тоже поступаю в разряд приносящих пользу...
Между прочим, по поводу синего пятна у Машеньки повыше
колена она мне рассказала вот какой случай: ходили к ней двое
молодых людей, по обыкновению скрывая свое имя. Один раз
они нечаянно сошлись у ней, и оказалось, что это два брата.
Старший воспылал негодованием за безнравственность млад-
шего; младший сам не уступал, и единственным наказанным
в деле оказалась Машенька.
17 (января)
У Татариновых сегодня четвертый урок у меня. Почему-то
я недоволен этими уроками... Между мной и девочкой устанав-
ливаются даже какие-то враждебные отношения, как между
учителем и учеником. До сих пор этого со мной не бывало.
Мне кажется почему-то, что и мной не совсем довольны. Ну да
черт с ними! Буду делать по-своему, не стесняясь, потому что
нужды в них никакой не имею. Мне сказали, что Наташа
застенчива, и я тогда же был очень неприятно поражен: я не
люблю застенчивых учеников, потому что с ними нужно иметь
самому много смелости для того, чтобы чего-нибудь добиться.
А я не слишком отличаюсь этим качеством. Сегодня сравнил
я занятия с Татариновой и с Куракиными. Узнать нельзя, как
будто совсем другой человек. Там все натянуто, последова-
тельно, официально, все — утомительные даже для меня толки
о том, что следует... Здесь — живой разговор вообще о лите-
ратуре, а по поводу ее — и об истории, и о философии, и
о жизни, и пользы несравненно больше. Борис дает мне такие
вопросы, которые решительно выказывают в нем пробуждение
свободной-мысли, и мне легко, мне отрадно развивать эти мысли,
потому что я знаю, что они его интересуют. Наташа все молчит
и только отвечает на мои вопросы, и то как будто нехотя. Бог ее
533
знает, что нужно, чтобы сколько-нибудь возбудить ее любо-
пытство... Я всегда нахожусь в каком-то неловком положении
на этих уроках. А сегодня еще просят, нельзя (ли) во вторник
мне в четыре часа вместо половины шестого приходить: Я ска-
зал, что спрошу, могут ли переменить Куракины урок в этот
день... Но именно только спросил: даже и просить их не намерен
совсем. Добрым согласием с ними я ни для чего не пожертвую.
Эти уроки просто отрада моя. После сегодняшнего урока Борис
сказал мне, что М. Орлов приглашает меня к себе. Я зашел
в контору «Отечественных записок», отдал свою заметку на
Боткина °7 (вероятно, Краевский поместит ее), а потом зашел
к Орлову.08 Это — человек очень живой, даже карикатурно
живой; он необыкновенно усердно жмет мне руку, не знает,
где посадить, робко спрашивает, не могу ли у него остаться —
напиться чаю, и беспрестанно спрашивает моего мнения о раз-
ных предметах, выслушивая его с покорной внимательностью.
Меня чрезвычайно удивляет такое обращение, имеющее своим
основанием, конечно, особенное понятие о хорошем тоне. Но
как я человек совсем не хорошего тона, то скоро между нами
начинается ровный, искренний, радушный разговор, из кото-
рого я вижу, что Орлов имеет очень здравые понятия о вещах.
Всматриваясь в его некрасивую физиономию, замечаю, что
в глазах его светится ум... Все, что можно о нем сказать дур-
ного, это то, что он человек довольно легкий, имеющий мно-
жество авторитетов, вроде Стасюлевича, Неволина и т. п."
Впрочем, касательно Стасюлевича мне сразу удалось его разу-
верить. О Касторском и Сухомлинове он и сам знает, что они
глупы. Михайлова — терпеть не может. Андреевского хвалит,
и, кажется, справедливо...100 О своих учениках Куракиных он
тоже хорошего мнения и даже сообщил мне замечание, которое
я хотя и сделал во второй же урок, но до сих пор не мог при-
вести в ясность, — именно, что старший, Борис, туго понимает
новые для него вещи, но зато потом хорошо их удерживает
в голове. Это — противоположность с младшим, который от-
лично-хорошо и скоро понимает, но нуждается в повторении.
Во всяком случае, я рад, что имею своим товарищем в этом деле
такого человека, как Орлов. Надобно еще когда-нибудь зайти
к нему и убедить, чтобы он читал им историю как можно искрен-
нее, то есть сообразнее с своими собственными понятиями. Вече-
ром сегодня перечитывал я письмо Ф. А. Василькова,101 которое,
по его непонятной трусости, написано не совсем определенно,
но которое тем не менее очень многое мне объяснило. Я не
должен оставлять этого человека, как он меня не оставлял три
года тому назад. Я помню, как умно и искусно говорил он со
Ш
мной перед моим отъездом в Петербург, внушая мне любовь
к правде, а не к авторитету, но не пугая прямым нападением
на то, что я принимал тогда за несомненное... Наши разговоры
кончились ничем, но дело было сделано: внутренняя работа
пошла во мне живее прежнего. Через год читали мы с ним письмо
Белинского 1о2 и много говорили на эту тему: тогда я (еще
ничего не читавший) уверился в естественности христианства,
особенно после смерти отца моего. Здесь я пошел еще дальше
и в прошлом году во время каникул вспомнил о Василькове
и послал ему призывное письмо, на которое получил пять-
шесть благодарных строчек в чужом письме. После того я послал
тетрадку с сочинениями Искандера и вот вчера получил ее
вместе с письмом от М. Е. Лебедева, моего бывшего товарища,
приехавшего теперь в СПб. для определения на Сестрорецкий
оружейный завод. Это — человек замечательный по-своему.
Бывало, я с Лаврским все смеялся над ним, и даже написал
две жесточайшие статьи о его стихотворениях, и даже отбил
у него охоту к стихам. Мне было тогда четырнадцать лет, и на
Лебедеве сделал я первую пробу моего критического таланта.
В прошлом году перечитывал одну из этих статей и удивлялся,
сколько уже тогда умел я выказывать здравого смысла, как
остроумно умел придираться к каждому слову (что теперь,
при большем развитии рассудка, я уже не умею) 103 и как мало
имел я поэтического чувства... Стихи Лебедева, впрочем, и не
могли возбуждать его: они были действительно плохи. Но тем
не менее — он был поэт и, бросив стихи, обратился к рисованию
и скульптуре, а тут к естественным наукам, физике и механике.
Предался он этим занятиям со страстью, но, разумеется, само-
бытного ничего не мог произвести, потому что мысль его была
связана. В 1854 году летом, бывши в Нижнем, я с ним виделся
несколько раз: он тогда только что кончил курс в семинарии.
В академию его не послали или он сам не поехал, и я ему пред-
лагал поступить в педагогический институт (я еще тогда в со-
стоянии был предложить это!); он было согласился, но потом
раздумал (и хорошо сделал, разумеется) и остался учителем
в Нижегородском печерском училище. В прошлом году как-то
я получил от него шутливое письмо, в котором он уведомлял
меня, что сделал какое-то усовершенствование или изобретение,
касающееся ружей, и что князь Голицын, генерал-фельдцейх-
мейстер,104 вызывает его в Петербург за эту работу, чтобы
определить на оружейный сестрорецкий завод. Меня это уди-
видо несколько... Оно, конечно, ружье — штука не философ-
ская, но все-таки изобретение и смирение разума как-то в го-
лове моей не совмещались. Вдруг вчера является ко мне мой
535
Митрофап, и я, кудивлению, не нахожу в нем ни малейшего
сходства с Митрофаном Простаковым — разве в некоторой пол-
ноте и округлости форм, впрочем, весьма приличной. Митрофан
не вырос нисколько. Батюшка его был еще толще и меньше,
чем сын, и его называли всегда кубышкой. Он недавно умер от
удара... Дочь его вышла замуж за моего дядю; следовательно,
мы с Митрофаном еще находимся в родстве. Глаза Митрофана
всегда были ясны и умны, теперь они еще горят чем-то: радость
ли это при новости положения или пробуждающаяся мысль? —
подумал я. Получасовой разговор показал мне, что влияние
Флегонта Алексеевича не осталось без толку. Митрофан мой
не то, что был прежде. Два года тому назад читал я ему
стихи «Русскому царю»,106 и он ужасался, теперь он готов
и даже стремится читать все, что только может указать
ему истину, и просил меня руководить его чтениями. Увидим.
18 (января)
Вечером сегодня сидел я у Срезневского и сличал свою руко-
пись... Позвали пить чай. Я выхожу и вижу, что Катерина
Федоровна, заплаканная и расстроенная, сидит у самовара
и не может слова вымолвить. Я подумал сначала, что она
грустит все о предстоящей разлуке с братом, которого, кажется,
очень любит.100 Но оказалось совсем не то. Сквозь слезы она
рассказала мне, что Володя 107 ее, зашалившись, сжег книгу,
и теперь она не знает, что делать. Книга была взята от Сухом-
линова — 1 № «Библиотеки для чтения» 1857 года. «Теперь
надобно покупать все издание, — тоскливо выговаривала
она... — Я было думада, — продолжала она, — послать в ти-
пографию, нельзя ли там достать листов, которые сожжены,
или отдельных оттисков этой статьи, чтобы можно было вставить
в книгу...» Я ее уверил, что это будет напрасная попытка и что
дело можно устроить гораздо проще: «У нас есть студенческий
экземпляр «Библиотеки для чтения», и никто не будет в пре-
тензии за обожженные краешки книги. Я вам принесу в обмен
этого свой экземпляр». Катерина Федоровна так обрадовалась,
что не смела даже верить своему счастью... «Да как же это,
Николай Александрович», — могла только произнести она,
смеясь сквозь слезы... После этого она тотчас переменилась —
стала весела и спокойна. Я никогда не ожидал от нее та-
кой мелкой чувствительности и никогда не предполагал, что-
бы она до такой степени боялась рассердить Измаила Ивано-
вича. А между тем она ужасно беспокоилась — как-то ска-
зать об этом папаше. Володя стоял в углу до тех пор, пока я
636
пе взялся доставить целый экземпляр. Тогда мать его выпу-
стила пить чай, и больше о наказании и о вине не было помина.
19 (января)
Толкуя о народных русских песнях и показывая взгляд
народа на великого князя Владимира, я сегодня засиделся
у Татариновых. Но, увлекшись сам, я, кажется, мало увлек
свою ученицу, равно как и мать ее, которая сидела тут же.
Или Наталия Александровна очень мертва и флегматична по
своей природе (чего, однако же, я не думаю), или я сам такой
безжизненный человек, что не в состоянии ни в ком пробудить
живого чувства. Это, впрочем, опять как-то не совсем может
быть ко мне приложено. Личность моя очень симпатична: это
я знаю давно. Мои убеждения могут возбуждать людей: в этом
недавно убедило меня письмо Василькова, а сегодня новым
доказательством послужил разговор с Александровичем перед
моим отправлением на урок. Лежа в спальне, рассуждали мы
с ним о чистом и о дидактическом направлении искусства.
Александрович стоит за дидактизм, но не умел до сих пор
избавиться от мысли, что собственно дидактизм придает мерт-
венность, вялость и холодность поэтическому произведению.
Сознаваясь в этом, но презирая чистое, бесцельное искусство,
он не знал, куда ему деваться и на чем остановиться. Я рас-
толковал ему, что дидактизм отвлеченный, головной нужно
отличать от дидактизма, перешедшего в жизнь, в натуру
поэта, в инстинктивное чувство добра и правды, чувство, при-
дающее жизнь, энергию и поэзию произведению гораздо более,
нежели просто какое-нибудь чувство природы или безотчетного
наслаждения красотой и т. п. Я, конечно, своих мыслен
не считаю чем-нибудь новым, важным и т. п. Но Александро-
вич был до того поражен глубиною моих взглядов, что тут
же попросил позволения написать в своем сочинении мысли,
мною высказанные... Это для меня довольно многозначи-
тельно...108
После всенощной вечером долго рассуждал я с Преображен-
ским.109 Этот малютка с голубыми, умными и живыми глазен-
ками, с большим носом (вовсе не по росту ему), с тонкими чер-
тами лица и с волосами, вечно стоящими дыбом на голове,
несмотря на все усилия гребенки, этот малютка в довершение
всех своих достоинств оказывается еще поэтом. Весьма наивно
объяснял он мне вчера достоинства своих произведений. Он
сообщил мне, что написал когда-то комедию, в которой осо-
бенно хорошо была обрисована сваха, и начал шутливую
637
поэму, в которой есть много мест весьма остроумных; «стих
у меня, — говорил он, — очень гладок». Все это очень мило
слышать от него, и я радуюсь его бесцеремонности, как и вообще
мне приятно, что он решительно не признает, например, раз-
ницы между студентом 4-го и 2-го курса. Я часто забавляюсь
с ним и иногда ломаю ему руки. Для этого достаточно мне взять
его двумя пальцами за руку у самого плеча; он кричит обыкно-
венно «ев...» или «си...» и останавливается, а потом шепотом
договаривает, вопросительно-лукаво посматривая на меня,
когда уже я его оставлю, — «инство», или «отина»... Вчера он
читал мне перевод свой — первой сатиры Горация — гекзамет-
рами. Стих действительно хорош... Только забавно, что jactan-
tibus austris * перевел он австрийским морем. Я ему заметил
это, но он нимало не смутился, хотя и понял всю грубость
ошибки. Это, значит, парень не робкого десятка... Я толковал
ему о необходимости стать в ближайшее соприкосновение
с жизнью и обратить свою наблюдательность на жизненные
интересы, а не на отвлеченные воззрения и мертвую жизнь
природы... Он понял мои убеждения и отчасти согласился.
Я дал ему читать «Очерки гоголевского периода литературы».
20 (января)
До обедни решившись отправиться к Срезневскому, я зашел
по дороге к Аверкиеву. Он разошелся теперь с Кельсиевым и
живет с Дементьевым. Аверкиев по для меня довольно зага-
дочен. В первое время знакомства он очень мне нравился по
своей живости, подвижности, любви к литературе. Но с тече-
нием времени все это потеряло для меня свою цену. Я увидел,
что он жив оттого, что по молодости пустоват, подвижен оттого,
что ни на чем еще порядком не установился, видит литературу,
не углубляясь в смысл ее, а восхищаясь удачными стихами,
прекрасными картинами, ловкими фразами. Может быть, все
это перемелется, но теперь пока с ним еще трудно провести
несколько часов, не соскучившись нестерпимо. Кельсиев, к ко-
торому я зашел тотчас же от Аверкиева, совсем другое дело.
Это человек серьезно мыслящий, с сильной душой, с жаждой
деятельности, очень развитый разнообразным чтением и глу-
боким размышлением... С ним случалось мне просиживать по
пять часов, зашедши на полчаса за каким-нибудь делом... Он
не пугается отвлеченных вопросов, но берет их, не разобщая
с жизнью. Одно, что мне в нем не нравится, это излишняя при-
* Колеблемые южным ветром (лат.). — Ред.
538
хотливость в отношении к собственной жизни. Может быть,
впрочем, что и это в нем есть следствие внутренних сил, которые
ищут себе выхода и рвутся в разные стороны. Он учился в ком-
мерческом училище и там развился под влиянием А. Е. Ра-
зина.111 Этот превосходный человек заметил его, и у них до сих
пор идет близкое знакомство. Из коммерческого училища
Кельсиев поступил на службу Американской компании, чтобы
ехать в Китай, и сделался вольнослушателем университета.
Китайский язык он изучил очень хорошо, так что легко говорит
на нем и много читал по-китайски... Но вдруг ему Китай
надоел, и он прошедшим летом увлекся естественными науками.
Осенью увлечение прошло, и опять началось изучение китай-
ской словесности, но тут В. П. Васильев,112 профессор китай-
ского языка, испортил дело своей глупостью. Кельсиев увидел,
что у Васильева все понятия перевернуты вверх дном, что он
решительно окитаился, и ему запала в голову мысль, что китай-
ская жизнь действует вредно... Он стал раздумывать и нашел,
что вообще от поездки в Китай он никакой пользы не получит
сам и другим не принесет... Китай опять брошен к черту, тем
более что, расходясь с Васильевым во всех понятиях, Кельсиев
потерял надежду получить в университете степень кандидата,
потому что Васильев будет препятствовать одобрению диссер-
тации... Сегодня он пристал ко мне с расспросами о славян-
ской филологии, чему и как нужно учиться: захотел он держать
экзамен на старшего учителя русского языка и быть учителем.
Надолго ли это, не знаю... Я говорил потом о нем с Срезнев-
ским, и И. И. с своим обычным радушием начал о нем расспра-
шивать, очень горячо стал жалеть о том, что человек может
погибнуть в бесплодных усилиях, советовал мне удерживать
Кельсиева в китаизме, а потом перешел к тому, что начал ругать
немцев, санскритистов, Беккера,113 московских профессоров,
идущих по пути Грановского, и т. д. Я не рад был, что загово-
рил: только времени потерял напрасно целый час... Лучше бы
сидеть за Амартолом. Тюрин сделал сегодня остроумное за-
мечание, что Поленов туп...114 Срезневский отвечал: «Да, не
очень остер»...
21 (января)
Сегодня мне показалось на уроке у Татариновых, что ко мне
несколько расположены... Я сам себе дивлюсь иногда, как
ловко, смело, но вместе с тем прилично и скромно умею я гово-
рить с девочкой о некоторых предметах. Например, сегодня в
присутствии матери должен я был говорить ей о характере на-
ших народных песен, в которых выражаются разные семейные
539
отношения... Все это представляется там грубо — нужно было
выставить эту грубость, не поражая ушей, и я — сам вижу —
сделал это очень искусно... Вообще, решившись действовать
по-своему, я как-то более в своей тарелке, более развя-
зен и положителен в своих замечаниях и способе занятий,
нежели я сам ожидал... Щегловым тоже довольны, и я этому
рад... А признаюсь, я не вдруг-то решился предложить ему
эти уроки и даже оттягивал дело, пока сам не увидал девочки
и не нашел, что она совершенный ребенок (как выразился
Благовещенский). Прежде этого меня удерживало какое-то
боязливое чувство, вроде предчувствия ревности...
Заходил ко мне М. Е. Лебедев сегодня; я ему дал «О раз-
витии революционных идей» 115 и много толковал с ним. Он
действительно развился несколько. Механизм, придуманный им
для ружей, служит к ускорению выстрела. Но оказалось, что
в военном деле скорость совсем не нужна и даже опасна, потому
что в таком случае солдат может скоро расстрелять все свои
заряды и остаться на бобах... Тем не менее за это изобретение
на Митрофана обратили внимание и вызвали его сюда.
Поутру приходил Сидоров П6 и просил денег так, как просят
своего долга. Я уже привык к его тону и потому не удивлялся.
Но денег у меня не было, и я должен был отказать... Мне жаль
этого человека, который губит себя своим нелепым характером.
Страшно развитое самолюбие, идеализм в невероятных разме-
рах, пристрастие к фразе и неуменье долго остановиться на
чем-нибудь — его отличительные качества. Он очень умен,
хотя не есть чрезвычайное явление по этой части и до сих пор
ничего умного не произвел ни в каком роде. Но воля, реши-
мость, порывистость исполнения — громадны. К постоянной,
тихой энергии он неспособен, потому что дела себе исполин-
ского ищет117 и все рвется черт знает куда — но рвется не как
Кельсиев, не деятельно, а только умозрительно. В своем увле-
чении он еще имеет привычку не давать другим говорить
и страшно деспотически поступать с всем, что противоречит
его убеждениям. Мы в институте звали его Робеспьером.
22 (января)
Анатолю Куракину — день рождения (12 лет), и потому
урока у них нет. Тотчас после лекции отправился я к Срезнев-
скому и принялся за Амартола, но радушный хозяин не мог-
таки не помешать мне, рассказывая план и содержание своей
речи, которую он готовит к акту университетскому, и спра-
шивал моего совета о чем-то. Я ему, разумеется, сказал утвер-
540
дительно, то есть одобряя его предположения. В самом деле —
то, что он задумал — перебрать хронологически йсе памятники
древней русской письменности до половины XIII века и все
исследования о них — это дело хорошее. Я не сомневаюсь,
что и исполнит он свое дело основательно, хотя, конечно,
выводы его не обойдутся без некоторого количества дичи...118
Тут же пришел Д. В. Поленов, истинное полено с бакенбардами
и с басистым, самоуверенным голосом. Занимаясь археологией,
он не знает, однако же, Упыря Лихого,110 относя его к XIV веку,
и удивляется, что Срезневский находит замечательным пробел
тридцать лет от 1229 до 1259 — в памятниках нашей древней
словесности.120 Из речей его вообще можно заметить, что он
довольно глуп. Это — самое лучшее замечание, какое я сделал
сегодня.
23 (января)
Из новостей замечательна история, рассказанная мне Срез-
невским о Шевыреве. Почтенного профессора поколотили. Это
было на вечере у Черткова.121 Шевырев заспорил с Бобрин-
ским по поводу Роберта Пиля 122 и, как профессор элоквен-
ции, принялся весьма красноречиво ругать Пиля, Англию и
Запад на счет России. Бобринский — англоман и потому раз-
горячился. Шевырев еще более — и пустил в дело жестикуляцию,
наступая на Бобринского с кулаками. Тот оттолкнул его. Шевы-
рев ударил Бобринского... Бобринский, обиды не стерпев, 123
воспламенился, сшиб с ног Шевырева и начал топтать ногами
так, что Шевырев сделался болен от этой битвы во славу рус-
ского оружия... Рассказывая сегодня за столом эту историю,
я заметил, что защита России Шевыревым была весьма худо-
жественна, потому что идея соответствовала форме и совер-
шенно выражала собою сущность силы и достоинства России
в ряду других европейских государств. Острота эта так мне
понравилась, что вечером она опять пришла мне в голову, и
я хотел повторить ее, как будто чужую, забывши, что слышал
ее от себя же самого.
Вчера рассуждали о Грановском, Чичерине и Крылове —
московском профессоре. Срезневский рассказывал, как на
вечере у Кошелева Крылов ругал статью Григорьева m о Гра-
новском, до ужина, а после ужина начал понемногу нападать на
Грановского и смешал его с грязью... Чичерина, по словам Сре-
зневского, Крылов тоже в тупик поставил, сначала похваливши
его труд и величину книги, а потом бесцеремонно приступивши:
«Так вы доказываете, что древняя Русь была дрянь, гадость,
мерзость, никуда не годилась, да-с? Предки наши просто
541
ие люди были, да-с? В самом деле — как только их земля тер-
пела?» и т. д. в этом же роде. Признаюсь, на подобный тон
трудно отвечать — разве по-шевыревски. Но Срезневский тем
не менее в восхищении от Крылова, потому что невзлюбил
за что-то Чичерина. Ни Благовещенский, ни Устрялов не были
на лекциях сегодня, и я отправился с одиннадцати часов к
Срезневским. У него застал архимандрита Макария, который
завопил, увидавши меня, и радостно со мною облобызался...125
Он мало изменился с тех пор, как я знал его в Нижегородской
семинарии... Тот же живой, беспокойный человек, недалекий
умом, но трудолюбивый, науколюбивый, а всего более —
самолюбивый. Он всегда немножко казался странным для меня
с своей певучестью в голосе, размахиванием рук и беспре-
станным ерзаньем на месте, где бы он ни сидел... Теперь он
занимается исследованием новгородских древностей и сегодня
толковал все Срезневским о каком-то описании Софийского
собора, составленном ключарем его Соловьевым. Он все сокру-
шался, что теперь его собственное описание может потерять
цену, хотя оно гораздо подробнее, и потому советовался,
нельзя ли как-нибудь задержать и уничтожить описание Со-
ловьева.126 А между тем два года тому назад, когда я виделся
с Макарием в лавре, он сам чуть не со слезами жаловался
мне на духовное ведомство, которое не только не делает поощ-
рений, но еще заслоняет дорогу всякому ученому труду, и
завидовал нашему положению, при котором никто никому
не мешает... Теперь он сам кое-как выбрался и становится
в ряды притеснителей... Может быть, впрочем, и справедливо
предположение Срезневского, что Макарий боится издания
Соловьева потому, что сам наполовину списал его... Срезнев-
ский в этом случае был весьма благороден и довольно резко
говорил Макарию о всем неприличии его замыслов. Я от него
не ожидал такого твердого, благородного тона негодования,
с которым он давал щелчки узенькому взглядишку Макария.
После его ухода мы принялись толковать с Срезневским, и тут
уже его взгляд оказался не совсем широким. Я не рад был, что
начал разговор: он мне помешал сделать что-нибудь, так что,
просидевши у Срезневского пять часов и опоздавши на урок,
я, собственно, наработал столько, сколько можно в час сде-
лать. Речь пошла из-за Осокина.127 Срезневский думает,
что не должно подбирать таких фактов и печатать таких песен,
наговоров, преданий и пр., какие у Осокина во множестве.
— Почему же?
— Потому, что наука требует от исследователя правди-
вости, не нужно приступать к исследованию с заранее состав-
ам
ленным убеждением и подбирать факты только для доказатель-
ства своих мыслей... Что из того, что мужик пбет скверную
песню. Нужно ли хвататься за нее, чтобы доказать, что народ
наш никуда не годится? Да стоит ли такая песня того,
чтобы ее записывать!.. — и пр. в этом роде.
— Да помилуйте, это же ведь и будет заранее составлен-
ное убеждение, ежели я стану выбирать факты только хорошие,
а дурные оставлять без внимания. Этнограф должен все брать,
что ему попадается под руку, брезговать ничем не должен. Там
позднейший исследователь отделит, что составляет сущность,
что случайность... И тогда ему пригодятся все эти факты,
по ним он судить будет...
— Да как же можно судить по таким фактам? Разве можно
определять человека по прыщу на носу?..
— Ну, а если этих прыщей так много, что они действительно
целую физиономию составляют?..
— Так зачем же каждый прыщик отдельно рассматривать
и кормить этим публику?..— Ну, и так далее. Между прочим
сообщил он мне, что в Географическое общество поступает
масса материалов, подобных собранным у Осокина, но Обще-
ство всегда отвергает их, как недостойные печати. Я, конечно,
сделал умильную рожу при этом.
От Куракиных, заехавши в институт, потащился я в Нев-
скую лавру увидеться с Феофилом,128 бывшим ректором Ниже-
городской семинарии, а теперь посвященным в архиереи, ка-
жется — в Самару. Он по-прежнему толст, неповоротлив,
гнуслив и добр. Посидел я у него около получаса и все ругал
распоряжения нижегородского архиерея Иеремии, нападая
на произвол, на официальную формальность, на пренебреже-
ние к личности и т. п. Он со всем соглашался очень охотно
и сам даже бросил несколько слов против дисциплины. Влия-
ния большого, конечно, мои слова не могут иметь, но все-
таки, может быть, он и вспомнит их когда-нибудь. Об Иеремии
он мне рассказал занимательную штуку. Иеремия писал
сюда к Вяземскому (когда я хлопотал о сестре), что он очень
заботится о нашем семействе и даже положил свои деньги,
чтобы воспитывать на проценты с них моего брата в семина-
рии. Как сирота, брат имеет право воспитываться на казен-
ный счет без всяких денег, и потому я спросил Феофила, с ка-
кой стати затеяна была Еремой эта история. Он мне объявил,
что уже это третий случай в таком роде и что, впрочем, деньги
никогда не принадлежали собственно Иеремии. Он провозгла-
сил по всей епархии, что собирает пенсион на Добролюбо-
ва, и собрал очень много — тысяч пять, а положил только
543
тысячу... Остальное у него осталось... Это хорошее благо-
деяние.129
От Феофила зашел я в духовную академию. Журавлева
не нашел дома и узнал, что он, отправляется скоро в Афины
каким-то псаломщиком или что-то в этом роде. Спасского130
тоже не было сначала, и я несколько минут толковал с ка-
ким-то незнакомым студентом, выказывавшим в разговоре
какое-то робкое расположение ко мне. Вскоре Спасский при-
шел и очень обрадовался, увидавши меня: он, кажется, думает
обо мне очень высоко, по крайней мере его обращение чуть не
подобострастно... Но мое обращение во всех подобных
случаях восхищает меня самого. Я просто перерождаюсь...
Речь моя становится тиха, плавна, несколько сдержанна,
тон скромный, ласковый, но полный сознания своего досто-
инства и даже чуть-чуть покровительственный... Я люблю
в этих случаях прислушиваться к собственной речи. Должно
быть, я произвожу и на других хорошее впечатление. Неда-
ром же два года тому назад, когда Филонов 131 выдумал, будто
я написал пасквиль на богородицу, двое из студентов духов-
ной академии, видавшие меня там раза два-три, восстали про-
тив этого, уверяя, что такой милый, благородный человек,
как Николай Добролюбов, не может быть способен на подоб-
ную мерзость. И в самом деле удивительно, что это пришло в
голову Филонову! С какой стати стал бы я писать на бого-
родицу пасквили? Что она мне сделала? Разве не имеет ли
это отношение к самому Филонову, которого звали у нас
китайской богородицей? Да и на него я ничего не писал.
25 (января;
Вчера, кажется, ничего замечательного не случилось,
кроме разве письма, которое прислал к нам Сидоров. Он весьма
резко говорит в нем, что мы на денежные, весьма скудные
вспоможения, какие ему давали, не должны смотреть как
на благодеяния, что это была наша обязанность как благо-
родно развитых людей (что, конечно, справедливо) и что
он требует от нас решительного ответа, отказываемся мы от него
или нет, прибавляя, что ему непременно нужно в месяц 25 руб-
лей серебром для спокойной жизни...132 Это все совершенно
основательно, и если бы я вздумал оскорбляться подобным
письмом, то показал бы, что я стою гораздо ниже его содержа-
ния: с такими объяснениями обращаются только к людям,
которых высоко уважают и на благородство которых твердо
надеются... Но этого-то уважения Сидоров и не показывает
544
в образе своей речи: он говорит о нас как о лю^ях пустых,
мелочных, эгоистических. К таким людям смешно' обращаться
с просьбами и еще смешнее предъявлять требования о помощи...
Человек, отпускающий подобную штуку, становится в положе-
ние Чацкого и легко может прослыть сумасшедшим. Сидоров,
впрочем, всегда выказывал наклонность к манере Чацкого —
бросать перуны громких слов там, где этого совсем не нужно
и где вместо пользы возгласы его могут только повредить
и ему самому, да и тому делу, за которое он ратует. Призна-
юсь, мне самому чтение письма Сидорова было весьма непри-
ятно. Я сам, гуманнейший и социальнейший из всего нашего
кружка, возмутился тоном требования, и у меня в душе заворо-
чались слова: деспотический тон, бесстыдство, тунеядство, небла-
годарность и т. п. Впечатление было не мгновенно; оно было
так сильно, что я решился отдать письмо на общий суд, не вы-
ражая никакого мнения от себя. Бордюгов, Львов, Щеглов,
Борзаковский и Александрович 133 прочли его, и всем оно
не понравилось. Особенно М. Шемановский восстал против
тона письма, вызвавшись, впрочем, тут же помогать Сидорову
во время его болезни. Александрович просто обещал и взглянул
на дело гуманнее всех остальных. Вообще — этот человек,
всех более близкий ко мне по характеру, то есть очень неглу-
бокий характер, тем не менее чрезвычайно деятелен в своих
стремлениях. Он забывает о высших интересах, как и со мной
случается, но при первом напоминании вполне предается им
и жертвует своими прихотями. Для него вопросы социальные —
вопросы внутренние, стремление души его, а никак не внеш-
ние, навязанные обстоятельствами увлечения, как у большей
части других из нам известных. Только у него натура ужасно
слабая и способная к увлечениям, и я боюсь, что, попавши
в дурной кружок, он легко распростится с своими святыми
убеждениями... Этого бояться даже за себя самого я имею
основание; но как же не сознаться, хотя и себе самому, что во
мне (что ни говори Щеглов) внутренних сил гораздо больше,
презрение к людским авторитетам и к житейским выгодам
гораздо сильнее и что к высшим вопросам, к последним реше-
ниям я подошел гораздо ближе, гораздо смелее взглянул им
в лицо, нежели Александрович? Меня совратить с моей дороги
ужасно трудно, тем более что я до сих пор не тратил сил своих
на серьезную внешнюю борьбу и в случае нужды могу явиться
смелым и свежим бойцом. Кроме того, у меня есть еще шанс:
я уже успел себя очень хорошо поставить между людьми,
которых уважение мне дорого. Если я сгибну, то они обо мне
искренно пожалеют, и перед концом меня не будет мучить
545
мысль, что вот были у меня силы, да не успел я их высказать,
и умираю безвестным, без шума и следа...134 А Александровича
даже и эта мысль может удержать: все будет ему хотеться сде-
лать что-нибудь, и все надежда будет манить его. А известное
дело, что ничего нет хуже надежды, если надобно предпри-
нять какое-нибудь решение... Надежда хороша для слабых
душ и всегда держит людей в нерешимости. Возвращаясь к Си-
дорову, нужно сказать, что мне дорого стоило победить свое
желание написать ему оскорбительный ответ. Но я сделал
едва ли еще не хуже: я ничего до сих пор не ответил ему. Не
знаю, что он думает теперь. В первых числах получу деньги
и тогда уделю ему частицу. Мне бы хотелось сходить к Ма-
шеньке и даже в понедельник и среду был у ней, но не застал
оба раза. Юлия хотела меня удержать. Заперла дверь и при-
нялась любезничать, но так как она вовсе нехороша собой,
то я без труда явил себя целомудренным Иосифом с этой
новой Пентефрихой и бежал от зла, чуть не оставивши своих
калош. Зато в прошедшую ночь случилось в моем раздра-
женном организме весьма неприятное физическое обстоя-
тельство.
Благовещенский узнал о том, что Щеглов поступил к Тата-
риновым, и нисколько за это не в претензии.
Весь день сегодня болела у меня голова, но я перемог себя
и отправился на урок к Куракиным, а оттуда к Срезнев-
скому. Он собирался уже в ученый комитет, когда я пришел,
и потому сегодня я занимался довольно беспрепятственно.
Только дети надоели немножко; да это еще беда не великая.
Забавно, что они толкуют об «Известиях академии» и очень
здравые понятия о них- обнаруживают. Сегодня Володя про-
возглашал, что все будет в «Известиях» печататься. Чурка
(уменьшительное от Вячеслава) на стол локти положил, и это
будет в «Известиях» печататься; Надя спать хочет идти, и
это будет в «Известиях» печататься, и пр.135 Николай Алек-
сандрович сидит и пишет, и это будет в «Известиях» печататься,
и пр. Это напомнило мне остроумный вопрос Пыпина: «Ска-
жите, что, Тимофей (лакей Срезневского) ничего не пишет
в «Известиях»? На что Чернышевский заметил: «Не пишет,
собственно, потому, что ему некогда: важными делами занят —
тазы чистит...»
Да — и позабыл было. В понедельник, то есть 21-го числа,
Радонежский 13G протурил меня к -Чернышевскому за его по-
вестью, которую еще до святок отнес я к Николаю Гавриловичу.
Явился я не совсем в пору: в этот день поутру только Ольга
Сократовна родила сына,137 и Чернышевский был тревожно
646
настроен. При всем том, рассказывая о родах жены, он приба-
вил: «Трудно было, собственно, потому, что велик'очень ребе-
нок. Этакий парнище (и он показал — какой), и кричит ба-
сом». Я не мог не расхохотаться, а он —ничего... Несмотря
на свою озабоченность, он поговорил со мной и даже сказал
мне, что у меня, должно быть, есть некоторый поэтический
талант, потому что он перечитал несколько стихотворений
моих, врученных ему от меня вместе с повестью Радонежско-
го. Повести он мне не отыскал, а просил зайти за ней после.
В среду я и зашел за ней. О ней он сказал, что она очень бедна
и, кажется, ничего в ней нет. Я с этим совершенно согласен,
хотя и думаю, что из этого могло бы быть что-нибудь.
2G (января)
(...) Вечером я решился читать Тургенева и взял первую
часть.138 После Ваньки 139 зажег я свечу и читал одну повесть
за другой — до половины третьего... Мне было ужасно тя-
жело и больно. Что-то томило и давило меня; сердце ныло —
каждая страница болезненно, грустно, но как-то сладостно-
грустно отзывалась в душе... Наконец прочитал я «Три встречи»
и с последней страницей закрыл книгу, задул свечу и вдруг —
заплакал... Это было необходимо, чтобы облегчить тяжелое
впечатление чтения. Я дал волю слезам и плакал довольно
долго, безотчетно, от всего сердца, собственно по одному чув-
ству, без всякой примеси какого-нибудь резонерства. Пере-
ставши наконец плакать, я долго думал, что бы могло вы-
звать мои слезы, но решительно не мог указать на что-нибудь
определенное. Общее впечатление, прибавившееся к моему
и без того напряженному, томительному настроению, — вот и
все... (...)
Сегодня Ванька с утра бесился на что-то, и гнев его пал
на Львова и Шемановского, которых он обругал за то, что
поздно пришли вчера, и посадил под арест. Кричал он весьма
сильно, и меня это страшно взбесило. Я видел в этом возмож-
ность возвращения прежнего деспотизма, от которого Ванька
отстал было в последнее время. Я сообщил кое-кому свои заме-
чания и нашел полное сочувствие. Тотчас было написано
увещание к Ваньке, очень сердитое. Но Сциборский отсовето-
вал посылать его, сказавши, что все может теперь обрушиться на
Львова и Шемановского, и советовал лучше обратиться к Вя-
земскому. Но я заметил, что Вяземского такими пустяками
тревожить пока не следует... Желая дать все-таки щелчок
Ваньке, я представил дело на суд самого Львова и Шсмаиов-
617
ского. Львов с великим самоотвержением даже потребовал,
чтобы начали историю из-за его дела. Я было согласился,
но из дальнейших разговоров увидел, что он находится просто
под влиянием оскорбленного самолюбия и плохо понимает те
соображения, из-за которых хлопочу я. Миша 140 принял дело
вообще не с таким жаром, —может быть, потому, что Ванька не
так сильно оскорбил его... Во всяком случае, я не хотел оставить
дело Ваньки без наказания, тем более что во многих и очень во
многих видел какое-то острое раздражение, возбужденное новым
припадком давыдовского самоуправства... Но, к счастью для
Ваньки и, может быть, для меня, он сам одумался и убоялся
слишком крутого поворота, какой хотел дать своему поведению
в отношении к студентам. В половине третьего он призвал к
себе пять человек, составляющих, по его мнению, соль земли
институтской (Синев, Зыков, Вегнер, Черняковский141 и —
к общему изумлению и особенно к моему собственному — я).
Он красноречиво, важно, долго нам толковал о чувстве долга.
И, между прочим, высказал мысль, которая, собственно, была
главною во всем рассуждении. «А вот, говорит, теперь под-
нимается ропот. Виноватые всегда ропщут, как будто с ними
несправедливо поступают... А как же иначе быть? Я только до-
кладчик министра; я делаю что приказано и должен смотреть
за тем, чтобы и другие это делали». Ясно, что он хотел оп-
равдать свое утреннее поведение, и позвал меня, между про-
чим, как человека, более всех способного вывести его на све-
жую воду и восстановить против него студентов... Затем после
обеда он дождался Мишу и с ним долго и кротко беседовал,
обещая забыть все, что было, и упрашивая его поберечь
себя... Это меня еще более убедило, что Ванька струсил...
Но, боже мой, какая схоластика, сколько официальной мерт-
венности, удушливой формальности во всей его логике... За-
чем опоздал, должен знать свое время. Виноват не тем, что пять
минут или десять просрочил, а тем, что своего долга не испол-
нил... «Умеренность и аккуратность!» 142 И как бы легко было
исполнять все подобные приказания и учреждения, если бы
человек был машиной... Но произвол наш не может пере-
силить природы... Вот уже сколько лет разные господа стара-
ются нас сделать машинами, начинивши нас готовыми убеж-
дениями, подчинивши строгой дисциплине, давши однообраз-
ные формы в самых разнообразных обстоятельствах жизни.
Но человек все рвется наружу из-за автомата, и только по-
рывы, разумеется, выходят неправильными, дикими, страшны-
ми... Точно как запруженная река, отыскивающая себе дру-
гое русло...
648
28 (января)
Целый день проведя у Срезневского, я вчера сделал, од-
нако, доброе дело... За чаем много говорили мы с ним о моих
товарищах студентах, начиная с Бильдинского.143 Срезнев-
ский не любит его, и совершенно справедливо... «Это человек
с придурью», по удачному выражению Срезневского. Но осо-
бенно Измаил Иванович восстановлен против Мальма,144 кото-
рого считает окончательно мерзавцем и даже не верит моему
замечанию, что в нем много детского... «Нет, говорит, вы не
знаете, значит, многого... Вы не видите, как он со всеми профес-
сорами поодиночке говорит, как-то систематически, рассчи-
танио заискивая в них...» — «И посмотрите: он вдруг как-ни-
будь выскочит первым...» — «А отчего он у меня на лекциях
не бывает?» — «Кажется, бывает...» — «Нет, уж я недели две
его не вижу...» — «Вероятно, какая-нибудь случайность. Он
здоров и на другие лекции ходит...» — «Я уже думал об этом,
чтобы отметить его, что он у меня лекции пропускает...» Это
ожесточение Срезневского для меня, собственно, довольно
забавно. О Якове Михайловском 146 он сказал, что был им
поражен накануне... «Я ему сказал, чтобы он взял во внимание
путешествия на северо-восток в своем сочинении, — и он
теперь подошел ко мне после лекции и говорит, что он думал об
этом, но это не входит в план его...» — «Какой же план?» —
«Рассмотреть путешествия собственно...» — «Да ведь это только
форма — а сущность та же; и там путешествие, только не от-
дельно, а как часть другого целого...» — «Но я хочу говорить
только о древних...» — «Да и то древнее...» — «Теперь много
времени уйдет...» — «Ну, это другое дело... Так вы как же
ограничиваете свой предмет?» — «О русских путешествиях,
преимущественно древних». — «Так как же это будет? Вы бе-
рете не все путешествия, а только некоторые (потому что
путешествия на северо-восток опускаете), и из этого чего-то —
берете еще преимущественно что-то... Выходит, что-то в чем-
то...» — «Да я буду разбирать только путешествия в святые
земли...» — «Ну, с богом...» — «Мне ужасно не понравилась, —
говорит Срезневский, — эта увертливость, желание выста-
вить себя не в том свете, как есть в самом деле...» Этот случай
в самом деле хорошо рисует мелочный, пошленький характер
Я. Михайловского. Я заметил Срезневскому, что Михайлов-
ский очень много работает, но он уже с недоверием спросил меня:
«То есть как же работает?» — «Я не знаю этого, но вижу, что
он постоянно занят, пишет, и вы видели материалы, какие
он заготовил» (а у Михайловского действительно исписано
549
листов пятьдесят разными заметками о путешествиях)... —
«Да ведь это материал писца, тут нет живого знания, нет мысли...
Выписки и извлечения делать совсем не трудно»... и т. д. Я,
разумеется, не противоречил, потому что сам давно убежден
был в том же самом, но и не подтверждал, потому что в этом
деле легко мне было увлечься собственным эгоизмом и преуве-
личить глупость Михайловского... Поэтому я молчал... Но
я сказал несколько добрых слов о Николае Михайловском,
о Златовратском и Шемановском. Срезневский мало знает их
и мои слова принял с полной доверенностью: надеюсь, что
это со временем будет полезно, по крайней мере Михайловскому,
которого характер я довольно подробно объяснил Срезневскому,
разумеется, преувеличивая добрые стороны и едва упоминая
о дурных, и то для того, чтобы они не поразили неожиданно
Срезневского, если ему самому придется их заметить. Впрочем,
о Златовратском я тоже говорил много и этого уже просто
выхвалял, потому что в нем, вероятно, Срезневскому не уда-
стся уже заметить дурных сторон... Таким образом, день мой
сегодня не совсем потерян...
Щеглов передал мне сегодня, что Благовещенский виделся
с Татариновым и Татаринов сказал ему, что мной очень дово-
лен и Щегловым тоже доволен, только находит, что он несколько
угловат, причем Благовещенский заметил, что он не ручается
за Щеглова, потому что слышал о нем и хорошее и дурное
также. Это со стороны Николая Михайловича плохо... Щег-
лову рассказывал это Михалевский.146 Он же говорил ему,
что однажды у Чернышевского Пыпин на вопрос кого-то о нас
двоих заметил, что из меня, может быть, выйдет что-нибудь,
а из Щеглова, кажется, ндчего не выйдет, потому что он только
и умеет Ваньку Давыдова ругать и это его главное достоинство.
Щеглов объясняет это тем, что он выразил уже Пыпину свое
пренебрежение; но Благовещенскому он ничем его не выра-
зил и, «вероятно, — говорит он, — Благовещенский слышал
обо мне дурное от Пыпина». Все это, может быть, справедливо.147
Но все-таки мне ужасно странно, почему Щеглов никому
не внушает симпатии к себе и даже, напротив, отталкивает
от себя всех, кто и сойдется с ним почему-нибудь?.. Дол-
жно быть, это заслуженная плата ему за презрение к чело-
вечеству, которое его окружает, и за отсутствие той высшей —
отвлеченной, но тем не менее широкой, горячей, сильной любви,
которая в великих людях, обращаясь к высоким и святым
целям целого человечества, оправдывает и искупает их презре-
ние и ненависть к мелким, ничтожным личностям, встреча-
ющимся на их пути и бросающим под ноги их стекла и каменья,
650
чтобы затруднить шествие. Положим, что Щеглов имел бы
право презирать всех нас в институте... Хоть и это несправед-
ливо... но положим... Но Чернышевского ohi не может прези-
рать; он должен бы сойтись с ним, должен бы возбудить его
сочувствие... А между тем и Чернышевский говорил мне как-то
в половине декабря: «Я не зиаю-с, Щеглов, может быть, очень
хороший человек, приятель ваш, и все... Но мне кажется,
что он как будто мало развит... Он похож на бойкого гимна-
зиста, и как гимназист он очень замечателен... ведь он совсем
не то, что вы... Он как-то довольно узко смотрит... С ним
скучно быть...» И ведь в самом деле — три года институтской
жизни мало переменили Щеглова... Он и теперь почти тот
же мальчик с претензиями, каким был при поступлении в ин-
ститут... Он чрезвычайно умен, совершенно честен — по край-
ней мере думает, что он всегда честен, а это уже много
значит; но вместе с тем он горд и надменен до самообожания.
Своей личностью он меряет все на свете... Это, право, жал-
кое состояние...
29 (января)
Вечер вчерашнего дня проведен был мною в театре. В бене-
фис Мартынова 148 шло «Горе от ума», и, признаюсь, шло до-
вольно плоховато. На сцене только видишь, что это не комедия,
а просто-напросто злая сатира. Чацкий вечно не в своей тарелке,
Фамусов безличен, даже при игре Мартынова, то он пуст,
то остроумен, то ничтожен и мелочен, то весьма проницателен
и умен. Роль Софьи самая неестественная, и при всем уменье
Владимировой держать себя она даже в некоторых местах каза-
лась ненатуральной — например, в мечтательных размышле-
ниях о Молчалине в последней сцене, где она должна стоять
с отцом минут пять, выслушивая восторженные тирады Чац-
кого. Максимов играл Чацкого отвратительно... Всех лучше
вышел Загорецкий — Каратыгин; 149 мне он очень напомнил
Вышнеградского... При всем том я доволен, что видел «Горе»,
хотя в другой раз уже не пойду смотреть его, разве для того,
чтобы любоваться Владимировой. Она в самом деле поразительно
хороша, и ее красота именно в моем роде: я всегда воображал
себе такою будущую мою bien aimee...* Эти тонкие, прозрач-
ные черты лица, эти живые, огненные умные глаза, роскошные
волосы, эта грация во всех движениях и неотразимое обаяние
в каждом малейшем изменении физиономии — все это до сих
пор не выходит у меня из памяти. Но впечатление, произве-
* Возлюбленную (франц.). — Ред.
651
денное на меня Владимировой, именно подходит к тем, кото-
рые Пушкин называет благоговеньем богомольным перед свя-
тыней красоты...150 Смотреть на нее, следить за чудными пере-
живаниями ее лица и игрою глаз есть уже для меня достаточное
наслаждение. Совсем другого рода чувства волновали меня,
когда танцевала Жебелева с Богдановым мазуречку. Красота
Жебелеиой 151 тоже вроде Владимировой отчасти, но она го-
раздо чувственнее и менее строга в выражении и позах...
Правда, глупо было бы и искать этого в мазуречке. Что
это за танец! Наши салонные мазурки и вальсы не могут ни
малейшего понятия дать об этом разгуле наслаждения, с ко-
торым все чувства впиваются в чудные движения, звуки и по-
забывают все на свете, смотря на этот возбудительный танец...
Вот когда я почувствовал сам слова Разина(?>: «Я люблю балет
только такой, какого женщинам смотреть нельзя: по край-
ней мере тут уж гуляй, душа!..» И в самом деле: смысл этой
мазуречки немножко может скандализировать чистую, невин-
ную девочку, особенно заключительная поза, заключающая
в себе, впрочем, невыразимое очарование для меня... Нет —
врет Аполлон Григорьев: телесные чувства имеют свою поэ-
зию, да еще какую поэзию!..162 В заключение шла пьеса
«28 января»,163 в которой Мартынов фамильярничает с публикой
очень мило, Максимов читает басню «Осел и соловей» очень
плохо, Леонова 164 поет что-то отвратительно для моего слуха
(хотя Радонежский и уверяет, что у нее удивительно сильный
голос: да черт ли в его силе, когда он уши дерет!) и, наконец,
Горбунов 156 рассказывает о том, как артель мужиков рас-
суждает о царь-пушке и пр. Наконец-то я услышал этого
прославленного рассказчика. Он действительно подражает му-
жицкой речи и манерам необыкновенно хорошо, до того, что
забываешься, просто чувства обманываются, как будто бы
перед вами стоит чревовещатель. Но при всем этом я никак
не могу понять, как может человек ограничить этим свою жизнь
и ничего лучше не выдумать в несколько лет, прожитых им
в Петербурге... Это показывает крайнюю ограниченность
ума и совершенную пустоту. Где ни послышишь — в театре
Горбунов рассказывал, на большом вечере где-нибудь Гор-
бунов рассказывал, на частном концерте Горбунов рассказы-
вал, и все одно и то же... Да ведь это, наконец, ни на что не по-
хоже...
Вечер сегодня провел у Срезневского, с которым толковал
мало, потому что он отправился в заседание Географического
общества. Зато оставался Тюрин, который, право, кажется,
не так гдуп, как я сначала думал. Пожалуй, кончится все
562
это тем, что я принуждеп буду поверить Николаю Гавриловичу,
который мне говорил еще летом, что Тюрин, кажется, все-таки
лучше Срезневского. Только мне ужасно не нравится, что он
нередко говорит вещи совершенно невинные -— таким тоном,
что их...156
30 (января)
Несколько дней уже я ношусь с Гейне и все восхищаюсь
им. Ни один поэт еще никогда не производил на меня такого
полного, глубокого, сердечного впечатления. Лермонтова,
Кольцова и Некрасова читал я с сочувствием; но это было,
во-первых, скорее согласие, нежели сочувствие, и, во-вторых,
там возбуждались все отрицательные... чувства, желчь разли-
валась, кровь кипела враждой и злобой, сердце поворачива-
лось от негодования и тоскливого, бессильного бешенства: та-
ково было общее впечатление. Гейне не то: чтение его как-то
расширяет мир души, его песнь отдается в сердце сладкой,
тихой, задумчивой тоской... У Гейне есть и... страшные, иро-
нически-отчаянные, насмешливо-безотрадные пьесы... Но те-
перь не эти пьесы особенно поразили меня. Теперь с особен-
ным, мучительным наслаждением читал и перечитывал я
«Intermezzo». Верно, и мне пришла серьезно пора жизни —
полной, живой, с любовью и отчаянием, со всеми ее радостями и
горестями. Сердце мое бьется особенно сильно при мысли
об этом; я чего-то жду страстно и пламенно и даже нахожу
особенное удовлетворение в том, чтобы себя экзальтировать.
Сегодня утром я подумал о NN (Машеньке) и удивился,
что стал так холоден к ней. Вот что значит посмотреть на луч-
шее, после которого не нравится уже хорошее. «Ни одна не
станет в споре красота с тобой»157 —вот чего бы я хотел для
моей bien aimee. Дождусь ли когда-нибудь такого счастья?..
31 (января)
Впечатления сменяются впечатлениями и зовут меня жить,
бороться, наслаждаться...
(За) дум алея... Мне стало грустно и неловко... Что-то
томило меня... Я досадовал на себя за то, что позволил хоть
малейшему чувству вкрасться в наши животные отношения
с Машенькой. Ведь это все грязно, глупо, жалко, меркантильно,
недостойно человека, — думал я... Размышления мои пре-
рваны были перекором двух девушек из-за какого-то платья.
Одна из них, которую звали Юлией, плохо говоря по-рус-
ски, сквозь слезы жаловалась, что ей давали плохое платье,
653
шерстяное, и что над ней другие подруги смеялись, важничая
сами в хороших платьях. Из-за этого она с Сашей поссо-
рилась и отказалась от какого-то платья, а потом одумалась,
по уже поздно: платье не было готово, и она принялась горько
плакать с досады, выражая очень наивно свои жалобные пени...
Старая, известная история, подумал я и перестал слушать...
Наконец мне стало скучно. Я посмотрел вокруг себя и остано-
вил глаза на рояле: он напомнил мне детство, отчий дом, то,
как я учился играть на фортепиано и как плохая игра моя
утешала мою бедную мать... Все унес этот проклятый инсти-
тут с своей наукой бесплодной, все, даже воспоминание дет-
ства... И вот где пришлось мне вспомнить о моей матери...
Я вышел из комнаты и позвал Сашу... «Александра Василь-
евна, мне ужасно скучно одному. Посидите хоть вы со мной,
пока придет Машенька». — «Извольте...» —«Скажите мне, куда
ваша Машенька девалась?..» — «Моя Машенька! С какой
стати она моя?.. Ваша разве?» — «Ну моя, пожалуй. Где же
она теперь?» — «Как же могу я это знать? Она мне не сказалась,
а я в эти дела не мешаюсь». — «Да ведь она в дружбе была
с вами. Даже я от нее слышал об вас...» — «Вот как! Что же
она говорила?» — «Много хорошего, хоть, конечно, ничего
особенного, но крайней мере я знал об вас и тем больше те-
перь рад, что могу с вами познакомиться... Ведь можно?» —
«Отчего же пет? Я всегда рада добрым знакомым». — «Мне
это еще больше будет приятно оттого, что я уже привык к
этому дому». — «Да, вы привыкли к этому дому, но не при-
выкли к этой квартире...» — «Ах, это ничего не значит. К квар-
тире можно привыкнуть очень скоро».—«В самом деле? Вот как!
Какие же вы смешные!..»— «Так это вам смешно? Вы не по-
нимаете такой скорой привычки?» — «Нет». — «Так вы и ко
мне долго не привыкнете? Приятно же будет наше знаком-
ство!..» — «Ах, нет, я очень скоро привыкаю к своим знако-
мым...» — «Да? Так дайте же мне вашу руку».
Она подала мне руку, я пожал ее, она мою. У ней руки очень
белы и мягки, лучше, чем у Машеньки. Она сама на первый
взгляд красивее Машеньки, у которой было в лице что-то
старообразное, так что сначала я дал ей лет двадцать пять
и только потом убедился, что ей еще двадцати нет».. (...)Саша
в другом роде... Хотя она называется Александра Васильевна,
но у нее тоже немецкий тип, отчасти немецкий акцент в произ-
ношении некоторых слов, и она, должно быть, немка. (...)
Притом же и Саша была при мне позвана куда-то своей девуш-
кой. — «На визит?» — спросила она. — «Да-с, на визит...» —
«На вчерашний?» — «Нет, на сегодняшний...» — «А... а если
554
на вчерашний, так нужно одеться почище». — «Нет, не из-
вольте беспокоиться, можно и без шнуровки... Там расшну-
руют...»
Признаюсь, мне было не то чтобы горько и не то чтобы
отвратительно слушать все это (ведь я все это знал заранее),
а все как-то неприятно. Одну минуту я даже хотел бежать и
подумал: «Черт с ней!..» Но в это самое время пришла послан-
ная от Машеньки, что она прийти не может и просит зайти
в другое время, а Саша мне сказала как-то особенно ласково:
«Так приходите, пожалуйста, к нам. Когда вы придете?..»
Меня это ужасно взволновало, особенно при мысли, что ведь
и я тут играю точь-в-точь такую же роль, как Саша, и что уж
если имею право претендовать на нее за визит, то она точно так
же может претендовать на меня за Машеньку. Я обещал прийти
к ней и вместе с ней сошел с лестницы... На прощанье мы по-
жали друг другу руки и поцеловались. Все это было необыкно-
венно глупо и пошло. Тем не менее я не чувствую ни малейшего
следа раскаяния и даже сочинил потом дорогой стихи:
Я пришел к тебе, пылая страстью,
Для восторгов, неги и любви.158
Это уж из рук вон... А кажется, моя bien aimee глупа.
Что за пошлый разговор вели мы с ней!.. Это ведь хоть в гого-
левскую повесть. Впрочем, и я-то хорош был, выказал-таки
свой ум...
А через полчаса — передо мной сидела другая девушка —
Наташа Татаринова, пятнадцатилетний наивный, но очень
умный и развитой ребенок... Она собиралась в гости в этот
день и потому была завита, одета в белое платье; больше я
уже ничего не заметил... Она тоже недурна собой, но в ней
какое-то слияние детского, немецкого и провинциального...
Ясно, что она еще не знает людей, дичится и что страсти она
еще не ведала. Так все в ней ребячески-спокойно, благонравно,
что в настоящем моем душевном настроении я готов это спо-
койствие принять за тупость... А она не только не тупа, но даже
очень остроумна. Это видно из того, как она пишет... Сегодня
мы толковали о Домострое.
Два часа спустя я сидел у Куракиных, и в классную ком-
нату вошли мать и сестра Бориса... Я в первый раз увидел
его сестру при свете. Как-то раз прежде я ее встретил в класс-
ной комнате, но тогда было темно и еще не подано свечей...
Теперь я разглядел ее близко и хорошо... Куракины братья
тоже красивые мальчики, но сестра — это чудо что такое!..
Ей, должно быть, лет пятнадцать или семнадцать... Она вели-
555
колепная брюнетка, небольшого роста, с чрезвычайно выра-
зительными чертами лица... Если я ее никогда больше не увижу,
я никогда не забуду этого лица... Я был в каком-то диком
опьянении восторга после того, как она через три минуты
вышла из комнаты. Она не сказала ни одного слова, она посмот-
рела на меня с видом небрежного покровительства, но я не до-
садовал на это, потому что она сразу стала в моем сердце
выше всякой досады... Впрочем, несмотря на всю силу моего
очарования, я довольно спокойно и рассудительно продолжал
потом толковать с Борисом о русских героических песнях
и стихов к княжне не написал...
3 февраля
Пятница, первое число, было довольно бесплодно по впе-
чатлениям. Только поутру объяснение с Сидоровым было
замечательно. Он пришел ко мне и спрашивал, получил ли я его
письмо. Я высказал ему откровенно то, что думал я и что ду-
мали другие по поводу его странной выходки. Он, разумеется,
оправдывался и, сознаваясь в том, что, может быть, в письме
были места необдуманные, упирался, однако же, на том, что
написал все письмо обдумавши, в спокойном состоянии, говоря,
что не хотел обижать нас, признался, что некоторые строки
написал именно с намерением задеть меня, и т. п. Впрочем,
я уже привык к его эволюциям и потому не удивлялся
им и постарался передать своим его объяснение в возможно
лучшем для него виде, не распространяясь о маленьких
слабостях, которые я привык прощать ему. Расстались мы
друзьями.
Вышнеградский в этбт день говорил о своем объявлении
«Педагогического вестника» и ругал журнал Чумикова, очень
простодушно заметив, что ругает его не вследствие jalousie
du metier,* а просто по любви к искусству. Это замечание,
конечно, навело на некоторые соображения даже тех, которые
без того не подумали бы о jalousie du metier. Объявление о «Пе-
дагогическом вестнике» напечатано в «СПб. ведомостях», и
в нем пропущена подпись редактора. Вышнеградский объ-
вил, что завтра (то есть в субботу) явится это объявление вновь,
с подписью и с извинением в опечатке. Я тут же хотел с кем-то
биться об заклад, что завтра оговорка не явится, — и дейст-
вительно: в субботу не было в газетах объявления Вышнеград-
СКОГО...159 (...)
* Профессиональной зависти (франц.). — Ред.
666
6 февраля
В 12-м часу уже выбрался я в воскресенье из дома Никитина
и решился отыскать Машеньку. Кое-как я знал ее адрес и на-
конец после нескольких расспросов нашел дом Михайлова на
Екатерингофском проспекте. Здесь дворник отвел меня к ней...
Вход довольно сносно устроен. Из него видна прямо зала,
не очень обширная, даже довольно тесная, занятая с одной
стороны огромным роялем, — а направо и налево узенькие,
простенькие двери... В одной из них, налево, я увидел Машень-
ку. Она вскрикнула и просияла, увидевши меня, и тотчас
бросилась мне на шею, а потом побежала в другую ком-
нату и закричала: «Мари!., вот, смотри, студент, о котором я
тебе говорила...» — «Так ты обо мне говорила?..» — «Как же,
вот спроси ее, сколько мы тебя вспоминали...» Marie —
это немецкое, длинное, бесцветное, впрочем свежее, то есть
довольно полненькое белокурое существо: немка, почти ни-
чего не говорящая по-русски... Мы пробыли в зале минуты
две: в ней обычные в таких домах кисейные занавески на
окнах, большие зеркала по стенам, мебель в чехлах, рояль, а
за ним старик в сюртуке — музыкант... Я было хотел идти
в следующую комнату, которая идет назад из залы, но Ма-
шенька меня не пустила, сказавши, что это нельзя, и утащила
в свою спальню. Спальня эта занимает аршина три квадрат-
ных; в ней стоит кровать с пологом, напротив ее комод с зер-
калом, а между ними окно, и у окна единственный стул... Я сел
на этом стуле, а Машенька ко мне на колени... Началось у нас
с нежностей; но мне было как-то тяжело, и я начал выражать,
впрочем очень кротко и прилично, свое неудовольствие на то,
что Машенька продалась в Она сначала все уверяла меня,
что нанялась сюда в ключницы, по десять рублей в месяц;
но потом я пристыдил ее во лжи, и она молчала... Я, однако,
все продолжал в том же тоне и навел на нее тоску... «Помилуй,
мой друг, — разве это не все равно: ведь ты ходил ко мне
и знал, что на квартире точно так же, как и здесь, ко мне все
ходили». — «Нет, не все равно: там, помнишь, когда я к тебе
пришел, ты меня приняла, а когда пришел капитан, ты про-
гнала его от себя... А здесь ты должна идти с тем, с кем мадам
прикажет...» Сказавши это, я отвернулся к окну и стал раз-
глядывать занавеску... Вдруг слышу — мне на руку падает
горячая слеза, потом другая, третья... Я взглянул Машеньке в
лицо — она неподвижно смотрит на дверь и плачет... Этому уж
я, конечно, не в состоянии противиться, хотя и знаю очень хо-
рошо, что на эти слезы смотреть нечего, что это так только —
557
одна минута... Я принялся утешать Машеньку словами и поце-
луями и наконец начал упрашивать, чтобы она не сердилась
на меня, на что она отвечала мольбами ходить к ней... «А то
я совсем опущусь, — говорила она каким-то сосредоточенно-
грустным тоном, — пить стану...» Признаюсь, я подумал тогда
и даже теперь верю, что она в эту минуту была искренна.
Я утешил ее обещанием прийти в четверг или непременно в
воскресенье. И теперь меня тянет идти к ней, хотя телес-
ного возбуждения вовсе нет. А так, как будто что-то на со-
вести.
Оттуда к Срезневскому и за Амартола, оттуда в институт,
на другой день лекции, уроки, на третий день (5-го) опять
лекции, урок, Амартол... Во вторник пришел ко мне А. И. Гла-
зунов, и мы с ним условились, что я напишу книжку к 15
марта.160 В задаток получил я 25 руб. Постараюсь пробную
лекцию читать о том же. Глазунов — человек, должно быть,
хороший (говорю это не как Хлестаков) и очень образованный,
так, что на редкость между книгопродавцами. Понятия его
о русской литературе гораздо живее и яснее, чем — ну хоть чем
у Степана Сидоровича, например.161
Сегодня получил я письмо от В. И. Добролюбова, который
извещает меня, что Е. П. Захарьева, у которой воспитывалась
Лиза, младшая сестра моя, умерла, и В. И. взял Лизу с нянь-
кой к себе; не имея состояния, он сам не может содержать ее,
и объясняет, что будет брать из доходов по дому... Это немножко
меня беспокоит теперь, но, правду сказать, очень мало. Вот
с лишком уже месяц я пишу свой дневник, и, кажется, ни од-
ного воспоминания, ни одной мысли, ни слова, ни намека не
было в нем о моих родственных отношениях... Так я отдалился
от них... А между тем я"не могу сказать, чтобы я не любил их,
чтобы моя жизнь в Нижнем не оставила чистых и светлых
воспоминаний, чтобы мысль о свидании с сестрами и братьями
не шевелила во мне отрадного мечтанья...162 Но только эти
мечты так мимолетны, эти образы так бледны, эти воспоми-
нания так скользят по поверхности души, что тотчас заглуша-
ются текущими и присущими мне явлениями окружающих
меня обстоятельств. Ежели я захочу, то есть настрою себя
искусственно, то у меня окажется самая нежная, теплая душа,
самая искренняя, живая, родственная любовь. Но так, есте-
ственно, она почти не проявляется во мне. И вот, по-моему,
самый яркий укор бессознательности: узы родства служат
самым сильным представителем бессознательного влечения че-
ловека одного к другому, и привычка быть вместе, возраста-
ние в тех же понятиях, знакомство с теми же лицами и предме-
^5
тамп в первые годы жизни — все это неприметно, опять бес-
сознательно, скрепляет естественное влечение. Чем больше
человек предан непосредственной жизни, чем сильнее влечет
его натура, тем крепче эти узы... Но раз разорвавшись с не-
посредственностью и пошедши по пути разума, уже никак
нельзя (по крайней мере так со мной) довольствоваться одним
этим. Голос крови становится чуть слышен; его заглушают
другие, более высокие и общие интересы. Зная близко своих
родных со всеми их достоинствами и недостатками, стараешься
извинять недостатки и ценить достоинства — отыскивать вся-
чески и возвышать их, — для того, чтобы поддержать связь,
готовую разорваться... Но вот и все. Если умственные и нрав-
ственные интересы расходятся, уважение и любовь к родным
слабеет и может наконец вовсе исчезнуть... В самом деле:
умри теперь Чернышевский, я о нем буду жалеть в сто раз
больше, чем о своем дядюшке, если бы он умер. Будь я в состо-
янии спасти одну из утопавших m-lle Kourakine или m-lle
Iwanoff (которую не могу позабыть с самого лета) 1(53 и рядом
с ними хоть мою толстую тетушку, сестру моего отца, — я
бы и не подумал броситься за тетушкой, потому что к ней-
то уж я совершенно безразличен. Жива она или нет, мне до
этого совершенно нет дела... И вот она опять теория эгоизма:
кто меня больше интересует, с кем мне быть приятнее, того
я и люблю больше. Поэтому-то я не понимаю семейного
несчастья от неразделенной любви; конечно, оскорбленное
самолюбие, досада, сожаление могут здесь выразиться очень
ярко, бешено и пр. Но в самом зле, мне кажется, заклю-
чается тут и противоядие, и тот, кто не хочет оставить долгое
время любви к той, которая его не любит и с которой, следо-
вательно, он уже не может ощущать приятности, как прежде,—
такой человек просто находит какое-то наслаждение мучить
себя плаксивыми мечтаниями. И это бывает ведь...
8 февраля
Я решительно втягиваюсь в литературный круг и, кажется,
без большого труда могу теперь осуществить давнишнюю
мечту моей жизни, потерявшую уже, впрочем, значительную
часть своего обаяния после того, как я посмотрел вблизи на
многих из тех господ, которых, бывало, считал чем-то высшим,
потому что сочинения их печатались... Вчерашний вечер,
пользуясь тем, что не было урока у Куракиных (Борису 7 фев-
раля минуло шестнадцать лет), остался после урока у Татари-
новых и провел вечер в беседах с М. Н. Островским (братом
559
комика, которого я так обругал некогда, да и вчера только по
забывчивости не ругнул, говоря о 2 № «Современника», по-
тому что не знал, что говорю с его братом) и с П. Г. Редкиным.164
М. Островский — человек очень неглупый и образованный,
понюхавший несколько и германской философии, особливо
по части эстетики. Он стоит за чистое искусство; я объявил
себя за утилитарное направление, и с этих крайних точек мы
начали подступать друг к другу... Видя, что он защищается
неглупо, я бросил всякую нетерпимость и начал с ним толко-
вать в таком тоне, как будто его мнение было общепринято,
а мое — просто мое личное убеждение. Таким образом он,
между прочим, ругнул диссертацию Чернышевского и назвал
ее пошлостью. «Я, говорит, спросил Благовещенского, который
дал мне эту книжку: неужели вы дали ему магистра за это?
Благовещенский отвечал, что... конечно, тут много увлечения,
с многим нельзя согласиться, но что все-таки видно знание
и ум и пр.». Благовещенский в этих случаях довольно пошло-
вато ведет себя. Когда Островский говорил это, я почувство-
вал у себя какое-то особенное движение в глазах. Только это
не был огонь или какое-нибудь навостриванье глаз, как иногда
бывает, а какое-то неловкое, дикое блужданье — точно как
при допросе, в котором чувствуешь себя не совсем чистым.
Не знаю, отчего это произошло... Конечно, и здесь выразилась
робость моего характера: мне стало больно, но я не воспла-
менился негодованием. Я просто начал разбирать отдельные
вопросы, которые вошли в диссертацию Чернышевского. «Как
же вы хотите определить прекрасное? Неужели божественным
идеалом, который прирожденно живет в душе художника?
Чего же лучше, как сказать, что прекрасное есть жизнь, так,
как каждый ее понимает; именно каждый предмет настолько
прекрасен для человека, насколько он видит в нем жизнь
по своим понятиям...» С этим Островский почти согласился,
заметив, что есть трупы и другие предметы, не теряющие своей
красоты от смерти. А здесь уже вообще действует воспомина-
ние. Это сходится с тем, что все искусство, по мнению Черны-
шевского, есть напоминание природы и жизни. Островский
восстал против этого с чрезвычайной силой, говоря, что нра-
вятся нам многие произведения, ничего не могущие напоми-
нать. «Я не видал моря и степи, почему же мне нравятся их
описания!» и т. п. Я упомянул в ответ на это о суррогате дей-
ствительности и назвал аналогическое воспоминание, сказав,
что иногда какой-нибудь простой мотив, тощее деревцо на кар-
тине, незначащая фраза в повести, плохой, в сущности, стих
переносят нас в другие времена жизни и вызывают в душе
т
целый ряд дум и воспоминаний. И чем более обще это впечат-
ление для всех читателей и ценителей произведения — значит,
тем более общего, человечного умел уловить художник в своем
произведении и тем более возвышается его достоинство...
С этим Островский согласился, заметив, что у Чернышевского
не видно такого понимания и что я придал ему свой смысл.
Я ответил, что, может быть, и так и что, может быть,
поэтому диссертация Чернышевского мне очень нравится
и кажется вещью очень замечательною. Кончилось тем, что
когда нас позвали пить чай, то, идя к столу с Островским,
я читал панегирик Чернышевскому. Он не возражал... Так же
мирно покончили мы и с утилитарностью. Я сделал уступку,
заметив, что сам всегда восстаю против голого дидактизма,
как, например, в стихотворениях Жемчужникова и А. Пле-
щеева, недавно печатавшихся в «Русском вестнике»,166 а он
уступил мне, согласившись, что всякое явление природы и
жизни, переходя в искусство, должно непременно, чтобы иметь
какое-нибудь достоинство, осветиться сознанием, пониманием
автора, должно пройти сквозь его душу, не как через дагер-
ротип, а слиться с его внутренней жизнью и явиться в стихе,
в образе, как результат духовного настроения и сознательного
чувства художника... Добившись этого согласия, я заметил:
«Согласитесь же, что явления окружающей нас живой жизни
гораздо скорее могут возбудить в душе нашей горячее, сильное
чувство и могут глубже проникнуть, даже должны проникнуть
глубже, нежели всякого рода явления неразумной природы
или конфектных отношений... Следовательно, если у нас нет
еще достойных поэтов в этом роде, нет общественной, живой
поэзии и все попытки на нее сбиваются на памфлеты, то нужно
жалеть об этом явлении и желать, чтобы поэты наши посвя-
тили себя серьезнее поэзии жизни, а не запрещать им касаться
живых современных вопросов, заключая из неудачных попы-
ток, что удачных и быть не может». И с этим Островский дол-
жен был согласиться.
За чаем сел я около П. Г. Редкина и завел речь о журнале
Чумикова... «А Вышнеградский вас с кафедры проклинает»,—
заметил Татаринов. «Как? Расскажите...» И пошла потеха...
Была тут речь и о рецензии акта, и о Ваньке, и о пасквилях,
и о педагогике Вышнеградского, и о его презренной душонке...
Часа два я с желчным наслаждением распространялся о педа-
гогической теории и практике Давыдова и Вышнеградского.
Редкий был вне себя от восторга. Вообще в наших понятиях
о воспитании и пр. мы с ним сошлись... В разговоре он кажется
лучше, нежели в статьях своих... Мне даже нравится его уклон-
19 Н. А. Добролюбов, т. 8
661
чивый тон, за которым как-то скрывается человек себе на уме.
Стрижен он как-то странно... Я не знаю, как назвать эту
прическу, в которой волосы на голове все совершенно ровны...
Это солдатская стрижка, только здесь волосы больше, чем
у тех, большею частью чуть не подбритых, служивых. Эта
стрижка придает несколько звериный вид г. Редкину; но лицо
его довольно умно; тон умеренный и уверенный... Стремления
благородны... Я ему сказал о своей статье, что передал Чуми-
кову; он обещался пересмотреть ее, заранее согласившись
с моей основной мыслию и выразивши мысль, что воспитание
именно к тому и должно быть направляемо, чтобы мало-по-
малу разрушать авторитеты в душе ребенка...166 Вообще
говоря, я на него произвел хорошее впечатление, и, прощаясь,
он усердно просил продолжения моего знакомства. Я был так
неловко и неожиданно застигнут этой просьбой, что сказал
просто: «я очень рад», и даже не поблагодарил его за внимание
и расположение.
Вышнеградский сказал нам сегодня на лекции, что все
замечания о византийских училищах и образованности в дис-
сертации Лавровского переведены из Нимейера буквально...
Думаю, что он врет, и поэтому надо справиться.167
В университете акт, на котором Срезневский читал речь
о палеографических трудах в России. Зыков 168 находит, что
его одушевление и жар, с которыми читал он, совсем нейдут к
палеографии и что жаль, зачем этот живой, даровитый человек
погубил себя мертвым буквоедством. Не разделяя исключи-
тельности Зыкова, я, однако, должен согласиться с ним в отно-
шении к Срезневскому.169
На акте виделся я с Павловым. Он все тот же мальчишка,
хотя лицо его строго ^и мужественно и, когда он серьезно
молчит, не лишено некоторой красоты. Он пенял мне, что
я совсем разошелся с ним. Я отвечал очень холодно... Он пу-
стился в желчные выходки против существующего порядка
в самом либеральном тоне... Я отзывался обо всем в тоне самом
умеренном... Так мы и разошлись...170
Со вчерашнего дня еще почувствовал я болезненное ощуще-
ние и, вследствие этого, тотчас после урока отправился в
Медицинскую академию, чтобы принять своевременно нужные
меры. Я пришел в № к Паржницкому, но его не застал и от-
правился к Александру Паржницкому на квартиру, где застал
и Поликарпа.171 Я сообщил им о своем положении, а Алек-
сандр (2—3 слова ирзб) сказал, [что теперь еще ничего (не-
сколько слов нрзб)], что это пустяки, и, наконец, по моей просьбе,
решился отвести меня в академию, к Вещицкому, который
562
в этих делах искусен...172 Александр сам немножко болел
тоже и уверяет, что это все вздор... *
Они славные люди, эти братья. Александр недалек в своих
соображениях и вообще очень наивен. Но доброта и готовность
служить ближнему у него необыкновенная. Поликарп осно-
вательней его и хотя столько же, может быть, добр, но спокой-
нее брата и менее, чем он, суетится... Живут они в чрезвы-
чайной бедности, на которую не худо бы посмотреть Сидорову.
Заговорили мы о стипендии, которую студенты желают полу-
чать вместо житья на казенном, — шестнадцать рублей в ме-
сяц, и Александр с Поликарпом говорят об этих шестнадцати
рублях как о вожделенном капитале, более которого им ничего
не нужно... Я заметил, что этого мало, так Поликарп удивился
и сказал: «А если на три рубля в месяц жить приходится,
и то можно...» Я изъявил сомнение... «Да, как же — вот брат
так жил... Только и платил, что три рубля за квартиру, а ел
казенный хлеб, который мы ему приносили после нашего обеда...
Так было больше месяца...» Вот этакое положение, признаюсь,
возмутительно...
9 февраля
С каким восхищением Александр рассказывал мне, что он
теперь отличную штуку выдумал... «Я даю хозяйке двадцать
пять копеек, и она делает мне за это десять — одиннадцать
котлет, которых стает мне на обед и ужин, и я всегда прячу
половину на другой день, так что приходится через день два-
дцать пять копеек, в месяц меньше четырех рублей... Ведь это
отлично!» И вот еще возможность жить и даже наслаждаться
жизнью, употребляя около четырех рублей на свой стол...
Говорят, что студенты бывали и такие здесь, которые по месяцам
одним картофелем питались... Вот наш пролетариат... А между
тем с казенного содержания, которое гораздо обильнее, готовы
бежать многие... Видно, чувство личности и свободы дейст-
вует сильнее грубой животности. О Дубовицком,173 новом
своем президенте, отзываются студенты очень нехорошо. Пре-
жде всего он фанатик, успевший уже выказать свое нераспо-
ложение к лютеранам и католикам; потом — он глупый фор-
малист, хлопочет о том, чтобы за каждым столом сидел стар-
ший и раздавал кушанье, чтобы в номера студентов не ходили
посторонние, и пр. Разумеется, этого сделать ему никогда
не удастся; но тем не менее направление и степень ума его
ясны, и если не это, то сделает он что-нибудь другое в подоб-
ном же роде... Напившись чаю, мы отправились в академию,
к Вещицкому. Этот поляк очень хороший человек — чрез-
19*
563
вычайно скромный, основательный и добрый, что редко слу-
чается все вместе. Он сказал мне, что болезнь моя — совер-
шенный вздор, и даже, как мне показалось, ему смешна была
боязнь моя за свое здоровье... Впрочем, он велел мне какую-то
примочку взять из аптеки и с корпией прикладывать... В ин-
ституте это все очень неудобно делать, но я кое-как еще справ-
ляюсь. Ранка все остается в одном положении и далее не рас-
пространяется... Вероятно, замечание Вещицкого, что это то
же самое, что угорь или прыщик на лице, справедливо.
Вчера же получил я письмо от Катеньки, которой не писал
с октября месяца. Я в восторге от ее писем, она очень умна,
я это всегда знал, но тут видно, что ее ум формируется... Пи-
шет она славно — лучше всех сестер. Я непременно должен
позаботиться особенно об ее будущности. Выдать ее замуж
за человека недалекого — опасно. Она имеет живую натуру
и в развитии своем, кажется, не остановится... Как жаль, что
я совершенно далек от нее... Что могут сделать письма, хоть
бы они даже каждую неделю писались? Только надоешь, а
все-таки я не знаю ее жизни, обстановки, в которой она живет...
Следовательно, как же и действовать на нее? Если бы летом
можно было с ней увидеться — это было бы совсем другое
дело!174
10 февраля
Целый день насквозь у Срезневского... И не жалею об этом...
Он меня просто очаровал сегодня своим поэтическим настро-
ением, своим юношеским, чистым влечением к науке... Вообще
он как-то в духе был сегодня — вероятно, потому, что облег-
чил свою душу признанием, что он не исключительный, ярый
филолог и понимает филологию не как светило наук, не как заня-
тие, необходимое для всех и каждого и само в себе заключа-
ющее высшую цель свою, а просто как вспомогательную науку
для исторических и даже, пожалуй, психологических разы-
сканий... Это было для меня совершенно неожиданно, и после
этого я охотно простил ему даже увлечение трудолюбием
Григорьева и требование от всех русских ученых, чтобы они
непременно заботились двигать вперед науку... Мы говорили
с ним о поэзии, — он много читал и восхищался Гофманом,
Ж. П. Рихтером, Мицкевичем... Мало понимает он язвитель-
ную насмешку Гейне, брошенную в минуты самого страстного
увлечения, но все-таки он чувствует силу его поэзии... Между
прочим, он сообщал мне некоторые свои воспоминания из жизни
в Харькове и из путешествия своего. И как живы эти воспо-
минания! Как полно они встают перед ним со всей своей об-
564
становкой, со всеми образами, которые составляли не только
группу, но и фон картины...175 И этот человек восстает против
философии, и он не понимает дарования, если оно не погубило
нескольких лет над составлением лексикона или разбором пары
строк халдейских слов! Это удивляет меня...
И сколько доброты при этом! Сегодня он читал мне письмо
от какого-то Карпова, уездного учителя в Могилеве, пропи-
тывающего своими трудами мать и сестру и просящего у него
работы. Срезневскому только показалось, что мало скромности
у этого господина, и он не знает, что с ним делать, чтобы найти
возможность помочь ему и вместе с тем продолжить его соб-
ственное развитие, что для него, судя по письму, действи-
тельно необходимо... Конечно, он ничего и не сделает для этого
бедного Карпова, кроме какого-нибудь ничего не стоящего
совета, но все-таки видна добрая душа в этой заботливо-
сти, в этой нежности, с которой выражается его, хоть и титу-
лярное, участие... Если б у него побольше характера да получ-
ше направление, что бы за золотой человек вышел из него,
с его умом живым и восприимчивым, с его сердцем юным и
поэтическим...
Сегодня весьма ярко выразилась чистота его совести. Ванька
прислал ему записку, в которой приглашал его на другой день
к себе по одному служебному делу и приписывал: «Предупреж-
даю вас, что дело неважное и потому беспокоиться нечего.
Против зависти, злобы и клеветы нужно вооружаться со-
знанием своей правоты и верного исполнения долга, по край-
нему разумению...» Это мне напомнило явление дурака в ка-
кой-то пьесе, который вдруг, запыхавшись, вбегает как су-
масшедший в комнату и кричит благим матом: «Не пугайтесь...»
Женщина, которую он хотел таким образом приготовить
к какому-то известию, падает, разумеется, в обморок. При-
писка Ваньки встревожила, по некоторым соображениям,
даже меня, постороннего делу, а Срезневский, прочитав за-
писку, только что рассмеялся улыбкой недоумения, пожал
плечами, положил бумагу на стол и через четверть часа забыл
о ней. Весь день ни разу он не показал ни малейшего признака
беспокойства и не дал повода думать, что он помнит о злове-
щем приглашении...
И февраля
Оказалось, что Ванька звал Срезневского затем, чтобы пока-
зать ему статью, присланную для напечатания в «Северную
пчелу», в виде критики на «Известия». Статья эта составляет
выдержку из доноса, посланного Блудову на Срезневского,
666
как полагают, Дубровским...176 Стоило же говорить такие
громкие фразы!.. Я сегодня не поехал к Татариновым на урок,
чтобы заняться у Срезневского и кончить на масленице прокля-
того грешника.177 Кажется, это мне удастся. Сколько-то по-
лучу я за этот мозольный труд... Неужели менее ста рублей?
Вот будет сюрприз-то!.. Признаюсь, судьба Филонова, полу-
чившего за переписку всей рукописи двадцать пять рублей,
и сознание бесцельности и глупости навязываемого мне труда
очень беспокоят меня.
12 февраля
Болезнь моя оказывается вздором, и я бросил примочку,
предписанную Вещицким... Это даже очень кстати теперь,
для удержания страстных стремлений, которые вместе с лю-
бовью к жизни и поэзии в последнее время очень сильно раз-
вились у меня... Ну, собственно говоря, я увлекаюсь более
нравственной стороной вопроса, нежели телесной (...) Между
тем у меня ужасно много стекается занятий. Из трех сочине-
ний, которые я должен представить к концу марта, не напи-
сано ни одной строки... К половине марта надобно написать
книжку о Кольцове; к половине февраля кончить статью о
langsamen Kopfen*178 для Чумикова, потому что исправление
перевода Васеньки Сабинина почти столько же стоит трудов,
как и самый перевод; к концу февраля, по крайней мере, на-
добно перевести письмо Эрбена о славянской мифологии,
которое дал мне Срезневский. Ему прислал это письмо Гиль-
фердинг, именно прося поручить мне, потому что Срезневский
когда-то писал ему обо мне.179 Это хорошо... С помощью Сци-
борского надо это дедо сделать... А там — на следующей
неделе — Крылов, вероятно, пришлет свои статьи: он уж их
получил теперь, да только сам хочет прочитать прежде...180 А тут
еще указатель к пятому тому «Известий», который тоже надо
сделать в этом месяце.181 Да пробная лекция по словесности,
да лекция Благовещенскому, да занятия для уроков у Татари-
новых и Куракиных, да Гейне, от которого я не могу оторваться,
да переписка, несколько месяцев уже запущенная и пренебре-
женная, но теперь более чем когда-нибудь необходимая...
Просто ужасно... Неужели я все это сделаю? Ведь еще и Амар-
тол не кончен. И еще работы дня на три... И не бывал я ни
у кого очень давно: ни у Галаховых, ни...182, ни у Черны-
шевского, ни у Разина... Черт знает что такое!
* Буквально — «медленных головах» (нем.); здесь в значении — «го-
ловах с медленным пониманием». — Ред.
566
2fi мая 18з
Поэтизируя все на свете, по своему глупому характеру
я вздумал опоэтизировать и свои отношения с Машенькой и
дошел до того, что в самом деле привязался к ней и увидел в ней
тоже некоторые признаки привязанности. Дошло до того,
что я решился с сентября месяца жить вместе с ней и нахо-
дил, что это будет превосходно. Я даже сказал ей об этом,
и она согласилась с охотой... Это было черт знает какое поло-
жение: я не понимал сам себя, хотя рассуждал очень ясно и
основательно. Я начинаю понимать сумасшедших, помешав-
шихся на одном каком-нибудь пункте: вот я теперь и со-
чинения написал об Амартоле и о Плавте,]84 и три экзамена
сдал, и общество посещал, и с товарищами толкую... никто
решительно не замечает, что я сумасшедший, потому что о
пункте моего помешательства я ни с кем не говорю ни слова...
До сих пор ни один человек не узнал моей тайны, и только
я сам могу любоваться картиной своей глупости... Я не знаю,
как назвать мое чувство к Машеньке. Если бы я любил гром-
кие фразы и хотел обманывать себя, то, конечно, провозгла-
сил бы, что я влюблен; но по совести — это, кажется, вздор,
если только вообще любовь не составляет такого же вздора.
Но нет, другие чувства у меня были и к Дунечке Улыбышевой,
и к Верочке Пет(?), и к ФеничкеЩепотьевой.185 Правда, я молод,
молод был тогда: я думаю, мне было всего лет десять или две-
надцать — тринадцать... А теперь положение совершенно осо-
бенное. В четверг я зашел к Машеньке, разумеется, с извест-
ною целью... Между прочим, показал я ей свой портрет, кото-
рый я только что взял у Блисмера 186 и нес с собой. Она начала
меня упрашивать, чтобы я ей подарил его... Я сказал, что
не могу, потому что отсылаю его к сестре. Она схватила порт-
рет и спрятала к себе... Яне препятствовал, но повторил, что
не отдам его ей. Она снова начала упрашивать, ласкала, цело-
вала, плакала, наконец рассердилась и сказала, что не отдаст
мне портрета. Я хладнокровно и резко заметил, что намерен
непременно получить его и без него не выйду из комнаты.
Тогда Машенька вынула портрет, швырнула его мне и села
к окну... Я посмотрел на портрет, уложил его, завязал снова
в бумагу, которой он был обернут, потом подошел к Машеньке
с улыбкой примирения и говорю ей: «Ну, Машенька, так
ссориться хочешь...» — «Да отстаньте, пожалуйста», — слышу
в ответ и вижу, что Машенька сердита не на шутку... Я сделал
еще попытку помириться и вынудил ее сказать наконец:
«Я помирюсь, когда ты мне другой принесешь портрет». Это
567
была уже большая уступка с ее стороны, потому что я сам
предложил ей, что, если ей хочется, то для нее я сделаю другой
портрет. Но тут я сам уже был сердит и ушел, не сказавши
ничего положительного. Но этот вечер и следующий день
я не мог забыть о Машеньке и вчера поутру наконец послал
ей записку, в которой говорю, что если она хоть немножко
ко мне привязана, то не станет ссориться из-за глупости и отве-
тит на мою записку, а я с радостью готов ей подарить мой порт-
рет. Если же не ответит, то знакомство наше прекратится.
В письмо вложил я и конверт, на котором сам надписал мой
адрес... Начиная со вчерашнего вечера, я все ждал ответа,
но его до сих пор нет. Неужели она не ответит? Мне это ужасно
неприятно, тем более что я был почти уверен в ее искренности...
В доказательство этого я еще в пятницу отправился к Штре-
меру и снял другой портрет; к сожалению, он скверно вышел,
и надо завтра снова снять; а то бы я, кажется, еще вчера,
не дожидаясь ответа, отправился сам к Машеньке и помирился...
Черт знает какие обстоятельства могут заставить ее не отве-
тить: и ложный стыд, и надежда, не приду ли я сам, и оби-
женное самолюбие, и легкомыслие, и, наконец, неуменье
написать что-нибудь в ответ на мои слова... Это ведь я такой
борзописец, что марать бумагу для меня самое легкое и при-
ятное дело; а она, может быть, плачет теперь, но никак не мо-
жет придумать, что бы мне написать. Она же мне все говорит,
что я такой насмепишк и что ей совестно иногда даже говорить
со мной, чтобы я не стал смеяться... Черт знает, скверное
мое положение. Но лучше, кажется, порешить разом и с са-
мого начала, чем вести дело далеко... Ежели она любит, ежели
ей жалко меня, то, несмотря ни на что, она напишет; если же нет,
то навязываться нечего. Она так умна, что тотчас поймет мою
слабость, и тогда мне будет плохо житьсней... А я еще не остав-
ляю все-таки этого намерения, и если получу от нее ответ,
непременно его исполню...
13 июля
Чтобы не упустить из вида этой замечательной истории,
припомню ее теперь... Волнение мое продолжалось несколько
дней. Однажды мне сказали, что ко мне есть письмо по город-
ской почте: я изменился в лице (что со мной чрезвычайно редко
бывает), побледнел, потом покраснел и побежал получать его.
Но письмо оказалось от Чумикова. Неделю ждал я. Наконец,
рассудку вопреки, отправился сам, под тем предлогом, что
мне нужно взять книги, оставшиеся у Машеньки. Являюсь
на квартиру Битнер, где она жила, звоню — нет ответа... еще
668
и еще... и еще раз... Никого... «Черт знает что такое», —
подумал я — и пошел кругом переулками, мимо Вознесен-
ской церкви, потом опять взошел на крыльцо дома Михайлова.
В прогулке моей прошло около четверти часа, но и теперь
повторилась та же история... Потеряв терпение, я взошел
наверх и позвонил у хозяйки. Она вышла ко мне и сказала,
что Машенька ушла от них в то самое время, как я писал
к ней записку, — в субботу. «Следовательно, записка не до-
шла», — подумал я и решил отыскивать Машеньку. Madame
Битнер дала мне адрес, написанный рукою Машеньки очень
грамотно. На обороте его было написано: «Милый Вася! при-
ходи ко мне — мне очень нужно поговорить с тобой... Жду
тебя с нетерпением...» Это меня покоробило немножко. Но
все-таки я отправился. Оказалось, что Машенька поступила
в , известный у нас под именем деревянного. Встретила
она меня очень холодно и сердито, но сквозь ее досаду так
сильно проглядывала внутренняя тоска, глаза были так за-
плаканы, в голосе слышалось столько смущения и сожаления,
что я решился во что бы то ни стало помириться с ней и спасти
ее, если возможно. Я стал опять укорять ее за переход в ,
и притом такой отчаянный. Она, уже с примесью горького
ожесточения, после которого женщина обыкновенно совсем
опускается и забывает себя, сказала мне после незначительных
нескольких оговорок: «Да, вот теперь из-за двадцати пяти
целковых в должна жить...» — «Как так?» — «Так...»
И оказалось, что она должна была хозяйке, что хозяйка реши-
лась свою квартиру тоже оставить и требовала с нее денег,
взять ей было негде, и она должна была идти к мадам Бреварт.
(ДНЕВНИК 1859 ГОДА)
5 июня
Сегодня в три часа утра Некрасов, воротясь из клуба,
сообщил мне, что Искандер в «Колоколе» напечатал статью
против «Современника» за то, что в нем предается поруганию
священное имя гласности. В статье есть будто бы намек на то,
что «Современник» подкуплен триумвирным бюро. Если это
правда, то Герцен человек вовсе не серьезный. Так легкомыс-
ленно судить о людях в печати — ужасно дико. Но чем более
думаю я об этом известии, тем более убеждаюсь, что Некра-
сову только так показалось и что, в сущности, намека этого
669
нет.1 Нужно поскорее достать «Колокол» и прочесть статью,
а затем решиться, что делать. Во всяком случае, надо писать
к Герцену письмо с объяснением дела.2 Меня сегодня целый
день преследовала мысль об этом, и мне все было как-то не-
ловко: как будто у меня в кармане нашлись чужие деньги,
бог знает как туда попавшие... Однако хороши наши передо-
вые люди! Успели уж пришибить в себе чутье, которым прежде
чуяли призыв к революции, где бы он ни слышался и в каких
бы формах ни являлся. Теперь уж у них на уме мирный про-
гресс при инициативе сверху, под покровом законности!.. Я
лично не очень убит неблаговолением Герцена, с которым
могу померяться, если на то пойдет, но Некрасов обеспокоен,
говоря, что это обстоятельство свяжет нам руки, так как зна-
чение Герцена для лучшей части нашего общества очень сильно.
В особенности намек на бюро оскорбляет его, так что он чуть
не решается ехать в Лондон для объяснений, говоря, что эта-
кое дело может кончиться и дуэлью. Ничего этого я не пони-
маю и не одобряю, но необходимость объяснения сам чувствую
и для этого готов был бы сам ехать.3 Действительно, если
намек есть, то необходимо, чтобы Герцен печатно же от него
отказался и взял назад свои слова. Но мне все кажется, что
вся эта история — чистейший вздор — какое-нибудь недора-
зумение.
Сказал сегодня И(вану) М(аксимови)чу (Сорокину) об этой
истории: смеется и отзывается неуважительно о всем «Коло-
коле», попрекая им Герцена. Уверяет, что молодые люди пони-
мают тенденции «Современника» и им сочувствуют. Я сам
то же думаю, да только много ли проку-то от этого?
От С. Н. Федорова получил письмо с водянистыми выра-
жениями сочувствий, дгГот Бордюгова довольно горячее письмо,
вот и все пока.4 А здесь настоящее сочувствие только и нашел
я в Ч(ернышевском), О. да С. Есть, правда, еще Н(овицкий?),
Ст(аневич?>, Д(обровольский?),5 — да кто их знает, что
они за люди. Во всяком случае, мало нас; если и семеро, —
то составляем одну миллионную часть русского народонасе-
ления. Но я убежден, что нас скоро прибудет.6
ЗАПИСИ ДНЕВНИКОВОГО
ХАРАКТЕРА
ЛЕТОПИСЬ
КЛАССИЧЕСКИХ* ГЛУПОСТЕЙ
(Выдержки иа дневника #***^
Се яз недостойный приступль начат спасти дела, яже всякаго приме-
чания и похвалы суть достойна и яже суть истинна во истину. И располо-
жих яз по днем писание свое, и придеся по глупости единой на всяк
день. Чесо ради и предлагаю сие вам, читателем доброродиым. Начнем,
благословясь.
Понедельник, 9 генваря 1850 г.
Ныне мы в первый раз собрались после вакации. Один ученик умер
у нас во время святок. Р. рассказывал об этом С. и сказал, что тот умер
25 декабря, в пять часов утра.
— Ну, слава богу, хоть разговеться-то успел! — сказал С.
(Истинное происшествие.)
Вторник, 10 генваря
Ныне был у нас класс геометрии. Учили о параллелограммах. А. стал
читать урок и вместо слов: прямая, соединяющая вершины двух противо-
лежащих углов в параллелограмме, называется диагональю, сказал: пря-
мая, собирающая смешанных провопиющих дубов в Палерме, называется
долгополою...
(С грехом пополам.)
* Не подумайте, что мы говорим о классической древности! Как можно... Избави
нас от этого боже! Производите это просто от слова «класс», то есть глупости, сделанные
в классе учениками. Больше тут нет ничего. — Прим. ред.1
571
Среда, 11 геиваря
Ныне К. читал урок из словесности. Нужно было читать: сочинения
прозаические разделяются па описательные, повествовательные, ученые,
ораторские и смешанные, то есть разговоры и письма. А он прочитал:
сочинения поразительные разделяются на спасительные, повелительные,
ученые, краковские и смешные, то есть раздоры и письма.
(С грехом пополам).
Четверток, 12 генваря
Ныне был класс богослужебных книг. П(аисий?) читал о исправле-
нии книг и, дошед до того, что в 1626 повелено не читать в молитве слово
«и огнем», неправильно прибавленное к словам: «освяти воду сию духом
твоим святым», прочитал это место так: «в 426 г. повелено печатать это
слово «огнем"».
(Истинное происшествие.)
Пятница, 13 генваря
Ныне спросили Н., что такое эра. Он немного подумал, потом собрался
с мыслями и отвечал: вера.
(Истинное происшествие.)
Суббота, 14 генваря
Ныне нужно было нам подать рассуждение о том, что не должно
прилепляться к земным благам, а С. написал: не должно прилепляться
к земным богам. И наврал ужасно. Вот его рассуждение, которое я выпи-
сываю с дипломатическою Точностью:
(Преувеличено.)
ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ИЗРЕЧЕНИЯ
Утопая в блаженстве, он все-таки несчастлив.
Итак (после длинного раскрытия материи), из этого
текста не внидет в злохудояшю душу премудрость;
следует заключить, что вы хотите теперь учиться
богословию.
Жизнь есть проявление сил каких-либо духовных
или материальных в известном существе.
Лесть — порок; следовательно, лестный — порочный.
572
Сентябрь 6.
» »
Сентябрь И
» »
Сентябрь 18. Вера есть живое, внутреннее убеждение в истинах хри-
стианских.
» » Богопознание есть основанное на откровении познание
бога.
Сентябрь 20. Крысы, мыши, зайцы, кролики плодятся чрезвычайно
быстро, так что родят по четыре раза в месяц.
22 сентября Чем познания наши многостороннее, тем они основа-
тельнее, а чем одностороннее, тем неосновательнее,
поверхностнее.
23, 24 сентября. Символ апостольский есть тот самый, который нахо-
дится в XV главе книги деяний апостольских, в посла-
нии иерусалимской церкви. Это символ не догмати-
ческий, а нравственный.
23 сентября. При переводе некоторых слов из одного языка в дру-
гой бывает или незначительная перемена букв, как,
например «кадка» от «Садко», «сено», от «foenum»,
«дом» от «domus», «царь» от «caesar», а в других произ-
водится довольно значительная перемена, как, напри-
мер, в слове — «внимание» от «animus».
24 сентября «Divinus» — значит «божественный», «дивный», и «див-
ный» наше именно происходит от «divinus».
25 » Ни одна пословица не переводится па другой язык
от слова до слова, исключая некоторых.
з> » Когда существительное среднего рода, то к нему никак
нельзя приложить слова: мать, а надобно говорить:
отец. Например, нельзя сказать: отечество есть мать
наша, а надобно говорить: отечество есть отец наш,
хотя по-латыни и говорится: patria est mater nostra.
» » Никак нельзя сказать: «увенчал славою». Если это
метафора, то метафора самая нелепая, которую ни-
как нельзя допустить в правильном слововыражении.
2 октября Однажды какой-то оратор в английском департаменте
говорил... не помню, об чем бишь он говорил...
4 октября Святость в боге есть неуклонное стремление к добру.
» » Слово «воля происходит от греческого [ЗооХт].
» » Нет ни одного слова, которое бы выражало точно такое
понятие, какое уже выражается другим словом, и
если есть такие слова, как, например, шуба, тулуп,
зипун, халат, кафтан, которые выражают одно и то же,
то это слова, прившедшие из других языков.
» » Богатство слов, или многое множество слов в языке, —
хотя, с одной стороны, делает несовершенным язык,
но, с другой стороны, придает и многие совершенства
языку.
673
PRO MEMOШA *
Добродетель есть summum bonum ** каждого человека. Доброде-
тельный человек достоин уважения, хотя бы всего прочего лишен был.
Без добродетели все другие выгоды не избавят его от поношения и пре-
зрения.
Любить тех, которые даровали нам жизнь, — есть священнейший
закон природы.
Кто я, — говорит Руссо, — кто я? и почему владыка природы нисхо-
дит моим слабостям? Человек в своей краткой жизни есть не что иное,
как легкий пар, исчезающий от лучей солнца. Блеск его есть мрачная
ночь. Дни его проходят, как тень, которая через минуту скрывается.
Разум — великое слово. Что есть разум? Разум есть путеводитель
воли. Его впечатления предшествуют нашим склонностям и желаниям.
Итак, утверждение его в истине есть источник и основание правоты сердца.
Тогда не только намерения, но и самые помышления наши не уклонились
бы от пути законов и добродетели.
(ПАМЯТНЫЙ ЛИСТОК 1853 ГОДА)
12 июня Рассуждение о заслугах Константина.1 6 стр. в 4-ю д(олю)
л(иста).
13 июня Рассуждение о заслугах Константина. 1 стр. в 4-ю д. л.
14 июня Рассуждение о заслугах Константина. 2 стр. в 4-ю д. л.
15 июня Рассуждение о заслугах Константина. 2 стр. в 4-ю д. л.
22 июня Написал стихотворение. 2 20 стихов. х/2 стр. в 4-ю д. л.
25 июня Писал к А. М. Крылову3 о своих стихах. 4 стр. в 4-ю
д. л.
26 июня Написал экз(аменскую) задачу о значении главопр. (?).4
6 стр. в 4-ю д. л.
» » Написал задачу о том же для И. А. Веселовского. 2 стр.
в 4-ю д. л.
» » Написал рассуждение экз(аменское) о трудности самопозна-
ния для А. И. 3. 2 стр. в 4-ю д. л.
4 июля Писал «Провинциальная холера». Рассказ. 14 стр.
в 4-ю д. л.
6 июля Писал к И. М. Сладкопевцеву. б 1 стр. в 4-ю д. л.
8 июля Писал к И. М. Сладкопевцеву. 1 стр. в 4-ю д. л.
10 июля Писал к И. М. Сладкопевцеву. 3 стр. в 4-ю д. л.
16 июля Прист(упилр) к проповеди в VI неделю по пятидесятнице.
2 стр. в 4-ю д. л.
* Для памяти (лат.). — Ред.
** Высшее благо (лат.). — Рее
674
4 августа Письмо домой. в 1 стр. в 4-ю д. л.
10 августа Письмо домой. 4 стр. в 4-ю д. л.
18 августа Мое призвание к педагогическому званию.7 4 стр. в 4-ю д. л.
ЗАМЕТКИ И РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ ЛЕКЦИЙ
СТЕПАНА ИСИДОРОВИЧА ЛЕБЕДЕВА
Января 11 1857 г.
Булгарин издавал «Северный архив», J в котором явилось несколько
статистических и исторических исследований. Степан Исидорович думает,
что это делает Булгарину большую честь...
Из романов замечательным для своего времени кажется С. Ис. «Иван
Выжигин», в котором, по мнению почтенного профессора, блистательно
изображены нравы и обычаи мелкого дворянства в России. «Петр Выжи-
гин» был продолжением «Ивана», и оба вместе характеризуются превос-
ходно известной эпиграммой:
Фаддей родил Ивана, и пр.2
«Дмитрий Самозванец» «с особенною идеею» — взятою, впрочем,
у Платона, — что Самозванец подготовлен иезуитами. 3 Это очень основа-
тельно, по крайней мере не менее, чем замечание Тяпкина-Ляпкина, что
это все француз гадит...
«Мазепа» — даже по словам Ст. С. — еще хуже, чем «Димитрий».
Впрочем, он свое мнение основывает на том, что Булгарин больше зани-
мается Мазепой, нежели Полтавой, — не так, как Пушкин.
«Записки Чухина» и пр. в историческом отношении имеют будто бы
значение. Воспоминания Булгарииа, если бы им можно было в чем-нибудь
верить, — тоже могли бы иметь свое значение.
Статьи Булгарина критические, философические — по поводу лавоч-
ников и пр., не совсем беспристрастны, как деликатно выражается Ст.
Ис, напоминаюпгий в этом случае даму приятную во всех отношениях,
что для него составляет уже большой шаг вперед потому, что обыкновен-
но-то он напоминает просто московскую даму, о которых говорил Фа-
мусов:
Словечка в простоте не скажут, все с ужимкой...
Лажечников И. И. написал три романа и три драмы — «Христиерн II
и Густав Ваза», «Дочь еврея» и «Окопировался», рассказы — «Беленькие,
серенькие и черненькие». Кроме того — «Записки походные», «Гримаса
моего доктора»...
«Последний Новик» — взят из времени завоевания Лифляндии. По-
следний Новик — противник распоряжений Петра, сторонник Софьи.
675
У пего несколько таинственное происхождение: по крайней мере Ст.
Ис. не доискался, чей он сын, хотя в романе это высказано с поразитель-
ной, редкой ясностью. Затем Последний Новик убеждается в правости
стремлений Петра и посвящает свою жизнь на служение его замыслам
ко благу России. Здесь хороши картины Остзейского края, быт расколь-
ников; впрочем, не совсем определенно; и Паткуль, постановленный очень
возвышенно, с русской точки зрения, равно как и сам Новик.
«Ледяной дом» — эпоха Бирона. Главное лицо здесь Волынский.
«Обычаи тогдашние и житейские некоторые событья» служат содержанием
этого романа, по глубоко верному и характеристическому замечанию
Ст. Ис. Он представляет ряд картин, чрезвычайно занимательных, хотя
Волынский и Бирон представлены будто бы неверно.
«Басурман» — время Иоанна III, начинается его смертью. Вслед
за тем рисуется ряд картин из нравов иноземцев в Москве того
времени.
В рассказе о «Черненьких, беленьких и сереньких» Лажечников
рисует ряд типов из современного общества, и особенно хорош тип соля-
ного пристава и его дочери, «человека честного, воспитавшего дочь и вы-
давшего ее замуж»: это действительно хороший тип!!! Впрочем, сам
Ст. Ис. сознается, что подобных людей нет на свете... Это по крайней мере
наивно...
О драмах Лажечникова Ст. Ис. может сказать только то, что в них
нельзя узнать Лажечникова, потому что тут напыщенность, неестествен-
ность, аффектация. Как будто всего этого не видим мы в высокой степени
и в романах Лажечникова!..
Язык в романах и особенно в драмах Лажечникова отличается одно-
образием в приемах разговора. Это было, впрочем, общее свойство тогдаш-
них писателей.
Вельтман — писал очень много, так что Ст. Ис. не может даже
перечислить их. Он находит — удивительное дело! — общее что-то
между Загоскиным, Лажечниковым и Вельтманом!.. Конечно, все трое
люди, все трое русские, все трое — писатели, но все же... Как же
это?!.
У Вельтмана есть, по словам Ст. Сид., две, а по-моему, — три по-
вести в стихах: 1) «Муромские леса», 2) «Беглец», 3) «Троян и Ангелица».
Кажется, это составит — три? Наконец, Ст. Сид. перечисляет: 1) «Кащей
бессмертный», 2) «Странник» (особенный роман, замечает Ст. Ис, как
видно, никогда не видавший его), 3) «Святославич», 4) «Каломерос»,
5) «Лунатик», 6) «Александр Филиппович Македонский», 7) «Виргиния»,
8) «Сердце и думка», 9) «Ротибор Холмоградский», 10) «Новый Емеля»,
И) «Приключенья из моря житейского», 12) «Чудодей».
Самые лучшие романы: «Кащей бессмертный», «Сердце и думка» и
«Приключенья». Но эти романы хороши по картинам, не по сцеплению
событий и не по характерам действительности; устройство целого вполне
676
произвольно и похоже на Дюма, только глупее еще. Во многих романах,
особенно исторических, у Вельтмана есть еще особенная^ черта, выдаю-
щаяся особенно в «Святославиче». Это — язык, которым говорят дей-
ствующие лица. Они говорят так, как должны были, по соображениям
Вельтмана, говорить в ту отдаленную эпоху.
Января 15
Вельтман писал также и ученые исследования о древнейшей эпохе
русской истории. Сюда относятся — «Достопамятности Московского
Кремля» (!!!) (вот уж никогда бы не подумал, что это относится к древней-
шей эпохе русской истории). Он же составил описание Оружейной палаты.
«О господине Великом Новгороде» — статья, в которой Вельтман пустился
в глубокую отдаленность. (Так вот что! Это называется глубокой отдален-
ностью, а древнейшая эпоха, должно быть, значит просто прошлые вре-
мена.) Вельтман переложил также «Слово о пълку Игореве». Но до сих
пор он у нас остается самым ярким и блистательным рассказчиком в частях
и самым неестественным в целом.
Были и другие романисты, второстепенные. О них можно сказать
несколько слов. Между ними можно назвать Ушакова, Полевого, Беги-
чева, Степанова, Калашникова, Перовского, Штевена, Корсакова, Камен-
ского, Башуцкого.
В. А. Ушаков подарил Ст. Сид. (нас) романом «Кот Бурмосека» —
название странное. «Киргиз Кайсак» изображает киргиза, несколько
странного в обществе. (По-моему — это гениальная характеристика рома-
нов Ушакова!) «Рассказы инвалида» 4 неверны природе, а только имеют
в виду поучительную цель...
Полевому принадлежат немногие романы и многие рассказы. Два
романа больших: «Клятва при гробе господнем» и «Аббадонна». Оба не
заслуживают внимания Ст. Ис. Хорошо, что не заслуживают!.. Мелкие
статьи заслужили внимание Ст. Ис, в виде сборников: «Мечты и были» 5
и «Новый живописец общества и литературы». И уж истерзал же их Ст.
Ис. По его мнению, в «Мечтах» Полевой хотел успокоиться от гонений
судьбы. Блаженство безумия он считает одной из мечт! «Были» — по его,
весьма замечательны, потому что отрывок из них помещен был в хресто-
матии Галахова. «Мешок с золотом» также хорош, говорит важно Ст.
Ис. Чем? — желал бы я спросить... В «Живописце» много верных очерков
нравоописательных. Больше об этом Ст. Ис. ничего не мог сказать, потому
что иначе нужно бы ведь было прочитать «Живописца». Общими фразами
отделаться, конечно, гораздо лучше.
Бегичев — явился у нас в первый раз с романом весьма хорошим:
«Семейство Холмских», и в заключение своей деятельности, которая еще
продолжается (как же заключение с продолжением?), с «Провинциальными
сценами». Провинциальные нравы у него лучше, чем у Загоскина. «Ольга»—
весьма слабый роман.
077
Степанов, которого мы забываем^ не по заслугам (то есть мепее, чем
он заслуживает). «Постоялый двор» его обнаруживает в Степанове худож-
ника весьма замечательного, по словам Ст. Ис, который этим суждением
обнаруживает в себе критика весьма незамечательного. «Тайна» и «При-
хоть» — слабы.
Масальский был у нас — эпически выражается Ст. Ис. Кроме басен
(или басней, по выражению Ст. Ис), у него есть романы. «Стрельцы» —
картина бунтов стрелецких, с поэтическими добавлениями: справедливо!!
«Черный ящик» тоже занимателен: он основан на чувстве любопытства.
«Бородолюбие» и «Регентство Бирона» касаются эпох в высшей степени
интересных (интереснее и быть не может). Масальский представил не-
сколько картин весьма замечательных: скоро их можно будет видеть
на выставке.6
Калашников — по достоинству своих произведений гораздо ниже.
Он изображает быт купеческий в «Дочери купца Жолобова»; но весь ро-
ман совершенно неестествен. Впрочем, как и во всех произведениях,
есть превосходные картин-н-ны-ы-ы. Слабее еще — «Автомат» и «Камча-
далка».
Погорельский написал «Монастырку», по замыслу принадлежащую
к карамзинской эпохе. Все, что о ней сказал Ст. Ис, относится к письму,
помещенному в хрестоматии Галахова. Видно, что его воспоминания о ро-
мане Погорельского весьма смутны. Знает он только, что тут есть ряд
неправдоподобных сцен и есть сцены хорошие. Цыгана Василия он ни-
как оправдать не может, как будто его кто-нибудь просит об этом!.. Се-
мейство тетушки, по его мнению, очерчено очень хорошо: новое дока-
зательство смутности его воспоминаний и вообще понимания! Другие
произведения Перовского гораздо хуже. «Двойник» — ряд сцен весьма
несбыточных.
Штевен — мало известен, и, может быть, по справедливости, потому
что слишком ужасные сцены рисует (так почему же он неизвестен: по
справедливости или по ужасным сценам?). «Провидение», «Цыган» — два
рассказа Штевена — правдоподобны даже, но слишком ужасны. (А о
«Солнечном луче» — Ст. Сид. и не знает, кажется!).
Корсаков — написал «Креолку», возбуждавшую общее любопытство,
но теперь упадшую. То же и о «Мещанине» Башуцкого.
В этом заключается, по Ст. Сид., все, что было сколько-нибудь заме-
чательного в романической литературе 1820—1840 годов. А Зотов, Куколь-
ник, гр. Соллогуб, Воскресенский, Орлов, Кузмичев, Зряхов?
Но есть еще писатели повестей, которые выше предшествующих.
Замечательны:
Марлинский, которого литературная деятельность слагается из по-
вестей и ученых (!!) статей. В повестях изображен кавказский быт: «Амма-
лат-Бек», «Мулла-нур». В других — рыцарские времена: «Ревельский
турнир», «Замок Нейгаузен». Отношенья новгородцев к рыцарям тут же
578
изображены. Есть еще ряд статей, касающихся русского быта: «Латник»,
«Мореход Никитин». Характер всего, что он писал, — да §удет раскрыт
уже в следующей лекции. На сей раз довольно. Довлеет дневи злоба его,
то есть Ст. Ис, на русскую литературу, которую он губит беспощадно,
не краснея...
Января 22
Марлинский был самым крайним (крайнее и быть не может) выраже-
нием карамзинского периода. Все лучшее у Марлинского составляет ту
впечатлительность, тот эффект, которым он может поразить читателя.
Этого оборота я не понимаю; но Ст. Ис. употребляет его, не заботясь
нисколько о моем непонимании, и продолжает, что он с братией (он гово-
рит просто — мы) далеки от того увлечения, которым публика наша бо-
лела около 40-х годов. (Он, как видно, воображает, что время деятель-
ности и славы Марлинского относится к сороковым годам.) Необыкновенно
резко выдается случайность и неестественность, которая у Карамзина
была как-то мягче. Красок местности и народности у Марлинского нет,
у него человек стушеван, по щеголеватому выражению Ст. Ис. Оттого,
думает он, цена Марлинского упала: такой положительный образ оценки
писателя делает честь практическому направлению Ст. Сид. Слог Марлин-
ского тоже нехорош, напыщен и неестествен, и теперь он не нравится,
как и все марлинское. (Это слово, хотя и не совсем правильно произве-
денное Ст. Ис, мне необыкновенно нравится). — Как беллетрист, Мар-
линский, следовательно, весу не имеет. (Это уж черт знает что такое.)
«Но имя этого литератора история литературы может произносить с по-
четом». Конечно, кто же ей мешает? Особенно, если история литературы
воплощается в лице Ст. Ис и, таким образом, подходит под общее правило,
что дуракам закон не писан... Ст. Ис. уважает Марлинского за ученые
и критические статьи, особенно за статью о «Клятве при гробе господ-
нем». Правда, что эти статьи критические, но уж никак не ученые.
В критических статьях Марлинский явился «установителем того нового
направления, которое ныне господствует в критике» (МП). Это вырази-
лось в его взгляде на предметы и в способе критики, хотя он и щадит
еще ложноклассицизм. Таким образом, Марлинский имеет значение, как
ученый.
Павлов Н. Ф. издал три повести: «Аукцион», «Ятаган», «Маскарад»,
потом еще три повести: «Именины», «Демон», «Миллион». Он же писал
стихи, письма к Гоголю по поводу «Переписки» и критику «Чиновника»
Соллогуба.7 У него в повестях преобладают растрепанные чувства. Ст.
Сид. находит, что в «Демоне» чиновник бежит к начальнику бог знает
зачем, и большого труда стоило растолковать ему, что чиновник из своей
жены хочет сделать спекуляцию. Это стоит таинственной необъяснимости
происхождения Последнего Новика. Тем не менее справедливо, что по-
вести Павлова, имея всегда в основании хорошую мысль, в подробностях
679
диковаты. Особенно Ст. Ис. жалуется на то, что по прочтении повести
Павлова остается не совсем разумным; а он хотел бы себе разума добыть
в повести! Вот чудак! Нет, уж если природа обидела, так тут ни Павлов,
ни сам Гоголь не поможет... Ст. же Сид. и служит тому доказательством...
Павлов дурно изображает вообще аристократический круг. — Критика
его — превосходнейшая.
Сенковский — отличался и повестями и учеными сочинениями. По-
вести его известны под именем Барона Брамбеуса. Сенковский замечате-
лен как ученый и успел бросить много светлых понятий в своих критиках
при всей их дикости, — например, он развил мысль о единстве мифоло-
гических и гномических понятий у всех народов.8 В повестях его всегда
есть мысль, но развитие его страждет фантастическим и сальным остро-
умием. Лучшее — «Вся женская жизнь в нескольких часах» (а не частях,
как говорит Ст. Ис); таковы же «Любовь и смерть» (кажется, нет такой
повести),9 «Предубеждение» и др. (как хорошо здесь это «и др.»).
Кн. Одоевский — относится к тому же времени. Одоевский получил
разностороннее образование. В 1824 году он издал сборник «Миемозина»,
и с той поры он занялся особенно немецкой философией и пустился в ми-
стицизм, подражая отчасти Гофману, но без силы его воображения и по-
тому довольно пошловато. В последнее время Одоевский написал ряд
рассказов для простонародья. Он издавал «Сельское чтение»,10 и в рус-
ском духе, молодецкая, как по-моему, речь текла в этих рассказах, в ко-
торых он старался мужика вразумить об электричестве. Его повести Ст.
Сид. рассказывает с 4-х сторон: 1) природу, 2) искусство, 3) общество,
4) человека. 1. «Сильфида», «Саламандра», «Игоша» — дичь неимоверная,
с претензией на глубокий психологический анализ; Ст. Сид. упрекает
еще эти повести за то, что из них нельзя демонологии народной выучиться;
но я не разделяю с ним этого специального негодования. 2. «Последний
квартет Бетховена», «Себастиян Бах» и пр. «ныне гораздо меньше могли бы
иметь значения». 3. «Княжнаг Зизи», «Княжна Мими» — изображают выс-
шее общество неверно и неглубоко (если уж такой знаток высшего об-
щества, как Ст. Сид., решает это, то надобно вполне верить). 4. «Брига-
дир» удовлетворяется общими чертами, а не вводит в душу событий, со-
вершающихся в повести. (Черт знает что это такое!.. Едва ли Ст. Сид.
понимает сам, что говорит...) Самое лучшее у Одоевского — простонарод-
ные статьи. Остальные «и до сих пор еще с трудом читаются», — говорит
Ст. Сид., следовательно, Одоевский опередил свой век. Будет, следова-
тельно, время, когда он легко будет читаться, и потомство оценит его...
Оригинальное воззрение.
Гр. В. А. Соллогуб замечательнее всего своей повестью «Тарантас».
(Хорошее понятие о повести.) Другие замечательные — «История двух
калош», «Большой свет», «Три жениха». Драматические произведения —
«Цветобесие», «Сотрудники», «Чиновник». В повестях он изображал
типические явления, и до некоторой степени он достиг этого, умевши
580
уловить несколько характерных явлений, особенно в «Истории двух
калош», быт студентов и немцев. В «Трех женихах» несколько сцен про-
винциальной жизни, но особенного ничего нет.
Января 29
Чтение повестей Соллогуба приятно занимает, но после чтения ничего
не остается. В «Тарантасе» он лучше всего. Но и здесь для Ст. Ис. идея
его довольно смутна, а по-моему, подла и несправедлива, хотя и выра-
жается довольно ясно, несмотря на противоречия... О Соллогубе «Москви-
тянин», 1841, № 5.
Драматические пьесы. «Цветобесие» — на случай, равно как и другие
его драматические пьесы. «Цветобесие» имела сначала некоторый успех, —
«Сотрудники» — ничего не значащая, и «Чиновник», отделанный Павло-
вым. «26 авг. 1756 г.)11 — на юбилей театра — очень плоха, никуда не
годится.
Основьяненко (Квитка), писавший на малороссийском языке и на рус-
ском, — повести и комедии: «Наталка Полтавка», «Москаль Чаривник».
Лучшие пьесы были до Основьяненко, да еще «Энеида наизнанку». Поэтому
Основьяненко был принят с особым радушием малороссами. Повести
Основьяненко на русском языке особенно печатались в «Современнике».
Повести его — «Маруся», «Вот любовь», «Божьи дети»; романы — «Пан
Халявский», «Жизнь и похождения П. С. Столбикова». Ст. Ис. говорит,
что у Основьяненко карамзинские приемы, — видно, что карамзинский
у пего равносильно нелепому... Это меня приятно удивляет. Но частности
некоторые взяты из малороссийского быта!..
Гребенка Е. П. — написал несколько рассказов, бойких, заниматель-
ных, иногда характеризующих общество. Он писал «Рассказы пирятинца»,
«Похождения синей ассигнации»,12 «Путевые записки зайца», «Современ-
ник», 1848, №11.
Даль-Луганский — из Морского корпуса, дерптский студент, медик
военный, чиновник. Отличается знанием местных говоров, даже по уездам.
У него три разряда: 1) сказки; 2) повести; 3) физиологические очерки.
Февраля 5
Сказки Даля нужно понимать совершенно иначе, нежели как мы смот-
рим па сказки, собираемые любителями... Даль издал сказки, перерабо-
тавши их по-своему... Он отличается особенной манерой языка...
Рассказы Даля отличаются небольшим объемом и несложностью
содержания. Он ничего не придумывает, а все только рассказывает, что
было. Совокупность его рассказов составляет поэтическую этнографию. —
Некоторые воспроизводят быт инородцев: «Бикей и Мауляна», «Цыганка»,
«Болгарка», «Подолянка»... В последнее время было несколько очерков
из малорусского быта.
581
Физиологические очерки п — начались с Даля (по мнению Ст. Ис);
таковы у Даля — «Петербургский дворник», «Денщик», «Чухонец в Пи-
тере», «Колбасники и бородачи», и даже, по мнению Ст. Ис, «Водовоз»,
написанный Башуцким!..
Даль первый стал изображать у нас простой быт, и изображать верно.
Народным языком он владеет с замечательным совершенством... Рассказ
его действует всегда симпатично на читателя. До него никто не обращался
к быту простолюдинов, как он.
Скобелев написал «Переписку инвалидов», в которой верно и «типично
воспроизвел душу солдат».
«Гоголь в последнее время был у нас таким писателем, о котором всего
более было говорено». (Это — определение, что такое был Гоголь...)
После этого определения следуют горькие жалобы Ст. Ис. на то, что
в журнальных статьях очень плодовито и очень о многом говорится, но
самого дела не высказывается. (Оно так и следует, после такого опреде-
ления...) Ст. Ис. хочет попробовать сказать свое новое слово, хотя и не
обещает, чтоб его лекции были верхом совершенства: предостережение
совершенно излишнее!..
Гоголь родился в 1808 году 14 в Малороссии, в эпоху, когда страсть
к домашним театрам была распространена. И отец Гоголя был человек
такого рода, веселого характера. Без сомнения (для Ст. Ис), от этого
и произошло юмористическое направление Гоголя. Учился он в Нежин-
ском лицее, очень плохо; в 1828 году по окончании курса он уже мечтает
сделаться писателем и издал «Ганса Кюхельгартена» (В. Алов)... Другие
произведения его были напечатаны в 1829—1830 годах в «Литературной
газете» и «Северных цветах»с подписями: П. Глечик, 0000, Г. Янов и, наконец,
под псевдонимом Пасичника Рудого Панька, 1829 — «Вечера на хуторе»,
т. I, а в следующем году и второй... Мелкие же статьи его касаются осо-
бенно преподавания истории, географии (так как он хотел посвятить себя
педагогике). (Ст. С. сюда же причисляет и те статьи об истории вообще
и истории Малороссии, которые относятся уже к 1834—1835 годам; а вслед
аа этим, говорит он, изданы «Вечера на хуторе» — в 1831—1832 годах...
Это его новое слово, дело, которое рассказал Ст. Ис..). Вслед за тем два
сборника — «Арабески» в 1835, а затем «Миргород» (то есть наоборот 1б).
К этому же времени — к 1836 году (годом нужно раньше) — Ст. Сид.
относит издание «Ревизора».10 С этой поры большей частью печатает
Гоголь свои статьи в «Современнике». Но, собственно, до 1842 года он
почти ничего не писал!.. (Отлично!..) Но во все это время противники его
не умолкали. И волг поэтому-то (именно!.. Sic! *) в Гоголе образуется
другой взгляд на свое творчество, вследствие которого он стал считать
грехом все, что писал прежде, и написал письма, из которых составилась
переписка, изданная в 1847 году (слава богу — хоть один год сказал
* Так! (лат.). — Ред.
582
правильно!), а вслед за тем настроенностью своей оп увлекся еще выше и
в 1852 году умер. После переписки до смерти он ничего не печатал (так
думает Степ. Исидор.).
«Во?п мы в каком виде понимаем сущность биографических данных
Гоголя и со временем появление его литературных произведегьий...»
Что это такое за понимание, я объяснить и понять не берусь...
Пусть делает это кто хочет. Впрочем, вероятно, и Ст. С. сам ничего не
понимает в том, что говорит.
Первое место занимает в «Вечерах на хуторе» — «Сорочинская яр-
марка», простой рассказ по содержанию, но полный прекрасных живых
частностей, например, сборы на ярмарку, отношения мачехи, угощение
женою Черевика своего возлюбленного, испуг от красной свитки, заклю-
чительная свадьба... Характеры действующих лиц не сложны, но метко
обозначены.
12 февраля
2. «Вечер накануне Ивана Купала» замечателен по картинам отношений
хозяина-богача к работнику, к которому неравнодушна дочь его, и пр.,
и, наконец, картина, как вместо Петра осталась только груда пепла...
Чудесная, в самом деле, картина!
3. «Майская ночь» — лучший рассказ... Левко женится на Гале —
вот сущность рассказа, но все дело состоит в подробностях, которые здесь
широки и необыкновенно ярко воспроизведены Гоголем. Сцены здесь
«незабвенны никогда», вроде Николая Павловича.
4. «Пропавшая грамота». Смысл такой, что «козак играл с ведьмой
в дурни в пекле» (то есть в аду, глубокомысленно замечает Ст. Ис); этот
очерк слабее и менее сложен. Тут представлен запорожец, как разгуляй-
человек, и шинкарь-мошенник.
5. «Ночь перед рождеством». Сущность в том состоит, что кузнец
Вакула при помощи черта и царицыных черевик достигает своей цели.
Этот рассказ превосходит все остальные. Тут прежде всего влияние не-
чистой силы представляется в краже чертом месяца (чего никогда не бы-
вает, по остроумному соображению Ст. 1с). Колядованье весьма хорошо
развито... Тут же картина хитрости жены, запрятавшей в мешок довольно
много людей... Бой за мешки между колядовщиками. Приезд запорожцев
в Петербург. Картина собрания народа в церкви. Лица все понятны,
обыкновении, отличны одно от другого, но не составляют характеров...
Этакая жалость!..
6. Венгерское предание о двух козаках. Содержание «Страшной мести»
известно. Хороши картины семейной жизни. Но — что бы вы думали?.,
здесь все еще много неестественного!!!
7. «Иван Федорович Шпонька». Разумеется, тоже картины превосход-
ные. Характеры здесь тоже не совсем развиты, кроме тетушки Шпоньки,
Ивана Ивановича и Ивана Григорьевича. — А больше почти и нет никого!
683
8. «Заколдованное место», состоящее в том, что на одном месте баш-
тана козак не может трепака выплясать, а потом тут же клад находит...
Рассказ несложный — но картина хороша!.. Что за живописное настрое-
ние у Ст. Сид.! Везде и во всем ему картины хорошие нравятся...-Скверно
только, что он считать не умеет и то называет девятый рассказ, то семь
невпопад, то восемь всех насчитывает.
Гоголю хотелось в своих рассказах представить влияние верований
во все сверхъестественное... (Это уж, должно быть, Гоголь сказал Ст.
Сид-чу по секрету!) Подобие этим рассказам находит Ст. Сид. в заметках
Осокина; 17 вот остроумие-то человеческое до чего доходить может... Всю
разницу С. С. находит в том, что у Осокина нет творчества, а просто уче-
ное изложение: разница совершенно незначительная...
Следующие произведения Гоголя были уже лучше. Одно из первых
его произведений (то есть как это первых?) был «Невский проспект».
Гоголя, как новичка в Петербурге, вероятно, поразил Невский проспект,
и повесть его имеет значение именно по характеристике Невского про-
спекта... Гм, недурно! — Собственно содержание состоит из двух расска-
зов, и пр. Смысл состоит во впечатлительности художника к красоте.
Другой рассказ группируется около поручика военного (как будто
бывают статские поручики. Нет, Ст. С, статские бывают только совет-
ники, да еще действительные статские). С этим военным поручиком не
совсем хорошо обошлись. Здесь прекрасна характеристика военного по-
ручика и немецкого семейства... Но в целом эта повесть стройного особен-
ного ничего не представляет.
«Портрет» во многих отношениях замечательнейшая... Смысл ее
в том, что владелец картины поражается завистью ко всему прекрас-
ному, особенно к портретам, и в то же время ему видения разные представ-
ляются... Содержание известно, а главное дело в картинах, как иначе уже
и не может быть, когда дело идет о портрете. Конечно, дело в картинах.
Февраля 26
«Портрет» замечателен картинами, как сказано, и первая отличная
картина — глазенье на картины. Вслед за тем мастерская картина —
виденья художника после покупки портрета. Вслед за тем превосход-
ную картину представляет нам мастерская художника. Вслед за тем
картина аукциона, картина рассказа художника, картина житья в Ко-
ломне, картина мычанья Ст. Сид. и картина его картинных взглядов на
поэзию... Кроме этих картин, замечательны картины понятий о худо-
жестве старика художника, высказанные не в дидактическом тоне. «Он
сказал именно столько, сколько нам (С. Ис. с братиею) нужно, чтоб пони-
мать сущность творчества Гоголя»...
«Нос» — несколько раз переработана. Содержание в материальном
смысле несбыточно. А смысл понятен: Гоголю хотелось показать, как
68.4
люди падки до веры во все необычайное. Мастерские картины есть: 1) прием
объявлений в газетах, 2) участие полицейских чиновников.
«Шинель» — Акакий Акакиевич Башмачкин потерял шинель свою
и просит помощи у начальника, начальник его распек, и он умер, после чего
привидение в виде его стягивало шинели с прохожих... Всего важнее
здесь смысл характеров и картин. С. С. уверяет, что Акакий Акакиевич
тип чиновников самодовольных, робких, знающих только свой круг заня-
тий. В последнее время стали у нас такие же лица изображать, но с особым
оттенком, то есть что такие лица убиты обстоятельствами, а не по натуре
таковы. А в сущности-то, подобные лица именно таковы по натуре: уж
если Ст. Сид. говорит так, то ему можно поверить: он по собственному
опыту судит... Картины хороши — портного, домашней жизни Акакия
Акакиевича. Недостаток тот, что Акакий Акакиевич жадно обедает, не раз-
бирая мух, потому что, когда человек утомлен умственными трудами
(умственный в смысле ума Ст. Сид.), то еда ему на ум нейдет. Обращение
чиновников с Акакием Акакиевичем превосходиааа... Картины Петро-
вича, распекаиья полицейских чинов — тоже хороши. Но странна черта,
что когда будочник схватывает привидение, а потом тавлинку достает: это,
дескать, неестественно. Башмачкин и лошадь, Башмачкин и известь —
невозможны... Картина счета денег тоже неверно сведена. Картина говора
Акакия Акакиевича тоже нехороша. Картина спиртуозного запаха тоже
нехороша, потому что эта картина, по мнению Ст. Сид., есть глаза не
может.
«Коляска» представляет картину помещика Чертокуцкого, пригла-
сившего гостей и спьяна не успевшего сделать нужных распоряжений.
Картины отдельные хороши: картина Чертокуцкого, картина генерала,
майоров, офицеров, денщика с кобылицей, картина жены Чертокуцкого,
картина города, нарисованная кричащими красками, и др. картины. Но
есть и несообразные картины, например картина репейников на усах
Чертокуцкого; здесь краски слишком густы; картина генерала без шинели;
картина прятанья в коляску — слишком кричащими красками начертаны.
«Старосветские помещики» — представляют картину без движения,
яо с внутренним развитием. Смысл этой картины очень простой. Гоголь
изображает простодушных малороссийских помещиков: вот и весь смысл....
А другой смысл: суеверный взгляд на жизнь... Но главное — картины...
Картина разницы характеров мужа и жены, картина шуток Афанасия
Ивановича, картина дома, хозяйства, картина судьбы серенькой кошки,
картина положения Афанасия Ивановича по смерти Пульхерии Ивановны,
в которой хотел Гоголь выразить противоположность страсти старика и
молодого, и пр. Эта картина оставляет (в Ст. Сид.) самое успокоительное
впечатление (успокоительнее быть не может).
«Вий» — картина суеверного предания о смерти Хомы Брута. Картина
начала повести напоминает картину «Бурсака» Нарежного. Картина раз-
ных голосов бурсаков — очень нравится Ст. Сид. Картина выслушиванья
585
уроков тоже... Картина напутствия начальственного — тоже. Картипа
взгляда ректора па чтение псалтыри Хомою — тоже... Картина характера
богослова Халявы — хороша, но ей вредит то, что Гоголь сделал его
потом картиною звонаря. Картина философа, отличаясь от богослова, тоже
хороша. Картина ректора, отпускающая с сотником картину философа,
тоже хороша. Но картина гроба — то закрытого, то открытого — вредит
постройке целого.
«Ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем» — картина ссоры
за гусака. Тут картины характеров еще не совсем подробно развиты; но
в высшей степени картина души каждого человека схвачена. Картина
судьи с отличительной чертою своею — угостительности; картина город-
ничего — тоже имеет отличительную черту. Картина Ивана Ивановича
с кривым глазом, картина Ант. Пр. Голопуза, примирителя и менялы...
Картины времяпровождения Иванов, картина неразвитости их и лени —
несколько, может быть, утрированные; живая картина — судейской и
суда; живал картина — ассамблеи у городничего. Здесь в первый раз
проступает у Гоголя картина злобы и желчи, с которой относится он по-
том к картинам пошлости общества.
Марта 5
«Записки сумасшедшего» по своему содержанию весьма сходны с за-
писками Ст. Сид., но по своей изящной и простой форме — совершенно им
противоположны. Поприщин называет себя Фердинандом VIII, и его
сажают в желтый дом, а Ст. Сид. считает и называет себя хорошим профес-
сором, и его — не сажают в желтый дом: вот справедливость человеческая!..
По мнению Ст. Сид., он сам не мог бы быть героем хорошей повести,
потому что он думает, что неразумно брать в герои повести безумного.
Ну, а много ли ума в том, чтоб сказать, например, что в «Записках сума-
сшедшего» главное достоинство состоит в картине характера директора
и его дочери, а еще лучше характер канцлера и экзекутора, «по отношению
к тому, что он жалованье выдает»... Последнее-то по крайней мере понятно:
Ст. Сид. сам падок на то, чтоб даром получать жалованье... Аллегори-
ческая форма переписки — говорит — раскрывает перед пами закулисные
тайны семейной жизни... Ст. Сид. находит неестественным то, как Попри-
щин овладевает записками собачек: видно, что он ставит себя решительно
на одну доску с Понрищиным и хочет непременно логику сумасшедшего
представить себе но своей собственной. Вредное влияние Гоголя на литера-
туру в том, что «Петербургские вершины» явились, «Бедные люди» и т. п.18
«Такой наш взгляд, — говорит, — не говорит, конечно, против того, чтобы
подобные предметы никогда не были изображаемы в литературе. А мы,
дескать, только хотим сказать, что ежели несчастен и глуп — или с ума
сошел, так сам виноват непременно, а не обстоятельства...» Черт знает
как это Ст. С. привык все на свой аршин мерить, точно титулярный совет-
ник Поярков.19
586
«Рим» — развивает противоположность римского величия с париж-
ской суетливостью. Эта повесть имеет что-то неконченное4 для Ст. Сид.
А смысл ее состоит в том, что и Москва имеет многое, чем можно гордиться.
Смысл этот изображается в следующем событии. Старый князь посылает
сына в Рим, а тот увлекся Анунциатой и ее по Риму отыскивает и Римом
любуется. Картина характера старого князя состоит из противоположно-
стей и превосходна поэтому. Характер молодого князя другого разбора —
веселый, разгульный и любящий изящное. Ментор князя должен учить
и развлекать своего питомца: таковы, дескать, были аббаты-воспитатели
всегда... Превосходны картины воспитанья молодого князя, приезда
в Рим и глазенья на Париж, житья старого князя, картина зданий Рима,
карнавала, поисков Анунциаты. Прекрасно изображен смысл домиков
двухэтажных и дух жизни тамошнего народа. Вообще «Рим» имеет в себе
много «смысла» по яркости и по живости картин...
Этими всеми произведениями, по мнению Ст. Сид., Гоголь приготов-
лялся к тем произведениям, которые позже произвел, то есть к «Тарасу
Бульбе» (который, однако, раньше написан)... Достоинство этой поэмы
состоит в том, что вражда малороссов к полякам и басурманам совер-
шенно подтверждается историей Маркевича и Костомарова. Если бы
Костомаров не подтвердил, а опроверг показания Гоголя, «Тарас» реши-
тельно стал бы наряду с «Мазепой» и «Димитрием Самозванцем» Булгарина
и с «Цын-Киу-тонгом» Зотова. Зато теперь он стоит наряду с битвой рус-
ских с кабардинцами,20 где сражение русских с горцами подтверждается
тоже — даже официальными реляциями. Ст. С. счел нужным рассказать
содержание «Бульбы», и в этом рассказе самое замечательное то, что Тарас
творит «поминки по сыну своему»... Смысл повести в том, чтобы изобразить
дух века. А другой смысл — тот, что «долг человека общественный дол-
жен быть уважен более, нежели семейный». Характеры хороши: Тарас
Бульба по характеру полковник; он предан православию, а поляки —
католичеству, а татары на заднем плане. Бульба является еще «с интересом
родины». Он женскую сторону не уважает, напротив, на детей своих не
может нарадоваться. «Вот вам Тарас Бульба в главных основаниях
своих!..» (!!!!!) Андрий и Остап живыми лицами являются, потому, во-
первых, что отец посмеивается над их ученостью и потом с ними дерется,
а затем посылает их в Сечь, — а они совершенно согласны с этим. Здесь
Андрий является «с легкомысленной стороны», которая потом сделала его
изменником, а Остап был постоянно тверд... Характер жены отличается
тем, что опа своих детей любит и выказывает к ним материнскую привязан-
ность. Характер кошевых — первого угрюмый, неподатливый, говоря-
щий небольшими словами, и другого — свой особенный, тоже не говор-
ливый, но хитрый и, по-видимому, правдивый... Много мелких характеров
в Запорожской Сечи. Картины — гомерические: например, смех Тараса
совершенно гомерический... И вообще картины битв, в которых самая
драка представлена, а не только бой барабанный, как в «Полтаве»..,
587
Замечает Ст. Сид., что в «Бульбе» каждое явление само по себе — крупно,
но все вместе — мелки... Вот говорят, что аксиомы прирожденны нам:
вздор... Дурак не может понять даже того, что часть всегда меньше це-
лого!.. Прекрасны картины степи, не хуже Айвазовского; особенно по-
тому, что «в картине Днепра все представлено живым, как бы разумным
образом принимающим участие в картине»... Картина обычаев запорожцев,
выражающаяся в том, что пышная фигура лежит на дороге; картина вы-
бора старшины, особенно хорошая потому, что известные обряды у него
сохранены, — как в «Дожинках» у Шпилевского.21
«Итак, ежели мы в совокупности возьмем все, что только выражено
в этой поэме по духу, по смыслу, то увидим, что в художественных карти-
нах здесь изображена вся жизнь запорожцев, и потому понятно, что Го-
голя считали Гомером, и это нисколько не удивительно, то есть нисколько
не преувеличено!..»
После этого Гоголь написал нам «Мертвые души». Мы имеем неполную
ее. Так и нужно нам смотреть на нее, как на неоконченную и потому
не вполне изображающую свой предмет.
Марта 12
Это произведение в эпическом духе Гоголя возбудило всеобщий инте-
рес при появлении своем, и даже еще раньше, при появлении своем много
нашла сочувствия эта пьеса, но в то же время распространились слухи
и толки о том, что Гоголь что-то такое нехорошее пишет. По характеру же
своему это произведение с первого раза стало в ряду первоклассных —
по идее своей, по применяемости этой идеи к быту России, по характерам
и картинам. Идея состоит в стремлении к приобретению богатства, и эта
идея общая всем народам; в этом отношении видим важность произведе-
ния самого, потому что идея-то самая необыкновенно важна... Нельзя
сказать, чтобы Чичиков жил^именно у нас и чтобы здесь было представлено
именно то, что у нас есть. Но все это могло быть: доказательством служит
то, что недавно в Могилевской губернии было заложено небывалое по-
местье. Этим Ст. Сид. хочет сказать, что идея важна у нас и что примени-
мость этой идеи существует. Развитие этой идеи следующее: Гоголь сна-
чала рисует нам Чичикова малюткой в школе, потом во время службы
в казенной палате, комиссии, таможне: здесь нет ничего неестественного,
потому что человек может служить во всех этих местах. После того Го-
голь рисует, как Чичикову запала мысль приобрести состояние покупкой
мертвых душ. С этой целью он является в губернский город и знакомится
с городскими властями, потом уезжает... Идея, следовательно, развита
логически; но законность этой мысли еще яснее будет, когда рассмотрены
характеры — которых крупных-то самых и отделанных весьма немного.
Первый — Манилов, вечно улыбающийся, в душе не с улыбкой, а или
с противоположным направлением, или с совершенною простотою. Мани-
лов так и изображен; он, как помещик, совсем не занимается поместьем,
588
а питает себя несбыточными мечтами — о том, например, как на речке
мостик построить. От Манилова Чичиков едет на пути к другим соседям
Манилова и попадает к Коробочке, крепкоголовой помещице. Третий тип,
большой, крупный, есть Ноздрев. Этот — не Манилов. Этот — лгун
прежде всего, потом картежник нечистый; промышляющий всем, что
только на ярмарке есть; он же меняла, он же охотник биться об заклад.
Сделки же свои Чичиков с ним устроил (!!!!!!), только дороже ему все эти
сделки обошлись. Межуев напоминает немножко Манилова, только в дру-
гом роде: характер в высшей степени слабый, находящийся в отношении
к своей слабости под владением благоверной супруги своей. Новое лицо
большое перед нами — Собакевич, медведь во фраке — что совершенно
справедливо, по замечанию Ст. Сид. Он заботится о прочности, любит
покушать — черта из главного характера вытекает, из понятия о солид-
ности, из прочности. Плюшкин лицо чрезвычайно типическое, изображен-
ное с придачею карикатур. Это выражается в том, что он всякую вещичку
поднимает и несет домой, заплесневелые сухари ест, сургучик соскабли-
вает, — это невозможно... Другое дело, если б Плюшкин походил на ску-
пого рыцаря Пушкина... В городе выступают — председатель граждан-
ской палаты, чиновник Иван Антонович. Тут же выступают и дамы, осо-
бенно приятная вообще (то есть просто) и приятная во всех отношеньях;
но они не высказываются полно, равно как и люди Чичикова и лошади...
Таковы характеры действующих лиц и животных в 1-й части «Мертвых
душ». Еще яснее выражается идея Гоголя в картинах. 1-я картина — въезд
Чичикова; особенно хорошо, что фуражка было слетела и половой явился;
картина осмотра Чичиковым города, картина бала у губернатора и дру-
гого. В одном есть карикатурная черта — явление Ноздрева, потому что
там господствует чопорность и комыльфо. Но вслед за тем превосходные
картины — сада Плюшкина, канцелярского порядка, толков о попытке
Чичикова на мертвые души, вслед за тем продолжение этого или оборот-
ная сторона — сплетни... Отличная картина — угощение властей. Этот
смысл влияния полицмейстера на все, что только под его рукой, эта кар-
тина чрезвычайно живо изображена. Превосходна картина службы Чичи-
кова в разных местах. К числу карикатурных явлений нужно отнести
сцепку карет и их распутыванье... — В 1-й же части Гоголь дает почув-
ствовать, что изображенная им пошлая сторона русского общества есть
только часть большой картины, где должно русское общество отразиться
светлыми и темными сторонами. Во 2-й части главным действующим ли-
цом является опять Чичиков, но уже не в городе. И разница представ (?)
с первого взгляда, та разница, что в 1-й части Гоголь рисует городское
общество и помещиков в отношении к городу, а во второй — помещиков
в отношении к сельскому быту, а городских отношений совсем не ка-
сается (!). Во второй части должно было тоже развиться более светлого,
отрадного. Таковы являются дочь Бетрищева и Муразов. Несмотря на
неоконченность 2-й части, все же по характеру творчества Гоголя много
589
в ней высказалось типического. Тентетпиков — молодой человек, не глупый,
но слишком много забрал себе в голову, как справедливо о нем отзывается
Ст. Сид., и генерал Бетрищев. Такое лицо возможно в природе человека
и в природе русского общества. Оно могло явиться вследствие образова-
ния, какое получил он в училище, где его старались доводить до высших
взглядов. Генерал Бетрищев — генерал 12-го года, человек с полуииостран-
ным образованием, любивший выставлять себя русским барином, и, как чело-
век, вышедший в отставку, неравнодушно смотрел на тех, которые опере-
дили его... Он еще не совсем высказался, но его дочь яснее перед нами
высказалась. Это — олицетворение доброты. Вслед за этим, по мере того
как Чичиков разъезжал по помещикам, является ряд личностей, и первый
является П. П. Петух, который рад принять встречного и поперечного
и угостить, и это все вследствие коренного начала его жизни — добра; —
почему он своей обжорливостью напоминает Собакевича; он же, вслед-
ствие коренного своего характера, — нестрого смотрит за детьми своими,
будущими проматывателями отцовского наследства в столичных кафе-
ресторанах. Платонов — скучающий добряк, вследствие хандры, которая
одолела его от душевной спячки, а душевная спячка развивалась вслед-
ствие недостатка деятельности. Костанжогло немного напоминает Собаке-
вича своей заботливостью о хозяйстве, и Манилова — тем, что он тоже
помещик, и лошадей Чичикова — тем, что тоже глаза и уши имеет. —
В семействе Костанжогло есть жена; это женщина в духе Костанжогло,
сосредоточившая свое внимание на хозяйстве и детях. Кошкарев, полков-
ник, с противоположным направлением относительно хозяйства, заведший
конторы и бюрократию, на иностранный лад хозяйства. Другой отличи-
тельной его чертою есть стремление пробудить в наших простолюдинах
высшие стремления. «Следствием этого является расстройство именья
и доказательство, что прямая, рациональная система управления хозяй-
ства — есть самая действительная». — Хлобуев — мот, проматывающий
свое именье в пирах и в нарядах жены, которая совершенно противопо-
ложна жене Костанжогло. Это же лицо не прочь ехать по совету Мура-
зова собирать на церковь; но эта черта не выяснилась. Некоторые лич-
ности еще есть, но они уже еще менее для нас обозначены. Например,
Леницын, человек весьма благородный, смотревший на сделки с Чичико-
вым как на дело весьма недостойное, но сделавшийся уступчивым, когда
фрак Чичикова был замаран его дитятей. Жена его особенно уважает
людей комыльфо. Юрисконсульт — блаженствующий под судом и по-
стоянно запутывающий свое дело. Муразов — лицо, представляющее нам
не пошлость только, но и светлую сторону. Вышнепокромов, Самосвистов,
князь, идеальный чиновник — все личности, неясно обрисованные. Все
это (особенно последнее) доказывает, что во второй части изображены
особенно отношения помещиков к их хозяйству. Нужно бы указать кар-
тины, да, к счастию, некогда.
590
(Середина марта)
Теперь должна идти речь о картинах, и действительно начинается
с картин смысла взгляда на жизнь, которые рисуются в образе прискаки-
вающего на стуле и поправляющего очки Степана Сидоровича. Первая
замечательная картина в «Мертвых душах» — картина училища Алек-
сандра Петровича, другая — картина дня Тентетиикова, третья — при-
влекательная картина — рассказ Чичикова о черненьких и беленьких,
которые с одной стороны ярко обрисованы, а с другой стороны — не ли-
шены и существенного отношения к нашему обществу. Еще характеристи-
ческая картина разговора Чичикова с самым генералом (более генералом
и быть нельзя), это «смешно, но не лишено интереса и существенных отноше-
ний общества». Картина Петуха напоминает гр. Нессельроде — и объяс-
няет для Ст. Сид. неудачу последней войны. Картина жизни Хлобуева
хороша тем, что смысл его жизни схвачен; еще замечательна нравственная
картина, в которой говорится, что не от недостатка просвещения у нас
в России всякая дрянь водится. Картина дворянской ярмарки существенно
важные черты и смысл весьма важный в себе заключает... Картина по-
купки сукна Чичиковым и картина, изображающая Чичикова в новом
фраке, хотя карикатурна, но превосходна. Другие картины карикатурны
и не превосходны — такова картина, когда мужики просятся, чтоб Костан-
жогло принял их к себе в крестьяне, и жалуются на целовальников.
Вторую неестественную картину мы (то есть Ст. Сид.) видим в одном по-
ступке Костанжогло — когда он берет от кулака деньги и без счету кладет
их в карман и когда он дает взаймы деньги Чичикову без расписки...
Итого — два случая, а не один. Ст. Сид. не математик... К числу неестест-
венных картин принадлежит рапорт гения у Кошкарева. К числу не-
естественных картин относится невидимость помощи Хлобуеву. Неестест-
венную картину представляют хлопоты Муразова о спасении душ... Вот
и все произведения эпические Гоголя...
Отличительная черта его та, что он «каждое явление снабжал мыс-
лию»... и сообразовал каждую картину с пониманием русских людей...
Неужели Ст. Сид. не русский человек? А с его понятиями Гоголь, кажется,
вовсе не соображался.
У Гоголя (слышите) большая часть драматических произведений
существует в отрывках. «Ревизор» полон... Отчасти можно считать
«Женитьбу» отрывком довольно полным, можно считать — «Игроки».
Затем отрывочек «Утро делового человека», «Тяжба», «Лакейская», «От-
рывок», «Разъезд»; кроме того, отрывки трагедии и «Дядька в затрудни-
тельном положении». Первая из этих пьес — самая важная. Самый смысл
ее состоит в «стремлении к корыстолюбию» под видом усердия к службе,
а завязкою ее служит «страх идущего вдали закона»... «Но важно не это,
а важно то, что... какие идеи развивались у нас... В «Недоросле» неве-
жество, в «Горе от ума» — внешность, эта же тема, эта мысль о важности
591
нравственного значения человека, вероятно, так еще слаба в нашем об-
ществе, что почти несколько комедий на ту же тему писаны, только с ва-
риациями. Одну из таких вариаций представляет «Ревизор». Гоголь пред-
ставляет нам идеальный городок, в котором собрались все исключения
из долга»... просто писать невозможно... Черт знает что это такое. Степка
понимает «Ревизора» точно так, как городничий с братьею понимает Хле-
стакова... «Зависит важность этого произведения не столько от естествен-
ности действия — завязки и развязки, — сколько от живости самого
характера действующих лиц. Городничий — вполне своекорыстный чело-
век и нравственно честолюбивый непомерно. Этот же человек и религиоз-
ный и суеверный. От соприкосновения каждого лица с жизнию — родо-
вою, заметьте, подобных людей происходит необыкновенное сходство
лиц Гоголя с самым разнообразным понятием нашим о подобных лицах
в обществе»... Хлестаков хоть кажется нам несколько утрированным и
невозможным, но Хлестаковы и этот Хлестаков, как представитель по-
добных Хлестаковых, весьма возможны... На картинах Ст. С. не хочет
останавливаться, а жаль. Две крысы, которые пришли, понюхали и ушли,
представляют прекрасную картину, заключающую в себе важный смысл...
«Важное достоинство «Ревизора» состоит и в том, что в нем мы в первый
раз избавились от дидактики». Указывает на слабое место, когда Чичи-
ков взятки берет. Недостаток состоит в том, что взятки берет не Чичиков,
а Хлестаков, но и в этом заметен драматизм и игра понятий в голове,
которая ни на чем не утвердилась порядочно...
2. «Женитьба». Смысл ее — выражение нерешимости, выраженной
в решимости жениться Подколесина. Сравнить можно с Хмельницким
и Княжниным. Оканчивается дело тем, что Подколесин не решается
на выбор и окончательно выскакивает от своей невесты в окно. Кар-
тины хороши. С первого раза поражает картина, отличающаяся сход-
ством с самым существом предмета, — состояние холостяка. Другая
картина состоит в отношениях свахи к жениху и смысл действий
свахи. Третья картина — столкновение женихов, художественно обрисо-
ванное.
3. «Игроки» — основная идея — надувательство игроков взаимное.
Это отрывок, или небольшая картинка, небольшая комедия (должно быть,
это все равно) отличается превосходными картинами...
4. «Утро делового человека» — отрывок, представляющий пустого
чиновника, с суетными помыслами, занимающегося сущими пустя-
ками.
5. «Тяжба» — тут смысл изображен сутяжничества. Радость секре-
таря о поживе — смысл с этой стороны изображен хорошо.
6. «Лакейская» — тунеядство лакеев и поползновения кой-какие, по
неважные...
7. «Отрывок» смысл в себе заключает очень хороший, и еще важнее
развитие его. Марья Александровна, сын ее и Собачкин хороши. Марья
692
Александровна отличается честолюбием непомерным, зовет сына Мишей
и хочет, чтоб он был военный.
8. «Театральный разъезд» — суд толпы, суд всего народа, так ска-
зать, о комедии, о существе комедии.
9. Отрывок трагедии представляет только частичку. Он напечатан
в «Записках о жизни Гоголя» ва 66 год...22 В ней хотел он представить
борьбу невежества, с одной стороны, и угнетения сильными слабых, а с дру-
гой — старания защитить слабых.
К числу же драматических пьес, произведений Гоголя, нами еще не
рассмотренных, относится переписка с друзьями... Здесь он дельно гово-
рит о Пушкине, Карамзине, Лермонтове, о театре... и пр., но высоко го-
ворит о Языкове; это происходило от увлечения его в эту сторону. Сюда
же принадлежат заметки его о нравственном быте общества; так, заме-
чания его об «Одиссее», переведенной Жуковским, преувеличены. В письме
22, где он говорит об отношении помещика к крестьянам, он говорит пара-
доксально, что мужика не надо учить грамоте. В 23-м письме об Иванове —
говорит о нищенстве, которое называет блаженством. Это парадокс,
потому что если все будут нищими, то некому милостыню подавать будет...
В 24-м письме о разделении на кучки денег — хорошо; но из одной кучки
в другую не велит брать, но это мысль аскетическая. Наконец, в 25-м
письме на суде человеческом наказывается виноватый, а на суде божьем
наказываются оба...
Марта 29
Степан Исид. говорит, что Гоголь говорит о себе, что Пушкин говорил
ему, что он особенно умеет «выставить пошлость жизни». В этом состоит
сущность таланта Гоголя... журналисты выдумали натуральную школу
и потому прокричали, что сущность таланта самого Гоголя состоит «в ма-
тематической верности действительности и в отсутствии всякой утрировки».
Для доказательства этого указывают на самые сочинения Гоголя: прием
верный, но неполный; для полноты следовало спроситься еще Ст. Сид—ча...
Ст. Сид. восстает против математической верности. Он не говорит, чтобы
завязка «Ревизора» была неверна с действительностью, — но тем не ме-
нее математической верности — нет... Откуда он взял эту математиче-
скую верность? Неужели Александр Никитич23 натолковал ему?.. Мате-
матической верности нет и в рожах педагога и в ломке стульев... Да мало
ли в чем нет математической верности — например, что может быть более
похоже на пошлейшего дурака, как не Степ. Сид., а ведь можно сказать,
что и тут математической верности недостает. Равным образом Вышно-
градский похож на Держиморду — но математической верности нет...
Лекции Степки похожи на «Записки сумасшедшего», но математической
верности опять нельзя найти... Да что же из этого? А из этого вот что:
мнение, высказанное (не кем иным, как Степкой) о математической вер-
ности — неверно. В «Портрете» Гоголь говорит, что предметы видимого
20 Н. А. Добролюбов, т. 8
593
мира отражаются в душе художника — оп их перерабатывает, и все это
переработанное выливается из души его стройною песнью... В этом Степка
находит характеристику творчества Гоголя; пожалуй — но не более, как
и всякого порядочного художника, в чем тотчас же и сам Степка сознался.
Замечательно, что он считает преувеличения в сочинениях Гоголя «особен-
ным итогом его творческой способности» — ив этом находит разницу
Гоголя от писателей прошедшего столетия; «там, дескать, было все ис-
кусственно, а здесь все естественно»... Вот и толкуй с ним об определен-
ности и точности. «Сущность юмора состоит в том, что писатель относится
к предмету не с негодованием, не с упреком, — а в том отношении писа-
теля к предмету, когда он смотрит на предмет с сожалением при виде
встречающихся в нем уклонений от долга и весело о них рассказывает,
как о странностях человеческих, которые глубокого впечатления на душу
не могут производить»... Очень хорошее определение!.. Главное — кратко
и ясно! А Гоголь, дескать, поражает особенно глубоким юмором... Юмор
имеет хорошую сторону в том, что юмористическим способом изображен-
ный предмет становится для нас доступен и понятен, и весело мы проводим
время при чтении картин и характеров, таким образом изображенных;
дурпая сторона в том, что многие увлекаются внешней стороной его и по-
лучают наклонность к осмеянию всего—особенно молодое поколение, не
изучившее хорошо произведений Гоголя... Кто же вникнет в смысл, тот
поражен будет глубоким анализом, составляющим тоже одну из сущ-
ностей творчества Гоголя. Ему же принадлежит и расширение содер-
жания литературы, потому что до Гоголя изображали людей или
добродетельных, или людей с противоположным направлением. В слоге
Гоголя отличают две стороны: в одной — особую силу Гоголя, способ-
ность составлять очерки особенными красками языка; в другой — самое
строение речи. Первая сторона у Гоголя необыкновенно хороша. Во
втором отношении он много пользовался колоритом местным, мало-
российским. Но есть некоторые случаи, показывающие необдуманность
фразы. А таких случаев довольно много у него («Мертвые души», 1855,
стр. 124).
Вот вам весь и Гоголь!..
Рассматривая литературу с зоологической точки зрения, после писа-
телей нужно сказать и о писательницах. Писательницы отличаются
от писателей известными половыми особенностями, которые, впрочем,
в литературных их произведениях заметным образом не выражались.
Первая по времени писательница, известная Степке, — Екатерина II.
Апреля 19
Другие — Е. Хераскова, Княжнина, занимавшиеся сочинениями
и переводами, теперь негодными. Так и прошел XVIII век. В начале
XIX века можно назвать две-три (вернее, двух-трех?): Бунину, Извекову
694
и Кричсвскую. О них написано в хрестоматии Галахоиа, и больше Степке
нечего говорить о них, потому что он все свои познания о русской словес-
ности только и почерпнул из хрестоматии Галахова... Замечательна была
девица Кульман — тем, что она «моложе самых ранних (раньше быть
не может) померла»... Степану кажется, что слишком насиловали ее при-
роду, и она покоится на Смоленском кладбище. (Статья о ней в «Библио-
теке для чтения», 1849, № 4—6.) По времени она была необыкновенное
явление.
А. Глинка. Ее известен был у нас в литературе перевод Шиллеровой
«Песни о колоколе». Она хорошо выразила характер «Колокола» и его
картины. Есть у ней еще несколько духовных произведений. К числу
таких же писательниц принадлежит здравствующая ныне Ишимова,
издающая детские журналы, но имя писательницы заслужившая не изда-
нием журналов, как замечает саркастически Степка, а историями своими...
Под историей он разумеет, очевидно, то же самое, что Митрофан с Враль-
маном.
Таковы же Зоннтаг, Дарагаи, Шишкина.
Дурова, замечательное явление, которое во время оно видали в Пе-
тербурге. Она служила в военной службе как мужчина — а не как жен-
щина. У ней записки остались, и Георгия она получила, талант был для
своего времени весьма замечательный. (А время ее было при Пушкине и
Гоголе.) Ее характер лучше всего выражен в «Гудишках».
Тан (Зенеида Р—ва) — («Отечественные записки», 1843, № XI). Ее
повесть «Напрасный дар» — по времени одно из лучших явлений нашей
литературы.
Закревская — «Институтки» — имеет много картин хороших.
Павлова JT., еще здравствующая.
Кологривова (Фан-Дим) — перевела «Божественную комедию» — по
времени совершенно... (Как будто это были дела давно минувших
дней!..)
Е. Тур — современнейшая писательница, с направлением не совсем
хорошим, состоящим в старании показать состояние души действующего
лица психологическим анализом.
Тр. Растопчина одною из лучших писательниц у нас считается, и
многие произведения ее, особенно апокрифические,24 превосходны. Только
ее направление не совсем хорошо: она дала себе задачу изучить чувство
соленое, и эту часть она представляет превосходно. Но ее поступки не сов-
падают с чистотою ее воззрений.
Стаиицкий, которая много писала; Жадовская, талант развиваю-
щийся и обещающий много писать.
Этим мы и закапчиваем изложение наше истории-то словесности. В за-
ключение охарактеризую вам современное направление словесности.
История словесности тесно связана с судьбами самого народа. У нас
весьма долгое время подражательная словесность была потому, что народ
20*
W
подражал. Самосознание явилось с 1820-х годов. Оно выразилось и в
науке и в литературе. Во все входит анализ и критика. Все это есть след-
ствие особого направления суммы знаний народа, выражающееся в «Плот-
ничьей артели» и «Питерщике».26 «Другую отличительную черту словес-
ность представляет по способу представления избранного содержания.
Он также значительно изменился, все к лучшему. Дидактизм упал с Пуш-
кина и Гоголя. Было время, когда лермонтовское направление было новым,
свежим; он выразил озлобление, которое до сих пор еще отчасти у нас
продолжается. Это направление выразилось особенно у Авдеева, писателя
нашего. В то же время развилось еще направление — болезненное. Оно
состоит в том, что писатель, принимаясь изображать характер лица,
наперед уже принуждает или настраивает себя на тот взгляд, чтобы изо-
бразить окружающую среду этого лица грязною, недостойною его...»
Это — у Достоевского, Некрасова, Буткова. Это направление пазывали
натуральною школою, но собственно натуральной школы не было никогда.
Это направление было и хорошо — тем, что расширяло круг литературы,
но и нехорошо, потому что писатели старались преднамеренно унизить
действительность. В герои же выбирали таких лиц, которые сами б(ыли)
виповаты. Это направление явилось вследствие ложного понимания дея-
тельности Гоголя... Оно выказалось у Тургенева и Григоровича. У Пи-
семского всех меньше. Это правильное направление в равновесии идеала
художника с действительностью.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ
§ 1. В № 9 «Современника» 1855 года Новый поэт, разбирая повесть
А. Марченко «Вокруг да около», рассуждает, что хотя имя Марченко и
в первый раз появляется в литературе, но, вероятно, это не первый опыт
писательницы — и приводит на это доказательства. А между тем в «СПб.
ведомостях» еще в июне месяце было объявлено, что это та самая писатель-
ница, которая обыкновенно подписывала под своими произведениями:
«Т. Ч.» А между тем еще в 1848 году в «Северном обозрении» было поме-
щено несколько стихотворений с подписью «А. М.»и с замечанием редакции,
что это начальные буквы настоящего имени того автора, который под-
писывается «Т. Ч.»; а в прошлом году в газетах явилось несколько патрио-
тических произведений с полной подписью: Анастасия Марченко. Следит
же «Современник» за современною литературою.
§ 2. В октябрьской книжке «Отечественных записок» 1855 года в обо-
зрении журналистики рецензент, поговорив о «Современнике», потом
о «Москвитянине», потом о «Библиотеке для чтения», замечает: «В ученом
отделе этого журнала (то есть «Библиотеки», нужно понимать) помещены—
окончание статьи «Алквиад» и о мемуарах XVIII века Пекарского, в кри-
596
тике — о сочинениях Пушки па». Но все эти статьи помещены в «Совре-
меннике», а не в «Библиотеке»; при разборе «Современника» о них не упо-
мянуто. После этой замечательной тирады речь идет опять о «Библиотеке»
и оканчивается «Библиотекою». Несколько слов об этих статьях там
вброшены сюда, ни к селу ни к городу. Что же это такое? Опечатка, рас-
сеянность или умысел?
§ 3. В ноябре 1854 года Новый поэт говорил в «Современнике», что
картинки мод при журнале — совершенно лишнее дело, на которое жаль
деньги тратить. «Отечественные записки» в декабре уже глумились над
этим в своей журналистике, делая какие-то намеки тонкие на то, чего
не ведает никто. Теперь в объявлении о подписке на «Отечественные
записки» 1856 года, приложенном к ноябрьской книжке «Отечественных
записок», уже объявляют цену — с картинками и без картинок, назна-
чая на это целковым меньше. Следовательно, ровно через год «Отечествен-
ные записки» последовали тому, что предложил «Современник» и что было
ими осмеяно! А «Современник» опять объявляет подписку только с кар-
тинками. Кто кому подражает?
§ 4. «Современник» в нынешнем году обещал поместить у себя «Бал
у Державина» Жихарева и должен был позорно отказаться от этого в сен-
тябрьской книжке.1 Публиковал он новый роман Григоровича, и он
появился в ноябрьской книжке «Отечественных записок»; 2 обещал «Ты-
сячу душ» Писемского, а теперь и от этого отказался,8 и о помещении его
объявляется уже в «Отечественных записках», которые объявляют тоже
новые повести и романы гр. Соллогуба, Тургенева, Григоровича, Поте-
хина, Павловой, Фета, Данковского, Крестовского и др., равно как и
продолжение «Дневника чиновника». Надобно по этому случаю узнать,
нельзя ли подписываться на журнал без модных картинок и без «Дневника
чиновника»?.. Может быть, сбавят за это хоть гривенник. «Современник»
обещает также «Кружок» Станицкого, «Юность» Толстого, «Наташу»
Михайлова, «Лессиига» Чернышевского. Посмотрим, как-то оба журнала
выполнят свои обещания... Прежде они не отличались аккуратностью
в этом отношении. В библиографии XII № «Современника» обещает еще
критическую статью о переводе Данта Мином.4
§ 5. В Журнале министерства народного просвещения, 1841, № XI,
стр. 129—152 напечатан «Очерк первого периода истории России», где
автор, говоря, что фактическая и критическая разработка русской исто-
рии уже сделана, приступает к философской систематике. Начинает так:
«История России показывает постепенное развитие Русского государства
под влиянием Промысла и человеческих действий. Таким образом, здесь
должны быть рассмотрены то только лица, причины и действия, которые
способствовали или препятствовали развитию идеи государства в Рос-
сии». Далее: исследования о русской истории только кажутся противо-
речащими, «философия в этом случае, подобно греческому огню, может
соединить цротивуположные элементы» (стр. 130). «Россия была всегда
597
самобытна и велика, и потому все историки и летописцы нашего севера, за-
пада, юга и востока везде находили русских, которые и тогда обитали от
Балтийского до Черного моря, от Северной Двины до Урала и от Эльбы до
Карпатов и Кавказа. Все летописи убеждают нас в самобытности народа,
который был таким при Оттоне I, при Августе и даже при Геродоте.
Неужели для того только мы должны скрывать истину, что она согласна
с нашим патриотизмом» (ib.). История России делится на четыре периода:
1) от времен неизвестных до договора Олега, 2) от договора до развития
единодержавия в Московском доме, 3) до XVIII века, 4) доныне. Предста-
вителем первого — Новгород, второго — Киев, третьего — Москва, чет-
вертого — СПб.
Источники: Нестор, Птоломей, Прокопий, имп. Константин, Тит
Ливии, Тацит, особенно Страбон, Луитпранд, Дитмар, Иорнанд, Гельм-
гольд, саги, исследования Байера, Татищева, Стриттера, Ломоносова,
Шлецера, Раича, Карамзина, Эверса, Энгеля, Круга, Френа, Венелина,
Погодина, Полевого, Сенковского, Крузе, Булгарина, Устрялова, Мо-
рошкииа, Рейца, Савельева и мн. др. Также Древняя российская вивлио-
фика, издания отл(ичные?) Московского общества истории и древностей
и почти все периодические издания в России по части истории русской
(стр. 133).
«Происхождение русских, как и каждого народа, теряется в неиз-
вестности. Трудно определить и место и время, где и когда началась
Россия. Это даже и невозможно...» (стр. 133).
«Племена Иафета заняли часть Мидии и окрестности Арарата и ра^
зошлись по Европе (а оттуда частию и по Америке): одно из них было,
конечно, источником русского народа» (стр. 134).
«Греческие и римские писатели говорят, что еще за 12 веков до Р. X.
в Южной России жил народ, известный под именем тавров и киммериан,
а Геродот пишет, что в его время (469 год) в этих странах обитали скифы,
парод, имевший своих старшин и насыпавший курганы над прахом их.
Это показывает, что уже за 500 лет до Р. X. жители нынешней Южной
России вели оседлую жизнь, а обычай насыпать курганы принадлежит
особенно славянскому племени». (В Скандинавию этот обычай перешел,
вероятно, вместе с частию славянского племени, которое там было из-
вестно под именем азов или асов, —стр. 135.)
И т. д. и т. д. все в том же роде. Выписывать всей статьи невозможно.
Можно только пересчитать знаменитейшие из выводов автора. В Индии
и Мидии были славяне; доисторические слова: Житомир, Малабар, Мо-
наросс, Рассклод в Индии (стр. 136).
В истории славян мы замечаем характер воинственный и мирный,
аристократию и демократию. «С этим соглашается и Геродот, разделяя
скифов (то есть жителей Белой, Малой и Южной России) на царственных,
и земледельческих». (Я<? окончено.) б
т
ЦЕНЗУРА
В сентябрьской книжке — из Гейне.
Зачеркнуто — в оде Горация, где сенат сравнивается с кораблем: —
полководцы стояли на коленях на поле сражения и благодарили бога.
Зачеркнуто: «Марии».
Поставлено «умственная» четыре раза вместо «духовная политика».
Зачеркнуто: «святошами».
Поставлено «благо» вместо «независимость человечества».
Зачеркнуто: «Увы! она не подымала глаз...» 1
Оберт.2
В августовской книжке: «титулярный советник Ханжип» вместо
«приходской поп». «Шельма» вместо «бестия».8
«Отечественные записки». Августовская книжка без политического
обозрения. Не велено дурно говорить о Наполеоне. Запрещено бранить
откупщиков. Зачеркнуто восемь страниц выписок из газет в статье о рас-
пространении трезвости.
Сменен Оберт из «Современника», и в министерстве гвалт за статью
о Педагогическом институте в августовской книжке «Современника».4
Запрещен роман Филиппова «Полицмейстер Бубенчиков», 101/2 лист.6
О дворовых — Борисоглебского, 1/2 листа.6
Объявлено, что русские журналы могут писать все, что угодно, об
иностранных правительствах (в «Journal de St.-Petersbourg»), и вслед
за тем, по причине жалобы Наполеона III, — сделан выговор «Русскому
вестнику», запрещена статья о внутренней политике II империи в сен-
тябрьской книжке «Современника» (21/2 л.) и стихотворение Полонского
«Одному из детей в Париже».7
ПРИМЕЧАНИЯ
УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ
Аничков — Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений
под ред. Е. В. Аничкова, тт. I—IX, СПб., изд-во
«Деятель», 1911—1912.
ГИХЛ — Н. А. Добролюбов. Полное собрание сочинений
в шести томах. Под ред. П. И. Лебедева-Полян-
ского, М., ГИХЛ, 1934—1941.
ГПВ — Государственная публичная библиотека
им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград).
Дневники, изд. 1 — Н. А. Добролюбов. Дневники. 1851—1859. Под
ред. и со вступ. статьей Валерьяна Полянского,
М., изд. Всесоюзного общества политкаторжан и
ссыльно-поселенцев. 1931.
Дневники, иад. 2 — Н. А. Добролюбов. Дневники. 1851—1859. Под
ред. и со вступ. статьей Валерьяна Полянского,
изд. 2-е, М., изд. Всесоюзного общества полит-
каторжан и ссыльно-поселенцев, 1932.
«Добр, в восп. соврл — Н. А. Добролюбов в воспоминаниях современ-
ников. Вступ. статья В. В. Жданова. Подготовка
текста, вступ. заметки и комментарии С. А. Рей-
сера, Гослитиздат, 1961.
Иад. 1862 г. — Н. А. Добролюбов. Сочинения, тт. I—IV, СПб.,
1862.
Р1РЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский дом)
Академии наук СССР.
Княжнин, М — В. Н. Княжнин. Архив Н. А. Добролюбова.
Описание... В изд.: «Временник Пушкинского
дома. 1913», СПб., 1914, стр. 1—77 (второй па-
гинации).
603
Лемке
Летопись
ЛН
Материалы
Некрасов
«Совр.»
Чернышевский
— Н. А. Добролюбов. Первое полное собрание со-
чинений. Под редакцией М. К. Лемке, тт. I—IV,
СПб., изд-во А. С. Панафидиной, 1911 (на обл.—
1912).
— С. А. Рейсер. Летопись жизни и деятельности
Н. А. Добролюбова. М., Госкультпросветиздат,
1953.
— «Литературное наследство».
— Материалы для биографии Н. А. Добролюбова,
собранные в 1861—1862 годах (Н. Г. Чернышев-
ским), т. 1, М., 1890.
— Н. А. Некрасов. Полное собрание сочинений и
писем, тт. I—XII, Гослитиздат, 1948—1953.
— «Современник».
— Н. Г. Чернышевский. Полное собрание сочине-
ний, тт. I—XVI, М., ГИХЛ, 1939—1953.
В настоящий том вошли художественные произведения Добролюбова
(стихи, рассказы, переводы), дневники и записи дневникового характера,
а также ранние критические статьи и выборка из так называемых «Реестров
читанных книг».
Дневники, которые Добролюбов вел почти всю сознательную жизнь
(1851—1859), являются важной частью его литературного наследия и
драгоценным материалом для биографии критика. Не предназначавшиеся
для печати дневниковые записи отличаются предельной искренностью и
откровенностью, широтой кругозора и точностью в изложении фактов.
Биографические подробности, воспоминания о детстве и юности, отзывы
о писателях и книгах, размышления об искусстве, о себе, о своем при-
звании, своей роли в будущей революции — все это придает дневникам
Добролюбова значение исторического документа, важного не только для
понимания взглядов и настроений критика на разных этапах его жизни,
но и для характеристики бурной эпохи 1850-х годов.
Среди художественных произведений Добролюбова большое значе-
ние имеют его стихи, которые он начал писать с двенадцати летнего
возраста. В настоящем томе собрано все его поэтическое наследие, за
исключением сатирических стихов «Свистка», вошедших в том 7 настоя-
щего издания. Лирика Добролюбова, в основных своих чертах принад-
лежащая к некрасовской школе русской поэзии, является своеобразным
выражением его духовной жизни. Даже детские стихи, слабые по форме,
содержат мотивы, существенные для понимания идейной эволюции
будущего критика в те годы, когда назревал кризис в его отношении
к религии. Особенно же важны политические стихи Добролюбова, с их
гневным обличением самодержавного произвола и крепостничества, с
их гражданственной, патетической интонацией, развивающие революци-
онные традиции русской поэзии. Проза Добролюбова хотя не занимает
основного места в литературном наследии писателя, но вносит ряд до-
полнительных характерных черт в его творческий облик.
Подготовка текста и примечания: Б. Я. Бухштаб — стихотво-
рения; Б. Ф. Егоров — «Известие... о... стихотворениях Митрофана
Лебедева», «Четыре времени года», «Св. Лев, папа римский», «Свя-
тый благоверный князь Александр Невский», «Статистическое описание
Нижегородской губернии», «Примечания Кустика к басне Н. И. Авена-
605
риуса», «Заметки и размышления по поводу лекций Степана Исидоровича
Лебедева»; С. А. Рейсер — проза, ранние прозаические произведения,
дневники, записи дневникового характера и «Реестры читанных книг».
СТИХОТВОРЕНИЯ
СТИХОТВОРЕНИЯ
1854—1861 гг.
Для печати Добролюбов предназначал только сатирические стихо-
творения, вошедшие в «Свисток». Из лирических стихотворений при
жизни Добролюбова было опубликовано лишь шесть, напечатанных,
по настоянию Некрасова, в «Современнике» (1858, № 9) под псевдонимом
«Волгин»; отобрано было одиннадцать стихотворений, но пять не пропу-
стила цензура (см. письмо Добролюбова И. И. Бордюгову от 13 сентября
1858 года в т. 9 наст. изд.). Сохранилась корректура этих стихотворений
с разрешительной надписью цензора Д. Мацкевича (ИРЛИ); не пропу-
щенные цензурой стихотворения из этой корректуры вырезаны. Некото-
рые стихотворения были приспособлены к цензурным условиям. В том
же году в статье Добролюбова «Песни Беранже» («Совр.», № 12) были на-
печатаны два его перевода стихотворений Гейне.
После смерти Добролюбова Некрасов напечатал в «Современнике»
(1862, № 1) со своей вступительной заметкой двадцать пять оригинальных
стихотворений Добролюбова и двадцать его переводов из Гейне. Сюда
вошли и все ранее напечатанные стихи. Два произведения были исклю-
чены цензурой — вместо них стоят лишь номера. Кое-где Некрасов внес
изменения в цензурных целях. Все стихи, напечатанные здесь, вошли
в изд. 1862 г., где опубликовано, кроме того, еще девятнадцать ориги-
нальных стихотворений.
Значительно пополнен^ состав стихотворений Добролюбова в Полном
собрании сочинений под редакцией Е. В. Аничкова (1911—1912), где
впервые опубликовано тридцать два оригинальных стихотворения и че-
тыре перевода из Гейне.
Стихотворения Добролюбова революционного характера не могли
появляться в русской легальной печати. Ряд произведепий утрачен.
Из числа политических стихотворений, включенных в составленный До-
бролюбовым в 1856 году список (ИРЛИ), нам неизвестны: «На похороны
Николая», «Твое ль провиденье святое», «Слово за Клейнмихеля», «На
перемену формы в войсках», «Рифмачам-патриотам» (последнее, может
быть, совпадает со стихотворением «Не гром войны, не бой кровавый...»).
М. И. Шемановский вспоминает еще о стихотворении «К портрету Давы-
дова» («Добр, в восп. совр.», стр. 82).
Впервые все сохранившиеся революционные стихотворения Добро-
любова собраны в шестом томе издания ГИХЛ. После выхода этого издания
опубликовано стихотворение «17 апреля 1856 года» и установлена принад-
лежность Добролюбову стихотворения «Друзьям в России. (Из Мицкевича)».
В собрание стихотворений Добролюбова оба стихотворения включаются
впервые.
606
Даты, как авторские, так и не обозначенные автором, но бесспорно
установленные, печатаются под стихотворениями (даты, не проставленные
самим автором, — в угловых скобках). Даты, указанные в каких-либо
изданиях без подтверждения источниками или обоснований, приводятся
в примечаниях.
Все автографы Добролюбова, по которым печатаются стихотворения,
кроме особо оговоренных, хранятся в ИРЛИ. Здесь находится ряд от-
дельных листов и следующие тетради:
Тетрадь I. Включает стихотворения 1856—1858 годов. В тетради
32 листа. Стихотворения начинаются с оборота листа 10 и занимают все
дальнейшие листы тетради с обеих сторон.
Тетрадь II. Включает стихотворения 1860—1861 годов. В тетради
66 листов. Стихотворения вписаны с 5-го листа до 22-го и на листах 24,
28, 34. На каждом листе одно стихотворение (часто отрывок). Оборотные
стороны и все остальные листы — чистые.
«Песни Гейне». Четыре листа, исписанные с обеих сторон. Другая
рукопись «Песен Гейне» хранится в Киеве, в Институте литературы
им. Т. Г. Шевченко Академии наук УССР. Пометка на ней указывает,
что рукопись «отдана была автором фон Видерту для статьи его
о Гейне».
Описание тетрадей с ранними стихотворениями Добролюбова см. на
стр. 635—637 наст. тома.
НА 50-ЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ
ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА НИКОЛАЯ ИВАНОВИЧА ГРЕЧА
(стр. 7—11)
Впервые — «Собрание запрещенных стихов и прозы», Лейпциг,
1865, стр. 8—13, без подписи, с датой «Декабрь 1854 г.». Автограф в ГПБ
(фонд А. А. Краевского), без подписи, вместо которой поставлено десять
точек. По этому автографу стихотворение напечатано в журнале «Совре-
менник», 1911, №11, стр. 248—252, в статье Е. Аничкова и В. Княжнина
«Дела и дни Н. А. Добролюбова», с цензурными пропусками. Перед
автографом, на одном листе с ним, сопроводительное письмо А. А. Краев-
скому (см. т. 9 наст. изд.). По указанию М. И. Шемановского, «это стихо-
творение разослано было во все редакции и самому Гречу, который получил
его, находясь уже за своим юбилярным обеденным столом» («Добр, в восп.
совр.», стр. 51). Юбилей официозного журналиста и реакционного лите-
ратора Н. И. Греча (1787—1867) состоялся 27 декабря 1854 года; стихо-
творение написано, очевидно, незадолго до этой даты. О крупных не-
приятностях, которые принесло Добролюбову обнаружение его авторства,
см. в письме Добролюбова М. И. Благообразову от 18 июня 1855 года
(т. 9 наст, изд.) и в воспоминаниях М. И. Шемановского («Добр, в восп.
совр.», стр. 70—71).
Стихотворение печатается по автографу. В тексте первой публика-
ции (и восходящих к ней дальнейших заграничных публикаций) имеются
два разночтения с текстом автографа; весьма возможно, что это автор-
ские варианты. Стих 98 (см. стр. 10, строка 2) читается здесь «Брант,
не писатель — аферист», стих 152 (см. стр. И, строка 20) — «Высоко-
мудрие свое».
1. То есть до чина действительного статского советника.
2. Греч составил несколько учебных грамматик русского языка.
607
3. Имеется в виду «Учебпая всеобщая география» Греча (СПб.,
1838; Ye изд. — 1844).
4. В «Учебной книге русской словесности» Греча помещены почти
рядом произведения Гоголя и Фаддея Булгарина (1789—1859) — друга
Греча, реакционного писателя, продажного литературного дельца, до-
носчика.
5. Греч издал перевод «Всемирной истории» К. Ф. Беккера (7 частей,
СПб., 1843—1849).
6. Имеется в виду опубликованное в газетах официальное разреше-
ние Николая I отпраздновать юбилей Греча.
7. В 1812 году Греч начал издание журнала «Сын отечества».
8. С Булгарииым.
9. Имеется в виду ежедневная газета «Северная пчела», основанная
Булгариным в 1825 году. С 1831 года газету редактировали и издавали
Булгарин и Греч совместно.
10. Князь Вяземский П. А. (1792—1878) — поэт, друг Пушкина.
В газете «Северная пчела» не участвовал и в 20—30-е годы был вра-
гом булгарипской группы. Но в 40—50-е годы он становится реакцио-
нером, автором монархических и шовинистических стихов. Белинский
в знаменитом письме к Гоголю называет его «князь в аристократии и
холоп в литературе». Об отношении к Вяземскому Добролюбова и его
товарищей но институту см. в воспоминаниях М. И. Шемановского —
«Добр, в восп. совр.», стр. 75.
И. Б рант Л. В. — романист, критик и журналист, один из главных
сотрудников «Северной пчелы». Зотов Р. М. (1795—1871), Масальский К. П.
(1802—1861) — романисты, в то время еще популярные в среднем кругу
читателей, особенно в провинции. Поздний фабулист — в смысле: запоз-
далый, устарелый. Розен Е. Ф. (1800—1860) — третьестепенный поэт,
немец по происхождению; был постоянной мишенью насмешек и упреков
в плохом знании русского языка. Сушков Н. В. (1796—1871) — бездар-
ный поэт и драматург. Я. Я. Я. — псевдоним Л. В. Бранта. Псевдоним
А. А. А. не раскрыт.
12. Трлпичкины — собирательное имя ничтожных писак (по фами-
лии адресата письма Хлестакова в «Ревизоре»).
13. Инициаторами и распорядителями юбилея были: адмирал
П. И. Рикорд, генерал-адъютант Я. И. Ростовцев и тайные советники
А. М. Княжевич, В. И. Паяаев и граф Ф. П. Толстой.
14. Видимо, П. А. Плетнев. По указанию М. К. Лемке, «П. А. Плетнев
пустил по поводу готовившегося юбилея какое-то остроумное и очень
злое четверостишие» (Лемке, I, стлб. 28).
15. Писатели демонстративно бойкотировали юбилей Греча. Боль-
шой «Список особ, изъявивших желание участвовать в юбилее»
(К с. Полевой. Юбилей пятидесятилетней литературной деятельности
Н. И. Греча. СПб., 1855, стр. 91—98) включает лишь несколько имен
третьестепенных литераторов.
«ЛЮБОВЬ И БРАТСТВО НАС СОБРАЛИ...»
(стр. 12)
Впервые — Аничков, IX, стр. 2—3, под произвольным заглавием:
«Стихи на пирушку студентов осенью 1854 г.» (хотя из примечаний к из-
данию ясно, что пирушка происходила зимой). Это — строфы из стихо-
творения Добролюбова, сохранившиеся в памяти М. И. Шемановского и
608
печатающиеся по его «Воспоминаниям о жизни в Главном педагогическом
институте 1853—1857 годов» («Добр, в восп. совр.», стр. 51—52; рукопись
Шемановского в ИРЛИ).
Стихотворение написано и прочитано на дружеской вечеринке сту-
дентов Главного педагогического института по случаю удачного исхода
жалобы на инспектора института, поданной студентами Добролюбовым
и Тарановским директору. На вечеринке говорилось о стихотворении
Добролюбова, посланном на юбилей Греча, — значит, она происходила
не раньше 28 декабря 1854 года.
Об упомянутых в стихотворении студентах см. в дневниках Добро-
любова, а также в названных мемуарах М. И. Шемановского («Добр.
в восп. совр.», стр. 51—70 и 426—428). Фамилия «Л—ов» не расшифро-
вана.
ДУМА ПРИ ГРОБЕ ОЛЕНИНА
(стр. 12—24)
Впервые — «Русская потаенная литература XIX столетия», отдел I,
Стихотворения, часть 1, Лондон, 1861, стр. 268—283/под заглавием «На
смерть помещика Оленина, убитого крестьянами за жестокое обращение
с ними», без подписи. Печатается по этой публикации с исправлением
явных искажений по публикации в журнале «Голос минувшего», 1917,
№ 5—6, стр. 60—68, где стихотворение напечатано по списку из архива
И. В. Малиновского не полностью, под заглавием «На смерть Николая I»,
с указанием: «приписывалось Некрасову». Заглавие стихотворения печа-
тается по собственноручному списку (перечню) политических стихотворе-
ний Добролюбова (ИРЛИ), дающему возможность датировать стихотво-
рение началом 1855 года.
Оленин Алексей Алексеевич, чиновник министерства юстиции, дей-
ствительный статский советник, сын писателя, художника и археолога
А. Н. Оленина, был убит двумя своими дворовыми крепостными 25 де-
кабря 1854 года. Даже «всеподданнейший» отчет III отделения называет
причиной убийства «дурное обращение Оленина с людьми его» и то, что он
«обременительными повинностями» довел своих крестьян до нищеты и
голода (Е. А. М о р о х о в е ц. Крестьянское движение 1827—1869.
Вып. 1, М., 1931, стр. 103).
1. «Крючок приказный» — то есть мелкий чиновник, крючкотвор.
Чин статского советника давал в ту пору звание потомственного дворя-
нина и тем самым право владеть крепостными.
2. Потомственное дворянство присваивалось и при награждении не-
которыми орденами за боевые подвиги.
3. При Николае I был издан закон, запрещавший русским подданным
участвовать в торговле неграми.
18 ФЕВРАЛЯ 1855 ГОДА
(стр. 24—25)
Впервые — «Книга и революция», 1922, № 3 (15), стр. 37, в статье
М. К. Лемке «Н. А. Добролюбов как политический поэт», под заглавием
«Ода на смерть Николая I». M. К. Лемке напечатал стихотворение по
609
рукописи (видимо, не автографической), найденной им в Сенатском архиве.
Местонахождение ее в настоящее время неизвестно. Стихотворение печа-
тается по тексту «Книги и революции» с исправлением явных искажений
по тексту списка из альбома Н. Соколова (ИРЛИ). Заглавие стихо-
творения дано по собственноручному списку политических стихотворений
Добролюбова (ИРЛИ). Так же (только без года) названо оно и у
М. И. Шемановского («Добр, в восп. совр.», стр. 72—73).
1. Ходили слухи о том, что Николай I отравил своего старшего
брата Константина. Ср. т. 1 наст, изд., стр. 103.
2. Имеется в виду война с Англией, Францией и Турцией 1853—
1856 годов.
МОЕ ОПРАВДАНИЕ,
МОЕ НАКАЗАНИЕ,
«ИЗМУЧЕННЫЙ, УСТАЛЫЙ И БОЛЬНОЙ...»
(стр. 26—27)
Аничков, ТХ, стр. 8—9. Автографы — на двух сторонах
Стихотворения печатаются по автографам.
НА КАРИКАТУРЫ СТЕПАНОВА
(стр. 27—28)
Первая эпиграмма впервые — Материалы, стр. 231, вторая — Анич-
ков, IX, стр. 10. Автограф в письме Добролюбова М. И. Благообразову
от 18 июня 1855 года (ИРЛИ). Текст письма см. в т. 9 наст. изд. Стихо-
творение печатается по автографу, заглавие — по собственноручному
списку политических стихотворений (ИРЛИ).
Эпиграммы Добролюбова относятся к альбому карикатур Н. А. Сте-
панова (1807—1877) на воевавших в то время с Россией французов, англи-
чан и турок (1855). Особенно много в альбоме карикатур на Наполе-
она III.
Цензурное разрешение 1-го выпуска альбома имеет дату 18 марта
1855 года. Таким образом, стихотворение датируется периодом между
мартом и июнем 1855 года.
ДРУЗЬЯМ В РОССИИ
(стр. 28—29)
Впервые — «Русская потаенная литература XIX столетия», отдел I,
Стихотворения, часть 1, Лондон, 1861, стр. 300—301, под заглавием
«Друзьям в России (Мицкевича) (Перевод с польского)», без подписи.
Перевод стихотворения А. Мицкевича «Do przyjaciol Moskali» («Рус-
ским друзьям»). Авторство Добролюбова установлено Е. Г. Бушкан-
цем в статье «Неизвестные стихотворения Н. А. Добролюбова» («Изве-
стия АН СССР. Отд. лит. и яз.», т. XVI, вып. 1, 1957, стр. .68—69).
Принадлежность стихотворения Добролюбову обосновывается наличием
в собственноручном списке политических стихотворений Добролюбова
Впервые —
одного листка.
610
(ИРЛИ) стихотворения под заглавием «Друзьям в России, из Мицке-
вича» и тем, что другие дореволюционные переводы этого стихотворе-
ния не носят такого заглавия, значительно отклоняющегося от заглавия
оригинала.
Стихотворение печатается по тексту первой публикации с исправле-
ниями явных искажений в соответствии с польским оригиналом и раз-
мером стиха. Заглавие дано по собственноручному списку. Место стихо-
творения в списке позволяет датировать его периодом между мартом и
сентябрем 1855 года.
К РОЗЕНТАЛЮ
(стр. 29—30)
Впервые — «Книга и революция», 1922, № 3 (15), стр. 42, в статье
М. К. Лемке «II. А. Добролюбов как политический поэт». Печатается по
рукописному журналу «Слухи», № 7, от 6 октября 1855 года (ИРЛИ),
где стихотворение приведено целиком в статье «Библиографическая но-
вость — стихотворение, посвященное Розеиталю. П. Д.» (см. т. 1 наст,
изд., стр. 126—129). Об И. И. Розентале см. в статье Добролюбова «Розен-
таль» и прим. к ней (т. 1 наст, изд., стр. 115—117 и 563—564).
В собственноручном списке политических стихотворений (ИРЛИ),
под названием «Розеиталь».
«НЕ ГРОМ ВОЙНЫ, НЕ БОЙ КРОВАВЫЙ...»
(стр. SO—31)
Впервые — Аничков, IX, стр. 1—2. Автограф на отдельном листке.
Печатается по автографу, включая и последние четыре стиха, зачеркнутые,
но не замененные другими. Стихотворение написано в ответ на много-
численные военно-шовинистические стихи 1854—1855 годов. Поскольку
автографы стихотворений Добролюбова 1854 года не сохранились в его
архиве (вероятно, в связи с обыском, вызванным стихотворением «На
50-летний юбилей Н. И. Греча»), стихотворение следует датировать
1855 годом.
1. Слегка измененная цитата из стихотворения Пушкина «Чернь»
(«...какое дело Поэту мирному до вас?»).
ГАЗЕТНАЯ РОССИЯ
(стр. 31—33)
Впервые — Лемке, I, стлб. 77—80 и Аничков, VIII, стр. 35—36,
с цензурными пропусками. Полностью впервые — ГИХЛ,У1, стр. 232—233.
Автограф в рукописной газете «Слухи», № 17, от 8 декабря 1855 года
(ИРЛИ) (см. т. I наст, изд., стр. 153—155). Печатается по автографу.
В собственноручном списке политических стихотворений Добролюбова
(ИРЛИ) — под названием «Русские газеты».
611
В списке из альбома Н. Соколова (ИРЛИ) перед последним четверо-
стишием находятся следующие стихи, вероятно авторского происхо-
ждения:
Я врел позор моей отчиэны,
Я слышал гром ее цепей:
И ужас этой рабской жизни
Все возмутил в душе моей.
1. С 1836 по 1855 год обер-прокурором синода был генерал от кава-
лерии граф Н. А. Протасов (1799—1855).
2. Нелидова В. А. — фрейлина двора, любовница Николая I.
ПЕРЕД ДВОРЦОМ
(стр. 33—34)
Впервые — «Новое дело», 1922, № 1, стр. 34, в статье С. Абакумова
«Н. А. Добролюбов как сатирик», с рядом непрочитанных или неверно
прочитанных мест. Полностью впервые — ГИХЛ, VI, стр. 233—234.
Автограф на отдельном листке, без заглавия, с подписью «Будилов»
(о принадлежности этого псевдонима Добролюбову см. «Добр, в восп.
совр.», стр. 108). Печатается по автографу; заглавие дано по собственно-
ручному списку политических стихотворений (ИРЛИ), в котором стихо-
творение стоит первым под 1856 годом. Впоследствии — очевидно, по
цензурным причинам — переработано в стихотворение «Встреча».
После 2-й строфы в рукописи зачеркнута строфа:
Рассказ был прост, но слезы навернулись
Мне на глаза... тоской сдавило сердце мне...
Воспоминания в душе моей проснулись,
Предстало прошлое как будто в тяжком сне.
18 ФЕВРАЛЯ 1856 ГОДА
(стр. 34—37)
Впервые — «Собрание запрещенных стихов и прозы», Лейпциг,
1865, стр. 3—6, под заглавием «Годовщина (18 февраля 1856 года)», без
подписи. Печатается по этойпгубликации; заглавие — по собственноруч-
ному списку стихотворений (ИРЛИ). Авторство Добролюбова установ-
лено М. К. Лемке в статье «Н. А. Добролюбов как политический поэт»
(«Книга и революция», 1922, № 3 (15), стр. 37—38).
1. 18 февраля 1856 года — первая годовщина смерти Николая I.
2. Вероятно, П. А. Вяземский, написавший стихотворение «Плач
и утешение», в котором восхвалял умершего Николая I.
3. Здесь и дальше речь идет о войне России с Англией, Францией и
Турцией в 1853—1856 годах.
4. Мина (Вильгельмина) Ивановна Ёуркова, любовница В. Ф. Адлер-
берга, занимавшего с 1852 года пост министра императорского двора,
была широко известна тем, что за большие взятки устраивала назначения
на выгодные служебные посты. Добролюбов упоминает о ней в «Слухах»
(т. 1 наст, изд., стр. 137).
5. В феврале 1856 года происходили мирные переговоры, завершив-
шиеся заключением в марте мира на тяжелых для России условиях.
6. Конец стиха неизвестен: он заменен точками в публикации, по
которой стихотворение печатается.
612
17 АПРЕЛЯ 1856 ГОДА
(стр. 37—40)
Впервые начальные пять стихов — ЛН, т. 25—26, 1936, стр. 293,
в «Воспоминаниях о жизни в Главном педагогическом институте 1853—
1857 годов» М. И. Шемановского. «К 1856 году, — пишет М. И. Шеманов-
ский, — принадлежит Добролюбову одно юмористическое стихотворение
«26 августа», написанное им на иллюминацию, бывшую в этот день.
Вот начало его... Я не буду выписывать всего стихотворения, оно слиш-
ком известно». Впервые полностью — Известия АН СССР. Отд. лит. и яз.,
т. XVI, вып. 1, 1957, стр. 70—71, в публикации Е. Г. Бушканца «Неиз-
вестные стихотворения Н. А. Добролюбова». Стихотворение напечатано
здесь по списку из рукописного сборника «Либералист, или Собрание
разных либерально-литературных произведений русских авторов с 1860
по 1863 год. Иркутск», хранящегося в Свердловском областном историче-
ском архиве. В списке и в публикации стихотворение объединено со сти-
хотворением неизвестного автора «Свершай призвание святое...». Публи-
катор сам указал впоследствии на эту ошибку (Е. Г. В у ш к а н е ц,
Н. А. Добролюбов и нелегальная поэзия периода Крымской войны.
Казань, 1961, стр. 23). В настоящем издании стихотворение печатается по
тому же списку, с исправлением указанной ошибки и ряда описок. Так,
в списке стих 13 читается «Ах, же подлец, вскричал всевышний», стих 39 —
«Иль с рвением кого прославить», стих 58 — «С умом, науками, развитьем»,
стих 110 — «Зане намеки все и плошки», стихи 125—126 — «И громоглас-
ное ура В толпах народа клич безумья», стих 143 — «Черты не зрящ-
ного лица».
М. И. Шемановский явно ошибся, указав, что цитируемыми им стро-
ками начинается стихотворение «26 августа». 26 августа 1856 года была
коронация Александра II, в стихотворении же говорится об иллюминации
по случаю дня его рождения, происходившей 17 апреля. Стихотворение
«17 апреля 1856 г.» значится в собственноручном списке политических сти-
хотворений Добролюбова, доведенном до апреля 1856 года. В стихотворе-
нии отразились иллюзорные надежды, пережитые Добролюбовым в начале
царствования Александра II.
1. См. прим. 5 к стихотворению «18 февраля 1856 года».
2. После этого стиха в списке, видимо, пропущена строка (стих 47
не рифмует).
«РУСЬ ПОГИБАЛА ОТ СМЯТЕНИЙ...»,
«ДАВНО СИЯЕТ ДЕНЬ В ПОЛУДЕННЫХ СТРАНАХ...»,
«ЦВЕЛА ВЕСНА... В СТОЛИЦЕ ДУШНОЙ...»
(стр. 40—41)
Впервые — Аничков, IX, стр. И—12. Автографы на отдельных
листках. Стихотворения печатаются по автографам. Предположительно
датируются летом 1856 года (Аничков, IX, стр. 514). Два первых стихо-
творения не закончены. Измененная автоцитата из последнего стихотво-
рения (третья строфа) дана Добролюбовым во «Внутреннем обозрении»
«Современника» (1861, № 8). См. т. 7 наст, изд., стр. 169.
613
«ТОРЖЕСТВЕННО В МОСКВЕ ГУДЯТ КОЛОКОЛА...»
(стр. 42)
Впервые — Аничков, IX, стр. 12. Автограф на отдельном, листке.
Печатается по автографу. Стихотворение не закончено. Написано, оче-
видно, на коронацию Александра II, состоявшуюся 26 августа 1856 года.
ЖАЛОБА РЕБЕНКА
(стр. 42)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 325—326. Вошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 605. Автограф в тетради I. По месту в тетради дати-
руется 1856 годом В изд. Лемке — с датой «Авг. 1856 г.».
БЛАГОДЕТЕЛЬ
(стр. 42—44)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 605—606, без последних восьми
стихов. Полностью впервые — Лемке, I, стлб. 221—222 и Аничков, IX,
стр. 20—21. Автограф в тетради I. Здесь последние восемь стихов зачерк-
нуты, но это, очевидно, такой же результат цензурного приспособления,
как и исправления в стихе 1 «какой-то» вместо «незримый» и в стихе 4 —
«заочно» вместо «незримо». Печатается по автографу с восстановлением
зачеркнутого конца и первоначального текста стихов 1 и 4. Не воспроиз-
водятся приписанный в автографе позже подзаголовок «С французского»
и подпись «Вл. Л—ий» (то есть Владимир Ленский — псевдоним, которым
Добролюбов подписывал свои стихи еще в детстве). По месту в тетради
датируется 1856 годом. В изд. Лемке с датой «Авг. 1856 г.». Можно думать,
что стихотворение написано в связи со второй годовщиной смерти отца
(6 августа), как и близкое по теме стихотворение «Памяти отца», написан-
ное в связи с третьей годовщиной. Удар судьбы, о котором говорит Доб-
ролюбов в стихотворении, ^ смерть отца вскоре после смерти матери.
Ср. конец дневниковой записи от 18 декабря 1855 года.
Первоначальный вариант стихов 37—40:
Напрасно... он не шел... И я ожесточился...
И говорили мне, что недостоин я
Теперь того, чтоб он ко мне явился.
Быть может. Но когда же был достойней я?
«КОГДА СРЕДИ ЗИМЫ ХОЛОДНОЙ...»
(стр. 44)
Впервые — «Совр.», 1858, № 9, отд. I, стр. 343—344, под заглавием
«Приятное воспоминание», с незначительными изменениями по сравнению
с автографом в тетради I, по которому стихотворение напечатано в «Со-
временнике», 1862, № 1, отд. I, стр. 326-327, и в изд. 1862 г., т. IV, стр. 607.
В автографе имеется вписанный позже подзаголовок «(С английского)» и
полнись «Вл. Л—ий». В изд. Лемке — с датой «Сент. 1856 г.».
614
ПОЭТУ
(стр. 44—45)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 332—333. Вошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 607. Автограф в тетради I. В автографе имеется
надпись над заглавием «(С италь(ян)ского)» и подпись «Вл. Л—ий».
ВСТРЕЧА
(стр. 45)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 608. Автограф в тетради I. В авто-
графе имеется вписанный позже подзаголовок «(С китайского)» и подпись
«Вл. Л—ий». Стихотворение является переделкой стихотворения «Перед
дворцом» (см. стр. 33—34). Впоследствии оно было использовано Добро-
любовым для пародии (см. «Общественный деятель», т. 7 наст, изд.,
стр. 465—466). В изд. Лемке — с датой «Дек. 1856 г.».
(ПОСЛАНИЕ К С. П. ГАЛАХОВУ)
(стр. 45—48)
Впервые — «Русская старина», 1887, т. 56, кн. 10, стр. 233:—235,
с рядом пропусков, с. указанием «Сообщил А. Галахов» и примечанием
к стиху 1: «За несколько дней до этого послания мы в шутку играли
в рифмы. Г.» С восстановлением пропущенных мест впервые — ГИХЛ,
VI, стр. 240—243. Печатается по копии А. С. Галахова, легшей в основу
публикации «Русской старины» (ИРЛИ); стих 57, пропущенный в этой
рукописи, — по публикации «Русской старины». Стихи 81—82 остаются
неизвестными и заменены точками.
Все факты, которых Добролюбов касается в стихотворении, — пе-
реход И. И. Паржнипкого из Главного педагогического института в
Медико-хирургическую академию, подача им вместе с тремя другими
студентами жалобы царю па начальство академии, обкрадывавшее сту-
дентов, исключение подавших жалобу из академии с назначением фельд-
шерами в Финляндию, помилование их по случаю коронации и опре-
деление студентами Казанского и Харьковского университетов — из-
ложены в воспоминаниях М. И. Шемановского («Добр, в восп. совр.»,
стр. 59—69).
Из стихотворения видно, что оно написано незадолго до отправле-
ния И. И. Паржницкого в Казань, состоявшегося 10 января 1857 года
(см. запись в дневнике от 15 января 1857 года); это, очевидно, то стихо-
творение, о котором Добролюбов упоминает в дневниковой записи 1 января
1857 года.
С. П. Галахов — см. прим. 6 на стр. 660 наст. тома.
1. Выборгская сторона — район Петербурга, где помещалась Медико-
хирургическая академия.
2. Давыдов И. И. (1794—1863) — директор Главного педагогического
института.
3. Пеликан В. В. (1790—1864) — профессор, в 1851—1855 годах пре-
зидент Медико-хирургической академии.
615
4. Coe/ffa жены С. П. Галахова.
5. Паяние улицы в Петербурге, впоследствии переименованной
в НадеждиДяскую (ныне улица Маяковского).
НА СМЕРТЬ ОСОБЫ
(стр. 48—49)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 332, без последней строфы,
замененной двумя строками точек, и с измененным началом:
С печальной вестью смерти новой
Газеты чопорный листок.
Вошло * изд. 1862 г., т. IV, стр. 608—609, где последняя строфа напе-
чатана в следующем виде:
Ликуй же, смерть, в стране унылой,
Все в ней отжившее рази
И знамя жизни над могилой
На грудах трупов водрузи!
Как показывает автограф в тетради I, переделка этой строфы при-
надлежит Некрасову; она, несомненно, сделана в цензурных целях.
Подлинный текст Добролюбова впервые — ГИХЛ, VI, стр. 243. Печа-
тается по ашгографу тетради I; не воспроизводится зачеркнутый подза-
головок «(С латинского)» и подпись «Вл. Л—ий».
СОЛОВЕЙ
(стр. 49)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 328. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 609. Автограф в тетради I. В автографе имеется вписанный
позже подзаголовок «(С арабского)» и подпись «Вл. Л—ий».
«Я ПРИШЕЛ К ТЕБЕ, СГОРАЯ СТРАСТЬЮ...»
(стр. 49—50)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 609—610. Автограф в тетради I.
В автографе имеется вписанный позже подзаголовок «(С немецкого)» и
подпись «Вл. Л—ий». Ср. запись в дневнике Добролюбова от 31 января
1857 года.
ТИХИЙ АНГЕЛ
(стр. 50)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 333. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 610. Автограф в тетради I.
616
сон
(стр. 50-51)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 327. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 610—611. Автограф в тетради I. Стих 4 печатается по первона-
чальному тексту автографа, так как поправка «Какой-то темный свод,
да изверги с цепями...» (с которой стихотворение печаталось до сих пор
во всех публикациях и изданиях Добролюбова) носит характер цензурного
приспособления. Автограф конца стихотворения — на листе, заключаю-
щем также автографы стихотворений «В церкви», «Очарование», «Сила
слова», «Дорбгой», «Приятелю».
«ЕЩЕ НЕДАВНО Я НЕИСТОВОЙ САТИРОЙ...»
(стр. 51—52)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 333—334, с цензурными
искажениями (стих 2 — «На целый мир безумно восставал», стих 24 —
«На целый мир, как прежде, полетят»). В подлинном виде впервые —
изд. 1862 г., т. IV, стр. 611—612. Автограф в тетради I.
ДОРОГОЙ
(стр. 52)
Впервые — «Совр.», 1858, № 9, отд. I, стр. 344. Вторично — «Совр.»,
1862, № 1, отд. I, стр. 335. Вошло в изд. 1862 г., т. IV, стр. 619. Автограф
в тетради I и на листе.
В ЦЕРКВИ
(стр. 52—53)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 327—328. Вошло в изд.
1862 гм т. IV, стр. 619. Автограф в тетради I и на листе.
«ТРОНУЛСЯ ЛЕД — ТАК ТИХО, СТРОЙНО...»
(стр. 53)
Впервые — Лемке, I, стлб. 255—256 и Аничков, IX, стр. 28. Авто-
граф в тетради I. Печатается по автографу.
ОЧАРОВАНИЕ
(стр. 53—54)
Впервые — «Совр.», 1858, № 9, отд. I, стр. 344—345, под заглавием
«Блаженство неведения». Под заглавием «Очарование», с изменениями
в тексте, — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 331—332. С новыми изме-
617
нениями — изд. 1862 г., т. TV, стр; 619—620. Автографы в тетради I
(куда сперва вписано без заглавия) и на листе, под заглавием «Недостаток»,
с зачеркнутой последней строфой.
Изменялась в основном IV строфа. Ее первоначальная беловая ре-
дакция в тетради I:
Лишь слабо вижу я, к несчастью,
И чувств своих же тесный круг
За мир считаю большей частью...
Как жаль, что я так близорук!..
Вторая редакция в той же тетради:
Мне говорят, я вижу мало,
Очки советуют носить,
Но, боже мой, к чему ж пристало
Себя мне счастия лишить?
Первая печатная редакция:
Мне говорят: «лечите зренье,
Очки попробуйте носить».
Спасибо! Что эа утешенье
Себя мне счастия лишить!
СИЛА СЛОВА
(стр. 54)
Впервые — «Совр.», 1858, № 9, отд. I, стр. 345. Вторично — «Совр.»,
1862, № 1, отд. I, стр. 328—329. Вошло в изд. 1862 г., т. IV, стр.620.
Автографы в тетради I (где заглавие вписано позднее) и на листе (под
заглавием «Проповедь»).
ПРИЯТЕЛЮ
(стр. 54—55)
Впервые — Аничков, IX, стр. 18. Автограф на листе. Печатается по
автографу. Конец стихотворения, отсутствующий на листе, неизвестен.
Поскольку все стихотворения, записанные на этом листе (см. прим.
к стихотворению «Сон», стр. 617), датируются периодом с февраля по
апрель 1857 года, можно предположительно датировать тем же периодом
и данное стихотворение.
«МНОГИЕ, ДРУГ МОЙ, ЛЮБИЛИ ТЕБЯ...»
(стр. 55)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр, 620—621. Автограф в тетради I.
Стихотворение, как и ряд следующих любовных стихотворений 1857 года,
вызвано отношениями Добролюбова с Машенькой (см. о ней прим. 39
к «Дневнику 1857 года»).
618
МАЙСКАЯ НЕВЗГОДА
(стр. 55—56)
Впервые — Лемке, I, стлб. 259—260 и Аничков IX, стр. 30—31.
Автограф в тетради I. Печатается по автографу.
«НАПРАСНО ТЫ ОТ ВЕТРЕНИЦЫ МИЛОЙ...»
(стр. 56)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 334. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 621. Автограф в тетр. I. Ср. запись в дневнике Добролюбова
от 26 мая 1857 года.
«НЕ ДИВО ДОБРОЕ ВЛЕЧЕНЬЕ...»
(стр. 57)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 329—330. Вошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 621—622. Автограф в тетради I.
«СДЕЛАЛ ГЛУПОСТЬ Я НЕВОЛЬНО...»
(стр. 57—58)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 622. Автограф в тетради I, где
стихотворение зачеркнуто.
«Я ЗНАЮ ВСЕ: УПАЛА ТЫ ГЛУБОКО...»
(стр. 58)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 623. Автограф в тетради I. Перво-
начальная редакция двух первых строф:
Ты холодна, ты опытна до срока,
Любовь не для меня ты бережешь,
Средь пошлости, позора и порока,
Забывшись, ты рассеянно живешь-
Но я, во всем бесстрастный и угрюмый,
Я увлечен любовию к тебе,
Душа моя полна одною думой —
О нашей общей будущей судьбе.
Ср. запись в дневнике Добролюбова от 13 июля 1857 года.
«РОДИМЫЙ ГОРОД!.. КАК МНЕ ВСЕ ЗНАКОМО...»
(стр. 58)
Впервые — Аничков, IX, стр. 33. Автограф в тетради I. Печатается
по автографу. Написано в Нижнем Новгороде, где Добролюбов пробыл
с конца июня по конец июля 1857 года,
№
«Я К МИЛОЙ НЕСУСЬ ПО ДОРОГЕ БОЛЬШОЙ...»
(стр. 59)
Впервые — Аничков, IX, стр. 33—34. Автограф в тетради. I. Печа-
тается по автографу. Стихотворение в тетради зачеркнуто. Написано на
пути из Нижнего Новгорода в Петербург.
ДОРОЖНАЯ ПЕСНЯ
(стр. 59—60)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 330—331. Вошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 623—624. Автограф в тетради I, без третьей строфы,
отсутствие которой пояснено на полях Чернышевским: «Этот лоскуток
отрезан, чтобы с оборота перенести стихи на портрет». Первоначальное
заглавие стихотворения в рукописи: «Пой, ямщик». Чернышевский по-
лагал, что стихотворение связано с переживаниями Добролюбова, кото-
рого он, Чернышевский, отговорил от женитьбы на Т. К. Гринвальд:
«„Свекровь" — идеал злого влияния на молодую жизнь — это я. — «Тьма
по сердцу» мне пришлась — ясно: я отнял у него счастие жизни, любовь,
то есть женитьбу, невесту» (Чернышевский, XV, стр. 139). Пред-
положение это неверное: стихотворение написано на год раньше тех со-
бытий, о которых говорит Чернышевский.
1. Народная песня «Лучина» начинается следующими строками:
Лучина, лучинушка березовая!
Ах, что ж ты, лучинушка, не ясно горишь,
Не ясно горишь, не вспыхиваешь?
Али ты, лучинушка, в печи не была,
В печи не была, не высушена?
Аль тебя, лучинушка, свекровь облила?
^ ПАМЯТИ ОТЦА
(стр. 60)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 334—335. Здесь заменены
точками вторая половина стиха 5 и стих 6, стихи 9—12 исключены, вне-
сены — очевидно, Некрасовым — изменения, приспособляющие стихо-
творение к цензурным требованиям, в стихи 7 («И безрассудному роп-
танью»), 13 («Но без надежд и упований»), 15 («И без наивных ожиданий»).
Вошло в изд. 1862 г., т. IV, стр. 624, без стихов 10—12 и стиха 15, заме-
ненного строкой точек. Впервые без пропусков в Собрании сочинений
Добролюбова под ред. В. П. Кранихфельда, т. VIII, СПб., 1911, стр. 300—
301. Автограф в тетради I. Печатается по автографу, кроме последних
двух стихов, отрезанных для воспроизведения под портретом, приложен-
ным к изд. 1862 г.; цензура запретила подпись, и портреты, за немногими
исключениями, ее не имеют. Воспроизведение портрета с этой подписью
см. в т. 1 наст. изд. В автографе заглавие вписано позднее. По месту
автографа в тетради стихотворение датируется периодом от июля до
сентября 1857 года. С большой вероятностью можно считать, что оно
написано в связи с третьей годовщиной смерти отца Добролюбова, умер-
620
hi его 6 августа 1854 года. Любопытно, что в письме к В. В. Лаврскому,
написанном за несколько дней до второй годовщины смерти отца (3 ав-
густа 1856 года), есть почти текстуальные совпадения с комментируемым
стихотворением (см. т. 9 наст. изд.).
В ДОЛИНЕ
(стр. 61)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 624—625, без заглавия. Автограф
в тетради I, где заглавие вписано позднее.
«ЧЕГО ХОТИТЕ ВЫ, ГРОМИТЕЛИ ПОРОКОВ...»
(стр. 61)
Впервые — Аничков, IX, стр. 36. Автограф в тетради I, где стихо-
творение зачеркнуто. Печатается по автографу. Тремя тире в тексте обо-
значен пропуск в рукописи.
«В ЖУРНАЛЬНОЙ ТЬМЕ ЯРИЛАСЬ БУРЯ...»
(стр. 61—62)
Впервые — «Совр.», 1911, № 11, стр. 274—275. Карандашный чер-
новой автограф в тетради I. Печатается по автографу.
Еженедельная газета «Молва» (1857) была органом славянофилов.
Редактором-издателем ее числился С. М. Шпилевский, фактически же
она издавалась Константином Аксаковым, которому принадлежит и
упомянутая в стихотворении статья «Опыт синонимов: Публика — На-
род» (в № 36, от 14 декабря 1857 года). Статья эта возбудила негодование
правительственных кругов. Министр народного просвещения А. С. Норов
писал помощнику попечителя московского учебного округа гр. А. С. Ува-
рову: «В «Молве» напечатана весьма неуместная и по духу и по выраже-
ниям статья под заглавием «Опыт синонимов: Публика — Народ». По-
добные определения могут только служить к возбуждению враждебных
соотношений между различными сословиями общества. Выставлять низ-
ших членов общества образцами всех возможных добродетелей, а высших
примерами всех возможных недостатков и нравственных слабостей —
вредно и пагубно по последствиям, которые подобные лжеумственные
парадоксы могут повлечь за собою. Особенно же в нынешнее время»
(Н. П. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 15. СПб.,
1901, стр. 284. История газеты «Молва» изложена на стр. 276—285).
В этом же письме Норов требовал перемены цензора «Молвы». Добролю-
бов в стихотворении несколько спутал факты. Цензор Н. П. Гиляров-
Платонов сменил цензора Н. Ф. фон Крузе еще в сентябре 1857 года;
именно Гиляров-Платонов пропустил криминальную статью, и его-то
Норов требовал заменить цензором Бессомыкиным. Гиляров-Платонов
никак не мог быть «ужасным» для «Молвы»; как и фон Крузе, он имел
репутацию либерального цензора, притом он сам был публицистом сла-
вянофильского толка, лично близким к семье Аксаковых. Нового цензора
газета не получила, так как прекратила существование и в 1858 году
не издавалась. О газете «Молва» в стихотворении говорится как о еще
621
существующем издании, упомянутая же в ней статья напечатана 14 де-
кабря 1857 года — поэтому стихотворение, очевидно, датируется самым
концом 1857 года или началом 1858 года.
1. «Во тьмо ночной ярилась буря...» — начало популярного романса
на слова баллады Карамзина «Раиса».
2. Министр народного просвещения А. С. Норов (1795—1869), в ве-
дении которого находилась печать, был сторонником расширения круга
государственных вопросов, допущенных к обсуждению в печати; министр
юстиции граф В. Н. Панин (1801—1874), яростный реакционер, всячески
противодействовал ходатайствам Норова.
3. Фрейганг А. II. (р. 1805) — цензор, известный своей придирчи-
востью и подозрительностью.
4. «Русская беседа» — славянофильский журнал (1856—1860). Бай-
борода — псевдоним, под которым писали издатели «Русского вестника»
М. Н. Катков и П. М. Леонтьев.
«О, ГРУСТНО, ГРУСТНО УБЕЖДАТЬСЯ...»
(стр. 62—63)
Впервые — «Русские поэты в биографиях и образцах» Н. В. Гербеля,
СПб., 1873, стр. 604. Автограф в тетради I. Печатается по автографу.
НАПРАСН01
(стр. 63—64)
Впервые — «Совр.», 1858, № 9, отд. I, стр 345—346, с неверной датой
«1857 г.». С незначительными изменениями — «Совр.», 1862, № 1, отд. I,
стр. 335—336. По тексту первой публикации — в изд. 1862 г., т. IV,
стр. 625—626. Автограф в тетради I, где заглавие вписано позднее. В авто-
графе иначе читается строфа VII:
Будешь точно ангел божий, —
Заглядятся на тебя;
Не такой, как толсторожий,
Красноносый наш судья.
НА ТОСТ В ПАМЯТЬ БЕЛИНСКОГО
(стр. 64—65)
Впервые — «Слово», 1878, № 2, отд. II, стр. 82—83, в статье М. А. Ан-
тоновича «Причины неудовлетворительного состояния нашей литературы».
Автограф в тетради I. Печатается по автографу, но с заглавием, которого
в тетради нет.
Публикации предшествует следующее сообщение М. А. Антоновича:
«Покойный Николай Алексеевич Некрасов рассказывал нам, что
друзья, ученики и почитатели Белинского, люди сороковых годов, еже-
годно устраивали обеды в память Белинского. На одном из этих обедов,
в пятидесятых годах, присутствовал и Добролюбов. Вероятно, это и был
«пышный обед», на котором, кроме «мудрых бесед», лилось еще что-нибудь
и участники которого горячились из-за бедного брата, разгоряченные или
т
воспоминанием о Белинском, или чем-нибудь другим. Словом, этот обед
и его участники произвели на Добролюбова такое впечатление, что он
в негодовании прибежал домой, излил свое негодование в горячих стихах
и немедленно разослал анонимно эти стихи наиболее выдающимся участ-
никам обеда. В числе других это стихотворение получил и Николай Алек-
сеевич и, по его словам, сразу же догадался, кто автор его; да притом
Добролюбов не скрывался перед ним и сам признался ему во всем. Нико-
лай Алексеевич, конечно, и не подумал обидеться на присланное ему
стихотворение; но другие известные литераторы сильно обиделись и,
узнав, что автор стихотворения Добролюбов, ужасно рассердились на
него и говорили, что «этот мальчишка сам не понимает Белинского».
И с этого времени вообще началось охлаждение между литераторами со-
роковых годов и Добролюбовым. — У нас есть одно рукописное стихо-
творение Добролюбова, писанное его собственного рукою и, по-видимому,
относящееся к случаю, о котором рассказывал Николай Алексеевич,
хотя утверждать это наверное не решаемся. Стихотворение озаглавлено
так: «На тост в память Белинского. 6 июня 1858 г.». Вероятно, 6 июня
было днем именин Белинского, так как в этот день бывает св. Виссариона;
и если обеды в память Белинского устраивались в этот день, то это еще
более может подтвердить нашу догадку о происхождении этого стихо-
творения. Вот часть этого стихотворения».
Далее Антонович приводит стихотворение в редакции, совпадающей
с текстом автографа в тетради I, но с указанием после VI строфы — «и т. д.».
В «Журнале для всех», 1902, кн. 1, стр. 87, в статье «Воспоминания
о Н. А. Добролюбове» М. А. Антонович опубликовал два стиха дополни-
тельной, VII строфы с примечанием: «В конце стихотворения Добролюбов
до того разгорячился, что уже не мог найти достаточно сильных слов для
выражения своего негодования, и употребил грубое, бранное выраже-
ние, — он и не предназначал своего стихотворения к печати». Последние
четыре стиха VII строфы опубликованы в книге «Шестидесятые годы.
М. А. Антонов и ч. Воспоминания. Г. 3. Елисеев. Воспомина-
ния». Под ред. В. Е. Евгеньева-Максимова, М.—Л., 1933, стр. 529.
В архиве М. А. Антоновича в ИР Л И сохранился и листок со стихо-
творением в том виде, как оно приведено в «Воспоминаниях» Антоновича.
Возможно, что это автограф Добролюбова, написанный нарочито изме-
ненным почерком. Как бы то ни было, окончательным следует считать
шестистрофный текст автографа в тетради I.
Чернышевский в письме к 10. П. Пыпиной от 25 февраля 1884 года
пишет: «Сашенька (А. Н. Пыпин) говорит, что кроме «хронических при-
чин», которые вели и привели Тургенева к разрыву с Некрасовым, был
повод, по которому произошел долго подготовлявшийся разрыв... Са-
шенька слышал: это было стихотворение Добролюбова по поводу обеда
в память Белинского» (Чернышевский, XV, стр. 454).
Следует отметить, что «поводом к разрыву» Тургенева с «Современ-
ником» и Некрасовым стихотворение не могло быть, так как оно написано
почти за два года до этого разрыва.
БЕДНЯКУ
(стр. 65—66)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 331. Вошло в изд. 1862 г.,
т, IV, стр.-626. Автограф в тетради I. Во всех публикациях, кроме собра-
ния сочинений под ред. В. П. Кранихфельда (т. VIII, СПб., 1911, стр. 303)
623
и ГИХЛ (т. VI, стр. 256), стих 3 читается «Я средь этой страны молча-
ливой». В автографе этот вариант написан рукой Некрасова и, несомненно,
дан по цензурным соображениям. Характерно, что «терпеливая отчизна»
заменена «страной молчаливой» — так же как в стихотворении «На
смерть особы» «отчизна» заменена «страной унылой».
ПОСЕЩЕНИЕ НОВГОРОДА
(стр. 66—67)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 626—627. Автограф в тетради I.
В Новгороде Добролюбов был проездом из Петербурга в Старую Руссу.
«ТОСКОЙ БЕССТРАСТИЯ ТОМИМЫЙ...»
(стр. 67)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 628. Автограф в тетради I, где
после 1-й строфы имеется следующая зачеркнутая строфа:
Среди разврата жизни праздной,
В грязи порочной нищеты,
В толпе друзей разнообразной,
В которой погибала ты...
Стихотворение, как и ряд следующих стихотворений 1858 года, вызвано
отношениями с Терезой Гринвальд (Грюнвальд) (см. о ней примеч. 39
к «Дневнику 1857 года»).
«ТЫ МЕНЯ ПОЛЮБИЛА ТАК НЕЖНО...»
(стр. 68—69)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 628—629. Автограф в тетради I.
На смежной странице тетради набросана тема этого стихотворения: «Я
был чист, когда ее встретил, но она была уже развращена. Но она
меня полюбила чисто, а я ее не мог так безмятежно любить».
«О, КАК БЕЗУМЕН Я
В СВОИХ КАПРИЗАХ СТРАННЫХ...»
(стр. 69)
Впервые — Лемке, II, стлб. 339—340 и Аничков, IX, стр. 43. Авто-
граф в тетради I находится между автографами стихотворений, датиро-
ванных 31 июля и 1 августа 1858 года. Печатается по автографу.
НОВОБРАЧНЫЕ
(стр. 69—70)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 629—630, без заглавия, опущен*
ного, видимо, по типографской небрежности, Автограф в тетради I.
624
(ПИСЬМО К С. П. ГАЛАХОВУ)
(стр. 70—73)
Впервые — «Русская старина», 1886, т. 51, кн. 7, стр. 209—212, с
указанием: «Сообщил А. С. Галахов». Печатается по этому тексту. Авто-
граф неизвестен. Датируется пребыванием Добролюбова в Старой Руссе
(с конца июня по начало августа 1858 года) и относится не к началу
этого пребывания — по упоминанию о второй стадии лечения — гря-
зевых ваннах. Наталья Алексеевна — жена С. П. Галахова, Варвара
Алексеевна — ее сестра; Алеша — сын Галаховых, которому Добролю-
бов давал уроки.
РЕФЛЕКСИЯ
(стр. 73)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 336—337, без 4-й строфы
и с небольшими отличиями от текста изд. 1862 г., в котором впервые напе-
чатано полностью (т. IV, стр. 630—631). Автограф в тетради I, где загла-
вие вписано позднее. На полях тетради имеется надпись: «(Это стихотво-
рение написано в Москве 1858 г. по возвращении из Старой Руссы)»;
ниже рукой Чернышевского: «(заметка Мих. Ив. Шемановского. —
Н. Черн.))).
Первоначальный вариант начала стихотворения:
Я думал о любви своей
С сомненьем, страхом и тоскою.
Я думал, чем мне кончить с ней,
Чем порешить с самим собою.
Я проклинал свой шаткий ум,
Я плакал о своем безумьи,
И, полный смутных, тяжких дум,
Сидел в безвыходном раздумьи.
Стихотворение связано с отношениями Добролюбова и Т. К. Грин-
вальд (см. прим. 39 на стр. 667 наст. тома).
«ПАЛА ТЫ, КАК ТРАВКА ПОЛЕВАЯ...»
(стр. 74)
Впервые — «Совр.», 1858, № 9, отд. I, стр. 346. Вторично — «Совр.»,
1862, № 1, отд. I, стр. 329. Вошло в изд. 1862 г., т. IV, стр. 631. Автограф
в тетради I.
НАШ ОЛИМП
(стр. 74)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 631—632. Автограф в тетради I,
где заглавие вписано позднее.
21 Н. А. Добролюбов, т. 8 626
«Я НЕ ХОЧУ ОТЦОВСКОГО НАСЛЕДСТВА...»,
«НЕ БОГАТ ИИ ВРАЖДОЙ, НИ ЛЮБОВЬЮ...»,
«КОГДА ПОССОРИЛИСЬ ДВА БРАТА...»
(стр. 75)
Впервые — Аничков, IX, стр. 54. Автографы в тетради I. Печатаются
по автографам. Стихотворения не закончены.
«В ТИШИ НОЧНОЙ, КОГДА ВЕСЬ МИР ЗАБЫЛСЯ СНОМ...»
(стр. 75—77)
Впервые — Лемке, II, стлб. 737—742 и Аничков, IX, стр. 13—15.
Автограф на отдельном листе. Печатается по автографу. Стих «Всех в вос-
хищение приводит „Весельчак"» дает возможность датировать стихотво-
рение, так как журнал «Весельчак» стал выходить в феврале 1858 года,
а в феврале 1859 года прекратился, причем в последний период влачил
жалкое существование.
И. И. Срезневский и Н. М. Благовещенский были профессорами До-
бролюбова в Главном педагогическом институте: первый — по славян-
ской филологии, второй — по римской словесности.
Упоминаемые посетители «суббот» Срезневского и Благовещенского:
Поленов Д. В. (180G—1870) — археолог и библиограф, Дестунис Г. С.
(1818—1895) — историк греческой литературы, Савваитов П. И. (1815—
1895) — археолог и историк, Куприянов И. К. (1820—1878) — историк-
архивист, Юшкевич И. В. (ум. в 1886 году) — исследователь литовского
языка и фольклора, Сухомлинов М. И. (1828—1901) — историк русской
литературы, Савельев II. С. (1814—1859) — археолог, Ламанский В. И.
(1833—1914) — славист, Пыпин А. Н. (1833—1904) и Пекарский П. П.
(1828—1872) — историки русской литературы, Чебышев П. Л. (1821 —
1894) — знаменитый математик, архимандрит Макарий (Булгаков, 1816—
1882) — богослов и церковный историк («хозяина сочлен», то есть акаде-
мик, как и Срезневский), Палау зов С. Н. (1818—1872) — историк, Вла-
димирский В. А. (1812—1877) — драматург, Ходнев А. И. (1818—1883) —
химик, Водовозов В. И. (1825—1886)—педагог. Кто такие «Федор Степаныч»
и «черный харьковец» — не выяснено.
1. То есть 1-й стих I псалма: «Блажен муж, который не ходит на со-
вет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании раз-
вратителей».
2. «Известия Отделения русского языка и словесности Академии
наук», основанные и редактировавшиеся И. И. Срезневским.
3. Д. Н. Блудов был в то время президентом Академии наук,
а П. А. Вяземский — товарищем министра народного просвещения. Конец
стиха является реминисценцией из сатиры И. И. Дмитриева «Чужой толк»:
А наших многих цель — награда перстеньком,
Нередко сто рублей иль дружество с князьком,
Который отроду не читывал другова,
Кроме придворного подчас месяцеслова.
4. Книга Н. М. Благовещенского «Гораций и его время» вышла
в 1864 году, но частями в виде статей печаталась с 1857 года.
626
5. «Веселъуак» — юмористический журнал (1858—1859). Характери-
стика его дана Добролюбовым в статье «Уличные листки». См. т 3
наст, изд., стр. 246—249.
6. Павлов Н. ф. (1805—1864) — беллетрист и критик, в это время
приобрел известность как либеральный публицист.
«НЕ В БЛЕСКЕ И ТЕПЛЕ ПРИРОДЫ ОБНОВЛЕННОЙ...»
(стр. 78)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 633. Автограф в тетради II, где
стихи 9—10 вписаны позднее.
«УВИДАЛ Я ЕЕ НА ГУЛЯНЬЕ...»
(стр. 78)
Впервые — Аничков, IX, стр. 536. Автограф в тетради II. Печа-
тается по автографу. По упоминаемому итальянскому имени относится,
очевидно, к пребыванию в Италии.
«ВИДАЛ Я СУЕТНЫХ РАБОВ...»
(стр. 78)
Впервые — Аничков, IX, стр. 537. Автограф в тетради II. Печатается
по автографу.
Отрывком из этого стихотворения дважды воспользовался Некрасов.
20 апреля 1865 года В. П. Боткин сообщил А. А. Фету: «Некрасов даже
сочинил следующее четверостишие:
Беги от подлых шулеров,
От старых баб и франтов модных
И от начитанных глупцов,
Лакеев мыслей благородных».
А в «лирической комедии» Некрасова «Медвежья охота» (1867) на-
ходим такие строки:
Не много выиграл народ,
И легче нет ему покуда
Ни от чиновных мудрецов,
Ни от фанатиков народных,
Ни от начитанных глупцов,
Лакеев мыслей благородных!
«ЕЩЕ РАБОТЫ В ЖИЗНИ МНОГО...»
(стр. 79)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 339—340. Здесь стих 10
читается: «На труд и горе я готов»; это, очевидно, цензурный вариант.
Цензурой исключена вторая половина стиха 21 и стих 22, вместо которых
стоят точки. Полностью впервые —- изд. 1862 г., т. IV, стр. 637. Авто-
граф в тетради II.
21*
627
«НЕ В ГРЯЗНЫХ СТЕКЛАХ ЧЕРДАКОВ...»,
«КОГДА ВПЕРВЫЕ БЕЗГРАНИЧНЫЙ...»
(стр. 79—80)
Впервые — Аничков, IX, стр. 537. Автографы в тетради II. Печа-
таются по автографам.
«О, ПОДОЖДИ ЕЩЕ, ЖЕЛАННАЯ, СВЯТАЯ...»
(стр. 80)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 325, со строкой точек
вместо последнего стиха и со следующим комментарием Некрасова:
«Уже с предчувствием смерти в груди написал эти строки Добролюбов.
Смерть, разумеется, не подождала». Эта попытка истолковать стихотво-
рение как обращение к смерти сделана, конечно, для цензуры. Стихо-
творение явно обращено к революции. Это подтверждается и воспомина-
ниями, восходящими к ближайшему окружению Добролюбова (см.:
А. Дживелегов. Добролюбов и идея революции. — «Литература
и марксизм», 1931, кн. 3, стр. 66). Полностью впервые — изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 637. Автограф в тетради II.
«БУРНОГО МОРЯ СЕРДИТЫЕ ВОЛНЫ...»
(стр. 80)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 633—634. Автограф в тетради II.
«НЕТ, МНЕ НЕ МИЛ И ОН, НАШ СЕВЕР ВЕЛИЧАВЫЙ...»
(стр. 81)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 338. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 635. Автограф в тетради II.
«С ТЕХ ПОР КАК МАТЬ МОЯ ГЛАЗА СВОИ СМЕЖИЛА...»
(стр. 81)
Впервые — Аничков, IX, стр. 481. Автограф в тетради II, где между
двумя строфами стихотворения оставлено место для ненаписанной сред-
ней строфы. Печатается по автографу.
«С ТОБОЙ, МЕЧТАТЕЛЬ МОЙ, Я ПОНЯЛ НАКОНЕЦ...»
(стр. 82)
Впервые — Аничков, IX, стр. 482. Автограф в тетради II. Печа-
тается по автографу,
628
«СИЛ МОЛОДЕЦКИХ РАЗМАХИ ШИРОКИЕ!..»
(стр. 82)
Впервые — «Русские поэты в биографиях и образцах» Н. В. Гербеля,
СПб., 1873, стр. 604, с примечанием Н. В. Гербеля: «Получено мною
в оригинале от самого автора незадолго до его смерти, для моего альбома».
Печатается по автографу. Автограф в альбоме Н. В. Гербеля (ГПБ) пред-
ставляет собой наклеенный лист — по-видимому, из тетради П.
«ПРОВЕДШИ МОЛОДОСТЬ НЕ В ТОМ,
В ЧЕМ БЫЛО НУЖНО...»
(стр. 82)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 269. Печатается по автографу. Автограф —
в собрании Н. В. Гербеля (ГПБ), представляет собой тетрадный лист —
по-видимому, из тетради II. Вероятно, соединенные два листа были вы-
рваны из этой тетради и подарены Добролюбовым Гербелю, который
разъединил их и большое стихотворение вклеил в свой альбом (см. пре-
дыдущее прим.).
«И ЕСЛИ УМИРАТЬ —
ПУСТЬ ЛУЧШЕ ЗДЕСЬ УМРУ Я...»
(стр. 83)
Впервые — Аничков, IX, стр. 482. Автограф в тетради П. Печатается
по автографу.
«НЕ ОБМАНУТ Я СТРАСТНОЙ МЕЧТОЙ...»
(стр. 83)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 634. Автограф в тетради И. Пер-
воначальный вариант конца стихотворения:
И меня не посмеет терзать
За горячие ночи кручина.
Стихотворение вызвано, очевидно, впечатлениями Неаполя, где Добро-
любов жил с перерывами с марта по начало июня 1861 года.
«ВАС СТРАШИТ МОЙ ВИД УНЫЛЫЙ...»
(стр. 83—84)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 637—638. Автограф в тетради И.
«Я ЖЕЛАЮ, ЧТОБ МЫСЛЬЮ БЕСПЛОДНОЙ...»
(стр. 84)
Впервые — Аничков, IX, стр. 537. Автограф в тетради II. Печатается
по автографу.
629
«ПОЛНЫЕ РАДУЖНЫХ СНОВ...»
(стр. 84)
Впервые — Аничков, IX, стр. 483. Автограф в тетради II. Печа-
тается по автографу. Датируется временем пребывания Добролюбова
в Риме (апрель — май 1861 года). В стихотворении сказалось горячее сочув-
ствие Добролюбова делу объединения Италии. Ср. прим. к статьям
Добролюбова об Италии (тт. 6 и 7 наст, изд.) и к «Неаполитанским
стихотворениям» (т. 7 наст. изд.).
«МЫ ДАЛЕКО. НЕАПОЛЬ ЦЕЛЫЙ...»
(стр. 85)
Впервые — изд. 1862 г., т. IV, стр. 634—635. Автограф в тетради II.
Печатается по автографу. Датируется временем пребывания Добролю-
бова в Неаполе — с перерывами с марта по начало июня 1861 года. Судя
по месту автографа в тетради, стихотв. написано, вероятно, в конце
этого периода. Сочувствуя свержению династии Бурбонов и присоеди-
нению Неаполя к Итальянскому королевству, Добролюбов, однако, под-
черкивает, как далек этот переход под власть Савойской династии от
свободы истинной (см. предыдущее прим.).
1. Сент-Элъмо опустелый. —Сент-Эльмо — крепость в Неаполе, слу-
жившая тюрьмой, из которой Гарибальди освободил всех заключен-
ных.
2. Знамя объединенной Италии было трехцветным.
«СРЕДЬ ЖАЛКИХ ШАЛОСТЕЙ МОИХ...»
(стр. 85—86)
Впервые — изд. 1862 £, т. IV, стр. 636. Автограф в тетради II. В ру-
кописи имеются следующие карандашные поправки, сделанные Некра-
совым: в стихе 1 — «опытов» вместо «шалостей», в стихе 3 — «земных»
вместо «плотских», в стихе 4 — «потому отчасти» вместо «даже часто
слишком». На полях приписка Чернышевского: «Эти поправки каранда-
шом сделал Некрасов для печатания. Н. Чернл. Видимо, поправки были
сделаны для публикации в «Современнике», где стихотворение не появи-
лось, в издании же 1862 года оно напечатано без поправок.
«НЕОБОЗРИМОЙ, РОВНОЙ СТЕПЬЮ...»
(стр. 86)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 338—339. Вошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 636—637. Автограф в тетради II (4-я строфа написана
другими чернилами; вероятно, приписана позднее).
В «Современнике» опубликовано с указанием Некрасова: «Вот пьеса,
написанная на обратном пути». Место автографа в тетради и содержание
630
стихотворения подтверждают это указание. Стихотворение датируется,
очевидно, второй половиной июля J861 года, когда Добролюбов ехал
степью из Николаева через Харьков в Москву. *
1. Столица Турции Стамбул (Константинополь), лежащая на мор-
ском пути, которым Добролюбов возвращался из Италии в Россию.
«ПУСКАЙ УМРУ — ПЕЧАЛИ МАЛО...»
(стр. 86—87)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 340. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 638. Автограф в тетради II. В «Современнике» опубликовано
с указанием Некрасова: «Вот и еще предсмертное стихотворение Добро-
любова — надо думать, последнее». Место автографа в тетради не дает
оснований для точной датировки: оно вписано на оборотной стороне
одного из заполненных листов, в то время как оборотные стороны всех
остальных листов остались незаполненными.
«МИЛЫЙ ДРУГ, Я УМИРАЮ...»
(стр. 87)
Впервые — изд. 1862 г., в качестве эпиграфа на титульных листах
всех томов и в т. IV, стр. 639.
ПЕСНИ ГЕЙНЕ
«КОГДА ТЕБЯ СХОРОНЯТ, ДРУГ МОЙ МИЛЫЙ...»
(стр. 88)
Впервые — Аничков, IX, стр. И (без указания на то, что это пере-
вод). Перевод стихотворения Гейне «Mein sufees Lieb, wenn du im Grab...».
Автограф — на листе, между автографами стихотворений «Измученный,
усталый и больной...» и «Из слез моих родится много...». Дата под послед-
ним стихотворением «Февр. 1856 г.», возможно, относится и к данному
стихотворению. Печатается по автографу.
«ИЗ СЛЕЗ МОИХ РОДИТСЯ МНОГО...»
(стр. 88—89)
Впервые — Аничков, IX, стр. 10, под данным редактором заглавием
«Подражание Гейне». Перевод стихотворения «Aus meinen Thranen sprie-
fien...». Автограф — на одном листе с автографом предыдущего стихотво-
рения. Печатается по автографу.
631
«ПЕСНИ МОИ ЯДОВИТЫ...»
(стр. 89)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 342—343. В.ошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 614. Перевод стихотворения «Vergiftet sind meine
Lieder...». Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
«КО ГРУДИ ТВОЕЙ БЕЛОСНЕЖНОЙ...»
(стр. 89)
Впервые — «Совр.», 1858, № 12, отд. II, стр. 219, в статье Добро-
любова «Песни Беранже» (см. т. 3 наст, изд., стр. 448). Этот текст отли-
чается от окончательного, позднее напечатанного в «Современнике», 1862,
№ 1, отд. I, стр. 341. Вошло в изд. 1862 г., т. IV, стр. 612. Перевод сти-
хотворения «An deine schneeweiBe Schulter...». Автографы в тетради I
и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
«БОГ ВЕСТЬ, ГДЕ ОНА СОКРЫЛАСЬ...»,
«Я ГОРЕСТНЫЙ АТЛАНТ, Я ДОЛЖЕН МИР НОСИТЬ...»
(стр. 90)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 341—342. С изменениями
в изд. 1862 г., т. IV, стр. 613 и 615. Переводы стихотворений «Das weifi
Gott, wo sich die Tolle...» и «Ich ungliicksel'ger Atlas! eine Welt...». Авто-
графы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
«ОТ НАС ВЫСТУПАЮТ ГУСАРЫ...»
(стр. 90—91)
Впервые — «Совр.», 1858, № 12, отд. II, стр. 219, в статье Добролю-
бова «Песни Беранже» (см. т. 3 наст, изд., стр. 448). Этот текст отличается
от окончательного, позднее напечатанного в «Современнике», 1862, № 1,
отд. I, стр. 341. Вошло в изд. 1862 г., т. IV, стр. 612. Перевод стихотворе-
ния «Es blasen die blalien Husaren...». Автографы в тетради I и в обеих
тетрадях «Песен Гейне».
«ЖИВЫЕ ЧУВСТВА РАСЦВЕТАЮТ...»
(стр. 91)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 343. Перевод стихотворе-
ния «Die holden Wunsche bliihen...». Вошло в изд. 1862 г., т. IV, стр. 614.
Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне». В тетради I
имеются отличия от печатного текста.
632
ВОПРОС
(стр. 91—92)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 344, без стиха 16, заме-
ненного строкой точек, и с другими отличиями от изд. 1862 г., в котором
впервые напечатано полностью (т. IV, стр. 615). Перевод стихотворения
«Fragen». Автографы в тетради I, без заглавия, и в обеих тетрадях «Песен
Гейне».
«У ТЕБЯ ЕСТЬ АЛМАЗЫ И ЖЕМЧУГ...»
(стр. 92)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 342. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 613. Перевод стихотворения «Du hast Diamanten und Perlen...».
Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
«БУДТО В САМОМ ДЕЛЕ ТЫ ТАК РАССЕРДИЛАСЬ?..»
(стр. 92)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 342. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 613—614. Перевод стихотворения «Bist du wirklich mir so
feindlich?..». Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
«О, ПЕРЕСТАНЬ, МОЕ СЕРДЦЕ, КРУШИТЬСЯ...»
(стр. 93)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 343. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 614. Перевод стихотворения «Herz, mein Herz, sei nicht beklom-
men...». Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
ЗИМНИЙ ВЕЧЕР
(стр. 93)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 345, без заглавия. Вошло
в изд. 1862 г., т. IV, стр. 616—617. Перевод стихотворения «Madchen mit
dem roten Mtindchen...». Автографы в тетради I и в тетради «Песен Гейне»
в ИРЛИ.
«ГРУСТНО ВОШЕЛ Я В ГУСТУЮ АЛЛЕЮ...»
(стр. 93)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 345. Вошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 618. Перевод стихотворения «Ich trat in jene Hallen...».
Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
633
«КОГДА Я ВАМ ВВЕРЯЛ ДУШИ МОЕЙ МУЧЕНЬЯ...»
(стр. 94)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 345. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 616. Перевод стихотворения «Und als ich euch meine Schmerzen
geklagt...». Автографы в тетради I и в тетради «Песен Гейне» в ИРЛИ.
«ПУСТЬ НА ЗЕМЛЮ СНЕГ ВАЛИТСЯ...»
(стр. 94)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 345—346. Вошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 617. Перевод стихотворения «Mag da drauBen Schnee
sich turmen...». Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
«СОЛНЦЕ УЖЕ ПОДНЯЛОСЬ НАД ГОРАМИ...»
(стр. 94)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, .стр. 346. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 617. Перевод стихотворения «Ober die Berge steigt sclion die
Sonne...». Автографы в тетради I, с отличиями от печатного текста, и в обеих
тетрадях «Песен Гейне».
«ДРУГ ЛЮБЕЗНЫЙ, ТЫ ВЛЮБИЛСЯ...»,
«В МРАКЕ ЖИЗНЕННОМ КОГДА-ТО...»
(стр. 94—95)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 346 и 344—345. Вошли
в изд. 1862 г., т. IV, стр. 617 и 615—616. Переводы стихотворений «Teurer
Freund, du bist verliebt...» и «In mein gar zu dunkles Leben...». Автографы
в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
«СТОЯЛ Я В ЗАБЫТЬИ ТЯЖЕЛОМ...»
(стр. 95)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 346—347. Вошло в изд.
1862 г., т. IV, стр. 617—618. Перевод стихотворения «Ich stand in dunkeln
Traumen...». Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
« ПОДОЖДИТЕ ТЕРПЕЛИВО...»
(стр. 96)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 345. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 616. Перевод стихотворения «Werdet nur nicht ungeduldig...».
Автографы в тетради I и в обеих тетрадях «Несен Гейне».
634
«КАСТРАТЫ ВСЁ БРАНИЛИ...»
(стр. 96)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, отд. I, стр. 347. Вошло в изд. 1862 г.,
т. IV, стр. 618. Перевод стихотворения «Doch die Kastraten klagten...».
Автограф в тетради I и в обеих тетрадях «Песен Гейне».
«ПОУТРУ ВСТАЮ Я С МЫСЛЬЮ...»,
«НОЧЬ ГЛУХАЯ БЫЛА ХОЛОДНА И СТРАШНА...»
(стр. 96—97)
Впервые — Лемке, I, стлб. 313—314 и Аничков, IX, стр. 62. Перевод
стихотворений «Morgens steh ich auf und frage...» и «Die Mitternacht war
kalt und stumm...». Автографы в тетради I и в киевской тетради «Песен
Гейне».
РАННИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
(1849 — 1853)
Стихотворения этого раздела впервые напечатаны:
В публикации С. Абакумова «Детские сатирические стихотворения
Добролюбова» («Новое дело», 1922, № 1, стр. 71—72) — стихотворения:
«Крест и пест», «Ученая женщина», «Эпиграмма» («Ты шутишь зло и
сразу поражаешь...»), «Высокопарному ученому», «Один из моих зна-
комых».
В публикации С. Абакумова «Юношеские стихотворения Н. А. Доб-
ролюбова» («Казанский библиофил», 1922, № 4, стр. 13—19) стихотворе-
ния: «Недовольные», «Весеннее утро», «Надежды», «Импровизация», «Нет,
никогда мой ум холодный...», «Человечноечувство», «Ф. А. Щ.», «Стрем-
ление вперед».
В кн.: Дневники, изд. 2, стр. 261—262 — «Дождливый день».
Не полностью в публикации С. Абакумова «Юношеские стихотворе-
ния Н. А. Добролюбова» (стр. 18) и полностью во 2-м издании «Дневни-
ков» Добролюбова (стр. 262—264) — стихотворение «Двумужница».
В публикации С. А. Рейсера «Н. А. Добролюбов и И. М. Сладкопев-
цев» (ЛН, т. 25—26, стр. 328) — «Сонет (И. М. Сл—ву)», «Первое впе-
чатление (И. М. Сл—ву)».
Все остальные стихотворения 1849—1853 годов впервые — ГИХЛ,
т. VI, стр. 491—586.
Все стихотворения печатаются по автографам на отдельных листках
(ИРЛИ) и в следующих тетрадях:
А — черновая тетрадь стихотворений 1849 года (с июля по октябрь).
На заглавной странице надпись: «Стихотворения, стихоплетения, риф-
моплетения, пиитические вдохновения, стишищй, стихи, стишки, сти-
шечки, стишонки и стишоночки Николая Добролюбова. Тетрадь 1-я. NB.
В сей * тетради заключаются первые опыты, изложенные в стихах ямбо-
* «Т. е. в оной, т. е. в таковой, т.. е. в сей, т. е. в этой». (Прим. Доб-
ролюбова.)
635
хорее-дактило-хорее-анапесто-ямбо - ямбо - анапесто - дактило - хорее - ямбо-
хорее-ямбо-хореических. Прим. сочинителя» (ИРЛИ).
Б — черновая тетрадь стихотворений 1849 года (октябрь — ноябрь).
На заглавной странице надпись: «Продолжение стихотворений, стихо-
плетений, стихоткаиий, рифмоплетений, излияний, пиитических вдохнове-
ний, стишищев, стихов, стишков, стишечков, стишонков и стишоночков
Николая Добролюбова. Тетрадь 2-я. NB. В сей тетради заключаются вто-
рые опыты, изложенные в стихах анапесто-ямбо-ямбо-дактило-хорее-
ямбо» (ИРЛИ).
В — тетрадь переписанных набело стихотворений 1849 года (сен-
тябрь — октябрь) (ИРЛИ).
Г — тетрадь стихотворений 1850 года (март — август), посланная
семинарскому товарищу Добролюбова А. М. Крылову при письме от
13 марта — 25 июня 1853 года. На заглавной странице надпись: «Стихо-
творения. 1850 год» (Горьковский областной архив).
Д — тетрадь стихотворений 1850 года (август — сентябрь). Продол-
жение предыдущей (ИРЛИ).
Автографы следующих стихотворений находятся в тетради А: «Про-
щанье с летом», «Наступающая осень», «Заходящее солнце» (I редакция),
«Табак и Морфей».
В тетрадях А и В: «Весна» («Весна прекрасная настала...»), «Летний
вечер», «Весеннее утро», «Прогулка по кладбищу», «Красота неба», «Луна»,
«Заходящее солнце», «Солнце», «Звезды», «Гимн св. Иоанну Дамаскину»,
«Элегия на смерть товарища», «Послание к другу о приятностях поэ-
зии». Печатаются по беловому тексту тетради В, без учета сделанных
здесь неизвестной рукой поправок.
В тетради А и на отдельном листке: «Весна» («Вот весна пришла...»).
Печатается по беловому тексту на листке.
В тетради Б: «Сатира на леность», «Леность», «Эпиграммы на ле-
ность», «Надписи к портрету ленивца», «Эпитафии на смерть товарища»,
«Описание потопа», «Подробное описание нашего класса», «Эпиграмма»
(«Постой! Когда-нибудь тебя обрежу я...»).
В тетради Г: «Грех», «Элегия», «На земле и на небе», «Тучи черные...».
В тетради Г и на отдельных листках: «Крест и пест», «Молитва»,
«Вечерня страстной субботы», «Все мрачно и темно», «Старая песня»,
«Элегия на смерть комара», «Через двадцать лет...», «Смелым бог владеет»,
«Дождливый день», «Весь Тгород огнями блестит...», «Двумужница». Пе-
чатаются по беловому тексту тетради Г.
В тетради Д: «Недовольные», «Весеннее утро», «Желанье славы».
В тетради Д и на отдельных листках: «При луне», «Осень», «Труд»,
«Ученая женщина», «Эпиграмма» («Ты шутишь зло и сразу поражаешь...»),
«Насмешка», «Нет, плохо писать на заказ...», «Желание», «Догадки»,
«Нелепость», «Квитанция». Печатаются по беловому тексту тетради Д
(конец стихотворения «Квитанция», отсутствующий в тетради, — по ав-
тографу на листке).
Автографы всех остальных стихотворений этого раздела — на отдель-
ных листках (ИРЛИ).
Не закончены или не имеют окончания в автографе стихотворения:
«К славе», «Подробное описание нашего класса», «Новый год», «Жизне-
описания святых. Жизнь св. Василия Великого», «Жизнь святого Иоанна
Златоустого», «Оптический обман», «Раз я темным, зимним вечером...»,
«Гулянье 12 августа в Нижнем Новгороде», «Сон». Не имеет начала в ав-
тографе стихотворение «...Любви младенческой, прелестной...»
Зачеркнуты в автографах стихотворения: «Заходящее солнце» (I ре-
дакция), «Табак и Морфей», «Подробное описание нашего класса», «Раз
636
по волнам...», «Оптический обман», «Любви младенческой, прелестной...»,
«Гулянье 12 августа в Нижнем Новгороде», «Пример галиматьи».
В издании ГИХЛ, VI, стр. 793—794 перечислены стихотворения, во-
шедшие в составленный Добролюбовым список его стихотворений 1849—
1854 годов (ИРЛИ) и в настоящее время утраченные.
В автографах не озаглавлены стихотворения «Дорогая волюшка»,
«Миг досады», «Перед св. причастьем». Эти заглавия взяты из списка сти-
хотворений.
Под многими стихотворениями имеются позднейшие оценочные под-
писи Добролюбова в стихах и в прозе — обычно иронического характера.
В тетради В под каждым стихотворением неизвестной рукой, которой сде-
ланы и поправки (вероятно, кем-либо из семинарских учителей), также
сделаны оценочные надписи. О каждом стихотворении, вошедшем в тет-
радь Г, имеется подробный отзыв Добролюбова в письме А. М. Крылову
от 13 марта — 25 июня 1853 года (см. т. 9 наст. изд.). Все эти материалы
приведены в комментариях издания ГИХЛ, VI. Там же (стр. 793—794)
дан список утраченных стихотворений 1850—1854 гг.
«КЛЯНУСЯ ВАМ, ЧТО ОБРАЗ ВАШ...»,
«В СВЕТЕ ВСЕ ЖИВУТ ОБМАНОМ...», «ОНО, КОНЕЧНО,
НАШЕ ДЕЛО...», «ПОМИЛУЙ, НЫНЕ ВСЕ РОДНЯ...»
(стр. 98—100)
Автографы на одном листке. Первое стихотворение зачеркнуто.
Два последних стихотворения, несомненно, написаны для «Комедии без
заглавия» (стр. 312—327 наст, тома); это куплеты Алексея и Гипотского,
не вошедшие в известный нам текст. Возможно, что и два первых стихо-
творения (особенно «В свете все живут обманом...»), а также и следующее
(«Положим, я теперь мальчишка...») написаны для той же комедии, дати-
руемой первой половиной 1849 года. Датировка стихотворений этим вре-
менем подтверждается тем, что они отсутствуют в списке стихотворений
и в тетради А, в которые включены произведения, написанные начиная
с июля 1849 года.
«ПОЛОЖИМ, Я ТЕПЕРЬ МАЛЬЧИШКА...»
(стр. 101)
Датируется на основании авторской даты: «1849 г., на пасхе».
К СЛАВЕ
(стр. 125—126)
Дата стихотворения неизвестна, помещается после предыдущего
(«Эпиграмма») условно^ поскольку автографы их находятся на одном
листке.
САТИРА НА ЛЕНОСТЬ. ЛЕНОСТЬ
(стр. 127—129)
Датируются по месту автографа в тетради.
637
ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ НАШЕГО КЛАССА
(стр. 134—135)
Датируется по месту автографа в тетради.
ЖИЗНЬ СВЯТОГО ИОАННА ЗЛАТОУСТОГО
(стр. 138)
Дата стихотворения неизвестна; помещается после предыдущего
(«Жизнь св. Василия Великого») как принадлежащее к тому же циклу
(«Жизнеописания святых»).
«РАЗ Я ТЕМНЫМ, ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ...»
(стр. 144—146)
Стихотворение датируется по позднейшей приписке: «Помнится, это
написано по прочтении «Ильи Муромца» Карамз(ина). Это около трех лет
тому назад. Плохо, но я не могу довольно натешиться тем, что никогда
не оканчивал подобных глупостей. Значит, пе совсем же я глуп!.. 30 яив.
1853 г.» По этому указанию стихотворение датируется маем 1850 года,
так как, по записи в «Реестрах читанных книг», в мае 1850 года Добро-
любов читал седьмой том сочинений Карамзина (издания 1820 года),
в котором помещена «богатырская сказка» «Илья Муромец».
«...ЛЮБВИ МЛАДЕНЧЕСКОЙ, ПРЕЛЕСТНОЙ...»,
«ВЕСЬ ГОРОД ОГНЯМИ БЛЕСТИТ...»,
ГУЛЯНЬЕ 12 АВГУСТА В НИЖНЕМ НОВГОРОДЕ
(стр. 150—153)
Стихи связаны с приездом в Нижний Новгород сыновей Николая I —
Николая и Михаила, совершавших «образовательную поездку по Рос-
сии».
ОДА ГОРАЦИЯ
(стр. 162—163)
Стихотворение является вольным переводом 34-й оды I книги Го-
рация.
«НЕТ, ПЛОХО ПИСАТЬ НА ЗАКАЗ...»
(стр. 163)
В автографе (на листке) помета: «(NB. После неудачного перевода
оды Горация «Ad se ipsum)».
638
ПРИМЕР ГАЛИМАТЬИ
(стр. 169)
В автографе помета: «(Импровизация учителя пиитики в одной из
духовных семинарий)».
«НЕ ГОВОРИТЕ, ЧТО ПЕВЕЦ...»,
БЕСК —МУ
(стр. 169)
Стихи связаны с намерением Добролюбова (осуществленным в ноябре
1850 года) предложить свои стихотворения в журнал «Москвитянин» и
попросить за них гонорар. «Беек—му», возможно, расшифровывается
как «Бескорыстному».
МОЛИТВА ЗА СЕБЯ
(стр. 191)
Стихотворение является полемическим перепевом стихотворения
Е. П. Ростопчиной под тем же заглавием. Пометки Добролюбова «Совр.»
и «перепис.» дают основание думать, что Добролюбов впоследствии пред-
полагал поместить это стихотворение в «Современнике». Такое предпо-
ложение подтверждается наличием позднейшей правки, относящейся,
судя по почерку, уже ко времени сотрудничества Добролюбова в «Со-
временнике». Первоначальные варианты:
Стихи 5—8. Молю, дай пережить мне заблужденья
Годов безумных, молодых,
О, дай мне пережить тревожные волненья
Прошедших, юных лет моих,
12. И поучить хочу весь свет.
15—16. И лишь когда мой дух ослабнет, утомится,
Желаю в мире опочить...
Ф. А. Щ.
(стр. 200—201)
Об увлечении Добролюбова И- или 12-летней девочкой Фенечкой
Щепотьевой, к которой относится стихотворение, — см. записи в дневнике
Добролюбова от 1 января и особенно от 2 и 3 сентября и 9 ноября
1852 года (наст. том).
СОНЕТ
(стр. 201—202)
Об исключительной привязанности Добролюбова к преподавателю
семинарии И. М. Сладкопевцсву, к которому относится стихотворе-
ние, дают представление записи в дневнике Добролюбова от 17 июня,
11 и 19 ноября 1852 года и от 24 января 1853 года (наст. том). Стихотво-
рение названо сонетом, но написано не в сонетной форме.
639
НОВЫЙ ГОД 1852
(стр. 205—206)
Во второй строфе — намек на неприятности, испытанные Добролю-
бовым в день Нового года. См. запись в дневнике Добролюбова от 1 января
1852 года (наст. том).
«ЧУДЕСНОЙ СИЛОЮ ПАРОВ...»
(стр. 217—218)
В автографе над стихотворением рукой Чернышевского написано:
«1852? или начало 1853?»
ПЕРВОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ
(стр. 219)
Посвящено И. М. Сладкопевцеву. См. прим. к стихотворению «Сонет».
ПРОЗА
ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ ХОЛЕРА
(стр. 223—264)
Впервые — ЛН, № 3, 1932, стр. 116—140. Печатается по автографу
ИРЛИ. Подпись: «Очевидец». На обороте последнего листа рукописи не-
известной рукой надписано: «1853?» Эта датировка может быть уточнена
благодаря сохранившемуся «Памятному листку», в котором отмечено,
что четырнадцать страниц рассказа написаны 4 июля 1853 года (стр. 574
наст. тома). В этом листке указан и формат рукописи — четвертая доля
листа. Сохранившаяся рукопись написана на листах форматом в пол-
листа; значит, рассказ переписывался. Вся рукопись занимает двадцать
листов; очевидно, рассказ писался и переписывался и в следующие дни
в Нижнем Новгороде, незадолго до отъезда в Петербург, а может быть,
завершался уже в столице.
Первые шесть листов рукописи содержат критические пометы, сде-
ланные, возможно, кем-либо из нижегородских друзей Добролюбова
а может быть, одним из его товарищей по Главному педагогическому
институту. Эти пометы в настоящем издании не воспроизводятся.
1. Источник цитаты не установлен.
2. Биржей называлось место стоянки извозчиков, ожидающих нани-
мателя.
3. Слово «досталь» зарегистрировано в словаре Даля в значении:
«остатки», «последки».
4. Популярный в первой половине XIX века романс.
640
5. До конца абзаца часть правой сторопы страницы в рукописи ото-
рвана. *
6. До слов: «из палаты домой» левая сторона страницы в рукописи
оторвана.
7. Жанлис Стефания (1746—1830) — французская писательница, ав-
тор исторических и сентиментально-нравоучительных романов; Дюкре-
Дюмениль Франсуа-Гильом (1761—1819) — французский поэт и беллет-
рист, автор сентиментально-дидактических романов, особенно популяр-
ных в России в первой трети XIX века; Радклиф Анна (1764—1823) —
английская писательница, автор романов «ужасов и тайн».
8. Неточная цитата из стихотворения Е. А. Баратынского — «На
смерть Гете» (1832).
9. Евмениды (Эвмениды) — то же, что фурии и эриннии — богини
мести в древнегреческой мифологии.
10. Цитата из «Гамлета» Шекспира, слова Гамлета (д. I, сц. 5).
11. «Горе от ума» (д. II, явл. 2).
12. Скрытая цитата из стихотворения Н. М. Карамзина: «Послание
к Александру Алексеевичу Плещееву» (1796).
(Смеяться, право, не грешно!)
Над всем, что кажется смешно...
13. Камень Сизифа (Сизифов труд) — тяжелая, бесконечная и бес-
плодная работа.
14. В 1852 году Добролюбов вел записи глупостей, сообщаемых на
уроках семинарским преподавателем Паисием Понятовским; в их числе
есть и это высказывание (наст, том, стр. 573).
ДОНОС
(стр. 255—277)
Впервые — «Совр.», 1857, № 8, стр. 175—201. Подпись: «Н. Алексан-
дрович». В оглавлении номера и тома — «Н. А. Александровича». Автор-
ство Добролюбова устанавливается письмом к нему В. И. Добролюбова
(Материалы, стр. 399), свидетельством Н. Г. Чернышевского (там же,
стр. 464—466) и списком Чернышевского (Аничков, I, стр. 20).
По свидетельству Чернышевского, рассказы «Донос» и «Делец» на-
писаны Добролюбовым во время пребывания в Главном педагогическом
институте, и напечатал он их, «лишь уступая желанию Некрасова, кото-
рый справедливо нашел, что когда они уже написаны, то следует вос-
пользоваться ими для пополнения беллетристической части журнала».
Рассказы, изображавшие провинциальный чиновничий быт, примыкали
к распространенному в те годы жанру обличительной литературы и
были, по утверждению Чернышевского, «не ниже тех ее произведений,
которые считались очень хорошими».
Во второй половине 1857 года и тем более к маю 1858 года отношение
Добролюбова к «обличительству» было уже отрицательным, и придавать
серьезное значение своим рассказам он едва ли мог. Оба рассказа были
напечатаны в летние, менее ответственные для журнала месяцы, когда
в «Современнике» беллетристического материала недоставало.
Земляки и родственники Добролюбова оценили рассказ очень вы-
соко. «Имел случай прочитать твой «Донос», — писал В. И. Добролюбов
641
Н. Л. Добролюбову 25 сентября 1857 года. — Прекрасно! Молодец!
Если я могу судить, то, по-моему, и страсти и характеры прекрасно выра-
жены! Не хуже Щедрина и Иечерского» (Материалы, стр. 399).
Подпись «Н. Александрович» иод этим рассказом и подпись «Н. Тур-
чинов» под одной из статей 1857 года подали повод к распространенной
Д. Ф. Щегловым сплетне, о которой см. в письме Добролюбова к М. И.
Шемановскому от 12 сентября 1857 года (т. 9 наст. изд.).
В рассказе использован материал нижегородской чиновничьей
жизни: Покорск — несомненно, Нижний Новгород. Фамилия героя рас-
сказа Ошарского имеет определенный смысл. «Ошара», по Далю, — «вор,
пьяница». В Нижнем Новгороде существовали Ошарская площадь и
Ошарская улица: на площади до 1855 года стоял питейный дом.
1. Славянские названия букв «г» и «р».
2. Цитата из басни Крылова «Вельможа» (1836).
3. Норохтитъсл —- по Далю, областное выражение — «намереваться,
собираться что-то сделать».
4. Славянское название буквы «е».
5. Кошелек (обл.)
ДЕЛЕЦ
(стр. 278—309)
Впервые — «Совр.», 1858, № 5, стр. 96—130. Подпись: «Николай Алек-
сандрович». Авторство Добролюбова удостоверено Чернышевским (Мате-
риалы, стр. 464—466).
В архиве Добролюбова в ИРЛИ хранится первоначальный набросок
первых строк рассказа: «II. Уменье хорошо обделывать свои делишки
дается, как известно, не всякому. Ум, твердость характера, трудолюбие
и тому подобные достоинства помогают тут весьма мало. Тут нужна
какая-то особенная способность, которая дается не всякому и для которой
до сих пор даже определенного названия не отыскано. Люди, обладающие
этой способностью, умеют отлично устроить свою жизнь, не имея особенно
высокого ума и не оказавши никаких особенных услуг человечеству. Но
что в них всего удивительнее, так это их отношение к обществу. Общество
понимает их прекрасно и не только уважения не удостоивает, но даже при
всяком удобном случае преследует бранью и сплетнями... и при всем
том они везде в обществе прекрасно приняты, каждый им жмет руку и
даже исполняет их просьбы. В Покорске, где общественные отношения
поняты и установлены уже так хорошо, существует один из таких людей —
Александр Васильич Щекоткин — чиновник особых поручений при гу-
бернаторе...»
Римская цифра «II» в начале наброска дает основание предпола-
гать, что, по предварительному плану, начало рассказа должно было
быть началом второй главы. Герой рассказа Щекоткин назван в этом
варианте Александром Васильичем, в печатном тексте отчество — Гри-
горьевич.
В архиве А. Н. Пыпина в ИРЛИ находятся две полосы корректуры
рассказа, посланной «г-ну цензору а(преля) 15», от слов: «и не выберут его
на место, на котором» и до конца. На корректуре подпись цензора П. Но-
восильского. Его же рукой зачеркнуты последние 57 строк рассказа
и сделана надпись: «Исключено цеиз(уриым) комитетом 19 аир(еля)», и
внизу «NB. Если нужно будет к сему что прибавить, то благоволит редак-
642
цпя прислать для прочтения». В настоящем издании восстановлен перво-
начальный, доцопзуриый текст с исправлением (без оговорок) опечаток,
имеющихся в корректуре. О времени написания рассказа см. прим.
к рассказу «Донос».
Основой рассказа явилось сообщение матери Добролюбова об ограб-
лении почты в письме к сыну от 6 февраля 1854 года (Материалы, стр. 83).
С Щепотьевым Добролюбов был хорошо знаком и его библиотекой
усердно пользовался в течение нескольких лет (записи в неизданных
«Реестрах читанных книг» в ИРЛИ); первые неудачные попытки печа-
таться в «Нижегородских губернских ведомостях» тоже связаны с именем
Щепотьева (см. стр. 647—648 и прим. 6 на стр. 654).
1. Слова Чацкого в «Горе от ума» (д. IV, явл. 10).
2. Пародирование формулы гегельянской философии.
3. Жилдишка — скупец, стяжатель.
4. У Добролюбова ошибка: «египетские украшения» (сфинксы) нахо-
дятся на Университетской набережной.
5. Цитата из басни Крылова «Собака» (1816).
6. Аттила (ум. 453) — предводитель гуннов, возглавил опустоши-
тельные набеги на Галлию и Италию.
7. Слова Григория в «Борисе Годунове» Пушкина.
8. Орден Владимира 4-й степени давал в это время потомственное
дворянство.
РАННИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
«ЛЮБЕЗНЫЙ ДРУГ...»
(стр. 310—812)
Печатается впервые по автографу ИРЛИ. На листе 6 рукописи надпись
Н. Г. Чернышевского: «Эти два письма — вымысел, подобпый письмам
Аннибала к Наполеону и Наполеона к Джембулату» (имеются в виду
юношеские шутливые опыты Добролюбова; см. Материалы, стр. 649—
650). Написано в 1848 году.
(КОМЕДИЯ БЕЗ ЗАГЛАВИЯ)
(стр. 312—327)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 587—601. Печатается по автографу ИРЛИ.
Добролюбов работал над комедией, начиная с 3—9 апреля 1849 года
(Летопись, стр. 23), и несколько раз к ней возвращался; чернила во многих
местах выцвели и с трудом поддаются прочтепию. Список действующих
лиц, сколько можно судить по месту и характеру написания, составлен
позднее и не вполне точен. В тексте слуга Скомороховых зовется то
Филиппом, то Гришкой, Варвара названа Сонечкой и т. д. Все эти случаи
в настоящем издании исправлены; спутанная в рукописи нумерация явле-
ний также исправлена.
Сохраняем за водевилем предложенное М. А. Антоновичем, В. Н, Княж-
ниным и др. условное заглавие.
643
Водевиль был задуман, вероятно, под влиянием многочисленных во-
девилей, печатавшихся в это время в журналах и сборниках, именно тех,
чтение которых зафиксировано в реестрах прочитанных Добролюбовым
в эти годы книг.
1. В рукописи к этому слову сноска Чернышевского: «Не умею понять
этого слова. Описка? или провинциализм пыжать=гнать?» Вероятно, зна-
пение этого слова — «распутать».
2. В копии, сделанной Н. Г. Чернышевским (ИРЛИ), это слово прочи-
тано «пахлей». Предлагаемое в наст. изд. чтение «пахвей» подтверждается
словарем Даля, который к слову «пахва» (на- или подхвостник в уп-
ряжи) приводит переносное значение: «он с пахвей сбился — наделал
глупостей».
РАЗГОВОР О ПОЛЬЗЕ ЗИМЫ
(стр. 327—331)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 601—608. Печатается по автографу ИРЛИ.
На листе 1 рукою Н. Г. Чернышевского: «1849?» Бумага и характер по-
черка подтверждают это предположение.
КТО НЕ СОЧИНЯЕТ?..
(стр. 332—333)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 608—609. Печатается по автографу ИРЛИ.
По бумаге и характеру почерка датируется 1849 годом. Заслуживает быть
отмеченным выпад тринадцатилетнего Добролюбова против «Христиан-
ского чтения», «общедоступного» богословского журнала, издававшегося
с 1821 года. Записи о чтении этого журнала неоднократно встречаются
в «Реестрах» читанных книг.
1. Анна Радклиф — см. прим. 7 на стр. 641 наст. тома.
2. Я{орж Санд — псевдоним Авроры Дюдеван (1804—1876) — фран-
цузской писательницы.
3. Общество мужененавистников.
4. Полиен (II в. н. э.) — римский ритор и адвокат, автор книги «Воен-
ные хитрости».
5. Плутарх (ок. 46—120 н. э.) — греческий писатель-моралист,
автор содержащих важный исторический материал «Сравнительных жиз-
неописаний» греческих и римских деятелей.
ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА МАСЛЕНИЦЕ И ЕГО СЛЕДСТВИЯ
(стр. 333—364)
Впервые -— ГИХЛ, VI, стр. 609—639. Печатается по автографу
ИРЛИ. Датируется пометами Добролюбова, сделанными им на рукописи
по мере писания: 6, 7, 10 и 20 ноября 1849 года, 8, 9 и И января, 2, 3,
5 и 6 марта, 14, 15 и 19 июня, 31 июля и 1 августа 1850 года. Последние
страницы недоработаны, а листы 3—4 и 29—30 рукописи (стр. 334 и 343
644
наст, тома) утеряны: этн моста обозначены (...). Чернила выцвели, п
рукопись местами с трудом поддается прочтению. Описки Добролюбова,
в частности в именах героев, исправлены без оговорок.
1. Слова в квадратных скобках здесь и дальше в рукописи зачерк-
нуты; восстанавливаем их для связи.
2. Обучение в духовных семинариях разделялось на три двухгодич-
ных курса, которые в быту назывались — словесность, риторика и фило-
софия.
3. Слово, возможно, нарочито составленное из сочетания — большая
миниатюра.
4. О чем идет речь — не установлено.
5. Журналист О. И. Сенковский (псевдоним «Барон Брамбеус»;
1800—1858) неоднократно ополчался в своих статьях против архаиче-
ских оборотов «сей», «оный» и пр. Здесь, в частности, имеется в виду его
«Резолюция на челобитную сего, оного...» («Библиотека для чтения»,
1835, ч. 8).
6. Цитата из «Конька-Горбунка» П. Ершова (ч. I).
7. Фомина неделя — следующая после православной пасхи.
ПИСЬМО ДРУГА
(стр. 364—365)
Печатается впервые по автографу ИРЛИ. Рассказ помещен в руко-
писном семинарском журнале «Ахинея», 1850, № 1. Этот номер вышел
в апреле — мае 1850 года, приблизительно тогда же писались и статьи
для него (Летопись, стр. 30—31). Подпись «Н. Добролюбов» расшифровы-
вается подстановкой порядковых букв алфавита вместо цифр.
ПОВЕСТЬ, НАПИСАННАЯ НА ЗАДАННЫЕ СЛОВА
(стр. 365—367)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 640—642. Печатается по автографу ИРЛИ.
На обороте листа 2 рукою Добролюбова дата: «1 февраля 1850 г.».
В виде подзаголовка перечислены заданные слова, на которые должна
была быть написана повесть. Рассказ был прерван в самом начале, из
пятнадцати заданных слов использованы лишь первые четыре. Отчество
одного из действующих лиц — Варвары — употребляется в наброске
непоследовательно: Дмитриевна и Андреевна.
СКАЗАНИЕ...
(стр. 367—371)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 642—645. Печатается по автографу
ИРЛИ. На стр. 5 рукописи дата: «апр(еля) 9, 1850 г.», на стр. 7 — «10 ап-
реля».
1. Конец фразы — часть заключительной реплики Фамусова в «Горе
от ума» Грибоедова.
645
2. См. прим. 7 па стр. 641 паст. тома.
3. Областное слово — спятить.
4. Имеется в виду одноименная баллада В. А. Жуковского (1808).
«БОЛЬШОЙ КАМЕННЫЙ ДОМ...»
(стр. 371—373)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 645—647. Печатается по автографу ИРЛИ.
На полях листа 1 рукою Добролюбова помета* «III. 23». К этому месту
в рукописи сноска Чернышевского: «Т. е. 23 марта. Какого года? Вероятно,
1852». Это предположение Чернышевского подтверждается характером
почерка.
Древлянск — Нижний Новгород. В рассказе описан незадолго до того
построенный дом отца Добролюбова. Андрей Тихоныч — Александр Ива-
нович Щепотьев (о нем см. прим. 6 на стр. 654 наст. тома).
1. Добролюбов имеет в виду популярную песню А. Ф. Мерзлякова
«("реди долины ровныя...».
О ЛЮДИ, ЖАЛКИЙ РОД, ДОСТОЙНЫЙ СЛЕЗ И СМЕХА
(стр. 373—376)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 647—650. Печатается по автографу ИРЛИ.
На листе 1 рукою М. А. Антоновича (?) надпись красным карандашом:
«1849—1850». Сбоку рукою Н. Г. Чернышевского: «Догадка о времени,
когда написано это, сделана ошибочно. Почерк уже получил тот характер,
Какой имеет в первой редакции статьи о погоде». На том же листе 1 рукою
Добролюбова сделана помета «VII/19», то есть 19 июля. В соответствии с
указанием Чернышевского относим набросок к 1852 году.
В. Н. Княжнин (№ 42) считал строку «О люди...» эпиграфом к рас-
сказу, однако по месту надписи представляется более вероятным считать
ео заглавием, тем более что рядом помещен эпиграф к первой главе. Эпи-
граф ко второй главе отсутствует, но в рукописи место для него оставлено.
Набросок любопытен как ранняя попытка Добролюбова создать рас-
сказ обличительного жанра — попытка, развернутая им впоследствии
в рассказах «Донос» и «Делец».
1. «О люди...» и т. д. — строка из стихотворения Пушкина «Полко-
водец» (1835).
2. «Полтава» Пушкина, 1828 (Песнь первая).
«СЛУЖИЛ Я, БАТЕНЬКА ТЫ МОЙ...»
(стр. 376—378)
Впервые — ГИХЛ, VI, стр. 650—652. Печатается по автографу ИРЛИ.
На листе 1 карандашом рукою Н. Г. Чернышевского (?) помета: «1853? —
1854?». По характеру почерка и бумаге представляется более правдопо-
добным датировать этот отрывок временем несколько более поздним, при-
близительно 1854—1855 годами.
64(1
СТАТЬИ И Р Е Ц Е II 3 И И
ИЗВЕСТИЕ... ПОД НАЗВАНИЕМ:
Стихотворения Митрофана Лебедева, 1850 г.
(стр. 379—390)
Впервые (изложение содержания и несколько цитат) — «Литератур-
ный критик», 1938, № 9—10, стр. 287—288; полностью — «Литературный
архив», т. 4, 1953, стр. 43—68. Печатается по автографам ИР Л И.
Рукописи представляют собой: 1) беловой текст в рукописном жур-
нале, выпускавшемся Добролюбовым-семинаристом, — «Ахинея», 1850,
№ 1, составляющий начальную часть рецензии; 2) черновик, который
содержит полный текст рецензии и дает несколько незначительных раз-
ночтений в части, соответствующей беловику (эта часть черновика в на-
стоящем издании не воспроизводится).
Заголовок черновика: «Стихотворения Мит. Лебедева. Нижний Нов-
город, в 4 д. л. 26 стр. 1850».
Эта рецензия — первый дошедший до нас критический опыт Добро-
любова. В дневнике 1857 года (запись от 17 января) критик описал свои
впечатления от собственной рецензии (наст, том, стр. 535). Признавая
недостаток «поэтического чувства», он тем не менее положительно ото-
звался о своей работе в целом. Несмотря на увлечение мелочами и
непризнание метафор, смысл рецензии в целом был весьма глубоким:
четырнадцатилетний семинарист смог почувствовать, что «г-н Лебедев
воспитан в школе стихов Бенедиктова», и посоветовал поэту «особенно
прочитать Пушкина». Следовательно, уже юношей Добролюбов проникся
идеями борьбы с романтическим эпигонством за реализм и простоту
искусства. Вероятно, он знал статью Белинского «Стихотворения В. Бене-
диктова» (1835), которую мог прочесть в «Телескопе».
Лебедев Митрофан Ефимович, дальний родственник Добролюбова,
был его товарищем по семинарии и литературным занятиям. Позднее стал
талантливым механиком-изобретателем. Сборник стихов, который рецен-
зировал Добролюбов, не сохранился. Воспоминания М. Е. Лебедева
о Добролюбове см.: «Добр, в восп. совр.», стр. 14—20.
1. Слова Гамлета из одноименной трагедии Шекспира (д. I, сц. 5).
2. См. прим. 13 на стр. 641 наст. тома.
3. Добролюбов имеет в виду английского астронома Вильяма Гер-
шеля (1738—1822) или его сына Джона (1792—1871).
4. Эти строки свидетельствуют об определенной зрелости теоретиче-
ских взглядов Добролюбова в 1850 году.
МЫСЛИ ПРИ ГРОБЕ КОЗЬМЫ МИНИНА
(стр. 390—392)
Печатается впервые по автографу ИР Л И. Об этой и двух следую-
щих статьях Добролюбов упоминает в дневниковой записи 24 января
1853 года (наст, том, стр. 447). На автографе рукой Добролюбова (?)
помета: «1. Н. Г. В.» — то есть первая статья для «Нижегородских гу-
бернских ведомостей». Статья, очевидно, была забракована. В статье
исправлена описка Добролюбова — 1812 вместо 1612.
1. См. прим. 1 иа стр. 653 наст. тома.
647
6 ПОГОДЕ
(стр. 392—394)
Печатается впервые по автографу МРЛИ. Статья сохранилась в-чер-
новой и беловой редакциях. Воспроизводится беловой автограф. На черно-
вике помета: «II. Н. Г. В.», дата — «16 ноября 1852 г. Нижний Новгород»
и подпись — «Н». Эта статья была принята для «Нижегородских губерн-
ских ведомостей», но не увидела света вследствие цензурного запреще-
ния; см. запись в дневнике 24 января 1853 года (наст, том, стр. 447).
Вероятно, цензора (И. Сперанского) шокировал иронический тон статьи,
насмешки над городским благоустройством и пр.
БЛАГОРОДНЫЙ СПЕКТАКЛЬ
В НИЖНЕМ НОВГОРОДЕ
(стр. 394—396)
Печатается впервые но автографу ИР Л И. На автографе помета:
«III. Н. Г. В.». После текста статьи Добролюбов сделал следующее при-
мечание: «№. По правде сказать — Амонтов фарсировал; кн. Трубецкая —
прекрасно; Погуляев — хорошо играл; Амонтова — порядочно; Прут-
ченко — превосходно играл и пел; Ф. Остафьева — недурно; Остафьев —
не развязно, впрочем недурно; М. Остафьева — хорошо. — «Заговорило
ретивое» — я вовсе не видал, да и весь-то спектакль видел только на репе-
тиции. Сказывали мне, что в действительном спектакле кн. Трубецкая
сыграла плохо, а Амонтова — хорошо. Кто их разберет... Обыкновенные
актеры — многие — не хуже играют, хотя ансамбль спектакля действи-
тельно здесь был лучше. А на следующие спектакли я даже едва ли попаду.
Наслаждение зрителей также довольно сомнительно».
Затем Добролюбов приписал: «4 марта редактор прислал за этой
статьей, прося снова переписать ее и доставить ему на другой день!
Я исполнил 4 марта».
(РЕЕСТРЫ ЧИТАННЫХ КНИГ)
(стр. 396—403)
Впервые описание «Реестров» было дано Н. Г. Чернышевским (Мате-
риалы, стр. 668—674). Отрывки несколько раз использовались исследова-
телями: см. (С. А. Р е й с е р). Реестры прочитанных книг. — «Литера-
турный Ленинград», 1936, 1 февраля, № 6, стр. 1; Л. Н. К о г а н. К во-
просу о формировании мировоззрения Добролюбова. — «Литературный
критик», 1938, № 9—10, стр. 273—292; В. С. К р у ж к о в. Мировоззре-
ние Н. А. Добролюбова, М., Госполитиздат, 1950, стр. 18—29; Летопись,
стр. 29—49; и наиболее подробно — С. А. Р е й с е р. Добролюбов в
Нижнем Новгороде. 1836—1853. Горький, 1961, стр. 54—142.
Собранные в настоящем издании наиболее значительные отрывки
печатаются по автографам ИР Л И. «Реестры» велись Добролюбовым в раз-
личной форме и очень нерегулярно. Сохранился список за 1849 год, в
1850 году записи велись с начала года и до 25 июля; в 1851 году — с на-
чала года и.до 4 ноября; в 1852 году — с начала года до 20 февраля и за
ноябрь — декабрь. В 1853 году Добролюбов вел запись взятых для чте-
648
ния книг — этот список пополнялся и по переезде в Петербург в августе
1853 года, — но вскоре ведение «Реестров» закончилось. ,
В указанных записях отражено чтение не менее восьмисот книг.
В некоторые годы Добролюбов записывал не только каждую прочитан-
ную книгу или брошюру, но и каждую прочитанную в данной книжке
журнала повесть, стихотворение, критическую статью, заметку и пр. —
таким образом, общее число отзывов составляет несколько тысяч; весь
материал занимает приблизительно пять—семь печатных листов.
«Реестры» являются важным источником для изучения эволюции
взглядов Добролюбова, становления его мировоззрения. В одних случаях
удается наметить непосредственную связь юношеских отзывов с тем, что
было позднее развернуто на страницах «Современника», в других слу-
чаях характерен контраст ранних отзывов о книгах с тем, как Добро-
любов стал их оценивать впоследствии. Очень важно отметить, как уче-
ник духовной семинарии и сын священника уже в Нижнем Новгороде
преодолевал традиционную религиозность и вырабатывал критическое
отношение к окружающему.
Отзывы о книгах постепенно развертываются, становятся подробнее,
мотивированнее, эмоциональнее; порою они стоят на грани дневнико-
вых записей (например, отзыв о Лермонтове). Важно также отметить,
что оценки прочитанных книг вскоре приобретают характер журнального
отзыва. Молодой критик полемизирует с редакцией, поправляет автора,
учитывая восприятие произведения разными читателями. Таким обра-
зом, «Реестры» читанных книг важны не только как показатель исклю-
чительно быстрого и напряженного развития тринадцати—семнадца-
тилетнего подростка, но дают возможность проследить постепершую выра-
ботку критических навыков: перед нами раскрывается лаборатория его
работы. Такого рода материала нет ни об одном другом значительном
деятеле русской культуры.
1. Остается неустановленным, читал ли Добролюбов рукопись или
печатный текст. В «Реестрах» год обозначен не полностью «184.». Пере-
делка этого французского водевиля принадлежит Некрасову, может быть
в сотрудничестве с И. А. Шамаевым, и относится к 1842 году. Скорее всего,
водевиль остался неизданным (он напечатан в 1950 году) — возможно,
что в руках Добролюбова была рукописная копия.
2. Слово «жалкое» у Добролюбова в значении: «трогательное».
3. Востоков. См. прим. 26 на стр. 656 наст. тома.
4. Запись Добролюбова неточна: книга называется «Два Ивана, или
Страсть к тяжбам».
5. Захаръева Екатерина Петровна (ум. 1857) — помещица.
6. После смерти Бестужева-Марлинского распространился слух, буд-
то он не умер, а Шамиль и есть Марлииский (ср. «Русская литература»,
1962, № 2, стр. 219). Очевидно, нечто похожее говорилось и о Лер-
монтове.
ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА
Пов. Д. Григоровича
(стр. 403—406)
Впервые — ГИХЛ, I, стр. 596—597. Печатается по автографу ИРЛИ.
Общее заглавие этой и трех следующих рецензий: «Библиография. Апрель
1853 г.».
649
Написанные незадолго до переезда в Петербург, рецензии являются
пробой критического пера — для разбора выбраны книги различных жан-
ров, разного качества и разной давности выхода в свет.
1. Казак Луганский — псевдоним Владимира Ивановича Даля (1801—
1872) — автора народных рассказов, собирателя фольклора, составителя
словаря русского языка.
СВ. ЛЕВ, ПАПА РИМСКИЙ
Соч. П. Делицына
(стр. 405—407)
Впервые (с существенными ошибками) — ГИХЛ, I, стр. 597—598.
Печатается по автографу ИРЛИ. Автор книги П. С. Делицын (1795—
1863) — впоследствии профессор Московской духовной академии.
1. Св. Лев — Лев I Великий — первый папа римский в 440—461 годах.
2. Воплощение — догмат христианской церкви о человеческой сущ-
ности души и тела Христа, «воплотившей» бога.
3. Манихейство, прискилианство, евтихианство и пелагианство —
названия различных схоластических «ересей» (III—IV вв.), распростра-
ненных в разных областях Римской империи и расходившихся с догма-
тами официальной церкви, в основном по вопросу о «воплощении» (см.
выше, прим. 2).
4. Проспер Аквитанский (ок. 400—463) — писатель; состоял при
дворе папы Льва I. Геннадий — историк церкви, в 458—471 годах — пат-
риарх Константинопольский. Тилъмон Себастиан (1637—1698) — фран-
цузский историк католицизма. Кенель Паскье (1734—1819) — француз-
ский историк церкви, издатель трудов папы Льва I. Бутлер (точнее Бат-
лер) Альбан (1710—1773) — английский богослов.
5. Блаженный Августин (354—430) — епископ, проповедник, один
из так называемых отцов церкви.
6. Аколуф — приелуяшик при епископе.
7. Целестин (ум. 432) — папа римский с 422 года.
8. Сикст III (ум. 440) —^папа римский с 432 года.
9. Юлиан Экланский (V в.) — пелагианец; см. прим. 3.
10. Албин (V в.) — римский полководец. Аэций (395—454) — один
из видных военачальников Западно-Римской империи.
11. См. прим. 4.
12. Валентиниан III (321—375) — римский император с 364 года.
13. Евтихий (V в.) — архимандрит Константинопольский, выступал
против догмата о «воплощении».
.14. Флавиан (ум. 404) — епископ Константипопольский.
15. Феодосии II (401—450) — восточно-римский император с 408 года.
16. Пулъхерия (398—453) — восточно-римская императрица с 450 года.
17. Маркиан (ум. 457) — восточно-римский император с 450 года.
18. Существует предание, что папа Лев I своим красноречием и да-
рами укротил царя гуннов Аттилу и спас Рим от разграбления.
19. Гензерих — король вандалов в 424—474 годах.
20. Евдоксия (Евдокия, 422—450) — восточно-римская императрица,
жена Валентиниана, а позднее — его убийцы, сенатора Максима Петро-
ния, недолгое время восточно-римского императора.
21. Тимофей Елур — епископ Александрийский в 380—385 годах.
650
СВЯТЫЙ БЛАГОВЕРНЫЙ КНЯЗЬ
АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ
(стр. 407)
Впервые — ГИХЛ, I, стр. 598—599. Печатается по автографу ИРЛИ.
СТАТИСТИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ
НИЖЕГОРОДСКОЙ ГУБЕРНИИ
(стр. 408)
Впервые — ГИХЛ, I, стр. 599. Печатается по автографу ИРЛИ.
ПРИМЕЧАНИЯ КУСТИКА <К БАСНЕ Н. П. АВЕНАРИУСА)
(стр. 408—409)
Впервые — Лемке, I, стр. LXXXVIH—XG, с неправильно прочитан-
ным псевдонимом Добролюбова — «Критик» вместо «Кустик». М. К. Лемке
ошибочно приписал басню Аверкиеву. Автор басни — однокурсник Доб-
ролюбова по Педагогическому институту Н. П. Авенариус — расшифро-
ван С. А. Рейсером (ГИХЛ, I, стр. 446—447). Печатается по хранящейся
в ИРЛИ копии, сделанной неизвестной рукой.
История «Примечаний» исчерпывающе разъясняется дневниковой
записью Добролюбова 9 января 1857 года (наст, том, стр. 523). Очевидно,
Н. П. Авенариус распространил басню среди студентов, и на одном из
списков Добролюбов написал свои «Примечания Кустика». Происхожде-
ние псевдонима Авенариуса, которым подписана басня, — «Николай
Пустосвят» — неясно; возможно, по связи с известным деятелем русского
раскола XVII века Никитой Пустосвятом. Значение имен «Бернабо» и
«Зам» в тексте басни не выяснено.
ДНЕВНИКИ
Добролюбов начал вести дневники очень рано. По сообщению
ф. А. Кудринского, первые дневниковые записи относятся ко времени,
когда Добролюбов учился в низшем отделении семинарии, то есть едва ли
не к 1848 году (Н. А. Добролюбов. Материалы для биографии. —
«Русские ведомости», 1898, 12 октября, № 221, стр. 2).
В 1851—1853 годах Добролюбов вел параллельно несколько дневни-
ковых записей: собственно дневник, дневник своих отношений с Ф. А. Ще-
потьевой, так называемые «Заметки», «Психаториум» и др. Некоторые
из этих дневников (например, ббльшая часть «Психаториума») и шесть
страниц дневника 1857 года были уничтожены Чернышевским (см. стр.
658 и 665 наст, тома), от других сохранились только фрагменты.
В воспоминаниях близкого друга Добролюбова, Б. И. Сциборского,
есть указание, что Добролюбов вел дневник в декабре 1854 года (ЛИ,
651
№ 25—26, 1936, стр. 300, с ошибкой в дате: 1855 вместо 1854). Оп тоже
неизвестен.
Добролюбов вел дневник и по возвращении из-за границы, то есть
после 8 августа 1861 года. Об этом свидетельствует донесение агента
III отделения от 20 ноября 1861 года, сообщающего, что Чернышевский
на похоронах Добролюбова в надгробной речи сказал: «Вот, господа,
дневник покойного, найденный мною в числе его бумаг; он разделяется на
две части: на внесенное им в оный до отъезда за границу и на записанное
после его возвращения. Из этого дневника я прочту вам некоторые заметки,
из которых вы ясно увидите причину его смерти: лиц я называть не буду,
а скажу только: «N. N.». Тут Чернышевский начал читать статей восемь,
приблизительно следующего содержания: «Такого-то числа пришел ко
мне (Добролюбову) N. N. и объявил мне, что в моей статье сделано много
помарок. Такого-то числа явился ко мне N. N. и передал, что за мою
статью, которая была напечатана таким-то, он получил выговор. Подоб-
ного содержания было несколько параграфов. Такого-то числа полу-
чено известие, что в Харьковском университете были беспорядки. По-
лучено уведомление, что беспорядки были в Киеве. Дошли сведения,
что некоторые из «наших» сосланы в Вятку; другие же — бог знает
что с ними стало. Получено сведение из Москвы, что в одной из тамош-
них гимназий удавился воспитанник за то, что его хотели заставить
подчиниться начальству...» («Красный архив», т. I (XIV), М., 1926,
стр. 91—92).
Это сообщение находит свое подтверждение и в других источниках.
Так, N. N. (вероятно, Л. П. Блюммер) в некрологе, напечатанном в «Се-
верной пчеле» (1861, 23 ноября, № 262, стр. 1090), указывает, что на по-
хоронах Добролюбова Чернышевский читал отрывки из его дневника,
относящегося к последним неделям жизни критика. О том же сообщает
А. Г(иерогли)фов в заметке «Похороны Н. А. Добролюбова» в «Рус-
ском мире» (1861, 22 ноября, № 91, стр. 1524—1525); почти то же — аноним-
но— «Русское слово» (1861, № 11, современная летопись, стр. 15—16).
Наконец, И. И. Панаев (Новый поэт) в статье: «По поводу похорон
Н. А. Добролюбова» («Совр.», 1861, № 11, современное обозрение, стр. 78)
также ссылается на его дневник (из контекста ясно, что последнего
времени).
Таким образом, существование этого дневника, до сих пор неизвест-
ного, может считаться несомненным. Вероятно, именно он был взят вместе
с другими бумагами при аресте Чернышевского в июле 1862 года («Бы-
лое», 1906, № 3, стр. 104, сноска). Содержание этого дневника приблизи-
тельно восстанавливается по агентурным записям и по реакции современ-
ников. В одном из прочитанных отрывков Чернышевский по оплошности
назвал имя Г. 3. Елисеева («Красный архив», цит. том). Если вспом-
нить, что А. В. Никитенко (правда, с чужих слов) сообщает, что чте-
ние дневника Чернышевский несколько раз прерывал восклицанием: «А
мы что делаем? Ничего, ничего, только болтаем» (А. В. Никите н к о.
Дневник, т. II, 1955, стр. 243), то можно предположить, что речь шла
о подготовке каких-то революционных выступлений (ср.: Е. Г. Б у ш к а-
н е ц. Н. Г. Чернышевский в борьбе за наследие Н. А. Добролюбова. —
«Н. Г. Чернышевский. Статьи, исследования и материалы», вып. 2. Сара-
тов, 1961, стр. 82—86; ср. «История СССР», 1962, № 5, стр. 163. Воспроиз-
водимая Е. Г. Бушканцем цитата из статьи И. А. Пиотровского о составе
дневника Добролюбова — дела семейные, литературные и обществен-
ные — толкуется расширительно и особого интереса не представляет:
Пиотровский, сам не читавший дневника, лишь передает слова Черны-
шевского).
662
Все дошедшие до нас отрывки из дневников Добролюбова воспроиз-
ведены в настоящем издании в едином хронологическом ряду. В записях
от 26 и 31 января, 3, 8 и 12 февраля 1857 года в настоящем издании сде-
ланы купюры: они обозначены отточием в угловых скобках (...).
ЗАМЕТКИ О ПРЕОСВ. ИЕРЕМИИ
(стр. 413—420)
Впервые — Дневники, изд. 1, стр. 21—29. Печатается по автографу
ИРЛИ.
1. Иеремия (Иродион Иванович Соловьев, 1799—1884); с 1850 по
1857 — епископ Нижегородский.
2. Иаков (Иосиф Иванович Вечерков, 1792—1850) — в 1847—1850 го-
дах епископ Нижегородский.
3. Добролюбов Александр Иванович (1812—1854) — сын дьякона
села Тольский Майдан, Лукояновского уезда, Нижегородской губернии,
окончил в 1834 году Нижегородскую духовную семинарию, был препода-
вателем духовного училища и училища детей канцелярских служителей;
в 1834 году женился на дочери священника В. Ф. Покровского — Зинаиде
Васильевне, посвящен в священники и получил, по обычаю, приход отца
своей жены — Верхнепосадскую Никольскую (или Николаевскую) церковь
в Нижнем Новгороде. С 1843 года — член консистории.
4. Лебединский Иван Иванович (ум. в 1860-х годах) — протоиерей,
профессор Нижегородской духовной семинарии, член консистории. Кры-
лов В. А. — священник, член консистории.
5. Афанасий (Афанасий Васильевич Дроздов, 1794—1876) — ректор
С.-Петербургской духовной академии с 1841 по 1847 год.
6. Надеждин Николай Иванович (1804—1856) — видный критик и
журналист.
7. Скворцов Иван Михайлович (1795—1863) — профессор философии
Киевской духовной академии и богословия в Киевском университете.
8. Иоанн (Михаил Степанович Доброзраков, 1790? — 1872) — рек-
тор С.-Петербургской духовной академии в 1826—1830 годах.
9. Ректором Нижегородской духовной семинарии с 1844 по 1851 год
был архимандрит Аполлоний (Алексей Матвеевский, 1801—1861) — сту-
дент Киевской духовной академии во время ректорства в ней Иеремии.
10. В. И. Крылов. — Вероятно, у Добролюбова описка, и речь идет
о В. А. Крылове, упомянутом в прим. 4.
11. Екпгения — молитва.
12. Сахаров Леонид Иванович (1825—1887) — воспитанник Гориго-
рецкой земледельческой школы, преподаватель естественной истории и
сельского хозяйства в Нижегородской духовной семинарии, в 1858 году
перешел на светскую службу. Имя Л. И. Сахарова неоднократно упо-
минается в «Реестрах», начиная с 1852 года, — Добролюбов часто поль-
зовался книгами его библиотеки. Летом 1850 года Добролюбов вместе
с тремя другими учениками семинарии (Д. И. Соколовым, М. Е. Лебе-
девым и В. В. Лаврским) помогал Л. И. Сахарову в сборе зоологической
коллекции, которая была пожертвована в семинарию. При этом Добро-
любову и трем его товарищам была выражена благодарность «за усердное
содействие в трудах по собиранию насекомых» (см.: А. И. Т и х о в. Вос-
поминания о Добролюбове, —«Мир божий», 1902, № 6, стр. 13—15). Есть
6$3
свидетельство, что, «приехав в Н. Новгород литератором» (то есть в
июне — июле 1857 года), Добролюбов просил Л. И. Сахарова сообщать
ему о всяких административных распоряжениях, нужных для переписки
с Герценом (см.: Н. И. Глориантов. Воспоминания о Добролю-
бове. — «Добр, в восп. совр.», стр. И).
13. По-видимому, названный в прим. 9 Аполлоний и помощник ин-
спектора, а позднее инспектор — Антоний (В. И. Николаевский, ум. 1899).
14. Иеромонах, впоследствии архимандрит Паисий (Петр Лукич
Понятовский, ум. 1879), с 1827 года — профессор богословия, впослед-
ствии инспектор (и недолгое время, в 1857—1858 годах, — ректор) Ниже-
городской духовной семинарии. Он стоял «гораздо ниже всех других
профессоров, но воображал себя знатоком по многим наукам, и между
прочим по филологии; постоянно отвлекавшийся от богословия в бес-
конечно глупые рассуждения обо всем на свете, и в частности о происхо-
ждении русских слов от латинских и греческих; одаренный способностью
сбиваться в выражениях так, что конец фразы противоречил началу, он
служил предметом смеха и для товарищей своих и для учеников» (Мате-
риалы, стр. 663). Ср. стр. 572—573 наст. тома.
15. Серафим (Семен Иванович "Протопопов, ум. 1891) — профессор
Казанской духовной академии и ее инспектор в 1847—1850 и 1854—1855 го-
дах, впоследствии ректор Симбирской и Тверской семинарий. Оп ревизо-
вал Нижегородскую духовную семинарию по поручению ректора Казан-
ской духовной академии (семинария была ей подчинена).
(ДНЕВНИК 1852 ГОДА)
(стр. 420—443)
Впервые (отрывки) — «Совр.», 1862, № 1, стр. 275—286 и 293—301.
Полностью — ГИХЛ, VI, стр. 361—380. Печатается по автографу ИРЛИ.
1. Источник цитаты не установлен.
2. Источник цитаты не установлен.
3. А. И. Никольская — жена преподавателя Нижегородского дворян-
ского института П. И. Никольского.
4. Польц Елизавета Васильевна — крестная мать Добролюбова,
жена пристава по оптовой продаже соли.
5. Лаврский Валерьян Викторович (ум. после 1912) — сын профес-
сора Нижегородской духовной семинарии, окончил Казанскую духов-
ную академию, впоследствии профессор Нижегородской, профессор и рек-
тор Самарской духовных семинарий. С 1862 года — священник. В. В. Лавр-
ский — близкий друг Добролюбова в семинарии. Однако религиозность
Лаврского вскоре оттолкнула от него Добролюбова. Уже в 1854 году
наступило охлаждение их отношений (см. письмо Добролюбова к Лавр-
скому от 3 августа 1856 года, т. 9 наст. изд.).
6. Щепотъевы — семья, жившая некоторое время в доме А. И. Доб-
ролюбова. Александр Иванович Щепотьев — чиновник особых поруче-
ний при нижегородском губернаторе и редактор «Нижегородских губерн-
ских ведомостей». Впоследствии Добролюбов вывел Щепотьева в рас-
сказе «Делец». Дочь Щепотьева Фенечка — первое юношеское увлечение
Добролюбова.
7. Источник цитаты не установлен.
8. Стихотворения «К старому году», «Новый год» на стр. 204 и 136
наст. тома. Проза, о которой пишет Добролюбов, неизвестна.
654
9„ Иеромонах Серафим (Веснин). Письма и стихотворения
Святогорца к друзьям своим о святой горе Афонской, изд. 2-е, СПб., 1850.
Судя но «Реестрам», Добролюбов читал эту книгу 1—5 января 1852 года
и перечитывал вторично в 1853 году, незадолго до отъезда в Петербург.
К 5 января 1852 года относится следующая запись о книге: «Превосход-
ная книга. Так просто, искренно, чистосердечно, наивно, но вместе с тем
умно и благородно рассказывает Святогорец. Впрочем, первая часть лучше
второй» («Реестры». ИРЛИ).
10. Добролюбов Василий Иванович (1831—1880) — дядя Н. А. Доб-
ролюбова (брат отца), мелкий чиновник в Нижнем Новгороде; женился
на Елене Ефимовне Лебедевой, сестре Митрофана Лебедева; некоторое
время был опекуном детей А. И. Добролюбова. Овдовев в 1858 году, он
в январе 1859 года переехал в Петербург к племяннику, выполнял ряд
мелких поручений Н. А. Добролюбова, особенно во время пребывания
его за границей, и вместе с А. Я. Панаевой следил за воспитанием братьев
И. А. Добролюбова — Владимира и Ивана. Впоследствии — служащий
государственного банка, автор книги «Банковая бухгалтерия...», СПб.,
1864. Ср. «Добр, в восп. совр.», стр. 466.
И. О К. П. Захаръевой см. прим. 5 на стр. 649 паст. тома.
12. Неточная цитата из «Горя от ума» (д. II, явл. 5).
13. Упоминаемая Добролюбовым книга — Ф. Я к о в л е в. Апостолы
(М., 1849). Отзыв об этой книге см. на стр. 401 наст. тома.
14. О ком идет речь — не установлено.
15. Погодин Михаил Петрович (1800—1875) — историк, публицист
и писатель, редактор журнала «Москвитянин», профессор Московского
университета.
16. Анна Федоровна — жена А. И. Щепотьева.
17. «Полина Бутлер», «Ветка фуксий». — О каких книгах пишет
Добролюбов — неизвестно. «Семейная тайна» — драма Е. П. Ростопчи-
ной. «Вечный жид», «Парижские тайны» — романы Э. Сю. «Мертвое
озеро» — роман Некрасова и Н. Станицкого (псевдоним А. Я. Панае-
вой) — печатался в «Современнике» в 1851 году. «Три мушкетера» — роман
А. Дюма. Ист. нар. — О какой книге идет речь, не установлено; может
быть, об издании «Всеобщая историческая библиотека иждивением про-
фессора Погодина», т. 1—16 (М., 1838—1840). «Оливер Твист» — роман
Ч. Диккенса.
18. О ком идет речь — не установлено.
19. Младший брат Н. А. Добролюбова — Владимир Александрович
(1849—1913); о нем см. «Добр, в восп. совр.», стр. 321—322.
20. Лилов Александр Ильич (1832—1890) — нижегородский семи-
нарист, впоследствии окончил Казанскую духовную академию, был ее
профессором. Кто такой Н. А. Н. — не установлено.
21. Архимандрит Феофил (Федор Иванович Надеждин, ум. 1865) —
с 1852 по 1856 год ректор Нижегородской духовной семинарии, впослед-
ствии епископ Полтавский.
22. Макарий (Николай Миролюбов, 1817—1894)—некоторое время
инспектор Нижегородской духовной семинарии, археолог и историк
церкви.
23. Михаил Алексеевич Костров в 1844—1847 годах был домашним
преподавателем Н. А. Добролюбова, готовя его к поступлению в духов-
ное училище. В 1857 году стал священником и женился на сестре Добро-
любова Антонине.
24. Добролюбов имеет в виду семинаристов В.(?) Ивановича и его
брата Дмитрия Ивановича Соколовых.
25. О ком идет речь — не установлено.
655
20. Востоков Андрей Егорович (ум. 1875) — с 1842 по 1853 год про-
фессор Нижегородской духовной семинарии.
27. Сладкопевцев Иван Максимович (ум. 1887) — профессор Нижего-
родской и позднее Тамбовской духовных семинарий, был предметом не-
обычайной любви и уважения Добролюбова. Воспоминания И.- М. Слад-
копевцева о Добролюбове см. «Добр, в восп. совр.», стр. 23—33.
28. Добротворский Степан Алексеевич — смотритель Нижегородского
духовного училища.
29. Дяденька — Лука Иванович Колосовский, муж Варвары Василь-
евны, сестры 3. В. Добролюбовой.
30. Благообразова Фавста Васильевна (ок. 1810—1879), тетка Доб-
ролюбова; Михаил Иванович (1831—1862) — ее сын. Кто такие Ф. М. М.
и М. П. — не установлено.
31. О ком идет речь — не установлено.
32. Васильков Эльпидифор Алексеевич, священник в Кунавине, брат
Флегонта Алексеевича Василькова (см. прим. 101 на стр. 671).
33. Архитектор Нижегородской комиссии по дорожным и строитель-
ным делам. У Добролюбова ошибка в отчестве: Фостикова звали Лев
Васильевич.
34. В рукописи обе даты: ни одна не зачеркнута.
35. Владимирский Порфирий Асафьевич (Иосафович) — с 1840 по
1855 год профессор Нижегородской духовной семинарии.
36. Веселовский Иван Александрович — товарищ Добролюбова по
семинарии, с 1854 года — дьякон Вознесенского собора в г. Семенове,
Нижегородской губернии. Добролюбов был близок с Веселовским в пе-
риод пребывания в семинарии, пользовался книгами его библиотеки и
поддерживал с ним переписку в первое время по приезде в Петербург.
37. Журавлев Иван Гаврилович — товарищ Добролюбова по семи-
нарии. Вместе с ним Добролюбов выехал в Петербург для поступления
в духовную академию. Отношения с Журавлевым Добролюбов поддержи-
вал и впоследствии.
38. Начиная с этого места, публикуется сохранившийся отрывок
дневника 1852 года, являющийся хронологическим продолжением преды-
дущих записей. Впервые — Дневники, изд. 1, стр. 45—51. Печатается по
автографу ИРЛИ. Судя по пагинации, в рукописи недостает двух первых
страниц. Первая запись датируется по связи с записью следующего дня.
39. Речь идет о Фенечке Щепоть ев ой.
40. Тамарин — герой одноименного романа М. В. Авдеева (1852).
41. Неточная цитата из стихотворения Лермонтова «Не верь себе»
(1839). Следующие строки («сердце, как птичка в клетке, запрыгает») —
неточная цитата из стихотворения Лермонтова: «Слышу ли голос твой...»
(1837).
42. Бессильной злобой пламенея... — вероятно, неточная цитата из
«Руслана и Людмилы» Пушкина: «Стесненной злобой пламенея» (песнь
третья).
43. См. стр. 390—396 наст. тома.
44. На этом рукопись отрывка оканчивается. Далее продолжается
текст автографа ИРЛИ, названного на стр. 654.
45. Речь идет о И. М. Сладкопевцеве; см. выше, прим. 27.
46. Добролюбов писал И. М. Сладкопевцеву 31 декабря 1852 года,
6 и 15 января, 30 мая, 6, 8 и 10 июля 1853 года. Все эти записи являются
одним обширным письмом, сразу посланным адресату (см. т 9 паст. изд.).
В день прощания со Сладкопевцевым Добролюбов написал стихотворе-
ние «На отъезд И. М. С—ва»; см.: Княжнин, №11 (115). Это стихотво-
рение не сохранилось.
656
47. В этом месте в рукописи густо зачеркнуты и не поддаются прочте-
нию 8*/г строк. На рукописи надпись: «Эти строки зачеркнуты мною,
потому что в них были семейные тайны. Н. Чернышевский».
ЗАМЕТКИ
(стр. 443—446)
Впервые — Дневники, изд. 1, стр. 381—389. Запись от 15 марта
1853 года — «Русская мысль», 1889, № 1, стр. 81—83. Печатается по ав-
тографу ИРЛИ.
1. Добролюбов имеет в виду статью Герцена «Несколько замечаний
об историческом развитии чести» («Современник», 1848, № 3).
2. Речь идет о Паисии. О нем см. прим. 14 на стр. 654.
3. См. прим. 5 на стр. 645 наст. тома.
4. По-видимому, Добролюбов имеет в виду книгу К. М. Кадинского
«Упрощение русского правописания», М., 1842 (ср. подробную рецензию
Белинского, которую Добролюбов мог знать, в «Отечественных записках»,
1845, № 12), и роман И. И. Лажечникова «Басурман», в первом издании
которого (1838) была сделана попытка приблизить правописание к про-
изношению.
5. На этом «Заметки» кончаются. Далее следует продолжение описан-
ной выше рукописи. См. вводное прим. на стр. 654.
(ДНЕВНИК 1853 ГОДА)
(стр. 446—454)
6. Черновик письма в редакцию «Москвитянина» (1850) сохранился.
См. т. 9 наст. изд. (письмо к М. П. Погодину от ноября 1850 года). Письмо
в редакцию «Сына отечества» неизвестно.
7. См. стр. 390—396 наст. тома.
8. Иван Вихляев — одно из действующих лиц водевиля П. А. Кара-
тыгина «Натуральная школа» (СПб., 1847). В образе Ивана Вихляева,
по ходу водевиля переименовывающегося в Виссариона Кесаревича Не-
достойна, Каратыгин сатирически изобразил, по-видимому, В. Г. Белин-
ского и, может быть, И. И. Панаева (Добролюбов об этом не знал). Шами-
лов — герой повести Писемского «Богатый жених» (1851).
9. В ИРЛИ хранится письмо П. М. Добротворского к Добролюбову
от 12 июня 1851 года, написанное в высокопарном тоне и подтвер-
ждающее данную Добролюбовым характеристику (Княжнин, № 188).
10. В марте 1853 года из Нижнего Новгорода было послано в Петер-
бург, в синод, дело Добролюбова о поступлении в С.-Петербургскую духов-
ную академию.
И. Характерное признание, свидетельствующее о скептическом от-
ношении Добролюбова к религии уже в это время и о формальном испол-
нении религиозных обязанностей.
12. Начало стихотворения «Не верь себе» (1839).
13. Начало стихотворений «Дума сокола» (1840) и «Путь» (1839).
14. Начало стихотворения «Молитва» (1839).
1/^2"[ Н. А. Добролюбов, т. 8
657
15. Начало стихотворения «Дельвигу» (1821).
16. Цитата из стихотворения Гете «Человеку» («Das Gottliche») в пе-
реводе А. Н. Струговщикова, напечатанном в «Отечественных записках»
(1842, т. 24, стр. 2).
17. Из стихотворения Лермонтова «Не верь себе» (1839).
18. Это стихотворение Добролюбова неизвестно.
ПСИХАТОРИУМ
(стр. 454—458)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, стр. 262—264. Печатается по автографу
ПРЛИ. Отрывки записей от 12 марта, 4 и 7 апреля в рукописи неизвестны
и публикуются по тексту, приведенному Чернышевским в «Современнике».
Психаториум — углубление в душу — самокритические и самоана-
литические записи Добролюбова, исповеди самому себе о своих «грехах».
По описанию Чернышевского, психаториум велся с 7 марта по 9 апреля
1853 года почти ежедневно. Всего за 34 дня было исписано 32 страницы.
Сохранившаяся рукопись содержит лишь 6 страниц: остальная часть уни-
чтожена Чернышевским, сделавшим на рукописи следующую надпись:
«Остальные листы этого вздора я бросил, как ненужные. Довольно этого
образца. Н. Чернышевский».
ВСТРЕЧА ХРИСТОВА ПРАЗДНИКА
(стр. 458—462)
Впервые — Дневники, изд. 1, стр. 72—75. Печатается по автографу
ИРЛИ.
1. Лития — краткая молитва, совершаемая в большие праздники.
2. В этом месте в рукописи пропуск. Следующий лист непосредствен-
ным продолжением рукописи не является.
(ДНЕВНИК 1854 ГОДА)
(стр. 462—463)
Впервые — «Совр.», 1862, № 1, стр. 264—265. Печатается по автографу
ИРЛИ. Сохранился лишь конец записи; сколько листов отсутствует в
начале, неизвестно. Датируется временем после смерти матери Добро-
любова.
1. Речь идет о матери Добролюбова Зинаиде Васильевне (1816—
1854), дочери В. Ф. Покровского, настоятеля Верхнепосадской Николь-
ской (или Николаевской) церкви в Нижнем Новгороде, с 1834 г. жене
А. И. Добролюбова; скончалась после неудачных родов восьмого ре-
бенка — дочери Елизаветы (1854—1880). О смерти матери Н. А. узнал
25 марта 1854 года из письма отца (Материалы, стр. 106).
658
<ДИЕВНИК 1855 ГОДА)
(стр. 463—464)
Впервые — «Современный мир», 1911, № 8, стр. 204—205. Печатается
по автографу ИРЛИ. Датировка устанавливается по времени пребывания
И. И. Паржницкого в Главном педагогическом институте. Из воспоми-
наний М. И. Шемановского («Добр, в восп. совр.», стр. 59, (53) мы знаем,
что Паржницкий был переведен в институт из университета в сентябре
1853 года и пробыл там до марта 1855 года; позднее Добролюбов мог
бывать у Паржницкого в Медико-хирургической академии.
1. Паржницкий Игнатий Иосифович — близкий приятель Добро-
любова по Главному педагогическому институту. Об отношениях Доб-
ролюбова и Паржницкого см. «Добр, в восп. совр.», стр. 427—428.
Паржницкий, несомненно, имел на Добролюбова некоторое влияние,
способствовал окончательному отказу его от религиозных взглядов, при-
общал его к идеям социального протеста и борьбы. Настоящая запись
является своего рода резюме взглядов Добролюбова в конце 1855 года и
программой его будущей деятельности, в обычных для Добролюбова
тонах преуменьшения своих сил и значения.
2. Щеглов Дмитрий Федорович (ум. 1902) — филолог, товарищ Доб-
ролюбова по Главному педагогическому институту. Различие в политиче-
ских взглядах вскоре охладило отношения между ними, и в декабре
1856 года произошел разрыв — Щеглов не пошел далее бунтарской
риторики, органически чуждой Добролюбову. Начиная с 60-х годов,
Щеглов оказался в крайне правом, реакционном лагере.
3. То есть Паржницкий («решительный, благородный») и Щеглов
(«умный» и т. д.).
ЗАКУЛИСНЫЕ ТАЙНЫ
РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И ЖИЗНИ
(стр. 464—470)
Впервые — Дневники, изд. 1, стр. 79—84. Печатается по автографу
ИРЛИ. Тетрадь начала заполняться, по-видимому, весной 1855 года,
когда Добролюбов еще не был знаком с Чернышевским и получал сведе-
ния о нем от общих знакомых — товарищей Добролюбова по институту,
бывших учеников Чернышевского по Саратовской гимназии (например,.
Н. П. Турчанинова).
1. «Собрание стихотворений Нового поэта» (И. И. Панаева), СПб.,
1855. Цензурное разрешение 2Г5 февраля 1855 года. Вскоре после этой дать*
книга вышла в свет.
2. П. М. Ш. — «комнатный надзиратель» Главного педагогического
института и второстепенный беллетрист Павел Михайлович Шпилевскш!
(1827—1861) (указано И. А. Щуровым). Турчанинов Николай Петрович —
филолог, товарищ Добролюбова по Главному педагогическому институту..
3. «Эстетические отношения искусства к действительности», СПб.,
1855. Книга вышла в свет 3 мая («Голос минувшего», 1916, № 1, стр. 25),
Эта диссертация оказала на формирование эстетических взглядов Добро-
любова огромное влияние.
»/«21»
659.
4. Рецензия С. С. Дудышкина на «Эстетические отношения...» напе-
чатана анонимно в «Отечественных записках», 1855, № 6.
5. В действительности авторы стихотворения — Е. А. Баратынский и
С. А. Соболевский. Добролюбов приводит лишь две первые строфы; всего
их в стихотворении шесть.
6. Добролюбов имеет в виду состоявшего при главноначальствующем
пад почтовым департаментом камергера Сергея Павловича Галахова
(1806—1873), с семьей которого он был близок в годы пребывания в ин-
ституте.
7. Факт из деятельности анекдотически знаменитого цензора А. И. Кра-
совского (1780—1857).
8. Толстой Феофил Матвеевич (псевдоним Ростислав, 1807—1881) —
композитор, музыкальный критик и беллетрист, впоследствии видный
чиновник цензурного ведомства. Его повесть «Три возраста» была напе-
чатана в «Современнике» (1853, №№ 10 и 12) и в 1855 году вышла отдель-
ным изданием.
9. Вероятно, студент старшего курса филологического отделепия
института Алексей Груздев; ср. описание этого же эпизода в письме домой
от И апреля 1854 года (т. 9 наст. изд.). История инспирированного Давы-
довым военного патриотизма студентов института рассказана Добролюбо-
вым в статье «Партизан И. И. Давыдов во время Крымской войны» («Ко-
локол», 1858, 3(15) сентября, лист 23—24; см. т. 1 наст, изд., стр. 303).
10. Давыдов Иван Иванович (1794—1863) — директор Главного педа-
гогического института. Добролюбов имеет в виду «Биографический сло-
варь профессоров имп. Московского университета» (М., 1855), составлен-
ный С. П. Шевыревым, в котором дана сильно преувеличенная оценка
научных и административных заслуг Давыдова.
И. Автор этой эпиграммы — Г. П. Данилевский. Уваров Сергей Се-
менович (1786—1855) в 1833—1849 годах — министр народного просве-
щения; Ширинский-Шихматов Платон Александрович (1791—1853)
занимал тот же пост в 1850—1853 годах. Никитенко Александр Василье-
вич (1804—1874) — историк литературы, профессор С.-Петербургского
университета, академик. Панин Виктор Никитич (1801—1874) в 1839—
1862 годах — министр юстиции.
12. Авторы этой эпиграммы, по-видимому, Пушкин и В. А. Соллогуб.
13. Приведенные строки принадлежат не Пушкину, а А. Ф. Воей-
кову. В его сатире «Дом сумасшедших» в характеристике Н. А. Полевого
нитаем:
Подл, как раб, — надут, как барин,
Он, чтоб вкратце кончить речь,
Благороден, как Булгарин,
Бескорыстен так, как Греч.
14. Пародия в действительности принадлежит драматургу и режис-
серу Александрийского театра Николаю Ивановичу Куликову (1812—
1891). Точный текст без пропусков см. в «Русской старине», 1885, № 2,
стр. 471—473. Название пародии: «Братья журналисты». Песоцкий Иван
Петрович (ум. 1889) — издатель; Язвинский Александр Феликсович —
литератор и педагог; кто такой Шпиц — не установлено. Межевич Васи-
лий Степанович (1814—1849) — второстепенный реакционный критик и
журналист, редактор журнала «Репертуар и пантеон» и газеты «Ведо-
мости С.-Петербургской городской полиции»; Полевой Николай Алексеевич
(1796—1846) — видный публицист, беллетрист, драматург и критик,
в 1825—1834 годах — редактор журнала «Московский телеграф», после
ого закрытия перешедший в реакционный лагерь. Вести под сюркуп —
подводить под ответственность (карточный термин).
660
15. Добролюбов принял в этом юбилее своеобразное участие ано-
нимным стихотворением «На 50-летний юбилей... Греча» (см. стр. 607
наст. тома). О подробностях юбилея Добролюбов ничего не написал,
вероятно из конспиративных соображений. В институте бывали частые
обыски в бумагах студентов, и тетрадь могла попасть в руки начальства.
Добролюбов имел все основания считать, что надзор за ним продол-
жается.
16. Автор этой песни — близкий к кругу Герцена и Огарева студент
Московского университета, поэт Владимир Игнатьевич Соколовский
(1808—1839). «Тюрьма и ссылка» Герцена — часть «Былого и дум», вышед-
шая отдельным изданием в Лондоне в 1854 году.
(ДНЕВНИК 1856 ГОДА)
(стр. 470—499)
17. Продолжение предыдущей тетради (см. стр. 659).
18. Может быть, у И. Г. Журавлева. О нем см. прим. 37 на стр. 656.
19. Монферран Оггост (1786—1858) — французский инженер и архи-
тектор, строитель Исаакиевского собора.
20. Впоследствии Николаевский, а после Октябрьской революции —
мост лейтенанта Шмидта.
21. Берд (Берт) Чарльз (Карл Николаевич) (ум. 1843) — владелец
судостроительного завода в Петербурге.
22. Пашков Михаил Васильевич (1802—1863) — директор департа-
мента внешней торговли министерства финансов.
23. Анекдоты о дипломате и военном деятеле кн. Александре Сер-
геевиче Меншикове (1787—1869) Добролюбов поместил в № 10 «Слухов»
(23 октября 1855 г.; см. т. 1 наст, изд., стр. 135—138).
24. Великий князь, сын Николая I (1831—1891).
25. «Литературные гномы...» И. И. Панаева напечатаны в «Совре-
меннике» (1854, № 3) под псевдонимом «Апполиний **»; характерно, что
Добролюбов знал подлинное имя автора. Кони Федор Алексеевич (1809—
1879) — драматург и переводчик. Зотов Владимир Рафаилович (1821 —
1896) — беллетрист, журналист и историк литературы.
26. «Русская литература — журналистика» — «С.-Петербургские ведо-
мости», 1855, 22 декабря, № 281, стр. 1515—1518, подписано: «В. 3. и Н.Н.».
27. В очерке С ** (А. Я. Панаевой) «Железная дорога между Петер-
бургом и Москвою. Физиологические заметки» («Совр.», 1855, № 11) рас-
сказано, между прочим, как кондуктор прогоняет из первого класса пас-
сажиров второго класса.
28. Пелисье Жан Жак (1794—1864) — французский маршал, коман-
довавший французской армией под Севастополем.
29. Орлов Алексей Федорович (1786—1861) — в 1844—1856 годах
шеф жандармов и тлавыый начальник III отделения.
30. Надворный советник Мордвинов Николай Александрович (1827—
1884), был арестован 2 марта 1855 года в Тамбове за публичное чтение
сочинений Герцена. Тот же эпизод записан в дневнике Я. П. Полонского.
См. «Голос минувшего», 1919, № 1—4, стр. 111; ср. также дневник
П. А. Валуева («Русская старина», 1891, № 5, стр. 346—347).
31. О чем идет речь, не установлено.
32. Т. Н. Грановский умер 4 октября 1855 года. Автором «Восточного
вопроса» он не является. Кггигп иод таким и близкими заглавиями принад-
i/222 H, А. Добролюбов, т. 8
661
лежат ряду авторов: скорее всего Добролюбов имеет в виду ходившую
по рукам рукопись статьи Б. Н. Чичерина «Восточный вопрос с русской
точки зрения». Она была написана в начале 1855 года и впервые издана
в Лейпциге в 1861 году.
33. Слухи о смерти Герцена не раз возникали в русском обществе.
34. Муравьев — очевидно, генерал-адъютант Николай Николаевич
(1794—1866); Штрандман — может быть, генерал Оттон Штрандман.
35. Фамилия в дневнике не названа, было оставлено место, чтобы
вписать ее впоследствии. Кого имеет в виду Добролюбов, не установлено.
36. Автор эпиграммы И. П. Клюшников. Лазаревых раб. — Давыдов
одно время находился на службе в Институте восточных языков, открытом
в Москве миллионерами Лазаревыми.
37. Эта буква из конспиративных соображений тщательно зачеркнута
и прочитана предположительно.
38. Артемовский-Гулак Петр Петрович (1790—1865) — украинский
поэт, профессор русской истории и ректор Харьковского университета в
1841—1849 годах. Лукъянович Семей Семенович (1809—1866) — профессор
классической филологии Харьковского университета.
39. Ходнев Алексей Иванович (1818—1883) — химик, профессор Харь-
ковского университета до 1854 года. Костырь Николай Трофимович
(1818—1853) — филолог, профессор Киевского и Харьковского универси-
тетов. Каченовский Дмитрий Иванович (1827—1872) — профессор между-
народного права Харьковского университета. Лавровские Николай Алек-
сеевич (1825—1899) и Петр Алексеевич (1827—1886) — филологи-слави-
сты и историки, профессора Харьковского университета.
40. Устрялов Николай Герасимович (1805—1870) — историк, про-
фессор С.-Петербургского университета, автор широко распространенных
учебников. Касторский Михаил Иванович (1809—1866) — профессор
Главного педагогическо.го института и С.-Петербургского университета,,
связанный с III отделением. Его подробную характеристику см. в статье
Д. И. Писарева «Наша университетская наука», где он выведен под име-
нем Креозотова.
41. Буташевич-Петрашевский Михаил Васильевич (1821—1866) был
вольнослушателем Петербургского университета и в 1841 году получил
степень кандидата.
42. Райковский Андрей Иванович (1802—1860) — протоиерей, профес-
сор богословия С.-Петербургского университета.
43. Смирнов Николай Михайлович (1807—1870) — петербургский
губернатор в 1855—1861 годах. Этот же эпизод изложен в дневнике
Я. П. Полонского 8 декабря 1855 года («Голос минувшего», 1919, № 1—4,
стр. 108—109). Широко известный в Петербурге, тот же рассказ в составе
«Письма из Петербурга» (подписано —***) попал в «Колокол» (лист 4
от 19 сентября (1 октября) 1857 года), где изложен иначе, чем в дневнике
Добролюбова. В том же «Письме...» рассказывается о ссылке студентов
Медико-хирургической академии (см. стр. 668 наст, тома), но и этот рас-
сказ изложен не совсем точно; Добролюбов же, конечно, хорошо знал все
подробности, поэтому приписывать ему «Письмо из Петербурга» нет до-
статочных оснований (ср.: Е. Бушканец. Добролюбов и Герцен. —
«Проблемы изучения Герцена», М., 1963, стр. 283). Игнатьев Павел Ни-
колаевич (1797—1879) — петербургский генерал-губернатор в 1854—
1861 годах.
44. Хрулев Степан Александрович (1807—1870) — генерал, участник
обороны Севастополя.
45. Михаил Николаевич (1832—1906) — великий князь, сын Нико-
лая I.
662
46. Ростовцев Яков Иванович (1803—1860) — главный начальник во-
енно-учебных заведений в 1835—1860 годах.
47. Корф Николай Иванович (1793—1859).
48. Тотлебен Эдуард Иванович (1818—1884) — генерал, военный
инженер, руководитель инженерных сооружений при обороне Севасто-
поля. Обед в его честь, состоявшийся 5 декабря 1855 года, подробно
описан в «С.-Петербургских ведомостях» (1856, 3 января, № 2, стр. 11).
49. Шульгин Иван Петрович (1795—1869) — историк, профессор
С.-Петербургского университета.
50. Якоби Борис Семенович (1801—1874) — академик, физик.
51. ОН. А. Вышнеградском см. прим. 3 в т. 7 наст, изд., стр. 582,
Фамилия Добролюбовым наполовину зачеркнута.
52. Уваров — См. прим. И на стр. 660 наст. тома.
53. Мария Николаевна (1819—1876) — дочь Николая I.
54. Комовский Василий Дмитриевич (1803—1851) — директор кан-
целярии министра народного просвещения; МиддендордЗ Федор Иванович
(1776—1858) — профессор латинской словесности и директор Главного
педагогического института в 1828—1845 годах.
55. Михаил Павлович (1798—1848) — великий князь, брат Николая I.
56. Эпиграмма написана в связи со статьями Н. И. Греча в «Северной
пчеле», посвященными памяти Николая I, и стихотворением С. П. Шевы-
рева «Россия, плачь о нем», напечатанным в «Москвитянине» (1856, № 3).
Слухи о том, что Греч был будто бы высечен, зафиксированы еще в стихах
Рылеева:
Где не думает Греч,
Что его будут сечь
Больно ...
Автор двустишия окончательно не установлен. Кого из трех братьев Со-
кальских (все они были причастны к литературе) Добролюбов считал ав-
тором эпиграммы, неизвестно (Петр Петрович — 1830—1887; Иван Пет-
рович — 1830—1896; Николай Петрович — 1831—1871). Фамилия ав-
тора вписана Добролюбовым позднее.
' 57. В 1855 году праздновался столетний юбилей Московского универ-
ситета. К этому юбилею С. П. Шевырев, к которому Добролюбов всегда
относился резко отрицательно, написал «Историю Московского универси-
тета» (М., 1855), издал «Биографический словарь профессоров...» (М.,
1855), «Хоры и строфы в честь столетнего праздника имп. Московского
университета» (М., 1855) и произнес речь на торжественном акте.
58. См. выше, прим. 42.
59. Симборский — по-видимому, генерал Андрей Михайлович Симбор-
ский (1792—1868) или его брат Иероним Михайлович (1805—1869).
Киселев Павел Дмитриевич (1788—1872) — дипломат, в 1856—1862 го-
дах — посол во Франции. Людовик-Наполеон (1808—1873) — с 1848 года
президент Французской республики, с 1851 года — император Напо-
леон III. Отношение к Наполеону III у Николая I было всегда резко от-
рицательным, как к выскочке, захватившему трон с помощью буржуазии.
60. Галахов Александр Павлович (1803—1863) — в 1847—1856 годах
с.-петербургский обер-полицеймейстер.
61. Ковш.
62. «Дмитрий Донской» — трагедия В. Озерова. Тот же эпизод (про-
исшедший 10 января) рассказывает и А. Ф. Тютчева («При дворе двух
императриц. Дневник. 1855—1882». М., 1927, стр. 97). Характерно, что
совершенно аналогичную сцену, относящуюся ко времени нашествия
Наполеона в 1812 году, рассказывает и П, А. Каратыгин («Записки»,
т. I, Л., 1929, стр. 25—26).
V^2*
т
63. См.: D'Arlincourt. I/Etoile polaire, Paris, 1843 (другое
издание — Bruxelles, 1845), «Дзяды» А. Мицкевича (в конце отрывка из
части 3 — «Смотр войска»).
64. Мусин-Пушкин Михаил Николаевич (1795—1862) — с 1845 года
попечитель С.-Петербургского университета и начальник Главного управ-
ления цензуры; был уволен в отставку в 1856 году.
65. Константин Николаевич (1827—1892) — великий князь, сын
Николая I.
66. См. выше, прим. 29.
67. Нессельроде Карл Васильевич (1780—1862) — управляющий ино-
странной коллегией, потом министр иностранных дел с 1816 до 1856 года.
Норов Авраам Сергеевич (1795—1869) — министр народного просвеще-
ния в 1854—1858 годах.
68. Дубельт Леонтий Васильевич (1792—1862) — с 1835 года началь-
ник штаба корпуса жандармов, в 1839—1856 годах — управляющий III
отделением.
69. Добролюбов не знал, что автором первой, а весьма возможно — и
второй из приведенных песен (может быть, при участии группы севасто-
польских офицеров) был Л. II. Толстой. Исправный текст обеих песен,
все разночтения и необходимые пояснения см. в изд.: Л. Н. Толстой.
Полное собрание сочинений, т. IV. М., 1935, стр. 307—309 и 418—430.
Недавно вопросы авторства Толстого снова подверглись дискуссионному
обсуждению. См.: «Вольная русская поэзия второй половины XIX века».
Л., 1959, стр. 710—712; Е. Г. Б у ш к а и е ц. «Солдатские песни» Л. Тол-
стого (1854—1855). — «Русская литература», 1960, № 3, стр. 178—185;
А. Новикова, С. Дорошенко. Песня Дунайской армии 1854
года («Иод Силистрию ходили»). Проблема авторства. — Там же, 1962,
№ 3, стр. 205—210; А. М. Н о в и к о в а. Севастопольские песни Л. Н. Тол-
стого. — Ученые записки Московского областного педагогического ин-
ститута им. Н. К. Крупской, т. СХХП, вып. 8, 1963, стр. 3—47.
70. В несколько иной редакции Добролюбов рассказал этот эпизод в
статье «Партизан И. И. Давыдов во время Крымской войны» — см. т. 1
наст, изд., стр. 302—308.
71. Тюфяев Кирилл Яковлевич (1775 — после 1840) — вятский губер-
натор в 1834—1837 годах, описанию «подвигов» которого Герцен уделил
в «Былом и думах» (ч. II) немало места.
72. Вятского купца Маишовцева Герцен упоминает в «Былом и думах»
(ч. II, гл. 15).
73. Корнилов Александр Алексеевич (1801—1856) — губернатор в
Вятке в 1837—1838 годах.
74. Вероятно, вятский городской голова М. Н. Рязанцев.
75. Головин Иван Гаврилович (1816—1890) — эмигрант, автор первых
революционных изданий на русском языке за границей.
76. Эпизод об управляющем делами комитета министров Ф. Ф. Ге-
желинском рассказан у Головина на стр. 120 названной Добролюбовым
книги. Чиновник, удаленный от должности, — Бескоровайный.
77. Крюгер Франц (1797—1857) — живописец.
78. Вероятно, Август, принц Вюртембергский (1785—1885).
79. В биографиях Александра II этот факт не отмечен.
80. То есть не с буквою «ять», а с «е».
81. Шумла — город на Балканах, место боев с турецкими войсками
в 1828—1829 годах. Монтеро — город во Франции, место победы Напо-
леона над вюртембергскими войсками 6(18) февраля 1814 года.
82. Этот анекдот тоже рассказан в названной Добролюбовым книге
Головина (на стр. 186).
661
83. Фирсов Николай Алексеевич — товарищ Добролюбова по Глав-
ному педагогическому институту (оконч. в 1855 году), старший учитель
Пермской губернской гимназии. Озлобил против себя аристократическую
верхушку Перми статьей в «Русском педагогическом вестнике» — «Очерк
воспитания девиц в Пермской губернии» (1858, №№ 10—12), обвинявшей
знать в некультурности.
84. Грацинский Иван Флорович — директор Пермской гимназии
в 1845-1882 годах.
85. Кого именно из семьи петербургских купцов Корпусов имеет в виду
Добролюбов — неясно.
86. Слово «студент» из конспиративных соображений зачеркнуто, но
поддается прочтению.
87. Может быть, описка вместо: «XIX века»?
88. «Чрезвычайная конференция о вывеске» опубликована В. И. Срез-
невским в «Русской старине», 1900, № 4, по копии из бумаг И. И. Срезнев-
ского. Возможно, что И. И. Срезневскому эта сатира была доставлена
Добролюбовым. Автор ее не установлен.
89. Смирнов Андрей Иванович (1812—1883) — секретарь Главного
педагогического института.
(ДНЕВНИК 1857 ГОДА)
(стр. 500—569)
Впервые — «Юбилейный сборник Литературного фонда. 1859—1909».
(СПб., 1910), стр. 277—340. Печатается по автографу ИРЛИ. Отсутствие
нескольких страниц рукописи разъясняется следующей записью Н. Г. Чер-
нышевского: «Читая эту тетрадь по смерти Добролюбова, я, по обязанно-
сти предотвратить нарушение справедливого желания его, вырвал и уни-
чтожил те листы, по поводу которых было высказано это желапие. Листы,
уничтоженные мною, имели на себе нумерацию страниц: 63—64, 69—70
и 71—72». На обороте листа 1 — три столбца приходо-расходных записей
Добролюбова за январь — май 1857 года. Эти записи опубликованы
И. Г. Ямпольским в ЛН, 1936, № 25—26, стр. 347—352.
1. Куракин Александр Борисович (1813—1870) — генерал-майор.
По окончании Главного педагогического института Добролюбов номи-
нально считался назначенным «домашним наставником» у Куракина. Его
детям Борису (род. 1841) и Анатолию (род. 1845) Добролюбов давал
уроки с 1856 года. Упоминающаяся далее сестра — Елизавета (род. 1839).
2. Тихо мандрицкий Александр Никитич (1800—1888) — с 1848 года
инспектор Главного педагогического института. Цитируемая Добролю-
бовым фраза — из жалобы студентов на Тихомандрицкого. См. воспоми-
нания М. И. Шемановского — «Добр, в восп. совр.», стр. 49.
3. «Послание к С. П. Галахову» см. наст, том, стр. 45—48.
4. Стихи С. П. Галахова сохранились в архиве Добролюбова —
«Ответ „Лайбову"» (Княжнин, № 110).
5. О каких Мартыновых и Бентенсоне идет речь — не установлено.
6. Цитата из «Горя от ума» (слова Фамусова — д. II, сц. 5).
7. Малоземов Александр Яковлевич, начальник III отделения особен-
ной канцелярии министерства финансов по кредитной части. Летом 1855 го-
да Добролюбов жил у Малоземовых на даче под Петербургом, готовя сына
Малоземова к поступлению в кадетский корпус.
22 Н. А. Добролюбов, т. 8
665
8. Адлерберг Владимир Федорович (1790—1884) — генерал-адъютант,
в 1841—1856 годах главноначальствующий над почтовым департаментом,
непосредственный начальник С. П. Галахова. Его сын Александр Владими-
рович (1818—1888) — генерал-адъютант. Оба Адлерберга были близки
к Александру II.
9. К'нлжевич Александр Максимович (1792—1872) — в это время
директор департамента государственного казначейства, с 1858 года —
министр финансов. Княжевич был известен в Петербурге, между прочим,
как усердный распространитель «Колокола». Добролюбов был знаком с
Княжевичем, принимавшим в нем некоторое участие с 1855 года.
10. Касторский Михаил Иванович — см. прим. 40 на стр. 662.
11. Сциборский Борис Иванович (ум. 1896 или 1897) — один из бли-
жайших друзей Добролюбова с 1854 года и до его смерти, близкий к его
планам создания революционной подпольной организации. См. «Добр,
в восп. совр.», стр. 90—116.
12. Прянишников Федор Иванович (ум. 1867) в 1857 году вместо
В. Ф. Адлерберга назначен главноначальствующим над почтовым депар-
таментом; известный библиофил и собиратель картин.
13. В 1851 году лицей окончили Александр (ум. 1905) и Николай
(ум. 1889) Сергеевичи Энгельгардты. Кого из них встретил у Галаховых
Добролюбов, сказать трудно.
14. Гвоздев Александр Александрович — директор департамента мини-
стерства внутренних дел.
15. Казна ков Петр Всеволодович (ум. 1876) — действительный стат-
ский советник, сослуживец С. П. Галахова по почтовому департаменту.
16. Камергер Свистунов Алексей Николаевич в это время был дирек-
тором департамента хозяйственных и счетных дел министерства иностран-
ных дел и членом совета министров.
17. Горчаков Александр Михайлович (1798—1883) — дипломат, с
1856 года — министр иностранных дел.
18. Катакази Лев Гаврилович — чиновник для поручений при ми-
нистре двора.
19. Томилин Григорий Васильевич — отставной советник С.-Петер-
бургской управы благочиния.
20. Арцыбушев Николай Петрович (ок. 1804—1877) — председатель
С.-Петербургской управы благочиния до 1856 года. Упоминание в «Le
Nord» не обнаружено.
21. Герцог Морни Шарль Огюст (1811—1865) — государственный дея-
тель и дипломат, в 1856—1857 годах — французский посол в России.
22. Михайловский Николай Михайлович (ум. 1860) — филолог, окон-
чил Главный педагогический институт в 1858 году. Александр Белявский —
однокурсник Добролюбова, историк.
23. Добролюбов, конечно, имеет в виду Чернышевского, Некрасова
и вообще — круг «Современника», с которым он именно в это время быстро
сблизился.
24. Штейнман Иван Богданович (1820—1872) — профессор греческой
словесности Главного педагогического института.
25. Савич Алексей Николаевич (1810—1883) — профессор астрономии.
26. Фамилия зачеркнута и читается предположительно; вероятно, од-
нокурсник Добролюбова Егор Вегыер.
27. Златое ратский Александр Петрович (ум. 1863) —■ однокурсник
Добролюбова, впоследствии учитель Рязанской гимназии. Его воспоми-
нания см. «Добр, в восп. совр.», стр. 131—145.
28. Несмотря на столь суровый отзыв о Н. ММихайловском, Добро-
любов привлек его впоследствии к работе в «Современнике»: летом 1858 го-
666
да, во время отъезда Добролюбова в Старую Руссу, Михайловский за-
менял его но отделу «Новые книги».
29. Максимов Алексей Михайлович (1813—1861), Вурдин Федор Алек-
сеевич (1827—1887), Линскал Юлия Николаевна (1820—1871) и Сосницкий
Иван Иванович (1794—1877).
30. Резко отрицательный отзыв Добролюбова о Евдокии Петровне
Ростопчиной (1811—1859) см. т. 2 наст, изд., стр. 70—87 и 515.
31. Владимирова Елизавета Васильевна (1840—1918) — артистка
Александрийского театра в 1855—1869 годах.
32. Из басни Крылова «Лебедь, щука и рак» (1816).
33. Срезневский Измаил Иванович (1812—1889) — виднейший русский
славист, профессор Петербургского университета и Главного педагоги-
ческого института, с 1849 года — академик. В числе учеников Срезнев-
ского был и Чернышевский. Срезневский обратил внимание на Добро-
любова уже в конце 1853 года, затем старался облегчить его судьбу,
когда ему грозили репрессии в связи со стихотворным памфлетом на
Греча. Вскоре Добролюбов фактически стал его секретарем, выполнил
с его помощью несколько филологических работ. Впоследствии, когда
пути их резко разошлись, Добролюбов продолжал относиться к Срез-
невскому с большим уважением.
34. Аверкиев Дмитрий Васильевич (1836—1905) — драматург, бел-
летрист; его воспоминания о Добролюбове см. «Добр, в воси. совр.»,
стр. 148—150. Разин Алексей Егорович (1823—1875) — детский писатель.
35. Пещерные образования: известковые натеки в виде столбов.
Сталагмиты — столбы, образующиеся снизу вверх; сталактиты — сверху
вниз. И. И. Давыдов не знал этого различия.
36. Чумиков Александр Александрович (1819—1902) — прогрессив-
ный педагог, в 1857—1859 годах — редактор и издатель «Журнала для
воспитания», в котором Добролюбов активно сотрудничал.
37. Кусков Платон Александрович (1834—1909)—второстепенный
поэт 50—60-х годов
38. Работа Добролюбова «О древнеславянском переводе хроники Геор-
гия Амартола» (см. т. 1 наст, изд., стр. 349—395). В отчете Главного педа-
гогического института за 1857 учебный год эта работа Добролюбова упо-
минается в числе «замечательнейших из сочинений, поданных студентами».
39. Под именем Машеньки в дневниках фигурирует девушка-немка,
которую Добролюбов посещал приблизительно с конца 1856 года. Весьма
вероятно предположение А. П. Скафтымова о том, что Машенька и Тереза
Карловна Гринвальд — одно и то же лицо. Подробную мотивировку см.
в издании: Н. Г. Чернышевский. Пролог, «Academia», M., 1934,
стр. 511—513. Данные писем Т. К. Гринвальд к Добролюбову (не изданы,
ИР Л И, см. Княжнин, № 252) дают некоторый дополнительный материал
того же порядка. Следует обратить внимание также и на то обстоятельство,
что к Машеньке и Т. К. Гринвальд обращено около десяти стихотворе-
ний Добролюбова. Первое из них («Многие, друг мой, любили тебя...»)
датировано 14 апреля 1857 года, следующие — 27 мая, 2 и 3 июня,
26 июля 1857 года и три последних — июлем 1858 года, когда Добролюбов
продолжал отношения с Машенькой; последние стихи уже несомненно
имеют в виду Т. К., между тем весь цикл явно обращен к одному и тому
же лицу. В судьбе Машеньки (как и Т. К. Гринвальд) Добролюбов
принимал самое близкое участие; отношения с Машенькой скоро при-
обрели романтический оттенок, хотя, по словам самого Добролюбова,
он «не мог так безмятежно любить».
40. На одиннадцатой версте, то есть в больнице для умалишенных и
Удельном, под Петербургом.
22*
667
41. Луповицкий — герой комедии К. Аксакова «Князь Луповицкий,
или Приезд в деревню» (М., 1856 и Лейпциг, 1857). Луповицкий говорил
своим крестьянам: «Я постараюсь устроить ваш быт, передать вам плоды
просвещения... Где ваши орудия, омоченные не раз благородным потом
вашим? Где соха, где пила? Дайте мне их. Моя рука не побоится прикос-
нуться к ним, если то нужно». Крестьяне решили, что князь «велел им
подать соху да пилу», и уже собирались идти за ними. Староста разъяс-
няет: «Полно вам; ведь это так, для примера говорится». — Семен.
А может, он и вправду пилить да пахать захотел. — Прохор. Ну,
пахать-то да работать, так и быть, уже мы все будем...»
42. Андреевский Иван Ефимович (1831—1891) — юрист, профессор
С.-Петербургского университета.
43. В 1856 году вышла в свет магистерская диссертация Б. Н. Чиче-
рина «Областные учреждения России в XVII веке».
44. Бетлинк Оттон Николаевич (1815—1904) — санскритолог, ака-
демик.
45. «Денщик» В. И. Даля впервые был напечатан в сборнике Башуц-
кого «Наши» (СПб., 1842) и вошел в «Повести, сказки и рассказы» Даля
(т. IV, 1846).
46. Консультация — особое совещательное учреждение при мини-
стерстве юстиции.
47. Сибур Марк (1792—1857) — парижский архиепископ, убитый от-
решенным им священником Верже.
48. Шереметев Василий Александрович (1795—1862) — министр го-
сударственных имуществ в 1856—1857 годах.
49. Принц Ольденбургский Петр Георгиевич (1812—1881) — двоюрод-
ный брат Александра II, занимался вопросами просвещения. О Н. А. Вы-
шнеградском см. т. 7 наст, изд., стр. 582.
50. А. Надеждин. Записки учителя музыки. — «Совр.», 1856, №№ 7 и 8.
51. Галахов Иван Павлович (1809—1849) — гвардейский офицер, близ-
кий к кругу Герцена и Огарева. О нем см. «Былое и думы» Герцена
(ч. IV, гл. 29).
52. Повесть И. С. Тургенева (1850).
53. Герой «Дневника лишнего человека» И. С. Тургенева.
54. Из стихотворения «Я чувствую, во мне горит святое пламя вдох-
новенья...» (1826 или 1827).^
55. Из стихотворения Пушкина «Я пережил свои желанья...» (1821).
56. Катон Марк Порций (234—149 до н. э.) — римский писатель;
Зенон (ок. 336 — ок. 264 до н. э.) — древнегреческий философ.
57. Студенты Медико-хирургической академии во главе с И. И. Парж-
ницким были разжалованы в фельдшера и сосланы в Тавастгус (Фин-
ляндия) за жалобу Александру II на свое начальство, их обкрады-
вавшее.
58. В этом месте Добролюбов неправильно перевернул страницу,
захватив следующую за ней, на которой и начал продолжать текст строки
(после слов: «иметь милльоны»). Первоначальный текст следующий: «но
не для того чтобы т(олько) иметь его, а чтоб раздавать, как она гово-
рит. Сына своего она воображает, что любит: вероятно, и в самом деле
нельзя обойтись матери без любви к сыну. Но думаю, что немного най-
дется матерей, которые бы менее имели чистой любви, чем эта мать.
Она оскорбляет его неуважением, потому что страдает тут ее самолю-
бие...» Заметив ошибку, Добролюбов зачеркнул написанное и, вернув-
шись к нужной странице, продолжил текст. ла^а\
59. Речь идет о князе Сергее Васильевиче Трубецком (1815 lo-?vh
корнете кавалергардского полка, секунданте Лермонтова в дуэли с мар-
668
тыновым. В 1851 году С. В. Трубецкой за увоз Л. А. Щадимировской
был по распоряжению Николая I посажен в Алексеевский равелин
Петропавловской крепости и разжалован в рядовые. Дворянство и кня-
жеский титул были ему возвращены лишь в 1857 году. Дочь С. В. Тру-
бецкого от его брака с Е. П. Пушкиной, С. С. Трубецкая, в 1857 году
стала женой французского посла в России герцога Морни.
60. Щербатов Григорий Александрович (1819—1881) — попечитель
С.-Петербургского учебного округа в 1856—1858 годах.
61. Решеткин — студент С.-Петербургского университета.
62. То есть домов терпимости (омнибус — карета для всех).
63. Левгиин Алексей Ираклиевич (1798—1879) — литератор, в 1854—
1859 годах товарищ министра внутренних дел.
64. Охрелн — грубый, ленивый.
65. Демидов (Сан-Донато) Анатолий Николаевич (1812—1870).
66. Шемановский Михаил Иванович (1836—1865) — студент-математик
Главного педагогического института, один из самых близких, интимных
друзей Добролюбова с 1854 года и до смерти. См. «Добр, в восп. совр.»,
стр. 45—89.
67. Добролюбов подавал профессору латинской словесности Нико-
лаю Михайловичу Благовещенскому (1821—1892) студенческое сочинение
«О Плавте и его значении для изучения римской жизни» (см. т. 1 наст,
изд., стр. 310—348); оно заслужило лестную оценку Благовещенского.
68. Татаринов Александр Николаевич (1810—1861) — симбирский
помещик, близкий родственник А. И. и Н. И. Тургеневых, принимал
участие в крестьянской реформе 1861 года в Симбирской губернии. Его
жена — Софья Николаевна, рожденная Бекетова, сестра известного бо-
таника А. Н. Бекетова и цензора В. Н. Бекетова, с которым Добро-
любов познакомился у Татариновых. Уроки с Натальей Александров-
ной Татариновой (впоследствии Островской) продолжались примерно до
1858 года, а в 1859 году возобновились. Сохранились тетради учениче-
ских сочинений Татариновой с поправками Добролюбова. Они частично
опубликованы в ЛН, № 67, 1959, стр. 223—258. В эти же годы Добролю-
бов иногда посещал четверги Татариновых, где встречался с различными
деятелями крестьянской реформы, и, между прочим, с К. Д. Кавелиным.
См. «Добр, в восп. совр.», стр. 265—294.
69. Эта запись Добролюбова разъясняется следующим отрывком из
воспоминаний П. В. Долгорукова: «28 декабря (1856 года) поступило в
продажу в сенатской книжной лавке новое постановление о порядке со-
вершения записей на увольнение помещиками крестьян своих, отдельно и
с землею, для поступления в государственные крестьяне. Разнесся слух,
что поступил в продажу указ о вольности: толпы народа осадили книжную
лавку; каждый хотел получить экземпляр указа» (П. В. Долгору-
ков. Петербургские очерки. М., 1934, стр. 303—304. Ср. также в письме
Н. А. Мельгунова к Герцену от 28 февраля 1857 года — ЛН, 1955, № 62,
стр. 346). Этот эпизод упомянут во «Взбаламученном море» Писемского
(ч. IV, гл. 2). Добролюбов упомянул об этом позднее в статье «Черты для
характеристики русского простонародья» («Совр.», 1860, № 9), но это
место было исключено цензурой и впервые появилось в посмертном изда-
нии 1862 г. (т. 6 наст, изд., стр. 240).
70. Вероятно, однокурсник Добролюбова Александр Колоколов (фи-
лолог) или Иван Конопасевич (историк).
71. Авенариус Николай — однокурсник Добролюбова, филолог.
72. Лебедев Евлампий — однокурсник Добролюбова, филолог.
73. Содержание «Заметок о журналах» в № 1 «Современника»- за
1857 год следующее: «Рассказы графа Л, Н. Толстого», «Областные учреж-
669
дештя России в XVIT веко». «Последние дни жизни Н. В. Гоголя — из
воспоминаний А. Тарасеикова», «Русский вестник и Тургенев».
74. Текст этой басни см. в наст, томе, стр. 408—409.
75. Подобедова Надежда Ивановна (1830—1893) — артистка Алексан-
дрийского театра в Петербурге.
76. Галахов Алексей, студент Главного педагогического института,
математик. А. А. Чумиков сообщает, что Добролюбов начал сотрудничать
в «Журнале для воспитания» по рекомендации П. Г. Редкина («Новое
слово», 1894, № 2, стр. 428).
77. Вероятно, речь идет о юристе и детском писателе Александре
Николаевиче Попове (1820—1877).
78. Johannes R a m s a u е г. Die Liebe in Erziehung und Unter-
richt...» ит. д. На обложке — «Вuch fur Mutter», 1846. Перевод в «Журнале
для воспитания» напечатан не был.
79. Издатель Адриан Тимофеевич Крылов (ум. 1858) готовил в это время
«Русский иллюстрированный альманах». Добролюбов дал в альманах статью
о Пушкине (подписана «Н. Лайбов»). Альманах, в значительной части
редактированный Добролюбовым, вышел в свет с запозданием — лишь
в 1858 году (цензурное разрешение 10 мая 1857 года); в № 2 «Современника»
за 1858 год Добролюбов поместил рецензию на этот сборник, сурово
отозвавшись также и о своей статье. См. т. 2 наст, изд., стр. 283—285.
80. Эта статья в тексте альманаха также подписана псевдонимом Доб-
ролюбова «Н. Лайбов» (в оглавлении — без подписи). Из перечисленных
Добролюбовым лиц почти все приняли участие в альманахе: Крещев
Иван Петрович (1824—1859, псевдоним «И. Домоседов»), Толбин Василий
Васильевич (1821—1869), Данилевский Григорий Петрович (1829—1890),
Федоров Ф. А., Томилин А., Михайлов Иван Иванович. Об участии в
альманахе Л. А. Мея (1822—1862) сведений нет.
81. «Иллюстрация» (под ред. Н. В. Кукольника) выходила с марта
1845 года до января 1849 года.
82. Бекетов Владимир Николаевич (1809—1883) — цензор, уволен
в 1863 году за пропуск романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?».
83. Добролюбов имеет в виду свою рецензию в № 8 «Современника»
за 1856 год. Рецензия была напечатана без подписи (Добролюбов, в это
время студент Главного педагогического института, должен был скрывать
свое авторство) и в литературных кругах считалась принадлежащей
Н. Г. Чернышевскому.
84. Лени Эмилий Христианович (1804—1865) — видный физик, ака-
демик, профессор Главного педагогического института.
85. То есть к студентам восточного факультета университета.
86. Кипиани Давид Кайхосрович (ум. 1892) — впоследствии видный
грузинский общественный деятель и публицист, сотрудник прогрессив-
ного журнала «Сакартвелос моамбе» («Вестник Грузии»). См.: О. А.^Лор д-
к и п а н и д з е. Русские революционные демократы в грузинской публи-
цистике и критике. Тбилиси, «Заря Востока», 1959, стр. 17.
87. Во второй книге «Полярной звезды на 1856 год» (в книге 270 стр.)
напечатаны неизданные стихотворения Пушкина, Рылеева, Лермонтова,
Вяземского («Русский бог»), Ростопчиной («Насильственный брак»),
Ап. Григорьева, отрывки из «Былого и дум» Герцена, «Русские вопросы»
Огарева, статьи Сазонова, Герцена (о смерти П. Чаадаева) и т. д.
88. Тюрин Александр Федорович (1823—1872) — брат жены Срезнев-
ского, пианист, композитор, собиратель народных песен, юрисконсульт
синода.
89. Статья В. П. Боткина о Фете напечатана в «Современнике» (1857,
№ 1). Она была направлена против идей Чернышевского, в защиту «чистого
670
искусства». Сохранившееся начало ненапечатанного ответа Добролюбова
см. в т. 1 наст, изд., стр. 309.
90. Статья о повиновении «О приучении детей» — перевод из книги
«Raimund Hermanuz. Die Zucht in der Volksschule» (Карлсруэ, 1843).
Добролюбов перевел раздел «В» второй главы книги. Перевод напечатан
в «Журнале для воспитания» (1857, № 6).
91. Людвиг Герман Федорович (ум. в январе 1857 года) — гувернер
Главного педагогического института.
92. В Главном педагогическом институте в кружке, группировавшемся
вокруг Добролюбова, ежегодно производилась коллективная подписка
на передовые журналы и газеты. Организация этой подписки лежала
на Добролюбове. В его архиве в Государственной публичной библиотеке
в Ленинграде сохранилась часть подписных листов.
93. Добролюбов читал брошюру, изданную Вольной русской типо-
графией: «27 февраля 1855 года. Народный сход в память переворота
1848 года». Лондон, 1855.
94. Добролюбов называет своих однокурсников: филологов — Петра
Синева и Владимира Александровича, математиков — Владимира Львова,
Акима Черняковского, Михаила Ивановича Шемановского и одного из
ближайших друзей — математика Ивана Ивановича Бордюгова (ум. 1888;
об отношениях его с Добролюбовым см. «Добр, в восп. совр.», стр. 426—427).
95. Стихотворение Добролюбова неизвестно.
96. «Пустая книга матерей» — см. прим. 78. Перевод Добролюбова
из «Padagogische Revue» в «Журнале для воспитания» напечатан не был.
97. См. прим. 89.
98. М. Орлов — учитель детей Куракиных.
99. Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826—1911) —либеральный исто-
рик и публицист, до 1861 года — профессор Петербургского университета,
впоследствии — издатель журнала «Вестник Европы». Неволин Констан-
тин Алексеевич (1806—1855) — профессор Петербургского университета.
100. Сухомлинов Михаил Иванович (1828—1901) — филолог; Михайлов
Михаил Михайлович (1826—1891) — юрист; оба профессора Петербург-
ского университета.
101. Добролюбов был близок с семинаристом, впоследствии смотрите-
лем духовного училища в Нижнем Новгороде, Флегонтом Алексеевичем
Васильковым и поддерживал с ним связь. Письмо, о котором упоминает
Добролюбов, неизвестно.
102. «Письмо Белинского к Гоголю» распространялось в это время в
рукописных копиях и было напечатано Герценом в Лондоне в «Полярной
звезде на 1855 год».
103. О М. Е. Лебедеве см. прим. на стр. 647 наст. тома. О В. В. Лавр-
ском см. прим. 5 па стр. 654 наст. тома.
104. Князь Голицын Николай Сергеевич (1809—1892) — генерал,
военный историк. Генерал-фельдцейхмейстером (то есть начальником ар-
тиллерии) в эти годы числился вел. кн. Михаил Николаевич (1832—1906).
105. Одно из заглавий ходившего по рукам стихотворения П. Л. Лав-
рова «Меня поставил бог над русскою землею...».
106. Срезневская Екатерина Федоровна (1825—1912) — жена И. И. Срез-
невского. О Тюрине см. прим. 88 на стр. 670. Он получил в это время
назначение на Кавказ.
107. Срезневский Владимир Измаилович (1848—1921) — сын И. И.
Срезневского.
108. Изложенные здесь мысли Добролюбов развил в написанном около
этого времени наброске: «Нечто о дидактизме в повестях и романах»
(см. т. 1 наст, изд., стр. 159—166).
$71
109. Преображенский Николай Сергеевич — студент-филолог Инсти-
тута. Добролюбов поддерживал с ним переписку в 1860—1861 годах,
но письма Добролюбова неизвестны. Сохранились два письма Преобра-
женского к Добролюбову 1860 и 1861 годов (не изданы; Княжнин,-№ 199).
НО. Дементьев — скорее всего Дементьев В. А. (ум. 1871), поэт и
беллетрист-этнограф. О Д. В. Аверкиеве см. прим. 34 на стр. 667. Нельсиев
Василий Иванович (1835—1872) — в это время студент востичного фа-
культета Петербургского университета, впоследствии революционный
деятель, эмигрант; в 1867 году «раскаялся» и вернулся в Россию.
111. О А. Е. Разине см. прим. 34 на стр. 667 наст. тома.
112. Васильев Василий Павлович (1818—1900) — известный китаевед,
профессор Казанского и Петербургского университетов.
113. Речь идет о К. Ф. Беккере (1777—1806), авторе переведенной на
русский язык «Всемирной истории» (тт. 1—7, СПб., 1843—1849) или о
немецком филологе-классике И. Беккере (1785—1871).
114. Поленов Дмитрий Васильевич (1806—1870) — археолог и биб-
лиограф.
115. Сочинение Герцена «О развитии революционных идей в России»
появилось в подпольном литографированном русском переводе лишь в
1861 году. Первое и третье зарубежные издания вышли на немецком, второе
и четвертое на французском языке. Одно из этих изданий Добролюбов и
давал Лебедеву.
116. Сидоров Глеб Михайлович (р. 1830) — с 1853 года студент-мате-
матик Главного педагогического института, с 1855 года — Петербургского
университета. Был близок к добролюбовскому студенческому кружку.
Подробный рассказ о нем в воспоминаниях М. И. Шемановского—«Добр,
в восп. совр.», стр. 52—59 и примечания на стр. 428—429.
117. Цитата из четвертой главы поэмы Некрасова «Саша» (1855).
118. По-видимому, речь идет о работе И. И. Срезневского «Палеогра-
фическое исследование памятников русской древности», напечатанной
в «Известиях Академии наук по отделению русского языка и словесности»
(1857, т. VI, стлб. 257—275).
119. Упырь Лихой — новгородский священник, переписавший в XI ве-
ке с глаголического письма на кириллицу «Толкования 12 пророков».
120. Неточно указанные Добролюбовым даты, по-видимому, связаны
с татарским нашествием.
121. Драка С. П. Шевырева с гр. В. А. Бобринским произошла на
заседании Московского художественного общества 14 января 1857 года
в доме А. Д. Черткова. Инцидент возник из-за неуважительного отзыва
англомана В. А. Бобринского о русском народе. С. П. Шевырев был выслан
из Москвы в Ярославль, а Бобринский — в свою деревню.
122. Пиль Роберт (1788—1850), будучи в 1841—1846 годах главой
английского кабинета, провел в интересах буржуазии отмену хлебных
пошлин.
123. Цитата из басни Крылова «Лев и комар» (1809?).
124. Кошелев Александр Иванович (1806—1883) — публицист и общест-
венный деятель, близкий к славянофилам, издатель журналов «Русская
беседа» и «Земство». В 1856 году В. Григорьев напечатал в №№ 3—4 «Рус-
ской беседы» статью «Т. Н. Грановский до его профессорства в Москве».
Григорьев, некогда ученик Грановского, отрицал научные достоинства
его работ и считал Грановского лишь «замечательным актером кафедры».
Статья Григорьева вызвала возмущение и полемику. Чичерин Борис
Николаевич (1828—1904)—историк и публицист, профессор Московского
университета; Крылов Никита Иванович (1808—1879) — юрист, цензор,
профессор Московского университета.
67?
125. См. прим. 22 на стр. 655.
126. П. Соловьев. Описание новгородского Софийского собора.
СПб., 1858.
127. Осокин С. М. — этнограф, сотрудник «Современника» в 1856—
1857 годах. Речь идет о его статьях в «Современнике» «Народный быт
в северо-восточной России. Записки о Малмыжском уезде (в Вятской гу-
бернии)» (1856, № 9, И, 12) и «Сельская свадьба в Малмыжском уезде»
(там же, 1857, № 1).
128. См. прим. 21 на стр. 655.
129. 26 сентября 1855 года Добролюбов обратился к инспектору ин-
ститута с заявлением о разрешении ему досрочно держать экзамен на зва-
ние старшего учителя, чтобы скорее иметь возможность помогать осиро-
тевшим братьям и сестрам (см. т. 9 наст. изд.). 8 октября институт обратился
к товарищу министра народного просвещения П. А. Вяземскому с просьбой
разрешить исполнить просьбу Добролюбова. 6 октября Добролюбовым
была составлена докладная записка о материальном положении семьи
(см. т. 9 наст. изд.). 12 октября 1855 года П. А. Вяземский обратился
к архиерею Иеремии с просьбой об устройстве судьбы детей покойного
А. И. Добролюбова (текст этого отношения см.: «Русское богатство», 1911,
№ 10, стр. 236—237; Аничков, I, стр. 96—98). Ответное письмо Иеремии,
о котором упоминает Добролюбов, неизвестно.
130. О И. Г. Журавлеве см. прим. 37 на стр. 656. Кто такой Спасский —
не установлено.
131. Филонов Андрей Григорьевич (р. 1831) — студент-филолог Глав-
ного педагогического института. Его «Очерки Дона» (СПб., 1859) вызвали
резко отрицательную рецензию Добролюбова («Совр.», 1859, N° И; см.
также т. 5 наст, изд., стр. 471—484).
132. Это письмо неизвестно.
133. Львов Владимир Евгеньевич, студент-математик; Борзаковский
Владимир Степанович (р. 1834), филолог; Александрович Владимир, фило-
лог — товарищи Добролюбова по институту.
134. Цитата из стихотворения Лермонтова «Дума» (1838).
135. Вячеслав Измаилович Срезневский (1849—19??) — сын И. И. Срез-
невского.
136. Радонежский Александр Анемподистович (1835—1911?) — одно-
курсник Добролюбова, филолог. Его воспоминания о Добролюбове —
«Добр, в восп. совр.», стр. 119—128.
137. В 1857 году у Чернышевского родился сын Виктор (ум. 1860).
138. Добролюбов читал издание: И. С. Тургенев. Повести и рас-
сказы, ч. 1—3. СПб., 1856.
139. То есть после вечернего обхода института директором И. И. Да-
выдовым.
140. Миша — Михаил Шемановский.
141. Синев Петр, Зыков Николай — филологи; Черняковский Аким —
математик; все — однокурсники Добролюбова.
142. Слова Молчалина в «Горе от ума» (д. III, явл. 3).
143. Билъдинский Петр — студент-филолог.
144. Мальм Густав — студент-филолог, однокурсник Добролюбова,
впоследствии учитель 1-й московской гимназии.
145. Михайловский Яков — однокурсник Добролюбова, филолог.
Речь идет о его работе «О древнерусских путешествиях по святым местам»,
отмеченной в числе «замечательнейших из сочинений, поданных студен-
тами». При окончании института Я. Михайловский занял первое место
и получил золотую медаль. Добролюбов же, вследствие интриг И. И. Да-
выдова, занял второе место,
673
146. Михалевский Василий Михайлович — студент С.-Петербургского
университета.
147. Далее зачеркнуты и не поддаются прочтению и/г строки.
148. Мартынов Александр Евстафьевич (1816—1860) — знаменитый
драматический актер Александрийского театра в Петербурге.
149. Владимирова Елизавета Васильевна (1840—1918)—артистка Алек-
сандрийского театра с 1855 по 1869 год '.Максимов Алексей Михайлович (1813—
1861), Каратыгин Петр Андреевич (1805—1879) — артисты того же театра.
150. Цитата из стихотворения Пушкина «Красавица» (1832).
151. Жебелева Вера Львовна (р. 1838) — петербургская танцовщица в
1857—1874 годах.
152. Добролюбов имеет в виду одно из основных положений статьи
Аполлона Григорьева «О правде и искренности в искусстве» («Русская
беседа», 1856, № 3; Собрание сочинений, т. I, СПб., 1876, стр. 129—190).
153. Интермедия в одном действии Н. Крылова (псевдоним Констан-
тина Августовича Тарновского, 1826—1929).
154. Леонова Дарья Михайловна (1835—1896) — певица.
155. Горбунов Иван Федорович (J831—1895) —актер и писатель.
156. Далее в рукописи отсутствует уничтоженный Н. Г. Чернышев-
ским один лист (стр. 63—64). Запись 30 января и начало записи 31 января
до слова «(За)думался...» печатается по тексту «Современника» (1862,
№ 1, стр. 318—319); продолжение снова по рукописи.
157. Цитата из стихотворения Огарева «Стансы» (1841; перевод из
Байрона).
158. Весь текст стихотворения см. на стр. 49—50 наст. тома.
159. Объявление, о котором говорит Добролюбов, напечатано в № 27
«С.-Петербургских ведомостей» от 1 февраля 1857 года без подписи Вышне-
градского. Поправка в номере от 2 февраля напечатана не была.
160. Речь идет об анонимно изданной А. И. Глазуновым книжке
«Чтение для юношества». А. В. Кольцов. Его жизнь и сочинения. М:,
1858, изд. книгопродавца А. И. Глазунова (ценз. разр. 9 июля 1858).
Текст этой работы Добролюбова см. в т. 1 наст, изд., стр. 396—451.
В «Журнале для воспитания» (1859, № 8) Добролюбов поместил краткую
заметку об этой книжке (подпись «Д—в»).
161. Степан Сидорович — Лебедев. Записи его лекций см. в наст,
томе, стр. 575—596; о нем см. прим. на стр. 679.
162. Не вполне точная цитата из стихотворения Лермонтова «Родина»
(1841).
163. О ком идет речь — неизвестно.
164. Добролюбов имеет в виду «Литературную заметку» в «С.-Петер-
бургских ведомостях» (1856, 24 июля, № 164, стр. 911—912) — первое
свое выступление в печати (подписано «Николай Александрович»); оно
было направлено против А. Н. Островского в связи с полемикой о соав-
торстве Д. А. Горева в его пьесах (см. т. 1 наст, изд., стр. 166—170). В
«Современнике» (1857, № 2) был напечатан «Праздничный сои до обеда.
Картины из московской жизни» А. П. Островского. Островский Михаил
Николаевич (1827—1901) — видный государственный чиновник. Редкий
Петр Григорьевич (1808—1891) — юрист, профессор Московского, а с
1863 года — Петербургского университета.
165. Очевидно, Добролюбов имеет в виду стихотворение А. М. Жем-
чужникова «Идеалисты и практики» («Русский вестник», 1857, январь,
кн. 2) и стихотворения А. И. Плещеева из цикла «Старые песни на новый
лад» (например, стихотворения «С...у» или «В альбом» (1856, декабрь, кн. 2).
166. Добролюбов имеет в виду свою статью «О значении авторитета
в воспитании...». А. Чумиков не решился напечатать ее в «Журнале для
674
воспитания», как «слишком либеральную». Статья была напечатана в
«Современнике» (1857, № 5).
167. Магистерская диссертация Н. А. Лавровского называлась: «О
византийском элементе в языке договоров русских с греками» (СПб., 1853).
Вышнеградский имел в виду книгу: А. N i e m а у е г. Uberblick der all-
gemeinen Geschichte der Erziehung nebst einer speziellen padagogiscben
Charakteristik des XVIII Jahrliundert. 9. Ausgabe, 1835.
168. Зыков Николай — студент-филолог, однокурсник Добролюбова.
169. См. прим. 118 на стр. 672 наст. тома.
170. О ком идет речь — неизвестно.
171. Александр и Поликарп — братья Игнатия Паржницкого.
172. Добролюбов имеет в виду одного из братьев Вещицких — Ивана
Францевича (р. 1828), окончившего Медико-хирургическую академию
в 1859 году, или Адольфа Францевича (р. 1835), окончившего академию
в 1858 году.
173. Дубовицкий Петр Александрович (1815—1868) — хирург, в
1857—1867 годах — президент Медико-хирургической академии.
174. Сестра Добролюбова Екатерина Александровна (1843—189?),
с 1861 года — жена священника А. И. Стеклова, мать вице-президента
Академии наук СССР в 1919—1936 годах математика В. А. Стеклова.
175. И. И. Срезневский жил в Харькове до 1847 года; он преподавал
в университете политическую экономию и статистику. Заграничное путе-
шествие состоялось в 1839—1841 годах и имело целью подготовку к на-
учной деятельности по славянской филологии.
176. Блудов Дмитрий Николаевич (1785—1864) — видный государ-
ственный деятель, с 1855 года президент Академии наук. Дубровский Петр
Павлович (1812—1882) — славист, профессор Главного педагогического
института, с 1855 года академик. Статья Дубровского в «Северной пчеле»
в течение двух следующих месяцев не появилась. См.: А. В. Ники-
тенко. Дневник, т. I, 1955, стр. 450 и 536.
177. Речь идет об Амартоле.
178. Добролюбов имеет в виду переводную заметку «Ученики с мед-
ленным пониманием», напечатанную лишь в 1858 году в№5 «Журнала для
воспитания». Перевод этой статьи, сделанный В. Сабининым 2-м, проредак-
тирован Добролюбовым строка за строкой, причем дословный перевод
неумелого переводчика в обработке Добролюбова принял форму свобод-
ного литературного пересказа. Часть рукописи, выправленная Добролюбо-
вым, сохранилась в его архиве в ИРЛИ (Княжнин, № 83), причем сравне-
ние добролюбовской правки с печатным текстом показывает, что текст
был еще раз выправлен.
179. Эрбен Карл Яромир (1810—1870) — чешский поэт, историк и
фольклорист. Гилъфердинг Александр Федорович (1831—1872) — славист
и фольклорист. Была ли эта работа Добролюбовым выполнена — в точ-
ности неизвестно. М. К. Азадовский предполагал, что напечатанная в
«Русской беседе» (1857, № 4/8) статья «О славянской мифологии. Письма
К. Я. Эрбеиа к А. Ф. Гильфердингу» и есть названная работа Добролюбова;
это предположение остается недоказанным (Летопись, стр. 174).
180. Речь идет о статьях для «Русского иллюстрированного альманаха».
181. Добролюбов имеет в виду «Указатель к первым пяти томам Из-
вестий второго отделения имп. Академии наук», напечатанный в т. VI
названного издания (СПб., 1857, стр. I—XX). Этот указатель вышел лишь
в марте или апреле 1858 года (разрешительная надпись на т. VI — 14 марта).
182. В этом месте оторван уголок рукописи.
183. С 13 февраля по 26 мая Добролюбов или не вел дневник, или, ве-
роятнее, записи за это время не сохранились. Листки с записями от 26 мая
675
и 13 июля не являются органической* частью тетради, а вложены в нее,
вероятно, впоследствии. Нумерация страниц отсутствует.
184. См. т. 1 наст, изд., стр. 310—395.
185. Дунечка Улыбышева — Авдотья Степановна Башева, внебрачная
дочь А. Д. Улыбышева, видного историка музыки, в прошлом члена «Зеле-
ной лампы» (1791—1858). Улыбышевы в Нижнем Новгороде некоторое
время жили в доме А. И. Добролюбова. Кто такая Верочка Пет... — неиз-
вестно. О Ф. А. Щепотьевой см. прим. 6 на стр. 654 наст. тома.
186. Влисмер — петербургский фотограф.
<ДНЕВНИК 1859 ГОДА)
(стр. 569—570)
Впервые — М. К. Лемке в примечаниях к изданию: А. И. Г е р ц е и.
Полное собрание сочинений и писем, т. 10, Пг., 1919, стр. 16—18. Точнее —
ГИХЛ, т. 6, стр. 488. Печатается по автографу Центрального государствен-
ного архива Октябрьской революции (Москва, фонд № 112 (III отделения),
дело № 57, 1863, оп. I, л. 66). По внешнему виду и по тону эта страница,
совершенно очевидно, является частью дневника Добролюбова; сомнение,
высказанное на этот счет В. Н. Шульгиным, ни на чем не основано («Во-
просы истории», 1954, № 10, стр. 132).
1. Добролюбов имеет в виду статью Герцена «Very dangerous!!!»,
напечатанную в листе 44 «Колокола» от 20 мая (1 июня) 1859 года. В этой
статье действительно есть глухой намек на триумвирное бюро. Герцен
писал о «наитии направительного и назидательного цензурного триумви-
рата», то есть имел в виду «Правительственный комитет по делам книго-
печатания» (1859—1860), учрежденный для неофициального надзора за
литературой с целью «нравственного» воздействия на журналистику и ис-
пользования ее «в видах правительственных» (А. И. Герцен. Собр.
соч., т. XIV, 1958, стр. 497). В комитет входили А. В. Адлерберг,
А. Е. Тимашев и П. А. Муханов.
2. Этот план не осуществился. Версия о письме Добролюбова к Гер-
цену существующими данными не подтверждается. М. К. Лемке (Лемке,
т. III, стр. 242) и Е. И. Журбина («Литературный критик», 1933, № 3^,
стр. 37) указали, что ответ Добролюбова Герцену содержится в июньской
книжке «Современника», в рецензии на сборник «Весна». Это предположе-
ние, на первый взгляд трудно допустимое (ценз. разр. № 6 — 12 июня,
вышел в свет 19 июня), получает, однако, неожиданное и решающее под-
крепление при обращении к журналу. Во всех известных экземплярах
страница, содержащая полемику с Герценом, вклеена взамен иной, неиз-
вестной и вырезанной из журнала.
3. Вместо Некрасова в Лондон для объяснений с Герценом 17 июня
тайно выехал Чернышевский; официально местом поездки считался
Париж.
4. Письмо И. И. Бордюгова неизвестно. Письмо офицера-литератора,
сотрудника «Современника» Степана Николаевича Федорова, — вероятно,
письмо из Оренбурга от 31 мая (см. Дневники, изд. 2, стр. 257—258).
5. О. — одно из трех следующих лиц: Владимир Афанасьевич Обру-
чев (1836—1912) — офицер, сотрудник «Современника», был близок к
Чернышевскому и Добролюбову, член тайного общества «Великорусе»;
Николай Николаевич Обручев (1830—1904) — офицер, экономист, член
676
тайного общества «Земля и воля», был близок к Чернышевскому и Добро-
любову; Иосафат Петрович Огрызко (1826—1890) — польский револю-
ционный деятель, приятель Чернышевского. Кого из названных лиц имеет
в виду Добролюбов, сказать трудно, — скорее всего Н. Н. Обручева.
С. — одно из трех следующих лиц: врач Иван Максимович Сорокин
(1833—1901?) — приятель Добролюбова и Чернышевского; писатель,
сотрудник «Современника» Степан Тимофеевич Славутинский (1825—
1884), но вероятнее — особенно близкий к Чернышевскому сотрудник
«Современника» Сигизмунд (Зигмунт) Игнатьевич Сераковский (1826—
1863), выдающийся польско-литовский революционный деятель, участник
польского восстания 1863 года, живший в Петербурге с июля 1856 года.
Н. — вероятно, Николай Дементьевич Новицкий (1833—1S06) —
офицер, впоследствии генерал от кавалерии. Его воспоминания о Черны-
шевском и Добролюбове см.: ЛН, № 67, 1959, стр. 90—118 (во вступитель-
ной статье В. Э. Б ограда — дополнительные данные в пользу такой рас-
шифровки этого инициала).
Ст. — по-видимому, Ян (Иван) Фердинандович Станевич (1833—
1903) — жил в Петербурге с осени 1857 года, сотрудник «Современника»,
был близок к Сераковскому; в 1863 году вышел в отставку «по домаш-
ним обстоятельствам» — обычная формулировка для офицеров, покидав-
ших военную службу, чтобы не участвовать в подавлении польского
восстания. Имена Сераковского и Станевича косвенно подтверждаются
«Записками и заметками» М. А. Домонтовича, слушателя Военной акаде-
мии в 1856—1858 гг. (сборник: «Русско-польские революционные связи»,
т. I, M., 1963, стр. 204—205).
Д. — очевидно, Владимир Михайлович Добровольский (1834—1877)—
офицер, «товарищ Сераковского по военной академии» (Н. Г. Чернышев-
ский. См.: Княжнин, № 265), впоследствии генерал-майор. Три письма
Добровольского к Добролюбову 1859—1860 годов см.: «Литературный ар-
хив», вып. 3, Л., 1951, стр. 74—81. По свидетельству Н. Г. Чернышев-
ского, Добровольский принадлежал к числу «очень близких приятелей
Добролюбова» (Материалы, стр. 495). Новицкий, Федоров и Сераковский
составляли один дружеский круг. См.: А. Ф. Смирнов. Революцион-
ные связи народов России и Польши. 30—60 годы XIX в. М., 1962,
стр.393—394. См.также: В. А. Д ь я к о в а и И.С. М и л л е р. Революцион-
ное движение в русской армии и восстание 1863 г. М., 1964, стр. 168
и след. Расшифровка названных здесь имен вызывала у исследователей
споры. Так, В. Н. Шульгин склонен отрицать правдоподобность расшиф-
ровок Н. — Новицкий, Ст. — Станевич, Д. — Добровольский, но ника-
ких других имен вместо этих не предлагает («Вопросы истории», 1954,
№ 10, стр. 129—132). Ряд соображений высказан также М. В. Нечки-
ной в статье: «Новые материалы о революционной ситуации в России
(1859—1861 гг.)». — ЛН, № 61, 1953, стр. 480—481. Н. А. Алексеев читал
первую букву не Ч, a Z, но расшифровывал ее и в этом случае — Черны-
шевский («Процесс Н. Г. Чернышевского. Архивные документы». Ред.
и прим. Н. А. Алексеева. Саратов, 1939, стр. 60—61).
6. По данным «десятой ревизии» (1858) в России числилось 74 000 000
населения. Таким образом, Добролюбов мог говорить лишь об одной де-
сятимиллионной: в беглой записи дневника, возможно, — описка. Это
место дневника Добролюбова неоднократно подвергалось различным тол-
кованиям. См.: М. В. Н е ч к и н а. Н. Г. Чернышевский в борьбе за спло-
чение сил русского демократического движения в годы революционной си-
туации (1859—1861). — «Вопросы истории», 1953, № 7, стр. 56—73; ее же
«Новые материалы о революционной ситуации в России (1859—1861 гг )». —
ЛН, № 61, 1953, стр. 480—481.
677
ЗАПИСИ ДНЕВНИКОВОГО ХАРАКТЕРА
ЛЕТОПИСЬ КЛАССИЧЕСКИХ ГЛУПОСТЕЙ
(стр. 571—572)
Полностью впервые — ГИХЛ, т. VI, стр. 652—653. Печатается по
автографу ИРЛИ. Отдельные отрывки — Материалы, стр. 661—662.
Отрывок, по авторитетному утверждению Чернышевского, написан «в на-
чале последнего семестра класса словесности» Нижегородской духовной
семинарии, «при возобновлении классов после рождественского перерыва»,
то есть в январе 1850 года. С этой датировкой согласуются и упоминаемые
в записях дни и числа, приходящиеся как раз на 1850 год.
«Летопись...», по замыслу Добролюбова, должна была фиксировать
глупости, сказанные г классе учениками и преподавателями, и, судя по
сноске «примечание редакции», предназначалась для семинарского журнала
«Ахинея», подготовлявшегося к выходу как раз в январе и феврале
1850 года. Пометы «с грехом пополам», «преувеличено» и пр. обозначают
степень вымысла в записи того или иного эпизода.
1. Прим. ред. — очевидно, примечание редакции журнала «Ахинея».
ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ИЗРЕЧЕНИЯ
(стр. 572—573)
Полностью впервые — ГИХЛ, т. VI, стр. 654—655. Печатается по
автографу ИРЛИ. Отдельные отрывки впервые — «Материалы», стр.
663—664. На автографе после слова «изречения» (в заглавии) рукою Чер-
нышевского добавлено: «Паисия — инспектора и профессора богословия,
над которыми смеялся Д—в». «Изречения», по свидетельству Чернышев-
ского, написаны в августе или сентябре 1852 года (см. Материалы,
стр. 663).
PRO MEMO ША
(стр. 574)
Впервые — «Русские ведомости», 1898, 12 октября, № 221, стр. 2.
Автограф неизвестен. Записи относятся к 1852—1853 годам, когда Добро-
любов, судя по «Реестрам», читал Руссо.
<ПАМЯТНЫЙ ЛИСТОК 1853 ГОДА)
(стр. 574—575)
Впервые (неточно) — Княжнин, № 127; полностью — ГИХЛ, т. VI,
стр. 655. Печатается по автографу ИРЛИ.
Памятный листок заполнялся в 1853 году. Начальная часть его отно-
сится еще ко времени жизни в Нижнем Новгороде, заключительная, начи-
ная с 4 августа, относится к петербургскому периоду жизни Добролюбова.
1. Константин Великий, римский император (274—337), автор декрета
о веротерпимости (313).
678
2. 22 июня 1853 года Добролюбовым было написано стихотворение
«Перемена судьбы». См. Княжнин, №11 (133). Текст стихотворения не
сохранился.
3. Письмо к Андрею Матвеевичу Крылову, товарищу Добролюбова по
Нижегородской духовной семинарии, см. т. 9 наст. изд.
4. Так не полностью расшифровано это слово в копии Чернышевского
(ИРЛИ).
5. Письмо к И. М. Сладкопевцеву см. т. 9 наст. изд.
6. Письма домой см. т. 9 наст. изд.
7. «Мое призвание к педагогическому званию» — вступительное сочи-
нение, написанное Добролюбовым при поступлении в Главный педагоги-
ческий институт. Текст этой работы см. в т. 1 наст, издания.
ЗАМЕТКИ И РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ ЛЕКЦИЙ
С. И. ЛЕБЕДЕВА
(стр. 575—596)
Впервые (с некоторыми ошибками) — сб. «Шестидесятые годы. Мате-
риалы по истории литературы и общественному движению», под ред.
Н. К. Пиксанова и О. В. Цехновицера, М.—Л., 1940, стр. 89—106. Пере-
печатано — ГИХЛ, V, стр. 499—518. Печатается по автографу ИРЛИ.
Добролюбов начал конспектировать лекции с первых дней пребыва-
ния в институте, то есть с 1853 года; в его архиве в ГПБ сохранилось свыше
двадцати учебных конспектов. Степан Исидорович Лебедев (ум. 1882)
окончил Главный педагогический институт и с 1848 года начал в нем
преподавать. Его историко-литературные работы ничтожны и немного-
численны. После закрытия института Лебедев был цензором, а в 1858 году
стал ревизором учебного комитета синода (подробно см. данные, указанные
К. Н. Григорьяном, — ГИХЛ, V, стр. 575—676). Публикуемые записи
Добролюбов точно озаглавил «Заметки и размышления по поводу лекций».
Он не ведет конспект, Но либо «цитирует» профессора дословно, либо из-
лагает свои мнения, либо пишет нечто вроде пародии (хотя графически
и пунктуационно он почти нигде не отделяет свои добавления от речи Лебе-
дева, но его вставки легко отличаются по смыслу). Студент издевается над
профессором — он вскрывает его ограниченные познания, смеется над его
произношением и русских и иностранных слов, показывает совершенную
беспомощность попыток литературного анализа.
1. «Северный архив» (1822—1828) — «журнал истории, статистики и
путешествий», помещавший и литературный материал.
2. Имеется в виду анонимная (иногда приписывавшаяся Пушкину)
эпиграмма 1830-х годов:
Фаддей роди «Ивана»,
«Иван» роди «Петра»:
От дедушки-болвана
Какого ждать добра?!
См.: «Русская эпиграмма (XVIII—XIX вв.)». Л., 1958, стр. 207.
3. Предположение о связи Лжодмитрия с иезуитами митрополит Пла-
тон высказывает в книге «Краткая церковная российская история» (М.,
1805, т. II, стр. 178—185). «Дмитрий самозванец» и «Мазепа» — романы
ф. В. Булгарина.
4. Правильно — «Досуги инвалида».
5. Правильно — «Мечты и жизнь. Были и повести» (чч. I—IV,
М., 1834).
679
6. Ирония над злоупотреблением Лебедева термином «картигта».
7. Имеются в виду три открытых письма Н. Ф. Павлова к Гоголю
(«Московские ведомости», 1847, №№ 28, 38, 46) и его книга «Разбор ко-
медии графа Соллогуба „Чиновник"», М., 1857.
8. См. статьи О. И. Сенковского «Калевала» («Библиотека для чтения»,
1842, № 11, смесь, стр. 33—64).
9. Позднее Добролюбов поставил на полях рукописи: «есть».
10. «Сельское чтение» (1843—1848) — непериодические литературные
и научно-популярные сборники для крестьян, издававшиеся А. П. За-
блоцким-Десятовским и В. Ф. Одоевским.
И. Имеется в виду пьеса В. А. Соллогуба «30 августа 1756 г.» (1856).
У Добролюбова ошибка: «26 августа 1756 г.».
12. Правильно: «Приключения синей ассигнации».
13. Физиологические очерки — один из распространенных жанров в
русской реалистической литературе 1840-х годов, изображавший социаль-
ные типы в бытовой обстановке. Термин происходит от французских нра-
воописательных очерков 1830—1840-х годов, называвшихся «physiologie».
14. Гоголь родился в 1809 году.
15. В действительности оба сборника вышли в начале 1835 года.
16. Добролюбов ошибается: «Ревизор» издан действительно в 1836 году.
17. Имеются в виду очерки С. М. Осокина — см. прим. 127 на стр. 673
наст. тома.
18. «Петербургские вершины» (1845—1846) — двухтомное собрание
повестей и рассказов Я. Буткова; «Бедные люди» (1846) — повесть Ф. М. До-
стоевского.
19. Поярков — герой одноименного рассказа П. И. Мельникова-Печер-
ского (1857).
20. Битва русских с кабардинцами (1829) — лубочная повесть Н. Зря-
хова.
21. Имеется в виду драма П. М. Шпилевского «Дожинки. Белорусский
обычай. Сценическое представление в двух действиях» (СПб., 1857).
22. «Записки о жизни Гоголя» (1856) — материалы для биографии
Гоголя, собранные П. А. Кулишом (см.: Чернышевский, III, стр. 524—636).
23. Александр Никитич — Тихомандрицкий; см. прим. 2 на стр. 665.
24. Подразумевается, очевидно, баллада Е. Ростопчиной «Насильный
брак» (о связи России с Польшей), приведшая в ярость Николая I (1847).
Апокрифические — непризнанные, отвергнутые официальными властями
(апокриф — религиозная легенда, запрещенная церковью).
25. «Плотничья артель» (1855) и «Питерщик» (1852) — очерки
А. Ф. Писемского.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ
(стр. 596—598)
Первые три параграфа впервые — ГИХЛ, т. V, стр. 499. Полностью
печатается впервые по автографам ГПБ (§§ 1—3) и ИРЛИ (§§ 4—5).
Датируется декабрем 1855 или январем 1856 года — упоминаемый
в § 4 декабрьский номер «Современника» вышел в свет после 4 декабря
1855 года.
1. Об этом напечатано в «Заметках о журналах» («Совр.», 1855, № 9,
стр. 170—172).
2. Роман Д. В. Григоровича «Переселенцы» печатался в «Отечествен-
ных записках» с ноября 1855 года.
680
3. Роман Писемского «Тысяча душ» напечатан в «Отечественных запис-
ках» (1858).
4. Это обещание дано в «Современнике» (1855, № 12, отдел библиогра-
фии, стр. 48): «По поводу добросовестного и замечательного труда г. Мина
в журнале нашем будет помещена особая критическая статья» (такая статья
в «Современнике» не появлялась).
5. Весь параграф представляет собою конспект названной вначале
анонимной статьи.
ЦЕНЗУРА
(стр. 599)
Впервые — Княжнин, № 29. Печатается по автографу ИР Л И.
В заметке перечисляются некоторые факты цензурных искажений в
августовских и сентябрьских книжках «Современника», «Отечественных
записок» и других журналов в 1859 году. Другие аналогичные записи до
нас не дошли; о них упоминает М. А. Антонович в воспоминаниях о Доб-
ролюбове. См. «Шестидесятые годы. М. А. Антонович. Воспоминания...»,
1933, стр. 143—144, 146. Запись сделана, вероятно, в сентябре 1859 года,
и, во всяком случае, до середины октября, когда упоминаемый ниже роман
М. А. Филиппова был все же в урезанном виде разрешен к печати.
1. См. «Совр.», 1859, № 9. В этом номере напечатан отрывок «Италия.
Из путевых картин Гейне» (перевод М. Л. Михайлова). Указываемые
Добролюбовым купюры и исправления находятся на стр. 22 и ел.
2. Оберт Карл Станиславович (1811—1871) — в это время цензор
«Современника», вскоре смененный за пропуск в августовской книжке
рецензии Добролюбова на книгу «Краткое историческое обозрение дей-
ствий Главного педагогического института 1828—1859 гг.», СПб., 1859.
К. С. Оберту был объявлен строгий выговор с предупреждением, и цен-
зурование «Современника» было передано С. Н. Палаузову.
3. Указываемые Добролюбовым замены находятся в рассказе И. В. Се-
ливанова «Необыкновенный случай» в № 8 «Современника», 1858, стр. 207
и ел.
4. См. выше, прим. 2.
5. Роман М. А. Филиппова после многочисленных цензурных урезок
превратился в повесть и в этом виде напечатан в «Современнике» (1859,
№ 10).
6. Статья Борисоглебского напечатана не была.
7. Ср. в письме Добролюбова к И. И. Бордюгову от 5 сентября 1859 го-
да: «Не позволили даже одного стихотворения Полонского, в котором
говорилось о сыне Наполеона» (см. т. 9 наст. изд.). Стихотворение напе-
чатано в издании «Стихотворения», СПб., 1885, стр. 178—179. В тексте
этой публикации цензурный пропуск в 3*/г строки,
АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ*
произведений, входящих в тт. I—VIII собрания сочинений
Н. А. Добролюбова
Аксаков И. С. Исследование о торговле на украинских ярмарках. СПб.,
1858. — ///, 348.
Аксаков К. С. Олег под Константинополем. СПб., 1858. — IV, 153.
Аксаков С. Т. Детские годы Багрова-внука. М., 1858. — См. Деревенская
жизнь помещика в старые годы.
Аксаков С. Т. Разные сочинения. М., 1858. — IV, 167.
Акт девятого выпуска студентов Главного педагогического института
21 июня 1856 г. СПб., 1856. — /, 176.
Алейский С. Опыт грамматики русского языка. Вып. 1. СПб., 1859. —
V, 238.
Александр Васильевич Суворов. В. И. Новаковский. СПб., 1858. — V, 169.
Александр Сергеевич Пушкин. — См. Пушкин А. С.
Александров. Стихотворения. М., 1859 — V, 190.
Алексей Васильевич Кольцова — См. Кольцов А. В.
Анекдоты кн. Меншикова. («Слухи», № 10). — /, 135.
Анненков Я. В. — См. Станкевич Н. В.
А. О. Краткая священная история Ветхого завета. Киев, 1858. — IV, 421.
Аполлон Капелькин. — См. Мои желания; Юное дарование, обещающее
поглотить всю современную поэзию — в т. 7 наст. изд. («Свисток»),
Аппельрот Г. Я. — См. Современное обозрение.
Арифметика для девиц. В. Михельсои. СПб., 1858. — //, 495.
* Стихотворения Добролюбова, в том числе и «Песни Гейне», вошедшие в наст,
том, в алфавитный указатель не включены (см. их по содержанию наст, тома), ре-
цензии указываются и по названию и по фамилиям авторов рецензируемых книг.
Если в одной рецензии разобрано несколько книг, каждая введена в указатель
отдельно; в названиях книг, автор которых был Добролюбову неизвестен или не был
им назван, он указан в угловых скобках < >. Принадлежащие Добролюбову мате-
риалы из «Свистка» и из «Слухов» введены в указатель как по заглавию раздела,
так и по своему частному заглавию. Все редакционные названия заключены в углог
вые скобки < >.
Римская цифра обозначает том, арабская —страницу тома.
Указатель составлен С. В. Беловым.
682
Архангельский М. Руководство к изучению словесности... СПб., 1857. —
//, 177; 374.
А. С. Объяснение 1000 иностранных слов... М., 1859, — V, 208.
Атенейные стихотворения. — VII, 535.
Аттила и Русь IV и V века. А. Вельтмап. М., 1858. — 77, 335.
Афанасьев А. Народные русские сказки. Вып. III—IV, М., 1858. — /77,
232.
Афанасьев А. Русские сатирические журналы 1769—1774 годов. М.,
1859. — См. Русская сатира екатерининского времени.
Афанасьев А. — См. также «Кошелек»; «Поденышша»; «Пустомеля».
Афины и Константинополь. А. Милюков. СПб., 1859. — V, 484.
Бабст И. От Москвы до Лейпцига. М., 1859. — V, 452.
Баев В. Л. О необходимости построить науку о слоге на грамматических
основаниях. СПб., 1857.-/7/, 398.
Баев В. Л. Стихотворения. СПб., 1858. — //, 346.
Бажанов В. Стихотворения. СПб., 1859. — V, 190.
(Барков Н. и Кульжинский И. Г.). Современные идеи православны ли?
Статьи 1, 2. СПб., 1858. — IV, 284.
Басня. Ороскоп кота. Акростих. (Б. М. Федоров). СПб., 1858. — //,427.
Батюшков К. Н. — См. Беранже П. Песни.
Бедный чиновник. Сцены из жизни чиновника. К. С. Дьяконов. СПб.,
1858. — ///, 454.
Безрассудные слезы. («Свисток», № 2). — VII, 360.
Белинский В. Г. Сочинения. — IV, 276.
Беллюстин И. С. — См. Мысли Светского человека.
Бенедиктов В. Г. Новые стихотворения. СПб., 1857. — //, 185.
Бенедиктов В. Г. — См. также Беранже П. Песни.
Беранже П. Песни. Перев. В. Курочкина. СПб., 1858. — ///, 438.
Беранже П. Песни. Перев. Некрасова, Полежаева, Цыганова, бар. Дель-
вига, Бенедиктова, Пушкина, Кольцова, Языкова, Батюшкова, Мея,
М., 1858. —///, 438.
Берви В. Физиологически-психологический сравнительный взгляд на
начало и конец жизни. Казань, 1858. — //, 327.
Берг Н. В. Записки об осаде Севастополя. Тт. 1, 2. М., 1858. — //, 407.
Беседы с детьми. А. А. Пчельникова. Вып. I. СПб., 1858. — IV, 358.
Беседы с детьми. А. А. Пчельпикова. Вып. II, III, IV. СПб., 1859. — IV,
423.
Беседы с детьми. А. А. Пчельпикова. Вып. I—V. СПб., 1859. — VI, 72.
Бессе де А. Турецкая империя. М., 1860. — V, 484.
Бегиенцов А. Сочинения в прозе и стихах. М., 1858. — IV, 144.
Библиографическая новость. («Слухи», № 7). — /, 126.
Библиотека римских писателей в русском переводе (Саллюстий и Юлий
-Цезарь). Шрев. А, Клевапова. Тт. 1—3. М., 1857. —//, 100.
683
Благодарная песнь созревшего Росса. («Свисток», № 4). — VII, 406.
Благонамеренность и деятельность. Повести и рассказы А. Плещеева.
Чч. 1, 2. М., 1860. — VI, 190.
Благородный спектакль в Нижнем Новгороде. — VIIJ, 394.
Бок К. Э. Книга о здоровом и больном человеке. Чч. 1, 2. СПб., 1857. —
См. Органическое развитие человека...
«Большой каменный дом...»— VIII, 371.
Братчина. Ч. 1. СПб., 1859. — VI, 64.
Братьям-воинам. («Свисток», № 6). — VII, 493.
Буддизм, его догматы, история и литература. В. Васильев. СПб., 1857. —
///, 399.
Буддизм., рассматриваемый в отношении к последователям его, обитаю-
щим в Сибири. Архиепископ Нил. СПб., 1858. — ///, 399.
Былое. Стихотворная повесть. М. А. Стахович. М., 1858. — 77, 490.
В альбом, поборнику взяток. — VII, 293.
Васильев А. О древнейшей истории северных славян... СПб., 1858. —
IV, 297.
Васильев В. Буддизм, его догматы, история и литература. СПб., 1857. —
III, 399.
Вахновская С. Рассказы и очерки. М., 1859. — V, 201.
«В двадцать пятом году, в декабре...» («Свисток», № 4). — VII, 411.
В Дрездене. («Свисток», № 8). — VII, 514.
Вебер Г. Курс всеобщей истории. Т. 1. Вып. 1. М., 1859. — V, 303.
Ведров В. Поход афинян в Сицилию и осада Сиракуз. СПб., 1857. — //, 53.
Великие Луки и Великолуцкий уезд. М. И. Семевский. СПб., 1857. — //,
199.
Вельтман А. Аттила и Русь IV и V века. М., 1858. — II, 335.
Вердеревский Е. А. От Зауралья до Закавказья. М., 1857. — //, 88.
Вердеревский Е. А. Стихотворения первой молодости. М., 1857. — /7, 88.
Весна («Боже! Солнце заодяло...»). («Свисток», № 2). — VII, 339..
Весна. Литературный сборник на 1859 г. СПб., 1859. — IV, 375.
Взгляд на историю и современное состояние Ост-Индии. — /7, 7.
«В начале августа вернулся я домой...» — VII, 530.
Внутреннее обозрение. («Совр.», 1860, № 3). — VI, 150.
Внутреннее обозрение. («Совр.», 1861, № 8). — VII, 161.
Волков М. Отрывки из заграничных писем (1844—1848). СПб., 1858. —
//, 473.
Волков М. Френология. СПб., 1857. — II, 473.
Воронова А. Первый шаг. Чтение для молодых девиц. СПб., 1858. — //,
379.
Восемь дней ваканции, или Время идет скоро... .М., 1858. — IV, 164.
Воскресенский М. И. Наташа Подгорич. Чч. 1—4. М., 1858. — 77/, 217.
Воскресенский М. И. Повести и рассказы. Чч. 1—4, М., 1858. — 77/, 217.
684
Воспитанница. Комедия. А. Н. Островский. 1859. — IV, 212.
Впечатления Украины и Севастополя. (А. Н. Муравьев). СПб., 1859. —
IV, 278.
В Праге. («Свисток, № 8). — VII, 515.
В прусском вагоне. («Свисток», № 8). — VII, 513.
Всегда и везде. («Свисток», № 1). — VII, 309.
Всемирная история. Е. Соколова. М., 1858. — ///, 169.
Всеобщая древняя история в рассказах для детей. А. Деревицкая. Чч. 1—3.
СПб., 1858. — III, 165.
Всероссийские иллюзии, разрушаемые розгами. — VI, 7.
Встреча Христова праздника. 1853 год. — VIII, 458.
Вступление (к* № 1 «Свистка»). — VII, 307.
Выдержки из путевых эскизов. (Стихотворения Конрада Лилиентвагера).
(«Свисток», № 8). - VII, 513—516.
«Вы приличъя презираете...» — См. «Свисток», восхваляемый своими ры-
царями.
Гавриил (Кикодзе), архимандрит. Основания опытной психологии. СПб.,
1858. — IV, 258.
Газетная Россия. («Слухи», № 17). — /, 153.
Hanus I. Zivot a pasobeni Frantiska Ladislava Celakovskeno. V Praze,
1855. — /, 170.
Гартенбах Э. Искусство приобретать и сохранять до глубокой старости
превосходную память. М., 1859. — V, 309.
Гаряинов А. Что такое г. Тиер и нашествие его на Россию. СПб., 1858. —
//, 483.
Гейне Г. Песни. Перев. М. Л. Михайлова. СПб., 1858. - II, 488.
Гейне Г. Стихотворения. Перев. И. Генслера. СПб., 1857. — //, 117.
Гейне Г. Стихотворения. Перев. И. Семенова. СПб., 1858. — 77, 280.
Гербель Н. В. Отголоски. Стихотворения. Чч. 1, 2. СПб., 1858. — //,
346.
Голос древней русской церкви об улучхаении быта несвободных людей.
А. П. Щапов. Казань, 1859. — IV, 284.
Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». СПб., 1858. — III, 159.
Горизонтов А. Естественная история для женских учебных заведений.
СПб., 1859. — V, 421.
Григорович Д. В. Четыре времени года. 1849. — VIII, 403.
Грустная дума гимназиста лютеранского исповедания и не Киевского
округа. («Свисток», № 4). — VII, 419.
Губернские очерки. М. Е. Салтыков-Щедрин. Т. 3. М., 1857. — //, 119.
Два графа. — VI, 446.
Два порога. («Свисток», № 4). — VII, 413.
Два слова о Жеребцове. («Слухи», № 19). — /, 155.
23 Н. А. Добролюбов, т. 8
685
Две славы. («Свисток», № 3). — VII, 392.
(Две статьи о стихотворениях М. Е. Лебедева). — См. Известие...
под названием: Стихотворения Митрофана Лебедева, 1850 г.
Делец. Рассказ. - VIII, 278.
Делицын П. С. Св. Лев, папа римский. М., 1849. — VIII, 405.
Дельвиг А. А. — См. Беранже П. Песпи.
Деревенская жизнь помещика в старые годы. Детские годы Багрова-внука...
С. Т. Аксаков. М., 1858. — //, 290.
Дереоицкая А. Всеобщая древняя история в рассказах для детей. Чч. 1—3.
СПб., 1858. — ///, 165.
Деревня. Рассказы для юношества... (Н. А. Дестунис). СПб., 1859. —
IV, 422; V, 160.
(Дестунис Н. А.). Деревня. Рассказы для юношества... СПб., 1859. —
IV, 422; V, 160.
Десятилетие имп. Публичной библиотеки. (1849—1859). СПб., 1859. —
VI, 47.
Детские игры для детей первого возраста. Карлсруэ, 1857. — //, 497.
Димитрий Самозванец. Н. Полозов. М., 1858. — /77, 413.
Дифирамб земле русской. — У, 488.
Для легкого чтения. Тт. VI, VII, VIII. СПб., 1857—1858. —//, 492.
Для легкого чтения. Т. IX. СПб., 1859. — IV, 299.
Дмитриев М. А. Московские элегии. М., 1858. — III, 238.
(Дневник 1852 года). — VIII, 420.
(Дневник 1863 года). — VIII, 446.
(Дневник 1854 года). — VIII, 462.
(Дневник 1855 года). — VIII, 463.
(Дневник 1856 года). — VIII, 470.
(Дневник 1857 года). — VIII, 500.
(Дневник 1859 года). — VIII, 569.
Долгорукий А. И. Сочинения. Чч. 1—3. М., 1859. — V, 520.
Донин Ж. — См. Счастие не за горами.
Донос. Рассказ. — VIII, 255.
Достоевский Ф. М. — См. Забитые люди.
Дружеская переписка Москвы с Петербургом-. — См. Московское стихо-
творение; Петербургское послание.
Духовской М. Статистическое описание Нижегородской губернии... Ка-
зань, 1827. - VIII, 408.
Дьяконов К. С. Бедный чиновник. Сцены из жизни чиновника. СПб.^
1858. - 111, 454.
Дымман Е. Новый кодекс русской практической мудрости. СПб., 1859. —
IV, 360.
(Ершов А. И.). Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера.
СПб., 1858. — //, 407,
686
Естественная история для женских учебных заведении. А. Горизонтов.
СПб., 1859. - V, 421.
Еще произведение Пруткова. («Свисток», № 5). — VII, 470.
Жадовская Е. А. — См. Мильтон Д.
Жадовская Ю. В. Стихотворения. СПб., 1858. — ///, 133.
Жандр А. Материалы для истории обороны Севастополя и для биографии
В. А. Корнилова... СПб., 1859. — IV, 239.
Железное И. Уральцы. Очерки быта уральских казаков. Чч. 1, 2. М.,
1859. - IV, 195.
Жеребцов Н. — См. Русская цивилизация...
Жизнеописания замечательных людей. Елизавета Фрей. Е. Тур. — См.
Издания общества распространения полезных книг.
Жизнь Ваньки Каина, им самим рассказанная. Новое издание Григория
Книжника. <Г. Н. Геннади). СПб., 1859. — IV, 271.
V v V
Ziuot a pusobeni Frantiska Ladislava Celakovskeno. I. Hanus. V Praze,
1855. - /, 170.
Жизнь и смерть графа Камилло Бензо Кавура. — VII, 39.
Жизнь Магомета. В. Ирвинг. Перев. П. Киреевского. М., 1857. — //, 273.
«Жизнь мировую понять я старался...» — VII, 523.
«Журнал для детей». Изд. М. Чистякова. 1859, №№ 1—24. — См. обзор
детских журналов.
Журналы, газеты и публика. А. Надеждин. СПб., 1859. — V, 298.
Забавы для детей первого возраста. Перев. с нем. Карлсруэ, 1857. — II,
497.
Забитые люди. Соч. Ф. М. Достоевского. 2 тома. М., 1860. «Униженные
и оскорбленные» — «Время», 1861, №№ 1—VII. — VII, 225.
Заволжская часть Макарьевского уезда Нижегородской губернии. Т. I.
Н. С. Толстой. М., 1857. - II, 61.
Заволжские очерки. Н. С. Толстой. М., 1857. — //, 148.
Заграничные известия — /, 452.
Заграничные прения о положении русского духовенства. По поводу книги
«Русское духовенство». Берлин, 1859. — VI, 76.
Законная кара! («Свисток», № 6). — VII, 493.
Закулисные тайны русской литературы и жизни. 1855 год. — VIII, 464.
Заметки. — VIII, 443.
Заметки и дополнения к сборнику русских пословиц г. Буслаева. — /, 64.
Заметки и размышления по поводу лекций Степана Исидоровича Лебе-
дева. — VIII, 575.
(Заметки о журналах). — 1, 456.
Заметки о преосвященном Иеремии, епископе Нижегородском и Арза-
масском. — VIII, 413.
Заметки о современном русском правописании, — У, 488.
23*
т
Заметки о цензуре в России. («Слухи», № 19). — /, 157.
Замечания о слоге и мерности русского языка. — /, 85.
Замечательные изречения. — VIII', 572.
Записки Амишки. СПб., 1858. — IV, 356.
Записки об осаде Севастополя. Н. В. Берг. Тт. 1,2. М., 1858. — /V, 407.
«Звездочка». Изд. А. Ишимовой. 1859, I—VI. — См. Обзор детских жур-
налов.
Зима. («Свисток», № 2). — VII, 341.
Золотой цветок. СПб., 1859. — IV, 357.
Избранные волшебные сказки. М., 1858. — IV, 164.
Известие. — ///, 471.
Известие о некоем новоявленном, великом, неразгаданном существе и его
стихотворениях, вышедгиих в Нижнем Новгороде in 4-ку на 26 стра-
ницах под названием: Стихотворения Митрофана Лебедева, 1850 г. —
VIII, 379.
Издания общества распространения полезных книг. 1. Жизнеописания за-
мечательных людей. Елизавета Фрей. Е. Тур. М., 1861 г.; 2. Хресто-
матия, или Избранные статьи для народного чтения. Вып. I. M.,
1861. — VII, 126.
Из мотивов современной русской поэзии. — VII, 522—524.
Из неаполитанской истории. — См. Непостижимая странность.
Из Турина. — VII, 7.
Иордан П. Краткое руководство к географии Российской империи,
в физическом и политическом отношении. СПб., 1857. — /, 515.
Ирвинг В. Жизнь Магомета. Перев. П. Киреевского. М., 1857. — /I, 273.
Искусство приобретать и сохранять до глубокой старости преьосходпую
память. Э. Гартенбах. М., 1859. — V, 309.
Исповедь поэта. Н. Семенов. Париж, 1860. — VI, 431.
Исследования о торговле на украинских ярмарках. И. С. Аксаков. СПб.,
1858. - ///, 348.
Исторический рассказ о литовском дворянстве. И. А. Порай-Кошпц. СПб.,
1858. — ///, 465.
История Австрии. Майлат. М., 1859. — IV, 391.
История XVIII столетия... Ф. К. Шлоссер. Тт. 1—III. СПб., 1858. —
///, 467.
История XVIII столетия... Ф. К. Шлоссер. Тт. IV—V. СПб., 1859. —
IV, 416.
История русской словесности. С. П. Шевырев. Ч. III. М., 1858. — IV, 178.
История рыцарства. Руа. СПб., 1858. -- IV, 263; 353.
Ишимова А. Маменькины уроки, или Всеобщая история в разговорах
для детей. Вып. I. СПб., 1858— IV, 164.
Ишимова А. Первое чтение и первые уроки для маленьких детей. Чч. 1,
2. СПб., 1856—1858. - IV, 162.
688
Казачьи досуги. А. Туроверов. СПб., 1858. — IV, 150.
Капелькин Аполлон. — См. Аполлон Капелькин.
Картинки ив естественной истории, с описанием их стихами, для малень-
ких детей. A. Map—в. Вып. I. СПб., 1858. — IV, 358.
Книга о здоровом и больном человеке. К. Э. Бок. Чч. 1, 2. СПб., 1857. —
См. Органическое развитие человека...
Книжник Г р. (Г. Н. Геннади). — См. «Любовь».
Кобзарь. Т. Г. Шевченко. СПб., 1860. — VI, 141.
Когда же придет настоящий день? — VI, 96.
Кокорев И. Т. Очерки и рассказы. М., 1858. —IV, 265.
Колбасин Е. Я. Литературные деятели прежнего времени. СПб.,
1859. — VI, 43.
Коленов В. Указатель статей серьезного содержания, помещенных в
журналах прежних лет. Изд. Н. Бенардаки и Ю. Богушевича. Вып. 1:
«Сын отечества», 1812—1852; Вып. 2-й: «Библиотека для чтения»,
1834—1854. СПб., 1858. — ///, 372.
Кольцов А. В. — I, 396.
Кольцов А. В. Его жизнь и сочинения. М., 1859. (Рецензия). — V, 169.
Кольцов А. В. — См. также Беранже П. Песни.
(Комедия без заглавия). — VIII, 312.
Конрад Лилиеншвагер. — См. под этим псевдонимом пародийно-сатири-
ческие произведения Н. А. Добролюбова в т. 7 наст. изд. («Сви-
сток»),
Корф М. А. Восшествие на престол императора Николая I. Изд. 3. СПб.,
1857. — См. Современное обозрение.
Кошелев А. И. — См. Современное обозрение.
«Когиелекъ. Сатирический журнал Н. И. Новикова. 1774. Изд. А. Афа-
насьева. — ///, 459.
Краткая история «Свистка» во дни его временного несугцествования.
(«Свисток», № 3). — VII, 362.
Краткая священная история Ветхого завета. А. О. Киев, 1858. — IV,
421.
Краткий очерк проекта, сооружения и эксплуатации железных дорог.
К. Б. Розен. СПб., 1859. — IV, 413.
Краткий политико-экономический словарь. СПб., 1859. — V, 208.
Краткий указатель Горыгорецких земледельческих учебных заведений.
СПб., 1858. -_ ///, 397.
Краткое изложение русской истории. Н. Тимаев. СПб., 1858. — IV, 349;
V, 163.
Краткое изложение элементарных наук... В. Лапин. СПб., 1858—1859. —
V, 304.
Краткое историческое обозрение действий Главного педагогического ин-
ститута. 1828—1859 гг. СПб., 1859. — V, 212.
Краткое объяснение. («Свисток», № 2). — VII, 338.
689
Краткое руководство географии Российской империи.., Я. Кузнецов. СПб.,
1857. - /, 515.
Краткое руководство к географии Российской империи, в физическом и
политическом отношении. П. Иордан. СПб., 1857. — /, 515.
К Розенталю. («Слухи», № 7). — /, 128.
Ксенофон. — См. Сократово учение по Ксенофону.
Кто не сочиняет?.. — VIII, 332.
Кугушев Г. В. Постороннее влияние. Роман. М., 1859. — V, 151.
Куда деваться? («Свисток», № 5). — VII, 463.
Кузнецов Я. Краткое руководство географии Российской империи...
СПб., 1857. - /, 515.
Кузнече(и)к-музыкант. Я. П. Полонский. СПб., 1859. — V, 140.
Кулак. Поэма. И. С. Никитин. М., 1858. — ///, 152.
Кульжинский И. Г. — См. Барков Н.
Курочкин В. — См. Беранже П. Песни.
Курс всеобщей истории. Г. Вебер. Т. 1., выи. I. M., 1859. — V, 303.
Курс всеобщей истории... История средних веков. В. Шульгин. Киев,
1858. - IV, 188.
Курс всеобщей истории... В. Шульгин. Изд. 2. Киев, 1859. — V, 303.
Кусаков А. Об истинности понятий или достоверности человеческих зна-
ний. СПб., 1858. —/У, 480.
Лакиер А. Путешествие по Североамериканским штатам, Канаде и острову
Кубе. СПб., 1859. — IV, 217.
Лаокоон, или О границах живописи и поэзии. Г. Э. Лессинг. М., 1859. —
IV, 415.
Лапин В. Краткое изложение элементарных наук... СПб., 1858—1859. —
V, 304.
Лебедев Н. Об училищах я учебных заведениях в России вообще, а о
первом народном училище в особенности. СПб., 1858. — II, 425; 494.
Лебедев 3-й. Применение железных дорог к вашите материка. СПб.,
1857. — II, 285.
Лессинг Г. Э. Лаокоон, или О границах живописи и поэзии. М., 1859. —
IV, 415.
Лето. («Свисток», № 2). — VII, 340.
Летопись классических глууюстей. — VIII, 571.
Лизандер Д. К. Лучи и тени. М., 1859. — V, 190.
Лилиетивагер Конрад. — См. Конрад Лилиеншвагер.
Литературная заметка. — /, 166.
Литературные деятели прежнего времени. Е. Я. Колбасцн. СПб., 1859. —~
VI, 43.
Литературные заметки. -— VIII, 596.
Литературные мелочи прошлого года. — IV, 48,
Ломоносов М. Цг -^ См. Новак0вский З. И.
№.
«Лучи». Изд. А. Иптимовой. 1859, I— VI.- См. Обзор детские журналов.
Лучи и тени. Д. К. Лизандер. М., 1859. - V, 190.
Луч света в темном царстве. — VI, 289.
Львов Н. М. Предубеждение, или Не место красит человека, человек —
место. Комедия. СПб., 1858. — III, 170.
«Любезный друг...» — VIII, 310.
«Любовь». Эротические стихотворения русских поэтов. Собрал Гр. Книж-
ник. (Г. Н. Геннади). СПб., 1860. — VI, 186.
Любопытный пассаж в истории русской словесности. — V, 537.
Маак Р. Путешествие на Амур... СПб., 1859. — V, 501.
Майлат. История Австрии. М., 1859. — IV, 391.
Макаров Н. Задушевная исповедь. — См. Несколько слов от редакции...
Макин В. — См. Шульгин И. и Макин В.
Маменькины уроки, или Всеобщая история в разговорах для детей. А. Иши-
мова. Вып. I. СПб., 1858. — IV, 164.
Мар—в А. Картинки из естественной истории... Вып. I. СПб., 1858. —
IV, 358.
Марко Вовчок. (М. А. Маркович). — См. Черты для характеристики
русского простонародья.
Марко Вовчок. (М. А. Маркович). Украинские народные рассказы. Перев.
И. С. Тургенева. СПб., 1859. — IV, 348.
Материалы для истории обороны Севастополя и для биографии В. А. Кор-
нилова... А. Жандр. СПб., 1859. — IV, 239.
Материалы для нового сборника «Образцовых сочинений» (По поводу статей
о «Сельском хозяине»), («Свисток», № 3). — VII, 375.
«Меж тем как в Сирии чудовищные друзы...» — См. Сирия и Крым.
Мей Л. А. —См. Беранже П. Песни.
Мей Л. А. Стихотворения. СПб., 1857. — II, 160.
Метеорология и ее будущие успехи. СПб., 1857. — II, 147.
Миллер О. Ф..0 нравственной стихии в поэзии. СПб., 1858. — IU, 336.
Миллер-Красовский Н. А. Основные законы воспитания. СПб., 1859. —
IV, 397; V, 232.
Мильтон Д. Потерянный рай. С приобщением поэмы Возвращенный рай.
Перев. Е. Жадовской. М., 1859. — V, 532.
Милюков А. Афины и Константинополь. СПб., 1859. — V, 484.
Милюков А. Очерк истории русской поэзии. Изд. 2. СПб., 1858. — См,
О степени участия народности в развитии русской литературы.
{Минаев Д. Д.). Перепевы. Стихотворения Обличительного поэта. СПб.,
1860. — VI, 211.
Министерство народного просвещения в России. («Слухи», №№ 13, 14). —
/, 141.
Михайло Васильевич Ломоносов. В. И. Новаковский. СПб., 1858. — //,
493.
691
Михельсон В. Арифметика для девиц. СПб., 1858. — //, 495.
Мицкевич А. в переводе Омулевского. Сонеты. СПб., 1858. — //, 346.
Мигиура. Комедия. А. А. Потехин. М., 1858. — ///, 195.
Моему ближнему. — VII, 295.
Мое обращение. («Свисток», № 3). — VII, 365.
Мое призвание к педагогическому званию. — /, 6.
Мои желания. («Свисток», № 7). — VII, 501.
Московские олегии. М. А. Дмитриев. М., 1858. — III, 238.
Московский университетский благородный пансион. Н. В. Сушков. М.,
1858. — //, 457.
Московское стихотворение. («Свисток», № 4). — VII, 423.
Мотивы современной русской поэзии. — VII, 308—313; 339—341.
(Муравьев А. Я.). Впечатления Украины и Севастополя. СПб., 1859. —
IV, 278.
Муравьев А. Н. — См. Мысли Светского человека.
Мыльников А. Русские песни. СПб., 1859. — V, 416.
Мысли об учреждении открытых женских школ. — //, 360.
Мысли о дороговизне вообще и о дороговизне мяса в особенности. («Свисток»,
№ 2). - VII, 342.
Мысли помощника винного пристава. («Свисток», № 1). — VII, 310.
Мысли при гробе Ковьмы Минина. — VIII, 390.
Мысли Светского человека (А. Н. Муравьева) о книге (И. С. Беллюстина)
«Описание сельского духовенства», СПб., 1859. — IV, 405.
На взятие Парижа. («Свисток», № 3). — VII, 390.
Награда милым детям. («Свисток», № 4). — VII, 404.
Надежда на будущее. Комедия. Л. Пивоваров. СПб., 1859. — IV, 136.
Надеждин А. Журналы, газеты и публика. СПб., 1859. — V, 298.
Надежды патриота. («Свисток», № 6). — VII, 490.
Народное дело. Распространение обществ трезвости. — V, 246.
Народные русские сказки. А. Афанасьев. Вып. III, IV. М., 1858. — III,
232.
Народный календарь на 1860 (високосный) год. СПб., 1859. — V, 289.
Наташа Подгорич. М. И. Воскресенский. Чч. 1—4. М., 1858. — ///, 217.
Наука и свистопляска, или Как аукнется, так и откликнется. — VII,
394—417.
Наш демон. («Свисток», № 2). — VII, 347.
Наше время. («Свисток», № 4). — VII, 419.
Неаполитанские стихотворения, написанные на австрийском языке Яковом
Хамом и переведенные Конрадом Лилиенгивагером. — VII, 489—500.
Неаполю. («Свисток», № 6). — VII, 492.
Неблагодарным народам. («Свисток», № 3). — VII, 389.
Неисповедимостъ судеб. («Свисток», № 6). — VII, 496.
Некрасов Н. А. — См. Беранже П. Песни.
692
Непостижимая странность. (Из неаполитанской истории). — VI, 364.
Несколько биографических и библиографических наметок о Пугикине.
(«Слухи», № 4). — I, 117.
Несколько слов от редакции по поводу.,. («Задушевной исповеди» Н. Ма-
карова). — V, 428.
Несколько слов о цензуре в России. («Слухи», № 16). — /, 150.
Нечто о дидактизме в повестях и романах. — /, 159.
Нижегородский гражданин Косьма Минин, или Освобождение Москвы
в 1612 году. А. С(ухов). М., 1859. — V, 157.
Никитин И. С. Кулак. Поэма. М., 1858. — III, 152.
Никитин И. С. Стихотворения. СПб., 1860. — VI, 155.
Николай I. («Слухи», №№ 6, 8). — /, 124, 130.
Нил, архиепископ. Буддизм, рассматриваемый в отношении к последо-
вателям его, обитающим в Сибири. СПб., 1858. — 77/, 399.
Новаковский В. И. Александр Васильевич Суворов. СПб., 1858. -— V, 169.
Новаковский В. И. Михайло Васильевич Ломоносов. СПб., 1858. — //,
493.
Новаковский В. И. Этимологический курс русского языка. СПб., 1858. —
V, 238.
Новиков Н. И. — См. «Кошелек».
Новое назначение «Свистка». («Свисток», № 6). — VII, 471.
Новые обра&шки русской гласности. («Свисток», № 2). — VII, 357.
Новые стихотворения. В. Г. Бенедиктов. СПб., 1857. — II, 185.
Новые творения Кузьмы Пруткова. («Свисток», № 4). — VII, АЗА.
Новый век. — См. «Свисток», восхваляемый своими рыцарями.
Новый кодекс русской практической мудрости. Е. Дымман. СПб., 1859. —
IV, 360.
Новый общественный вопрос в Петербурге. («Свисток», № 4). — VII, 401.
Норманны и пук. («Свисток», № 4). — VII, 409.
Норманский период русской истории. М. П. Погодин. М., 1859. — VI, 39.
Обзор детских журналов. — V, 488.
Об издании «Современника» в 1859 году. — /77, 472.
Об истинности понятий или достоверности человеческих знаний. А. Ку-
саков. СПб., 1858. — 77, 480.
Обличительный поэт. — См. Минаев Д. Д.
Об училищах для девиц в уездных городах. М., 1859. — V, 310.
Об училищах и учебных заведениях в России вообгце, а о первом народном
училище в особенности. Н. Лебедев. СПб., 1858. — 77, 425; 494.
Общественный деятель. («Свисток», № 5). — VII, 465.
Объяснение 1000 иностранных слов... А. С, М., 1859. — V, 208.
Объяснительный словарь иностранных слов... В. Н. Углов. СПб., 1859. —
V, 208.
Обязанности крестьянина. Я. Флоренсов. СПб., 1859. — V, 294.
693
О Виргилиевой «Энеиде» в русском переводе г. Шергиеневича. — /, 8.
О внутреннем устройстве земного шара. СПб., 1857. — /У, ИЗ.
Оговорка. («Свисток», № 5). — VII, 435.
Ода на поход в Италию. («Свисток», № 3). -— VII, 391.
(Однажды, кажется в «Москвитянине»...). — VII, 276.
О допотопном значении Лажечникова. (Исследования г. Ап. Григорьева).
(«Свисток», №.2). — VII, 345.
О древнейгией истории северных славян... А. Васильев. СПб., 1858. — IV,
297.
О древнеславянском переводе хроники Георгия Амартола. — /, 349.
О звездном небе. СПб., 1858. — //, 424.
О значении авторитета в воспитании. (Мысли по поводу «Вопросов
жизни» г. Пирогова). — /, 493.
О значении наших последних подвигов на Кавказе. — V, 430.
Олег под Константинополем. К. С. Аксаков. СПб., 1858. — IV, 153.
О люди, жалкий род, достойный слез и смеха. — VIII, 373.
О магните и земном магнетизме. СПб., 1857. — //, 113.
Омулевский. (И. В. Федоров). — См. Мицкевич А. в переводе Омулевского.
О неизбежности идеализма в материализме. Ю. Савич. 1859. — V, 177.
О некоторых местных пословицах и поговорках Нижегородской губер-
нии. — /, 3.
О необходимости построить науку о слоге на грамматических основаниях.
В. Л. Баев. СПб., 1857. — ///, 398.
О нравственной стихии в поэзии. О. Ф. Миллер. СПб., 1858. — ///, 336.
Описание болезни госпожи Артамоновой... И. В. Рклицкий. СПб., 1859. —
IV, 409.
Описание Главного педагогического института в нынешнем его состоянии.
СПб., 1856. — /, 176.
Описание сельского духовенства. (И. Беллюстин). СПб., 1859. — См.
Мысли Светского человека.
О Плавте и его значении для изучения римской жизни. — /, 310.
О погоде. — VIII, 392.
О поэтических особенностях великорусской народной поэзии в выражениях
и оборотах. — /, 81.
Опыт грамматики русского языка. С. Алейский. Вып. I. СПб., 1859. —
V, 238.
Опыт отучения людей от пищи. («Свисток», № 5). — VII, 438.
Опыты австрийских стихотворений. Соч. Якова Хама. — VII, 388—393.
Органическое воспитание в применении к самообразованию... К. Ф. Шнелль.
СПб., 1857. —- См. Органическое развитие человека...
Органическое развитие человека в связи с его умственной и нравственной
деятельностью. — //, 428.
О русском государственном цвете. А. Языков. СПб., 1858. — IV, 158.
(О русском историческом романе) — I, 89.
694
Осень («Ветер одежду зеленую...»). («Свисток», Л! 2). — VI], 340.
Основания опытной психологии. Архимандрит Гавриил (Кикодзе). СПб.,
1858. — IV, 258.
Основные законы воспитания. Н. А. Миллер-Красовский. СПб., 1859. —
IV, 397; V, 232.
О степени участия народности в развитии русской литературы. — //,
218.
{О стихотворениях Фета). — /, 309.
Островский А. Н. Воспитанница. Комедия. 1859. — IV, 212.
Островский А. Н. — См. также Темное царство и Луч света в темном
царстве.
Ответ г. редактору «Слухов». («Слухи», № 16). — У, 149.
{Ответ на замечания г. А. Галахова по поводу предыдущей статьи). —
/, 279.
Отголоски. Стихотворения. Н. В. Гербель. Чч. 1, 2. СПб., 1858. — ТУ,
346.
От дождя да в воду. — VII, 133.
Отец Александр Гавацци и его проповеди. — VII, 93.
От Зауралья до Закавказья.. Е. А. Вердеревский. М., 1857. — II, 88.
Отзыв № 16-му («Слухов»). («Слухи, № 17). — /, 151.
От Москвы до Лейпцига. И. Бабст. М., 1859. — V, 452.
О торфе и его добывании во Франции. Б. Шмидт. 1858. — //, 288.
Отрадные явления. — См. Материалы для нового сборника «Образцовых
сочинений» (По поводу статей о «Сельском хозяине»); Псковская
полиция.
От редакции («Слухов», № 13). — /, 141.
О трезвости в России. С. Шипов. СПб., 1859. — V, 295.
Отрывки из заграничных писем (1844—1848). М. Волков. СПб., 1858. —
//, 473.
Отчет императорской Публичной библиотеки за 1857 г. СПб., 1858. —
//, 403.
Отчет императорской Публичной библиотеки за 1858 г. СПб., 1859. —
IV, 344.
Отчет С.-Петербургского университета да 1858 г. — IV, 274.
Отъезжающим за границу. («Свисток», № 5). — VII, 469.
Оуэн Роберт. — См. Роберт Овэп и его попытки общественных ре-
форм.
Охотник до дворянок. («Свисток», № 1.). — VII, 317.
Очерк истории немецкой литературы... О. Шталь. Ч. 1. М., 1858. — IV,
293.
Очерк исторического исследования о царе Борисе Годунове. Н. Полозов.
М., 1858. — ///, 413.
Очерк направления иезуитского ордена, особенно в приложении к воспитанию
и обучению юношества. — /, 460.
695
Очерки Дона. А. Г. Филонов. СПб., 1859. — V, 471.
Очерки и рассказы. И. Т. Кокорев. М., 1858. — /V, 265.
Палаузов С. Румынские господарства Валахия и. Молдавия в историко-
политическом отношении. СПб., 1859. — IV, 249.
(Памятный листок 1853 года). — VIII, 574.
Панютин Л. К. Стихотворения. СПб., 1858. — 77, 346.
Партизан И. И. Давыдов во время Крымской войны. — 7, 302.
Педагогическое обращение со взрослыми детьми. («Свисток», № 4). — VII,
408.
Первая любовь. («Свисток», № 5). — VII, 461.
Первое чтение и первые уроки для маленьких детей. А. Ишимова. Чч. 1, 2.
СПб., 1856—1858. — IV, 162.
Первые годы царствования Петра Великого. — /77, 7.
Первый шаг. Чтение для молодых девиц. А. Воронова. СПб., 1858. — II,
379.'
Перепевы. Стихотворения Обличительного поэта. (Д. Д. Минаев). СПб.,
1860. — VI, 211.
Пермский сборник. Кн. 1. М., 1859. — V, 402.
Песни. П. Беранже. Перев. В. Курочкина. СПб., 1858. — ///, 438.
Песни. П. Беранже. Перев. Некрасова, Полежаева, Цыганова, бар.
Дельвига, Бенедиктова, Пушкина, Кольцова, Языкова, Батюшкова,
Мея. М., 1858. — 7/7, 438.
Песни. Г. Гейне. Перев. М. Л. Михайлова. СПб., 1858. — II, 488.
Песнь избавления («Свисток», № 6). — VII, 499.
Петербургское послание. («Свисток», № 4). — VII, 426.
Петерсен А. Праздничные досуги. СПб., 1857. — 77, 500.
Pia desideria. — VII, 292.
Пивоваров Л. Надежда на будущее. Комедия. СПб., 1859. — IV, 136.
Pihlemann I. Praktischer Leitfaden zum Erlernen der russischen Sprache.
Reva), 1857. — IV, 417.
Пирогов Н. И. Собрание литературных статей. Одесса, 1858. — IV, 201.
Пирогов Н. И. — См. также Всероссийские иллюзии, разрушаемые роз-
гами; О значении авторитета в воспитании; От дождя да в воду.
Письмо благонамеренного француза о необходимости посылки французских
войск в Рим и далее для восстановления порядка в Италии. («Свисток»,
№ 6). — VII, 476.
Письмо друга. — F777, 364.
Письмо из провинции. («Свисток», № 1). — VII, 322.
Письмо из провинции. («Свисток», № 2). — VII, 348.
(Письмо к Н. И. Гречу). — 7, 99.
Плач и утешение. («Свисток», № 6). — VII, 495.
Плещеев А. Н. Стихотворения. СПб., 1858 — 777, 360.
Плещеев А. Н. — См. также Благонамеренность и деятельность.
696
Победителю. («Свисток», № 6). — VII, 498. ^
Повести и рассказы. М. И. Воскресенский. Чч. 1—4, М., 1858. — ///, 217.
Повести и рассказы. С. Т. Славутинский. М., 1860. — VI, 49.
Повесть, написанная на заданные слова. — VIII, 365.
Погодин М. П. Норманский период русской истории. М., 1859. — VI, 39.
«Поденыиина», сатирический журнал В. Тузова. 1769 г. Изд. А. Афа-
насьева. М., 1858. — ///, 459.
Подолинский А. И. Сочинения. СПб., 1860. — VI, 178.
«Пока не требует столицы...» («Свисток», № 4). — VII, 403.
Полежаев. («Слухи», № 4). — /, 119.
Полежаев А. И. Стихотворения. М., 1857. — II, 47.
Полежаев А. И. — См. также Беранже П. Песни.
Политика. («Совр.», 1859, № 8). — V, 221.
Политика. («Совр.», 1861, № 8). — VII, 201.
Половцев А. Прожектеры. М., 1858. — //, 469.
Полозов П. Димитрий Самозванец. М., 1858. — ТУ/, 413.
Полозов Н. Очерк исторического исследования о царе Борисе Годунове.
М., 1858. — ///, 413.
Полонский Я. П. Кузнече(и)к-музыкант. СПб., 1859. — V, 140.
Полонский Я. П. Рассказы. СПб., 1859. — V, 140.
Полонский Я. П. Стихотворения. СПб., 1859. — V, 140.
(Попко И.) Черноморские казаки в их гражданском и военном быту.
Чч. 1, 2. СПб., 1858. — IV, 195.
По поводу одной очень обыкновенной истории. — ///, 418.
Пора! — VII, 291.
Порай-Кошиц И. А. Исторический рассказ о литовском дворянстве. СПб.,
1858. — ///, 465.
Постановления о литераторах, издателях и типографиях. СПб., 1869. —
V, 171.
Постороннее влияние. Г. В. Кугушев. М., 1859. — V, 151.
Потерянный рай. Поэма. Д. Мильтон. С приобщением поэмы Возвращен-
ный рай. Перев. Е. Жадовской. М., 1859. — V, 532.
Потехин А. А. Мишура. Комедия. М., 1858. — ///, 195.
Поход афинян в Сицилию и осада Сиракуз. В. Ведров. СПб., 1857. — //, 53.
Праздничные досуги. А. Петерсен. СПб., 1857. — /7, 500.
Praktischer Leitfaden zum Erlernen der russischen Sprache. I. Pihlemann.
Reval, 1857. — IV, 417.
(Предисловие к пословицам). — /, 62.
Предубеждение, или Не место красит человека, человек — место. Комедия.
В. М. Львов. СПб., 1858. — ///, 170.
Предуведомление. («Свисток», № 4). — VII, 394.
«Презрев людей и мир и помолившись богу...» — VII, 522.
Призвание. (М. П. Погодину от рыцарей «Свистопляски»). («Свисток»,
№ 5). — VII, 468.
697
Приключение на масленице и его следствия. — VIII, 333.
Приключения маленького барабанщика, или Гибель французов в России
в 1812 г. СПб., 1858. —III, 193.
Применение железных дорог к защите материка. Лебедев 3:й. СПб.,
1857. — //, 285.
Примечание Кустика (к басне Н. П. Авенариуса). — VIII, 408.
Природа и люди. Книга 1, вып. I. СПб., 1858. — //, 377; 424.
Природа и люди. Книга 1, вып. П. СПб., 1858. —///, 369; 391.
Природа и люди. Книга II, вып. I. СПб., 1859. — V, 236.
Причина мерцания звезд. («Свисток», № 5). — VII, 464.
Провинциальная холера. — VIII, 223.
Проект протеста против «Московских ведомостей». («Свисток», № 1). —
VII, 336.
{Проект социально-политической программы). — /, 172.
Прожектеры. А. Половцев. М., 1858. — //, 469.
Прокопович Н. Я. Стихотворения. СПб., 1858. — ///, 147.
«Pro memoriae. — VIII, 574.
Психаториум. — VIII, 454.
Псковская полиция. («Свисток», № 3). — VII, 366.
«Пустомеля», сатирический журнал 1770 г. Изд. А. Афанасьева. М.,
1858. — ///, 459.
Путеводитель по имп. Публичной библиотеке. СПб., 1860. — VI, 47.
Путешествие на Амур... Р. Маак. СПб., 1859. — V, 501.
Путешествие по Североамериканским штатам, Канаде и острову Кубе.
А. Лакиер. СПб., 1859. — IV, 217.
Путешествие с детьми по всем странам света, не выходя из комнаты. М.,
1858. — IV, 164.
Пушкин А. С. — I, 287.
Пушкин А. С. Сочинения. Т. VII. Изд. П. В. Анненкова. СПб., 1857.—
//, 164.
Пушкин А. С. — См. также Беранже П. Песни.
Пчельникова А. А. Беседы с детьми. Вып. I. СПб., 1858. — IV, 358.
Пчельникова А. А. Беседы с детьми. Вып. II, III, IV. СПб., 1859. — IV,
423.
Пчельникова А. А. Беседы с детьми. Вып. I—V. СПб., 1859. — VI, 12.
Разбойник. — VII, 521.
Разврат Николая Павловича и его приближенных любимцев. («Слухи»,
№ 15). — /, 146.
Разговор о пользе зимы. — VIII, 327.
Разные сочинения. С. Т. Аксаков. М., 1858. — IV, 167.
Раскаяние Конрада Лилиеншвагера. («Свисток», № 3). — VII, 365—366.
Расписка г-на Бегиенцова в получении... («Свисток», № 2). — VII, 346.
Рассказы детям. М., 1858. — IV, 164.
698
Рассказы и очерки. С. Вахновская. М., 1859. — V, 201. ,
Рассказы. Я. П. Полонский. СПб., 1859. — V, 140.
{Реестры читанных книг). — VIII, 396.
Речи и отчет, читанные в торжественном собрании Московской практи-
ческой академии коммерческих наук 17 декабря 1858 г. М., 1858. — IV,
201; 299.
Речи и отчет, читанные в торжественном собрании Московской прак-
тической академии коммерческих наук 17 декабря 1859 г. М., 1859. —
VI, 32.
Рклицкий И. В. Описание болезни госпожи Артамоновой... СПб., 1859. —
IV, 409.
Роберт Овэн и его попытки общественных реформ. — IV, 7.
Родина великая. («Свисток» № 5). — VII, 461.
Розен К. Б. Краткий очерк проекта, сооружения и эксплуатации железных
дорог. СПб., 1859. — IV, 413.
Розенгейм М. П. Стихотворения. СПб., 1858. — VII, 281.
Розенталъ. («Слухи», № 3). — /, 115.
Розенштрем А. Стихотворения. СПб., 1858. — //, 346.
Романс. Михаилу Петровичу Погодину от рыцаря Свистопляски. («Сви-
сток», № 4). — VII, 416.
Ростопчина Е. П. У пристани. Роман в письмах. СПб., 1857. — //, 70.
Руа. История рыцарства. СПб., 1858. — IV, 263; 353.
(Руднев М. П.). Сватовство Ченского, или Материализм и идеализм.
СПб., 1859. — V, 177.
Руководство всеобщей истории... И. Шульгин и В. Макин. СПб., 1858. —
IV, 188.
Руководство к изучению словесности... М. Архангельский. СПб., 1857. —
//, 177; 374.
Руководство к наглядному изучению административного порядка течения
бумаг в России. М., 1858. — IV, 290.
Румынские господарства Валахия и Молдавия в исто рико-политическом
отношении. С. Палаузов. СПб., 1859. —IV, 249.
Русская грамматика для полковых унтер-офицерских школ. СПб., 1858. —
///, 398.
Русская лира. Хрестоматия, изд. Н. Тибленом. СПб., 1860. — VI, 186.
Русская сатира екатерининского времени. — V, 313.
Русская цивилизация, сочиненная г. Жеребцовым. — ///, 255.
Русские в доблестях своих. («Свисток», № 1). — VII, 313.
Русские песни. А. Мыльников. СПб., 1859. — V, 416.
Русский иллюстрированный альманах. СПб., 1858. — //, 283.
Рыцарь без страха и упрека. («Свисток», № 5). — VII, 466.
Савич Ю. О неизбежности идеализма в материализме. 1859. — V, 177.
Саллюстий. — См. Библиотека римских писателей в русском переводе.
699
Салтыков-Щедрин М. Е. Губернские очерки. Т. 3. М., 1857. — //, 119.
Сборник избранных мест из произведений современных русских писателей.
СПб., 1859. — IV, 355.
Сборник, издаваемый студентами СПб. университета. Вып. I. СПб.,
1857. — //, 93.
Сборник литературных статей... памяти А. Ф. Смирдина. Тт. 1, 2.
СПб., 1858. —//, 414.
Сватовство Ченского, или Материализм и идеализм. (М. П. Руднев).
СПб., 1859. — V, 177.
«Свисток» ad se ipsum. («Свисток», № 8). — VII, 502.
«Свисток», восхваляемый своими рыцарями. («Свисток», № 8). — VII,
503-513.
Св. Лев, папа римский. П. С. Делицын. М., 1849. — VIII, 405.
Свитый благоверный князь Александр Невский. М., 1852. -- VIII, 407.
Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера. Е. Р. Ш—ов.
(А. И. Ершов). СПб., 1858. —//, 407.
Семевский М. И. Великие Луки и Великолуцкий уезд. СПб., 1857. —
//, 199.
Семенов Н. Исповедь поэта. Париж, 1860. — VI, 431.
Синайский И. — См. Сократово учение по Ксенофону.
«Синее небо, зеленое поле...» — VII, 531.
Сирия и Крым. («Свисток», № 6). — VII, 474.
Сказание о том, как Петр Макарыч ложно справедливым известием напугал
Марью Васильевну и прочих боязливых особ. — VIII, 367.
Славутинский С. Т. Повести и рассказы. М., 1860. — VI, 49.
Славянские думы. — VII, 517.
Служебное грабительство. («Слухи», № 12). — /, 138.
«Служил я, батенька ты мой...» — VIII, 376.
«Слухи». — /, 108—158.
Слухи из Крыма и о Крыме. («Слухи», № 2). — /, 113.
Слухи о современной войне. («Слухи», № 17). — /, 152.
Собеседник любителей российского слова. — /, 182.
Собрание литературных статей. Н. И. Пирогов. Одесса, 1858. — IV,
201.
Современное обозрение. (О книге М. А. Корфа «Восшествие на престол
императора Николая I» и отрывок о «Русском педагогическом вест-
нике»). — //, 58.
Современное обозрение. (По поводу статьи Г. Я. Аппельрота о народном
воспитании и воспоминаний А. И. Кошелева о путешествии по сла-
вянским австрийским землям). — //, 204.
Современные вести. («Слухи», № 5). — /, 121.
Современные идеи православны ли? (Ы. Барков и И. Г. Кульжипский).
Статьи 1, 2. СПб., 1858. — IV, 284.
Современный о:ор. («Свисток», № 1). — VII, 308.
700
Соколова Е. Всемирная история. М., 1858. —III, 169/
Сократово учение по Ксенофону. Перев. с греч. И. Синайского. М., 1857. —
//, 114.
Соллогуб В. А. Сочинения. СПб., 1855—1856. — I, 520.
Соловьев С. М. Учебная книга русской истории. Вып. I. M., 1859. —
IV, 349.
Соловьев С. М. Учебная книга русской истории. Вып. I, II. М., 1859. —
F, 166.
Сорок повестей для детей. СПб., 1858. — IV, 356.
Сочинения. В. Г. Белинский. — IV, 276.
Сочинения. А. И. Долгорукий. Чч. 1—3. М., 1859. — V, 520.
Сочинения. А. И. Подолинский. СПб., 1860. - VI, 178.
Сочинения. А. С. Пушкин. Т. VII. Изд. П. В. Анненкова. СПб., 1857. —
II, 164.
Сочинения. В. А. Соллогуб. СПб., 1855—1856. — /, 520.
Сочинения в прозе и стихах. А. Бешенцов. М., 1858. — IV, 144.
«Средь Акрополя разбитого...» — VII, 529.
«Средь Волги, реченьки глубокой...» — VII, 524.
Станкевич Н. В. Переписка его и биография, написанная П. В. Ан-
ненковым. М., 1858. —II, 381.
Статистическое описание Нижегородской губернии... М. Духовской.
Казань. 1827. — VIII, 408.
Статья «Times» о праве журналов следить за судебными процессами. —
III, 385.
Стахович М. А. Былое. Стихотворная повесть. М., 1858. — //, 490.
Стихотворения. Александров. М., 1859. — V, 190.
Стихотворения. В. Л. Баев. СПб., 1858. — II, 346.
Стихотворения. В. Бажанов. СПб., 1859. — V, 190.
Стихотворения. Г. Гейне. Перев. И. Генслера. СПб., 1857. — II, 117.
Стихотворения. Г. Гейне. Перев. И. Семенова. СПб., 1858. — II, 280.
Стихотворения. Ю. В. Жадовская. СПб., 1858. — III, 133.
Стихотворения. Л. А. Мей. СПб., 1857. — II, 160.
Стихотворения И. С. Никитин. СПб., 1860.— VI, 155.
Стихотворения. Л. К. Панютин. СПб., 1858. — II, 346.
Стихотворения. А. Н. Плещеев. СПб., 1858. — III, 360.
Стихотворения. А. Н. Полежаев. М., 1857. — //. 47.
Стихотворения. Я. П. Полонский. СПб., 1859. — V, 140.
Стихотворения. Н. Я. Прокопович. СПб., 1858. — ///, 147.
Стихотворения. М. П. Розенгейм. СПб., 1858. — VII, 281.
Стихотворения. А. Розенштрем. СПб., 1858. — //, 346.
Стихотворения. Д. П. Сушков. СПб., 1858. — II, 346.
Стихотворения. П. М. Языков. СПб., 1858. — II, 339.
Стихотворения для детей... Б. Федоров. Изд. 2. Чч. 1, 2. СПб., 1858. —
///, 161; V, 311.
701
Стихотворения первой молодости. К. А. Вердеревский. М., 1857. —//, 88.
Стихотворения, присланные в редакцию «Свистка». («Свисток», № 3). —
VII, 393.
Стихотворения, присланные в редакцию «Свистка». («Свисток», № 4). —
См. Дружеская переписка Москвы с Петербургом.
Столичная суматоха в пользу науки. («Свисток», № 4). — VII, 402.
Страдания вельможного филантропа. — VII, 518.
Суворов А. В. — См. Новаковский В. И.
С(ухов) А. Нижегородский гражданин Косьма Минин, или Освобождение
Москвы в 1612 году. М., 1859. — V, 157.
Сухов А. Царь Иоанн Васильевич Грозный. М., 1859. — V, 157.
Сугиков Д. П. Стихотворения. СПб., 1858. — //, 346.
Сушков Н. В. Московский университетский благородный пансион. М.,
1858. — //, 457.
Сугцественность и поэзия. («Свисток», № 5). — VII, 465.
Счастие не за горами. Собр. и изд. Ж. Донин. М., 1859. — V, 535.
Тайные общества в России 1817—1825 года. («Слухи», № 9). — /, 132.
Тайный голос. («Свисток», № 4). — VII, 414.
«Так рек он, новейших времен...» («Свисток», № 4). — VII, 410.
Темное царство. — V, 7.
Тимаев Н. Краткое изложение русской истории. СПб., 1858. — IV, 349;
V, 163.
Толстой Н. С. Заволжская часть Макарьевского уезда Нижегородской
губернии. Т. 1. М., 1857. - //, 61.'
Толстой Н. С. Заволжские очерки. М., 1857. — //, 148.
Торжество благонамеренности, или Обвиненный «Современник» и оправдан-
ный г. Громека в деле о неуважении еврейской народности. — /77, 380.
Три стихотворения Конрада Лилиеншвагера. — VII, 417—420.
Тузов В. — См. «Поденышша».
Тур Е. Жизнеописания замечательных людей. Елизавета Фрей. М.,
1861. — См. Издания общества распространения полезных книг.
Тургенев И. С. — См. «Когда же придет настоящий день?» и Марко
Вовчок.
Турецкая империя. А. де Бессе. М., 1860. — V, 484.
Ту роверов А. Казачьи досуги. СПб., 1858. — IV, 150.
Углов В. Н. Объяснительный словарь иностранных слов... СПб., 1859. —
V, 208.
Уголовное дело. Комедия в 4-х действ. СПб., 1858. — ///, 454.
Указатель статей серьезного содержания, помещенных в журналах про-
шлых лет. В. Коленов. Изд. Н. Бенардаки и Ю. Богушевича. Вып.
1-й: «Сын отечества», 1812—1852; Вып. 2-й: «Библиотека для чтения»,
1834—1854. СПб., 1858. - ///, 372.
702
Украинские народные рассказы. Марко Вовчок. (М. А. Маркович). Перев.
И. С. Тургенева. СПб., 1859. — IV, 348.
Уличенный мздоимец. — VII, 298.
Уличные листки. — ///, 244.
У пристани. Роман в письмах. Е. П. Ростопчина. СПб., 1857. — II, 70.
Упрощенная арифметика для полковых унтер-офицерских школ. СПб.,
1858. — ///, 398.
Уральцы. Очерки быта уральских казаков. И. Железнов. Чч. 1, 2. М.,
1859. - IV, 195.
Уроки естественной истории. С. М. Ходецкий. Киев, 1859. — V, 421.
Успехи гласности в наших газетах. — VII, 538.
Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Тт. 1—3. СПб.,
1858. — См. Первые годы царствования Петра Великого.
Утро. Литературный сборник. М-., 1859. -- IV, ИЗ.
Учебная книга русской истории. С. М. Соловьев. Вып. I. M., 1859. — IV,
349.
Учебная книга русской истории. С. М. Соловьев. Вып. I, II. М., 1859. —
V, 166.
«Учились, бедные, вы в жалком пансионе.,.» — VII, 523.
Федоров Б. Стихотворения для детей... Изд. 2. Чч. 1, 2. СПб., 1858. —
///, 161; V, 311.
(Федоров Б. М.). Басня. Ороскоп кота. Акростих. СПб., 1858. —//, 427.
Федоров И. В. — См. Омулевский.
Фет А. А. — См. (О стихотворениях Фета).
Физиологически-психологический сравнительный взгляд на начало и конец
жизни. В. Берви. Казань, 1858. — //, 327.
Филонов А. Г. Очерки Дона. СПб., 1859. — V, 471.
Флоренсов Я. Обязанности крестьянина. СПб., 1859. — V, 294.
Французские книги. — ///,476.
Фрегат чЛалладаъ. И. А. Гончаров. СПб., 1858. -- ///, 159.
Френология. М. Волков. СПб., 1857. — II, 473.
Хам Яков. — См. Яков Хам.
Ходецкий С. М. Уроки естественной истории. Киев, 1859. — V, 421
Хрестоматия, или Избранные статьи для народного чтения. — См. Изда-
ния общества распространения полезных книг.
Царь Иоанн Васильевич Грозный. А. Сухов. М., 1859. — V, 157.
Цензура. — VIII, 599.
Цыганов Н. Г. — См. Беранже П. Песни.
Черноморские казаки в их гражданском и военном быту. (И. Попко).
Чч. 1, 2. СПб., 1858. — IV, 195.
703
Чернь. («Свисток», № 4). — VII, 417.
Черты для характеристики русского простонародья. Рассказы из народ-
ного русского быта Марка Вовчка (М. А. Маркович). М., 1859. —
VI, 221.
Четыре времени года. Весна, Лето, Осень, Зима. — VII, 339—341.
Четыре времени года. Д. В. Григорович. 1849. — VIII, 403.
Что иногда открывается в либеральных фразах! — V, 286.
Что о нас думают в Париже? — VII, 525.
Что такое г. Тиер и нашествие его на Россию. А. Гаряинов, СПб., 1858. —
//, 483.
Что такое обломовщина? — IV, 307.
Чувство законности. («Свисток», № 1). — VII, 311.
Шевченко Т. Г. Кобзарь. СПб., 1860. — VI, 141.
Шевырев С. П. История русской словесности. Ч. III. M., 1858. — IV,
178.
Шиллер в переводе русских поэтов... Ред. Н. В. Гербеля. Чч. II, III.
СПб., 1857. — //, 158.
Шиллер в переводе русских писателей... Ред. Н. В. Гербеля. Т. IV. СПб.,
1858. —///, 192.
Шиллере пересоде русских писателей. Ред. Н. В. Гербеля. Тт. V, VI, VII.
СПб., 1859. — V, 527.
Шипов С. О трезвости в России. СПб., 1859. — V, 295.
Школа. Издание для юношества. Вып. I. СПб., 1858. — III, 224; 389.
Шлоссер Ф. К. История XVIII столетия... Тт. I—III. СПб., 1858. — ///,
467.
Шлоссер Ф. К. История XVIII столетия... Тт. IV—V. СПб., 1859. —
IV, 416.
Шмидт Б. О торфе и его добывании во Франции. 1858. — //, 288.
Шнелль К. Ф. Органическое^восиитание в применении к самообразова-
нию... СПб., 1857. — См. Органическое развитие человека...
Ш—ов Е. Р. — См. Ершов А. И.
Шталь О. Очерк истории немецкой литературы... Ч. 1. М., 1858. — IV,
293.
Шульгин В. Курс всеобщей истории... История средних веков. Киев,
1858. — IV, 188.
Шульгин В. Курс всеобщей истории... Изд. 2. Киев, 1859. — V, 303.
Шульгин И. и Макин В. Руководство всеобщей истории... СПб., 1858. —
IV, 188.
Щапов А. П. Голос древней русской церкви об улучшении быта несво-
бодных людей. Казань,. 1859. — IV, 284.
Щапов А. П. — См. также Что иногда открываема в либеральных
фразах!.
704
Этимологический курс русского языка. В. И. Нопаковскиц. СПб., 1858. -
V, 238.
Южнорусские песни. Выи. I. Киев. 1857. — /У/, 232.
Юлий Цезарь. — См. Библиотека римских писателей в русском переводе.
Юное дарование, обещающее поглотить всю современную поэзию. («Свисток»,
№ 5). — VII, 460—468.
Языков Л. О русском государственном цвете. СПб., 1858. — IV, 158
Языков Н. М. Стихотворения. СПб., 1858. — II, 339.
Яков Хам. — См. под этим псевдонимом пародийно-сатирические произ-
ведения Н. А. Добролюбова в т. 7 наст, изд., стр. 388—393, 489—500
(«Свисток»).
СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ
Автограф стихотворения «На 50-летний юбилей
Н. И. Греча». 32—33
Начало стихотворения «Дума при гробе Оленина». 80—81
Н. А. Добролюбов с отцом. С дагерротипа
1854 года. 424—425
Автограф статьи Добролюбова «Закулисные тай-
ны русской литературы и жизни». 464—465
СОДЕРЖАНИЕ
СТИХОТВОРЕНИЯ
СТИХОТВОРЕНИЯ 1854—1861 ез.
На 50-летний юбилей его превосходительства Николая
Ивановича Греча 7
«Любовь и братство нас собрали...» 12
Дума при гробе Оленина 12
18 февраля 1855 года 24
Мое оправдание 26
Мое наказание 26
«Измученный, усталый и больной...» 27
На карикатуры Степанова 27
Друзьям в России. Из Мицкевича 28
К Розенталю 29
«Не гром войны, не бой кровавый...» 30
Газетная Россия 31
Перед дворцом 33
18 февраля 1856 года 34
17 апреля 1856 года 37
«Русь погибала от смятений...» 40
«Давно сияет день в полуденных странах...» 41
«Цвела весна... В столице душной...» 41
«Торжественно в Москве гудят колокола...» 42
Жалоба ребенка 42
Благодетель 42
«Когда среди зимы холодной...» 44
Поэту 44
Встреча 45
(Послание к С. П. Галахову) 45
На смерть особы 48
Соловей 49
707
«Я пришел к тебе, сгорая страстью...» 49
Тихий ангел 50
Сон 50
«Еще недавно я неистовой сатирой...» 51
Дорогой 52
В церкви 52
«Тронулся лед — так тихо, стройно...» .... 53
Очарование 53
Сила слова 54
Приятелю 54
«Многие, друг мой, любили тебя...» 55
Майская невзгода 55
«Напрасно ты от ветреницы милой...» 56
«Не диво доброе влеченье...» 57
«Сделал глупость я невольно...» 57
«Я знаю все: упала ты глубоко...» 58
«Родимый город!.. Как мне все знакомо...» 58
«Я к милой несусь по дороге большой...» 59
Дорожная песня 59
Памяти отца 60
В долине 61
«Чего хотите вы, громители пороков...» 61
«В журнальной тьме ярилась буря...» 61
«О, грустно, грустно убеждаться...» 62
Напрасно! • 63
На тост в память Белинского. 6 июня 1858 года 64
Бедняку 65
Посещение Новгорода 66
«Тоской бесстрастия томимый...» 67
«Ты меня полюбила так нежно...» 68
«О, как безумен я в своих капризах странных!..» 69
Новобрачные 69
(Письмо к С. П. Галахову) 70
Рефлексия 73
«Пала ты, как травка полевая...» 74
Наш Олимп 74
«Я не хочу отцовского наследства...» 75
«Не богат ни враждой, ни л [обовью...» 75
«Когда поссорились два брата...» 75
«В тиши ночной, когда весь мир забылся сном...» .... 75
«Не в блеске и тепле природы обновленной...» 78
«Увидал я ее на гуляньи...» 78
«Видал я суетных рабов...» 78
«Еще работы в жизни много...» 79
708
«Не в грязных стеклах чердаков...» 79
«Когда впервые безграничный...» 80
«О, подожди еще, желанная, святая!..» 80
«Бурного моря сердитые волны...» 80
«Нет, мне не мил и он, наш север величавый...» 81
«С тех пор как мать моя глаза свои смежила...» 81
«С тобой, мечтатель мой, я понял наконец...» 82
«Сил молодецких размахи широкие!..» 82
«Проведши молодость не в том, в чем было нужно...» 82
«И если умирать, пусть лучше здесь умру я...» 83
«Не обманут я страстной мечтой...» 83
«Вас страшит мой вид унылый...» 83
«Я желаю, чтоб мыслью бесплодной...» 84
«Полные радужных снов...» 84
«Мы далеко. Неаполь целый...» 85
«Средь жалких шалостей моих...» 85
«Необозримой, ровной степью...» 86
«Пускай умру — печали мало...» 86
«Милый друг, я умираю...» 87
Песни Гейне
«Когда тебя схоронят, друг мой милый...» 88
«Из слез моих родится много...» 88
«Песни мои ядовиты...» 89
«Ко груди твоей белоснежной...» 89
«Бог весть, где она сокрылась...» 90
«Я горестный Атлант, я должен мир носить...» 90
«От нас выступают гусары...» 90
«Живые чувства расцветают...» 91
Вопрос 91
«У тебя есть алмазы и жемчуг...» 92
«Будто в самом деле ты так рассердилась?..» 92
«О, перестань, мое сердце, крушиться...» 93
Зимний вечер 93
«Грустно вошел я в густую аллею...» 93
«Когда я вам вверял души моей мученья...» 94
«Пусть на землю снег валится...» 94
«Солнце уже поднялось над горами...» 94
«Друг любезный! Ты влюбился...» 94
«В мраке жизненном когда-то...» 95
«Стоял я в забытьи тяжелом...» 95
«Подождите терпеливо...» 96
«Кастраты всё бранили...» 96
709
«Поутру встаю я с мыслью...» 96
«Ночь глухая была холодна и страшна...» 97
РАННИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (1849—1863)
«Клянуся вам, что образ ваш...» 98
«В свете все живут обманом...» 98
«Оно, конечно, наше дело...» 99
«Помилуй, ныне все родня...» 100
«Положим, я теперь мальчишка...» 101
Весна («Вот весна пришла...») 101
Прощанье с летом 103
Наступающая осень 104
Весна («Весна прекрасная настала...») 104
Летний вечер 105
Весеннее утро 107
Прогулка по кладбищу 108
Заходящее солнце (I редакция) 110
Красота неба 111
Луна 112
Заходящее солнце (II редакция) 114
Солнце 115
Звезды 117
Гимн св. Иоанну Дамаскину . . 118
Табак и Морфей. Два случая 119
Элегия на смерть товарища 120
Послание к другу о приятностях поэзии 122
Эпиграмма («Однажды муж с женой бранился...») .... 125
К славе . . . 125
Сатира на леность . . .*- 127
Леность 128
Эпиграммы на леность 129
Надписи к портрету ленивца 129
Эпитафии на смерть товарища 130
Описание потопа 130
Подробное описание нашего класса 134
Эпиграмма («Постой! Когда-нибудь тебя обрежу я...») 135
Новый год . 136
Жизнеописания святых (Жизнь св. Василия Великого.
Жизнь святого Иоанна Златоустого) 137
Крест и пест 138
Молитва 140
Вечерня страстпой субботы 140
«Раз по волнам...» 142
710
«Все мрачно и темно...» 143
Оптический обман 144
«Раз я темным, зимним вечером...» 144
Старая песня 145
Элегия на смерть комара 145
Через двадцать лет 146
Смелым бог владеет 147
Грех 148
Элегия 149
Дождливый день 149
На земле и на небе 150
«...Любви младенческой, прелестной...» 150
«Весь город огнями блестит...» . . . 151
Гулянье 12 августа в Нижнем Новгороде 152
«Тучи черные...» 153
Двумужница 153
Недовольные 156
Весеннее утро 156
При луне 157
Желанье славы 158
Осень ? 159
Труд 160
Ученая женщина 160
Эпиграмма («Ты шутишь зло и сразу поражаешь...») ... 161
Насмешка 161
Ода Горация Ad se ipsum 162
«Нет, плохо писать на заказ..л 163
Желание 163
Догадки 164
Нелепость 166
Квитанция 166
Сон 167
К неразрезанному журналу 168
Пример галиматьи 169
«Не говорите, что певец...» 169
Беек—му 169
«Есть такое время в жизни человека...» 170
Дума 171
Осенние листья 172
Надежды 172
«Все лучшие мысли приходят мне в голову...» 173
Сомнение 174
«Люблю я в часы полуночи...» 174
«Нагие когда дерева..,» 175
7U
Ветры буйные, добрый молодец (Подражание народным
песням) 176
Высокопарному ученому 177
Ответ 178
Миг счастия 179
Дорогая волюшка 179
Эпитафия доктору 180
Просьба 180
Импровизация 180
Предчувствие 181
Миг досады 181
Поэту, проклинающему свет 182
Воспоминание 182
Признание 183
«Он весь вечер на что-то сердился...» 184
Осенняя ночь 184
Мысли поэта 185
Баллада 185
Прощанье 186
П. Л. («Нижегородское слово, французское слово...») . . 187
П. Л. («Лишь успел он своей головою тряхнуть...») ... 187
Перед св. причастьем 187
На примиренье после дождя . 188
Будущее 188
Вечер 26 мая 1851 г 189
Между товарищами 190
20 июня 1851 г 191
Молитва за себя 191
Утонченный вкус . . . ^ 192
Пробуждение к деятельности 192
Один из моих знакомых 192
«Нет, никогда мой ум холодный...» 194
Человечное чувство 195
Бескорыстный человек 195
Песня 196
Прежнее 196
«Гори, солнышко...» . 197
Русская песня 197
Благоразумие 199
«Не смотри ты в даль туманную...» 199
Ф. А. Щ 200
«Не понимай речей его безумных...» 201
Сонет. (И. М. Сл—ву) . 201
Сила мороза 202
712
Добрый знакомый ........ 203
К старому году 204
Новый год 1852 205
Предостережение 206
«Есть фантастическая прелесть...» 206
Бесполезный труд 207
«Как шатки мои убежденья!..» 207
К старому другу 208
В шестнадцать лет 209
Непонятое горе 210
Дух и плоть 211
Желанье счастливца 212
Мудрование тщетное 212
На смерть В. Т 213
Утешение в печали 214
«Высоко это изреченье!..» 215
Зимняя дорога 216
«Скажите мне, что ото за волненье...» 216
Обращение с людьми 217
«Чудесной силою паров...» 217
Первое впечатление (И. М. Сл—ву) 219
Стремление вперед 219
«Холодна и темна...» 220
ПРОЗА
Провинциальная холера 223
Донос. Рассказ 255
Делец. Рассказ 278
РАННИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
«Любезный друг...» 310
(Комедия без заглавия) 312
Разговор о пользе зимы 327
Кто не сочиняет? 332
Приключение на масленице и его следствия 333
Письмо друга 364
Повесть, написанная на заданные слова 365
Сканаиие о том, как Петр Макарыч ложно справедливым
известием напугал Марью Васильевну и прочих бояз-
ливых особ 367
«Большой каменный дом...» 371
О люди, жалкий род, достойный слез и смеха 373
«Служил я, батенька ты мой ..» 376
713
Статьи и рецензии
Известие... под названием: Стихотворения Митрофана Ле-
бедева, 1850 г 379
Мысли при гробе Козьмы Минина 390
О погоде 392
Благородный спектакль в Нижнем Новгороде 394
(Реестры читанных книг) 396
Четыре времени года. Нов. Д. Григоровича 403
Св. Лев, папа римский 405
Святый благоверный князь Александр Невский 407
Статистическое описание Нижегородской губернии . . . 408
Примечания Кустика (к басне Н. П. Авенариуса) 408
ДНЕВНИКИ
Заметки о преосвященном Иеремии, епископе Нижего-
родском и Арзамасском 413
(Дневник 1852 года) 420
Заметки 443
(Дневник 1853 года) 446
Психаториум 454
Встреча Христова праздника. 1853 год 458
(Дневник 1854 года) 462
(Дневник 1855 года) 463
Закулисные тайны русской литературы и жизни 464
(Дневник 1856 года) 470
(Дневник 1857 года) 500
(Дневник 1859 года) 569
Записи дневникового характера
Летопись классических глупостей 571
Замечательные изречения 572
Pro memoria 574
(Памятный листок 1853 года) 574
Заметки и размышления по поводу лекций С. И. Лебедева 575
Литературные заметки 596
Цензура 599
Примечания 601
Алфавитный указатель произведений, входящих в тт. I—-
VIII соб. соч. Н. А. Добролюбова 682
Список иллюстраций , 706
ДОБРОЛЮБОВ
Нлколай Александрович
Собрание сочинений, т. 8
Редактор В. Морозова
Художник И. Жихарев
Художественный редактор
Л. Чалова
Технический редактор
9. Марковская
Корректор В. Урес
Сдано в набор 23/IV 1964 г. Под-
писано к печати 27/VIII 1964 г.
Бумага 60X90Vie — 44,75 печ. л.=
«=44,75 усл. печ. л. Уч.-изд. л.
40,707+4 вкл. = 40,904 л. Тираж
18 300 экз. Заказ № 878.
Цена 1 р. 40 к.
Издательство
«Художественная литература»
Ленинградское отделение
Ленинград, Невский пр., 28
Ленинградская типография № 1
«Печатный Двор» им. А. М. Горь-
кого «Главполиграфпрома» Госу-
дарственного комитета Совета
Министров СССР по печати
Гатчинская, 26