АНТОЛОГИЯ ТАДЖИКСКОЙ поэзии
С ДРЕВНИХ БРЕМЕН ДО НАШИХ ДНЕЙ
Под редакцией И Брагинского, М. Рахими, М. Турсун-заде и С. У луг-заде
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1951


■Т|
►
■ А!
АША|
ПОЭЗИЯ ТАДЖИКСКОГО НАРОДА
Культура народов Востока, в том числе и таджиков, была в течение десятилетий предметом изучения буржуазного востоковедения. Однако буржуазные ученые вследствие их классовой ограниченности и антинаучности метода оказались неспособными раскрыть закономерности развития таджикской культуры и литературы; более того, они изображали это развитие в совершенно извращенном виде. Особенно преуспели в фальсификации истории таджикской классической литературы представители прусской реакционной филологии, британской королевской ориенталистики и их американские эпигоны.
Со свойственным им пренебрежением к малым, угнетенным народам эти востоковеды тенденциозно замалчивали выдающуюся роль предков таджикского народа в создании богатой древней культуры и литературы; даже само слово «таджик» было вычеркнуто из научного обихода. Вся классика этого народа была объявлена монопольным наследием западных иранцев (персов).
Была пущена в ход антиисторическая версия о якобы дворцовом происхождении поэзии. Классическая литература изображалась как придворная по преимуществу, созданная на утеху царям и вельможам, как поэзия пиршеств и рыцарских схваток, «роз и соловьев», мистического созерцания и пьяного экстаза, как лишенная содержания изысканная игра рифмованным словом. Народные же истоки таджикской классической поэзии, ее связи с жизнью народа, свойственные ей гражданские и бунтарские мотивы и реалистические элементы — все это тщательно обходилось и замалчивалось буржуазной наукой.
Игнорируя классовую сущность литературных явлений, буржуазные ориенталисты подменяли исследование творчества отдельных писателей и закономерностей литературного процесса простым реестром авторов и книг, устанавливали периодизацию литературы по годам царствования того или иного властителя, той или иной династии. Занимая обычно еще более консервативно-формалистические позиции, чем филологи-западники, ориенталисты ликвидировали по существу самое литературоведение как науку, подменив ее библиографией, лексикологией, эпиграфикой, чем угодно, в лучшем случае... текстоведением.
На всем этом не стоило бы долго останавливаться, если бы измышления буржуазных востоковедов, с давних пор проникшие в университетское и школьное преподавание, не приобрели силу укоренившегося предрассудка. К сожалению, не избегли влияния буржуазного востоковедения и некоторые советские авторы, изображавшие таджикскую литературу как тень иранской, рассматривавшие классическую поэзию как единый поток.
1*
3


|Т|
1А.
АВ
Только советское востоковедение, вооруженное марксистско-ленинской методологией и, в частности, высказываниями И. В. Сталина об историческом пути развития таджикского народа, в состоянии правильно осветить прошлое таджикской литературы, понять закономерности и особенности ее развития.
Восстанавливая историческую правду о классической литературе таджиков, советская наука разоблачает и отметает измышления буржуазных востоковедов, заслоняющие от советского читателя подлинное содержание и достоинства древней поэзии этого народа.
Большую помощь в этом может оказать изучение таджикского фольклора; оно поможет, в частности, обнаружить и осмыслить народные, демократические элементы в письменной литературе. Чрезвычайно ценны в этом смысле сохранившиеся в таджикском народе предания о поэтах-классиках. Народная память раскрывает обычно сущность творчества поэта так, как его воспринял и оценил сам народ. Именно любовное, бережное отношение к этим народным оценкам, сочетаемое с критическим анализом письменных источников и, прежде всего, произведений самих классиков, дало возможность основоположнику советского таджикского литературоведения Садриддину Айни восстановить образы старых мастеров поэзии: Рудаки, Фирдоуси и других.
Выявление закономерностей многовекового развития таджикской литературы на основе марксистской методологии помогает уяснить и многие общие вопросы культуры, вокруг которых идет в настоящее время ожесточенная борьба между передовым, демократическим лагерем и лагерем реакционным, империалистическим.
ОСНОВНЫЕ ВЕХИ РАЗВИТИЯ ТАДЖИКСКОЙ ПОЭЗИИ
В марте 1925 года, когда собралась первая партконференция Таджикистана, товарищ Сталин обратился к таджикскому народу со следующими воодушевляющими словами привета:
«Привет Таджикистану — новой Советской Республике трудящихся у ворот Индостана... Таджики имеют богатую историю; их большие организаторские и политические способности в прошлом ни для кого не составляют тайны. Работники Таджикистана!.. Покажите всему Востоку, что вы являетесь лучшими потомками своих предков, крепко держащими в своих руках знамя освобождения». («Правда Востока», № 58, 12 марта 1925 г.)
Одним из ярких проявлений выдающихся творческих способностей таджикского народа является его передовая классическая поэзия. Корни этой поэзии уходят в глубь веков. На обширных пространствах Средней Азии (включая нынешнюю территорию Хорасана и Северного Афганистана) задолго до нашей эры, в условиях" первобытно-общинного строя, как результат скрещения и смешения племен, преимущественно скифских, сложились восточно-иранские племена и народности Средней Азии. По обе стороны Аму-Дарьи находились оседлые народности: у верховьев реки, на территории Балха (в нынешнем Северном Афганистане), Памира и приамударьинских горных районов Таджикистана — бактрийцы; у среднего течения Аму и в бассейне Зеравшана — согдийцы; у устья реки и в районе Аральского моря — хорезмийцы. Оседлые оазисы окаймлялись союзами кочевых племен саков, массагетов и тохаров. Эти племена и народности являются одними из предков всех среднеазиатских народов.
Все эти ираноязычные народности и племена никогда не представляли чистой расы, не были «чистокровными арийцами», пришельцами-победителями, как голословно утверждали буржуазные историки. Известно, что теория чистой расы — это реакционный вымысел, миф. Наукой доказано, что восточноиранское население сложилось из различных этнических элементов Средней Азии, обитавших здесь непрерывно с первобытной эпохи. С незапамятных времен соседствовали с восточно-иранским населением также тюркоязычные племена Средней Азии.
Таджикский народ в процессе своего образования и складывания из разных племен и народностей в наибольшей мере вобрал в себя и сохранил восточно-иранский этнический элемент и ираноязычную речь.
4


«...Таджики это... самый древний народ Средней Азии...—сказал товарищ Сталин на приеме участников декады таджикского искусства в Москве руководителями партии и правительства в апреле 1941 года. — Из всех нерусских мусульманских народов на территории СССР таджики являются единственной не тюркской,— иранской народностью». (См. серия «Классики таджикской литературы», редакционное предисловие. Таджикгосиздат, Сталинабад, 1949 г.)
Обособление восточных иранцев Средней Азии (предков таджиков) от западных иранцев (предков персов) произошло в глубокой древности, задолго до нашей эры. Это обособление не разрывало культурной связи и взаимовлияния этих народностей. Однако, хотя они этнически и по языку родственны друг другу, это, как правильно отмечает Б. Гафуров в своей работе «История таджикского народа в кратком изложении», «не дает никаких оснований среднеазиатских иранцев — таджиков — смешивать в историческом и культурном отношении с западными иранцами, как это делают буржуазные ориенталисты. Таджикский народ имеет свою собственную, самобытную и не зависимую от персов культуру, свои культурные традиции, свою историю».
Предки таджикского народа создали на своих древних языках большую устную и письменную художественную литературу. К ней относятся прежде всего величественный героический эпос и богатая мифология: об извечной борьбе сил света и добра против сил мрака и зла, о победе кузнеца Нова над драконом Заххоком, о богатырских подвигах Рустама, Барзу, Исфандиора и других. Эти эпические сказания в несколько измененном виде сохранились в более позднем по времени таджикском фольклоре и особенно в «Шахнамэ» Фирдоуси.
Памятником этой древней литературы является также «Авеста», ставшая священной книгой религии Заратуштры, зороастризма, зародившегося в Средней Азии еще за несколько веков до нашей эры. «Авеста» содержит, однако, не только предписания религии, освящающие царскую власть и господство аристократии и жречества над народными массами. В «Авесту» вошло и множество древнейших мифов, народных преданий о героических делах легендарных предков таджиков, в ней опоэтизированы труд и нравственные устои того времени. В одной из книг «Авесты» можно прочитать, например, такие строки:
«Тому, кто не ленится пахать землю левой рукой и правой, правой рукой и левой, тому земля воздает великим обилием, как любящая молодая жена своему возлюбленному... Ему так говорит земля: «О ты, который пашешь меня левой рукой и правой, правой рукой и левой! Здесь буду я вечно рожать безустали, давать всякого рода корм, давать хлеб в изобилии». Тому же, кто не пашет землю левой рукой и правой, правой рукой и левой, тому земля говорит так: «О ты, человек, вечно будешь ты стоять у чужого порога, среди тех, кто просит хлеба, вечно будешь ты ждать, когда тебе вынесут отбросы те, у кого обильно богатство...»
«Когда всходит ячмень, дэвы содрогаются, когда тучнеют хлеба, сердца у дэвов замирают, когда мелют зерно, дэвы стонут, когда всходит пшеница, дэвам погибель. В доме том, где уродилась пшеница, им уж нет житья, от того дома они бегут, где хлеб в изобилии. Это равно тому, как если бы в глотке у них каленым железом ворочали».
В другом месте «Авесты» рассказывается о чудесной земле справедливости и благоденствия и о борьбе со злым змеем Заххоком. Эти предания в различных вариантах продолжают жить в таджикском эпосе.
Из значительной литературы на согдийском, хорезмийском и тохарском языках,— литературы, развившейся преимущественно в период господства рабовладельческих отношений в Средней Азии и зарождения здесь феодализма (IV—VII века),—дошли до нас лишь немногие отрывки.
Для образца приводим сохранившийся на согдийском языке отрывок из большого, видимо, сказания о подвигах Рустама и его битвах с дэвами. Рустам, как известно, наиболее излюбленный герой таджикского фольклора. Он стал также центральной фигурой эпопеи Фирдоуси «Шахнамэ».
«Рустам преследовал дэвов до самых ворот города. Многие пали под копытами его коня... Войдя в город, они заперли за собой ворота. Рустам покрыл себя здесь великой славой. На обратном пути пришел он на прекрасный луг и расположился на нем, расседлав коня и пустив его пастись. Сам же снял свое снаряжение, поел, насытился, расстелил одежду, лег и уснул. Дэвы собрались тогда толпой и сказали друг другу: «Великий позор, великое горе нам! Один единственный всадник одолел нас, осадил город!..» От
5


■У УДЯТ Ш71М ТВНУШДУШТМУ ИИТВД7ИТ—Т—ТЦК V гз V КД У т 1Г; тВВтВти^В
► ♦ -О- * ♦ 4
■АПАН АВ АОВАКАЯВВАНАН АЯВ АМ АН АВВАЯЯ АИО А ВА В «Ш^В^а^ВАНА!
ворили они ворота, и множество дэвов пошло: многие на колесницах, многие на слонах, многие :-:з сзиньях, многие на лисицах, многие на собаках, многие на змеях и ящерицах, многие пешком, многие летели, словно ястребы, а многие—головой вниз и ногами кверху. Шли долгое время. Они обрушили на землю ливни, снега, град и гром; они издавали вопли, изрыгали огонь, пламя и дым. Они отправились на поиски доблестного Рустама. Рахш огнедышащий пришел и разбудил Рустама. Тот проснулся, быстро надел на себя одежды из шкур пантеры, привесил колчан свой, вскочил на коня и ринулся на дэвов. Издали увидев воинство дэвов, он сказал Рахшу: «Не бойся!»—а сам обратился вспять. Дэвы же, увидев его бегущим, устремили вслед за ним своих боевых коней. Пешие говорили друг другу: «Теперь мощь Рустама сломлена. Он не посмеет вступить с нами в бой. Не упустите его и не сожрите его; захватим живьем и подвергнем его лютой казни». Так ободряли они друг друга, испуская бешеные вопли и мчась в погоню за Рустамом. И тогда Рустам повернул коня и бросился на дэвов, как яростный лев на добычу...»
Этот отрывок и другие свидетельствуют о прямой связи устного народного творчества и средневековой поэзии таджиков с древней литературой предков таджикского народа.
Уже задолго до арабского проникновения в Среднюю Азию (VII век)усиление экономических и культурных связей между отдельными районами и рост городской жизни породили тенденцию к слиянию ряда восточно-иранских народностей, преимущественно оседлых, в один, таджикский народ. Насильственная ассимиляторская политика арабских завоевателей вначале несколько затормозила этот процесс, однако активная борьба народных масс и их непрерывные в осстания против арабского ига усиливали указанную историческую тенденцию и содействовали завершению процесса образования таджикского народа.
Почти двести лет подавляли арабские захватчики родную речь и культуру таджиков. Однако народ сумел преодолеть иноземный гнет, развернуть свои творческие силы и породить свою поэзию на сложившемся к тому времени таджикском языке, называвшемся тогда «дари».
В этих условиях борьбы за государственную независимость сложилось таджикское феодальное государство Саманидов (875—999), включившее в себя большую часть Средней Азии, Северный Афганистан и Хорасан. Культуре арабских завоевателей были противопоставлены таджикский язык, таджикская культура. Династия Саманидов не могла не культивировать родную речь и литературу, используя это в своих целях — для укрепления своей власти и влияния на массы.
Разговорный язык таджиков «дари» стал литературным языком, и с IX века на нем развилась письменная поэзия. Таким образом классическая литература на таджикском языке насчитывает тысячу с лишним лет.
На первом этапе развития таджикской средневековой поэзии (X—XV века), так называемом раннеклассическом, ее народные истоки давали себя знать с особой силой. Родоначальником этой поэзии был народный певец и музыкант Рудаки, взятый во дворец Саманидов и изгнанный оттуда к старости. Рудаки родился в горном кишлаке Панджрудак (нынешнего Пенджикентского района, Таджикской ССР) и здесь же умер в 941 году. Именно к этому раннеклассическому этапу относится и деятельность наиболее выдающихся представителей таджикской культуры феодального периода во главе с Абулькосимом Фирдоуси и Абуали Сино (Авиценна).
«Таджики — это народ, чья интеллигенция породила великого поэта Фирдоуси, — сказал товарищ ■Сталин на приеме участников декады таджикского искусства в Москве,—и недаром они, таджики, ведут от него свои культурные традиции». (См. серия «Классики таджикской литературы», редакционное ■предисловие. Таджикгосиздат, Сталинабад, 1949 г.)
Здесь необходимо отметить, что вследствие распространения языка «дари» (называвшегося также «фарси») и таджикской классической литературы в Иране и наличия (особенно в X—XV веках) тесных культурных связей между таджиками и западными иранцами (персами), некоторые таджикские классики вошли также и в персидскую литературу. Не отрицая права иранского народа на это наследие, необходимо со всей определенностью подчеркнуть культурный приоритет таджикского народа в порождении этой раннеклассической поэзии. Выросшее под влиянием этой поэзии и с ней неразрывно связанное творчество поэтов Саади и Хафиза, выходцев из Шираза (Южн. Иран), также вошло органически в
6


историю таджикской литературы *. Это нашло свое отражение в национальном самосознании советского таджикского народа. В этом смысле «Правда» писала в передовой статье 24 апреля 1941 года:
«Очаровательное своеобразие таджикского искусства заключается в том, что оно созидается и утверждается на базе древней, высокой, и прекрасной культуры. От Фирдоуси, Хафиза и Саади ведут таджики свои культурные традиции».
В XIII—XIV веках в результате опустошительного монгольского нашествия временно ослабела творческая деятельность в старых таджикских литературных центрах. Многие одаренные таджикские поэты, вынужденные творить вдали от своей родины, остались, однако, верны своему родному языку (например, Джалолиддин Руми, он же Балхи,— в Малой Азии, Амир Хисроу — в Северной Индии, Камоль Худжанди — в Тебризе и т. д.).
В XV веке восстанавливается литературная жизнь в Самарканде, Бухаре и Герате. В творчестве таджикских писателей этого века во главе с Абдуррахмоном Джами расцветают лучшие традиции ранних веков классической поэзии.
К концу этого этапа усиливается тесная взаимосвязь таджикской и узбекской литератур, восходящая к глубокой древности и выражавшаяся во взаимовлиянии народного творчества двух народовсоседей, в появлении двуязычных поэтов (например, уже в XIV веке Хорезми) и др. Большую роль в укреплении этих связей сыграла творческая дружба Джами и Навои. Растет число двуязычных авторов. Во всем этом находит своеобразное отражение дружба двух народов — узбекского и таджикского, — сложившаяся на основе вековой борьбы обоих народов против общих врагов.
Второй этап в развитии таджикской дооктябрьской поэзии, так называемый позднеклассический, охватывает XVI—XX века (до 1917 года) и протекает преимущественно в Бухарском ханстве. Как и предыдущий, этот этап также знал творчество больших писателей, насыщенное мотивами острого социального протеста. Исторические условия затянувшегося средневековья и застоявшегося феодализма Бухарского ханства, беспрерывные междоусобные войны ханов, экономическая отсталость, невыносимый политический гнет привели к резкому упадку придворной и официальной религиозно-мистической поэзии. Здесь воцаряются бессодержательная выспренность и намеренная вычурность. Этой поэзии противостояло творчество поэтов, преимущественно из среды городских ремесленников, например, ткача Саидо Насафи и других.
К концу этого этапа, под воздействием освободительных идей, проникших в Бухарское ханство из России, возникает просветительское течение в литературе (Ахмад Дониш и его последователи).
Таковы вкратце основные вехи развития таджикской литературы феодального времени.
В результате Великой Октябрьской социалистической революции таджикский народ с помощью русского народа под руководством партии большевиков вступил в социализм, минуя мучительную стадию капитализма. Под знаменем советской власти, в борьбе с врагами народа, таджики сложились в нацию и образовали свое национальное советское государство.
Таким образом в нацию таджикский народ сложился не в условиях зарождающегося капитализма, а после революции, в условиях подымающегося социализма. Говоря о характерных особенностях советских республик Востока, И. В. Сталин подчеркивает, что в этих республиках народы «... развиваются и консолидируются, как нации, не под эгидой буржуазных порядков, а под эгидой Советской власти. Это беспримерный факт в истории, но это всё же факт» (И. В. Сталин, Сочинения, т. 7, стр. 135).
Расцвела таджикская культура, социалистическая по содержанию и национальная по форме. Начался принципиально новый период таджикской поэзии, ставшей подлинно народной, развивающейся на основе большевистской партийности, под благотворным влиянием русской культуры, как органическая часть всесоюзной советской литературы. Таджикская советская литература оказывает и будет оказывать все большее революционизирующее воздействие на литературы порабощенных народов Востока, особенно в странах с персоязычным населением, содействуя правильному, критическому освоению литературного наследства и прокладыванию новых путей в поэзии.
1 Характерно, что Хафиз называет язык своих стихов «дари», употребляет некоторые специфические и таджикские языковые формы и указывает источником своего вдохновения «Ходжент и Хорезм».
7


НАРОДНАЯ ТЕНДЕНЦИЯ В ТАДЖИКСКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ
До нас не дошло письменных памятников таджикского фольклора, относящегося к периоду средневековья. Впервые произведения народного творчества на таджикском языке стали записывать лишь в советское время, и тогда выявилось, что народное творчество восходит к большой древности, что оно всегда было богато идейным содержанием и наполнено страстью борьбы.
Еще старый арабский автор X века Макдиси, описывая «климаты земли», отмечал непокорный нрав дедов и прадедов таджикского народа; он писал, что в Самарканде «положение неимущих бедственно, население восстает против своих эмиров, народ непокорен и горд». И действительно, народные волнения непрестанно, с неизбывной силой вспыхивали то тут, то там, выливаясь порою в могучие восстания.
Не случайно придворный хронист в XVII веке сетовал на то, что «народ Бухары непокорен и склонен к восстаниям и мятежам».
В устном творчестве таджикский народ изливал свою душу. Песня труда и любви, протеста и борьбы сопровождала таджика от колыбели до могилы.
Издавна живут в народе прекрасные поэтические сказания—дастаны о чудесной земле, царстве света, труда и справедливости (в более позднем по времени эпосе «Гуруглы» эта земля именуется «Чамбул»). Этой стране угрожают многочисленные враги извне и изнутри: и дракон Аждахо, и злые дэвы, и жестокие цари-захватчики (Афросияб, Туробшах, Кишварподшо, Райхан-араб), и подлые изменники. Против всех этих сил зла и коварства выступают любимые народом богатыри: Рустам, Сугдынча, Авазхан и другие. В конце концов побеждает правда.
В одной из песен «Гуруглы» описывается, как народ, изгнав захватчиков, сам избирает себе царя из дехкан:
Припомнил годы старые султан,
Разбить казну Кишвара приказал,
Деньгами стали одарять дехкан.
Дехкане для себя нашли царя:
Простой дехканин ими править стал,
Отраду обездоленным даря.
В этих эпических сказаниях с их многочисленными вариациями обнаруживаются напластования преданий, складывавшихся в течение веков и тысячелетий; многое в них является отражением реальных исторических фактов (например, арабского и монгольского завоеваний). В этом эпосе нашла свое выражение извечная мечта о справедливом общественном строе.
Многообразны и богаты и другие формы устного поэтического творчества: пословицы, воплотившие вековую народную мудрость, четверостишия и песни, в которых слышатся не только стоны обездоленных людей, но и торжество труда, покоряющего силы природы, и радости любви, и нежность материнской ласки, и клич борьбы крестьянских повстанцев, и стремления к лучшей жизни и человеческому счастью.
Переживания, думы и чаяния народные находили свое отражение не только в устной поэзии, но и в творчестве писателей, людей из различной социальной среды. Именно устное творчество породило письменную поэзию феодального времени. Не дворец, а народ создал эту поэзию.
Об этом свидетельствует уже первое упоминание (приводимое арабоязычным автором — историком Табари) о песне на таджикском языке, относящейся еще к началу VIII века. Речь идет о том, как население Балха насмешливой песней встретило арабского наместника, вернувшегося с позором после неудачного похода против горных таджиков Хутталяна (ныне область Куляба). Песня эта, особенно прелестная своими простонародными, бытующими и поныне, оборотами, начиналась так:
Из Хутталяна он бежит,
Обесчещенный, дрожит.
Рассматривая творчество наиболее ранних представителей письменной классической поэзии, можно заметить в нем проявление двух истоков: народного и придворного. Четыре поэта оспаривают пальму хронологического первенства в таджикской поэзии. Их имена: Абухафз Согди Самарканди, Ханзала Бод-
8


дтят ЕНУяа'Фпатаятянтив'штив^'нн'гвя'т'тФвятп&твнФвн'Фво'уе^пщ'ФМ'УЭ
■ ■ щ ^ ^ ^ <► ♦ ♦ ♦ ♦ <► ♦ ♦ <► ♦ ^ Ц
гиси, Аббос Марвази и ибн Васиф Сагзи. Если дошедшие до нас отрывки свидетельствуют о подобострастно-одическом, придворном характере виршей двух вторых поэтов, то народные истоки творчества первых двух становятся ясными для каждого беспристрастного исследователя.
Целиком, например, совпадает с народными песнями и по своему содержанию и по форме двустишие Абухафза Согди Самарканди:
Горной серне по пустыне бегать нелегко-о!
Без возлюбленной по жизни пройти нелегко-о!
О четверостишии Ханзала Бодгиси существует следующее предание. Ханзала писал:
Быть может, первенство и слава сокрыты в алчной пасти льва,
Так что же, вырви их у зверя и утверди свои права!
Иль обрести и честь и славу, или, как следует бойцу,
Бесстрашно ринуться в сраженье и встретить смерть лицом к лицу!
Эти стихи о мужестве и благородстве настолько вдохновили одного безвестного табунщика, что он годами упорства и подвигами добился положения блестящего полководца.
Не дворец Саманидов породил таджикскую классическую поэзию, и не «пир и бой» были ее первыми мотивами, как это голословно утверждали буржуазные ориенталисты.
При вторжении арабских завоевателей таджикская аристократия в своей значительной части изменила народу, самоотверженно боровшемуся против иноземных захватчиков. В VII и VIII веках она шла на службу к арабам и утратила свой родной язык и свою культуру.
Язык и поэзию сохранил таджикский народ, неуклонно отстаивавший свою независимость. Именно благодаря борьбе народа аристократии удалось создать независимое от арабского халифата государство во главе с династией Саманидов. Местной аристократии и Саманидам ничего иного не оставалось, как обратиться к народу, к его языку, культуре, традициям и его поэзии.
Несомненно, что устное творчество в более прямой форме, чем письменная литература, отражало дух и стремления крестьянских и городских масс. Однако и в письменной литературе феодального периода народная тенденция выступает достаточно отчетливо у отдельных, выдающихся авторов, хотя и в своеобразном преломлении. Она выражается, прежде всего, в содержании поэзии: в мотивах безбожия и антидеспотизма, в гуманистическом восхвалении труда, в темах борьбы против завоевателей и угнетателей, в’ различных ересях, в идеях, направленных против религиозной проповеди покорности, против воспевания царей и вельмож. В области фермы народная тенденция проявляется в применении реалистических изобразительных средств в противовес условно-символической иконописи, в поэтике народной песни, в острословии и сатире в противовес напыщенности панегирической оды.
Таджикская классическая литература, таким образом, не едина ни по своему содержанию, ни по форме. Совершенно четко можно различить в этой литературе (иногда даже в произведениях одного и того же автора) две противоположные, противоборствующие тенденции: одну — феодальную (аристократическоклерикальную), другую — народную.
Эта народная тенденция в классической поэзии в условиях средневековья не могла, за некоторым исключением, проявляться в прямой и неприкрытой форме. Поэты того времени, большей частью выходцы из феодальной интеллигенции, находились в подневольном положении при дворах. Смелое, вольнолюбивое слово укрывалось за иносказаниями, умолчаниями и намеками.
Все это затрудняет понимание существа их поэзии и требует изучения своеобразных форм проявления народной тенденции на разных этапах и у разных авторов.
* * *
В первые века классической поэзии народные истоки, как уже отмечалось, давали себя знать в наибольшей мере. Для творчества Рудаки него окружения характерно почти полное отсутствие религиозных мотивов, мистических образов; характерно художественное выражение гуманистической народной мудрости и живое восприятие природы и радостей бытия. От дошедших до нас отрывков из произведений ранних
2 Антология таджикской поэзии
9


ржмтмтвизтзм у—тиитжатиятмтмтмт
■Ш1НШлНШл№аШВаВ4НЛа!
▼ I
1л1
▼
▲I
▼I
▲
▼I
▲I
•«
АН
поэтов веет чистотой юности, свежестью образов, естественной простотой и остроумием; эти произведения не скованы еще условностью формы и выспренностью, столь характерными для более поздних веков.
Тогда же складываются и основные виды поэтических произведений классического периода: рубои, газель, касыда, маснави и китъа. Эти поэтические формы постепенно осложняются, диференцируются; появляются особые виды касыд (по содержанию): марсия (траурная), хаджвия (сатирическая); газель органически вплетается (с тем же метром и монорифмой) в касыду в виде лирического вступления (насиб) или описания красот природы, какого-нибудь предмета и т. п. (васф).
Из народного, в основном силлабического стихосложения, вырастают усложненные литературные метры, строящиеся на чередовании долгих и кратких слогов. Метры, наиболее распространенные в первые века, простые и плавные, несут на себе явные следы их народного происхождения.
Рудаки одинаково прославился своими газелями и касыдами. Им были написаны не дошедшие до нас (за исключением небольших отрывков) дидактические и сказочные поэмы. Все указанные выше поэтические виды и разновидности нашли в нем своего совершенного зачинателя.
К первым векам классической поэзии относятся также: героическая эпопея Фирдоуси «Шахнамэ», содержащая в себе многочисленные лирические отступления и несколько, по существу, самостоятельных романтических поэм («Золь и Рудоба», «Бижан и Манижа» и другие); замечательные рубои Абуали Сино и Омара Хайяма; возвышенные оды и нежные газели Унсури, Фаррухи, Манучехри; «муназира» (тенцоны) и героическая поэма Асади; романтическая поэма Фахриддина Гургони; философские стихи Носира Хисроу.
На примере творчества наиболее выдающегося выразителя раннеклассической таджикской поэзии, великого Фирдоуси, можно проследить, как проявляется народная тенденция в творчестве поэта феодального времени.
Фирдоуси творил в период, когда закладывались основы таджикской государственности. Его творчество отражает социальные процессы того времени, в том числе и борьбу народа против иноземного господства. Обращаясь к образам прошлого, Фирдоуси зовет не назад, но призывает прежде всего к установлению нового величия народа и страны.
Вместе с тем, выходец из землевладельческой аристократии, Фирдоуси отразил в споем творчестве классовые взгляды своей социальной среды. Отсюда у него нередко романтизация прошлого, древних шахов, проповедь аристократически-рыцарской этики и т. п.
В «Шахнамэ» Фирдоуси можно обнаружить две скрещивающиеся линии. Одна находит свое выражение в идеях, свойственных аристократической среде, например, в восхвалении аллаха, в панегирическом посвящении султану поэмы «Шахнамэ», в последовательной защите легитимизма, а также в формальной структуре поэмы, разделенной на пятьдесят частей соответственно пятидесяти царствованиям легендарных и исторических шахов, почему поэма и называется «Книга царей». Вторая линия находит свое выражение в неслыханном для того времени восторженном панегирике разуму, немедленно следующем за риторическим восхвалением аллаха, в поэтизировании народных преданий и легенд, в антиисламской направленности, в сочувственном изображении, вопреки официальной традиции, крестьянского восстания Маздака, в фактической структуре поэмы, состоящей в том, что центральная часть (почти две трети всей поэмы) посвящена не царям (часто изображаемым довольно убогими), а популярнейшим в народе богатырям Рустаму и Исфандиору и, наконец, в завершении поэмы острой сатирой на правящего султана Махмуда (коему вначале была посвящена поэма).
Побеждает в творчестве Фирдоуси вторая линия. К нему могут быть полностью отнесены замечательные слова, сказанные М. Горьким в его «Истории русской литературы»: «...Писатель, богатый знанием жизни, так сказать, перегруженный опытом, в своих художественных обобщениях выходит из рамок классовой психики, возвышается над тенденциями класса».
И в «Шахнамэ» Фирдоуси основное — не то, что отражает его классовую ограниченность. Основное— прогрессивные и гуманистические идеи, выраженные в высокохудожественной форме, в образе простого человека из народа, легендарного кузнеца Ковы, поднявшего восстание против царя-дракона Заххока (объявленного Фирдоуси арабом!) и сделавшего свой кузнечный фартук знаменем мятежа. Поэма Фирдоуси резко противостоит мертвящим канонам мусульманского правоверия, в ней даются замечательные картины
10


1ТВВТВ
ЦН*И
смелости, героизма и ума женщины, в ней содержатся намеки на содружество людей разных племен и вероисповеданий.
Во всем этом и состоит неувядаемая прелесть «Шахнамэ». Потому таджикский народ и воспринимает ее не как «Книгу царей», а как «царь-книгу» своей поэзии.
• • *
По-своему, своеобразно и противоречиво, отражает народную идеологию Омар Хайям. Конечно, его пессимистические призывы к отрешенности от мира сего или проповедь девиза «лови мгновенье!» не представляют чего-либо прогрессивного. Однако надо помнить, что он творил в условиях, когда Вся общественная жизнь находилась под прессом религиозного фанатизма исламского духовенства, о чем сам Хайям писал в одном из своих научных трудов: «...Мне сильно мешали невзгоды общественной жизни. Мы были свидетелями гибели людей науки, число которых сведено сейчас к незначительной кучке, настолько же малой, насколько велики ее бедствия. На этих людей суровая судьба возложила большую обязанность посвятить себя в эти тяжелые времена усовершенствованию науки и научным исследованиям».
В одном из рубои он говорит:
То не моя вина, что наложить печать Я должен на свою заветную тетрадь.
Но даже и в его далеких для нас четверостишиях содержится в скрытой форме некий протест против того официального «благополучия» под сенью исламской реакции, которое должен был славословить придворный поэт. А в многочисленных «вакхальных напевах» Хайяма мы слышим вовсе не пьяную разнузданность, а кощунственный вызов ханжескому запрету вина, установленному исламом. Именно зта сторона — вакхическое восхваление разума — так ярко выражена в великолепном рубои:
Рабы застывших формул осмыслить жизнь хотят;
Их споры мертвечиной и плесенью разят.
Ты пей вино, оставь им незрелый виноград,
Оскомину суждений, сухой изюм цитат.
Зато в более откровенной и острой форме, чем кто-либо из классиков, Хайям выразил народную свободолюбивую мысль в своих гуманистических четверостишиях, содержащих резкое отрицание религии и клерикализма. В своих поэтических высказываниях Хайям приходит к порогу материалистического мировоззрения. Не нуждаются ни в каких комментариях такие его четверостишия, выдержавшие: почти восьмивековое испытание времени:
Дух рабства кроется в кумирне и в Каабе.
Трезвон колоколов — язык смиренья рабий,
И рабства черная печать равно лежит На четках и кресте, на церкви и михрабе.
Единственной формой своих стихов Хайям избрал исконно таджикскую народную форму рубои. Всего лишь сотня переживших века четверостиший сделала бессмертным имя поэта.
# * *
Особо нужно остановиться на творчестве Носира Хисроу, в значительной мере связанном с бурным народным антифеодальным движением X—XI веков, проявившимся в так называемом карматстве (иначе — раннем исмаилизме).
Это движение возникло на основе борьбы свободных крестьяи-общинников против все усиливавшегося закабаления их подымавшимся феодализмом. Оно проходило под лозунгами своеобразного кресгьян-
2*
11


■Т1
►
- Ял1
ского «уравнительного коммунизма», выдвигало прежде всего требования общности земли и имущества и, как все крестьянские движения средневековья, было облечено в форму религиозной ереси. Руководство этим движением захватили в свои руки реакционная аристократия и духовенство, использовавшие борьбу народных масс в своих интересах и в династических распрях. Идеология карматства в конечном итоге приобрела изуверско-мистический характер.
Внутри карматства, внешне выступавшего как некое единое течение, нужно поэтому всегда отличать его народную, крестьянскую стихию от политиканства аристократической верхушки, а в карматской философии — элементы рационализма и отголоски античной философии от реакционного мистицизма.
В разной мере примыкали к карматскому движению почти все выдающиеся представители раннеклассической литературы. Элементы философских взглядов карматства встречаются у Рудаки, Фирдоуси, Абуали Сино и Хайяма.
Прямым, открытым проповедником карматства выступал Носир Хисроу. В своих философских трудах и во многих одических произведениях он оставался в плену религиозно-мистических представлений и средневековых предрассудков. Но сквозь религиозные тенета прорывался его страстный дух мужественного богоборца, неутомимого искателя правды и справедливости, бескорыстного мечтателя об облегчении тяжелой доли труженика:
К чему различие меж существами мира,
Когда ты создал все и для всего — судья?
Ведь доля богача — бескрайна, словно море,
А доля бедняка — лишь утлая ладья.
Его мучительные искания ответа на основной философский вопрос — о соотношении духа и материи очень сдержанно выявляет следующее автобиографическое признание в книге «Сафарнома» («Книга путешествия»):
«В городе Каин я видел одного человека по имени Абумансур Мухаммад ибн-Дуст. Он, как говорили, обладал познаниями во всех науках — ив медицине, и в астрологии, и в логике. Он задал мне такой вопрос:
—■ Как ты полагаешь, есть ли какая-нибудь материя за пределами небесного свода и звезд?
— Материей,— ответил я,— мы называем только то, что находится под этим небесным сводом, все остальное же нет.
— А как ты думаешь,— спросил он,—-есть ли за пределами этих сводов что-нибудь нематериальное?
— Неизбежно,— ответил я,—- ибо мир ограничен, и пределом его считают свод сводов. Пределом же называют то, что отделяет одно от другого. Если это установлено, приходится сделать вывод, что то, что находится за пределом небесного свода, не похоже на то, что в его пределах.
— Так,— продолжал он,— если разум заставляет принять существование этого нематериального, то есть ли у него, в свою очередь, предел? Если есть, то до каких пор он простирается? Если же нет, то каким образом безграничное может быть преходящим?
О таких вещах мы толковали некоторое время.
— Все это чрезвычайно смущало меня,— молвил он.
Я заметил:
— Кого это не смущало?..»
О том, как далеко ушел в своих исканиях Носир Хисроу, особенно свидетельствуют некоторые его стихи. В них идеология крестьянской стихии внутри карматского движения нашла свое наиболее яркое выражение. В этом их познавательная и художественная ценность.
* * *
Обычно отмечают, что творчество всех таджикских поэтов, особенно после монгольского нашествия, носило суфийскую окраску.
Возникновение суфизма относится к IX веку. В этом нашло тогда, в известной мере, свое отражение недовольство и разочарование неимущих слоев населения (преимущественно городского, ремесленного)жиз-
12


неиным укладом, сложившимся при исламе. От ислама они ожидали облегчения своей участи, но не получили его. В отличие от карматского движения, принимавшего порою бурные формы народных возмущений, в суфизме отразилось пассивное разочарование, переходившее преимущественно в аскетизм, абстрактные поиски правды. В идеологии суфизма нет прямого отрицания ислама, он лишь вольно истолковывается суфизмом и сочетается с осколками древних, преимущественно зороастрийских верований. Особого распространения достиг суфизм именно после монгольского нашествия, с начала XIII века.
С течением времени суфизм становился удобным орудием господствующей верхушки в ее стремлении одурманивать массы с помощью религии. Суфизм во всем разнообразии его направлений, толков и орденов все больше приручался, из еретического становился официальным, покровительствуемым проявлением мусульманского благочестия.
Суфизм использовал для обоснования и разъяснения веры особую эротическую символику и натуралистические образы плотской любви. Эти образы и символы выражали довольно туманное учение о том, что человек, взыскующий истины — божества, должен пройти ряд ступеней искания, ряд этапов познания,— с тем, чтобы на высшей ступени полностью слиться с божеством. Проповедниками суфизма были различные братства бродячих монахов — дервишей, юродивых.
Ограничиться в характеристике суфизма лишь его официальным направлением было бы неверно. С первых веков развития суфизма в нем выделяется философско-еретическая струя. В условиях мусульманского фанатизма и мракобесия, когда духовенство попросту запрещало людям мыслить, суфизм был, по существу, единственно возможной формой философствования.
Различные философы-суфии, используя абстрактность суфизма и отсутствие у него твердых догм, могли, как выражались они сами, «давать простор птице своей мысли». В их произведения просачивались элементы греческой классической философии, а среди них порою и неясные отзвуки древних материалистических учений. Идея пантеизма приводила некоторых суфиев к преддверию материалистического мироощущения, они проповедывали идею благости труда, высокой роли труженика и т. д.
В этом течении суфизма явно проступают сквозь мистическую оболочку оппозиционные настроения к господствующему феодальному строю, освященному исламом и официальным суфизмом. Вот почему это течение может быть названо оппозиционным суфизмом.
Здесь уместно напомнить глубокое замечание Ф. Энгельса о формах антифеодальной оппозиции: «Революционная оппозиция против феодализма проходит через все средневековье. В зависимости от условий времени она выступает то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде вооруженного восстания»^. Маркс и Ф. Энгельс, «Крестьянская война в Германии», Сочинения, т. VIII, стр. 128—129).
История таджикского народа знала все зти три формы оппозиции. Выше говорилось о таких двух формах, как восстание и открытая ересь (карматство). Формой оппозиционного мистицизма было по преимуществу указанное течение суфизма.
Классовой средой, порождавшей оппозиционный суфизм, были, видимо, прежде всего средневековые ремесленники. При всей недостаточной изученности положения и идеологии этого класса можно, однако, считать твердо установленными два ряда фактов. Во-первых, несомненно, что ремесленники представляли общественную группу, наиболее активно боровшуюся против феодальной кабалы в Средней Азии (кроме упомянутых выше народных восстаний, в которых ремесленники играли ведущую роль, достаточно назвать более раннее вооруженное восстание ремесленников в Бухаре в 1206 году,, под руководством Малика Санджара против феодально-теократической знати). С другой стороны, известно, что цехи ремесленников были организованы по типу мистических братств, во главе с «благим шейхом»; их своеобразные статуты-рисоля (трактаты) содержат мистическое освящение ремесла, как некой эманации божественной силы. В оппозиционном суфизме нашли свое причудливое отражение обе эти стороны — оппозиционные настроения и мистическая форма.
Наконец были поэты, для которых суфизм в значительной мере являлся лишь внешней оболочкой, ширмой, за которой удобно было укрывать проповедь вольнодумных и гуманистических взглядов,, воспевать действительную любовь, красоту природы и человека.
Уже в первые века ислама передовые писатели сознательно прибегали к языку иносказаний, о чем может свидетельствовать хотя бы сообщение Носира Хисроу о выдающемся арабском поэте и фило-
75


софе X—XI века Абульала аль-Маарри: «Он составил книгу, названную им «Разделы и пределы». В ней он говорит загадочные речи и приводит красноречивые и странные метафоры, постигнуть которые могут немногие, да и то лишь те, кто изучал эту книгу вместе с ним. Его даже заподозрили в том, что в этой книге он хочет критиковать коран...»
И Абуали Сино приходилось, по собственному его признанию, «вести себя ослом в среде ослиной, где не ослов неверными зовут», прикидываться богобоязненным простачком, писать иносказаниями, предоставляя разумным людям возможность дойти до подлинного смысла его намеков.
Омару Хайяму, Камолю, а позже Саидо и другим в этом отношении было легче: в их время уже в полной мере пользовались натуралистическими аллегориями суфизма; «возлюбленная» означала «господь бог»; «вино» и «опьянение вином» означали «экстаз познания божества» и т. д. Проще всего было им, гуманистам, поэтам радости жизни, разоблачителям ханжества и лицемерия, писать не иносказательно, а прямо о том, о чем им хотелось: о подлинной возлюбленной, о действительной любви, о настоящей живой природе и даже о настоящем безбожии,— предоставляя толкователям возможность искать во всем этом какой-то потусторонний, якобы сокровенный смысл.
Таким образом, хотя суфийская окрашенность поэзии и характерна для творчества большинства таджикских писателей средневековья (особенно XII—XV веков), однако огульная оценка всей литературы этого периода лишь как суфийской не верна и не раскрывает ее существа.
* * *
XIV век был для Средней Азии и Ирана веком, преисполненным всех ужасов монгольского гнета. «Льет кровь наш век жестокий, не ведая пощады» ■— к подобной характеристике, говоря о своем времени, не раз возвращался Хафиз.
Сто лет прошло после вторжения орд Чингиз-хана, предавшего потоку и разграблению города и села таджиков, превратившего цветущие местности в зону пустыни. Не успели еще зажить раны, нанесенные Чингиз-ханом, как начались междоусобные войны феодальных владетелей, усилившиеся с распадом империи Чингиза. Конец же века ознаменовался кровавыми завоеваниями железного хромца Тимура. «Политика Тимура,— пишет Маркс,— заключалась в том, чтобы тысячами истязать, вырезывать, истреблять женщин, детей, мужчин, юношей и таким образом всюду наводить у ж а с» (Архив Маркса и Энгельса, том VI, стр. 185).
Народ непрерывно, уже начиная с XIII века, подымал восстания против ненавистного ига (крупнейшие антимонгольские мятежи: Махмуда Тараби в 1238 году и «сарбадоров» в 1365 году).
Литература, творцы ее долго не могли оправиться от катастрофического удара, нанесенного чингизскими ордами. Хотя мотивы недовольства и составляли существенную черту творчества уже в XIII веке, однако подлинное возмущение, горячий пламенный протест появляются в литературе лишь в XIV веке. И тогда стихия народного протеста причудливо преломляется в поэтическом сознании писателя, выступая преимущественно в формах личного бунта.
Наиболее характерной для этого века является своеобразная лирика протеста; мы находим ее в газелях и Камоля Ходжентского и Хафиза Ширазского и Носира Бухарского.
Уже самый факт составления газелей, стихотворений, воспевавших в простой народной форме человеческие страсти и не восхвалявших аллаха, царей и вельмож, являлся своеобразной формой протеста против господствовавшего уклада и вызовом правоверному исламу, так сказать, протестом в форме умолчания.
Культ вина, прямо противостоявший мусульманскому запрету пить вино, звучал богохульно; воспевание человеческой любви противоречило ортодоксальной проповеди отрешенной подчиненности царю небесному; идея служения возлюбленной противопоставлялась служению земному царю. Мусульманское правоверие и официальный суфизм звали к примирению с действительностью, к рабской покорности и послушанию, а газели великих лириков были своеобразными манифестами вольности.
Брось небесное! На сердце буйно узел развяжи:
Ведь не мудрость богослова в этом сделает почин, —
говорит Хафиз.
14


Камоль Ходжентский (Худжанди), обращаясь к возлюбленной, заявляет:
Камоль султанам не слуга: им дела нет до бедняков.
Тебе же — вечный я слуга, мой мир — могила без тебя.
Остро выражены эти мотивы у Носира Бухорои. Например:
Беседа с другом на пиру — вот радостная цель,—
Затем и льем вино в фиал, затем и нужен хмель...
Единобожье? Что за спор? На виселицу б тех,
Кто уши все про этот вздор нам прожужжал, как шмель.
Мотивы протеста и гуманизма в результате творчества великих лириков настолько органически срослись с газелью, стали ее нормой, что уже любой лирик, складывая газель, не мог не включать в нее подобные мотивы. Впоследствии в результате подобной канонизация газель у некоторых авторов утратила свою остроту, поскольку повторяемые в подражательном рвении одни и те же формулы превратились в штамп. Однако в XIV веке, когда идеи, только еще вводимые Хафизом и Камолем в поэзию, не успели мертвенно застыть, они несомненно производили на читателя огромное впечатление.
Некоторые буржуазные востоковеды объясняют распространенность жанра газели в XIV веке конъюнктурными причинами: мол, при дворах монгольских ханов, не знавших таджикского языка, не было спроса на панегирические касыды, пришлось поэтому волей-неволей переключиться на интимные газели.
Подобное филистерское понимание литературных закономерностей, однако, опровергается хотя бы тем, что восхваляемый официальной персоязычной историографией поэт XIV века Сельман Саведжи благополучно совмещал составление газелей с сочинением высокопарных панегириков своим невежественным, но щедро платившим ему сиятельным хозяевам и меценатам.
На примере творчества Хафиза можно несколько подробнее охарактеризовать проявление бунтарства в лирике XIV века.
Это прежде всего прямое обличение сильных мира сего, лицемерного духовенства и всей их челяди. Буквально через одну-две газели в диване Хафиза, в звучных стихах, воспевающих вино и любовь, попадаются неожиданно словно вырывающиеся из контекста строки, в которых и заключается основной смысл газели. Эти строки преисполнены то бичуюшим сарказмом, то яростным гневом против «святых отцов», блюстителей нравственности — мухтасибов, лицеприятных судей, чванливых вельмож, властительных султанов. Перед нами проходит целая галлерея отвратительных типов, весь синклит нечестивцев в суфийской власянице или в царском венце. Мы слышим здесь и страстные призывы к изменению сложившегося уклада жизни.
Приводим для примера ряд двустиший подобного характера, взятых из разных газелей. Они-то и дают представление об истинном облике Хафиза:
Как ни был бы ты одарен, но если не богат,
От униженья станешь ты по-нищенски горбат.
Зато невежды наверху. Они всегда в цене,
Обласканы, одарены — всегда полны услад.
Нет! Я считаю, что пора людей переродить.
Мир надо заново создать — иначе это ад!
Я не таков, чтоб изнемочь под колесом судьбы:
Скорей сломаю я его, коль не пойдет на лад.
Я — раб величия души, свободной от всего,
Что тенью рабства отдает. Я гордостью объят1
Нет, не сменяю свой венок на царские венцы,
Хоть я, по-вашему, бедняк от головы до пят.
15


С властителями разговор черней самих ночей,
Лишь в ярком солнце для тебя всегда заложен клад.
Но вечны ль эти времена? Поверь, настанет час—
И мир опомнится! И в рай преобразится ад!
Приди же, милая моя: мы небо рассечем И создадим для всей земли невиданный уклад.
А впрочем... Песнями сейчас не славится Шираз...
Пойдем же, друг, пойдем, Хафиз, куда глаза глядят.
Бунтарство проявляется и в самой любовной лирике. Поэзия реальной человеческой любви с ее ярко гуманистической окраской резко противостояла официальной идеологии. В ней, в этой поэзии, находила свой выход тоска по личной свободе, тяга к жизни и восторг перед всем живым. Эта сторона еще ярче выступала в отмеченном выше противопоставлении: служение милой, как раскрепощение от рабского служения царям земным и небесным:
Мой скудный жребий тяжек, подъем дороги крут, ,
Унижен я пред теми, кто гордостью надут.
И только лишь коснувшись кудрей в безумной страсти,
Я гордо выпрямляюсь, не зная рабских пут.
Или:
Пленник шелковых кос — не томится Хафиз,—
В том спасенье его: не слуга он ничей.
С темой любви соприкасается и тема вина. У Хафиза это преимущественно не божественное, не мистическое опьянение, а упоение радостью жизни, ее красотой, всеми ее земными прелестями и усладами, ее поэзией; это бунт против шариатских запретов, против лицемера-мухтасиба и, наконец, философское приятие вечного бытия: «О вечность, хмельная чаша! Хафиз этой чашей пьян!»
Протест Хафиза против существовавшего порядка вещей выражался и в воспевании положительных идеалов. Кто же его положительный герой, противопоставляемый всему синклиту нечестивых? Это — образ «ринда», «бродяги», который столь часто проходит через газели Хафиза: «привольный, как орел», «верный друг», «человек, богатый сердцем и умом», «безумный Маджнун», «сильный духом», «воспламеняющий сердца», — образ, сливающийся с личностью самого Хафиза:
У могилы моей проходя, к ней с любовью прильни:
Станет Меккой она навсегда вольным риндам земли.
В этом образе «ринда» нас привлекает его бунтарская натура, ниспровергающая освященные исламом фетиши и авторитеты. При всем этом протест, выражаемый выдающимися лириками XIV века, носил только индивидуалистический характер.
Дальнейший анализ должен с большей ясностью вскрыть классовые корни идеологии, выраженной в этой поэзии своеобразного протеста. Однако уже и при нынешней степени изученности этого вопроса можно со всей определенностью сказать, что носителями этой идеологии были горожане, население средневековых городов. Эти элементы особенно тяжело переносили экономическую опеку, насильственное вторжение в их частную собственность и производство и прямой грабеж со стороны !феодальных владетелей, — все что давило и задерживало экономический рост этой наиболее культурной и деятельной части средневекового общества. Требования «свободного хозяйствования», экономической самостоятельности, ограничения феодального произвола были в городской среде особенно популярны. В идеологии этот протест выражался в культе свободной, автономной личности, в провозглашении ее права на радости жизни, в вольнодумстве. Лирика протеста и была проявлением этой идеологии.
Не случайно сходство этой идеологии с воззрениями раннего Возрождения па Западе. Здесь сказывается сходство социальной среды—городской, — питавшей гуманистические и протестующие мотивы и настроения в поэзии. Однако ставить здесь знак равенства было бы ошибочно. Возрождение на Западе отражало зарю нового, буржуазного общественного строя. В Средней же Азии и Иране
16


к XIV веку еще не существовало предпосылок этого строя. Феодальные отношения, пронизывавшие все стороны общественной жизни, обнаруживали, особенно в результате монгольского ига, тенденцию к застою.
В этой связи очень поучительно одно замечание Ф. Энгельса в его статье «К истории раннего христианства» о различии между народными движениями феодального периода на Западе и в мусульманских государствах.
Указывая, что «...восстания, как и все массовые движения средних веков, выступали всегда в религиозном облачении,., но всякий раз за религиозной экзальтацией скрывались очень осязательные мирские интересы», — Ф. Энгельс вскрывает причины экономического отставания и застоя в мусульманских странах и приходит к следующим выводам:
«...В народных восстаниях христианского Запада религиозное облачение служит лишь знаменем и замаскировывает нападение на устаревший экономический строй; последний в конце концов рушится, его сменяет новый...» «Своеобразную противоположность этому представляют религиозные восстания магометанского мира... При религиозном облачении все это — движения, вытекающие из экономических причин; но, даже одержав победу, они оставляют неприкосновенными прежние экономические условия. Таким образом, все остается по-старому...» (К- Маркс и Ф. Э н г е л ь с, Сочинения, т. XVI, ч. 2, стр. 410).
Экономическое, политическое и идеологическое всесилие феодального строя в Средней Азии не дало возможности развиться своему Возрождению и в таджикской литературе.
Прогрессивные идеи бунтарства свободной личности, содержащиеся в лирике протеста, скованы, опутаны религиозно-мистическими представлениями. Отсюда известная противоречивость в содержании этой лирики, которая проявляется также в одной из ее центральных тем — любви. Музыка живой, земной любви порою нарушается вторгающимися в иные газели фальшивыми звуками любви божественной.
* * *
Выше отмечалось значение литературного подъема в XV веке и некоторые его особенности. Наиболее ярким выразителем поэзии этого века, народной тенденции в ней был Абдуррахмон Джами. Пользовавшийся огромным арторитетом, он отказался от богатства и придворной славы, избрав скромный образ жизни учителя, путеводителя ищущих истины, и в своих стихах и поэмах проповедывал человеколюбие, трудолюбие и правдолюбие.
После подъема в XV веке в таджикской литературе наступает некоторый упадок, особенно коснувшийся придворной поэзии. Усиление феодальной междоусобицы и раздробленности не благоприятствовало развитию культурной жизни.
Однако с конца XVI века в творчестве передовых поэтов, преимущественно выходцев из городских кругов, из ремесленников, противопоставлявших себя придворным поэтам, наблюдается заметный подъем. Он выражается в усилении социальных мотивов, в повышении воздействующей силы и общественной значимости этой литературы. Таковы, например, сатирические элементы в творчестве Мушфики (XVI век), которого народ рисует«нарушителем спокойствия», «ниспровергателем основ», делает его имя нарицательным для героя народной сатиры. Острая сатирическая струя пронизывает также произведения Восефи, особенно его любопытнейшие мемуары «Удивительные происшествия».
В XVII веке появляются поэты из ремесленных кругов — ткач Мулхам, 'позументщик Фитрат Зардуз и другие. Над ними всеми возвышается фигура ткача Саидо Насафи, выдающегося поэта позднеклассического этапа. Саидо демонстративно отказывался от роли придворного [поэта, предпочитая жить в нужде, но не иметь «золотого колечка на ноге», как выражался Джами в стихотворении о двух соколах.
Популярность Саидо, по свидетельству современников, была огромна. Он снискал ее своим смелым, правдивым словом, беспощадной критикой жестокостей века и восторженным воспеванием людей труда. В его «Слове о тварях» он эзоповым языком бичует пороки господствующей верхушки; победителем в споре с царем зверей — львом он изображает муравья, символизирующего трудовой народ. «Муравьи, соединясь, одолеют и льва» — эта таджикская пословица легла в основу его сказания.
17


Саидо впервые пишет касыды, восхваляющие не бога, не царей и вельмож, а реальных простых ремесленников: хлебопека, живописца и других. В проникновенных газелях, идейным богатством резко противостоящих трафаретно-канонизированным суфийским газелям, Саидо применяет прием Хафиза: в любовную газель вплетает два-три байта, содержащих сокровенную думу поэта, острое выражение социального протеста.
Иногда Саидо дает волю своему гневу и возмущению, и тогда из-под его пера выходят такие страстные памфлеты, как «Небеса вдалеке на горбатого, друг, похожи...», «С людьми сановитыми, точно горилла, будь!»
* * *
XVIII, XIX и начало XX века характеризуются преобладанием в поэзии влияния таджико-индийского поэта-философа Бедиля (так называемого «бедилизма»); лишь в конце XIX века зарождавшееся просветительсгЕО делает попытки преодолеть отрицательные стороны этого влияния.
Исследования таджикских литературоведов показали, что в творчестве самого Бедиля находят выражение прогрессивные идеи, пробивавшиеся сквозь туманную оболочку его стихов. Однако надо признать, что «бедилизм», в том виде, в каком он насаждался в бухарском медресе, тормозил развитие литературы.
Можно отметить два направления в творчестве последователей Бедиля. Одни воспринимали у него преимущественно идейное содержание и развивали социальные мотивы протеста против деспотизма и религиозного ханжества и обмана; другие—преимущественно его форму и превращали поэзию в сплошную шараду и трюкачество.
В литературе первой половины XIX века получило широкое распространение вычурно-формалистическое направление. Лишь в конце этого века в нестройный разноголосый хор всевозможных подражателей, эпигонов и придворных одописцев ворвался гневный голос просветителя Ахмада Дониша.
Садриддин Айни в своих «Образцах таджикской поэзии» и в «Воспоминаниях» рисует нам облик первого поколения таджикских просветителей: их готовность итти наперекор господствовавшим реакционным взглядам, их страстное стремление к просвещению и к свободе, их вооруженность жалом сатиры. Но это была небольшая кучка людей, сосредоточенная почти исключительно в Бухаре и еще далекая от народа.
Ахмад Дониш, которого Айни не без основания называет «самой яркой звездой на темном небе Бухары», был энциклопедистом. Он презирал тех, при встрече с которыми полагалось в Бухаре подобострастно улыбаться—высшее духовенство и высших сановников. Он любил тех, кого в Бухаре не считали людьми— простой народ. То, что бухарский эмир терпел Ахмада Дониша, объясняется только большой ученостью поэта, к которой эмиру приходилось не раз прибегать, например, при направлении миссии в СанктПетербург.
Пребывание в Петербурге произвело на Ахмада неизгладимое впечатление и повлияло на его взгляды. Сравнивая Россию с Бухарой, он приходил в восторг от всего русского — от русской культуры, от русских городов, русских женщин без покрывал и вместе с тем он не сумел распознать природы царского самодержавия, приняв Александра II за просвещенного монарха.
Ахмад Дониш метался в поисках верного пути: то писал свои тайные листки о порядках в «благородной Бухаре», об алчности эмира и его чиновников, то обращался к астрологии, усматривая в закономерностях сочетания светил некий вызов исламскому учению о божественном предопределении. Он высказывал мысли, поражающие своей смелостью. Вот небольшой отрывок из его тайного рукописного трактата «Жизнеописание эмиров Бухары»:
«Мангитские властители захватили в свои руки кормило правления и самовластно завладели всем, что им заблагорассудилось: из очага вдовы похищали они огонь, из благотворительных фондов — зерно и все обращали на потребу своему брюху, на разврат. Среди власть имущих процветало пьянство, азартные игры, кутежи и блуд, а бедному люду и податься некуда было. Ни охнуть, ни вздохнуть крестьянину и городскому труженику от бремени поборов и насилия.
Эмир и вазир, отцы духовные и сановники — все они одна шайка, рука руку моет. Ты, читатель, спрашиваешь, каков же сам эмир, повелитель правоверных, каков сам султан?Присмотрись и ты увидишь:
18


►
развратник и тиран, а верховный казий — обжора и ханжа; таковы же и бессовестный раис, и начальник полиции, вечно пьяный картежник, атаман всех воров и разбойников с большой дороги».
В другом своем сочинении «Редкости происшествий» Ахмад Дониш писал: «Назначать на государственные посты необходимо не по признакам происхождения и богатства, а по способностям и познаниям».
Он горячо проповедывал изучение русского языка. Есть в его сочинении и строки, свидетельствующие о том, что, несмотря на неполноту его знаний, в нем нашла отклик великая идея об уничтожении всякой зксплоатации человека человеком. Он сочувственно пишет о том, что у русских «есть теория, что люди были в прошлом все равны, но сильные ограбили слабых...» Он приближался к мысли о представительном государстве и в то же время обращался к утопической идее просвещенного монарха, которого достаточно «убедить» в пользе народного образования, чтобы перестроить на новый лад бухарскую действительность. Любовь к народу, забота о его счастье пронизывает все его высказывания. В критике порядков кнутобухарского ханства он был беспощаден. Он последователен также и в решительной ориентации на Россию, как на единственную страну, которая сумеет помочь освобождению народов бухарского ханства. Вот почему, при всей ограниченности, взгляды Ахмада Дониша для своего времени являлись передовыми, прогрессивными. Наибольшей заслугой Ахмада Дониша было создание своей школы: вокруг него группировалось поколение таджикских просветителей (Шохин, Савдо, Соми Бустони и другие).
* * *
Подводя итоги всему сказанному, надо отметить, что действительные корифеи таджикской литературы выражали в своих произведениях прогрессивные идеи своего века. Лучшие образцы этой поэзии были лучом света в темном царстве средневековья. Идея социальной справедливости и гуманизма, любовь к радине пленяют нас и по сей день в произведениях великих таджикских классиков.
Официальная феодальная историография прославляла поэтов-царедворцев, авторов касыд в честь эмиров и вельмож. Но не панегиристы, подобные Муиззи, Амъаку Бухорои или даже блистательному Анвари, прославившиеся при жизни своим формальным мастерством, вошли в золотей фонд таджикской литературы. Свое отношение к ним народ выразил в сатирических рассказах, высмеивавших поэтовлакеев. Отзвук народного осуждения их мы находим в прекрасных стихах Носира Хисроу, порицающего пустозвонство и сребролюбие придворных певцов.
Имена этих прислужников двора забыты народом, но до нынешних дней народная память хранит имена великого Рудаки, Абуали Сино и Фирдоуси, Носира Хисроу и Омара Хайяма, Камоля и Хафиза, Джами и Мушфики, любимца народа Саидо Насафи и просветителя Ахмада Дониша.
Но кто любим народом, тот ненавистен тиранам. И не случайны тс преследования и лишения, которым подвергались лучшие и благороднейшие представители таджикской литературы. Не случайны горькие сетования подлинно передовых поэтов на свою судьбу.
Вот страшный мартиролог, летопись мучений и страданий этих деятелей культуры:
Рудаки старцем изгнали из дворца и обрекли, по его собственному выражению, на «посох и нищенскую суму».
Фирдоуси свыше двадцати лет вынужден был скрываться от преследований султана Махмуда Газневида, приказавшего бросить его на растоптание под ноги слону за оскорбление царя.
Абуали Сино свыше двадцати лет скитался, скрываясь от преследований того же султана Махмуда.
Носир Хисроу много лет находился в изгнании и умер в глухом кишлаке Юмгон, заброшенном в Памирских горах.
Масъуд Саад Сальмон находился двадцать лет в заточении.
Адиб СобирТермези зверски утоплен в водах Аму-Дарьи по приказу хорезмшаха Атсиза.
Камоль Худжанди в течение многих лет томился в крепости золотоордынского хана Тохтамыша и умер в нищете.
X и л о л и был обвинен в ереси и убит по приказу Убайдулло-хана Шейбанида.
19


Саидо Насафи и Фитрат Зардуз провели жизнь в вечной нужде и лишениях.
X о з ы к был зарезан во время сна убийцей, подосланным эмиром Насрулло-ханом Мангитом.
Ахмад Дониш подвергался вечным клеветническим нападкам и угрозам со стороны придворной челяди Мангитов.
Шохин, не выдержав гнетущей, унизительной обстановки в эмирском дворце, умер совсем еще молодым.
Были у тиранов и другие, более жестокие и коварные способы отомстить неугодному поэту и писателю. Если при жизни подобных строптивых мыслителей всячески преследовали, заточали в тюрьмы, предавали казни, то после смерти духовенство пыталось либо скрыть, уничтожить их произведения (при отсутствии книгопечатания это было нетрудно), либо мистифицировать, исказить содержание их произведений. Творения их, мятежные и вольнодумные, истолковывались, как якобы аллегорические, иносказательные, мистические высказывания в религиозном духе. Это было, пожалуй, самой коварной местью свободолюбивому поэту. Ей подверглись и Носир Хисроу, и Хайям, и Камоль и Саидо.
Перед советской литературной критикой стоит благородная задача: пересмотреть узаконенное литературной традицией представление о том или ином таджикском поэте, очистить его произведения от последующих искажений, отобрать передовое в таджикской поэзии, помочь критическому освоению наследства.
При этом нужно, конечно, помнить, что и самые выдающиеся таджикские классики были исторически ограниченны, всем им приходилось творить в условиях феодализма. Это не могло не наложить отпечатка на все их творчество.
Осваивая критически классическое наследство, нельзя поэтому быть односторонним в оценке творчества классиков. Нужно учитывать, что классическая поэзия знает и крайности пантеизма, вплотную подводящего к материализму, и атеистические мотивы в произведениях Хайяма, Абуали Сино, Носира Хисроу, Бедиля и других. Она знает великую идею любви к родине (особенно у Фирдоуси), она пришла к идее просвещенного абсолютизма, знала мотивы народолюбия (особенно у Носира Хисроу, Саидо Насафи), идею представительного государства (Ахмад Дониш), воспитывала чувство острого социального протеста, но в силу исторической ограниченности не могла, конечно, дойти до идеи народовластия.
В области художественного восприятия жизни и ее отображения классическая таджикская поэзия развивала элементы реализма (особенно это проявилось в творчестве поэтов X—XI веков, Саидо Насафи и просветителей XIX века), но не смогла, конечно, подняться до критического реализма, свойственного другим общественным условиям.
ВЫСОКАЯ ИДЕЙНОСТЬ И НАРОДНОСТЬ ТАДЖИКСКОЙ СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Основоположник таджикской советской литературы Садриддин Айни неоднократно подчеркивал что сорокалетним писателем он встретил Великую Октябрьскую социалистическую революцию и прошел школу Октября. Он как бы заново родился тогда. Для него открылась русская литература. Изучение произведений Максима Горького и личное общение с ним были тем университетом, без которого он не смог бы написать своих романов.
В этом признании образно выражены основные черты развития советской таджикской литературы.
Таджикская советская литература — детище Великой Октябрьской социалистической революции.
Октябрь возродил таджиков к новой жизни. Под руководством большевистской партии, под знаменем советской власти сформировалась таджикская нация, создано таджикское социалистическое государство, расцвела культура таджикского народа.
В огне революции зародилась таджикская советская поэзия. Маяковский писал тогда: «В наши дни писатель тот, кто напишет марш и лозунг». Первым таджикским советским произведением и был марш, а первым советским автором был Садриддин Айни. Это был «Марш свободы», сложенный на мотив «Мар-
20


сельезы» в начале 1918 года. В этом произведении все было ново для таджикской поэзии: и тема, и противоречащая старому канону перекрестная рифма, и мотив интернациональной песни. Ее пели на улицах марширующие колонны молодежи, с нею шли в бой отряды дехкан-краснопалочников.
Советская таджикская поэзия в своем развитии опирается на прекрасный таджикский фольклор и богатейшее классическое наследие. Но основное, принципиально новое, что отличает советскую литературу от предыдущей,— это ее социалистическое содержание. Таджикская советская поэзия — это художественная пропаганда идей коммунизма.
Таджикская советская литература — неразрывная, органическая часть всесоюзной советской литературы.
На Первом съезде советских писателей в 1934 году Максим Горький отметил, что советская литература, существующая на ста десяти разных языках, является вместе с тем единой литературой, ((всесоюзной литературой». Она едина прежде всего по своему социалистическому содержанию, хотя и разнообразна в своих национальных формах. Между литературами различных советских народов происходит своеобразный обмен героями и образами. Литература советских народов развивается на основе единого творческого метода — социалистического реализма.
От русского народа и его литературы пришла к таджикам и в таджикскую литературу идея революции и коммунизма — главное содержание советской таджикской литературы.
Совершенно неоценимо влияние Максима Горького на таджикских писателей. Его признает своим первым и главным учителем Айни. Под могучим воздействием Горького и Маяковского развивается творчество значительной части таджикских советских писателей.
Каждое выдающееся произведение русской советской литературы вызывает глубокий отклик у таджикских писателей. Переводы произведений русских прозаиков и поэтов на таджикский язык являются большой школой для таджикских писателей и знаменуют в творчестве каждого из них подъем на новую ступень.
* * *
Возникновение и первые шаги таджикской советской литературы совпадают с процессом образования, впервые в истории таджикского народа, своего национального государства, государства на советской основе. Предпосылкой этого процесса явился Великий Октябрь. Завершение образования таджикского советского государства падает на 1929 год.
Эти годы заполнены ожесточенной борьбой таджикского народа, которую он вел под руководством большевистской партии, с помощью русского народа и Красной Армии за установление и упрочение советской власти, против контрреволюционных басмаческих банд и войск иностранных интервентов, а также их буржуазно-националистической агентуры.
После установления советской власти в Ташкенте (14 ноября 1917 года) она быстро распространилась по всему Туркестанскому краю. В апреле 1918 года в состав РСФСР вошла Туркестанская Советская Социалистическая Республика.
Таким образом, часть таджикского народа, населявшая Самарканд, Бухару, Ходжент, Ура-Тюбе, Исфару и другие города и районы, входившие в состав Туркестанского края, приобщилась к победившей революции. Однако большая часть таджикского народа, проживавшая в Бухарском ханстве, преимущественно в так называемой Восточной Бухаре, продолжала еще изнывать под игом эмирата, ставшего центром контрреволюционных сил в Средней Азии. Лишь в сентябре 1920 года в результате народной революции в Бухаре был свергнут эмир. Таким образом, и вторая часть таджикского народа приобщилась к революции. Создается Бухарская Народная Советская Республика. В 1924 году, в результате национального размежевания, в составе Узбекской ССР создается Таджикская Автономная Советская Социалистическая Республика.
Гражданская война затянулась на много лет (последнее крупное выступление басмачества в Таджикистане во главе с Ибрагим-беком относится к 1931 году). Красная Армия сокрушила контрреволюционные силы. Под ее руководством действовали многочисленные отряды краснопалочников, состоявшие из наиболее активных элементов городской и сельской бедноты.
21


После полного разгрома басмачества, в результате первых значительных достижений социалистического строительства, осуществленных на основе индустриализации СССР, Таджикистан в 1929 году становится Союзной республикой.
Таджикская советская поэзия зародилась в первые же годы революции. Кроме упомянутого выше «Марша свободы» Садриддина Айни, необходимо также отметить написанные им в 1918 году два стихотворения программного характера: «Во славу Октября» и «На смерть моего брата»— грозный обвинительный приговор бухарскому эмирату.
В 1919 году начинает складывать стихи в Бухаре сапожный подмастерье, выросший потом в одного из наиболее видных таджикских поэтов, Мухаммаджон Рахими. Знаменательно одно из первых его стихотворений «Ты видишь!», которое заканчивалось следующими словами:
Весь урожай уходит в пасть хакима, богача, муллы,
А пахарь, труженик простой, живет весь век в нужде,— ты видишь!
Но скоро вечный гнет падет, свободы час великий бьет,
России братская рука поможет нам в беде,— ты видишь!
В 1923 году публикует свою известную поэму «Кремль» Абулькосим Лахути.
Огромное значение в развитии таджикской литературы имела периодическая печать, особенно газеты «Овозитоджик» («Голос таджика»), «Бедории тоджик» («Пробуждение таджика») и журнал «Рахбари дониш» («Путеводитель знания»).
Стихи печатались тогда преимущественно в периодических изданиях. Публицистическая заостренность этой ранней таджикской советской поэзии, несомненно, составляла ее сильную сторону, делала ее боевой поэзией, вооружавшей массы на революционную борьбу за советскую власть.
В «Голосе таджика» в 1925 году Айни начал печатать первую повесть на таджикском языке, вышедшую впоследствии под заглавием «Одина». В 1927—1928 годах Айни написал и первый свой роман на таджикском языке «Дохунда».
В середине двадцатых годов приходит в поэзию Пайрав Сулаймони, сумевший уже с первых литературных шагов сказать свое слово в поэзии; начинают печатать свои стихи Сухайли, Амин-заде.
Таджикской советской общественности пришлось тогда упорно бороться за самое право на существование таджикской поэзии. Пантюркисты, пробравшиеся в отдельные звенья советского аппарата, пытались отрицать самый факт существования таджиков, как особого народа,, нагло заявляя, что «это лишь иранизированная тюркская дробь», что таджики якобы лишены организаторских и политических способностей. Эти враги народа были разгромлены, и препятствия на пути таджикской советской литературы были сняты.
Однако сила традиций старой, досоветской поэзии была чрезвычайно велика. Абстрактность образов, цветистость и риторика, элементы формализма тяжелым грузом ложились на плечи зачинателей таджикской советской поэзии. Сбросить этот груз, критически овладеть всем действительно ценным и передовым в богатейшем наследстве, найти для нового содержания новые формы, стать ближе к народным массам можно было, лишь учась у литературы великого русского собрата.
Именно по этому пути и пошло первое поколение творцов таджикской советской литературы.
' Большой вред развитию таджикской литературы нанесли буржуазные националисты. Эти подлые наемники иностранных империалистических клик пытались повернуть вспять колесо истории, реставрировать старый строй колониального рабства и духовного мракобесия. Националисты выступали против партийного руководства литературой, против учебы у русской литературы, идеализировали старину, отвлекали литературу от актуальных тем, культивировали формализм в поэзии, а литературный язык всячески пытались оторвать от живого разговорного языка.
Заслуги первого поколения таджикских советских писателей в борьбе против буржуазных националистов, в прокладывании путей советской поэзии Таджикистана велики. Жизнь, однако, предъявляла к писателям все новые, все более сложные требования, выражавшиеся в необходимости повышения идейного содержания литературы и овладения методом социалистического реализма.
22


* * *
Следующий этап развития таджикской советской литературы совпадает с годами сталинских пятилеток, с годами ожесточенной борьбы со всеми силами прошлого, сопротивлявшимися социалистическому строительству.
Развивается промышленность Таджикской ССР, возросшая за десять лет (с 1929 по 1939 год) в десять раз. Ломая кулацкое сопротивление и ликвидируя кулачество как класс, таджикские дехкане, под руководством большевистской партии, строят колхозы.
В 1935 году, выполнив план по хлопку, трудящиеся Таджикистана отметили свой знаменательный день — 4 декабря, когда товарищ Сталин принял в Кремле хлопкоробов Таджикистана и Туркмении, и обратился к ним с незабываемыми словами о дружбе народов. Неуклонный подъем хозяйственного и культурного строительства характерен для Таджикистана в годы, предшествовавшие войне.
Интересно отметить факт посылки Горьким письма в газету «Коммунист Таджикистана» в сентябре 1930 года.
Редакция газеты «Коммунист Таджикистана» и рабкоровский кружок послали Горькому несколько номеров газеты с литературной страницей. Горький в ответном письме дал теплый отзыв о газете и ее инициативе в развитии литературы республики.
«Поразительны гигантские шаги,— писал Горький,— которыми Союз Советов идет по пути промышленного развития, и в железном шуме этих шагов мы не слышим, как великолепно звучит другая наша работа — работа создания новой культуры, воспитания нового человечества,— работа объединения в единое целое трудящихся всей земли».
Решающее значение для расцвета таджикской советской литературы имело историческое постановление ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года о литературных организациях.
Таджикские писатели участвуют на Первом всесоюзном съезде писателей и создают свой республиканский союз писателей. Литература приобретает массовый размах. Приходят новые силы. Растет число литературных кружков, где воспитывается юная поросль литературы. Метод социалистического реализма становится основным творческим методом как в прозе, так и в поэзии. Не только очерк, рассказ и повесть, но и роман входит в таджикскую литературу.
Развитие прозы связано прежде всего с творчеством С. Айни. Опубликованием в 1935 году романа «Рабы» Айни заканчивает свой первый цикл романов, состоящий из «Одина», «Дохунда» и «Рабы». В этих произведениях действуют разные герои, нет прямой последовательности, и все же здесь, по существу, один герой — народ. Романы Айни — это своеобразная исповедь народа о том, как поднялся он из мрачного феодального средневековья к вершинам социализма. В этом — их исторический смысл. Айни впервые в таджикской литературе создал реалистические образы таджикских большевиков.
За предвоенное десятилетие Айни опубликовал еще ряд произведений, в том числе повесть «Смерть ростовщика». Тип скряги, выведенный в этой повести, по силе реалистической изобразительности и психологической глубине достоин занять место в галлерее скупцов, созданных мировой литературой. В этом образе содержится острое разоблачение всего мира стяжательства и эксплоатации.
Из других прозаиков, выдвинувшихся в этот период, необходимо отметить Джалола Икроми и Рахима Джалила.
В поэзии большое место занимало тогда творчество Лахути. Расширяется тематика поэта. Это уже не только Таджикистан или Восток вообще. Страна социализма, великий Советский Союз, единство его народов, его люди — строители нового, все богатство и разнообразие связанных с борьбой за социализм проблем, идей, международное значение победы социализма — вот основное содержание творчества Лахути этого периода.
В эти годы расцветает творчество безвременно умершего Пайрава Сулаймони, отмеченное двумя поэмами: «Кровавый престол» (1931) и «Минарет смерти» (1933). Обе поэмы дают яркое поэтическое выражение ненависти народа к старому миру.
В 1940 году выходит большой сборник стихов Рахими, в котором поэт подводит итог своему двадцатилетнему творчеству. Лучшие его произведения — это небольшие по размеру страстные стихотворения, воспевающие величие социалистического строительства.
23


В этот период приходит в литературу таджиков новое, комсомольское пополнение, молодая гвардия литературы. Судьба этих писателей-комсомольцев чрезвычайно сходна. Все они почти одногодки: Турсун-заде, Дехоти и Улуг-заде родились в 1911 году, Миршакар — в 1912 году. Все они выросли в советское время, получили воспитание в советской школе, почти одновременно начали печататься, почти одновременно выпустили свои первые сборники произведений. Много сходного и в творчестве этих писателей. Однако с годами каждый из, них приобретает свой собственный почерк, свое творческое лицо. Улуг-заде стал драматургом. Он — автор наиболее известных таджикских драм (особенно популярна его пьеса «Красиопалочники»). Остальные стали поэтами.
Наиболее выдающимся представителем молодого поколения является Мирзо Турсун-заде. Его лучшие произведения выросли из живого общения с народом. Простота «Гиссарской долины» (1940), ее лиричность придают этой поэме особое обаяние; в небольшом по размеру стихотворении «Сокровищница песен» (1941) дано поэтическое обобщение исторического пути таджикского народа. Юношески свежие, актуальные по тематике стихи поэта всегда насыщены идейным содержанием, бодры, жизнеутверждающи.
К концу этого этапа относится творчество молодого поэта Хабиба Юсуфи. Вначале поэт отдался почти целиком переводам русских классиков, особенно произведений Лермонтова. С первых своих шагов Юсуфи выступает решительным новатором стиха, учится и у своего народа и у русской поэзии.
Появляются в печати произведения народных певцов (хафизов), воспевающих Ленина и Сталина, героические деяния Красной Армии и борьбу за сталинский план.
* * *
Великая Отечественная война, явившаяся испытанием всех физических и моральных сил народа, была также испытанием для таджикской поэзии. В грозные дни войны находились в армии писатели Улугзадг, Рахими, Фотех Ниязи, Ахрори, Хабиб Юсуфи, Абдушукур Пирмухаммад-заде, Бузург-заде. Трое последних пали смертью храбрых на поле битвы, отдав свою жизнь в борьбе за честь и независимость советской родины.
Очень ярким своеобразным проявлением взлета творческой энергии является факт появления в литературе стихов восьмидесятилетнего Зуфархона Джавхари, начавшего вновь писать после почти двадцатипятилетнего перерыва, и поэтессы Розии Озод, вступившей в литературу в возрасте свыше пятидесяти лет. Их обоих воодушевили на литературное творчество подвиги народа в войне.
Весь свой многогранный талант и многожанровое творчество С. Айни, как истинный советский патриот, отдал служению родине и народу в его борьбе с врагом. Он воодушевлял народ на победу, приравняв к штыку свой патетический стих, острое слово публицистической статьи, впечатляющие образы своей художественной прозы, веские аргументы научных очерков, страстную речь народного избранника.
Две основные темы проходят в годы войны через всю таджикскую поэзию, через произведения почти всех таджикских писателей: тема справедливых целей и характера Великой Отечественной войны и тема единства советских народов, кующих победу над врагом.
Абулькосим Лахути пишет поэмы-притчи «Спутники» и «Мардистан», реалистическую поэму «Таня», посвященную героическому образу Зои Космодемьянской. Лахути удалось также создать запоминающийся лирический образ таджикского бойиа-героя, особенно в стихотворениях «Любимая, настало время...» и «На смерть бойца».
В годы войны ведущее место в таджикской поэзии начинает занимать Мирзо Турсун-заде. Он пишет патриотическую поэму «Сын родины», дав в ней образ таджикского воина. Хорошо обрисована в поэме дружба таджикского и украинского бойцов.
Среди поэтов молодого поколения выделяется Хабиб Юсуфи. 22 июня 1941 года — в день злодейского нападения гитлеровской Германии на Советский Союз — Юсуфи первый из таджикских поэтов откликнулся на зов родины:
Настало время, мой калям,
Отныне стань острей меча!
24


За этим стихотворением последовали песни, проникнутые силой страсти и гнева, ненависти к врагу и нежной любовью к родине («С неба, с моря, с суши», «Любовь и справедливость», «Месть»),
Волнующие героические подвиги народа на фронте и в тылу вдохновили Рахими, Миршакара, Дехоти, Масуми, Обиди, Рахима Боки, Пулоди и других поэтов, и они написали в годы войны лучшие свои произведения. Особенно следует отметить поэму «Золотой кишлак» Мирсаида Миршакара, в которой ярко выражена мысль о том, что советская действительность прекраснее самой яркой сказки о царстве справедливости и свободы.
*
* *
Послевоенные исторические постановления ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам являются той основой, на которой развивается таджикская советская литература на нынешнем этапе. Эти постановления помогли писателям осознать свою ответственность за дело коммунистического воспитания народа и преодоление пережитков капитализма в сознании людей, стать активной силой в борьбе с империалистической реакцией, неустанно укреплять руководящую роль большевистской партии. Суровому осуждению партийной критики были подвергнуты идейно порочные, идеализировавшие старину драматические произведения, появившиеся в таджикской литературе («Тахмос Худжанди», «Согдийская царевна»).
Состоявшийся в декабре 1947 года Второй съезд писателей Таджикистана подверг критическому разбору состояние таджикской литературы и призвал таджикских писателей встретить знаменательную годовщину двадцатилетия Таджикской ССР (1949) новыми творческими достижениями.
Почти два года, прошедшие после съезда, были годами упорного труда. Более зрелым становится творчество молодых писателей, пришедших в литературу после войны: прозаика Толиса, поэтов Шукухи, Фархата, Каххори и других. Налицо уже первые серьезные успехи, с которыми таджикские писатели пришли к годовщине республики. В прозе — это первые два тома «Воспоминаний» С. Айни, романы — «Шоди» Джалола Икроми, «Пулат и Гульру» Рахима Джалила, «Верность» Ф. Ниязи,— рисующие героические образы советских людей — строителей колхозной жизни и социалистической промышленности, образы воинов Советской Армии и содружество таджикского народа со своим старшим, русским братом. Эти романы знаменуют все большее внедрение метода социалистического реализма в таджикскую прозу. В поэзии — это, прежде всего, два цикла «Стихов об Индии» Мирзо Турсун-заде, из которых первый цикл удостоен Сталинской премии.
Сегодня «Стихи об Индии» — лучшее в творчестве Турсун-заде и, вместе с тем, лучшее из созданного таджикской поэзией за весь советский период. Эти стихи отличаются прежде всего большевистской партийностью. Эта партийность выражается в глубоко идейном подходе к явлениям жизни, в благородном пафосе советского патриотизма, в резком противопоставлении двух миров. Каждая строка этих стихов написана кровью большевистского сердца. В этих строках читатель ощущает яростный гнев поэта к угнетателям, слышит призыв к сопротивлению и борьбе. Лиричность, свойственная Турсун-заде, нашла тут наиболее высокое свое выражение. Эти стихи интернациональны по мотивам, по поднятым вопросам и по их значению. Поэт описывает далекую страну, но она, ее народ, его страдания и борьба становятся близкими и дорогими нам, советским людям.
Турсун-заде стал ведущим поэтом Таджикистана, возглавляющим действительно новаторское течение в таджикской советской поэзии, которое, творчески учась у русской поэзии, изгоняет слепое преклонение перед классикой и выспреннюю риторичность, которое старается высокие коммунистические идеи выразить всем многообразием средств метода социалистического реализма. По этому же пути идет и творчество других таджикских поэтов и прежде всего Миршакара и Шукухи.
М. Миршакар за свои поэмы «Золотой кишлак» и «Непокорный Пяндж» удостоен Сталинской премии.
Прошедшая в Москве в сентябре 1949 года декада таджикской литературы послужила началом нового творческого подъема в таджикской поэзии, результаты которого лишь сейчас сказываются. Следует подчеркнуть активные выступления таджикских поэтов, и прежде всего М. Турсун-заде, за мир, их участие в разоблачении американо-английских поджигателей войны.
3 Антология таджикской поэзии
25


* * *
Подводя итоги тридцати с лишком лет развития таджикской советской поэзии, можно притти к следующим выводам.
Эта поэзия показала себя органической частью всесоюзной советской литературы. Таджикские писатели, коммунисты и беспартийные, совершенствуют советскую литературу, у которой нет и не может быть интересов иных, кроме интересов народа, государства, партии.
Развитие советской таджикской поэзии, как и всей советской литературы, теснейшим образом связано с воспитанием советского патриотизма, в котором «...гармонически сочетаются национальные традиции народов и общие жизненные интересы всех трудящихся Советского Союза» (И. В. Сталин, «О Великой Отечественной войне Советского Союза», 5 издание, 1949, стр. 160—161).
Критическое освоение классического наследия направлено как против космополитического пренебрежения к родному наследству, против антипатриотического национального нигилизма по отношению к нему, так и против слепого националистического преклонения перед этим наследством.
Историческим выступлением товарища Сталина на приеме участников декады таджикского искусства в Москве в апреле 1941 года было авторитетно утверждено право таджикского народа на его классическое наследие, «отдаваемое» многими востоковедами в монополию Ирану.
На Четвертом совещании ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей в 1923 году товарищ Сталин указывал: «Национализм — основное идейное препятствие по пути выращивания марксистских кадров, марксистского авангарда на окраинах и в республиках» (И. В. Сталин, Сочинения, т. 5, стр. 308).
Таким образом, перед таджикской литературой стояла и продолжает стоять задача борьбы с националистическими пережитками, воспитания интернационализма, чувства дружбы народов, любви к старшему среди равных советских социалистических наций — русскому народу.
Социалистическое единство, дружба советских народов приводят к тому, что поэтические образы одного народа становятся близкими и родными литературам других советских народов.
Именно поэтому даже то, что составляет специфически национальное в таджикской поэзии, отражает исторические особенности и традиции этого народа, его быт и нравы, своеобразные черты художественной выразительности,— нужно рассматривать не как нечто неизменное, раз навсегда данное, а в постоянном изменении, в советском видоизменении и развитии, в совершенствовании тех элементов, которые таджикский народ и его национальная литература вносят в общую сокровищницу единой советской литературы.
Выше, при характеристике народного начала в классической поэзии, говорилось о нем лишь как об одной из тенденций в поэзии. В советское же время поэзия может быть только народной. В советское время проблема народности поднимается на принципиально новую высоту, ибо воедино слились две силы — коммунизм и народ. Только подлинно социалистическое произведение выражает думы и чаяния народа, получает всенародное признание и имеет всенародное значение.
Товарищ Сталин назвал золотыми слова Ленина о том, что партия должна правильно выражать то, что народ сознает.
Эти золотые слова являются путеводными и для каждого советского писателя. Только тот писатель и достоин народного признания, который выражает идеи социализма — идеи народа и умеет силой художественного слова зажечь сердца людей на героические подвиги,чтобы претворить в действительность то, о чем сам народ мечтает, что сам народ сознает. А народ сознает, что в наш век все дороги ведут к коммунизму.
И. БРАГИНСКИЙ


I. ЭПОС


Сказание о шахе Сугдынче и его дочери Зарине Златописаной
(Отрывок)
Когда-то на свете жил шах Сугдынча — Да славится склеп, где лежит его прах! — Врагов он разил смертоносным копьем, И дэвов охватывал трепет и страх.
В ту пору глубокий, невиданный пруд Устроить велел у дворца падишах. Поставили стражей надежных вокруг,
С железными копьями в крепких руках... Красою прославилась дочь Сугдынчи,
И слава ее не затмится в веках. Прозвали ее Золотой Зариной,
Глаза ее страсть пробуждали в царях.
Однажды, на дочь Сугдынчи поглядев, «Моей она будет, — сказал Белый дэв. — Всех женщин она превзошла красотой». Сказал и спустился с вершины крутой, — Как башенный купол его голова.
Вазир произносит такие слова:
«О шах, погляди на зеленую ширь!
Ты видишь — оттуда идет богатырь, Пустыни далекой таинственный дэв». Ответил ему Сугдынча, не сробев:
«Не бойся и войско расставь по местам, Его я заставлю отведать меча!
Но где же отважное войско мое?» «Бежало в пустыню, спасенье ища».
«Так выйду бороться один на один! — Воскликнул в ответ падишах сгоряча,— А вы посмотрите, как бьется с врагом И как побеждает его Сугдынча!»
Народ удивлялся: «Безумствует шах! Ведь дэв, не задумавшись, рубит с плеча, И встреча с ним верную смерть нам
сулит».
На это в ответ Сугдынча говорит: «Наскучила до смерти мне болтовня О том, что противник сильнее меня.
29


Ведь все в этом мире решает судьба... Несите оружие, будет борьба!»
На шахе богатый блестящий халат,
Стоит он в сиянье сверкающих лат.
Он меч повязал и надвинул затем На голову медный сверкающий шлем, Хранящий от стрел, берегущий от ран.
В руке его меткий натянутый лук,
А сзади висит золоченый колчан.
Литая, тяжелая обувь на нем,
И пылом воинственным он обуян.
Велит привести боевого слона,
Повесить на шею слону барабан.
И палицу также привесить велит. Облекся в доспехи и, доблестью пьян, Готов без задержки он ринуться в бой. Ты скажешь—летит по степи ураган! Он сразу погнал боевого слона,
И вздрогнули горы, очнувшись от сна. И, это услышав, нахмурился дэв,
Шерсть дыбом на нем и в глазах его
гнев...
Прищурился дэв, говорит он: «Ну-ну! Пойду-ка и я на Сугдына взгляну.
О чем барабанит, трезвонит о чем?
Быть может, сраженье ему нипочем? Быть может, и впрямь он могуч и
силен?
А вдруг надо мной издевается он?»
И вышел навстречу разгневанный дэв. Срывается с губ не то крик, не то
стон
И облаком дымным уносится ввысь.
И вот потемнел голубой небосклон.
Тут шах ему крикнул: «Я вора убью! Задумал похитить ты дочку мою, —
За это жестокий получишь урок,
Срублю твою голову острым мечом И воронам кину на знойный песок!»
И хохотом дэв разразился тогда,
И хохота долго унять он не мог.
Гудела земля, и тряслись небеса.
От хохота запад дрожал и восток.
Тут ринулись грозные богатыри,
И взвесил две силы безжалостный рок. Посыпались часто удары, как град.
Друг друга сгубить они дали зарок. Мгновенно покрыла испарина их,
Пот черный по лицам разгневанным тек. У каждого из носу хлынула кровь:
По латам струился багряный поток.
Уж восемь ударов нанес Сугдынча, — Проклятому дэву хороший урок,
Да только стоит, не колеблется дэв. Глядит Сугдынча — и ему невдомек:
Он восемь каленых сверкающих стрел Пустил, а противника ранить не смог. Кругом же стоял и дивился народ.
А дэв злой насмешкою шаха ожег, Сказал он ему: «Падишах Сугдынча, Сильней размахнись-ка ты сталью меча. Попробуй ударь-ка еще хоть разок».
И тут Сугдынча размахнулся, да так, Что света не взвидел назойливый дэв. Казалось, весь мир погрузился во мрак, Удушливый дым заволок небеса.
И дэв, зашатавшись, сказал Сугдынче: «Да, вижу теперь я, что ты не простак, Приходится плохо мне, смерть
подошла...»
Тут шах, точно все ему было пустяк, Приподнял могучего дэва легко,
Рукою его ухватив за кушак,
Отсек ему голову, в пропасть швырнул. Рассыпался череп, сломался костяк.
И высек на камне тогда Сугдынча Короткую надпись, гласившую так: «Пусть каждый, кто дочь мою жаждет
украсть,
Запомнит, что здесь суждено ему пасть! Как дэву, ему головы не сберечь,
Ее отсечет мой карающий меч.
Кто б ни был ты, странник, помедли
в пути
И надпись на камне дорожном прочти!» И стал Сугдынча знаменит с той поры. Дошла его слава и до Бухары,
Достигла до Балха она, до Карши. Прохожий, о ней рассказать поспеши.


Гуруглы
О падишахе Райхан-арабе, рождении Гуруглы и основании
города Чамбул
Расскажем, как царствовал хитрый
Райхан,
Владыка богатством прославленных стран, Как он воздавал чародеям почет,
Чтоб славой чудес возвеличить свой
сан;
Как другом его был колдун звездочет, Как верил тому колдуну падишах,
И как, по созвездьям гадая в ночах, Увидел волшебник туркменский народ, Который за степью безводной живет В густых, шелестящих всегда камышах.
Владыку туркменов зовут Ахмедхан, Старейшин туркменов зовут: Юсуфхан, Еще Надирхан, Зухурхан, Заххархан, Еще Камальбек, Карахан, Каххархан. Жену Ахмедхана зовут Далля,
Сестру Ахмедхана зовут Гуль-Ойим, — Ее красотой зацвела бы земля,
Но скрыта от всех она братом своим. Служила она его женам всем,
А жен Ахмедхана было семь,
Они презирали ее красоту,
Они обижали ее, сироту.
Жила она в бедности, в тайных слезах. О ней падишаху сказал звездочет.
О девичьем горе узнал падишах И молвил: «Не страшен мне этот народ, Который за степью безводной живет В густых, шелестящих всегда камышах. Пускай Ахмедхан мне сестру отдает. Послом к Ахмедхану ступай, звездочет».
Посол, проскакав по пустыне верхом, К шатру Ахмедхана подходит пешком, Прикинувшись дряхлым, седым стариком, Измученным долгой дорогой, больным,
И просит напиться, хозяев хваля.
И молвит жена Ахмедхана Далля:
«Воды ему дайте!» И вот Гуль-Ойим
Наполненный ставит кувшин перед ним. А он, чародей, на большие листы Красавицы тайно наносит черты,
Рисует лицо неземной красоты,
Рисует он тонкий, невиданный стан И едет, блуждая в горячих степях,
В столицу, где ждет его хитрый Райхан. Глядит на черты Гуль-Ойим падишах И молвит: «Отдаст мне сестру Ахмедхан, Иль племя его я повергну во прах!»
Он шлет к нему семьдесят богатырей. Они прискакали и слезли с коней. Глядят: многочислен туркменский народ. Встречает их сам Ахмедхан у ворот, Коней легконогих в конюшню ведет И в мехмонхоне угощает гостей.
И так Ахмедхан обратился к своим Незваным опасным могучим гостям:
«Что, семьдесят воинов, надобно вам?»
И те отвечали в пристойных речах:
«К тебе нас, как сватов, прислал
падишах.
Отдай ему в жены сестру Гуль-Ойим». Сказал Ахмедхан: «Хорошо, отдадим».
Но тайно туркменов созвал на совет, Спросил: «Что сказать падишаху в ответ? Он хочет сестру мою сделать женой И нам за отказ угрожает войной». Сказали туркмены: «Расстанься с сестрой! Мы бедный и миролюбивый народ, Пускай он сестру твою в жены берет. Отдай падишаху свою Гуль-Ойим,
Тебе падишах благородный пришлет За деву прекрасную щедрый калым».
Райхану ответ Ахмедхана готов:
Он просит немало богатых даров —
Он просит рабынь, он просит рабов,
Он просит быков, он просит коров,
Он просит отару овец с чабаном,
31


Табунщика просит себе с табуном. Торопит он семьдесят богатырей Доставить письмо падишаху скорей.
На все соглашается хитрый Райхан, Калым Ахмедхану везет караван.
И вот у шатра разодрали козла,
И буйно пирует толпа, весела. Старейшины входят, один за другим,
В покой, где сестра Ахмедхана жила,
И к свадьбе готовят они Гуль-Ойим. Пред свадьбою вымыли чисто ее, Намазали маслом душистым ее,
Вечерней молитвы свершили обряд И в брачный ее облачили наряд.
«Не плачь! — говорит Ахмедхан
сестре, —
Ты будешь ходить в парче, в серебре, Ты будешь весь век проводить в пирах, И будет супругом твоим падишах».
Но плачет сестра: «Неужели мне Жених не найдется в родной стране?
Он был бы мне мужем во тьме ночной, При солнечном свете — твоим слугой».
*
Дрожа перед братом суровым своим,
В пустыню бежала тайком Гуль-Ойим. Хитер Ахмедхан, и в безлунную ночь Свою к падишаху отправил он дочь, Закрыв ей лицо покрывалом густым. Жила его дочь в падишахских дворцах, Скиталась сестра в нелюдимых степях, Не ела она ничего, не пила И с голоду в голой степи умерла. Погонщик верблюдов нашел ее прах, Привез к Ахмедхану и бросил в дверях. Заплакали жены, склонясь до земли. Тогда Ахмедхан с Юсуфханом пошли,
На кладбище тайно ее отнесли,
Зарыли ее, совершили обряд И дали погонщику новый халат.  **
Был конь у Райхана, коням господин, Подпрыгивал к небу на сорок аршин.
И вот, Ахмедхану Райхан подарил Могучего мать, — украшенье кобыл.
Однажды табунщики шумной толпой Коней своих выгнали на водопой,
И вдруг кобылица, резвясь на ветру, Ударив по холмику мощной ногой, Пробила копытом в могиле дыру.
И видит: во мраке, глазами блестя, Руками по комьям земли колотя,
Глядит из могилы живое дитя.
«Наверно исчахла у матери грудь, — Сказала она и легла отдохнуть. — Могила темна, холодна, глубока,
Пускай он попьет моего молока».
С тех пор ежедневно кобыла тайком Кормила младенца своим молоком,
И стала она, словно палка, тонка,
И кожа на брюхе обвисла мешком.
И вот к Ахмедхану табунщики в дом Вбежали и молвят, склонясь перед ним: «Худеет кобыла с той самой поры,
Как ходит к могильной плите
Гуль-Ойим,
Твоей благородной несчастной сестры. Худеет кобыла, что делать нам с ней?» От срама и страха стал снега бледней Судьбой уличенный хитрец Ахмедхан И молвил: «Когда кобылица опять Придет на могилу сестры полежать, Пускай подползет к ней табунщик один И ловко накинет на шею аркан. Подпрыгнет она на двенадцать аршин,
И станет известно, что скрыто под ней». На кладбище все побежали скорей, Подкрался к кобыле табунщик один, Вскочил, размахнулся, и легкий аркан Взлетел и понесся, в полете свистя.
И сразу кобыла взвилась к небесам,
В прыжке ее было двенадцать аршин.
И видят они: человечье дитя Губами к ее присосалось сосцам.
Ребенок сорвался, ребенок упал, Заплакал и снова в могиле пропал.
Когда о ребенке узнал Ахмедхан, Коварный приказ был табунщикам дан: Взнуздать кобылицу покрепче уздой И не отпускать ее на водопой.
Он думал: «Племянник непрошенный
мой,
Сестры моей мертвой таинственный
плод,
32


Во мраке могилы без пищи умрет».
Но был недоволен приказом народ.
Два храбрых джигита поднялись с зарей, Рассыпали возле могилы сластей И вырыли яму, и спрятались в ней,
Чтоб лучше следить за могилой.
И вот
Огромный голодный младенец ползет Наверх из могилы. Младенческий взор Впервые увидел и солнца восход,
И птиц в поднебесье веселый полет,
И желтых степей необъятный простор,
И снег на вершинах сияющих гор.
Он сласти заметил, их в руки берет И пухлыми пальцами тащит их в рот. Вскочили джигиты, рванулись вперед, Могилы засыпали сумрачный вход, Ребенка на руки схватили они И в город его притащили они.
Раскаяньем, страхом, тревогой объят, Сказал Ахмедхан, что он счастлив и рад, Сказал, что он праздник устроить готов; Джигитов созвал и созвал стариков,
И вот уж в чугунных утробах котлов Для юных и старых готовится плов. Народу дитя он с крыльца показал И так, притворяясь счастливцем, сказал: «Туркмены, мы будем родными ему, Дадим же, туркмены, мы имя ему». Народ, обратясь к старику одному, Просил его имя назвать. И мудрец,
На камне у ханского сидя дворца, Раздумывал долго. Потом, наконец, Спросил: «Кто, скажите, ребенка отец?» В ответ он услышал, что нету отца, Узнал, что взрастила могила его,
Узнал, что вскормила кобыла его.
«Тогда мы его назовем Гуруглы г», — Сказал он. И благодарила его Вся площадь, ему воздавая хвалы.  **
С невиданной рос Гуруглы быстротой, Был гибок, как тонкий тростник, его стан, И был его солнечный лик осиян Небесною, а не земной красотой.
Однажды он поднялся рано с зарей, Когда еще спал в тишине Ахмедхан И верный товарищ его Юсуфхан,
На сорок табунщиков ханских напал И ханский табун благородный угнал В пустыню, в безводную степь
Кумыстан.
На мягких коврах Ахмедхан отдыхал, Вдруг конюхи все прибежали толпой, Крича сгоряча на весь город:
«Разбой! —
Крича исступленно:— Вставай, Ахмедхан! Твой дерзкий племянник, воспитанник
твой,
На нас на рассвете сегодня напал И ханский табун благородный угнал В пустыню, в безводную степь
Кумыстан».
Свирепый и грозный вскочил Ахмедхан, Вскочил его преданный друг Юсуфхан, Еще Каххархан, еще Зухурхан,
Еще Камальбек и еще Карахан; Схватили в могучие руки свои Широкие черные луки свои,
Схватили большие кинжалы они,
К коням боевым побежали они, Помчались в безводную степь Кумыстан.
Увидев табун, закричал Ахмедхан, Дородством коней в табуне удивлен: «Хвала Гуруглы! Бессеребреник он! Табун мой в безводной пустыне он пас, И каждый мой конь стал огромен, как
слон.
Хвала Гуруглы! Не ограбил он нас,
А сделал богатыми, выручил, спас!
Да будет он господом вознагражден!» Сказал Гуруглы: «Заплати мне за труд». Душа Ахмедхана черна и жадна,
Однако, хитрец, он почувствовал тут,
Что надо платить ему: «Из табуна Любого себе ты возьми скакуна».
«О дядя, не прав твой расчетливый суд, И служба моя не вознаграждена.
Ты подло меня обсчитал, Ахмедхан,
Но хитрость и жадность тебя не спасут. За все еще ты мне заплатишь сполна Потом, а пока я возьму скакуна».
1 Г уруглы — сын могилы.
33


Пошел к табуну он и поднял аркан,
И вдруг увидала кобыла его,
Которая в детстве кормила его.
Любимца, как видно, узнала она,
Узнала воспитанника своего.
Тотчас же к нему прискакала она,
Сама себя в петлю загнала она,
Просунув могучую шею в аркан,
Навеки послушна, навеки верна. Разгневан, вернулся домой Ахмедхан,
И скоро приказ услыхала страна, Объявленный всем поголовно: «Любой, Седой ли старик, иль джигит молодой, Кто ночью ли темной, иль солнечным
днем
Впустить Гуруглы согласится в свой дом, Снабдит его хлебом, водой питьевой, — Ответит за это своей головой,
Ответит своею семьей и добром».
Когда Гуруглы возвратился домой,
Соседи его повстречали дубьем,
Соседи ему закричали: «Побьем!»
Кричали ему: «Убирайся! Долой!
Исчезни, рожденный на свет без отца!» И, слезы смахнув рукавами с лица,
Он в степь удалился с кобылой своей И пас ее долго в раздолье степей.
Молва о сестре Ахмедхана пошла,
Что сына в могиле она родила.
Кто был ее мужем? Табунщик? Чабан? Услышал об этом и хитрый Райхан. Вскричал он: «Меня обманул Ахмедхан! Он дочь мне отправил свою, не сестру! Отныне божественным Латом клянусь,
Что будет наказан постыдный обман,
Что я отомщу за дурную игру,
Что я через степь до него доберусь!»
Он сел на коня и, под топот копыт, Помчался в пустыню, угрюм и сердит. Он гонит и скачет и в гневе твердит: «Коварному тестю несу я беду,
Жену Ахмедхана, Даллю украду».
Был мстителя путь перерезан рекой, Стремительной, в сорок аршин шириной И в столько же ровно аршин глубиной. Коня своего он ударил камчой,
Конь прыгнул, и вот уже он за рекой, Еще семь аршин пролетев над землей. На жесткую землю спустись с высоты,
Увидел Райхан: возле черной скалы Спит юноша ясной, как свет, красоты.
То был кочевавший в степях Гуруглы. Спросил Гуруглы удивленный Райхан: «Чей сын, ослепительный юноша, ты?» «Мой дядя, — тот молвил в ответ, —
Ахмедхан».
«О, юный красавец, тебя я молю,
Похить для меня твою тетю Даллю,
И золото будет наградой твоей».
«Нет, золото — желтый песок для меня,— Сказал Гуруглы. — Я его не люблю.
Но ты обещай мне, что спаришь коня, Коня своего с кобылицей моей».
Райхан обещал. Через несколько дней Примчались они, удилами звеня,
И сразу услышали, что Ахмедхан И с ним неразлучный его Юсуфхан Охотятся где-то в раздолье степей. «Почтенная тетя, воды нам налей,
Водой напои истомленных гостей», — Учтиво Даллю Гуруглы попросил.
Она подала им кувшин, и Райхан За смуглую руку ее ухватил И рядом с собой на седло посадил.
Они ускакали с добычей своей,
Далеко в степи свой раскинули стан, Чтоб дать отдохнуть утомленной Далле. Коня с кобылицею спарил Райхан, Потом попрощался и скрылся во мгле, Даллю увозя у себя на седле.
*
От жен и детей услыхал Ахмедхан О том, что Даллю его выкрал Райхан, И за Гуруглы, за виновником бед, Помчался в погоню, от ярости пьян.
Но скрылся в песках похитителей след. Песок безграничной пустыни был нем, Домой Ахмедхан возвратился ни с чем.
Судьба Гуруглы по пустыням гнала,
В пустыне кобыла ему принесла Жеребчика крепкого, словно скала,
И легкого, быстрого, словно стрела.
Он женским кормил жеребца молоком, Чтоб тот с человеком сравнялся умом. Верблюжьим кормил жеребца молоком,
34


Чтоб вырос и стал он огромен, как
дом.
Овечьим кормил жеребца молоком, Чтоб стал он с путями степными
знаком.
Он лисьим кормил жеребца молоком, Чтоб ветер степной обгонял он бегом. И заячьим даже кормил молоком,
Чтоб мог он укрыться от встречи с
врагом.
И стал жеребенок могучим конем, Какого доселе не видывал мир,
И дал Гуруглы ему имя Булкир,
И всюду отныне он ездил на нем.
*
Он к дяде однажды пришел своему И так, поклонясь, он промолвил ему: «Дай сбрую, о дядя, коню моему,
И я у Райхана Даллю отниму». Довольный, дал сбрую ему Ахмедхан.
И тотчас собравшись, отправился он.
В лохмотья, как дервиш седой,
наряжен,
В тот город богатый, где правил Райхан. Далля в падишахском гуляла саду С толпою прекрасных невольниц и жен. Вдруг видит: ведет жеребца в поводу К ней дервиш седой и поет на ходу,
И вот уж он женщинами окружен.
Далля, лишь взглянула, узнала его И замысел весь угадала его.
Ждала, не сказав никому ничего.
А он, под веселый и радостный смех, Сперва оглядел одобрительно всех И молвил, предчувствуя верный успех: «Кто может вскочить на коня моего?»
В седло, улыбаясь, вскочила Далля,
Как будто подружек своих веселя.
А он закричал им, Булкира гоня: «Булкир мой — райханова отпрыск
коня.
Пускай же Райхан догоняет меня». Помчался в погоню Райхан удалой.
Был путь Гуруглы перерезан рекой.
Коня своего он ударил камчой,
Конь реку одним перепрыгнул прыжком, Еще семь аршин пролетев над землей.
Райханов же конь со своим седоком Сорвался с разбега под берег крутой,
И вот оказался Райхан под водой И вылез промокший и еле живой.
Он вслед Гуруглы погрозил кулаком, Вздохнул и ни с чем возвратился домой.
Сказал Гуруглы Ахмедхану: «Жена Твоя драгоценная возвращена,
Возьми ее, дядя почтеннейший, на!»
Так дружба была их возобновлена.
*
Охотился раз Гуруглы средь песков И сорок увидел гремучих ручьев. «Хорошее место, — сказал он себе, — Для башен, для пашен, садов и домов» И начал, послушный великой судьбе, Дома возводить из больших валунов.
Он строил один, он трудился один. Построив дома, он воздвиг наконец Огромный, покрытый резьбою, дворец, Дворец высотою в двенадцать аршин. Чамбулом решил он свой город назвать. Потом он сказал Ахмедхану: «Вели В Чамбул мой народу перекочевать И новый мой город людьми засели». Сперва Ахмедхан отказался, упрям, Однако, народ его двинулся сам К стоящим у светлых потоков домам. Народ, веселясь, прославлял Гуруглы, Повсюду ему воздавая хвалы,
Народ помирил с Ахмедханом его И выбрал навеки султаном его.
Услышали жители дальних стран,
Что есть правосудный в Чамбуле
султан,
Что славен его ослепительный трон. Степными дорогами с разных сторон Пошли к нему юноши и старики.
К султану пришел звонкогласый Соки, Веселый певец седовласый Соки,
И стал во дворце виночерпием он. Известен султан и нездешним мирам. Две девы из райского сада Эрам,
Две дивные девы Юнус и Ширмой,
Дав волю своим голубиным крылам,
35


К нему прилетели в дворец золотой, Чтоб вместе с султаном до старости жить, Чтоб вечно и верно султану служить. Султан Гуруглы, не имея детей, Воспитывал нежно чужих сыновей.
То были не дети вельмож, богачей,
А дети простых чабанов и ткачей.
И первый приемыш звался Авазхан, Второй — его названный брат —
Хасанхан,
А третий и самый последний— Шадман, И словно родных полюбил их султан. Две райские девы Юнус и Ширмой Их в люльках качали порою ночной. Султана они называли отцом,
Играли с Соки, седовласым певцом,
И дедом они называли его,
И радостным песням внимали его, Преданьям о битвах исчезнувших дней, О подвигах доблестных богатырей.
О женитьбе Авазхана
Расскажем, как свадьбу справлял Авазхан, Как спорили с ним Хасанхан и Шадман, Как жил Гуруглы, многомудрый султан, Как песней встречал седовласый Соки Гостей, приезжавших из множества стран; Как жили в Чамбуле князья: Ахмедхан, Еще Гуль-Юсуф и еще Карахан,
Еще Каххарбек и еще Заххархан,
Как ими приказ был торжественный
дан:
«Пускай в наш веселый, в наш
праздничный стан Съезжаются юноши и старики, — Задумал жениться наш друг Ахмедхан».
*
О свадьбе веселой, о пышных пирах Узнали в далеких и ближних степях: «Хоть стар Ахмедхан, он жениться готов, Жениться готов, веселиться готов!» Джигиты, привстав в золотых стременах, Примчались на быстрых своих скакунах. И вот удальцы раздирают козлов,
На людных и пыльных шумя площадях, И вот уже сочный готовится плов,
И чай закипает в чугунных котлах. Высоко, главой потонув в небесах,
Сидит Гуруглы, повелитель и шах.
Пред шахом Соки с Авазханом без слов Склонились, любви и почтенья полны.
«Садитесь, мои дорогие сыны», —
Султан Гуруглы Авазхану сказал, Шадману сказал, Хасанхану ск’азал.
И вот уже слугами принесены Горячего плова большие чаны.
Сказал Авазхан: «Повелитель царей,
Мы просим тебя, подари нам коней, Пусть наших имен не коснется хула, Хотим у туркменских мы богатырей Отнять в состязании честном козла».
Но шах не одобрил подобных речей.
«Вы молоды, дети», — сказал он в ответ. На новые просьбы ответил он: «Нет!»
От горя тогда побледнел Авазхан, Поникли в тоске Хасанхан и Шадман, Померк для них праздник и
солнечный свет.
Но тут подают государю совет Две райские девы Юнус и Ширмой, Целуя песок перед шахской стопой,
И так возглашают: «Премудрый султан, Бездетен ты, нет и у нас сыновей. Сильны Авазхан, Хасанхан и Шадман, Мы их за своих почитаем детей, — Исполни их просьбу, отдай им коней».
И, щедрое сердце к их просьбе склоня, Сказал Гуруглы: «Для моих сыновей Седлайте горячих и сильных коней, Седлайте Булкира, коня моего».
И вот золотою уздою звеня,
Две юные девы взнуздали коня, Булкира, прекрасного, как божество; Густым гребешком причесали коня, Узорным платком вытирали коня, Попоной цветной покрывали коня, Седлом расписным оседлали коня,
Уздой золотою взнуздали коня.
И вот к Авазхану подводят его.
36


Наряден Шадман и хорош Хасанхан,
Но самый прекрасный из трех Авазхан; Как тоненький хлыстик у юного стан, Похож на луну он, похож на фонтан, На звездочку, блещущую вдали.
И вот на Булкира вскочил Авазхан,
И вот на конях Хасанхан и Шадман,
И вот они скачут в горячей пыли На главную из городских площадей. Встречать их выходит седой Ахмедхан На лучшую из городских площадей.
С коней они пред Ахмедханом сошли. Они поклонились ему до земли.
И людям своим повелел Ахмедхан Щедрей угостить благородных гостей, Великого шаха приемных детей.
И вот они пьют и едят на пиру,
И вдруг козлодранье заметил Шадман,
И, гордую голову низко склоня,
Он вымолвил так: «О мой друг, Авазхан! Мой брат Авазхан, пожалей ты меня, Позволь мне сейчас же вскочить на коня, Позволь мне вступить в эту злую игру, Позволь поскакать за козлом на ветру, Позволь в состязанье похитить козла У храбрых, которыми горд Ахмедхан». Та речь Авазхану приятна была. «Скачи!»— отвечал он. Склонясь над
седлом,
Помчался отважный Шадман за козлом.
Меж тем Юсуфхан, их завистливый враг, Коварным джигитам советовал так:
«Вот эти пришельцы, любимцы судьбы, Не дети султана, а просто рабы.
В ловушку хитрей заманите вы их,
На землю с коней повалите вы их, Пускай разобьют они гордые лбы.
Как можно верней погубите вы их,—
И в трупы скорей превратите вы их, Пусть нынче же всех их положат в гробы».
Не чуя коварства, не ведая зла,
Шадман поскакал и вцепился в козла. Джигиты, его потихоньку тесня,
По площади пыльной все дальше гоня, Вдруг сбросили хитрым ударом с седла, И пал он на землю сухую с коня. Лежал он средь смятой конями травы,
И кровь из разбитой текла головы.
И брату тогда закричал Авазхан:
«Коня привести прикажи, Хасанхан!»
И брату тогда закричал Авазхан: «Покрепче седло привяжи, Хасанхан!»
И вот ахмедханов покинул он дом, Вскочил на Булкира и щелкнул бичом. И конь, благородным огнем обуян, Помчался на площадь, вперед — за
козлом.
Тогда усмехнулся хитрец Юсуфхан И молвил в предательской злобе своей: «Эй, племя джигитов и богатырей, Скачите за ним, не жалея коней,
Пусть сыном его называет султан, Швырните на землю его поскорей».
Вот гонит коня своего Авазхан,
За быстрым летя Юсуфхана конем, —
А всюду считался тогда Юсуфхан Наездником лучшим и богатырем.
Его обскакал Авазхан, обошел.
В руках Юсуфхана — косматый козел.
И вот, на скаку наклонясь, Авазхан Вцепился в козла, как голодный орел. Уперся в седло он и вырвал козла, Высоко взнеся над своей головой. Джигиты от горькой обиды, от зла,
От бешенства яростный подняли вой И тесной его окружили толпой.
«Эй! — крикнул коню Авазхан, —
поскорей!»
И конь его вырвался вдруг на простор, И многих отважнейших богатырей Он скинул на землю с дородных коней, Летя через площадь во весь опор.
Уж близился путь его славный к концу И был он победой уже озарен,
Как снова нежданно лицом к лицу С самим Юсуфханом встретился он.
И, силы свои воедино собрав,
Коня своего во весь дух разогнав, Схватив Юсуфхана за пестрый рукав,
В траву опрокинул его Авазхан.
И вот без движенья лежит Юсуфхан, Лежит он и стонет средь выжженных
трав,
И руки и ноги себе поломав.
Вперед Авазхан пролетел как стрела,
К ногам Ахмедхана он бросил козла.
О, как ахмедханов ужасен был гнев!
37


«Будь проклят, о раб! — закричал он,
вскипев. —
Будь проклят, ублюдок, безродный
бедняк!
Принес ты несчастье! Принес ты
позор!»
Служителям подал рукою он знак.
И вот Юсуфхана кладут на ковер,
Под плач заунывный, под скорбный
напев.
Джигиты, дубины и плети воздев,
Все правила гостеприимства презрев, Помчались туда, где стоял Авазхан И с ним перепуганный брат Хасанхан. На эту неправду, на этот разбой Премудрый глядел Гуруглы из окна, Глядела кормилица ханов Ширмой И громко и горько рыдала она.
«Бежим!» — Авазхану сказал Хасанхан, Но тот отвечал ему, выпрямив стан: «Сядь с юными девами за дастархан, Скрывайся, оставь, малодушный, меня!» И в гневе вскочил Авазхан на коня.
И громко вскричал: «Окровавлен Шад-
ман!
Я видел ваш хитрый, ваш низкий обман. Обманом с коня вы свалили его, Обманом в игре победили его. Обманщики! Вас вызываю на бой.
Вот площадь широкая. Встретимся тут. Обманщиков кровь превратит ее в пруд, И мясо обманщиков птицы сожрут. Непрочно, обманщик, твое торжество.
Я жду! Выходите сразиться со мной!»
Но те отступили крикливой толпой И только трусливо бранили его И, стоя вдали, поносили его.
Тогда к Гуруглы поскакал Авазхан, Помчался за ним Хасанхан и Шадман,
И ласково принял их мудрый султан. Две райские девы Юнус и Ширмой В саду расстелили для них дастархан. «Султан, я обижен, — сказал Авазхан,
К ногам властелина склонясь головой.— Сегодня меня оскорбил Ахмедхан,
Назвал меня нищим, ублюдком, рабом,
Я жить не могу, я отравлен стыдом,
И нету мне места в Чамбуле твоем.
Хочу я навеки покинуть твой дом.
В степи нелюдимой бродить я хочу. Султан, отпусти, я тоскую, грущу».
Но молвил ему Гуруглы: «Не пущу!» «Ну, если не пустишь, — сказал
Авазхан, —
Так дай мне жену, благородный султан, Жену, знаменитую родом своим.
Хочу породниться с народом твоим,
Чтоб хитрый мой недруг, чтоб злой
Ахмедхан,
Чтоб дядя чванливый, заносчивый твой Меня не корил моей бедной родней». Сказал Гуруглы: «Я согласен помочь.
Ты в жены возьмешь ахмедханову дочь, Которую люди зовут Каракуз.
Да будет счастливейшим этот союз!»
Две райские девы Ширмой и Юнус Сейчас же огонь в очаге разожгли, Румяных лепешек в золе напекли, Лепешки сложили они на поднос,
Чтоб их Гуруглы к Ахмедхану отнес, Чтоб дядю лепешками он угостил И дочь Авазхану отдать упросил.
И вот Ахмедхану друзья говорят:
«К тебе Гуруглы приезжает, как сват, Он хочет в беде Авазхану помочь, Отдать за него ахмедханову дочь». Вскричал Ахмедхан: «Мой племянник
дурак,
И я не хочу разговаривать с ним!
Мне зятем не будет ни раб, ни
бедняк!»
И вот Ахмедхан притворился больным. Притворщику-мужу постель постеля,
С поклоном гостей принимает Далля.
В саду расстелила для них дастархан. Спросил Гуруглы: «Где мой друг
Ахмедхан?
Пусть выйдет мой дядя и сядет за плов». «Твой дядя, — сказала Далля, —
нездоров,
Лежит и не видит, не слышит уже,
И, кажется, даже не дышит уже». Султан Гуруглы изменился в лице. «Присутствовать должен и я при конце, О нем позабочусь я, как об отце!» — Вскричал он, и, слуг растолкав на
крыльце,
38


Вбежал к Ахмедхану он в спальный
покой,
Ведя за собою Юнус и Ширмой.
Открыл Ахмедхан осторожно глаза, Чернела в них ненависть, словно гроза. Нахмурились черные брови его,
И сдвинулись губы суровей его.
Спросил Гуруглы о здоровье его И сразу поведал, хитрить не любя,
Ему про задуманное сватовство.
От злобы и бешенства побагровев,
Как черную яму, разинув свой зев, Рыча, как разбуженный в логове лев, Кричал Ахмедхан, изливая свой гнев: «Безродный! Взрастила могила тебя! Безродный! Вскормила кобыла тебя! Недаром пригрел ты раба на груди.
Ему ли, рабу, породниться со мной, Которого круг прославляет земной! Пусть дочь моя станет собакой цепной, Все лучше, чем, доблестный род погубя, Раба недостойного стать ей женой.
И, если ты сват его, так уходи!»
Высок Гуруглы ослепительный трон,
На троне сидит опечаленно он.
Внизу возле трона сидит Авазхан,
С ним братья его — Хасанхан и Шадман. Меж ними сидит седовласый Соки,
Очами блестит сладкогласый Соки. Султана с поклоном спросил Авазхан: «Скажи мне, отец мой, премудрый
султан,
Что гордый ответил тебе Ахмедхан? Отдаст ли он мне свою дочь Каракуз? Одобрил ли он этот брачный союз?» Печально вздохнул повелитель в ответ И бедному юноше вымолвил: «Нет».
Из уст авазхановых вырвался стон,
И слезы из глаз у него потекли.
И, низко склонившись пред троном
отца,
Сказал повелителю горестно он:
«Отец! Отпусти ты меня из дворца!
Я здесь обесчещен, я здесь оскорблен. Здесь все насмехаются зло надо мной. Уж лучше пойду я дорогой степной,
По знойным пескам, по горячей пыли, Где солнце сияет, шумят ковыли.
Уйду навсегда и домой не вернусь».
Заплакали горько Ширмой и Юнус, Султан прослезился и молвил, грустя: «Ну, что ж, отправляйся в дорогу,
дитя».
Но тут, сединою почтенной блестя,
Соки вдруг воскликнул: «Доверься уму И опыту, добрый султан, моему.
Ты в путь не его, а меня отпусти.
В пустыне безлюдной не место ему,
А я не собьюсь, не погибну в пути, Найду я другую невесту ему, Прекрасную вместе как день и как ночь, Померкнет пред ней ахмедханова дочь».
Султан разрешил мановеньем руки,
И тотчас же встал престарелый Соки, Взял славный тамбур свой и шапку
надел,
Закутался в шаль и, покинув предел Чамбула, пошел от родимой земли, Топча в бесконечной степи ковыли. Подумаешь — это бредет по пыли Оборванный дервиш, голодный старик, Что издавна жить подаяньем привык. Шагает Соки по безлюдным степям, Высок, седовлас, благороден и прям.
И вот он увидел: чинара растет,
Под нею ручей сладкозвонный поет,
И город увидел он, арки ворот,
Прямых минаретов стремительный взлет. К ручью и чинаре с густою листвой Шли девушки пестрой и шумной
толпой,
Шли сорок закутанных дев, и одна Над ними высоко плыла, как луна: Пешком легконогие девушки шли,
Ее ж на руках, как царевну, несли.
К чинаре ветвистой Соки поспешил,
К стволу голосистый тамбур прислонил И, крепко уснувшим прикинувшись, лег В тени у ручья на прибрежный песок. Пред девами так он лежал, недвижим. Заметив его, испугались они,
Но сразу затем рассмеялись они.
Сказала царевна служанкам своим: «Служанки мои, разбудите его!
Служанки мои, прогоните его!»
Две девы сейчас же склонились над
ним,
39


Но долго, усердные, бились над ним, — Лукавый Соки притворялся глухим.
Они ему в ухо кричали: «Эй, дед! Вставай, просыпайся! Ты жив или нет? На нашу, старик, красоту погляди И сразу, старик, уходи, уходи!»
А он только охал им сонно в ответ. Тамбур увидали они наконец И разом вскричали: «Да это певец!
Чего же молчишь ты, чего ты поник? Спой нам благородную песню, старик».
Очнулся тогда седовласый Соки, Проснулся тогда сладкогласый Соки И. тронул тамбур свой движеньем руки. И песня его полилась, полилась,
И слезы у дев покатились из глаз.
И дружно они прославляли певца, Кричали: «Ты сжег, ты спалил нам
сердца!»
И дружно хвалили его горячо,
И петь умоляли еще и еще.
Но молвил Соки: «Я беззубый старик, Пред нежными девами петь я отвык.
Нет, девам не дряхлый приятен певец, Им нужен красавец, джигит, молодец. Ищите такого, а я помолчу».
Вскричала царевна: «Я песен хочу! Потребуй, что хочешь, но спой для меня!» Соки ей ответил, чело наклони:
«Ты снять обещай покрывало с лица,
И буду я петь для тебя без конца».
Вот струн сладкозвучных коснулись
персты,
И хлынула песня, как дождь с высоты. Тогда покрывало царевна сняла,
И так ее были прекрасны черты,
Была она так и бела и светла,
Что старец не вынес ее красоты; Зажмурил глаза, опален, ослеплен,
И в бегство пустился постыдное он.
Раскаялся он, что далеко ушел.
«Зачем убежал я от девушек прочь?
Ведь я Авазхану невесту нашел Прекрасную вместе, как день и как ночь. Померкнет пред ней ахмедханова дочь. Зачем, ослепленный, пустился я в бег?» Вдруг видит, — идет по степи человек.
К нему осторожно Соки подошел И речи такие с поклоном повел:
«Я бедный табунщик, погонщик коней, Табун потерял я средь голых степей.
Я много ищу его дней и ночей,
От жажды степной я иссох, как тростник, И вдруг увидал под чинарой ручей,
Но только к нему я устами приник,
Как сорок каких-то неведомых дев Меня оттолкнули, водой завладев.
Они бессердечно толкали меня,
От струй быстротечных прогнали меня И бесчеловечно ругали, гоня.
Скажи мне, какой беззаконный злодей Так дурно своих воспитал дочерей?» Ответил прохожий, ему поклонясь: «Суюнхан Афшар, повелитель и
князь,—
Владыка всей этой обширной земли.
Ты встретил, старик, его дочь Ойтоли, — Со свитой она погулять собралась.
Ты видишь ли, дед, минареты вдали? Отец ее выстроил их из костей.
Здесь дурно, табунщик, встречают
гостей,
Послушай совет мой, забудь Ойтоли. Всем тем, кто когда-нибудь сватался
к ней,
Снимали немедленно головы с плеч. Старайся, табунщик, свою уберечь».
*
Пошел по пустыне отважный певец И в город Суюна пришел наконец. Дошел до высоких железных ворот,
Но стража в ворота войти не дает.
Соки повернулся, печален и хмур,
Но воины вдруг увидали тамбур. «Послушай, табунщик, послушай,
отец! —
Они закричали: — Ты, верно, певец!» Приветливо за руки взяли его И в дом проводили железный его,
В обширном поставили зале его,
И встретил владыка любезно его. «Откуда ты, гость?» — «Благородный Суюн, Пришел я сюда из далекой земли, Пришел из Чамбула, с отчизной
простясь,
40


Несчастья в твой город меня привели,
В степи потерял я султанов табун».
С вельможами в ряд усадил его князь, Коснулся Соки оглушительных струн,
И сразу вздохнул потрясенный Суюн,
И песня Соки полилась, полилась,
И слезы текли у Суюна из глаз. «Клянусь тебе солнцем, сиянием дня, Отдам, что потребуешь ты у меня». Тогда поклонился Соки до земли И молвил: «Дай дочь мне свою, Ойтоли. Отважный ее полюбил Авазхан,
Тоску его сердца, Суюн, утоли,
Меня к тебе сватом отправил султан».
Стал князь на свирепого тигра похож, Из ножен узорных он выхватил нож. Однако услышал он ропот вельмож.
Они говорили, склонясь перед ним: «Ужель твоя клятва священная — дым? Ужель твое слово — бесчестная ложь? Отдай Ойтоли и потребуй калым И этим богатства свои приумножь. Потребуй несметных и щедрых даров, Потребуй рабынь и потребуй рабов, Потребуй быков и потребуй коров, Искусных потребуй себе пастухов, Потребуй отару овец с чабаном,
Потребуй табунщика ты с табуном, Верблюдов потребуй себе караван, —
Все даст Гуруглы, благородный султан: Так дорог ему его сын Авазхан.
Но если не хочешь отдать Ойтоли, Султану скажи, чтоб тебе привели Арабского пламенного скакуна.
И не сомневайся, такая цена Султану покажется слишком большой,
И дочь твоя будет навеки с тобой». Отдать Ойтоли согласился Суюн, Назначив ей цену: арабский скакун.
Соки нарядили и дали коня,
И вот он помчался, уздою звеня.
Скача по пескам и топча ковыли, Домчался Соки до родимой земли. Проехал Соки по чамбулским садам, Подъехал к чамбулским базарным
рядам,
Подъехал к чамбулским большим
воротам,
Из долгих скитаний вернулся домой, И вот уж к султану его повели Две райские девы Юнус и Ширмой.
И возятся конюхи с потным конем, Повесив на морду мешок с ячменем.
*
Высок Гуруглы ослепительный трон, Могучими ханами он окружен:
«Скажи, путешественник, вещий певец, Красавицу ты отыскал наконец?» Ответил Соки, пред султаном склонясь. «Суюнхан Афшар, повелитель и князь,— Владыка богатой обширной земли.
Он девы прекрасной отец, Ойтоли, Веселой, как день, темнокудрой, как ночь, Померкнет пред ней ахмедханова дочь, Как меркнет луна пред светилом дневным».
«Какой же за дочку он просит калым?» «Он просит немало богатых даров:
Он просит быков, он просит коров,
Он просит рабынь, он просит рабов,
Он просит отару овец с чабаном, Табунщика просит с большим табуном, Он просит верблюдов себе караван».
На все соглашаясь, воскликнул султан: «Богат он стадами, но беден душой! Скажи мне, певец, путешественник мой, Чего еще хочет Суюн от меня?» «Арабского просит в придачу коня».
На троне вскочил Гуруглы, побледнев, Вскипел, рассердился могучий султан И так справедливый свой выразил гнев: «Нет, выкуп он требует слишком
большой.
Пускай без невесты живет Авазхан!» Заплакали горько Юнус и Ширмой И просят султана: «На все согласись!
На женскую хитрость, султан, положись. Коня твоего не получит Суюн,
Тебя не покинет арабский скакун».
Поверил в их женскую хитрость султан, И тронулся в путь по степям караван. Закованных гонят рабынь и рабов, Погонщики гонят быков и коров, Упитанных гонят овец чабаны,
4- Антология таджикской поэзии
41


Табунщики гонят коней табуны,
Соки седовласый,сидит на коне,
Вперед на арабском летит скакзше. Далек и тяжел изнурительный путь, Соки не дает скакуну отдохнуть,
И стал благородный красавец похож На кучу костей и изношенных кож. Пустил его старец лукавый в табун, Чтоб в нем затерялся арабский скакун, А сам пересел, неудачу браня,
На сытого и молодого коня.
Людей своих выслал навстречу Суюн.
Те молвили: «Где же арабский скакун?» Соки отвечал им, чело наклони:
«Его отпустил я вот в этот табун».
Но люди Суюна решили: «Певец, Конечно, обманщик, конечно, колдун, Конечно, лукавит опасный хитрец, Морочит нас черной неправдою, лгун; Нет, он скакуна не отпустит в табун, Под ним, безусловно, арабский скакун». Певца понапрасну в обмане виня, Стащив его силой с простого коня, Арабского дали ему скакуна.
Так правда бывает вознаграждена.  **
Был сын у Суюна, Алим молодой, Охотился он на равнине степной.
Там встретился с ним богатырь Захракча. Они состязались: то копья меча,
То пробуя прочность щита и меча,
То вдаль на конях вперегонки скача. Совсем Захракче проигрался Алим И вот как в конце рассчитался он с
ним:
«За то, что меня победил ты в игре, Женись на моей благородной сестре». Расстались они, и Алим молодой Поехал домой за своею сестрой.
Увидел он город, где правил отец, Увидел у города стадо овец,
Увидел рабынь и увидел рабов,
Увидел быков и увидел коров,
Увидел — в пустыне из дальней страны Табунщики гонят коней табуны,
Увидел верблюдов большой караван.
К отцу подойдя и склонясь перед ним: «Чьи это сокровища?» — молвил Алим. Ответил Суюн: «Это щедрый калым, Который прислал мне великий султан, Правитель Чамбула. Я дочку свою За славного сына его отдаю».
Алим побледнел и вскричал сгоряча:
«Ее никогда не увидит султан!
Жених Ойтоли — богатырь Захракча, Отец его правит страной Хорасан». Бушуя, бранясь и свирепо крича, Вскочил он в седло и понесся, скача,
В пустыню, где ждал богатырь Захракча. Примчался он к Другу в поту и в пыли И горько воскликнул: «Твою Ойтоли За сына просватал великий султан, Владыка обширной, богатой земли.
Увы, женихом ее стал Авазхан!»
Сорвал Захракча свой узорный шатер И в гневе могучие руки простер:
«Я славой сравнялся с вершинами гор. Ужели подобный стерплю я позор? Ужели высокий забуду свой сан? Раскается жалкий мой враг Авазхан! Поедем к отцу моему в Хорасан».
Они поскакали во весь опор,
Они поскакали в степной простор, Примчались они в Хорасан наконец.
К отцу Захракча прибежал во дворец И так пред отцом он взмолился: «Отец! Отец, оскорбленному сыну внемли!
Мой друг, сын Суюна, отважный Алим Сестру обещал мне отдать, Ойтоли.
Но замыслы наши развеял, как дым, Султан Гуруглы. Все дрожат перед
ним.
Прислал он Суюну богатый калым, Прислал ему множество щедрых даров: Рабынь и рабов, быков и коров,
Коней легконогих прислал табуны, Пригнали отары овец чабаны.
Невестой моей завладел Авазхан.
Отец, я — царевич великой страны,
Отец, я — царевич страны Хорасан,
В бою никому не сравняться со мной. Отец, дай мне войско, пойду я войной На город Чамбул. Я ему отомщу,
Ему за невесту мою заплачу.
42


Судьба мне союзника в помощь дала. Отец, я пошлю к Ахмедхану посла, Поможет мне старый хитрец Ахмедхан, И будет убит, наконец, Авазхан».
Во мраке пришел к Ахмедхану посол, Во мраке он тайные речи повел.
Сказал Ахмедхан: «Я султану скажу, Что сам хорасанцев набег отражу.
На битву с врагами, на праведный бой Отважных джигитов возьму я с собой; Потом попрошу, чтобы ехал со мной Султана прославленный сын Авазхан, Друзья же его — Хасанхан и Шадман, Две райские девы Юнус и Ширмой Пусть нашего ждут возвращенья домой. А вы в потаенной лощине степной Устройте засаду и меткой стрелой С коня Авазхана свалите долой:
Пускай Авазхан пропадет удалой, Пускай он в траву упадет головой».
Вернулся довольный посол в Хорасан И передал все, что сказал Ахмедхан. Пошел Захракча, и во мраке ночном Он воинов спрятал в овраге степном.
*
В Чамбуле гремит оглушительный той. На всех площадях, забавляясь игрой, Джигиты в куски разрывают козлов,
В котлах закипает и варится плов. Закутались в несколько пестрых платков Кормилицы хана Юнус и Ширмой, Плясуньи сияют гостям красотой,
И старый Соки, песнопевец седой,
Поет им про славу минувших боев.
Они Авазхана пришли провожать, — Пора за невестой ему уезжать.
Во двор к Гуруглы прискакал Ахмедхан,
С ним верный товарищ его Юсуфхан. Султану сперва поклонились они,
Потом небесам помолились они.
Пред ними Соки расстелил дастархан. Сказал Ахмедхан: «Благородный султан, Войною идет на тебя Хорасан.
Набег этот дерзкий я сам отражу И тем благодарность твою заслужу. Пусть едет со мной на войну Авазхан,
А братья его Хасанхан и Шадман, Кормилицы хана Юнус и Ширмой Пусть нашего ждут возвращенья домой. Не бойся, султан, я с победой вернусь». На все согласился тотчас же султан. Лишь райские девы Ширмой и Юнус Отправились, зло Ахмедхана браня,
В конюшню Булкира, лихого коня.
Они угощали, ласкали его И в ноздри они целовали его,
Просили его, понимавшего речь,
В пути и в бою Авазхана беречь.
Вот с доблестным сыном простился
султан,
И вот на Булкира вскочил Авазхан. Помчались они по раздолью степей, Построившись в цепь: впереди Ахмедхан, За ним его преданный друг Юсуфхан,
С ним сорок джигитов, старинных друзей, За ними на славном коне Авазхан. Засада в овраге степном залегла. Почуяли ноздри Булкира дымок.
Конь прянул назад, закусив удила,
И в сторону сделал могучий скачок.
И тотчас же мимо промчалась стрела. Пустился тогда Ахмедхан наутек, Взметая столбом раскаленный песок.
Примчался к Суюну в ту ночь
Авазхан.
С ним вместе, как друг, прискакал
Ахмедхан.
За ними джигиты примчались в пыли. Когда Авазхан получил Ойтоли,
Суюн Ахмедхану подарки вручил,
А тот их на быстрых коней нагрузил,
И кони подарки в Чамбул повезли.
*
Остался у тестя с женой молодой Еще погулять, погостить Авазхан. Алиму сказал, уезжая домой,
Хитрец престарелый седой Ахмедхан: «Мы только тогда Авазхана убьем,
4*
43


Когда разлучим его с верным конем. Пока этот конь заколдованный с ним,
Не строй никаких ему козней, Алим. Удобное время, Алим, улучи И с верным Булкиром его разлучи».
Однажды сидел Авазхан с Ойтоли,
Вино, веселясь, они пили вдвоем.
Вдруг входит Алим. Поклонясь до
земли,
Он просит: «Позволь на Булкире твоем Вкруг стен городских мне промчаться
верхом».
И сразу на ум Авазхану пришли Тревожные мысли, но он со стыдом Их прочь отогнал и расстался с конем. Понесся Алим, на Булкире скача,
Туда, где его поджидал Захракча.
И отдал коня хорасанцу Алим, — Заранее так он условился с ним.
Но издали видела все Ойтоли,
И слезы из глаз у нее потекли,
И мужу сказала, склонясь перед ним: «Погубят тебя Захракча и Алим».
Тогда Авазхан свои латы надел,
Пойти к Захракче для расплаты хотел. Но мужа тотчас удержала жена,
Надела железные латы она И, в стройного воина превращена, Пошла к Захракче, где коварный Алим Делил свои черные замыслы с ним.
В доспехах Алим Ойтоли не узнал И так Захракче потихоньку сказал,
Не зная, что речь его слышит сестра: «Пора, хорасанский царевич, пора! Лихого Булкира ты здесь задержи,
К шатру ты покрепче его привяжи И ночью позорче его сторожи,
А я к Авазхану направлю свой шаг,
И будет убит ненавистный мой враг». Алим удалился. Под сенью шатра Укрылся от знойных лучей Захракча. Тогда Ойтоли прошептала: «Пора!»
Коня отвязала она, трепеща,
Взнуздала его золотою уздой,
Вскочила в седло и помчалась домой, Где ждал в нетерпенье супруг молодой. «Вот конь, вот защитник таинственный
твой!—
Сказала она. — На Булкира садись
И через пустыни просторные мчись К далеким пределам родимой земли. Там кликни джигитам ты клич боевой И с ними иди на Алима войной.
Тебе здесь поможет твоя Ойтоли».
*
Когда в свой Чамбул прискакал
Авазхан,
Завыл от досады старик Ахмедхан.
К отцу прибежав и склонясь перед
ним,
Сказал Авазхан: «Благородный султан! Задумал убить меня тайно Алим.
Хочу наказать я коварный обман». Джигитам приказ был немедленно дан,
И в дальний поход их повел Авазхан,
И ехали с ним Хасанхан и Шадман.
С войсками их встретил в степи Захракча,
Сияла на солнце его епанча.
И кинулся к ним он, угрозы крича, Копытами травы степные топча.
В войсках Авазхана забил барабан —
И копьями весь ощетинился стан. Повесив на пояс каленый кинжал,
Взяв щит, голубое копье и аркан,
Под бой барабана вскочил Авазхан И тотчас к Булкиру-коню побежал.
И в бархат ноздрей целовал он его,
И гладкую шерсть расчесал он его,
И гриву в косу заплетал он его,
И шелковый хвост завязал он его,
Потом он вскочил на коня своего И с кличем воинственным ринулся в
бой,
И землю потряс его клич боевой.
Как вихрь, на него налетел Захракча, Ударил копьем по щиту сгоряча.
Но сын Гуруглы только двинул
щитом, —
Копье Захракчи разлетелось треща.
От гнева хрипя, закусив удила,
Булкир к Захракче полетел, как стрела. И вот Авазхан размахнулся копьем И выбил копьем Захракчу из седла.
44


Лежал Захракча на траве под конем,
И кровь его в землю сухую текла. Тогда Хасанхана позвал Авазхан,
И крепко связал Захракчу Хасанхан.
Мечтою о мести и злобой гоним, Стремглав к Авазхану помчался Алим. Но сын Гуруглы размахнулся копьем, Тяжелым и славным копьем голубым,
И вот уж Алим на траве под конем, Раскинувшись тяжко, лежит недвижим. И вот Хасанхан наклонился над ним, Чтоб крепким связать ему руки узлом. И вольным степям сообщил барабан О том, что врагов победил Авазхан.
Суюн к Авазхану примчался в слезах, У славного зятя валялся в ногах, Купал свою голову в знойной пыли.
«Мне сына, — просил он, — верни моего И все, что захочешь, бери за него». «Пришли мне сюда свою дочь Ойтоли,— Коварному тестю сказал Авазхан,
Подняв его вежливо с грязной земли, Толкуя учтиво и ласково с ним, —
И все, что прислал тебе щедрый султан, Весь выкуп за дочь, весь богатый
калым,
Сейчас же обратно ему отошли,
К чамбулским воротам его золотым, — Вернутся тогда Захракча и Алим».
В седло посадил Ойтоли Авазхан,
Запели в степи Хасанхан и Шадман, Султанов калым возвращался домой.
О, как ликовали Юнус и Ширмой,
О, как был доволен бездетный султан, Что назван был сыном его Авазхан.
О чародее Мастоне и о нападении шаха Туроба на Чамбул
Расскажем, как видел таинственный сон Туроб, падишах знаменитый, как он Был этим загадочным сном восхищен, Испуган слегка и немного смущен;
Как звал он воителей разных племен,
И как те съезжались к нему на поклон, — Все с копьями, луками, в звонкой броне, И каждый был выслушан и угощен;
Как шах после пиршества вымолвил: «Мне Приснился сегодня таинственный сон, Чамбула сады я увидел во сне,
А в этих садах, в голубой тишине,
Спит пери, похожа лицом на зарю.
Й вот я люблю, пламенею, горю.
Тому чародею и богатырю,
Кто смело ворвется в Чамбул золотой, Похитит прелестную пери Ширмой И с нею предстанет вот здесь предо мной, Я многооконный дворец подарю И тем его щедро отблагодарю».
Но каждый, кто слушал, поник головой, И так отвечали джигиты всех стран: «Туроб, этот сон удивительный твой Грозит нам несчастьем, грозит нам бедой. Ты разве не знаешь, что жив Авазхан? Он, мстительный, явится, как ураган,
И нас уничтожит он вместе с тобой. Туроб, не к добру твой таинственный сон». Поник шах Туроб, опечалился он.
Но был меж воителей злобный Мастон,
И был он в дела волшебства посвящен,
К науке творить чудеса приобщен. «Отвагой, — сказал он, — равняюсь я
' львам,
И духи за мною бегут по пятам.
Подать мне коня повели, падишах,
И город Чамбул я повергну во прах, Сотру навсегда его с лика земли, Вернусь на Булкире прославленном к вам И пери к твоим я повергну стопам». Тотчас же Мастону коня привели. Волшебную книгу повесив на грудь,
Он сел на коня и отправился в путь.
Он думал: «А вдруг удалец Авазхан В пустыне меня стережет Кумыстан?»
И, чтоб оседлать, переспорить судьбу, Подзорную он на пустыню трубу Навел, и увидел большой караван, Который пустынею вел Ахмедхан.
В хромую старуху тогда превратясь, Мастон на пути Ахмедхана прилег,
45


У самой дороги в горячий песок. Спросил Ахмедхан, над старухой
склонясь:
«Что, старая, плачешь? Кто, бабушка, мог Тебя изувечить, над правдой глумясь, И бросить в пустыне, больную, без ног?» Старуха обманщица вновь залилась Слезами и так отвечала: «Отец1 Мой муж был богатый и знатный купец, Из дальних арабских прославленных
стран,
Как ты, он с товарами вел караван Чрез солнцем сожженную степь Кумыстан. Болел он и умер в пути наконец.
Я ехала с ним и осталась одна, Бессильна, стара, никуда не годна; Угнали разбойники мой караван,
И вот я ограблена, разорена.
Здесь, в этой пустыне, мне смерть суждена». И снова притворно рыдала она.
Тогда Юсуфхану сказал Ахмедхан: «Нельзя ж ей пред смертью валяться в
пыли!
Ко мне подсади на седло, Юсуфхан».
Так злого Мастона они повезли В столицу, где жил Гуруглы, их султан.
Дозорные башни дворца высоки,
На башне сидел песнопевец Соки.
Чтоб видеть врагов, переспорить
судьбу,
В подзорную зорко глядел он трубу.
И вдруг он воскликнул: «Рассмейся,
султан!
Рассмейтесь вы, юноши и старики! Красавицу в город везет Ахмедхан,
Ей место давно уже только в гробу, Беззубая, злая, седая она,
И кажется, даже хромая она».
Черна от людей городская стена.
Сердя Ахмедхана, народ хохотал:
«Ну, где ты такую невесту достал?»
Но, старость щадя, не смеялся султан, Почтенна была для него седина.
Спросил он, гостей приведя во дворец: «Кто эта старушка, скажи, Ахмедхан? Чья мать она, чья дорогая жена?
Зачем в мою вотчину привезена?»
«Был муж ее знатный арабский купец,
Который с товарами вел караван Чрез солнцем сожженную степь
Кумыстан, — Доверчивый так отвечал Ахмедхан. — Болел он и умер в пути наконец.
Земле его предали прах, а жена Осталась в безводной пустыне одна. Достался разбойникам их караван.
Была ей голодная смерть суждена,
Но, к счастию, мною она спасена». «Скажи, Ахмедхан, не колдунья она?
На свете немало есть лживых сердец», — Негромко спросил осторожный султан. «Нет, богу душа ее посвящена.
Возьми ее в свой златоверхий дворец. Пусть славит тебя и читает коран». Султан согласился, но вышла вперед Старуха, с улыбкой на постном лице, Сказав: «Недостойна я жить во дворце. Султан, дай мне келью у самых ворот. Пусть слову корана внимает народ.
У входа в твой город меня посели». Султан согласился, словами пленен,
И так поселился волшебник Мастон В воротах Чамбула, в дорожной пыли.
*
Конь, ясным умом удивляющий мир, Заплакал большими слезами Булкир.
Две нежные девы — Юнус и Ширмой — Вздыхали над каждой Булкира слезой. Гульнор, Авазхана любимая дочь,
С айвана в подзорную трубку глядит.
Не знает, как горю Булкира помочь,
И мать она кличет. И мать говорит: «Должно быть, несчастье Чамбулугрозит! Булкир благородный почуял беду,
Я мужу об этом поведать пойду».
Проснулся отважный, как лев, Авазхан, Пред ним расстелила Гульнор дастархан, Жена поделилась с ним новой бедой, Поведала скорбно ему за едой,
Как злую старуху привез Ахмедхан,
Как келью в воротах ей отдал султан. Услышав, сперва побледнел Авазхан,
Как снег, а потом пожелтел, ка к шафран. «В беде, —он сказал, —виноват Ахмедхан.
46


Хромая старуха — волшебник Мастон. Нас всех погубить собирается он,
И будет наш город в песок превращен. Подай мне одежду, оружие — дочь1» Гульнор поспешила одеться помочь Отцу. Принялась его кудри чесать.
Когда уложилась двадцатая прядь, Гульнор Авазхану доспехи дала,
Коня из конюшни ему привела.
И конь Гульбодом Авазхана понес К дворцу Гуруглы, закусив удила,
Чтоб мог он султану сказать про дела Волшебника — тайну булкировых слез. К султану поехал он мимо ворот, Встречал его кликами всюду народ,
А девам и женам так нравился он,
Что был, словно солнцем, их взор ослеплен. Прикинулся спящим коварный Мастон, Взглянул и подумал: «Так вот он какой, Известный джигит Авазхан удалой! Конечно, прославился он красотой, Лицом, не десницей своей боевой,
Не страшно такого мне вызвать на бой».
*
У трона султана стоял Авазхан,
Ширмой расстелила ему дастархан.
«Твой дядя,—сказал он султану,—дурак. Смотри, Гуруглы, осрамился он как, Попал, словно малый ребенок, впросак. В наш. город прославленный им привезен Под видом старухи волшебник Мастон. Колдун бессердечный грозит нам бедой, Похитит Булкира, похитит Ширмой.
Уж я его, мерзкого, не пощажу! Увидишь, отец уважаемый мой, Проклятого я колдуна посажу!
На дерево в сорок аршин вышиной, Чтоб там он завыл, на верхушке, и чтоб Его завыванья услышал Туроб».
Но тут закричал, зашумел Ахмедхан, Взревел, оглушительный поднял он вой, Поддержанный ханов послушной толпой «Безжалостен этот злодей Авазхан!
Не верит он в бога, не верит в коран! Ужель нам бояться старухи хромой? Злодей милосердие вызвал на бой!
Вот что получается, ежели дан Рабу недостойному княжеский сан!
Он низкого рода, он сын мясника,
И всем его предкам служила едой Пустая сырая баранья кишка.
Все эти пришельцы: Соки, Авазхан, Кормилицы ханов Юнус и Ширмой, Лихие бойцы Хасанхан и Шадман, — Враги твои, о благородный султан. Послушай меня, Гуруглы, повели Мне выстроить виселицу за стеной, Высокую в сорок аршин вышиной, — Пускай на веревке висит Авазхан.
Не хочешь — уйдем мы из этой земли, Чамбул свой другими людьми засели».
Султан благородный был духом смущен, Он в сердце своем Авазхана жалел,
Но ссориться он с Ахмедханом не смел И так песнопевцу Соки повелел:
«Соки, Авазхану скажи, чтобы он Покинул мой город, в котором взращен, Покуда не будет он мной возвращен».
Ушел Авазхан, покоряясь судьбе,
В пустыне разрезал он палец себе,
На рану насыпал он едкую соль,
Чтоб долго терзала и мучила боль,
Чтоб не забывать, не смиряться, не
спать
И злого волшебника не прозевать.
Его удалением был восхищен
Хитрец и притворщик волшебник Мастон,
Смеялся и прыгал от радости он.
Никто ему больше не будет мешать Похитить Ширмой и Булкира угнать.
На башне дворца в голубой вышине,
Под сводом небес в вековой тишине Султан убивается наедине:
«О горе, о горе, несчастному, мне!
Кто будет теперь наш Чамбул защищать?
Кто будет теперь на Булкире скакать?»
*
Как мышь, во все стороны глянул
Мастон,
Прокрался в конюшню из мрамора он, И видит: сидит возле стойла Соки,
47


В беспечный и сладостный сон
погружен.
Шаги чародея беззвучны, легки.
Конь рвется, испуган, сердит,
возбужден,
Из глаз его льются жемчужины слез.
Но сыплет снотворного зелья Мастон Преступной рукою Булкиру в овес,
И мудрый Булкир погружается в сон. Колдун, притворяясь старухой хромой, Спешит во дворец по дороге прямой И видит он: дремлет великий султан И дремлет у ног его пери Ширмой.
На свете живет она тысячу лет,
Но вечно прекрасна, ей старости нет. Как прутик, ее удивительный стан, Сияет, как прежде, она красотой.
И зелье колдун рассыпает вокруг,
И запах отрав наполняет покой.
Тогда он своею преступной рукой Хватает заснувшую крепко Ширмой. Кладет ее, сонную, в прочный сундук, Сундук закрывает он крышкой большой, Подмышку берет и уносит с собой.
И вот на Булкира сундук взгроможден,
Вскочил на Булкира волшебник Мастон И кинулся сразу из города вон.
Вот к первым подъехал Мастон воротам
И видит: вся стража храпит по кустам. Подъехал Мастон ко вторым воротам, Мастона никто не заметил и там.
Вот к третьим подъехал Мастон воротам,
Открыты ворота навстречу ветрам.
К четвертым подъехал Мастон воротам, Пронесся беззвучно по легким мостам. Вот к пятым подъехал Мастон воротам, Никто по его не помчался следам. Подъехал Мастон и к шестым воротам,
В глаза засмеялся беспечным постам.
Очнулся в дороге Булкир исполин, Увидел Мастона и ношу его,
Подумал в отчаянье: «Сброшу его!»
И к небу подпрыгнул на сорок аршин. Однако напрасен был этот прыжок, Волшебника злого он сбросить не мог.
Волшебник стегнул его плеткою в бок И кожу ему разодрал до хребта.
В седьмые промчались они ворота И скрылись в пустыне, несясь на восток.
*
К старухе в каморку пришел Ахмедхан, Каморка ее оказалась пустой.
На всю поднебесную поднял он вой. Кричал, окруженный большою толпой, Рычал, наслаждаясь своей клеветой: «Измена! Позор! Богохульство! Разбой! Хромую старушку убил Авазхан!»
В конюшню к Булкиру пришел Ахмедхан,
Конюшня его оказалась пустой.
Лишь старый Соки, песнопевец седой, Дремал в ней, над стойлом склонясь
головой.
Проснувшись, коня не найдя пред собой. Вскричал он: «То дело старухи хромой, На гибель нам всем привезенной тобой!»
Но вновь Ахмедхан отвечал клеветой: «Неправда, Булкира украл Авазхан!»
В покои к султану пришел Ахмедхан, Дремал на сияющем троне султан,
И не было возле султана Ширмой. Проснувшись, Ширмой не найдя пред
собой,
Вскричал он: «То дело старухи хромой, На гибель нам всем привезенной тобой!» И вновь Ахмедхан отвечал клеветой: «Неправда, похитил Ширмой Авазхан!»
Не верил теперь Ахмедхану султан, Велел, чтоб к нему в позлащенный покой Пришли Ахмедхана друзья: Юсуфхан, Еще Надирхан, Зухурхан, Заххархан, Еще Камальбек, Карахан, Каххархан. Юнус расстелила им всем дастархан, Расстроена странной разлукой с сестрой, С красавицей рая, с любимой Ширмой. «Послушай ты, дядя почтеннейший мой,
48


Послушай, безумный старик Ахмедхан! — Сказал, раскрасневшись от гнева, султан, — Ты через пустыню свой вел караван, Вернулся домой со старухой хромой, Колдуньей назвал ее мой Авазхан,
И изгнан за то Авазхан удалой. Старухою, к нам привезенной тобой, Похищен Булкир удивительный мой, Похищена дивная пери Ширмой.
И если враги к нам нагрянут войной, Чем ты нам поможешь, старик Ахмедхан?»
Опять Ахмедхан отвечал клеветой: «Неправда, приемный твой сын Авазхан Похитил Булкира, похитил Ширмой».
Окликнул Соки огорченный султан, Сказал песнопевцу: «Беги, дорогой,
Веди Авазхана скорее домой».
И взор Гуруглы увлажнился слезой. Соки по пустыням промчался стрелой.
И вот пред султаном предстал Авазхан. Сказал своему повелителю он.
Сказал своему покровителю он:
«Мастона в Чамбул твой привез
Ахмедхан, —
Пусть едет теперь к похитителю он, Пусть едет сейчас же во вражеский
стан,
К Туробу, Мастона властителю он. Пускай уподобится мстителю он,
И пусть лицемерный волшебник Мастон Им будет в великом бою побежден, Ширмой спасена, и Булкир
возвращен, —
Тогда только будет он мною прощен».
Склонился к земле головой Ахмедхан, Сказал своему обличителю он:
«Я немощен, слаб, не для битв я
рожден,
Меня одолеет коварный Мастон».
Не хочет итти воевать Юсуфхан,
Еще Надирхан, Зухурхан, Заххархан, Еще Камальбек, Карахан, Каххархан. Постыдною трусостью их возмущен, Вскричал, перед троном вскочив, Авазхан:
«Единожды матерью был я рожден, Единожды я умереть обречен.
Один я поеду во вражеский стан, Пускай предо мною трепещет Мастон!» И встал на сияющем троне султан,
И медленно низкий отвесил поклон Родимой страны избавителю он.
*
Так мчался Мастон по раздолью степей, Что свист у него раздавался в ушах.
Все ближе тот город, ясней и видней, Где правил Туроб, той страны падишах. Вот стража, стоявшая возле дверей, Заметила всадника в желтых песках И так доложила в пристойных речах Туробу о нем: «Урагана быстрей На славном Булкире к нам скачет Мастон, Довольный собой, улыбается он,
Смеется и не выпускает из рук Тяжелый огромный закрытый сундук». Известием был падишах восхищен, Избавлен от долгих волнений, от мук,
И вот во дворец к нему входит Мастон И ставит пред ним свой закрытый сундук. И, крышку своею подняв головой,
Пред шахом Туробом предстала Ширмой. «Пока Авазхан благородный живет, —
В лицо падишаху вскричала она И ножкой притопнула, гнева полна, — Мне мрачная ваша тюрьма не страшна. Сегодня ли, завтра ли, иль через год,
Но он одолеет, прорвется, придет,
Его никакая не сдержит стена,
Он цепи любые на мне разорвет,
Туроба убьет и убьет колдуна,
И будет разрушена ваша страна,
Обратно меня он в Чамбул увезет!» Довольный Туроб хохотал во весь рот. «Какой подняла оглушительный шум Девица прекрасная, словно луна!— Сказал он, смеясь, своей дочке Заркум. — Пускай она в башне возьмется за ум, Пускай она в клетке, как птица, живет, Пускай она в клетке резвится, поет!» Заркум отвела ее в башню, и вот В темницу красавица заключена.
В конюшню к Булкиру засыпали вход, Смолою Булкира покрыли всего,
49


Потом через крышу, сквозь каменный
свод,
-Они провели к нему водопроход;
По глиняным трубам поили его,
По глиняным трубам кормили его,
И ночью и днем сторожили его.
Был щедро волшебник Мастон награжден,—
.Дворец получил от Туроба Мастон В две тысячи окон и в двести колонн. Но так говорил повелителю он:
«Еще Авазхан неподкупный силен,
Еще он могуч, и красив, и здоров,
Еще не убит он и не побежден,
Так будь, падишах, к нападенью готов, Так жди, падишах, посещенья врагов! Вели вокруг города выкопать ров,
Число увеличь караульных постов,
Нм в помощь отборных пошли колдунов».
К защите страну подготовив, Мастон Уехал в безводную степь Кумыстан И там, у дороги, раскинул свой стан,
В степи сторожил неприятеля он,
Чтоб мимо не мог проскакать Авазхан.
*
Повесив на робкую грудь талисман,
В поход с Авазханом пошел Ахмедхан. Как дервиши оба оделись они, Помчались в безводную степь Кумыстан. Стояли сухие и знойные дни.
Сказал Ахмедхан Авазхану: «Взгляни, Не видно ли где ручейка, Авазхан».
И, чтоб Ахмедхана исполнить мольбу, Взглянул Авазхан благородный в трубу Подзорную и увидал золотой Шатер и в пустыне раскинутый стан.
И молвил он: «Там угостят нас водой, Поскачем туда поскорей, Ахмедхан».
Волшебник в подзорную глянул трубу И хлопнул себя пятернею по лбу. Удача! К его золоченым шатрам Простак Авазхан направляется сам!
Две девы-служанки к Мастону вошли, Сказали смиренно: «Подъехали к нам
Два дервиша бедных из дальней земли. Сожженные зноем пустыни, в пыли,
И просят напиться. Святым старикам Дать чаши с водой, господин, повели».
В руках у служанок две чаши блестят, Волшебник Мастон наливает в них яд.
На дервишей бедных две девы глядят, Один, они видят, совсем молодой.
Он так поразил их своей красотой,
Что сразу из чаш они вылили яд И чаши наполнили свежей водой.
Вот те напились и дорогой степной Поехали дальше, не глядя назад.
Все видел сквозь щелку волшебник
Мастон,
Стоявший в шатре у себя за дверьми. Взбесился от злобы и ярости он,
И выскочил он из шатра, разъярен,
И высек обеих служанок плетьми.
Их плач заунывный, их горестный стон Понесся в бесплодную степь Кумыстан, В пустыне его услыхал Авазхан,
Коня своего придержав, возмущен,
И так Ахмедхану сказал: «Ахмедхан, Ведь этот злодей, бессердечный
тиран, —
Твой старый приятель волшебник
Мастон,
Которому ты доверял, как баран.
Ну, что же, вернемся, коней повернем, Ворвемся в шатер золоченый вдвоем,
С волшебником славную битву начнем И выясним, вправду ли так он силен».
Сказал Ахмедхан Авазхану: «Уйдем! Укроемся лучше в овраге степном И дальше поедем во мраке ночном.
Не трогай Мастона! Забудем о нем!
Не стоит играть безрассудно с огнем, Умчимся подальше и жизни спасем». Тогда, погрозив Ахмедхану копьем, Сказал Авазхан: «На меня клеветал Ты в доме султана. Ты храбр на пиру, А битвой запахло — и трусом ты стал». Погнал Авазхан Ахмедхана к шатру, Бежал Ахмедхан и от страха рыдал.
Когда их волшебник Мастон увидал, Несчастных служанок он сечь перестал.
50


Ударил волшебник ладонь о ладонь —
И брызнул из крепких ладоней огонь. Сказал Авазхану: «Покорствуй судьбе! Теперь уж ничто не поможет тебе!» Сцепившись, они закружились в борьбе. За пояс схватил Авазхана Мастон,
И был Авазхан словно вихрем взметен, Руками могучими в воздух взнесен, Заверчен, закручен, замучен, вскружен; И так была эта сильна круговерть,
Что даже подумал в отчаянье он: «Пришла моя гибель, пришла моя смерть! О, где ты, Булкир удивительный мой! Покину я мир, не простившись с тобой!» Старик Ахмедхан от испуга дрожал.
Но девы-служанки, пленясь красотой Лица Авазхана, на длинную жердь Тихонько большой прикрепили кинжал, К ногам колдуна протянули ее,
И в ногу вонзилось ему острие.
И, на землю рухнув, Мастон завизжал. Храбрец Авазхан его цепко держал, Коленом к земле его крепко прижал, Ударил могучей десницей своей,
И злобный свой дух испустил чародей.
Сиял Авазхана пленительный взор. Решительным шагом вступил он в шатер, За ним Ахмедхан, позабыв свой позор. Служанок спасительниц благодаря,
От счастья сияющих, словно заря, Расспрашивал их Авазхан, говоря:
«Где конь, где Булкир удивительный
мой?
Где вечно прекрасная пери Ширмой?»
И так отвечали служанки: «Живет В темнице прекрасная пери Ширмой,
А конь, а Булкир удивительный твой Весь вымазан липкой густою смолой. Землею в конюшню засыпали вход,
И лишь через крышу сквозь каменный
свод
К несчастному тянется водопроход;
По трубам к нему притекает вода,
По трубам к-нему попадает еда». Вскричал Авазхан: «Так скорее туда! Садитесь же в седла, о девушки, к нам!» И снова они понеслись по степям,
И пыль от копыт поднялась в небосклон,
И воздух свистел от такой быстроты,
И встречным кричали служанки постам: «Послал нас к Туробу волшебник
Мастон!»
И их пропускали послушно посты.
*
Росли возле стен городских камыши, Построил из них Авазхан шалаши,
Обеих служанок оставил он.там,
Оставил коней, Ахмедхана, а сам Как дервиш побрел к городским воротам.
Тот город имел восемнадцать ворот,
Но был воспрещен в него странникам
вход.
Вернулся к своим шалашам Авазхан И молвил: «Послушай меня, Ахмедхан!
В прекрасную девушку я превращусь И вместе с тобой к воротам возвращусь, Там спросят тебя: ты откуда пришел?
Ты скажешь, что ты из Чамбула посол; Что ты у султана в конюшне служил, Булкира могучего конюхом был,
Что сдохнет могучий Булкир без тебя, Что наш повелитель, Булкира любя, Велел тебе к шаху Туробу итти И верную службу в конюшне нести. Скажи, что с тобой молодая жена, Булкира пасти помогает она».
В прекрасную деву тотчас превратясь, Пошел к городским воротам Авазхан,
С ним вместе приплелся старик Ахмедхан. И так он сказал сторожам, поклонясь: «Из дальней страны к вам сюда я пришел, Меня к вам прислал знаменитый султан, Владыки Чамбула я скромный посол. Всю жизнь я в конюшне султана служил, Булкира могучего конюхом был. Подохнет могучий Булкир без меня. Султан, своего обожая коня,
Велел мне немедля к Туробу итти И верную службу в конюшне нести».
«А кто это, старец почтенный, с тобой? Сказал Ахмедхан, улыбаясь: «Жена».
На миг подняла покрывало она И всех ослепила своей красотой.
51


Неравенством возрастов удивлена, Воскликнула стража: «Ну, как ты, седой, Женился на деве такой молодой?
Тебе не мешает твоя седина?»
К Туробу те стражи тотчас же пошли, Твердят: «Из Чамбула, из дальней земли К нам конюх Булкира почтенный пришел, Жену молодую с собою привел.
Она ослепила нас всех красотой,
В семь раз она лучше, чем пери Ширмой. Ширмой хороша, словно утренний свет, Но все-таки ей уже тысяча лет,
А этого дряхлого старца жена Ярка, как луна, и свежа, как весна, Пожалуй, ей даже семнадцати нет». Сказал им Туроб удивленный в ответ: «Откройте немедленно им ворота,
Пусть здесь воссияет ее красота».
Вот в город с женою вошел Ахмедхан,
И сразу толпа молодых горожан Влюбилась в его молодую жену, Беззубого мужа хуля седину.
Туроб восхитился ее красотой,
Признал, что прекрасней она, чем Ширмой. Потом он отвел Ахмедхана с женой В конюшню, где, вымазан липкой смолой, Лил конь благородный слезу за слезой. Разрыли землею засыпанный вход,
На крыше разрушили водопроход,
Вошли под тяжелые своды, и вот Прославленный конюх скребницу берет, И чистит Булкира, и моет, и трет,
Поит его, кормит, трудясь без конца.
Заркум, дочь Туроба, пришла из дворца И так, поклонясь, попросила отца: «Пусть женщина эта со мною живет. Прелестнее я не видала лица.
Старик седовласый не надобен ей.
Что розе прекрасной колючий репей? Пускай она будет подругой моей.
Позволь мне, о мой благородный отец, Красавицу к нам увести во дворец».
На все согласился охотно Туроб И только велел своей дочери, чтоб С подругой гулять не ходила она.
«Я чувствую, скоро начнется война, — Сказал он, в тревоге нахмурив свой
лоб, —
Я жду: чрез безводную степь Кумыстан Нагрянет бесстрашный на нас Авазхан, Желанием нам отомстить обуян.
Борьба с ним опасна, борьба с ним трудна. В степи сторожит его мудрый Мастон,
Но все ж, если будет меж нами война, Быть может, дойдет и до города он. Отныне ты быть осторожна должна».
И вот, наконец, Ахмедхана жена В девичьи покои Заркум введена. Спросила Заркум ее наедине:
«Скажи, дорогая красавица, мне Ужель Авазхан так могуч и силен? Ужель так хорош удивительно он?»
И та отвечала, слегка покраснев:
«Могуч, и силен, и хорош Авазхан,
И любит его благородный султан.
Он сердцем и духом отважен, как лев,
И тонок его восхитительный стан. Туманятся взоры у жен и у дев При виде волос, что как ворон черны И в тонкие пряди заплетены.
Гордится давно Авазханом народ,
Родного Чамбула он славный оплот».
И снова царевна с вопросами к ней: «Как тополь, стройна ты, как пух, ты
легка,
И тоньше твой стан, чем тончайший
тростник.
Зачем ты в мужья избрала старика?
Что розе прекрасной колючий репей?»
Но та отвечала: «Ко мне он привык,
Он добрый, заботливый, славный старик. Меня он взрастил, он меня воспитал И мужем моим он со временем стал». «Забудь, дорогая подруга, о нем, — Заркум повторяла настойчиво ей, —
Что розе прекрасной колючий репей?
Мы здесь тебе лучшего мужа найдем, Найдем великана, большого, как дом, Найдем звездочета, найдем колдуна».
Но конюха так отвечала жена:
«Сомнет мои родинки твой великан, Колдун превратит, рассердившись, в змею, Узнай же мечту, дорогая, мою,
Которую долго я в сердце таю.
52


Имеет двоих сыновей Авазхан От нежной супруги своей Ойтоли, — Один Мирали, а другой Нурали.
Они украшение нашей земли,
Мечта, упование девы любой.
Вот если бы мы, дорогая, могли В мой город родимый поехать с тобой, Мы их поделили бы между собой И были бы обе довольны судьбой».
И так отвечала подруге Заркум, Охвачена пламенем сладостных дум: «Сегодня же ночью мы будем в пути! Сегодня же ночью мы к ним полетим!» И лучшее платье свое принести Она повелела служанкам своим.
*
В конюшню к Булкиру пришел Авазхан И так Ахмедхану сказал:
«Ахмедхан!
Немедленно к шаху Туробу явись, Поглубже, пониже ему поклонись, Скажи: застоялся Булкир боевой,
Коню благородному вреден покой; Скажи: легконогому нужен простор Степей и пустынь, и ущелий, и гор. Разройте конюшни засыпанный вход,
А то знаменитый Булкир пропадет.
И к просьбе разумной Туроб снизойдет. Чуть ночь подойдет, увядая, к концу, Ты тихо Булкира веди ко дворцу,
К царевны Заркум потайному крыльцу».
И вот в тишине непробудной, ночной, Заркум отворила темницу Ширмой. Втроем они тихо прошли по дворцу, Втроем к потайному спустились крыльцу. Глядит: Ахмедхан поджидает в саду И держит двух славных коней в поводу. Заркум с молодой Ахмедхана женой Взошла на Булкира, а конюх седой Вскочил на второго коня и с собой В седло посадил осторожно Ширмой.
В широко распахнутые ворота Промчались, и скрыла их там темнота.
И вот они спешились у шалашей,
Тех самых, построенных из камышей.
Служанки, которые несколько дней Их ждали в тоске, сторожа их коней, Узнав Авазхана и повеселев,
Сияя от радости, к ним подошли, Спросили: «Куда вы отсюда?» «Домой!» «Возьми нас с собой в путешествие, лев! В Чамбул увези нас из этой земли, Уехать должны мы подальше с тобой, Чтоб шаха на нас не обрушился гнев». Исполнить мольбы перепуганных дев Готов Авазхан, и, внезапно прозрев, Узнала тогда Авазхана Заркум.
Сказала ему: «Богатырь Авазхан,
Я рада простить твой искусный обман За подвиг твой славный, за смелость,
за ум!
Ты так хитроумно меня обманул, Недаром тобою гордится султан.
Возьми ж и меня ты с собою в Чамбул, Чтоб там красоту мою видеть могли Твой сын Мирали и твой сын Нурали». Согласием ей отвечал Авазхан И двинулся в путь через степь Кумыстан.
*
Проснулся Туроб и увидел, что он,
Как мальчик, обманут и перехитрен.
Его обошел Авазхан удалой, Прикинувшись конюха юной женой. Похищен Булкир, и свободна Ширмой, Украдена даже любимая дочь!
И вот на рассвете, чуть кончилась ночь, Пустился в погоню рассерженный шах. Вел войско с собою огромное он,
И вдруг увидал он в пустынных степях Тот лагерь, где ждал Авазхана Мастон. Шатер колдуна был песком заметен, Кружась над волшебником, стая ворон Терзала Мастона могучего прах.
И понял Туроб, поникая в слезах,
Что был Авазханом колдун умерщвлен. Поклявшись вести до победы борьбу,
В подзорную зорко он глянул трубу. Сквозь круглые стекла увидел он стан, Который в пустыне разбил Авазхан, Увидел Булкира, увидел Ширмой,—
И войско, подняв оглушительный вой, Огромной лавиною ринулось в бой.
53


Внезапно в пустыне забил барабан,
Под стук барабанов вскочил Авазхан, Заплакали громко Заркум и Ширмой: «Врагов твоих много, как снега зимой!» Надел он на голову шлем золотой,
Взял щит и копье дерзновенной рукой, Вскочил на Булкира, помчался вперед— И вот он врагов нападающих ждет.
И страшен, и тяжек, и долог был бой. Взнеслась булава над его головой,
Но быстро промчался он под булавой. Упала тяжелая в пыль булава,
Цела авазханова голова.
Летит в Авазхана копья острие,
Но много проворней Булкир, чем копье, Стрела Авазхану погибель несла, — Булкир благородный быстрей, чем стрела. Хотят его, храброго, сетью одеть,
Но скачет с разбега Булкир через сеть. Средь облака копий, средь облака стрел Стоит Авазхан несгибаем и цел.
Потом, словно буря, он сам налетел На силой его изумленных врагов,
Погнал их в пустыню, как стадо козлов, Пригнал их назад к городским воротам И в город за ними влетел по пятам.
И встретил его с ликованьем народ.
В дворец падишаха вошел он и там, Чтоб делом достойным закончить войну,. Он взял падишаха Туроба казну И роздал народу ее у ворот,
Причем награждал не одних горожан,
А также приехавших в город дехкан. Воистину был справедлив Авазхан!
Как башни чамбулских дворцов высоки! На башне стоял песнопевец Соки.
Он первый увидел желанных гостей И крикнул султану: «Великий султан! Принес тебе лучшую я из вестей:
Летит по степям, возвращаясь домой, Любимый приемный твой сын Авазхан. Сидит на Булкире, везет он Ширмой, Трех дев незнакомых с собой он везет.
С ним едет твой дядя, седой Ахмедхан». И скачет торжественно мудрый султан Встречать Авазхана у главных ворот.
На улицах шумно ликует народ.
Но шум прекратив мановеньем руки, Седой песнопевец тамбур свой берет,
И песню поет сладкогласый Соки,
И песню ведет седовласый Соки,
В ней славит певец Авазхана дела,
И всюду гремит Авазхану хвала.


II. ПЕСНИ И РУБОП


ПЕСНИ ПРОШЛОГО
Завещание Ашура
Подмастерьем кузнечным в начале века Путь свой начал я — путь человека.
Но крестьянский стон поразил мне уши! Но крестьянский стон не тронул бека!
С гор ушли мы, взяв камни в руки,
За плечо перекинув кривые луки,
И впервые, спустившись к холмам
Гиссара,
Мильтыков мы услышали звуки.
Боязливо смотрели односельчане,
Как бойцы валились в нашем стане, Вслед за треском залпа и слабым свистом Поползли на невидимом аркане.
Притороченный к седлу солдата, Подгоняемый концом булата,
Я бежал за хвостом его кобылы,
Девять сангов от Ямса до Пулата.
Словно зайцы, в овраг бежали братья, Посылая бессильные проклятья.
Глухо лают гончие псы эмира.
И моих бойцов не мог собрать я.
Я пишу на ветхой двери дома,
Чтоб была вам память моя знакома, Чтобы кровь, и гнев, и крик Ашура Вас настигли, как дальний оклик грома.
У мечети, в саду, где мрак кромешен, Этой ночью буду я повешен,
А когда прочтешь ты это слово,
Будет кровь моя соком слив и черешен.
Ашур на виселицу вздернут И на восток лицом повернут.
Хай вори, вори!
Горе, горе!
I Антология таджикской поэзии
57


Песня о Восэ
Жесток эмиров тяжкий гнет, Измучен страждущий народ, Влачащий рубище невзгод.
Восэ! Сегодня газават,
И дух наш радостью объят, И словно в день кончины
мира,
Сердца восставшие горят!
Кто битву грозную ведет?
То рвется бедный люд вперед,
И кровью берега залиты.
Восэ стремится на Норак,
Он рушит мост, вздымает стяг, Бегут в отчаянье Мангиты!
Восэ летит на Туткаул, —
Уже десятый взят аул,
Стоит повсюду караул.
И штурмом он Даштак берет,
И всем он копья раздает, —
В Талхак, отряд непобедимый!
Борик-Дора пришел черед, Погаснул день, и ночь грядет, — Равно страшны они хакиму!
Восэ он из ущелья ждет, —
Там кликов звонкий перелет,
И реет там копье с резьбою.
И конь Восэ летит вперед,
И конь копытом камни бьет,
И есть один лишь путь герою.
Он молвил: «Битва даст нам мир. Вот мой вазир Мулло-Нозир. Вперед! И Бальджуан возьму я!
Эмир мне ненавистен злой,
Эмир низвергнут будет мной.
От сна народ мой разбужу я!
Сбирайтесь, о друзья, в поход, Наш враг — куда он ни уйдет, Везде его настигнет кара!
Пусть каждый тучи стрел пошлет, Пусть топором врагов добьет,
И сокрушим мы амлякдара!»
Тюльпан Восэ в бою цветет, —
Он стрелы шлет, как град с
высот,
Он в горы свой поход направил.
Тути-Козы — врага оплот,
Копьем Восэ о стены бьет,
Хакима он плясать заставил.
Был торг обычный для суббот,
Но смел мятежников налет,
Бой разгорелся у мазара.
Восэ разит за рядом ряд,
Земля и небеса дрожат, —
Стрела настигла Аллаяра.
Враги, что расщепленный плот, — Героя соколиный лет Грозит губительным походом.
Как смугл Восэ и как высок,
Как плеч его разлет широк, —
Он славен, он любим народом!
И вновь Восэ вступает в бой, —• Как лев, неустрашим герой, Сравнял он дом врага с землею.
О вождь народа молодой,
Коварен злобный недруг твой,
Ты взят, расстался ты с чалмою.
Гиссар сарбазов новых шлет,
И сабли их разят народ, Застигнутый внезапным боем.
Вдоль речки Гульизор идет,
И на плече кувшин несет Дочь, схожая с отцом-героем.
58


Вдруг смертный страх ее берет,— Герой вовеки не умрет,
Восэ под стражею идет, В душе народа он живет,
ПлачГульизор — как дождь весною!.. Оплакан тайно всей страною!
Восэ! Сегодня газават,
И дух наш яростью объят,
И словно в день кончины
мира,
Сердца восставшие горят!
* * *
Гей ты, серп, серп!
Дядя серп, серп! —
Звонкий и зазубренный, Старый железный серп.
Мой отец принес его Камнем молодым, —
Из Каштута, из Хостоу,
Из Ягид-Кульванд.
Гей ты, серп, серп!
Дядя серп, серп!
Мой отец побросал Г руду камня в горячую печь, Мать носила хворост.
Гей ты, серп, серп!
Всю ночь пылал камень,
И цвел, как тюльпан, камень. Всю ночь стекал камень На дно плавильной печи.
Гей ты, серп, серп!
Дядя серп, серп!
Отец собрал железо Со дна плавильной печи. Ковким стал камень — Плоский, голый и черный.
Потом его бьют и плющат, Гей ты, железный серп!
Куют, гнут, точат.
Гей ты, серп, серп!
Ясный, как месяц,
Он бежит по полям пшеницы, Спотыкается человечек,
Бежит по полям пшеницы.
Кто ты, человечек?
«Я железный серп».
Кто ты, человечек?
«Старый дядя серп». .
Песня батраков
Как стая голубей, взлетели мы — увы! Горсть зерен отыскать хотели мы — увы! Лежали на гумне снопы сухой соломы, — Все пусто, ни зерна не съели мы — увы1
Бай говорит: «Вот я, богач, жую курут.
О жадности моей в народе много врут».
Б*
59


Бай, черная душа, ты батраков уморишь, —
Нас голод в гроб сведет и непосильный труд.
Я на заре встаю, беру мой серп кривой И на коленях жну, плетусь, едва живой.
В полях стерня, я бос, и серп мой притупился... Я горько плачу, серп оттачивая свой.
Бай с черною душой, с набитым кошельком, Кому ни холод наш, ни голод незнаком,
К наживе жадный, бай весь хлеб наш пожирает Да измывается над бедным батраком.
Мать умерла моя тому всего три дня. Кормилицу мою за нею схороня,
Козлиным молоком вскормить меня решили: Издохла и коза — нет счастья у меня.
Нас время не щадит, нет выхода из тьмы. Предначертаниям судьбы дивимся мы.
Уж лучше было б нам и света не увидеть:
Мы в кандалах, и жизнь для нас тесней тюрьмы.
Песня насильно увезенной девушки
Меня послали за водой, — увы, мои тюльпаны!
Злодей добычу подстерег, — и я в плену навеки.
Пыль заклубилась под горой, — увы, мои тюльпаны! Раздался топот конских ног, — и я в плену навеки. Бич исхлестал меня тугой, — увы, мои тюльпаны!
Вот я в седле, и путь далек, — и я в плену навеки. Пустынна степь, и сушь и зной, — увы, мои тюльпаны! Прислужник хана так жесток, — и я в плену навеки. Я облик вышиваю свой, — увы, мои тюльпаны!
И слезы льются на песок, — и я в плену навеки.
О, где подружек юных рой?— увы, мои тюльпаны! Сложите куклы в уголок, — ах, я в плену навеки.
На камне ждет кувшин пустой, — увы, мои тюльпаны! В пыли дорог цветной платок, — и я в плену навеки. Тоскливо матери одной,— увы, мои тюльпаны!
Отец от горя изнемог, а я в плену навеки!..
60


Улыбающаяся
Цветок мне улыбнулся — пленился я, —
Лишь взора взор коснулся — влюбился я.
Влюбился так, что больше
нельзя любить, —
Как может сердце столько
любви вместить!?
Стою пред красотою —
чего мне ждать?
Как путник под грозою, — чего мне ждать?
Лицо ее сияет —
зари светлей, — И звезды меркнут в свете ее очей.
Есть родинка на шее,
черна она, —
И ворон не чернее, — черна она. Чернее только змеи
тяжелых кос, — И ночи не чернее
тяжелых кос.
Из роз наряд я сшил бы,
будь я портной,
Из лепестков душистых — для дорогой, —
Но так она прекрасна
и так нежна — Пожалуй, скажет:
роза груба, бледна.
Поступь куропатки
Черных глаз не подводила
ты сурьмой,
А скольких с ума сводила красотой!
Входишь — поступь куропатки узнаю,
Я волос любимых прядки узнаю.
Стан, лицо — цветка не знаю,
чтоб сравнить, —
От любви я забываю
есть и пить.
Входишь — поступь куропатки узнаю,
Я волос любимых прядки узнаю.
Для лица не покупала
ты белил,
Но немилой жизнь мне стала, свет не мил.
Входишь — поступь куропатки узнаю,
Я волос любимых прядки узнаю.
Скажешь: есть любовь сильнее,.
чем моя, —
Черных глаз твоих чернее стану я!
Входишь — поступь куропатки узнаю,
Я волос любимых прядки узнаю.
61


Хасанджон
На горе посадить бы урюк с айвой,
Хасанджон!
Посадила бы яблонь я под горой,
Хасанджон!
Гиацинтами, скажешь, цветет гора,
Хасанджон!
Почему запоздал? Заждалась с утра,
Хасанджон!
На высокой горе газель, посмотри,
Хасанджон!
Как две сливы глаза, шерсть—цвета зари,
Хасанджон!
Приходи, на лугу попляшем с тобой,
Хасанджон!
Я — газель в горах, ты — олень золотой,
Хасанджон!
Ночной порой, Глухой, немой,
Над розой пой, Звонкий соловей
мой!
Для розы моей Спой, соловей!
Пой!
Ночной порой, Глухой, немой,
Над розой пой, Звонкий соловей
мой!
Для розы моей Спой, соловей!
Пой!
По горе, словно козы, ручьи бегут,
Хасанджон!
Тюльпанами, розами склоны цветут,
Хасанджон!
Приходи, будем их ароматы вдыхать,
Хасанджон! —
Молодую весну цветами встречать,
Хасанджон!
Ночной порой, Глухой, немой,
Над розой пой, Звонкий соловей
мой!
Для розы моей, Спой, соловей!
Пой!
Базилик
.Даришь другим
благоухание,
мой базилик!
•Веселье им,
а мне страдание,
мой базилик!
Не мог мой глаз вином упиться —
охмелел
от любви.
Как пепел, в сердце грусть дымится —
я сгорел
- от любви.
62


Жемчужину, тобой разбитую,
склеить
нельзя.
Измену сердцем пережитую
забыть
нельзя.
Любя, с любимою сдружиться,
я слыхал, нелегко!
С тобою, друг мой, разлучиться,
я узнал,
нелегко!
* * *
Ты ушла, померк мой свет. Придет ли вновь любовь,
иль нет?
Я печален, жаль любви, — Вернется ль радость вновь, иль нет?
Я печален, жаль любви, — Зажжется ль в сердце кровь, — иль нет?
Вновь любовь, грустя, зови, — Вернется ль радость вновь
иль нет?
Кривизна
В то утро я, качаясь, шел извивами тропы,
Кривясь от горечи, в обиде на прихоти судьбы.
Глядел я косо на цветы и соловья увидел,
Заметил — на кривом стебле изогнуты шипы.
Изогнутые кудри вьешь, изогнутые брови — ложь.
Изгиб ресниц бросает в дрожь, рукою гибкою зовешь!
Пленили бедного меня четыре те черты,
В глазах мелькают у меня приметы красоты.
Ах, чьи это ресницы, чьи? Откуда слез ручьи?
Какая роза колет грудь? Зачем тебя увидел?
Изогнутые кудри вьешь, изогнутые брови — ложь. Изгиб ресниц бросает в дрожь, рукою гибкою зовешь!
Разбито сердце у меня. Кто виноват? — Она.
Ах, я на зеркало в обиде, где ты отражена!
Цветистых шалей косячки, крылатые воротнички,
Как перец — локонов стручки1 Такой тебя увидел.
Изогнутые кудри вьешь, изогнутые брови — ложь. Изгиб ресниц бросает в дрожь, рукою гибкою зовешь!
Вся в колокольчиках, звени, кудрей сплетая жгут.
Живые пряди кос твоих мне больно сердце жгут!
Ты кудри впятеро сплети, потуже на висках скрути,
Пусть на лицо тебе спадут, — я на тебя в обиде!
Изогнутые кудри вьешь, изогнутые брови — ложь. Изгиб ресниц бросает в дрожь, рукою гибкою зовешь!..
63


РУБОИ
На чужбине
1
Познал всю горечь горя тот, кто родину терял.
Ест горький хлеб и слезы льет, кто родину терял. Но если даже мертвым он вернется в отчий дом, — Хоть на мгновенье оживет, кто родину терял.
2
Ухожу, моя подруга остается.
В сердце боль, как от недуга, остается.
С чердака лачуги старой, вслед мне филин: «Мне теперь твоя лачуга остается!»
3
Тернист и долог путь, мы всё идем. Огнем жгут слезы грудь, мы всё идем.
В изгнанье мы идем, судьбу кляня.
Все, что любил, забудь, — мы всё идем.
4
Не пой мне на чужбине, соловей!
Забуду ль я о родине моей!
Как спим мы здесь, в неволе, ты спроси: Подушка — терн, а ложе — из камней.
5
Девушка, мы в городе твоем Мимоходом и едим и пьем.
Дай чилим и с нами посиди —
Отдохнем, скитальцы, и уйдем.
6
Я встретил юношу: лицо желтее глины,
И скорбь в изломе губ, узнавших горечь хины. Спросил я: «Отчего так пожелтел ты, друг мой?» «От солнца, — отвечал, — безрадостной чужбины».
64


7
Любимый, вот уже весна,— когда же ты вернешься? Цветет вновь роза у окна, — когда же ты вернешься? Наказывал ты уходя, чтоб ждали с первым снегом, — Снег стаял, я же все одна, — когда же ты вернешься?
8
Я вернулся, не вернулся спутник мой со мной.
Как один я в злую полночь постучусь домой?
Я кричу, зову. Откликнись! Тьма, хоть режь ножом. Мне в ответ на зов голодный — злобный волчий вой.
9
Я на родину вернулся, пожелтевший и сухой, — Снова старый, безотрадный вижу дом перед собой. Погляди на цвет мой желтый, — скоро, скоро я умру! Посети мою могилу, помяни меня слезой.
Против гнета и бесправия
1
Кто злобствует весь век — живет себе во вред, И если злоба цель — так, значит, цели нет. Ах, тот, кто бедняка в несчастье притесняет, На голову свою накличет много бед.
2
Ах, гордая душа султана не боится!
Забыла страх цепей, зиндана не боится.
Душа влюбленного с голодным волком схожа, Который пастуха — как странно — не боится.
3
Я, словно птица, жил, весельем рок дразня.
Но повелел козий в тюрьму швырнуть меня. Ах, дайте мне стрелу, чтоб поразить тирана, — Пускай его глаза не видят света дня!
65


4
Печальны люди. Мрачен этот мир. Блаженствуют лишь баи да эмир И во дворцах роскошных спят спокойно, — А я без крова, голоден и сир.
5
В твой город везет меня поезд — унылый путь. Придешь ли в последний разок на меня взглянуть? Меня закуют и потом в Обурдон погонят,
И нашего счастья вовек уже не вернуть.
6
Хотел друзей освободить — попал в темницу сам. Как время тянется — настал и месяц мухаррам... О, если б за окном тюрьмы раздался голос милой, Я воли не дал бы тогда сжигающим слезам!
7
Сердце томится — пылает вдали закат.
Ночи в темнице и цепи меня теснят.
Если бы мог разорвать эти злые путы,
Если бы скрыл меня в тайном приюте брат!
8
Мы нищие, и короток наш век, о горе!
И таем мы, как тает вешний снег, о горе!
И если б жизнь продлить, не стали бы богаты, — Печален обнищавший человек, о горе!
9
Ты наг, и для тебя померкнет скоро свет.
И ты идешь на смерть в расцвете юных лет. И, в цепи заковав, ведут тебя злодеи Туда, где жизни нет и где свободы нет.
66


Любовные
1
Чернее кос твоих мой сон, — что мне делать? Бедой и злом я окружен, — что мне делать?
Не жду тебя. Зачем мне ночь? Пусть проходит! Порог мой правдой обойден, — что мне делать?
2
Звездами купол неба заблистал. Увидеть бы тебя! — высок дувал. Кинжал в дувале сделает глазок, — За взгляд один я голову б отдал!
3
Пусть нищетой пугают нас, сумы не бойся! Пускай свободолюбью мстят, тюрьмы не бойся! Ни самых горьких мук, какие есть на свете,
Н и виселицы, — если любишь ты,— не бойся.
4
Любила я тебя, глупа была,
Не знала, что на свете столько зла, — Неверному дала воды — и вот В руке моей пустая пиала.
5
Встретить солнце я выйду на берег реки. От любви рвется сердце мое на клочки. Говорят мне: «Прорехи зашей хоть иглой!» Зашиваю, но рвутся опять от тоски.
6
Сказал: «Вот навек от тебя отвернусь!» Сказала: «Раб вечный — кому улыбнусь!» Сказал: «Может раб умереть от любви!» Сказала: «Чтоб ожил, ему улыбнусь».
67


7
Что у арыка ты сказал мне, друг?
Любовь к тебе терзает, как недуг,
Твоих не позабыть мне поцелуев...
Не называй меня в кругу подруг!
8
Мой милый рассердился и ушел.
Со мною не простился и ушел.
Я жду его, стою на перекрестке —
Он не остановился и ушел.
9
Мы бедняки, удел наш горький — нищета.
И нищего порой пленяет красота.
И если мне дадут пробыть вдвоем с тобою,
Пускай хоть поразят кинжалом — не беда!
10
Зачем в моем саду слоняешься без сна?
Чего ты ищешь там, когда встает луна? —
Двух куропаток я несу тебе в подарок.
Не уходи, тобой душа моя полна!
11
На крыше глиняной мелькнула птицей ты!
Молю — не отравляй отравой красоты,
Не прячься от меня, я не лесной охотник,
Хотел бы лишь тайком узреть твои черты!
12
Я в поле до утра, и надо мной луна.
Как пламя жжет любовь, бунтует, как волна.
Ты счастлив и богат и окружен друзьями,
Я тщетно жду тебя, печальна и бледна.
13
Мы были соловьями сада — без сада очутились мы.
В Гиссаре, думали, отрада — там радости лишились мы. В Гиссар, мы думали, поедем, легко, без горя заживем,
Но тысяча одной досадой, увы, обогатились мы!
68


14
В надежде встречи я бегу на улицу скорей,
Там хоть молву поймать могу о красоте твоей. Смеешься над моим письмом, мол, я сошла с ума. А нет письма, — обижен ты небрежностью моей.
15
Мир — вечный золотой кувшин, да только вот беда: В нем то плоха, то хороша — меняется вода.
Что ж, сердце! Любящим порою бывает суждено Еще при жизни на земле расстаться навсегда.
16
Была я краше розы — о, пожалей меня! Теперь желтей мимозы — о, пожалей меня!
Я словно серый пепел обгоревшей трубки.
Мне больно, льются слезы — о, пожалей меня!
17
«Ты разлюбил меня — любви не унижай!» «Я друг тебе, жена, — меня не обижай!
Тех, что меня чернят, порочат недостойно, (Да сгинут дети их!), к себе не приближай!»
18
Мой милый был избит, как вор, последний вор.
Он без вины стерпел неслыханный позор.
Пускай в огне сгорят дома его злодеев За эту клевету и низкий наговор!
19
Год какой-то несчастливый. Все неладно и темно. Сердце с другом разлучили, — разрывается оно. Оторвали нас, подруга, друг от друга навсегда.
Лишь бы он живым остался!.. Остальное — все равно.
69


Насильственный брак
1
Лавина смерти надо мной, о мать!
В душе печаль встает волной, о мать! Сказал а ты: «За родственника выйдешь», Но я живу в семье чужой, о мать!
2
Узнала я, что милый мой женат. Его волшебным зелием поят.
Я удивила всех отвагой сердца, Безропотно испив разлуки яд.
3
В мужья, увы, навязан мне урод: Он долговяз, кривит он набок рот; Его живьем бы за ноги в могилу, Землей засыпать — и пускай умрет!
4
И вишня зелена в тени листвы,
И друга рано обвенчали вы. Врагами отнят у меня любимый... Зима в душе, и горе мне, увы!
5
Зиндан — лачуга эта для меня.
Я в ней живу, хозяина кляня.
Как дэв, хозяин мой мне ненавистен. Душа во власти адского огня.
6
Ты, ива, нашу утаи любовь:
Заговорят — речам не прекословь...
Пусть даже кровь из-за любви прольется — Безмолвствуя, отмой водою кровь.
70


7
Бровь у тебя — как месяц молодой.
Ты выйдешь замуж и найдешь покой.
Ты выйдешь замуж — я с тоской останусь... Печаль простерла крылья надо мной.
8
Ах, если б кос не закрывать платком!
Ах, если б у меня был отчий дом, —
Я б никогда не выходила замуж,
Не повязала б темных кос платком.
9
В садах валия встарь я отдыхал, беспечный.
Как дервиш беден был, но сладко спал, беспечный. Сказали б мне тогда, что ты женой мне станешь, — В холостяках бы я сто лет гулял, беспечный.


СОВЕТСКИЕ ПЕСНИ
Исполин веков
Хвала и честь! Хвала большевикам! Твоим товарищам! Твоим ученикам!
Твоим народам и твоим войскам!
Мы, люди гор, поем тебе привет,
Великий Ленин, равный облакам!
Хвала и честь! Хвала тебе стократ,
Делам и государству твоему!
Великий Ленин, ты наш вождь и брат,
Ты основал Советскую страну!
Великий Ленин, наш отец и друг,
Ты снял, ты сбил оковы с наших рук, Ты распахал большую целину!
Великий Ленин, Ленин, наш отец!
Ты, засучив по локоть рукава,
Шел впереди, как непреклонный жнец, И враг упал, как сжатая трава!
Послушайте, что Ленин говорил:
«Я с юности был другом бедняков».
Ты нам все двери мира отворил, Великий Ленин, исполин веков!
Вот наша конница стучит вдали,
Вот наши самолеты говорят.
К тебе идут со всех концов земли,
К тебе спешат со всех концов земли,
Перед тобой склоняется весь мир, Великий Ленин, ты наш вождь и брат!
72


Отец отвечает сыну
Десять лет уже нашего Ленина с нами нет,
Но имя его будет живо тысячи лет!
От самой Москвы до каменных гор Памира Знают народы: Ленин — тепло и свет.
Теперь наши дети растут, набираются сил.
«Скажи мне про Ленина», — сын меня попросил.
И вот я ему говорю:—Твой отец — счастливый,
Он жил на земле, когда еще Ленин жил.
Ты видишь ли землю? — я задал сыну вопрос, — Хлеб толстого бая на этой земле рос...
Теперь она служит свободным, трудящимся людям, И все мы, дехкане, объединились в колхоз.
Я сыну сказал: — Ты на хлопок, любя, подыши. Раньше бай этот хлопок у нас отнимал за гроши, Теперь мы свои сумели построить заводы, — Рубашки из нашего хлопка тонки, хороши!
Вот трактор железный — он крепок, и он велик.
И слова-то трактор не ведал таджикский язык. Теперь уже всякий на тракторе хочет работать,
Его даже дедушка твой полюбил, — привык.
Я сына спросил: — Видишь дом посреди села? Здесь отца твоего страшной сказкой пугал мулла. Теперь в этом доме у нас трудовая школа,
Ты скоро учиться пойдешь, — таковы дела!
Я сыну сказал: — Никогда ты не будешь рабом! Вот красное знамя с молотом и серпом!
Со знаменем этим, которое Ленин оставил,
Мы вместе с тобой на защиту Советов пойдем!
Железные крылья
Где найдешь ты в памирских горах такого большого орла, У которого есть миллионы верных и смелых орлят?
Нет такого орла в горах!
Есть счастливый такой орел далеко за горами:
Зовут его Сталин.
Где найдешь ты в горах тысячи тысяч орлят,
Что, как только их старший орел позовет, — полетят?
6 Антология таджикской поэзии
73


Нет орлят таких смелых в горах.
Есть такие орлята на фабриках и в кишлаках!
Без отдыха тысячи верст на крыльях железных летят!
Если старший орел позовет их сражаться, — все полетят, как один! Каждый орленок — великого Сталина сын.
Старший орел учит чему своих молодых птенцов? —
Пищу искать учит орел своих молодых птенцов.
Сталин-орел учит орлят счастье и славу достать.
Сталин-орел учит орлят новую землю создать.
Песня о разгроме басмачей
У Ак-Булака большая битва была, Перевал Джайра видел славные дела. Доблесть и слава в песнях живут, Слушай, товарищ, как об этом поют:
Много аскеров у Энвер-паши.
С Довлятманд-ханом сотня курбаши.
О 	советском войске приходит весть: Пушки у красных, бойцов не счесть.
Командир у красных храбрец-джигит, Комиссар у красных удалец-джигит. Оба обнажили шашки, говорят: «Стрельнем-ка из пушек за Ханабад!»
Приставил каждый к биноклю глаз: Бахнули пушки сто пятьдесят раз, Земли от неба теперь не отличат. «Вперед! На Ак-Булак!» — оба говорят.
Огонь слепит; дым, как туман. Побледнел с лица Довлятманд-хан. Сказал Энвер-паша: «Плохие дела! Кажется мне, брат, смерть наша пришла!
У советских пушек один язык:
Будет гореть много дней и ночей Ак-Булак — не надо топить печей!
Не один пересохнет арык,
Не один обмелеет ручей!»
Черными стали лица басмачей.
Время намаза уже подошло.
Красная конница — шашки наголо. Красная пехота — штык к штыку. Сердце Энвер-паши страх сковал, Ощутил в сердце шакал змею-тоску, Кинул битву Энвер-паша, бежал.
В Кайкинскую степь влетел на скаку, В Кайкинской степи сам свой след
потерял.
Увидишь в степи бездомных собак: Разрушен, пустынен стал Ак-Булак.
Бился один на один, за душу дрожа, Довлятманд-хан и судьбу свою клял. Немало аскеров тут потерял Довлятманд, будь проклята его душа! И сам, шкуру спасая, бежал.
Помчался Довлятманд-хан на Майдон, Проехал аул Чордарони-Туркон,
Две палатки разбил, чтоб заночевать. За Энвер-пашой посылает он, Энвер-пашу велит отыскать.
Знатный мирохур Мирзо-Али,
Большой начальник Мулло-Али,
74


<4
1лВ
Высокий токсабо Абдулькодыр Готовы обскакать хоть весь мир, Клянутся Энвер-пашу найти.
В Кайкинскую степь ведут все пути. Кайкинской степи нет конца, —
Сюда, туда скачут три храбреца.
На третий день нашли беглеца.
«Эй, сорок баранов, да пожирней, Зарежьте, изжарьте поскорей,
Ради радости большой,
Ради встречи с Энвер-пашой!» — Крикнул Довлятманд-хан, громко дыша.
Но грустно сказал Энвер-паша:
«Будь проклята трижды моя душа,
Если не пробил последний наш час! Побеждают, мой друг, Советы нас. Послушай, мой друг Довлятманд-хан: Не сбежать ли нам в Афганистан?»
Рассмеялся Довлятманд от всей души: «Эй, ради бога, Энвер, не смеши! Ишан-Султану письмо пошлю тотчас, Беку Фузайлу написать велю тотчас, Нусрат-шаху поклон пошлю тотчас, Ибрагиму напишу,—придет он тотчас. Многочисленны, поверь, аскеры мои, Бесстрашны, Энвер, аскеры мои».
Энвер-паша ему возразил:
«Вещий сон эту ночь меня смутил: Снилось, два зуба сломалось во рту — Сон, предвещающий беду.
Послушай меня, Довлятманд-хан: Бежим немедля в Афганистан!»
Отвечал Энверу Довлятманд-хан: «Думает, Энвер, даже баран,
А чтоб думать, нужно иметь досуг,
Дай мне время подумать, друг!
С Афганистаном не спеши,
Садись, красным письмо напиши.
Перемирия проси три дня,
Три дня дадут нам кофиры пускай, Чтоб обсудить, что и как. Обещай Сдаться к исходу третьего дня.
Пиши за себя и за меня,
Хорошее, друг, письмо напиши!
Тем временем стянутся все курбаши, Тем временем мы отдохнем,
На красных врасплох нападем.
Побьем, не оставим живой души».
Так сказал Энверу Довлятманд-хан,
И Энвер-паша письмо написал.
Шарифа призвал, приказал:
«Шариф, младший брат, скачи в
Бальджуан,
Командиру красных письмо отдай,
В ответ его хорошенько вникай,
Слова кофира запоминай,
Не задерживайся в пути,
Времени попусту не теряй,
Птицей быстрокрылой лети».
Тотчас Шариф в Бальджуан поскакал, Командиру красных письмо отдал. Командир письмо прочитал, сказал: «Хорошо, три дня даю басмачам, Сдадитесь — прощенье дарую вам!»
Конь гонца копыт не жалел, Оглянуться Шариф не успел,
Как уже прискакал с ответом в стан, Рассмеявшись, сказал Довлятманд-
хан:
«Легко душе от хороших вестей! Трусят большевики басмачей!»
Кишлак Яб в долине лежал — Спуститься в кишлак приказал. Восемнадцать разбили шатров,
Сорок разостлали ковров.
В больших котлах варится плов — Много баранов взяли у дехкан:
Так распорядился Довлятманд-хан. Жарится шашлык, слышно, как
шипит, —
Вполголоса народ говорит:
«Когда же кончится этот разбой!»
Сошлись все ишаны, все муллы — Стихами корана ревут ослы, —
6*
75


Тзс-рчт намаз, и открыли той. Говорят дехкане сами с собой: •Скоро ли кончится этот разбой?!»
Двух басмачей в споре Довлятманд-
хан
Плетью избил — сильно был пьян, Сорок палок добавил сгоряча.
Ночью сбежали оба басмача.
Затемно прибыли в Бальджуан. Командира просят разбудить, Повинную башку просят не рубить. Говорят: «Коварен Довлятманд-хан, Слова его — ложь, письма — обман. Ненавидит он советскую власть, Хочет врасплох на красных напасть.
Уже заранее сделал той:
Победу празднует над тобой.
Но ты гибели себе не жди,
Скорее бойцов своих буди,
Пушки, пулеметы заряди,
Первый на басмачей напади, Довлятманд-хану за нас отплати, Спины и боков его не щади — Сорока палками, хан, не шути!»
Командир выслушал басмачей,
Не стал тратить лишних речей. Велел эскадронам коней оседлать, Велел пушкарям пушки заряжать, Пулеметчикам — пулеметы брать, Пехоте равняться, в ногу шагать, Незаметно басмачей окружать, Барабанам до поры молчать, Винтовкам до поры не стрелять, Бойцам не кричать до поры «ура».
В пятницу утром достигли войска Скорым шагом Сатальмуш-кишлака. Дозор на перевале Джайра Довлятманд-хан поставил вчера: «Смотрите за Сатальмуш-кишлак, Чтоб не подкрался внезапно враг!»
В сторону Сатальмуш-кишлака Смотрит дозор: пыль под облака.
Садится дозор на быстрых коней, Стрельбой поднимает басмачей:
«Эй! Довлятманд-хан и Энвер-паша!
Не к добру затеяли той!
Не стоит ваш той ни гроша,
А платить придется головой!»
Не доел барана Энвер-паша,
Не докурил кальяна Энвер-паша, Резвее джайрана Энвер-паша На ноги вскочил, громко дыша.
Не сразу поверил своим ушам, Закричал — будь проклята его душа!— «Клянусь, весть совсем не хороша! Лучше б мне на голову воды ушат! Лучше б лягнул меня в брюхо лошак! Лучше б покрыла мне тело парша! Пусть меня болезни крушат,
Пусть меня погребенья лишат,
Отдадут на съеденье вшам,
По башке бревном оглушат,
Пусть раздуюсь я шире шалаша И лопну от злости, кофиров смеша, Если не был я прав, Довлятманд-хан, Когда звал тебя в Афганистан!»
Стянул на брюхе Энвер-паша Сразу ставший просторным кушак,
К коновязи направил шаткий шаг,
За гриву коня ухватил, спеша,
Громко коню в ухо рыгнул,
Влез на коня, трижды согреша,
И грохнулся наземь, ревя, как мул: Две пули насквозь пробили грудь, — Пешком отправился в последний путь, Не простясь ни с кем Энвер-паша, Будь проклята его душа!
Так кончился веселый той.
На перевале Джайра был бой.
Пушки гремят, пулеметы строчат, Эскадроны в пыли летят.
Подковы звенят, стремена горят,
Сабли сверкают за рядом ряд. Прокатилось громом ура,
Словно с горой сшиблась гора,
Словно треснул перевал Джайра.
Красные идут х четырех сторон, Справа эскадрон, слева эскадрон, —
76
■д!


ШТ1ИТИТ1
■аНаМа|
|Т|
1Т1
Довлятманд-хан видит: окружен! Жаром полыхает небосклон, Пламенем пылает небосклон. Стрелять не успевают басмачи,
Куда бежать, не знают басмачи.
Как на баранов, Довлятманд-хан
кричит:
«Эй, стой, сюда, туда не мечись!»
На перевал Джайра коня погнал, Над головой шашкой помахал.
На командира красных наскочил. Шашка на шашку — обе пополам!
За два ремня командира схватил, Хочет выхватить из седла.
В руке командира наган, —
Словно большой дубовый чурбан, Рухнул на землю Довлятманд-хан.
Пожелтел, как дыня, с лица, Красным стал американский сапог.
•Проскакал меж чужих дорог Дорогу жизни своей до конца.
Довлятманд-хан лежит не дыша, — Будь проклята его душа!
Черные холмы за Тути-Козы. Горячий свинец басмачей разит.
По оврагам, по черным холмам,
Без дорог, по неверным тропам Разбежались, кто бежать сумел, Спасались, кто чудом уцелел, Пробирались в Афганистан.
Не доехал туда, не успел Энвер-паша, не скрыл черных дел; Остался лежать, как чурбан,
На перевале Довлятманд-хан.
Свободу узнал Таджикистан! Красным стал Таджикистан!
Проклятие басмачу Яр-Султану
О, убийца героев, Яр-Султан-Азим-джан!
Больше ты не вернешься в каменный Бадахшан.
Больше не переплывешь ты бурной речной воды, Где, опершись на ружья, стояли я и ты.
, Мне говорят — в Кабуле ты сторожишь базар. Мне говорят — стареет Джан-Султан-Азим-Яр.
Двадцать головорезов ходят за тобой —
Двадцать собак, готовых в драку и на разбой.
Слушай, Кабул, и слушай, Яр-Султан-Азим-джан, Что говорит вам в песне каменный Бадахшан:
«Если вы захотите снова к нам забрести,
Каждый дорожный камень встанет вам на пути.
Каждая ветка хвои вцепится вам в глаза,
Ноги коням стреножйт вьющаяся лоза.
77


РаЩ
Горы подымут плечи, сбросив груды лавин,
Из берегов навстречу выйдут реки равнин.
Жены взвоют от злобы, Яр-Султан-Азим-джан,
Если ты возвратишься в каменный Бадахшан.
Здесь тебя ненавидят, — руки твои в крови.
Если ты жив в Кабуле, — в страхе, в беде живи.
Старой солдатской пикой бей в базарный порог, Рыскай вдоль стен, глотая пыль городских дорог.
Жди, когда вестник вспрыгнет на городской дувал С криком: «Волки ислама, враг побежден и пал».
Жди!.. Но ты не дождешься, Яр-Султан-Азим-джан. Больше ты не вернешься в старый наш Бадахшан.
Больше ты не услышишь крик убитых детей,
Храп лошадей и быстрый взмах свистящих плетей.
С дальних гор не прорвутся зарослями арчи, Подскакивая на седлах, черные басмачи».


III. НАРОДНЫЕ ХАФИЗЫ


ЮСУФ ВАФО ИЗ МАТЧИ
(1882 — 194 5)
Рубои
О гора, пусть, как прежде, в глухие лощины Низвергается дождь, застилая вершины.
Новый путь мы построили вдоль Зеравшана —■ И над бездной гудят, пролетая, машины.
Новый путь удивительно прочен и ровен,
На него, как на чудо, гляжу, очарован.
Где мостки-паутинки? Их сменили мостами Из железных стропил и обтесанных бревен.
От кривых, заносимых снегами и градом, Горных троп, примостившихся с бездною рядом, Много лет мы страдали, но путь проложили — И увидели дали сияющим взглядом.
Я с любимой сниму паранджу вековую —
Пусть к лицу ее солнце прильнет, торжествуя.
А врага, что украл ее право на счастье, Навсегда под надежный замок посажу я.
Пусть вовек надо мной не померкнет сиянье, Беднякам недоступного прежде познанья. Неученый я шел, спотыкаясь во мраке.
Чтоб развеялся мрак, приложу я старанья.
81


В том, что к нам не вернутся недавние муки, Нет надежней советских законов поруки.
Но свободен воистину в наше столетье Только тот, кто поднялся к вершине науки.
Мудрый вождь протянул нам могучую руку И . привел нас к вершине сквозь горную вьюгу. Солнце нас озарило навек — и спасибо Шлем от чистого сердца мы Сталину-другу!
* * *
Дай, дорогая, мне руку. С тобою Не отступлю перед кручей любою.
В нашем краю нет ни шахов, ни шейхов, Сами мы правим своею судьбою.
Ты повязалась косынкою красной.
Взял бы я в жены тебя, но напрасно Трачу я время, признаться робея, —
Что если ты до сих пор не согласна?
В школе, покончив с былым суеверьем, Не оскорбил бы тебя недоверьем,
Если бы только учить ты желала, —
С радостью стал бы твоим подмастерьем.
Снова холмы, как зеленая скатерть. Милая бродит по ним на закате.
Пусть разрастается хлопок пышнее, — Сборщиком буду в ее я бригаде.
«Что привезешь мне из Сталинабада? Если задержишься, буду не рада».
«В Сталинабаде, что ни куплю я, —
Все небольшая для милой награда!»


БОБОЮНУС ХУД0ЙД0Д-ЗАДЕ
(7 885 — 1945)
Богатыри
Юнус вновь начал разговор: «Страна таджиков — область гор.
И этот горный наш простор До неба цепь вершин простер. Лишь в горы, в горы с давних пор Таджиков упирался взор,
И только мужества задор Нам горный отпирал затвор.
Подчас и мул пройти не мог По кручам снеговых дорог И, нагружен своим вьюком,
Шел путник по горам пешком.
И вечный снег лежал кругом,
И каждый мысль мою поймет,
Когда я с тяжестью высот, Вознесших гребни в небосвод, Сравню тысячелетний гнет, Давивший бедный наш народ.
С трудом взбирался пешеход Туда, где каждый шаг, прыжок Смертельным оказаться мог.
На многих, посреди дорог, Холодный снежный саван лег, Обрушил гибель снегопад.
И вот я поведу, мой брат,
Про гору дальнюю рассказ.
Я в молодости десять раз Ходил, скажу тебе, в Дарваз.
И я замерзнувших видал,
Не взявших страшный перевал. О, сколько, сколько каждый год Там гибло — знает весь народ. Порой, борясь со смертью, брат, Мы пробирались наугад.
Камней срывающихся град Нес рекам множество преград. Нам гром лавин, летящих с гор, Звучал, как смертный приговор. И все же той тропой не раз Возили грузы мы в Дарваз.
Итти рекой по берегам Еще труднее было нам.
Дорога уже, чем ладонь, —
То лезет ввысь над крутизной, То в пропасть падает стеной,
А чтобы реку перейти,
Тебе другого нет пути,
Как перекинутая жердь,
83


И тут подстерегает смерть.
Идешь и думаешь: вот-вот Сорвешься в глубь ревущих вод. И так тянулось бы всегда.
Так шли года, года, года,
И люди испокон веков Произнесли не мало слов О том, что трудный переход Нетрудным сделает народ.
Но уж давно потерян счет Погибшим посреди работ,
А горных выровнять дорог Ни славный Кай-Кавус не мог,
Ни мощный великан Рустам.
И Сугдынча трудился там,
И доблестный таджик Аваз.
О них народом сложен сказ.
И что ж, мой брат, хоть все они Мечтали в канувшие дни Дороги проложить в горах, — Мечты развеивались в прах,
И не осилил ни один Ни горных склонов, ни вершин.
Но это дело свершено,
Руками Ленина оно И Сталина воплощено.
Таких гигантов мир не знал!
Не стало неприступных скал. Оседлан страшный перевал,
И путь прошел через снега. Сороковой, мой брат, был год, Когда заговорил народ:
«Пойдем преображать Памир, Работать будем сообща,
И вместе горы победим,
И льды в дороги превратим».
И, новой силой окрылен,
Встает колхоз, и весел он.
И в каждом сердце юный жар, Звенят и бубны и дутар.
Вот с красным знаменем на тракт Выходит весело народ,
А там другой колхоз идет,
А вдалеке уж третий ждет.
И все слились в один поток,
И на строительство дорог Отправились богатыри.
Ты книги, брат, пересмотри,
И ты увидишь, сколько лет
Мечтали мощные цари И витязи былых времен,
И всех забытых легион Преодолеть упорство гор.
Но Сталин, дивный исполин,
На горы кинул зоркий взгляд, Измерил мощь седых вершин И кликнул нас. И ведай, брат, Мир будет петь в грядущих днях О сталинских богатырях.
Как перед битвой, под горой Построился их гордый строй,
И барабан загрохотал,
И в чрево неприступных скал Впилась кирка, вонзился лом. Четыре дня, под гул и гром, Буравили громады скал,
И взрыв за взрывом грохотал, Обвалу следовал обвал,
И этих взрывов буйный шквал Как пыль утесы разметал.
И дрожь проникла в сердце гор,
И вполз в их недра темный страх, И пред народом пали в прах Снеговершинные хребты,
Их больше не увидишь ты.
И дикий перевал исчез,
В дорогу он преображен,
И подчинился людям он.
Так Сталина богатыри Путь проложили на Памир, Извечных не боясь преград,
По кручам снеговых громад.
И по пути богатырей Машины мощные пошли,
И Сталин именем своим Великий возвеличил путь.
Поклон наш Сталину, — тому,
Кто свет принес, рассеял тьму, Народ таджикский воспитал, Народу жизнь и счастье дал.
О Сталин, наш отец родной,
Юнус дутор настроил свой,
Чтоб век воспеть твой золотой, Воспеть твоих богатырей,
Величье мудрости твоей,
Величье дела твоего, —
В Сталинабаде родилась Поэма Юнуса Бобо.
84


Сын родины
Мастер птицу-орла сотворил И народу его подарил.
Не простого — стального орла! Чтобы польза народу была,
Чтобы тот, кто разумен и смел, Управлять этой птицей умел, ■— Сыновей посылает народ Приручить, изучить самолет.
Сын народа осилить готов Все загадки мудреных винтов; Полетит — и не струсит нигде:
В небесах он, как рыба в воде. Если надо, орленок стальной Может ринуться вниз головой, —
Он и клювом вертит неспроста, Вихрь подняв поворотом хвоста. Смертоносными бомбами он,
Как и следует быть, оснащен...
С ним сроднился водитель его:
Оба — словно одно существо...
Поле битвы небесной кругом, Предстоит ему встреча с врагом.  **
Наш Гастелло отчизне служил,
В небесах словно дома он жил,
Ведь послушен орел-самолет:
Он водителя волей живет.
А его наш искусный герой Вел, как будто играя порой,
И умел, как хозяин и друг, Горячить и обуздывать вдруг... Как-то ранней порой заревой Смельчаку дан приказ боевой:
Бить по скопищу вражеских орд, — Капитан был заданием горд.
Он с орлиной отвагой взлетел, —
И таков уж орлиный удел: Предстоит ему встреча с врагом, Поле битвы небесной кругом...
А внизу нет свободных дорог Вражьи орды текут на восток,
Их орудий не счесть боевых,
И пехоты и конницы их;
И поток саранчовый сперва Разветвляется на рукава,
Чтобы наших застигнуть в пути, Оттеснить, а потом обойти.
Сын народа все видит с высот,
Он фашистам возмездье несет.
I
*
Но жестока борьба и долга, Чернокрылые твари врага, Отвратительные собой,
Подымаются в облака.
Ты рази их, Гастелло, рази:
Не в лазури им быть, а в грязи! Он встречает орлиной грозой Черноту этой адской грозы.
И какой-то летающий гад Уже пламенем желтым объят,
И другой обращается в прах — Вниз горящие перья летят...
А Гастелло-герой — высоко!
От земли от сырой далеко!
Долго длился невиданный бой,
Ведь врагов побеждать нелегко... Наш Гастелло воздушный боец,
Он ведь сталинский верный птенец, И послушен орел-самолет:
Он ведь волей героя живет!
*
Дорогие друзья, сыновья,
У каждого доля своя...
Бой тяжелый снова кипит,
Самолет Гастелло подбит.
И враги, злорадствуя, ждут,
Что Гастелло возьмет парашют. Сейчас он опустится там,
Где в плен попадет к врагам. Самолет Гастелло подбит,
Над вражеским станом летит. Капитан в огне и в дыму Говорит себе самому:
«Не желаю я быть в плену,
Я до цели своей дотяну.
Победить даже мертвый могу.
Нет, не будет удачи врагу!»
85


ль, Ль, ль
Говорит по радио он:
«Мой самолет поврежден, Но танки идут внизу, Враги меня ждут внизу,
Я вижу с горючим склад... Я — сам боевой снаряд...» Он думает, не говорит:
А ведь мой самолет горит! Горючее я зажгу,
Я сам — огонь по врагу!
Я смертью своей убью Врага в роковом бою!
Он смерти приказ дает: «Огонь по врагу! Вперед!»
*
О друзья мои, дети мои,
Где птенец из орлиной семьи?
Он — бессмертный огонь, он — гроза: Выжег ужасом вражьи глаза.
Он убийц пораженных убил —
Для них карой небесной он был. Обезумев от вида его,
Не успели понять ничего. Заклейменные страшной виной,
Они умерли смертью двойной:
Серый пепел сухой — их тела,
Их презренная память — зола...
А Гастелло крылатым огнем Вечно светит, мы помним о нем!
Сын народа погиб за народ,
И за то он в народе живет.
Сталин сам о нем слово сказал, Вспомнив словно родного, — сказал: «Он отчизне отлично служил,
Он бессмертную жизнь заслужил: Капитану мы орден дадим,
Чтобы славой овеянной жил».
Если Сталин великий сказал, Значит, мир о Гастелло узнал!
Тем, кто был Гастелло родней, Будет родина вечно родной: Поддержала в беде семью,
Выражала любовь свою.
А в ком праведный гнев пылал,
Тех на подвиг Гастелло призвал: Показал, как смерть презирать, Торжествуя, врагов карать.
Видит Сталин, наш вождь и отец, Глубину благородных сердец.
Всех, кому наша честь дорога,
Он ведет на разгром врага.
Он отчизне учит служить:
Без отчизны лучше не жить.
Мы свободу не отдадим,
Всех врагов своих победим!
А кто жизнь отдал за народ,
Тот не умер и не умрет!


САИДАЛИ ВАЛИ-3 АДЕ
(Родился в 1900 г.)
Любимому Сталину
Ты — радость человечества и вождь наш мудрый — ты. Ко всем, кто честно трудится, ты полон доброты.
И дорог всем трудящимся, как солнце утру, ты:
Всегда над нами светится заря твоих знамен.
Ты слово скажешь — и оно звучит во всех краях. Теряет силу наглый враг и падает во прах.
А нас оно приветствует и в битвах и трудах, —
Наш путь, отец возлюбленный, тобою озарен.
Ты сотни тысяч витязей любовно возрастил И братской дружбой ратною сердца им просветил,
А вражьи черные сердца пронзил, изрешетил.
Тот будет благоденствовать, кто принял твой закон.
Всегда над нами бодрствует отеческий твой взор.
Ты силам в каждой области дал волю и простор И к людям в сердце каждое лучи свои простер,
Путь коммунизму указал, — будь счастлив и силен!
87


Саидкуль Турдыев
Чуть закрою глаза, предо мною встает Бальджуан, а над ним голубой небосвод.
Стрекотанье кузнечиков, жаркий июль...
Здесь родился отважный герой Саидкуль.
Что про детские годы его рассказать?
Он не помнил отца, умерла его мать.
Тяжко в людях чужих, горек хлеб сироты, — У хозяина бая повадки круты...
Революции грянул живительный шквал,
И таджик навсегда цепи рабства порвал.
Мы свободные люди страны молодой,
Саидкуль вместе с нами пошел на Вахшстрой.
Годы быстро летят — он вступил в комсомол, К знанью жадно стремясь, он учиться пошел.
Поглядел бы на сына покойный Турды, — Саидкуль агроном, им в селенье горды.
И в газете на первой странице портрет, — Саидкуль нами избран в Верховный Совет.
Помню взгляд его умных внимательных глаз, Он всегда был с народом, работал для нас.
*
День июня, казалось, померк навсегда, — Ворвалась к нам фашистов слепая орда.
Ждет фашистского зверя священная месть!.. Военком осажден, заявлений не счесть, —
Рвутся люди на фронт... Там, где посвисты пуль, Бьется в первых рядах комиссар Саидкуль.
Бой в разгаре. Приказ отстоять рубежи! Самолеты, прожекторов в небе ножи.
88


Рвутся тонны металла, пространство гудит, Батальон легендарный здесь насмерть стоит.
Ни луны и ни солнца, — кромешная мгла,
Дым и смерть над пригорком, где роща была...
Саидкуль с командиром — им страх незнаком, Вновь фашистские танки идут напролом.
И, предательской пулей сражен наповал, Командир Саидкулю пред смертью сказал:
«Мой соратник, мой друг, боевой побратим,
Лев с душою отважной и духом стальным!
Я сражен, наступает последний мой час,
Враг не должен прорваться,— исполни приказ!..»
Рвутся мины вокруг, и строчит пулемет,— Саидкуль над окопом бесстрашно встает.
Он бойцов поднимает, он руку простер,
И орлиной отвагой горит его взор:
«Имя Сталина нас вдохновляет в боях, Осеняет гвардейский прославленный стяг.
Правда с нами! В бою побеждает, кто прав! Мы идем в наступленье, все силы собрав...
За отчизну святую, за светлый наш путь,
В бой! Победа за нами!..» Но, раненный в грудь,
Саидкуль пошатнулся, упал недвижим. Боевые знамена склонились над ним.
Он погиб, но, приказ его клятвой скрепив, Мы прорвались вперед, все атаки отбив.
Саидкуль, мать-отчизна, тобою горда,
Не забудем тебя, комиссар, никогда.
Чтит тебя неустанно таджикский народ, Светлый образ героя на подвиг зовет.
7 Антология таджикской поэзии
89


Песня девушки
Словно утренний восход,
Наша родина цветет.
Вольно дышится таджикам,
Позабыт навеки гнет.
Шелестят сады весной,
Сгинул враг земли родной.
В честь победы славной нашей Песню новую пропой!
рубобистки
Соловьи поют вокруг.
У рубоба звонок звук,
На рубобе я играю,
Песнь мою запомни, друг.
Полной чашей стал наш дом,
К счастью смело мы идем. План мы выполним до срока — Клятву в том вождю даем.


АБУЛЬХАСАН РУДАМИ
(Умер в 941 г.)
* * *
Казалось, ночью на декабрь апрель обрушился с высот, Покрыл ковром цветочным дол и влажной пылью — небосвод.
Омытые слезами туч, сады оделись в яркий шелк,
И пряной амбры аромат весенний ветер нам несет.
Под вечер заблистал в полях тюльпана пурпур огневой,
В лазури скрытое творцом явил нам облаков полет.
Цветок смеется мне вдали — иль то зовет меня Лайли.
Рыдая, облако пройдет — Маджнун, быть может, слезы льет.
И пахнет розами ручей, как будто милая моя Омыла розы щек своих в голубизне прозрачных вод.
Ей стоит косу распустить — и сто сердец блаженство пьют,
Но двести кровью изойдут, лишь гневный взор она метнет.
Покуда розу от шипа глупец не в силах отличить,
Пока безумец, точно мед, дурман болезнетворный пьет,
Пусть будут розами шипы для всех поклонников твоих,
И, как дурман, твои враги пусть отвергают сладкий мед.
7*
91


* * *
Тебе, чьи кудри точно мускус, в рабы я небесами дан,
Как твой благоуханный локон, изогнут мой согбенный стан.
Доколе мне ходить согбенным, в разлуке мне страдать доколе?
Как дни влачить в разлуке с милой, как жить под небом чуждых стран?
Не оттого ли плачут кровью мои глаза в ночи бессонной?
Не оттого ли кровь струится потоком из сердечных ран?
Но вот заволновалась тучка, как бы Лайли, узрев Маджнуна,
Как бы Узро перед Вомиком, расцвел пылающий тюльпан.
И солончак благоухает, овеян севера дыханьем,
И камень источает воду, весенним ароматом пьян.
Венками из прозрачных перлов украсил ветви дождь весенний.
Дыханье благовонной амбры восходит от лесных полян.
И кажется, гранит покрылся зеленоблещущей лазурью И в небесах алмазной нитью проходит тучек караван...
* * *
Самум разлуки налетел — и нет тебя со мной!
С корнями вырвал жизнь мою он из земли родной.
Твой локон — смертоносный лук, твои ресницы ;— стрелы. Моя любовь! Как без тебя свершу я путь земной!
И кто дерзнет тебя спросить: «Что поцелуй твой стоит?» — Ста жизней мало за него, так как же быть с одной?
Ты солнцем гордой красоты мой разум ослепила.
Ты сердце опалила мне усладою хмельной.
* * *
Я потерял покой и сон — душа разлукою больна,
Так не страдал еще никто во все века и времена.
Но вот свиданья час пришел, и вмиг развеялась печаль, — Тому, кто встречи долго ждал, стократно сладостна она.
92


Исполнен радости, я шел давно знакомою тропой,
И был свободен мой язык, моя душа была ясна.
Как с обнаженной грудью раб, я шел знакомою тропой,
И вот навстречу мне она, как кипарис тонка, стройна.
>
И мне, ласкаясь, говорит: ты истомился без меня?
И мне, смущаясь, говорит: твоя душа любви верна?
И я в ответ: о ты, чей лик затмил бы гурий красотой!
О ты, кто розам красоты на посрамленье рождена!
Мой целый мир — в одном кольце твоих агатовых кудрей, В човганы локонов твоих вся жизнь моя заключена.
Я сна лишился от тоски по завиткам душистых кос,
И от тоски по блеску глаз лишился я навеки сна.
Цветет ли роза без воды? Взойдет ли нива без дождя? Бывает ли без солнца день, без ночи — полная луна?
Целую лалы уст ее — и точно сахар на губах,
Вдыхаю гиацинты щек — и амброй грудь моя полна.
Она то просит: дай рубин — и я рубин ей отдаю,
То словно чашу поднесет — и я пьянею от вина.
* * *
Только раз бывает праздник, раз в году его черед, —
Взор твой, пери, праздник вечный, вечный праздник в сердце льет.
Раз в году блистают розы, расцветают раз в году,
Для меня твой лик прекрасный вечно розами цветет.
Только раз в году срываю я фиалки в цветнике,
А твои лаская кудри, потерял фиалкам счет.
Только раз в году нарциссы украшают грудь земли,
А твоих очей нарциссы расцветают круглый год.
Эти черные нарциссы, чуть проснулись — вновь цветут,
А простой нарцисс, увянув, новой жизнью не блеснет.
Кипарис — красавец гордый, вечно строен, вечно свеж,
Но в сравнении с тобою он — горбун, кривой урод.
93


Есть в одних садах тюльпаны, розы, лилии — в других,
Ты — цветник, в котором блещут все цветы земных широт.
Ярче розы твой румянец, шея — лилии белей,
Зубы — жемчуг многоценный, два рубина — алый рот.
Вьется кругом безупречным мускус локонов твоих,
В центре — киноварью губы, точно яркокрасный плод.
Ты в движенье — перепелка, ты в покое — кипарис,
Ты — луна, что затмевает всех красавиц хоровод.
Ты — луна в кольчуге страсти и с колчаном нежных стрел, Перепелка — с кубком хмельным, кипарис, что песнь поет.
Не цепями приковала ты влюбленные сердца, —
Каждым словом ты умеешь в них метать огонь и лед.
* *
*
О пери! я люблю тебя, мой разум сокрушен тобой, Хоть раз обрадуй Рудаки, свое лицо ему открой.
Ужель так тягостно тебе открыть лицо, поцеловать,
И так легко меня терзать, губить навеки мой покой?
Что для меня легко — тебе великим кажется трудом, Что тяжело мне, то тебе забавой кажется пустой.
* * *
О ты, чья бровь, как черный лук, чей локон петлею завит, Чьи губы красны, как рубин, нежнее шелка пух ланит!
Тюльпаном расцветает шелк, и пахнет мускусом аркан,
Лук мечет стрелы голия, и жемчуга рубин таит.
Под сводами бровей цветут нарциссы огненных очей,
Но пышный гиацинт волос в их завитках покуда скрыт.
Твоих кудрей волнистый шелк волшебник мускусом натер И губы в сахар обратил, чтоб влажный лал не знал обид.
94


О, сколько раз я в сеть любви смятенным сердцем попадал!
О, сколько раз я, как змеей, был страстью пламенной обвит!
N
Но гибели я не страшусь, хоть вижу гибельную сеть,
Не замечаю смертных уз, хотя и мне аркан грозит.
Твой взор — двойник души твоей, он тем же полон волшебством,
Мой стан — двойник твоих кудрей, в том горький мой и сладкий стыд.
Но стан и кудри — что роднит? — Дугой согбенная спина!
Но взор и душу — что роднит? — Желанье, что тебя томит!
Не Заратуштры ли огонь пылает на твоих щеках?
Не мускус ли и голию твоих кудрей поток струит?
Кудрями сердце отняла, его глазам ты отдала.
Моя душа полна тоской, но сердце радостью горит.
* * *
Фату на лик свой опустили в смущенье солнце и луна, Как только с двух своих тюльпанов покров откинула она. И с яблоком сравнить я мог бы ее атласный подбородок, Но яблок с мускусным дыханьем не знает ни одна страна.
* * *
Для луга разума — зима губительная ты.
Для цветника любви — весна живительная ты. И если я пророк любви, то о тебе скажу я: Сама богиня красоты пленительная ты.
* * *
Оставь михраб! Предпочитай пиры,
Где гурии Тараза, Бухары!
Живи для них! Мой бог молитв не любит, Он для любовной создал нас игры.
95


Вино
(Из послания, приложенного к дарственному кувшину с вином)
Сначала мать вина приносим в жертву мы,
Потом само дитя ввергаем в мрак тюрьмы.
Немыслимо дитя у матери отнять,
Покуда не убьешь и не растопчешь мать.
Но мудрость нам велит (ее закон блюди!)
Дитя не отнимать до срока от груди.
Семь месяцев ему питаться молоком Со дня, как расцвели цветы весны кругом.
Когда же осени обильной минут дни,
Сажай дитя в тюрьму, а мать его казни.
И вот в узилище дитя заключено.
Семь дней, смятенное, безмолвствует оно;
Потом опомнится — припомнит боль обид,
Из глубины души застонет, закипит
И шумно прянет вверх, подняв протяжный вой,
И снова вниз и вверх — о стены головой.
В плавильне золото, когда кипит оно,
Не так свирепствует, как пленное вино.
Но пена, наконец, как бешеный верблюд,
Взъярилась, вздыбилась и облила сосуд.
Тюремщик, пену снять! Настал заветный срок.
Исчезли муть и мгла — и светел красный сок.
Кипенья больше нет, — недвижность и покой!
Но укрощенное ты бережно закрой.
Вино очищено, и свет играет в нем,
И каждый род его другим горит огнем.
Как йеменский самоцвет, багров один,
Другому пурпур дал пылающий рубин.
Одни — весенних роз дыхание струят,
Другие — мускуса иль амбры аромат.
Итак — сосуд закрыт. Пусть минет Новый год,
Пускай апрель придет и полпути пройдет,—
96


Тогда в полночный час раскупори сосуд:
Как солнце яркое, струи вина блеснут.
И трус, его вкусив, внезапно станет смел, Румяным станет тот, кто бледен был как мел.
Кто осушил его, возвеселится тот,
Свой разум оградив от скорби и забот,
И новой радости изведает прилив,
Десятилетние печали заглушив.
И если выдержан годами пьяный сок,
И не дерзнул никто отпить хотя б глоток,—
Пир будет царственный. Укрась цветами стол, Чтоб он жасминами меж роз и лилий цвел.
Преобрази твой дом в сияющий эдем,
Такое зрелище не видано никем.
Парча и золото, ковры, сплетенья трав,
Обилье многих яств — на всякий вкус и нрав.
Ковры цветные здесь, там чанг, а там барбут. Там ноги стройные влюбленный взор влекут.
Эмиры — первый ряд, и Балъами средь них; Азаты — ряд второй, средь них — дехкан Салих.
На троне выше всех сидит, возглавив пир,
Сам Хорасана царь, эмиров всех эмир.
И тюрок тысячи вокруг царя стоят,
Как полная луна, сверкает их наряд,
Пурпурный, как вино, румянец на щеках,
И волосы, как хмель, в душистых завитках.
И кравчий за столом красив, приветлив, юн, Отец его — хакан и мать его — хатун.
Кипучий сок разлит, и царь внезапно встал,
И, тюрком поданный, смеясь, берет фиал.
И возглашает царь с улыбкой на устах:
«Тебе во здравье пьем, о Сеистана шах!»
97


* * *
Рудаки провел по струнам и на чанге заиграл,
И едва запел он песню — закипел вином фиал.
Если б ты, мой друг, увидел темнокрасную струю, Ты расплавленным рубином эту влагу бы назвал.
В них одна первооснова, только облик чуть не схож, Ибо тверд кристалл рубина и текуч вина кристалл.
Ты фиала чуть коснулся, а уже рука красна,
Ты фиал едва пригубил, а смотри, уж пьяным стал.
*
*
Налей вина мне, отрок стройный, багряного, как темный лал, Искристого, как засверкавший под солнечным лучом кинжал.
- Оно хмельно так, что бессонный, испив, отрадный сон узнал,
Так чисто, что его бы всякий водою розовой назвал.
Вино — как слезы тучки летней, а тучка — полный твой фиал. Испей — и разом возликуешь, все обретешь, чего желал.
Где нет вина — сердца разбиты, для них бальзам — вина кристалл. Глотни мертвец его хоть каплю, он из могилы бы восстал.
И пребывать вино достойно в когтях орла, превыше скал,
Тогда — прославим справедливость! — его бы низкий не достал.
*
Будь весел и люби красавицу свою. Подобен этот мир бегущему ручью.
О прошлом позабудь, грядущим утешайся, Живи и радуйся живому бытию.
* *
Я с лунноликою в саду благоуханном,
Я с чернокудрою, как с гурией в раю.
Несчастен, кто берет, но не дает взаимно, Я счастлив оттого, что брал, но и даю.
Подобен облаку и ветру мир неверный... Так будь что будет! Пей кипящую струю!
98


* * *
Моя душа больна разлукой, тоской напрасной ожиданья,
Но от возлюбленной, как радость, она приемлет и страданья. Тебя ночами вспоминаю и говорю: великий/ боже!
Отрадна и разлука с нею, каким же будет день свиданья!
* * *
О Рудаки, будь волен духом, не так, как прочий люд, живи!
И разумом, и сердцем светел, как мудрецы живут, живи!
Не думай, что тебе лишь плохо, для всех же — мир благоустроен, Пойми: плохого много в мире; ты для благих минут живи!
* *
*
С тех пор, как мир возник во мгле, Еще никто на всей земле
Не предавался сожаленью О том, что отдал жизнь ученью.
Мобеды всех земных племен На всех наречьях всех времен
Познанья путь хвалой венчали И на скрижалях начертали:
«Познанье — сердца яркий свет, Защита от житейских бед».
* * *
Как тебе не надоело в каждом ближнем видеть скрягу, Быть слепым и равнодушным к человеческой судьбе!
Изгони из сердца жадность, ничего не жди от мира,
И тотчас безмерно щедрым мир покажется тебе.
* * *
Всевышний спас меня от горя, четыре качества мне дав: Прославленное имя, разум, здоровье и хороший нрав.
Любой, кому даны всевышним четыре качества такие,
Пройдет свой долгий путь без горя, людских печалей не узнав.
99


* * *
Долга ли жизнь, иль коротка она —
В конце дороги смерть нам суждена.
Наш путь веревке с петлею подобен, Хотя веревка и не столь длинна.
Что скорбь и радость, нищета и
роскошь! —
Они мираж, они виденья сна.
Что блеск держав от Рея до Хиджаза, Когда земные смертны племена!
Разгадки нет, все в этом мире бренно, Все в мире сходно, как с волной волна
Ты суетность в день смерти постигаешь Ты отошел — и накипь снесена.
* * *
Он умер, — караван Шахида 1 покинул бренный свет.
Но чем исчислить нам утрату, — кто может дать ответ? Глаза, не размышляя, скажут: «Лишь одного не стало»,
Но разум горестно воскликнет: «Сколь многих больше нет!»
* * *
Все тленны мы, дитя, таков вселенной ход.
Мы — словно воробей, а смерть, как ястреб, ждет. И, рано ль, поздно ли — любой цветок увянет, — Своею теркой смерть всех тварей перетрет.
* * *
Скончался Муроди х... иль не скончался? Нет! — Коль отошел мудрец, сказать ты можешь смело: Он небу возвратил души нетленной свет И матери-земле — погаснувшее тело.
* * *
О трех рубашках, красавица, читал я в притче седой. Все три носил Иосиф, прославленный красотой.
1 Шахид Балхи и Муроди — поэты, современники и друзья Рудаки.
100


Одну окровавила хитрость, обман разорвал другую,
От благоухания третьей прозрел Иаков слепой.
Лицо мое первой подобно, подобно второй мое сердце, О, если бы третью найти мне начертано было судьбой!
* * *
Владыки мира все скончались, и ныне горсть земли они. Пред смертью головы склонили и в вечность отошли они. Скопили тысячи сокровищ и наслаждались высшей славой И что же! К дню своей кончины лишь саван донесли они.
* * *
Сквозь оболочку мира глаз твой не видит жизни сокровенной, Так научись глазами сердца глядеть на таинства вселенной; На все, что зримо и телесно, гляди открытыми глазами,
Но сердце научи увидеть изнанку видимости бренной.
* * *
Однажды время мимоходом отличный мне дало совет
(Ведь время, если поразмыслить, умней, чем весь ученый свет):
«О Рудаки, — оно сказало, — не зарься на чужое счастье.
Твоя судьба не из завидных, но и такой у многих нет».
* * *
О время! Юношей богатым, светлоречивым, ясноликим,
Сюда для службы он явился на гордом скакуне, верхом.
Ну, а понравится ль он шаху, когда, спустя десятилетье,
Он возвратится нищий, старый, проделав дальный путь пешком?
101


* * *
Во рту — ни единого зуба. Давно искрошились они.
Но зубы — то светочи были мои золотые дни.
Как серебро, как жемчуг они сверкали тогда,
Как перлы дождя, как светлая утренняя звезда.
Но выпали, искрошились, зияет провалом рот,
Иль в этом гнев Сатурна и времени мстительный счет?
Нет, то не ярость Сатурна, не месть затянувшихся лет.
Так что же? Слушайте правду: то вечных богов завет.
Наш мир вращается вечно, природа его такова,
Таков закон вселенной: круговорот естества.
Лекарство боль усмиряет, недуг исцеляет оно,
Но станет источником боли, что нам как лекарство дано.
Становится новое старым, потом промчатся года —
И старое сменится новью, так было, так будет всегда.
Песками лежит пустыня, где прежде цвели сады,
Но сменят сады пустыню, алкающую воды.
Не знаешь, мускуснокудрая, прекрасная пери моя,
Каким был раб твой прежде, в расцвете бытия.
Човганами локонов разве теперь разогнешь его стан?
А был он прежде стройным, и кудри вились, как човган.
Он радостен был и весел в те золотые года,
Хоть в золоте нехватка была у него иногда.
Он, не считая, сыпал дирхемы, когда завлекал
Тюрчанок с гранатовой грудью, с губами, как пламенный лал.
А сколько прекрасных гурий желали его и тайком Прокрадывались ночью в его роскошный дом!
Искристые вина, красавицы, исполненные огня, —
То было для многих дорого, но дешево для меня.
Я жил, не зная печали, все блага изведать спеша,
Для радости нивой цветущей моя раскрывалась душа.
Как часто песней крылатой я в мягкий воск обращал Сердца, что были жестки и холодны, как металл.
102


Всегда для прекраснокудрых приветлив был мой взор. Всегда для красноречивых бывал мой слух остер.
Ни жен, ни детей не имел я, амбары стояли пусты.
И тело было свободно, а помыслы чисты.
На Рудаки ты взираешь, о многомудрый маг,
Но ты не видал его прежде, среди веселых гуляк.
Увидев, как он чарует стихами врагов и друзей,
Ты молвил бы: «Тысячепесенный к нам прилетел соловей!»
Певцом Хорасана был он, и это время прошло.
Песней весь мир покорил он, и это время прошло...
Да, был я велик и счастлив, имел все блага земли, — Недаром Саманиды меня высоко вознесли.
Но годы весны сменились годами суровой зимы.
Дай посох! Настало время для посоха и сумы.
* * *
Не для того черню я снег кудрей,
Чтобы грешить, как в цвете юных дней. Но траур — одеяние печали,
А это — траур старости моей.
* * *
Для радостей низменных тела я дух оскорбить бы не мог. Позорно быть гуртоправом тому, кто саном высок.
В иссохшем ручье Эллады не станет искать воды Тот, кто носителем правды явился в мир, как пророк.
Мой стих — Иосиф Прекрасный, я пленник его красоты. Мой стих — соловьиная песня, к нему приковал меня рок.
Не мало вельмож я видел и не в одном распознал Притворную добродетель и затаенный порок.
Одно таил я желанье: явиться примером для них.
И вот разочарованье послал в награду мне бог.
103


Рубои и байты
*
Аромат и цвет похищен был тобой у красных роз: Цвет взяла для щек румяных, аромат для черных кос. Станут розовыми воды, где омоешь ты лицо,
Пряным мускусом повеет от распущенных волос.
*
Пришла... «Кто?» — «Милая». — «Когда?» — «Предутренней зарей». Спасалась от врага... «Кто враг?» — «Ее отец родной».
И трижды я поцеловал... «Кого?» — «Уста ее».
«Уста?» — «Нет». — Что ж?» — «Рубин». — «Какой?» — «Багровоогневой».
Те, перед кем ковер страданий постлало горе — вот кто мы;
Те, кто скрывает в сердце пламень и скорбь во взоре — вот кто мы; Те, кто игрою сил враждебных впряжен в ярем судьбы жестокой, Кто носится по воле рока в бурлящем море, — вот кто мы.
*
Если рухну бездыханный, страсти бешенством убит,
И к тебе из губ раскрытых крик любви не излетит, Дорогая, сядь на коврик и с улыбкою скажи:
«Как печально! Умер бедный, не стерпев моих обид!»
*
Слепую прихоть подавляй — и будешь благороден! Калек, слепых не оскорбляй — и будешь благороден! Не благороден, кто на грудь упавшему наступит.
Нет! Ты упавших поднимай — и будешь благороден!
Загадка
Он без ушей отлично слышит, он хром, а поступь так легка; Лишенный глаз, весь мир он видит, красноречив без языка; Как стан любовницы он гибок, змее движеньями подобен;
Он наделен печали цветом и грозной остротой клинка.
(Калям — тростниковое перо.)
104


*
Точеной тросточке, блестящей и красивой, Не стать плакучею зеленокудрой ивой.
*
Тех, кто, жизнь прожив, от жизни не научится уму, Никакой учитель в мире не научит ничему.
Поцелуй любви желанный, — он с водой соленой схож: Тем сильнее жаждешь влаги, чем неистовее пьешь.
8 Антология таджикской поэзии


АБУЛЬХАСАН ШАХИД БАЛХИ
(Умер в 936 г.)
* * *
О, знанье мудрое, жемчужина жемчужин! Неоценимое, ты ценности залог.
К чему сокровища? В тебе моя отрада,
Хотя б мой трудный путь был темен и жесток.
Познанья — мудреца блистательная свита,
А неуч и в кругу придворных одинок.
* * *
Видно, знанье и богатство — то же, что нарцисс и роза, И одно с другим в соседстве никогда не расцветало.
Кто богатствами владеет, у того на грош познаний,
Кто познаньями владеет, у того богатства мало.
* * *
Когда бы дым валил от горя, как от костра лесного, Лишился б мир, закрытый дымом, сияния дневного. Скитаясь, этот мир прошел я от края и до края,
Но видеть мудреца счастливым, увы, мне было б ново.
106


* * *
Бродил я меж развалин Туса, среди обломков и травы.
Где прежде петухи гуляли, я увидал гнездо совы.
Спросил я мудрую: «Что скажешь об этих горестных останках?» Она ответила печально: «Скажу одно — увы, увы!»
* * *
Рыдает туча, как влюбленный,
И сад смеется, как влюбленная,
И стонет гром, как я стенаю, Когда приходит ночь бессонная.
* * *
Есть два ремесленника в мире, у каждого своя забота. Челнок прилежно гонит первый, иглой орудует второй.
Покуда ткач из грубой шерсти плащи для дервишей готовит, Уборы головные шахам искусно мастерит портной.
81


АБУМАНСУР МУХАММАД ДАКИКИ
(Убит в 9 7 7 г.)
* * *
Есть два властителя — цари земных широт — Багряный, словно шелк, и желтый, словно мед, —
То золотой кружок с державною печатью И обнаженный меч, правителя оплот.
Когда тебя влечет к престолу властолюбье,
Судьбу твою решит один удачный ход.
На помощь призови где ласку( где жестокость,
Где красноречия возвышенный полет.
На власть не кинешься, как лев на лань степную, Или на мышь — орел с заоблачных высот.
Владенье золотом, удачей и булатом Важней, чем стройный стан или высокий род.
Правителю нужны отвага, ум и щедрость, А без заслуг судьба короны не дает.
108


* * *
Как ты изменчив, мир, ты суетой зачат!
Всегда и соблазнить и обмануть ты рад.
Для одного — подъем, паденье для другого,
Для одного ты рай, а для другого ад.
Зачем ты мудреца нагим и нищим создал,
Но золотом одел и глупость и разврат?
Зачем недолог век павлина и фазана,
Но долголетен гриф иль ядовитый гад?
Зачем лишь пятьдесят живет мудрец великий, Но до ста проживет преступный казнокрад?
Превратен разум твой, ты любишь недостойных И милости свои даруешь невпопад.
Облекая мир в праздничный наряд,
Облака земле красоту дарят,
Видишь, мой кумир, рощи— краше гурий,
И цветник расцвел, точно райский сад.
Там, где был пустырь, выжженный и голый, Как павлин, земля восхищает взгляд.
То — коралл вина, Чанга нежный стон,
Так причудлив мир, словно твой любимый Мускус и вино пролил наугад.
Розовой водой нежно пахнет глина, Будто в ней цветок сладостный зачат.
И добро и зло Дакики изведал,
Ныне жаждет он четырех услад:
вера Заратуштры, алых губ гранат.
* * *
Ничтожен стал я в бытии застойном, — Всегда застой вредит мужам достойным. Как хороша проточная вода,
Как портится она в пруду спокойном!
109


* * *
Когда бы все переменилось и в мире вдруг ночей не стало,
Разлуки с нежными губами, с нарциссами очей не стало, —
Моя душа бы не узнала, как ранит жало скорпиона;
Когда бы черных скорпионов ее витых кудрей не стало,
И если б зубы не сияли светлее звезд в устах пурпурных,—
Звезда бы сумрачной подругой немой любви моей не стала.
И если бы не черный локон, не черный взор под черной бровью, — Моя душа не загрустила б, любых чернил черней не стала.
О, если суждено мне, боже, остаток дней влачить без милой,
Я предпочту, чтоб жизнь угасла и этих скорбных дней не стало.
Книга Исфандиора1
ЦТ
По совету пророка Заратуштры царь Балха Гуштасп отказывается продолжать выплату дани туранскому царю Арджаспу. Арджасп во главе огромного войска вторгается в пределы земель Гуштаспа, неся смерть и разорение. Гуштасп выстраивает свои войска в боевом порядке, готовясь дать отпор Арджаспу.
Начало сражения
И ночь пришла и морем утекла,
Заря миродержавная взошла.
И увидал Гуштасп с вершины горной, Как двинулись войска громадой черной.
Богатырей увидел на конях !С высоких скал благословенный шах.
И подан был царю скакун могучий, Подобный статью Бесутунской круче.
И на бока прекрасному коню Надели царский пурпур и броню.
Вот вывел воинство в степную ширь,— Скажи: не царь — а лев и богатырь!
И, полны ярости и непокорства,
Вперед пошли слоны единоборства.
Без счета стрел в чужой пустили строй, Подобно граду золотой весной.
Так много стрел взвилось, что солнце
скрыли
Те стрелы, словно темной ночи крылья.
И этого изобразить нельзя!
И этого вообразить нельзя!
1 Из незавершенной Дакики (в связи с его гибелью) «Шахнамэ» («Книги царей»). Впоследствии Фирдоуси включил строки Дакики в свою «Шахнамэ» и дописал весь эпизод об Исфандиоре.
110


И ты сказал бы: небо почернело, Но между плеч могучему вошла
Когда взвились бесчисленные стрелы, Предательская жгучая стрела.
Как будто туча омрачила высь, —
Из тучи ливнем стрелы пролились.
И так войска идущие пылили,
Что светлый полдень в полночь превратили.
Взгляни, примчался удивлявший мир, Сын властелина мира Ардашир.
Как пьяный слон, от крови разъяренный, Прорвал он строй туранской обороны.
Он шел — как свет зари идет на тьму. Но в битве счастья не было ему.
Увы, не ведал воли небосвода Цветок бесценный избранного рода!
Свистя, примчалась лютая стрела,
Броню пронзила, грудь насквозь прошла.
Пал, благородной кровью обагренный, Под конские копыта царь сраженный.
О 	горе! Нет прекрасного! Убит!
Весть эта сердце отчее сразит.
И выехал Ширу, готовый к бою,
От горя желт, с кипящею душою.
О. как бушует жажда мести в нем! Рыча, как лев, он ринулся с копьем,
И многих сильных мощь его повергла, Мстя за того, чьих дней заря померкла.
От крови бурой сделалась земля, Тигровой шкурой сделалась земля.
Свирепых львов топтать он был готов, Он уничтожил тысячу врагов.
И рухнул богатырь Ширу с седла, Затмила очи гибельная мгла.
О 	горе! Воин пал, подобный грому!
Он к дому не воротится родному!
Он не обнимет милого отца!
Его родных растерзаны сердца.
И выступил Шидасп — боец великий, Прекрасный станом, витязь лунноликий.
Силен, как слон, а конь, как носорог, Огромен, и, как серна, быстроног.
И он ворвался в грозный строй Турана, Неся с собою гибель, смерть и раны.
Он сам от ран кровавой глыбой стал,
Но страшного копья не опускал.
Гигант предстал пред ним, сказал:
«Ты — лев!
Я — тоже лев! Тебя сразит мой гнев!»
Как смерчи, бросились богатыри Друг на друга и сшиблись. Посмотри,
Как дэва в грудь ударил лев Ирана, Как сбил и обезглавил великана,
Как вьется, гордый удалью своей Пред строем вражеских богатырей.
Но и его настигнула стрела,
Всю мощь его, как буря, унесла.
О 	горе! смерть пожрала удальца!
Он не увидит отчего лица!
111


Две недели длится битва. Тысячами гибнут бойцы с обеих сторон. Арджасп поручает предводителю своих войск богатырю-чародею Бидуравшу убить брата Гуштаспа — Зарира, командующего иранскими войсками. Бидуравш подкрадывается к Зариру, убивает его и забирает коня и доспехи убитого.
Узнав о беде, Гуштасп обещает Исфандиору — самому могучему из своих сыновей, что, если тот убьет Бидуравша, он, Гуштасп, передаст ему при жизни свой трон. Вместе с Исфандиором выступает в бой, чтобы отомстить за смерть отца, сын Зарира — Настур.
Убийство Бидуравша Насту ром и Исфандиором
И препоясался на битву снова,
И вновь могучий сел на вороного.
Кипя желаньем мести, полный сил, Настур на поле боя поспешил.
Пред вражьим строем он сдержал коня, Болея сердцем, горестно стеня.
Сказал: «Я сын Зарира молодой,
Не примет боя старый волк со мной...
Где встречусь я с проклятым Бидуравшем, Ковы священный стяг у нас укравшим?»
И вот, ответа не дождавшись, он Во вражий строй вломился, исступлен.
Исфандиор со стороны другой,
Как разъяренный слон, пошел на бой.
Когда Арджасп, владыка полумира,
В бою увидел первенца Зарира,
Спросил: «Кто это в воинстве чужом Так хорошо сражается копьем?
Как будто сам Зарир, дерется он. Великий нам он нанесет урон.
Скорее Бидуравша отыщите,
Ко мне его тотчас же приведите!»
И вскоре Бидуравш предстал пред ним Со знаменем небесно-голубым.
Сидел он на зарировом коне В доспехах богатырских и броне.
Дрот заколдованный свой взял и в сечу Он поскакал царевичу навстречу.
Оружие, которым был сражен Отец, теперь на сына поднял он.
И сшиблись средь кровавого „майдана Ирана светоч и колдун Турана.
На этот поединок кинул взор Могучий богатырь Исфандиор.
Поли боевого грозного огня,
На Бидуравша он погнал коня.
Его увидел Бидуравш проклятый И вспять понесся, ужасом объятый.
Все ж, убегая, ядовитый дрот Метнул в царя колдун проклятый тот.
Но не померк царя прекрасный взор,— Дрот на лету поймал Исфандиор,
И меж лопаток дрот врагу вогнал,
И сердце Бидуравша растерзал.
И грянулся на землю бездыханный Колдун. Узнал он силу пахлавана.
И спешился тогда Исфандиор,
Снял с Бидуравша царственный убор,
112


Доспехи снял зарировы с него,
Снес голову секирою с него.
Зарирова красавца скакуна И голову седую колдуна
Он взял. И войск восторг был так велик, Что гром их кликов до небес достиг.
Так победил Исфандиор суровый, Привел он к шаху скакуна гнедого.
Вернул царю красавца скакуна И голову убийцы-колдуна
Кровавую пред троном бросил он. Сказал царю: «Убийца умерщвлен!»
Бегство Арджаспа с поля битвы
И гнев повлек Исфандиора снова.
Коня Зарира оседлал гнедого
И всю громаду смертоносных сил Пред боем на три части разделил.
Настуру вверил левое крыло.
Нушаду вверил правое крыло.
Сам во главе и в средоточие стал.
И голосом громовым приказал
В бой двигаться. И, солнце благородства, Настур, и все другие полководцы
Так поклялись, готовясь в страшный бой: «Преломим копья, кровь прольем рекой,
Жизнь отдадим, мечами землю вспашем, Но вражеский оплот, — он будет нашим!»
Взгляни, как юные — светлей зари! — Пошли иранские богатыри.
И пыль войска до неба заклубили,
И даль блистаньем шлемов озарили.
И столько пало всадников кругом,
Что степь кровавым вздыбилась холмом;
Кровь, закипев, слилась в такой поток, Что он вертеть колеса мельниц мог.
Объят был ужасом хакан, когда Увидел, что нагрянула беда
Смертельная. Увидел трупов горы,
И некого поставить для отпора.
Войска бегут. И повернулся он Лицом к пустыне, сердцем сокрушен.
Бежал, лицом к пустыне обращен,
И день прошел, и светлый небосклон
Померк. Настала ночь. И скрыл туман Убийств неисчислимых океан.
Помилование туранцев Исфандиором
Когда увидели войска Турана Повергли наземь луки и клинки,
Смерть, гибель, бегство самого хакана,— Кольчуги и стальные шишаки.
Сошли они с усталых скакунов, Сказали победителю: «Коль шах
К Исфандиору выслали гонцов. Нас не захочет растоптать во прах,
113


От веры старой отречемся мы,
Огня рабами наречемся мы».
И души и тела их пощадил Солнцеподобный вождь иранских сил.
Так пламя смерти погасил он сам, Так возвестил он яростным войскам:
«Эй, витязи мои, любимцы боя! Оставьте Чина воинство в покое.
Повержены враги, поражены. Вложите же свои мечи в ножны!»
И приказал убитых сосчитать И раненых на поле подобрать.
Иранцев было тридцать тысяч там, Судьбою в жертву отданных мечам.
Сто тысяч пало вражеских бойцов Под бивнями и поступью слонов.
И так ужасно было битвы поле,
Что горы б содрогнулись поневоле!
Тогда — счастливый — воротился в стан Исфандиор. Могучий Руинтан
Сказал Настуру: «Завтра встань с зарей, Веди войска великие домой».
И утром барабаны загремели,
Войска заколыхались, зашумели,
Направились в иранскую страну, Победоносно завершив войну.
Гуштасп возвращается в свою столицу Балх. На одном из пиров клеветник Гарази сообщает Гуштаспу, что Исфандиор якобы намеревается заточить в темницу отца. Разгневанный Гуштасп отдает приказ заковать Исфандиора и бросить в темницу, затем уезжает в Сеистан веселиться и пировать. Воспользовавшись моментом, Арджасп нападает на Балх. На этом поэма Дакики, убитого подосланным рабом, обрывается. Ее закончил Фирдоуси.


АБУЛЬХАСАН КИСОИ МАРВАЗИ
(903—1003)
* * *
Роза — дар прекрасный рая, людям посланный на благо. Станет сердцем благородней тот, кто розу в дом принес.
Продавец, зачем на деньги обменять ты хочешь розы? Что дороже розы купишь ты на выручку от роз?
* * *
Разве я кладу румяна и черню седые кудри
Для того, чтоб молодиться? Нет, не гневайся, дружок!
Дело в том, что у седого ищут мудрости обычно,
А ведь я, сама ты знаешь, так от мудрости далек!
* * *
Трехсотсороковой к концу. Свершился дней круговорот.
Среда. Еще четыре дня, а там Шевваль — и минул год.
Зачем пришел я в этот мир? Что совершить и что сказать? Пришел я песнь любви пропеть, пришел изведать жизни мед.
115


А стал рабом своих детей и пленником своей семьи.
И жизнь я прожил, как верблюд, трудился, словно вьючный скот.
К чему? Мои богатства я по пальцам сосчитать могу,
А бедствия начну считать — до гроба не окончу счет.
Чем завершу я долгий путь? Его истоком ложь была,
По суете он пролегал и в суете конец найдет.
О, жаль мне юности моей и жаль прекрасного лица,
И жаль мне прежней красоты и прошлой жизни без забот.
Где безмятежность юных лет, отвага пламенной души?
Где упоение страстей, мечты безудержной полет?
Мой волос бел, как молоко, а сердце, как смола, черно,
В лице индиговая синь, и слабость мне колени гнет.
От страха смерти день и ночь дрожу, как пожелтевший лист,
Как нашаливший мальчуган, когда отцовской плетки ждет.
Мы проходили и прошли, и стали притчей для детей,
Забыты все, кто жил до нас, и нас забудут в свой черед.
О Кисои! Твой полувек заносит лапу над тобой,
Как ястреб он тебя когтит, твои крыла на клочья рвет.


АБУЛЬКОСИМ ФИРДОУСИ
(934—1025)
ШАХНАМЭ
Похвала разуму
Ныне разуму честь и хвалу я воздам,
Я спою о величии разума вам.
Чем, скажи, он исторг похвалы у певца? Чем ввергает, скажи, в изумленье сердца?
Разум выше всего, что дарует нам бог,
Разум лучшей ведет нас из лучших дорог.
Вечно разума слово — его не прейдешь. Разум — жизни основа, его не прейдешь.
Разум — свет путеводный во мраке земном. Разум — высший судья в этом мире и в том.
Добродетель и радость идут от него.
Жизни горечь и сладость идут от него.
117


Если разум угас, — хоть душа и светла, Никогда уж не будет она весела.
Ибо сказано мужем великим давно (Оценить это слово лишь мудрым дано):
«Если разума путь ты найти не сумел,
Рану в сердце ты примешь от собственных дел.
И разумный безумным ославит тебя,
И родня, отвернувшись, оставит тебя».
Нас в обоих мирах лишь по разуму чтут. Неразумные — словно в колодках бредут.
Разум — око души. Если б не было глаз, Потемнели бы радости мира для нас.
Разум — первый зиждителем благ сотворен, Страж четвертый души человеческой он.
(Ибо первые три — ухо, глаз и язык,
Ты без них ни добра бы, ни зла не постиг.)
Кто без разума душу прославит твою?
Кто поймет, почему добродетель пою?
Разум в темное время — мудрейший мобед, Разум — щит наш в годину крушений и бед.
Избегай пустослова. Иди до конца,
Чтоб дорогу разведать к речам мудреца.
Если путь твой к познанию мира ведет, —
Как бы ни был он долог и труден — вперед!
Изучая лишь ветви на дереве слов,
Никогда не дойдешь до корней, до основ.
Сказ о Кове-кузнеце
В аравийской пустыне живет царевич Заххок. Оборотень Эблис совращает его. Заххок убивает родного отца и овладевает троном. После этого Эблис, обернувшись поваром, вновь предстает перед Заххоком и соблазняет его лакомыми яствами.
И молвил Заххок: «За такое старанье Что хочешь проси, обещаю заране».
А повар ему: «Благосклоннейший царь,
Да будешь ты счастлив и ныне, как встарь!
118
РАЯ


К тебе мое сердце пылает любовью,
Твой лик мне приносит и жизнь и здоровье.
Скажу я по правде — желание есть,
Боюсь одного — велика будет честь.
Прости мне мои дерзновенные речи,
Хотел бы я облобызать твои плечи!»
Когда услыхал эту просьбу Заххок (А умысла беса постичь он не мог),
Промолвил: «Твоя да исполнится воля!
Кто знает, какая дана тебе доля».
И, выслушав дэва хитрейшую речь,
Дозволил коснуться лобзанием плеч.
Мирволил он бесу, как близкому другу,
Ему благодарен он был за услугу.
И тотчас же бес под землею исчез,
Никто не запомнит подобных чудес!
О горе! Из плеч поднимаются змеи И, черные, вьются вкруг царственной шеи.
Что делать Заххоку? Срезает он змей...
Но тут не конец еще сказке моей.
Вновь черные змеи, как ветви на ивах, Растут на плечах, столь доселе спесивых.
Немало сходилось искусных врачей,
Немало велось многомудрых речей:
Какие заклятия будут полезней,
Как лечат царей от подобных болезней.
Эблису быть оборотнем нипочем,
И он обернулся ученым врачом.
И молвил царю: «Дело трудное, ясно!..
Что змей убивать и калечить напрасно?
Их нужно кормить, ублажая едой,
Иначе не справишься с лютой бедой.
А пища для змей — всем известно от века — Одна лишь и есть: это мозг человека».
119
■дВ


Скажите: чего же хотел сатана,
Зачинщик неправедных дел, — сатана?!
Быть может, он думал: «Заххоку внушу я, Чтоб он обезлюдил всю землю большую».
Заххок послушался Эблиса и стал приносить в жертву змеям мозг юношей: только это успокаивало змей.
Вскоре Заххок во главе большого войска вторгся в Иран, сверг и казнил царя Джамшеда. Семисотлетнему царству справедливости наступает конец. В стране воцаряется гнет и произвол. Малолетний сын Джамшеда—царевич Фаридун,—скрылся. Вся страна в страхе. Но неспокоен и Заххок. Он знает, что может явиться Фаридун, законный наследник престола, и тогда — конец Заххоку.
Так думой о недруге, о Фаридуне, Томился Заххок. ждал забвения втуне.
Уныло согнулся прямой его стан — Смертельной боязнью был царь обуян.
Однажды, воссевши в палатах на троне Из кости слоновой, с алмазом в короне,
Созвал отовсюду он знатных вельмож (На них не надеяться — так на кого ж?)
И рек, обращаясь к любимым мобедам: «О вы, что привыкли к боям и победам!
Есть в мире противник один у меня,
Об этом все шепчут средь белого дня.
Врага я и слабого не презираю,
А с грозной судьбой никогда не играю.
Мне войско огромное нужно теперь.
Чтоб не было невозвратимых потерь,
Из пери и дэвов хочу я собрать Несметное войско, великую рать.
И вы мне поможете в том, без сомненья. Я долго терпел, но не стало терпенья.
Теперь же составить посланье пора О том, что я сеял лишь зерна добра,
120


Что были мои справедливы законы,
Что я правосудию не ставил препоны».
Хоть были вельможи правдивы, но страх Сковал слово правды на рабьих устах.
И нехотя все подписали посланье,
Покорно исполнив тирана желанье.
И вдруг во дворце прозвучал в этот миг Молящий о помощи, жалобный крик.
Немедленно позван был к трону проситель, Поставлен меж знатных. И молвил властитель.
Нахмурившись, словно о чем-то скорбя: «Поведай нам, кто обижает тебя?»
Тот крикнул, земли под собою не чуя:
«Зовусь я Нова, правосудия ищу я!
Я с жалобой горькой к тебе прибежал,
Ты в сердце вонзаешь мне острый кинжал.
Когда ты неправды и зла избегаешь,
Зачем ты на гибель детей обрекаешь?
Шах, я восемнадцать имел сыновей, —
Один лишь остался под кровлей моей.
Оставь мне последнего, шах бессердечный, Души не сжигай мне разлукою вечной.
Скажи: в чем виновен я, мрак разгони,
А если невинен — меня не вини.
О, сжалься над бедной моей головою,
Не дай мне поникнуть иссохшей травою!
Ты видишь, как старость согнула меня, ч. Ослаб и качаюсь, от горя стеня.
Прошла моя молодость. Где мои дети?
Ведь крепче, чем с ними, нет связи на свете.
Есть мера и край у обиды и лжи,
Причину насилья поведай, скажи,
Коль есть у тебя для злодейства причина. Оставь мне, властитель, последнего сына.
€ Антология таджикской поэзии
121


т
|Т|
▼I
|Т|
▲
!▲
!▲!
|Т|
!▲!
|Т|
!▲!
ТВ
•4
Простой человек я, смиренный кузнец,
Не лей на меня раскаленный свинец!
Ты царь наш, хотя и в обличье дракона,
Нельзя же казнить без суда и закона!
Семи поясов ты земных господин —
Зачем же тебе и последний мой сын?
Настала пора посчитаться с тобою, —
Да будет весь мир нашим правым судьею!
Быть может, покажет наш праведный счет,
Зачем для меня наступил сей черед,
И я осужден был доставить покорно Сынов моих мозг для змеиного корма».
Заххок изумленно смотрел на Нова,
Впервые такие он слышал слова...
Последнего сына отцу возвратили,
Осыпали ласками, всласть угостили.
А после изволил Заххок приказать,
Чтоб дали посланье Кове подписать.
Едва лишь прочел он, как в гневе великом Старейшин смутил он неистовым криком:
«Вы — беса подножие! — крикнул кузнец. —
Вы совесть изгнали из ваших сердец!
Идете вы в пекло дорогой прямою,
Он души окутал вам ложью и тьмою./ ■
Не дам я свидетельства, не подпишусь,
Тирана жестокого не устрашусь».
Так молвил он и, трепеща возмущенно,
Посланье порвав, растоптал исступленно
И с юношей-сыном ушел из дворца.
И долго звучал еще голос отца...
Тут льстиво к царю обратились вельможи: «Властитель земли, ты, что всех нам дороже! —
Не смеет над царской твоей головой Дохнуть ветерок даже в день грозовой, —
122


Зачем же ты речи внимал своенравной? Зачем же ушел он с почетом, как равный?!
Послание — союз наш с тобой — разорвал. Мятежник! Тираном тебя называл!
Ушел он, исполнен обиды и мести,
Душой — с Фаридуном-царевичем вместе.
Гнуснее безумства не видывал свет, Подобного не было в мире и нет.
Неведеньем нас, повелитель, не мучай И нам объясни сей неслыханный случай!»
«Послушайте, — царь отвечал им, — друзья, Вам дивное диво поведаю я:
Едва появился кузнец на пороге И крик услыхал я, в невольной тревоге,
Как тотчас в палате, где столько добра, Железная встала меж нами гора.
Когда ж заломил он в отчаянье руки,
Удар ощутил я и вздрогнул от муки.
Не знаю, что ждет нас, мы — рока рабы, Неведомы предначертания судьбы».
Кузнец между тем у дворца, разъяренный, Базарною шумной толпой окруженный,
Взывал к правосудию, народ поднимал,
И каждый горячим речениям внимал.
Он кожаный фартук сорвал непокорно (Тем фартуком он прикрывался у горна),
На пику надел и подъял его вверх,
Чем всех предстоящих в смятенье поверг,
Подъял, точно стяг, и пошел восклицая: «Эй, люди, как вы, почитаю творца я!
Внемлите же: кто Фаридуну не враг,
Кто хочет повергнуть насилье во прах,
Тот пусть, не страшась, поспешает за мною Туда, где нет места палящему зною.
9*
123


ИДТИЙ’ТИ
■дВАВ
Бегите! Зачем вам дракон Ахрйман?
Создателю мира враждебен тиран!
А бедный мой фартук сослужит вам службу, Сказав, где найдете вражду или дружбу».
Был ведом Кове Фаридуна дворец,
И толпы повел справедливый кузнец.
И вот — из палат молодого владыки Навстречу летят дружелюбные клики...
А кожаный фартук взял царь молодой,
Сочтя своей доброй, счастливой звездой,
Убрал его римской парчею на диво,
Узор из камней подбирая красиво,
И поднял, как лунный блистающий диск.
Как башню надежды, мечты обелиск.
Назвал его: «Знамя Ковы», и отныне Все стали простой поклоняться святыне.
С тех пор: каждый царь, восходящий на трон, Наследник издревле носимых корон,
Кузнечному фартуку нес приношенья:
Алмазы и жемчуг, шелка, украшенья.
И знамя Ковы зацвело навсегда, —
Так ночью, как солнце, блистает звезда.
К звезде устремились усталые вежды,
Для мира она — воплощенье надежды.
Повесть о Бижане и Маниже
Введение
Ночь, как смола, эбеново-черна. Сатурн угас во мраке, и луна,
Сверкнув мечом, отправилась в дозор, Но, сделав шаг из тучи на простор
124


И увидав, что мир во тьме исчез,
Испуганная, вновь ушла с небес.
Блеснув, померк венец ее чела,
И свод небесный мгла заволокла.
И дэв ночной умолкший мир покрыл Ковром, чернее вороновых крыл.
И Ахриман простер над миром власть,
Как змий, разверзший гибельную пасть.
Холодным ветром веет от реки, —
Ты скажешь, мавр стряхает прах с руки.
Не шелохнутся волны, будто спят.
Ручья не слышно и не виден сад.
Иль прекратил вращенье небосвод,
И солнце дня вовеки не взойдет?
Земля, в плаще безмолвья смоляном, —
Сказал бы ты, уснула мертвым сном.
И человек от ужаса притих.
Ни колотушки сторожей ночных,
Ни птицы крик, ни зверя дальний вой Не оживляют бездны гробовой.
И речи — злой и праведный лишен.
Где верх? Где низ? Лишь тьма со всех сторон...
Стеснила грудь мне ночи темнота.
Давила грудь и очи темнота.
И, с ложа встав, позвал подругу я,
Мою звезду в дороге бытия.
Она сошла, ступила чрез порог,
В могильной тьме белея, как цветок.
«Возлюбленный! — промолвила она, —
Ты не заснул? А полночь так темна!»
И я ответил: «Спать я не хочу1 Неси как солнце яркую свечу!
И стол накрой, и пышный пир устрой,
Налей вина, и звонкий чанг настрой.
125


1ТВ
м
И за вином, полны любви огнем,
Мы древний свиток неги развернем».
И, нежный мой кумир, она ушла, Светильник и свечу мне принесла,
Айву, гранаты и кувшин вина,
И чашу, что для шахов создана.
Играла, пела, наливая мне,
Дарила все услады рая мне.
И в сердце жизнь она мне пролила,
И стала ночь, как яркий день, светла.
И слушай, что сказала мне она,
Когда я чашу осушил до дна.
Сказала ясноликая: «О ты,
В ком солнце узнает свои черты!
Вкуси плодов и выслушай рассказ,
Мной в старых книгах читанный не раз.
Проникни в суть и чуткою душой Поймешь судьбы многопревратный строй.
Узришь людских деяний глубину, Любовь, коварство, мужество, войну».
И, кипарисный обнимая стан,
Я отвечал ей: «Пой мне свой дастан!»
И вновь она: «Послушай, а потом
Рассказ мой звонким опери стихом».
\
И снова я: «Кумир прекрасный, пой И властью звуков дух мой успокой,
Мой нежный гиацинт, моя луна!»
И начала рассказывать она,
И сердцем изумленным я проник В глубокий смысл правдивых старых книг.
И, погружая взор в былые дни,
К моим стихам ты сердце преклони.
126


Золь и Рудоба
Воинственный Сам выступает в поход, В кровавую битву мужей он ведет.
Шел два перехода и Золь за полками, Учась у отца управленью войсками.
Но сына домой отправляет отец,
Ему поручает забульский венец.
Посещение Золем Мехроба, царя Кабульского
Однажды царевич, в столице скучая,
Задумал все царство объехать до края.
Покинув Забул, на дорогу в Кабул С весельем в душе он коня повернул.
Хранимый творца благодатью державной,
Царил над Кабулом Мехроб многославный.
Лицом он — весна и походкой — фазан,
Осанкою строен и прям, как платан.
То был государь просвещенный, богатый,
С душою высокой, с рукой тароватой,
Он с дэвами ростом помериться мог.
Был дед его —змий баснословный, Заххок.
Но царь над Кабулом и неба избранник,
Он грозного Сама покорный был данник,
Забульскому он подчинился ярму.
Когда донесли о Зользаре ему,
Царевича встретить он вышел с дарами,
С несметной казной, с дорогими коврами,
Коней в богатейшем убранстве вели Рабы и рабыни кабульской земли.
И мускус и амбру везли в караване,
Парчу дорогую, узорные ткани,
И солнце алмазное — царский венец,
И цепь золотую в пять тысяч колец.
127 •


И много там было вельмож и придворных, И мощная рать из отрядов отборных.
И только прослышал сын Сама, Дастан, Что царский подходит к шатрам караван,
Он вышел к Мехробу с улыбкой на лике, И честь оказал, как прилично владыке,
И с ним в свой шатер бирюзовый прошел, И оба воссели за царственный стол.
Обед богатырский им тут подавали,
И кравчие в кубки вино наливали.
И царь улыбался, на Золя смотря,
И Золь был пленен красотою царя,
И в сердце любовью к нему воспылал он, И так его знанья и ум восхвалял он:
«Бессмертен отец, что его породил!» Когда же, вставая, Мехроб уходил,
Зользар его росту и мощи дивился И так восхищеньем с друзьями делился:
«Он радугой стан опоясать бы мог!
Кто так величав, и умен, и высок?
Кто в битве сразит великана такого?» Тогда обратил дружелюбное слово
К царевичу первый вельможа царя: «Есть дочь у Мехроба, чиста, как заря.
Сияющим ликом с луной она схожа, Слоновую кость посрамит ее кожа,
А стан — кипарис и как мрамор—чело, Ресницы темны, как воронье крыло.
Вкруг шеи двё мускусных петли обвиты, Как вишни — уста и как розы — ланиты,
Два яблока спелых — два смуглых соска, И очи — нарциссы ее цветника.
А бровь — точно лук, что натянут героем, Покрытый нежнейшего мускуса слоем,
128


■▼I
► - Еа1
1ТШТВ • ♦ •* )АВНаЯ
Дыханье душистей дыхания роз,
И амброю пахнет от черных волос.
Подобна прекрасная райскому саду,
Что смертным сулит красоту и усладу».
И Золь поражен был любовью такой,
Что разум ему изменил и покой.
Всю ночь, распаленный дразнящею думой,
Себе говорил он, печальный, угрюмый:
«Наверное дочь уродилась в отца,
И в мире не .сыщешь прекрасней лица».
Когда же блеснула заря над вселенной И мир заблистал, как хрусталь драгоценный,
Открыли Дастана шатер расписной,
И воины шли, и в сверкающий строй
У входа к царевичу молча вставали,
А конюхи быстрых коней подавали.
И вскоре, верхом на буланом, один,
Кабульский подъехал к шатру властелин.
«Царь прибыл!» — вскричал из-за двери дозорный, И полог тотчас распахнулся узорный,
И витязь вошел, как могучий платан,
И радостно принял Мехроба Дастан.
И дал ему место ближайшее к трону,
И молвил: «Возьми мой престол и корону,
Любое, что мне назовет твой язык!»
Мехроб отвечал: «О владыка владык,
Чья воля — закон всем другим властелинам! Томится мой разум желаньем единым:
Меня посещеньем своим удостой,
Войди, о Зользар, в мой дворец золотой,
Как солнце, своим озари меня светом!»
Царевич ответствовал: «Только об этом
Меня не проси! Прогневился б отец,
Когда бы я гостем вошел в твой дворец.
129


И также царя Манучехра едва ли Обрадует то, что мы здесь пировали,
А если войду к иноверцу я в дом...
О нет, не могу! Но проси о другом —
И просьбы твои исполнять не устану». Мехроб отвечал похвалою Дастану,
В душе, как неверного, гостя браня. Простился и, древний обычай храня,
Удачи во всем пожелал он герою. Зользар провожал его долгой хвалою,
Мехробу вослед восхищенно смотря. Дотоле не чтили в Забуле царя.
Считали, что верой испорчен чужою,
Он бесу предался порочной душою.
Теперь же, когда увидали, что он И светел душой, и красив, и умен,
Ценить его стали уже по-иному, Дивились его обращенью простому,
Осанке, речам, красоте и уму,
И знанью приличий, ну—словом, всему.
А чувство Зользара росло без предела, Рассудок померк, им любовь овладела.
Исполнен то горьких, то сладостных дум, Он стал-молчалив, недоступен, угрюм,
Ни с кем он своей не делился любовью, Чтоб честь не отдать на потеху злословью.
Рудоба советуется со своими служанками
Сиял уже дня лучезарный венец,
Когда воротился Мехроб во дворец.
' В гарем он прошел — и владыке блеснули Два ярких светила, царящих в Кабуле:
Супруга Синдохт, ее дочь Рудоба, —
На радость ему их послала судьба.
130


■▲НаМлНВаНаШЯ
Светлица блистала в убранстве богатом,
Как сад, что цветет и манит ароматом.
И царь, не умея восторг превозмочь, Хвалами осыпал прелестную дочь,
Венчанный луной кипарис гулистана,— Парча ниспадала вдоль стройного стана,
Сверкая огнем драгоценных камней, Жемчужный убор был на кольцах кудрей.
И губы-гранаты царица раскрыла,
Блестя жемчугами, царя вопросила:
«Как съездил ты, как воротился домой?— Храни тебя бог от напасти дурной! —
Каков он, царевич, увенчанный славой? Гнездо вспоминает иль занят державой?
И впрямь ли он мудр, и красив, и умен,
И вслед за великими шествует он?»
«О мой кипарис, среброгрудое диво! — Мехроб ей ответил. —Молва справедлива.
Такого героя средь витязей нет,
Никто не пройдет за Дастаном вослед.
Наездников равных художник доныне Еще никогда не являл на картине.
Могучий, как слон, и бесстрашный, как лев, Он золото сыплет, на троне воссев.
Он — щедрый, как воды весенние Нила,
В бою он мудрей и хитрей крокодила.
Всегда справедлива секира его:
Врагам—пораженье, друзьям—торжество.
Он юный, и смелый, и добрый, и чистый,
В седле он дракон огнекрыло-когтистый,
Смывает он кровью бесчестье обид,
Булат его молнией синей обвит.
Один недостаток — он бел волосами,
Другого не сыщут и недруги сами.
131


Но светлые кудри не портят лица,
Он даже их цветом чарует сердца!»
Внимая отцу, Рудоба трепетала,
Пылал ее лик наподобие лала,
Зажглось ее сердце любовным огнем,
Покой заменило безумие в нем.
Любовь и рассудок враждуют от века,— Внезапно меняется нрав человека.
Сказал же когда-то мыслитель один:
«Пред женщиной речь не веди про мужчин.
Ведь женское сердце, где беса обитель,
От слова к проступку влечет искуситель».
Пять юных тюрчанок—рабынь и подруг — Держала царевна для разных услуг.
И молвит она им вечерней порою:
«Я сердце вам, девушки, ныне открою.
Вы, тайны мои неусыпно храня,
Умеете в горе утешить меня.
Хочу вам признаться в сердечном недуге (Храни вас господь милосердный, подруги!) —
Кипит моя страсть, как морская волна,
Когда воздымается к небу она.
Душа пламенеет любовью к Дастану,
Его я вовеки любить не устану,
Им сердце и разум до края полны,
И множат печаль мою тайные сны.
Вы скромны, лишь вам я сказала об этом, Пусть ваша любовь мне поможет советом».
Рабынь удивило, что сладостный плод Царевну запретной дорогой влечет.
Ее окружили, как злобные дэвы,
И так отвечали ей верные девы:
«О ты, меж царицами лучший алмаз,
Короны наследница, выслушай нас.
132


>▼1)
От Инда прославлена ты до Китая,
В покоях своих, точно перстень блистая,
Стройна ты, как тополь, украсивший сад,
Затмил твой румянец сиянье Плеяд.
Тому, кто отвергнут отцом от рожденья,
Ужель подаришь ты любви наслажденья?
Он птицей был вскормлен в ущелье средь гор, Его средь людей выделял лишь позор.
Родившийся старцем в супруги не годен, Родившийся старцем едва ль благороден.
Нужна ли такому твоя красота,
Твой стан-кипарис и кораллы-уста?
Ты всеми любима, прославлена светом,
Палаты твоим украшают портретом,
За кудри твои, за ланиты, чело К тебе бы и солнце супругом сошло».
Такие слова Рудоба услыхала, —
В ней кровь, как пожар на ветру, полыхала;
Померкло в очах, — то бледна, то красна,
На глупых прикрикнула грозно она
И долго, нахмурясь, угрюмо молчала,
Потом, пересилив свой гнев, отвечала:
«Пусты и бессмысленны ваши слова, Послушаешь вас — заболит голова.
Когда мне луна небеса озарила,
Для сердца погасли другие светила.
О розе не думают, грязью пленясь,
Хоть роза достойна похвал, а не грязь.
Где в уксусе ищет лекарство природа,
Там будет болезнь ухудшаться от меда.
Что толку мне в принце китайском, в царях! Что западный кесарь, иль сам падишах!
Люблю я лишь Золя, чья львиная сила И львиная доблесть меня покорила.
133


А стар он иль молод — не все ли равно,
Когда мое сердце ему суждено.
И вы для меня не ищите другого,
Я, Золя не зная, дала ему слово.
По слухам супруга нашла своего,
Еще не видав, полюбила его.
Но силе заочной любви не дивитесь:
Пленил меня славой и доблестью витязь!»
И в душу наперсницам верным проник Влюбленного сердца мучительный крик.
И пали они пред своей госпожою:
«Тебе мы верны и умом и душою.
Обдумай, царевна, каков твой наказ,
Мы знаем, лишь доброму учишь ты нас».
Одна продолжала такими словами:
«Пусть речь моя тайною будет меж нами.
Нам бог помогал, да поможет и впредь.
Мы рады за дело твое умереть.
И, если велишь, колдовством овладеем—
Наукой, доступной одним чародеям.
Мы в серн быстроногих себя обратим,
Волшебными птицами мир облетим.
Уловим царевича правдой иль ложью,
И сам к твоему упадет он подножью».
Служанки отправляются на берег реки, где раскинут стан Золя. Царевич выходит к девушкам и просит, чтобы они описали ему красоту и добродетели своей госпожи. Девушки дают Золю совет, как ему добиться свидания с царевной.
Золь идет к Рудобе
И солнце померкло, и неба врата Закрылись, и пала на мир темнота.
К Дастану рабыня пришла и шепнула: «Ты можешь итти, во дворце все уснуло».
134


И, словно к супруге супруг молодой,
Дастан поспешил во дворец золотой.
Царевна на кровле, под яркой луною,
Как тополь высокий предстала герою.
И, Золя увидев, веселья полна,
«Привет тебе, витязь!» — вскричала она.
И так говорила с прекрасным Дастаном:
«Героя наследник, будь гостем желанным!
Войди! Не пешком ли свершил ты свой путь, И царским ногам не пора ль отдохнуть?»
И витязь услышал, и поднял он очи,
И нежно сиявшее в сумраке ночи
Лицо увидал он. Как яркий алмаз,
Вся кровля сверкала в лучах ее глаз.
«Привет лунноликой! — сказал он с поклоном. Господь да пребудет к тебе благосклонным!
Уже я в преддверье блаженства проник:
Я слышу твой голос, я вижу твой лик.
Но я у подножья, а ты на вершине.
Ужели нам ближе не встретиться ныне?»
Едва он такие слова произнес,
Она распустила агаты волос,
Вкруг ветви платана кольцом обернула, Арканом душистым их с кровли метнула,
И черные пряди, спустись до земли,
Как змеи вдоль стана царевны легли,
И бурной, сверкающей мглой водопада Упала к подножью стены их громада.
И с кровли тогда, нетерпенья полна,
Призывно возвысила голос она:
«Герой, знаменитым рожденный героем, Расправь свои плечи, как в час перед боем,
Явись нам во всей богатырской красе И, если ты любишь, по этой косе
135


Ко мне поднимись, как ловец по аркану».
Совет показался безумным Дастану.
Он только взглянул на сияющий лик, Безмолвно к кудрям благовонным приник,
И был ей ответом лишь звук поцелуя.
«Как ты мне велишь, поступить не могу я! —
Воскликнул царевич. — Прости мою речь,
Но сердце свое я не властен рассечь.
Кровавый тот день не взойдет над вселенной, Когда я сосуд разобью драгоценный.
Могу ли испытывать дерзко судьбу?»
Подать свой аркан приказал он рабу
И ловко метнул его меткой рукою,
И разом охвачен был петлей тугою
Зубец на стене, и, желанья быстрей,
Взобрался царевич к любимой своей.
И с тихим приветом, с улыбкою ясной Царевна, подобная пери прекрасной,
Походкою плавной к нему подошла,
Доверчиво руку ему подала.
И вместе с подругой своей черноокой Царевич по лестнице замка широкой
Спустился в покои, и нежной четой Вошли они под руку в зал золотой,
Огромный и светлый, подобие рая.
Толпою рабыни, царевну встречая,
В безмолвном поклоне склонились пред ней, А Золь любовался невестой своей —
Очами, кудрями, улыбкой веселья.
Сверкали, как звезды, на ней ожерелья,
Браслеты и серьги, венец вкруг чела,
И вся она садом цветущим была.
Алели, как майские розы, ланиты,
И кудри вились, жемчугами обвиты.
136


И с ней, с чернокудрой луною своей, Могучий, как царь меж подвластных царей,
Воссел он, с кинжалом, в узорном тюрбане. Все нравилось ей в благородном Дастане,
Она в восхищенье дивилась ему,
Осанке его, красоте и уму.
Видна была в нем богатырская сила (Как терн, булава его скалы крушила).
И пир начался, и любовь их росла,
И не было их поцелуям числа.
От льва не уйти быстроногой газели!
Глаза его жаром любовным горели,
И так изливал он ей душу свою:
«О ты, кипарис мой, возросший в раю!
Полночный наш пир не сулит ли дурного? Тебя твой родитель осудит сурово,
И мой, я предвижу, меня не простит И гневную длань на меня обратит.
Но что без тебя мне мой дух, мое тело! Судьбу я встречаю спокойно и смело.
Я клятву даю перед ликом творца,
Что верность тебе сохраню до конца.
Вручив мое сердце владыке вселенной, Склонюсь перед ним я с мольбою смиренной,
Прося, чтобы шах и родитель мой Сам Во гневе преграды не ставили нам.
Всевышний услышит души моей горе,
И станешь моею женою ты вскоре».
Ему отвечала тогда Рудоба:
«С твоею моя вознесется мольба.
Клянусь тебе именем бога единым,
Я только тебя назову господином,
Тебя, о храбрейший, тебя, мой герой, Прославленный тысячеустой молвой».
10
Антология таджикской поэзии
137


Их разум померк, ими страсть овладела,
И крепло их чувство, не зная предела.
Но вот озаренный блеснул небосклон,
И был барабаном дворец пробужден.
И Золь, уже грустью разлуки волнуем,
К царевне с прощальным прильнул поцелуем, —
Сказал бы ты: словно к основе уток.
И оба в слезах, обратясь на восток,
Они прошептали, печально вздыхая:
«Зачем поднялась ты, заря золотая?»
Потом, привязав свой надежный аркан,
Поспешно на землю спустился Дастан.
Царь Мехроб узнает о поступке дочери
Веселый, довольный приемом Дастана, Вернулся Мехроб из забульского стана.
И видит: на ложе, бледна и грустна,
Не спит — размышляет о чем-то жена.
Он молвил тревожно: «Уж ты не больна ли? Ты плачешь, и щек твоих розы увяли».
«Я плачу, — ему отвечала жена, —
Затем, что тревогой душа смущена.
Я плачу о наших друзьях и придворных,
О подданных, царскому слову покорных.
Мне жаль этот город, наш трон и венец, Арабских коней, и сады, и дворец,
Красавицу-дочь, кипарис горделивый, —
Хотя мы достойны, щедры, справедливы,
Бегущие дни нас во гроб низведут,
И ветры развеют наш царственный труд».
Мехроб ей в ответ: «Но ведь это не ново, Мир создан, и нам не измыслить иного.
Таков бытия преходящего строй:
Уходит один — и приходит другой.
138


Прими неизбежность и, с богом не споря, Утешься. Тоской не излечишь ты горя».
Внимала она, не подъемля чела,
И влага нарциссов на розы текла.
И молвила: «Муж мой, тебе я открою — Шатнулась небесная твердь под грозою;
Узнай: нашу дочь — так судил, видно, бог — Сын Сама в любовные сети завлек
И чистую душу исполнил смятенья.
Напрасны укоры, мольбы, убежденья,
Она возражать не осмелилась мне,
Но сердце ее в неприступной броне».
Мехроб поднялся, точно лев уязвленный,
За меч ухватился рукой исступленной,
Всем телом дрожал, посинев, точно труп,
И вырвалось воплем ужасным из губ:
«Пусть кровью преступницы меч обагрится!» Тогда соскочила с постели царица
И руки кольцом вкруг него обвила.
И горестно мужа молить начала:
«О мой господин, не гляди так сурово, Позволь мне промолвить одно только слово.
Все выслушай прежде и взвесь, а потом Суди свою дочь справедливым судом».
Но царь оттолкнул ее с бешеным криком,
Как слон, что ревет в исступлении диком:
«Когда родила ты девчонку, мой меч Ей должен был голову сразу отсечь,
Но 'я преступил моих предков обычай!
Ужели мне стать вероломства добычей?
Нет, жизнь и венец мой я должен спасти!
Ты слышишь? Не смей преграждать мне пути!
Ведь если бы Сам, ополчившись войною, Помериться силами вздумал со мною,
10*
139


Кабул обратился бы в пламень и прах И жатва погибла б у нас на полях».
Но спорила твердо Синдохт с господином: «Властительный Сам извещен уже сыном.
Уста для речей недостойных замкни,
Из сердца боязнь и печаль изгони».
Мехроб ей ответил, сверкая очами:
«Ты лживыми нас утешаешь речами.
Кто, мудрый, поверит, что пыли под власть Могла бы могучая буря попасть?»
«Упрямец! — сказала Синдохт. — Неужели Я ложь избрала бы дорогою к цели?
Что вредно тебе, то не вредно ли мне,
И скорбью твоей не скорблю я вдвойне?
Да, Сам согласился! Я верю герою,
Хоть раньше, как ты сомневалась, не скрою.
И вот почему я, томима тоской,
Лежала, утратив и сон и покой».
И Сама письмо она мужу вручила, Воскликнув: «Мехроб, возрастет наша сила!
Могучий с тобой породниться готов,
И весть эта громом падет на врагов».
Царь слушал внимательно речи царицы... «Пойди и мне дочь приведи из светлицы!»
Но мать, убоявшись, что яростный лев Обрушит на дочь неостывший свой гнев,
Сказала: «Клянись мне, супруг мой любимый, Что ты возвратишь мне ее невредимой,
Что райскую розу кабульской земли Не будешь топтать в придорожной пыли».
Так ярости боль, что царя омрачала,
Хотела Синдохт обессилить сначала.
И, царь поклялся, что не тронет он дочь,
Что гнев он сумеет в душе превозмочь.
140


«Но кто же, — добавил он, — нам поклянется, Что гнев падишаха меня не коснется?»
И, видя, что гаснет безумие в нем,
Синдохт преклонила главу пред царем.
И дочь известить поспешила, блистая В ночи своих кос, как луна золотая.
И ей говорила такие слова:
«Пусть лань не боится могучего льва.
Сними украшенья и, плача, стеная,
Пади пред отцом и покайся, родная!»
«А что ж украшенья? — царевна в ответ. — Иль тот некрасивей,«кто лучше одет?
Дастана люблю я, любима Дастаном,
И ясное солнце не скрою туманом».
И вышла к отцу Рудоба, как заря,
Рубинами, золотом, шелком горя.
Отец, восхищенный ее красотою,
Прославил творца благодарной душою
За то, что сияла, как солнце, она,
Как рай, где цветет неизменно весна.
«Где ум твой? — он крикнул, очами сверкая.— Польстилась на трон, моя дочь дорогая!
Хотя бы ничтожный то был змеелов, Поклонника Мазды убить я готов».
Царевна, безмолвная, бледная ликом,
Внимала Мехробу в смятенье великом.
Дрожали ресницы — два черных крыла,
И скорбно их тень на нарциссы легла.
Но долго отец, леопарду подобный, *
Ее укорял, раздраженный и злобный.
Печальна, с шафраново-желтым лицом, Простилась она с непреклонным отцом.
За нею в покои пришла и царица,
И обе всевышнему стали молиться.
141
■д!


Узнав о том, что Золь избрал в жены царевну Рудобу, падишах Манучехр приходит в ярость. Он призывает Сама и велит ему итти войной на Кабул и уничтожить царя Мехроба, его семью и всех приближенных, так как Мехроб является последним потомком дракона Заххока, и нельзя допустить, чтобы царственный род его был продолжен союзом его дочери с царевичем Золем.
Сам идет войною на Мехроба
К Мехробу и Золю известье пришло,
Что Сам с падишахом замыслили зло.
И слух, положивший начало смятенью, Пополз по Кабулу зловещею тенью.
И плачем тогда огласился дворец.
Мехроб и Синдохт возопили: «Конец!»
Золь выехал к Саму, и гневная сила Уста его сжала и стан распрямила.
«Хотя бы весь мир, — говорил себе он, — Сжечь огненным дыхом задумал дракон,
Кабульского он не возьмет гулистана,
Пока не сразит, кровожадный, Дастана!..»
Золь бешено скачет. В огне голова,
Кипят в его сердце обиды слова.
Когда донесли полководцу-герою,
Что сын его, львенок, — за ближней горою,
Построилось войско, как будто в поход,
И вынесли стяг Фаридуна вперед,
И вышли встречать на дороге Дастана С вождем во главе и под гром барабана.
И строй желтокрасно-лазурных знамен Взметнулся кругом, на слонах водружен.
Золь спрыгнул с коня и, склонясь головою, Направился молча навстречу герою.
Тотчас же с коней и вельможи сошли. Склонился Дастан пред отцом до земли
И стал, ожидая отцовского слова,
Но Сам отвернулся от сына сурово.
142


Подводят коня для Дастана, и конь Весь в золоте рдяном, а очи — огонь.
Вельможи в тревоге от сумрачной встречи. Смятением дышат их робкие речи:
«Пади пред отцом с покаянной мольбой,
Иль круто поступит родитель с тобой!»
Но Золь им в ответ: «Я не чувствую страха, Конец нам один, сотворенным из праха.
Но если отец мой рассудком здоров,
То он не отступит от собственных слов.
При встрече в нем ярость могла пробудиться, Но сам же себя он потом устыдится».
Все к царской палатке направили путь, Стараясь на лица веселье вернуть.
Царь спешился первый с коня вороного. «Сегодня же, — молвил он Золю сурово, —
Явись в мой шатер!..» И, представ пред отцом, Сын пал пред могучим на землю лицом.
И прах лобызал он и, длань воздевая И щеки—нарциссов росой омывая,
Призвал он небес благодать на отца:
«Будь счастлив, хранимый десницей творца,
И правде душою высокою следуй.
Вовеки твой меч неразлучен с победой.
Там плачет земля, где блеснул твой булат,
И в бегство врага обращает твой взгляд.
Испуганно солнце скрывается в тучи,
Едва булавою взмахнешь ты, могучий.
Ты мудростью правишь, сердца веселя,
И правдой твоей расцветает земля.
Лишь я, обойденный жестокой судьбою,
Я, кровный твой сын, обездолен тобою.
Я птицей был вскормлен, воспитан в нужде, Хоть повода не дал к отцовской вражде.
143


С рождения ты обрекал меня бедам,
Мне теплый покой колыбели неведом.
Младенцем я брошен в теснину средь гор. Подросшего кинуть велел ты в костер.
Лишил меня ласки и отчего дома,
И мне материнская грудь незнакома.
Творца укорять ты во гневе посмел За то, что не черен мой волос, а бел.
Но не был в несчастьях покинут я богом,
Он мне даровал в милосердии многом
И доблесть, и мощь богатырскую рук... Кабульский владыка — мой искренний друг.
Остер его меч и богата корона, Вожди-венценосцы толпятся у трона.
И жить мне в Кабуле не ты ль приказал?
Не ты ли на клятву в ответ мне сказал:
«Обиды не бойся. Посадишь ли древо — Привью к нему плод жизнетворный без гнева».
И вот, от псоглавых пришел ты сюда.
Зачем? Чтоб кабульские жечь города?
Чтоб, царскую мне справедливость даруя, Дворец уничтожить, в котором живу я?
Вот, я пред тобою! Рази меня, бей!
Насыть свою ненависть кровью моей!
Вели распилить мое тело пилою,
Но знай: о Кабуле — ни слова со мною!
И помни, отец, поднимая копье:
Несчастье Кабула — несчастье мое».
В молчании выслушал Сам обвиненье И сыну ответил в великом смущенье:
«Ты истину молвил отцу твоему,
Правдивый язык твой — свидетель тому.
Не мало терпел ты, обиженный мною,
И враг потешался у нас за спиною.
144


Прости меня, сын, и обиды забудь. Нетрудно найти к примирению путь.
Одно у нас сердце, одно и желанье!
С тобой я пошлю падишаху послание.
Тебя он увидит, полюбит тебя, —
А кто же наносит обиды, любя?
Вложив нашу просьбу в правдивое слово, Склоним мы к согласию сердце царево».
И, божью призвав на отца благодать, Золь кинулся прах перед ним целовать.
Гнев Мехроба на Синдохт
Кабул увидал неизбежность войны.
Мехроб, венценосный хранитель страны,
Супругу призвал и бранил ее, гневный, Зачем не умела следить за царевной.
«Теперь, — говорил он, — и выхода нет. Могу ль устоять пред любимцем побед?
Мне к Саму везти вас обеих придется И смерти предать на глазах полководца,—
Быть может, вину мне простив, падишах Кабул не велит ниспровергнуть во прах.
Кто выйдет на Сама? Кто сдержит героя? Кто равен ему в исступлении боя?»
Синдохт побледнела, — качнулся Кабул... Но луч путеводный пред нею блеснул.
И выход нашелся — недаром царица Могла бы умом и средь мудрых гордиться.
И к сердцу ладони прижала она,
К царю подошла и сказала она:
«Ты примешь какое угодно решенье,
Но выслушай, мудрый, мое предложенье.
Подумай: как ночь ни долга, ни темна, Возможно ль, чтоб вечно продлилась она?
145


Нет, яркое солнце взойдет над вселенной —
И мир заблестит, как сосуд драгоценный».
«Довольно1 Что толку в пословицах мне! — Ответил Мехроб раздраженно жене. —
Скажи напрямик, если голову ценишь,
Иль ты одеяние смерти наденешь».
«О царь всемогущий! — царица ему. —
На что моя кровь, я никак не пойму.
Я лучше сама к полководцу поеду,
И разум одержит над силой победу.
Все выскажу прямо, как требует честь, Приправлю усладою горькую весть,
Дарами досаду его успокою.
Снабди меня только богатой казною».
«Вот ключ! — ей ответил Мехроб. — Ты права. Казны не дороже ль своя голова?
Дары приготовь: драгоценности, ткани,
Рабов и коней поведи в караване.
Чтоб Сам не обрек разрушенью Кабул,
Чтоб, грозный, он ласковым солнцем блеснул».
Встреча Сама с царицей Синдохт
Синдохт неустанно, по знойным дорогам, Как демон огня, на коне быстроногом,
Под шлемом румийским, как солнце светла, Летя впереди, караван свой вела.
И, став у дозоров забульского стана,
Ни имени там не открыла, ни сана.
И стражу сказала такие слова:
«Герою, чью славу разносит молва,
Ступай, доложи, что посол из Кабула Приехал к нему, властелину Забула;
146


Что Саму, владыке царей и племен,
Привез от Мехроба письмо и поклон».
И только сказал это Саму дозорный,
Пред нею шатер распахнули узорный.
И скрыв, что царица Кабула она,
На землю легко соскользнула она,
Приблизилась к Саму и прах целовала,
И милость творца на царя призывала.
И царь с изумленьем увидел за ней У входа рабов, и слонов, и коней.
Она же, с глубоким смиреньем на лике,
Их всех чередой подводила к владыке.
Безмолвно сидел он, потупив чело,
Раздумье на лик величавый легло:
«Не странно ли? Женщина! Кто же такая? Посол! И притом — из богатого края!
Принять ли дары? Иль обидится шах?
А Золь? Если б он, услыхав о дарах,
Отвергнутых мною, забульским владыкой. Всплеснул бы руками в досаде великой,
Как плещет крылами Симург, — что тогда Ответить я мог бы ему без стыда?»
«Примите дары, — обратился он к свите. — Рабов, и коней, и слонов уведите, —
Все эти богатства Дастану нужны,
Он их сохранит для кабульской луны».
Тогда лишь Синдохт властелину Кабула, Сияя, в глаза благодарно взглянула,
В словах, оброненных вождем, усмотрев, Что милостью, может быть, сменит он гнев.
Три девы с ней были, три гурии рая, Стройны, словно тополь, жасмин затмевая,
Они бирюзовые чаши несли,
А в чашах — дары от кабульской земли.
147


Там не было счета рубинам, алмазам,
Они пред царем их рассыпали разом.
И сделал глазами он знак, что пора Придворным и свите уйти из шатра.
Синдохт говорила: «Ты все разумеешь,
Из мальчика старца ты сделать умеешь.
Мехроб непомерной виной удручен,
И плачет слезами кровавыми он.
Но разве причастен Кабул преступленью? Невинных ужель обречешь истребленью?
У ног твоих град мой простерся в пыли, Во всем повинуясь владыке земли».
И Сам отвечал: «Говори без боязни,
Но если солжешь, не избегнешь ты казни.
Рабыня Мехроба ты или жена?
Есть дочь у него — хороша ли она?
Достойна ли нравом высокого сана?
Добра ли, умна? Отвечай без обмана.
Достоинства тела ее и души —
Что знаешь — подробно мне все опиши».
Синдохт отвечала: «О Сам несравненный!
О первый из первых героев вселенной!
Дай клятву сначала, но так поклянись, Чтоб горы, леса и моря сотряслись.
Дай клятву, что ты не погубишь из мести Меня и мне близких по крови и чести.
Богат мой дворец, и обильна казна,
Родня велика, и знатна, и сильна.
И если мне правду сказать не опасно,
Тебе я отвечу подробно и ясно
И все, чем богат и обилен Кабул,
Пошлю тебе, царь, как подарок в Забул».
И руку посланнице дав лунноликой, Могучий поклялся ей клятвой великой.
148


■▼И
« 4
И, клятву услышав в державных устах,
Упала царица пред Самом во прах
И землю у ног властелина лобзала,
Потом поднялась и спокойно сказала:
«В супруги Мехроба дала мне судьба.
Мой прадед — Заххок, моя дочь — Рудоба,
Любимая верно и преданно Золем.
В глубокой ночи мы всевышнего молим,
Чтоб милостью нас не оставил творец,
Чтоб он благодатью взыскал твой венец,
Тебя, твоего драгоценного сына И светлого шаха, земли властелина.
Пришла я узнать повеленья твои:
Кто враг твой в Кабуле, кто друг? — Не таи.
И если виновен мой род пред героем,
И если мы нашего сана не стоим,
Я в скорби смыкаю уста. Но открой,
Кого ты на смерть обрекаешь, герой?
Казни! Но оставь неповинных в покое,
Иль тьмою погасишь светило дневное».
В той речи светились и ум и душа.
Властитель внимал, отвечать не спеша.
Глядел на лицо, что нежнее жасмина,
На стан-кипарис и походку павлина.
И так он ответил: «Я клятву даю,
Хотя б это жизнь подрубило мою:
И ты, и твой род, и Кабул твой прекрасный — Цветите, забудьте о скорби напрасной.
Поверь мне, я рад, если хочет судьба,
Чтоб Золю подругой была Рудоба.
Я вижу: хотя вы из рода другого,
Достойны вы трона и сана такого.
Не плачь! Я решил тебе ныне помочь,
Твою осчастливить прекрасную дочь.
149


Я шаху отправил недавно посланье,
Ему изложил мою скорбь и желанье,
И Золь поскакал к Манучехру послом. Казалось, не скачет — летит он орлом.
Окажется милостив шах в эту пору — Дастан обретет в Манучехре опору.
Симурга питомец уж плакал не раз, —
По горло в трясине любви он увяз.
И если равно Рудоба его любит —
Боюсь я, разлука обоих погубит.
Но где ж кипарис, твой украсивший сад? Драконовой правнучке буду я рад.
- Хочу любоваться челом ее, станом,
Лицом, как весенняя роза, румяным».
«О витязь, — ему отвечала она, —
Я царским желаньем твоим польщена.
Обрадуй же сердце рабы благодарной,
Вступи в мой дворец на коне, лучезарный!»
И видит Синдохт: миновала гроза,
Улыбкой сияют героя глаза.
И ей говорит, усмехаясь, могучий:
«Заботой напрасною сердце не мучай!
Мы цели достигнем кратчайшим путем». Царица склонила лицо пред вождем,
От счастья зардевшись, подобно рубину.
И вышла, добра пожелав господину.
К Мехробу гонца лунноликая шлет:
«Забудь опасений мучительный гнет.
Почти славословьем творца всеблагого И гостя готовься принять дорогого.
Я выеду завтра и вслед за письмом С отрадным рассказом прибуду в твой дом».
На завтра — уж день приближался к зениту, И царь поднялся, и созвал уже свиту —
150


Царица пошла в тот шатер расписной,
Где принял ее повелитель земной.
И все, кто ее по дороге встречали,
Царицу луною цариц величали.
Войдя, отдала она Саму поклон И долго просила владыку племен,
Чтоб он ей позволил тотчас же проститься,
С прощеньем к Мехробу скорей воротиться,
Ему возвестить о союзе с царем.
Чтоб гостю готовил достойный прием.
И Сам ей сказал: «Отправляйся же с честью,
Обрадуй Мехроба желанною вестью».
Потом он велел отобрать из казны Дары для царя, для царицы-луны,
Для милой царевны, невесты Дастана,
Все то, чем владел он в земле Индустана:
Обширные нивы, сады, I ";рода,
Одежды, ковры, самоцветы, стада, —
Все отдал Синдохт, повторив ей при этом,
Что он не изменит вчерашним обетам:
«Домой воротись и Мехроба заверь,
Что враг на Кабул не польстится теперь».
Синдохт расцветала умом и душою,
В Кабул возвращаясь под доброй звездою.
Золь-Дастан просит у падишаха Манучехра разрешения жениться на дочери Мехроба.
Вопросы мобедов
И шах повелел, чтоб мобеды дивана При нем испытали познанья Дастана.
И вот собрался высочайший синклит, И в сонме премудрых царевич сидит,
Внимая речам, коих тайна глубоко Сокрыта от непосвященного ока.
151


И начал один — ибо ведал ли он,
Что Золь прозорливым умом наделен?
«Двенадцать густых кипарисов чредою Встают над катящейся в вечность водою.
У каждого — тридцать зеленых ветвей. Тринадцатый видеть — мечту не лелей».
Другой продолжал: «О герой несравненный! Несутся два быстрых коня по вселенной,
Один — точно море смолы, — вороной,
Другой, как хрусталь, осиян белизной.
До края дойдут — и бегут они снова,
Один никогда не догонит другого».
«Есть тридцать наездников, — третий сказал, — Без отдыха мчаться им царь приказал.
Один иногда неприметен в полете,
Но тридцать сочтешь при внимательном счете».
И молвил четвертый: «Есть солнечный луг, Ручей посредине, и зелень вокруг.
Внезапно ты видишь, как некто могучий С косою выходит из чащи дремучей
И все, что цветет иль увяло давно,
Не внемля моленьям, он косит равно».
И пятый промолвил: «Из вод океана Подъемлются к небу два мощных платана,
И птица сидит и свивает свой дом
Всю ночь на одном и весь день на другом.
Слетит с одного — и листва его чахнет,
И сразу другой точно мускус запахнет,
И вся его зелень свежа и чиста.
А тот уж не даст молодого листа».
И молвил шестой: «На неведомой круче Когда-то раскинут был город могучий.
Но люди в пустынные степи ушли,
Где рос только терн и волчец из земли.
152


И город огромный украсил равнину,
И раб отдался под ярмо господину,
И город старинный был вскоре забыт,
Одно лишь преданье о нем говорит.
А новый расцвел, и росла его сила,
Но бездна разверзлась и все поглотила.
И вспомнили люди свой город былой,
И скорбь ядовитой вошла в них стрелой.
Открой в этом смысл — он слепому неведом — Ответь, богатырь, многомудрым мобедам.
И если увидишь в разрозненном связь,
Ты сделаешь мускусом черную грязь».
Ответы Золя
Ответы царевич нашел без усилья.
Расправил он мысли могучие крылья,
Уста разомкнул он, и каждый мобед Услышал достойный и точный ответ:
«Двенадцать густых кипарисов чредою Встают над катящейся в вечность водою —
То полных двенадцати лун оборот, — Двенадцати царств, образующих год.
А тридцать ветвей — это дней колесница: Умчалась — и месяцу время смениться.
Скажу вам о белом и черном коне,
Которые правят свой бег в вышине
И мир облетают от края до края,
Как демон огня быстрокрылый блистая.
День солнечный — конь, что горит белизной, И ночь многозвездная — конь вороной.
Там солнце восходит, здесь падают тени, — Дыханье небес улови в этой смене.
Вовеки ни ночь не догонит, ни день,
Хоть медленней мчится и быстрый олень.
11
Антология таджикской поэзии
153


И третью загадку теперь мы раскроем:
Кто тридцать наездников, скачущих строем,
Который тогда лишь мы полностью зрим, Когда их сочли одного за другим?
Для каждой луны этот счет неизменный От века наметил создатель вселенной,
Но сразу на убыль стремится луна И с каждою ночью все уже она.
Четвертый ответ посвящаю платанам, Раскинувшим свод над седым океаном,
И птице на них. От Овна до Весов Объемлет вселенную темный покров.
Когда же до Рыб мы прошли Зодиаком, Вселенная вновь покрывается мраком.
В двух мощных платанах, растущих из вод, Мой разум две части небес узнает,
Творящие радость и горе земное.
Чудесная птица — светило дневное,
Прекрасное солнце, в чьих ярких лучах Для смертного зреют надежда и страх.
Мой пятый ответ: этот город цветущий — Обитель забытая жизни грядущей,
А степь — это здешняя жизнь, где чертог Страданий, забот, вожделений, тревог.
Та степь, точно мера часов человечьих, Продолжить их может и может пресечь их, —
Гром грянет, земля заколеблется вдруг, Смятенье и плач воцарятся вокруг, —
И мы покидаем для горнего града Равнину, где труд наш, печаль и отрада;
И кто-то присвоит забот наших плод,
Но, здесь не промедлив, он тоже уйдет.
С начала времен этот строй неизменный Начертан во веки веков для вселенной,
154


И если мы с именем добрым идем,
Мы славу, наш путь завершив, обретем.
А если развратны и жадны мы были,
Позор наше имя покроет в могиле.
Хотя бы до звезд поднялся наш дворец, Единый для всех уготован конец.
И только нас прахом засыплют могильным, Предстанем, дрожа, пред судьею всесильным.
С косой великан по лужайке идет,
Не смотрит, увял ли цветок иль цветет.
Равно и цветущий и вянущий срежет,
И что ему плЗч твой, проклятья и скрежет!
Мы — травы, а время — тот страшный косарь, Ему безразлично, ты раб или царь.
И числить наш возраст — ему не в обычай, Становятся отрок и старец добычей.
Вот жизни закон, — нет иного пути: Приходишь ты в мир, чтоб из мира уйти.
Для выхода двери — и двери для входа,
А счет наших дней прекращает природа».
Так Золь отвечал на вопросы, и шах Внимал его речи с приязнью в очах,
И слушали гости, полны изумленья.
И шах, расточив до конца восхваленья,
Для пира украсить дворец приказал,
И полной луне уподобился зал.
И пили, и пели весь день и полночи,
Лишь сон затуманил пирующим очи.
Рассказ о рождении Рустама
И свадьбу сыграли, и вот уже плод Прославленный тополь во чреве несет.
Весна потускнела, и бледность печали Легла на цветы, что Кабул восхищали
11*
155
■д|


Полнел, тяжелел кипарисовый стан,
На розы упал желтизною шафран.
И кровь непрестанно из лона сочилась От тяжести той, что под сердцем таилась.
Синдохт закручинилась: «Как ты бледна! Дитя драгоценное, ты не больна?»
«Не знаю, но стала на труп я похожа,
Меня поднимает бессонница с ложа.
Не сплю и стенаю весь день и всю ночь.
Нет сил моих больше, — ответила дочь. —
Мне страшно! Уже приближается время,
Но сбросить смогу ли ужасное бремя?»
Казалось, в ней тяжкая глыба растет, Казалось, железный в ней ширится плод.
И боль ей тиранила душу и тело,
Покуда ей время родить не приспело.
Однажды, входя во дворцовый покой,
Задела царевна о что-то ногой,
Упала и тут же лишилась сознанья.
Дворец огласили мольбы и стенанья.
И с воплем Синдохт, венценосная мать, Ногтями лицо начала раздирать.
И вестью Дастан поражен роковою:
Поник кипарис пышноцветной листвою.
И очи Дастана слезами полны.
Идет, омраченный, он в спальню жены.
Рабыни, заплаканы, простоволосы,
Вопят, причитают и рвут свои косы.
Вдруг мысль о Симурге Дастану пришла,
И мигом сбежали морщины с чела.
Он вспомнил перо х. «Успокойся, царица, — Воскликнул Дастан, — твоя дочь исцелится!»  11 Легендарная птица Симург, воспитавшая Золя, дала ему на прощанье свое перо, как талисман.
156
■а!


Очаг принести он велел и на нем Симурга перо опалил он огнем.
И стало темно, и влетела царь-птица,
Как туча, готовая бурно пролиться,
Кораллы струить огнецветной рекой, —
О нет, не кораллы — сердечный покой!
И Золь преклонился в восторге великом, Симурга приветствуя радостным криком.
И молвил крылатый: «Ответь, не тая,
О чем твои слезы, кручина твоя?
Героя родит кипарис лунноликий,
Прославится сын твой, как витязь великий.
Никто ему стать на пути не дерзнет,
И вихрь, оробев, на него не дохнет.
И дыбом у тигра поднимется волос,
Лишь только бесстрашный возвысит свой голос.
В совете, как Сам велемудрый, умен,
Отвагою льву уподобится он.
Слона он осилит, рукою могучей Докинет он камень до тучи летучей.
Он выйдет на свет в неоткрытую дверь,
Не так, как рождаются люди и зверь.
Кинжал наточив, призови чародея,
Что лечит недуги, природой владея,
И пусть кипарису прорежет <Тн бок.
Горячая кровь, как рубиновый сок,
Без боли окрасит прекрасное тело, —
Пусть вытащит львенка из логова смело
И рану зашьет он. А ты позабудь Боязнь и тоску, леденящие грудь.
Тебе я целебное средство открою:
Смешай молоко кобылицы с травою
И мускус прибавь, процеди, растолки И мазь на ветру просуши у реки.
157


Прикладывай мазь эту к ране и вскоре Излечишь жену и забудешь ты горе.
Перо мое к ране приложишь потом,
И блеск мой украсит державный твой дом.
Ты должен быть счастлив: владыка вселенной Тебя осенил благодатью нетленной
И царственным древом украсил твой род:.
Оно принесет нам невиданный плод».
Он вырвал и бросил перо и в лазури Исчез, как дыханье промчавшейся бури.
Золь бережно поднял перо и тотчас Исполнил крылатого гостя наказ.
Но люди, боясь рокового исхода,
Шептались: «Не терпит насилья природа!»
Синдохт горевала, не веря, чтоб мог Ребенок родиться на свет через бок.
Но прибыл искусный мобед и сначала Он дал лунноликой испить из фиала,
Потом ее бок безболезненно вскрыл,
Головку младенца слегка отклонил
И вынул его. С удивлением люди Молву разнесли о невиданном чуде
И славили руку врача. Мальчуган Был весел и крепок, здоров и румян.
И все ликовали: кто ж видел ребенка, Похожего крепостью тела на львенка?
Усталая мать, — словно хмелем пьяна,
На сутки забылась в объятиях сна.
Разрезанный бок ей искусно зашили И мазью Симурга его залечили.
И вот кипарис, наконец, пробужден И к первой — к Синдохт обращается он;
И тут, будто все во дворце засияло, — Осыпали золотом ей одеяло,
158


Творца восхвалили и, радуя мать, Наследника ей принесли показать.
Он в первый свой день годовалым казался, Махая ручонками, ей улыбался;
Он был, точно ясное небо над ней,
Как холм из тюльпанов и белых лилей.
А мать, улыбаясь, глядела на сына,
В младенце предвидя уже властелина:
«Ну вот и мученьям конец, би-растам!» Отсюда и 'сына назвали: Рустам.
Бой Рустама с Ашкабусом
Богатырь Ашкабус налетел на Иран!
Его клич загремел, как гремит барабан.
Он воскликнул: «Мужи с боевою судьбой!
Кто отважится выйти со мною на бой,
Чтоб о кости врага мне свой меч наточить, Чтобы крови поток из врага источить?»
И дошли до Руххома чужие слова,
И тогда захмелела его голова.
И достал богатырь свой прославленный лук — И вспорхнули тут стрелы, как птицы из рук.
Но напрасно, напрасно летали они,
Не пробить им отлитой из стали брони.
И тогда свою палицу воин достал,
Но опять неприятель стоит, как стоял.
Хоть удар за ударом наносит рука,
Не под силу ей сбить даже шлема с врага.
Но теперь уж за палицу взялся и враг: Искалеченный шлем покатился в овраг,
Стала медью земля... Стало небо, как дым...
И Руххом отступил пред бойцом молодым.
159


И попрежнему кличет свой клич Ашкабус.
И выходит воитель, по имени Туе:
«Я врагу за Руххома сторицей воздам!»
Но его удержал разъяренный Рустам:
«Будь он проклят, Руххом, с его глупым бревном! Вдохновенье его — только чаша с вином!
Лишь за этою чашею он и велик,
Но бледнеет в бою его розовый лик,
А ведь был он воитель не хуже того, —
Будь он проклят вовек с неудачей его!
Ты останешься с главными силами, Туе,
Я же выйду на поле и пешим сражусь».
И берет он рукою свой лук боевой И кричит: «Ашкабус! Дай сразиться с тобой!»
На ходу вороненную вынув стрелу,
Он выходит спокойный, подобный орлу.
Ашкабус поглядел. Усмехается в ус,
Подзывает могучего тот Ашкабус:
«Назови-ка мне имя, о смелый, твое,
И кто будет оплакивать тело твое?»
Отвечает Рустам, как пропела б стрела:
«Моя мать меня смертью твоей нарекла».
И сказал Ашкабус: «Ну, а как без коня Ты намерен, о смерть моя, выбить меня?
Как ты сладишь со мной, отвечай, пешеход!»
И ответил Рустам: «Разве лошадь оплот?
Твой вопрос только смех вызывает во мне.
Где ты видел, чтоб тигры дрались на коне?
Наш воинственный Туе посылает меня Отобрать у тебя огневого коня.
Покоришься ты вмиг пешеходной судьбе,
И наездники скажут — башка — о тебе:
«Чем такие, как он — лучше пеший один В этот день, в этой битве, у этих долин!»
160


И сказал Ашкабус: «Где оружье твое? Синепламенный меч? Голубое копье?
Предо мною всего лишь одна тетива,
Оперенная жалкой стрелой шутовства».
Но Рустам поглядел (были очи страшны):
«Ты сидел бы, герой, подле туфель жены!»
Тетиву натянул он, согнул он свой лук —
И раздался стрелы нарастающий звук...
И пробила стрела, трепеща и звеня,
Богатырскую грудь боевого коня.
«Не желаешь ли, воин, теперь отдохнуть Перед тем, как начать пешеходный свой путь?»
Ашкабус, как дракон, на него посмотрел.
Он осыпал Рустама дождем своих стрел,
Но от всех этих стрел — только маленький шрам. «Ты устанешь, бедняга!» — смеется Рустам.
И берет он, Рустам, свою песню-стрелу, Наделенную силой чудесной стрелу, —
Наконечник ее, словно пламя, горяч,
Закалили ее в славном городе Чач.
И ждала та стрела только слова: «Пора!»
В оперенье — четыре орлиных пера.
Вот Рустам ту стрелу на колени берет,
Вот он перстень из кожи оленьей берет,
Надевает на палец он тот перстенек,
Подставляет его тетиве поперек, —
И когда в натяжении правой руки Поползло оперенье назад из дуги,
Когда эта невиданной силы стрела До рустамова уха дрожа отошла, —
Он спустил ее в бой, исказивши лицо.
Заскрипело на пальце оленье кольцо,
Загремело, запело, заныло вдали —
И упал Ашкабус. И забился в пыли.
161


В ту минуту, когда напрягался стрелок,
«Бей!» — велела судьба. «Победи!» — сказал рок.
А когда прямо в цель угодила стрела,
Белый ангел Рустама воскликнул: «Хвала!»
И погиб Ашкабус, той стрелою сражен.
Так и сгинул, как будто и не был рожден.
И глядели, смутясь, Ашкабу'са войска,
Как упал их вожак средь чужого песка.
А китайский хакан изумленно смотрел На свирепость того повелителя стрел.
И послал он, китаец, гонца своего,
За неслыханно-дивной стрелою его.
Удивленный невиданной этой стрелой,
Что курилась на солнце кровавою мглой,
Он велел пронести перед строем ее —
И войска принимали стрелу за копье.
Рустам и Сухраб
Рустам выезжает на охоту
Припомнив народные сказы, для вас Сейчас поведу я свой новый рассказ.
Мне мудрым мобедом поведано было:
Едва над землею зардело светило,
Рустам собрался на охоту. Свой стан Стянул он потуже, наполнил колчан
И весело мчится на Рахше горячем К удачам охоты, к ее неудачам.
Со львом стал он схож, с львом, почуявшим дичь. Туранских урочищ решил он достичь.
К Турану примчался. Ну где еще в мире Так много онагров, так зелены шири!
Ж
162
■д!


И стан свой могучий к луке наклони.
Веселый и бурный, он гонит коня.
И палицей, луком, стрелою, арканом Он дичь настигает в стремлении рьяном.
Из терна, из хвороста, ловок и скор,
Потом он разводит огромный костер.
И пламя взметнулось в небесные недра.
Находит он ствол многолетнего кедра.
Вот вертел! Рустам, им вертя, как суком,
Онагра на ствол насадил целиком.
Изжарил и съел он улов свой богатый И высосал мозг из костей сладковатый.
Поел и уснул он, а Рахш, без удил,
По сочному лугу свободно бродил.
Тут несколько всадников — восемь ли, семь ли? — Примчались на эти охотничьи земли.
И видят поляну, и видят на ней Протоптанный след, — и погнали коней
Вслед Рахшу: поймать, иль как в воду он канет! Решают: аркан их его заарканит.
И Рахша замкнули наездники в круг,
Аркан засвистел из уверенных рук.
Но Рахш, лишь увидел аркан занесенный,
Скакнул на туранцёв, как лев разъяренный,
Двоих растоптал он, и, быстрый как шквал, Зубами он третьему череп сорвал.
Убитых уже было всадников трое,
А Рахш все скакал, прах неистово роя.
Тут разом взвились всех арканов ремни,
И мощную шею зажали они.
И в город спешат они с Рахш ем, и каждый Исполнен наживы безудержной жаждой...
От сладкого сна пробудился Рустам.
Сейчас он поскачет по новым местам.
163


•4
Но где его конь? И пытливым и скорым Напрасно весь луг он окидывал взором.
Кто Рахша угнал? И, печален, смущен,
Итти в Саманган собирается он.
«Скажу ль сам себе: головы ты не вешай! — Подумал Рустам. — Как же двинусь я — пеший?
Как смеха смогу на себя не навлечь,
Неся булаву, и колчан мой, и меч?
Как степи пройду я? Что делать я стану,
Когда ко враждебному выйду я стану?
Я спал! Оплошал в незнакомых краях!
Шепнут мне туранцы, кем угнан мой Рахш.
Ну, что же! Хоть горькая в сердце досада,
Хоть жалок я, — в путь собираться мне надо!
Затянем-ка пояс, подтянем броню.
Быть может, приду к своему я коню».
Побрел он, как небо того захотело,
И дух его страждал, и страждало тело.
Рустам приходит в город Саманган
Узнала уже саманганская знать,
И дали царю саманганскому знать,
Что близится пеший Рустам к Самангану, Что угнан был конь его — брат урагану.
Все те, на которых величья печать,
Все знатные, — вышли Рустама встречать.
И так возгласили: «Рустам! это ты ли?
Иль солнце в Туран небеса опустили?»
И царь Самангана, почтеньем влеком,
К Рустаму с отрядом выходит пешком.
И так вопрошает: «Что стало с тобою? Будь гостем желанным, мы рады герою.
164


Все в городе нашем Рустаму — друзья.
Что скажешь — охотно все выполню я.
Мой каждый вельможа отдаст тебе душу И дом свой. Я дружбы своей не нарушу».
Рустам, услыхав благодушный привет.
Решил: у царя злого умысла нет.
И молвил он: «Конь мой отогнан куда-то,
Но след мне вещает — найдется утрата.
Ведет к Самангану он от ручейка,
С поляны, где спал я вблизи тростника.
Коль Рахша в пределах родимого града Найдешь ты, — хвала тебя ждет и награда,
Но.если мне Рахша не сыщут, о шах,
Узнаешь, как страшен руки моей взмах!»
Царь молвил: «О мощный! Грозны твои речи,
Да кто же тебе тут захочет перечить?
\
Будь гостем негневным, ведь зла не таим.
Все будет согласно с желаньем твоим.
А под вечер ты, за беседою нашей,
Утешь свою душу отрадною чашей.
Страх — делу не в помощь, спрячь гнев до поры, Лишь кротость приманит змею из норы.
Кто Рахша укроет? На нем не однажды Скакал ты по странам, слыхал о нем каждый.
Мы Рахша отыщем, лишь время нам дай,
Отыщем и скажем: «Вот конь твой! Взнуздай!»
И сердце Рустама, смиряясь, внимало Той речи, его утешавшей немало.
Охотно вошел он в покои царя,
И царь улыбался, на гостя смотря.
Сел важно Рустам и, почтительно стоя.
С ним царь говорил, восхваляя героя.
И каждый достойнейший из горожан И войска царем был на пиршество зван.
165


Столы за столами вносили в палаты, Сверкали пирующих воинов латы.
Рустама покинули горе и гнев
Под песни и клики, под струнный напев.
И гостя прельщали и сумраком глаза,
И розой ланиты — кумиры Тараза.
Затем, с приближением ночи, другой Рустаму для сна отведен был покой.
Чтоб все там забылось былое и злое,
Там властвовал мускус, вздымалось алоэ.
Тахмина, дочь царя Самангана, приходит к Рустаму
Полуночи время достигло, и вот В гармонии звездной поплыл небосвод.
Послышался шопот чуть слышный, недальний,
И двери чуть скрипнули в опочивальне.
Рабыня с душистой свечой подошла К подушке уснувшего; дрогнула мгла.
Ей вслед лунноликая входит, — палата Полна стала света, полна аромата.
Две брови — два лука; коса, что аркан;
Стройней кипариса вздымается стан.
Не ротик, а розу являла лилея,
На землю дыханьями райскими вея.
А уши! Ты с солнцем сравнить бы их смог:
Свисали с них кольца горящих серег.
Во рту приютились две нити жемчужин,
Так сладок язык, что и сахар не нужен.
Иль звезды пурпурный прикрыл сердолик?
Подруга Венеры! Как сладостен лик!
Щека — сердолик аравийского края,
Рот — сердце влюбленных, что сжалось, пылая.
166


Чиста она телом, душа ее — свет.
Крупицы земного в ней будто бы нет.
И, чуя в ней жрицу надзвездного храма, Сжимается львиное сердце Рустама.
И он вопрошает: «О, кто ты? В ночи Чего ты взыскуешь? Ответь, не молчи!»
И внемлет он: «Я Тахмина, и такою Душа истомилась глубокой тоскою!
Я царская дочь, мною горд Саманган,
Мне род леопардов наследием дан.
Где равный мне шах? Где он правит народом? Кто равен со мною под всем небосводом?
И смертный не зрел меня без покрывал,
И слышать он голос мой не уповал.
Но я о тебе многим сказам внимала,
Деяньям твоим я дивилась немало.
Твердят, что как буря твоя булава,
Что барса поборешь, и дэва, и льва,
Что рыщешь по дебрям Турана ночами,
И там ты под звездными дремлешь лучами;
Онагра свалить для тебя нипочем.
Ты воздух рыдать заставляешь мечом.
А тигр пред тобой издыхает со страха,
Не выждав и палицы первого взмаха;
И, видя твой меч обнаженный, орел Бросает добычу, что в дебрях обрел.
На львах след оставил аркан твой летучий,
Страшась твоих копий, льют кровь свою тучи.
Все слышала я вдалеке о тебе И губы кусала в тоске о тебе.
Я шею твою все искала и плечи...
К нам конь твой ниспослан!» И внемлет он речи:
«Тебе я подвластна, полна я огня.
Ни птица, ни рыба не видит меня.
167


Виновен лишь ты, что у чар я во власти,
Что разум утратила в радостной страсти.
И может быть, матерью стать мой черед, Быть может, создатель мне сына пошлет.
И станет, как ты, он —могучим и бурным,
И солнцем он будет ведом и Сатурном.
Так ведай: твой Рахш будет вновь тебе дан.
Под ноги твои я метну Саманган!»
Так молвила нежная дева герою.
Он молча внимал, разгораясь душою,
И понял, что Рахша пропавшего след Привел его к лучшей из лучших побед.
Мобеда позвал — и велит он мобеду,
Чтоб вел он с царем о царевне беседу.
И царь, лишь заслышав достойную речь,
Был радости светлой не в силах пресечь:
Сроднится он с тем, чья так ширится слава. И с кресел правитель встает величаво,
И дочь отдает многомощному он,
Исполнив людской и небесный закон.
О всем царь мобеду поведал; при этом Слова свои крепким скрепил он обетом.
И радостный слух о союзе возник,
И в городе счастлив был каждый старик,
И радость юнцам переполнила груди,
И к богу взывали восторженно люди:
«Да будет на благо им брачный их кров!
Да падают головы с плеч у врагов!»
И скрыл их чертог — и казалось их негам. Что ночь пробежала несдержанным бегом.
И понял Рустам, как прекрасна жена,
И грудь его стала любовью полна.
...На длани Рустама был оникс — и люду Был камень Рустама известен повсюду.
168
■тц


Ей оникс вручил он и так ей сказал:
«Коль бог тебе дочь породить указал,
Вплети этот оникс ей в косы — и этим Мы путь ее к счастью и к благу наметим.
Коль сына пошлет нам небесная сень,—
То на руку сыну ты оникс надень.
Как сын Наримана, окрепнет он станом, Сравнится в бесстрашии с самим Кариманом,
Собьет с облаков он стрелою орла,
И солнца в него не ударит стрела.
Боренье со львами сочтет он игрою,
Пойдет на слона, как пристало герою».
И ночь с лунноликой проводит Рустам,
И внемлет она его сладким устам.
\
И солнце сверкнуло, и вновь заблестело Прекрасной земли пробужденное тело.
Когда ж расставаться им время пришло, Рустам лобызал ей глаза и чело.
Вернулась Луна от Рустама! С какою Сроднилась она неуемной тоскою!
Отец лунноликой к Рустаму пришел С приветом: «Яздан да хранит нас от зол!»
А после Рустаму о Рахше летучем Сказал он, восторг породивши в могучем...
На Рахша Рустам налагает седло, Промолвив: «От бога мне благо пришло».
И, в памяти все сохраняя, он рьяно,
Как ветер, помчался к просторам Ирана
В Забул прискакал, но до времени там Ни в чем никому не открылся Рустам.
12 Антология таджикской поэзии
169
■А>


Тахмина рождает Сухраба
Прошло девять месяцев, и Тахмина Рождает ребенка, он ликом — луна.
Из мощных людей мнился мощным он самым,
И с тигроподобным так схож он был Самом!
Едва родился, стал он весел, неслаб,
И мать назвала его тут же — Сухраб.
Рустамова грудь! С ростом, столь небывалым! Лишь с месяц прожив, мог он слыть годовалым.
С трех лет он сражался — вещает молва,
С пяти — обладал всею смелостью льва.
Как десять он лет прожил славных на свете, Ему уже не было равных на свете.
Огромен: ланита — что пламень ярка,
Что каменный столп, у Сухраба рука.
Как лев, рвал он дичь. Без конца и без края Сражал он онагров, как будто играя.
И бегал Сухраб буйных вихрей быстрей,
Ловил он за хвост быстролетных коней.
Однажды он дерзостно, не без укора,
Сказал Тахмине: «Что-то слишком я скоро
Людей превзошел мощью, ростом, огнем.
Откуда мой род? Все открой мне о нем.
С тобой за беседой мы ныне побудем,
Ответь мне, чтоб сам я ответствовал людям.
Смолчишь, — так тебя я заставлю тужить, —
На свете тебя не оставлю я жить!»
И, вняв тем словам, как бы брошенным с маха, Душа Тахмины вся исполнена страха.
«Не гневайся, сын,— говорит ему мать,—
Ты радостно станешь ответу внимать.
Отец твой — Рустам: сына Сама, Дастана Ты внук; правнук ты самого Наримана.
170


Недаром челом ты задел небосвод,
Ты _ отпрыск великих, возвышен твой род.
С тех пор как творец создал землю и тучи, Кто был как Рустам, этот витязь могучий?
Творец его львиной душой наградил,
Из Нила был выхвачен им крокодил.
А в ком были силы такие, как в Саме?
Он не был бы в страхе и пред небесами...»
И вот она, втайне достав из ларца,
Вручает Сухрабу посланье отца.
Дает и три яхонта — блеск их так ярок! —
И три кошелька из Ирана в подарок.
Послал это сыну Рустам, лишь на свет Родился Сухраб. Был в посланье совет:
«Да будут дары мои сыном хранимы. Присматривай, доблестный сын мой, за ними.»
Сказала ему Тахмина: «Коль судьбе Угодно, — дары пригодятся тебе.
Но если отец твой в Забуле узнает,
Что дар его гордость Сухрабу внушает,
Тебя он к себе, о мой сын, позовет И сердце мое на куски разорвет».
Сказала еще: «Скрой все это от света,
Чтоб Афросияб не проведал про это.
К Рустаму он ярой враждой обуян И в горесть облек он просторный Туран.
Нельзя, чтобы, местью к Рустаму пылая,
Тебя его воля убила бы злая».
Воскликнул Сухраб: «Пусть разносит молва Все то, что твои мне открыли слова!
Лишь род мой не ведая необычайный,
Могли бы меня вы опутывать тайной!
Раздумий каких тебя водоворот Принудил скрывать мне дарованный род,
12*
171


О памятных битвах, рассказы всё множа,
Твердит про Рустама тут каждый вельможа.
Теперь вкруг себя я начну собирать Из храбрых туранцев великую рать.
Тебе не промолвлю я «поздно» иль «рано».
Нет! В месяц покончу я с царством Ирана.
Ковусу, увидишь, пришла череда,
И Туса в Иране не станет следа.
Я сброшу Гударза. Людей его знатных Убью и побью его ратников статных.
Не станет Ковуса! Мной будет вручен Отцу моему его царственный трон!
Пойду на Туран из Ирана войною,
И царь в ратоборстве столкнется со мною.
Отдам я Иран во владенье твое!
До солнца свое подниму я копье!
Коль сын я Рустама, коль жив он, — то в мире Лишь мы с ним должны быть в короне, в порфире.
Есть солнце! Есть месяц! Всем звездам — конец! Какая ж звезда свой возвысит венец?»
Сухраб выбирает себе коня
Могучий Сухраб говорил Тахмине:
«Увидишь, как силы взыграют во мне!
Но нужен мне конь, — и такого закала,
Чтоб скалы подкова его рассекала.
Чтоб с птицей в полете мог быть он сравнен,
И, прыткий как лань, был бы мощен как слон.
Чтоб руку мою его шея сносила,
Была б ей ничто булавы моей сила.
Хочу на коне быть прекрасном таком,
Когда мы грудь с грудью столкнемся с врагом».
И мать ему с гордой улыбкой внимала.
Ей солнцем сыновняя сила сияла.
172


И вот пастухи, вняв приказу, должны Пригнать с отдаленных лугов табуны,
Чтоб сын ее выбрал коня боевого,
Помощника в ратных тревогах лихого.
И все табуны, что бродили в горах,
В степях воздымали клубящийся прах, —
Близ города собраны. С крепким арканом Шел смело Сухраб их топочущим станом.
И, выбрав коней, что других горячей,
Петлей притянувши к себе гривачей,
Рукою их гнул, — и уж не было духа В конях, и к земле пригибалось их брюхо.
Всё то же! Лишь тронет ладонью хребет, —
Глядит, — а в коне и дыхания нет.
Круша скакунов: «Где же конь, мне пригодный?» — Сказал в огорченье герой благородный.
Тут витязь безвестный из тесной толпы Спокойно к Сухрабу направил стопы.
«Мой конь, — он промолвил, — тебе пригодится,
Он Рахшем рожден, он и лев, он и птица!
Свой взор на лего ты, как на гору вскинь.
Он так своенравен, как ветер пустынь.
Он — солнце в движенье, в нем сил преизбыток.
Он, схожий с горою, как молния, прыток.
Ударит копытами, — тяжкий их гнет Встревожит Быка, что все страны встряхнет.
На выси взлетит он, как ворон проворный,
Как рыба, взыграет с волною упорной.
Он вмиг одолеет пески и луга.
На нем ты любого настигнешь врага».
И в сердце Сухраба печали не стало.
Улыбкой лицо его вновь заблистало.
И серого, масти прекрасной, коня Сухрабу вручили, не медля ни дня.
173


Сухраб испытал его полною мерой,
И вытерпел все конь лоснящийся, серый.
И гладит Сухраб его — благо пришло!
Коня оседлал он, и сел он в седло.
Скалой Бесутун на коне он казался,
Копьем, как столпом, облаков он касался.
Он вымолвил, небу воздавши хвалу:
«Найдя для себя не коня, а скалу,
Наездником стану, — мне это по вкусу,
И день будет мглою казаться Ковусу!»
Так молвя, домой он вернулся, спеша К походу. Его пламенела душа.
И воинства много текло отовсюду К нему, — к родовитому, к мощному, к чуду.
И к деду пошел он, прося, чтобы дед Помог бы ему, чтобы дал он совет:
«С отцом повидаться для сына отрада.
В далекий Иран мне отправиться надо»
И царь, увидав его руку и стан,
Дает ему все, чем владел Саманган.
И кони, и пояс, и трон, и верблюды.
Червонцы, жемчужин огромные груды!
Глядит он: подобному внуку не грех И меч дать, и шлем, и румийский доспех, —
Вся щедрость царя в этом перечне долгом:
Считался он с навыком царским и с долгом.
Афросияб, царь Турана, посылает богатырей Барумана и Хумана. к Сухрабу с приказом, чтобы тот поторопился выступить в поход против Ирана. Коварный Афросияб полагает: если Рустам и Сухраб не узнают о том, что они — отец и сын, то, сойдясь в поединке, они убьют друг друга. Тогда минет опасность объединения таких небывалых богатырей в ущерб Турану.
Сухраб выступает в поход. У границ Ирана ему прежде всего встречается Белый Замок, охраняемый богатырями Гуждахамом и Хаджиром, сыном Гударза. Хаджир выезжает навстречу Сухрабу, чтобы сразиться с ним. Сухраб берет его в плен. Тогда отомстить за Хаджира выезжает дочь Гуждахама, могущественная дева Гурдофарид, одетая в мужские доспехи. Сухраб, не подозревая в ней женщины, сражается с нею и одолевает ее, но рассыпавшиеся длинные волосы выдают Гурдофарид.
174


Хитростью, обещанием Сух{эабу своей любви Гурдофарид спасается от него. Они направляются в замок, но ворота закрываются перед мирно следующим за Гурдофарид Сухрабом. Ночью Гуждахам с дочерью и со всем своим воинством уходят потайным ходом из замка, предварительно направив послание царю Ирана Кай-Ковусу с предупреждением о грозящей опасности. Взбешенный Сухраб наутро захватывает опустевший замок.
Ковус, получив послание Гуждахама и устрашенный им, шлет к Рустаму Гева с приказом немедленно дать отпор туранскому войску. Рустам, однако,довольно нелестно отозвавшись о Ковусе, не спешит в поход и три дня пирует с посланцем. Рустама гложет тоска по не виденному им родному сыну. Наконец, вняв упорным увещеваниям Гева, Рустам направляется с войсками к престолу царя Кай-Ковуса.
Гнев Ковуса на Рустама
Дневной переход от столицы минуя На быстрых конях, чья вся в золоте сбруя,
И Туе и Гударз, увидав, что Рустам К ним близится, спрыгнули с седел. И сам
Прославленный спешился тоже. При этом Сердечным они обменялись приветом.
К Ковусу — спокойной была их душа — Поехали рядом, рысцой, не спеша.
И встали, склоняясь под царственным кровом, Но царь им ответил безмолвием суровым.
V
Нахмурясь и гнев свой едва одолев,
Сидел он на троне, как сумрачный лев.
И крикнул на Гева, и слово он злое К нему обратил, забывая былое:
«Кто этот Рустам, для которого то,
Что я повелел, обратилось в ничто?!
Когда бы мой меч был со мной, — во мгновенье Я б снял с него голову! Прочь промедление!
Его на веревку ты вздерни живьем!
И, чтобы я больше не слышал о нем!»
И Гев не сдержал возмущенного слова:
«Ужель его участь так будет сурова?»
Но так разъярен был неистовый шах,
Что всех предстоящих повергнул он в страх.
175


И Тусу вскричал он, исполненный гнева: «Обоих повесь — и Рустама и Гева!»
Он встал. Был огонь его злобы велик; Охваченный им, он пылал, как тростник.
Тогда (ужас всех был, казалось, безмерен) Туе за руку взял великана: намерен
Он был увести его, чтоб сгоряча Ковус его не дал во власть палача.
Но шаху внезапно воскликнул великий: «Смири в своем сердце гнев лютый и дикий!
Вершить все дела еще хуже ты стал!
Венец шахиншаха тебе не пристал.
Ты б лучше на тюрка накинул веревку!
На недруга лучше б направил издевку!
Египет, и Рум, и Китай, и Сагсар, —
На них мой топор свой обрушил удар.
Страну, что была белым дэвом прикрыта, Коня моего растоптали копыта.
Я плен твой расторг! Я не мнил, что найду В душе твоей злобной одну лишь вражду!»
Ответив Ковусу разгневанной речью,
Ударил он Туса рукой по предплечью,
И Туе, наземь рухнув, простерся плашмя. Рустам, через Туса свой шаг устремя,
Вскочил за порогом в седло: «Золотую Корону лишь я всем владыкам дарую! —
Сказал он. — Царю обо мне потужить!
Как руку смел Туе на меня наложить!
От бога дана мне великая сила,
Она не у шаха себя испросила.
Все страны мои. Рахш — возвышенный трон. Печать — булава. Шлем — замена корон.
Копье с булавою — соратники. Длани И сердце — владыка, сбирающий дани.
176


Подобен огонь моему лишь мечу,
Я по полю головы вражьи мечу.
Я шаху не раб, и рабом я не стану!
Лишь только пред богом рабом я предстану.
Ведь мне предлагали иранский престол Иранские витязи, но не взошел
Затем я на трон, что, закон соблюдая,
Я чту распорядок иранского края».
И молвил он всем: «Да! Вам следует знать:
Сухраб всех бойцов здесь уложит, всю знать.
Что ж! Сами храните вы дней своих нити. Раскиньте умом и спасенье найдите.
Иран покидаю. Удел ваш — земля,
Мой — взлет соколиный!» И скрылся, пыля
Копытами Рахша вдоль улиц столицы,
Быстрей, чем летят быстролетные птицы.
Подумали все о грядущем плохом, —
Ведь был при их стаде Рустам пастухом.
И слышит Гударз от придворных унылых: «Разбитое склеить лишь ты только в силах.
Владыку заставь преклонить к себе слух,
Чтоб гнев его пламенный тотчас потух.
Иди же к безумцу и снова, и снова Вливай в его слух свое мудрое слово».
Представ перед шахом, могучий, как барс, Владыке сказал многомудрый Гударз:
«Что сделал Рустам, — он спросил шахиншаха, — Что весь наш Иран ты ударил с размаха?
Рустама прогнал... В этом видишь ли толк?
Ведь враг на нас вышел, как бешеный волк!
Кого к нему вышлешь? Чьему же усилью Удастся смешать его с ветром и пылью?
Ведь всех ратоборцев твоих Гуждахам Знавал; так зачем же поведал он нам,
177


Что наша держава уж сделалась шаткой,
Что всех одолеет он лютою хваткой,
Что даже подобный Рустаму силач Не сможет в боях с ним добиться удач?»
Услышав, что молвил Гударз величавый,
Царь видит, что путь предлагает он правый.
И, вспомнив свой гнев, на устах Кай-Ковус Раскаянья горького чувствует вкус.
Он молвил Гударзу: «Души нашей ропот Смирять дано старцам, чей выверен опыт.
Лишь трезвые мысли царям суждены,
А гневность и пыл делу царства вредны.
Отправься к Рустаму. Чтоб он без опаски Вернулся, ты речью, исполненной ласки,
Его отврати от неправедных дел.
Скажи, что тут ждет его славный удел.
Рустама верни мне, чтоб день мой, как прежде, Сиял, чтоб на славу я был бы в надежде».
Могучий Гударз, лишь владыка умолк,
Оставил его, чтоб исполнить свой долг.
Ему и вождям путь Рустама был ведом.
За ним на конях все пускаются следом.
Не зря поскакали за мощным вдогон:
Он виден, он близок и вот — окружен.
И слышит хвалы он. и слышит он клики:
«Во веки веков благоденствуй, великий!
О ты, что достоин царевых порфир,
Себе под стопы да положишь весь мир!
Пускай ты обижен Ковусом, — Ирану Зачем ты наносишь глубокую рану?
Зачем покидаешь Иран? От него
Свой благостный лик отвратишь, — для чего?
Раскаялся шах — за тобой он в погоне, —
От горя свои он кусает ладони».
178


Воскликнул Рустам: «Что Ковус? Это прах!
Не бросит меня его бешенство в страх!
Но стану ли слушать бесстыдные речи От шаха, чей разум умчался далече,
Коль он позабыл, что на шахский престол Его, мной спасенного, сам я возвел!
Я — раненный в сердце, пустился в дорогу,
А в страх меня ввергнуть — дано только богу!»
Он смолк, и Гударз отвечает ему:
«Тебя, о великий, я верно пойму,
Но шах Кай-Ковус или кто-то, быть может, Значенье иное в поступок твой вложит.
Припишет он страху твой бег от войны.
Не будут ли речи такие слышны:
«Писал Гуджахам: «Нам одна лишь ограда В Рустаме», — так родину бросить нам надо?
Ведь если Рустам от пришельца бежал,
Ничей не спасет от него нас кинжал!»
Слышны при дворе лишь одни разговоры О гневе царя, о последствиях ссоры.
И все о Сухрабе толкуют. К царю Вернись! Я разумно тебе говорю.
Громка твоя слава. Зачем же тобою Она омрачится: «Не вышел он к бою»?
Покинешь ли край наш теперь, когда враг Уже от победы почти что на шаг,
И все правоверные скорбны? Позором Туран их покроет и, может быть, скорым».
Так молвил Гударз, и нахмурился он.
Был мощный Рустам этой речью смущен.
«Когда устрашусь, — прошептал он, — обрушу Свой меч на себя. Прокляну свою душу!
Ты знаешь: от битвы не бегал я встарь,
Да низко меня, знать, оценивал царь».
179


Но понял Рустам: все в Иране превратно,
И тихо коня повернул он обратно.
Ославить себя он бы не дал, — и вот Он гордо опять к трону шаха идет.
И вставшего шаха блестят облаченья,
И просит Ковус у Рустама прощенья:
«Я отроду вспыльчив. Ты гневаться прав,
Но так уж я создан, таков уж мой нрав.
Напали враги, — и, узнавши про это,
От злобы на тюрка не взвидел я света.
Нужна была помощь. К тебе я послал.
Ты мешкал, а я в нетерпенье пылал.
Язык прикусить бы я должен был! Право, Раскаянье жжет меня, словно отрава».
Ответил Рустам: «Ты — владыка всему,
И все мы подвластны жезлу твоему.
И я, шахиншах, как все прочие слуги,
Стою у дверей и готов на услуги.
Исполнить приказ твой — благая судьба.
Я вижу — владыку, ты видишь — раба».
«О витязь! — Ковус, не замедлив, ответил, — Да будешь вовек ты душой своей светел!
Пусть вечер нас миром пресытит вполне.
Мы завтра дадим предпочтенье войне».
И пир он устроил. Согласно обрядам,
Дворец стал весенним сверкающим садом.
Вошел приглашенных торжественный ряд. Наряды их в ярких каменьях горят.
Струн шелковых рокот... Пред троном владыки Сияли флейтистов лилейные лики.
И, славя великих, все пили вино,
А в небе совсем уже стало темно.
180


Все пили вино и мутились их взгляды, А в небе давно уже мрели Плеяды.
И гости простились тогда лишь, когда Всех смен этой ночи прошла череда.
Выступление в поход Ковуса и Рустама
Лишь сбросило солнце чадру смоляную,
Чтоб светом одеть всю равнину земную,
«Вожди! — молвил шах,— я к походу готов, Привесьте литавры вы к седлам слонов.
Для платы бойцам вы казну растворите,
Обоз нагрузите, войска соберите!»
Сто тысяч кольчужников, точен и скор, Начальник всей конницы вызвал на сбор.
Спешат столько латников, бывших в разгоне, Что пылью все небо застлали их кони.
ч
Земля — черный мрак, небеса — бурный Нил. Литавровый гром ужас в мир заронил.
Нет счета шатрам меж землей, занятою Подковою конской, слоновой пятою.
За станом все новый и новый был стан.
Лик солнца окутался в черный туман.
И отблески копий сквозь облако пыли,
Как пламень за темной завесою были.
Тут золото стягов увидел бы ты,
И в золоте обувь, оплечья, щиты,—
Как будто, рожденный эбеновой тучей, Шафрановый дождь распылился летучий.
День с ночью смесился, не понял бы взгляд, Где солнце, где небо с мерцаньем Плеяд.
Шли долго,— и к замку пришли, покрывая Собой всю окрестность от края до края.
181


!■▼■!
И с вышки дозорной послышался крик,
И понял Сухраб — день сражений возник.
Взбежал он по лестнице, глянул он с башни На недругов, радуясь битвенной брашне.
Глядит и глядит, и Хуману потом На тьму этих войск указует перстом,
На даль, затемненную тучами праха.
И смотрит Хуман — и бледнеет от страха.
И слышит упрек он в Сухраба словах:
«Очисть свое сердце, проник в него страх!
Меж латников, хоть не окинешь их взором, Воителя нету, поверь мне, с которым
Не справлюсь. Никто не пойдет со мной в бой, Хотя бы он с солнцем дружил и с луной.
Мечей, и кольчуг, и людей здесь немало!
Но храбрых в иранской земле не бывало!
Всю степь эту, внемли мне, Афросияб,
Я сделаю морем! Нет, меч мой не слаб!»
Он не дал тревогам бушующим сердце. Спустился он — было ликующим сердце.
Он просит у кравчего чашу вина,
Как будто еще не настала война.
Он яства готовит; в беседе застольной Сидит он меж храбрых, веселый, довольный.
А там вон, подальше, твой встретил бы взор Стоящий пред крепостью царский шатер.
И воинство, кони, палаток подолы Укрыли всю землю— и взгорья и долы.
Рустам убивает }Канда-Разма
Лишь солнце пропало за синею мглой И ночь все прикрыла своею полой,—
Рустам — пред Ковусом; являл он собою Бойца, уж готового к смертному бою.
182


«Сперва, — он сказал, взором искры меча, —
Я в стан их пройду без копья и меча.
Позволь мне! Услышав их речи и клики, Узнаю кто он, этот новый великий».
«Да, смелость подобная — свойство твое,
И бог сбережет нам твое бытие.
Будь здрав, о воитель могучий и смелый,
И все, что задумал, немедленно сделай», —
Ответил Ковус. И пошел великан В одежде туранской во вражеский стан.
И вот он от замка уже недалече,
И слышит туранцев, их крики, их речи.
И вот он уж в крепости хмурит свой лоб, — Так львы проникают в стада антилоп.
И вспыхнул он: зрит он не зрящих угрозы Вождей, — и горят его щеки, что розы.
В былом, Тахмина, когда был недалек К походу Сухрабом назначенный срок,
К себе позвала Жанда-Разма, чьи взоры Встречали Рустама в дворце, и который
Был сыном царя. Весь он — храбрость и пыл. Сухрабу по матери дядей он был.
И молвила воину с огненным взглядом:
«С Сухрабом пошлю тебя, будешь с ним рядом.
Лишь сын мой достигнет иранских сторон,
К владыке всех мощных приблизится он;
Лишь выйдет он к бою на вражью долину, — Отца, не промедлив, укажешь ты сыну».
И вот на пиру зрит Сухраба Рустам И с ним Жанда-Разма, и видит, что там
Сидит Баруман, прославляемый всюду,
И смелый Хуман, уподобленный, чуду.
Сухраб на тахте с Жанда-Размом, но ту,
Как будто, один занимал он тахту.
183


Он был кипарисом большим, небывалым,
Дышало лицо его пламенем алым.
Сто витязей вкруг, и сказали бы вы,
Что все эти юноши — мощные львы.
Полсотни рабов за Сухраба тахтою Сверкали запястьями и красотою.
И пели они, зачиная подряд,
Сухрабову силу, красу и наряд.
И медлит Рустам, все взирает он тайно На пир, на туранцев, чья храбрость бескрайна.
Но вот Жанда-Разм встал и вышел; пред ним Был витязь, чей стан с кипарисом сравним,
Пред кем все туранцы покрылись бы срамом.
«Ты кто?», — и стоит Жанда-Разм пред Рустамом.
«Меж нами подобных не видано. Нет.
Откуда явился? Пойди-ка на свет».
Но бьет кулаком его мощный по вые —
Он падает, — где его дни огневые?
Лежит бездыханный. Положен предел Для пиршеств его и для битвенных дел.
Сухраб его ждет, и немного он даже Встревожен: лев скрылся. Ушел он куда же?
«Где он? — крикнул витязь, — ведь жду я давно. Вот место его, что же пусто оно?»
И вышли — и видят: ушедшим от мира Нет дела до битвы, нет дела до пира.
И крики, и вопли, и горестный гул Несутся в покой, где так весел разгул.
Услышал Сухраб: «Распростертому сиро Не надо ни битвы, ни места для пира!»
Помчался Сухраб — чья взметнулась душа,
Как взвихренный дым, к Жанда-Разму спеша.
И слуги с огнем, и певцы мчатся следом.
Он видит: не дышит привыкший к победам.
184


■ТВ
Стоит он. Вгляделся, смущен, поражен.
И кличет могучих воителей он.
И молвил он всем тут собравшимся разом:
«О вы, что сильны и чей славится разум,
Не спите всю ночь, — это воля моя! —
Точите вы копий своих острия.
О вы, волкодавы и пастыри! В стадо Прокрался к нам волк! Всем на страже быть надо!
Средь нас храбреца ухватил этот вор И нам его бросил, швырнул на позор!..
Коль будет мой дух с волей господа слитым, — Лишь только мой конь оземь грянет копытом,
Аркан мой, с седельного скинув крюка,
Метнет на иранцев вот эта рука».
И снова под кров он вернулся, и снова К вельможам своим обращает он слово:
«Хоть рядом со мною тахта и пуста,
Еще пированьем душа не сыта».
Рустам возвращался, и в сумраке черном Он Геву предстал (Гев был стражем дозорным).
И Гев, что не мог разглядеть пришлеца,
Снял с пояса меч и пошел на бойца.
Он крикнул, как слон, приступающий к бою,
И поднял он щит над своей головою.
Но ведал Рустам, что в сей час на пути Он должен был Гева дозорным найти.
Рустам засмеялся. А голосом с дэвом Он схож был, и тотчас он узнан был Гевом.
И Гев, к нему двинувшись, молвил: «Рустам,
Где был? У врагов? Что ты выискал там,
О витязь, искатель сражений, кипучий?»
И голосом громким ответил могучий.
О всем рассказал он, что не было сном,
О всем, что свершил он во мраке ночном.
13 Антология таджикской поэзии
185


И вымолвил Гев: «Будь всегда с булавою На мощном коне!» И той самой порою
Поведал Ковусу в словах нескупых Рустам о туранцах, о пиршестве их.
Весь облик Сухраба вставал в его речи, — Сухрабова рослость, и руки, и плечи.
«Пред ним каждый тюрок уродлив и слаб. Стройней кипариса могучий Сухраб.
В Туране, в Иране он мнится мне самым Прекрасным, и схож он с гарцующим Самом».
А после сказал: «Кулаком я навек Пиры Жанда-Разма и битвы пресек».
Вино за беседой испили и встали,
И к бою готовить войска они стали.
Сухраб расспрашивает Хаджира об именах иранских вождей
Вот подняло солнце свой огненный щит,
Как рок вознесенный, что ждет и молчит.
На сером коне своем ржущем, веселом Сухраб восседает в доспехе тяжелом.
Венец его блещет, как пламя, а с плеч Индийский свисает украшенный меч.
Сто петель аркана твердят: «Подивитесь,
Как скручены мы, как наш яростен витязь!»
Он въехал на горный обрывистый склон,
Иранское войско оглядывал он.
Хаджира велел привести он на взгорье:
«Своей прямотой устранишь свое горе.
Поверь, с кривизною стрела не дружна,
С одной прямотою сдружилась она.
Будь прям и в душе ты расстанься со злобой,
Искать кривизны и уверток не пробуй.
Коль хочешь свободы и быть меж людьми,
Как прежде, в почете, то мне ты внемли:
186
■▲а


Я лжи не прощу, это ведай заране,
Ты мне с прямотой отвечай об Иране.
Коль будешь правдив ты, то будешь ты мной Дарами почтен и великой казной;
Но коль покривишь ты душою угрюмой,— Расстаться с цепями, с темницей — не думай!»
Ответил Хаджир: «Все в царевых руках,
Коль хочешь ты знать об иранских войсках,
То все без утайки скажу тебе прямо.
Дорогой кривой не пойду я упрямо.
Быть лучше прямым. Для чего нам итти,
Живя на земле, по кривому пути!
Не видишь ли разве ты взором пытливым,
Что речь ты повел с человеком правдивым?»
«Тебя я спрошу, где вожди и где шах? —
Тут молвил Сухраб: — И спрошу о войсках:
Где Гев и где Туе, где Гударз, где все трое Великих? О каждом спрошу я герое.
Тебя я спрошу, где Бахрам и где сам Прославленный воин могучий Рустам?
Вон там, средь шатров парчевых златобурый Я вижу шатер: он из тигровой шкуры.
\ Пред ставкой — слоны; их до сотни, и трон Стоит бирюзовый, — как индиго он.
Луну с круглым солнцем над пышной палаткой Вздымает стяг желтый с лазурной подкладкой.
Кому это место во славу дано?
Блестит посредине всех ратей оно».
«Где сотня слонов, — слышит он от Хаджира, — Там стан падишаха, властителя мира».
«На правом крыле, где обоз и слоны,
И всадники, — молвил Сухраб, — мне видны,
Где черная ставка стоит, вкруг которой Шатры составляют живые узоры,
13*
187


Где множество войска, где львы и где слон На стяге возвышенном изображен,
Где обувь на конных горит позолотой, —
Кто там, этот воин? Ответь мне с охотой».
«Стяг сына Новдара вздымается ввысь.
Ты славного Туса увидел, вглядись».
И молвил Сухраб: «Перед ставкой пурпурной Наездников рой. На хоругви лазурной
Я вижу алмаз и когтистого льва,
А далее в копьях блестит синева,
И шлемами блещет отряд за отрядом.
Ответь мне, не стой же с потупленным взглядом.
Себя своей ложью запутаешь в сеть.
Кто это стоит там? Не медли, ответь!»
Ответил Хаджир: «Лгать нельзя и не надо. Гударз это знатный, сын мощный Ковшада.
Меч славный вождя для Гударза не нов.
Он сорок и сорок имеет сынов.
Не вступят с ним в битвы, в кровавые игры Ни барсы степные, ни рьяные тигры!»
И молвил Сухраб: «Вон зеленый шатер,
Там войско немалое видит мой взор.
И трон пред шатром расположен зеленым,
И знамя Ковы там над блещущим троном.
На троне великий сидит богатырь.
Мне видится плеч его мощная ширь.
Хоть он и сидит, — головою он выше Стоящих вокруг; весь он пламенем пышет.
Ждет конь непомерный, и, видишь ли ты,
К копытам свисают аркана жгуты.
Ржет конь в нетерпенье; сказал бы ты: в споре С ветрами грохочет вскипевшее море.
Слоны за воителем; ярче огня Слонов боевых золотая броня.
188
■д!


Подобного мужа нигде мы не встретим.
Не вижу коня, что сравнялся бы с этим.
С драконом хоругвь, и железного льва На древке хоругви взнеслась голова...»
Но думал Хаджир в это время: «Когда бы Тому, перед кем все могучие слабы,
Я имя Рустама открыл, то ведь он Сухрабом во прах был бы вмиг обращен.
Нет! Следует скрыть, что рустамова стана Сухраб видит стяг между ратей Ирана».
И молвил: «Мне знаки хоругви темны.
Не это ли вождь из китайской страны?»
«Как имя его? Отвечай же не лживо!»
«Не знаю, — ответил Хаджир торопливо, —
Я в крепости был... правду я говорю —
Когда он к иранскому прибыл царю».
И сердце Сухраба темно от печали:
Рустама глаза его не повстречали.
Он знал все приметы отца, вот и сам Их видел и все же не верил глазам.
Про имя спросил у Хаджира он снова,
Он ждал — вот услышит отрадное слово.
Но в небе начертано было давно Все то, что не может быть изменено.
Что сделаешь с миром? Его сотворила И все в нем назначила высшая сила.
И снова Сухраб вопрошает о том,
Кого все он ищет в том строе густом.
«Да кто ж этот воин в том стане зеленом?
Чей конь? Чей аркан?» — он промолвил со стоном.
И снова услышал он пленника речь:
«От витязя правды не стал бы беречь.
Открыть тебе имя — услуга простая,
Но знать ли мне имя... вождя из Китая?»
189


■Л1
«Неправда! — воскликнул Сухраб. — Не пойму, Рустама ты мне не назвал, — почему?
Ведь тот, кто велик и кто славен бескрайно,
Он не был бы там мещцу воинов тайно!
Ведь сам ты сказал, что возвышенный сан Водителя войска великому дан.
Сам шах Кай-Ковус среди войска; с престолом Слонов боевых он привел к этим долам.
Всеславный Рустам перед ним на пути,
Вняв шуму войны, должен был бы итти».
И так отвечает Хаджир: «Но, быть может,
Тот воин, что львов покорить себе сможет,
Отъехал, припомнив и сад свой, и кров:
Там в розовых зарослях — время пиров».
Воскликнул Сухраб: «Нет! Чтоб кинуться к бою, Воитель расстанется с долей любою.
Подумай! С мечами в кольчугах, в бронях Князья к властелину летят на конях,
А медлит Рустам, предающийся пиру?!
Иль держишь ты речь на посмешище миру?
Послушай, вступать не намерен я в спор,
С тобой заключу я сейчас договор:
Укажешь Рустама — ив мире почета Достигнешь; не будет всем почестям счета!
Проси! Все получишь из этой руки!
Тебе все открою свои тайники!
А ежели к тайне прибегнешь ты снова И ложью звучать мне твое будет слово,
То с плеч голова твоя скатится, знай!
Две доли — на выбор! Спеши! Выбирай!
Так некогда молвил мудрец, пред владыкой Раскрыв сохраненное в тайне великой:
«Таимое слово — укрытый алмаз,
Который ничей не возрадует глаз.
190


Не стать многоценным алмазу, покуда Для перстня не будет он взят из-под спуда».
Но думал Хаджир, не найдя еще слов:
«Коль выдам сейчас покорителя львов
Я тюрку с подобною грудью могучей,
Кичливцу, чей конь схож с огромною тучей, —
Сберет он бойцов своих, полных огня,
И кликнет он клич, и пришпорит коня,
И как бы ни мощен Рустам был, он все же Положит Рустама на смертное ложе.
Он свергнет Ковуса, он сядет на трон,
Им будет у нас каждый вождь устрашен.
А кто из вождей с ним прельстился бы схваткой, Мгновенно тот с жизнью расстался бы сладкой.
Но речь мудреца и верна, и строга:
«Отрадней погибнуть, чем тешить врага».
И если Сухраб и казнит меня рьяный, —
Не станет день черен, а реки — багряны.
Есть много сынов у отца моего,
Ну, что же, не станет меня одного!»
И молвил Хаджир: «Не гневись! Не упряма Душа моя, нет! И зачем про Рустама
Все речи ведешь? И без нужды зачем Грозишь мне мечом? Чем виновен я, чем?
За то, что молчу о безвестном, о воин,
Решил ты, что я лютой казни достоин.
Но кровь мою можешь пролить ты всегда.
К чему ж мне сейчас угрожает беда?
Ты ищешь Рустама? Иль, в гордом упорстве,
Ты мыслишь, что сломишь его в ратоборстве?
С ним встреч не ищи: всем внушает он страх И в схватке повергнет тебя он во прах».
191


Нападение Сухраба на войско Ковуса
Прослушав Хаджира и глянув сурово,
Сухраб не сказал ему больше ни слова.
К тому, кто был дерзок, хоть был его раб,
Во гневе спиной повернулся Сухраб.
Ударом наотмашь свалил он Хаджира И в поле побрел, — для войны, не для мира.
И долго раздумывал он, и потом Он встал пред копьем и мечом, и щитом.
Стянул он кушак, приноровленный к бою,
Он снял свой венец, весь покрытый резьбою,
Надел он кольчугу, оплечья; затем Надел он румийский испытанный шлем.
Взял стрелы, копье и аркан в сто извивов,
Он взял булаву, устрашавшую дивов.
От ярости в жилах Сухраба огонь.
И вот уж под ним ржущий вздыбился конь.
И крикнул Сухраб, и с приподнятым дротом Он скачет, и скач этот равен полетам.
Лишь бой перед ним, только радостный бой!
И пылью затмил он весь свод голубой.
На ставку царя налетел он,— слетая,
Блеснула верхушка ее золотая.
Лев прянул, онагры! Пощады не ходи!
И в страхе иранские скрылись воиеди.
И возле шатра, приодетого мехом,
Ковусу Сухраб с громким выкрикнул смехом:
«Эй, шах благородный, прославленный шах! Что можешь свершить ты на ратных полях?
Я клятву дал в ночь, когда кто-то во мраке Убил Жанда-Разма! Да ведает всякий:
Всех ваших вождей поражу я копьем,
Ковуса ж велю я повесить живьем.
192
■ам


Ну кто здесь боец? Кто готовится к бою?
Могу с ним сразиться я схваткой любою!»
Он смолк, ждет ответа, ответа все нет.
Одно лишь безмолвье он слышит в ответ.
Пригнулся с копьем он пред полными страха И семьдесят кольев он вышиб с размаха
Из твердой земли и, качнувши шатер,
Край царственной ставки на землю простер.
Тревогу трубят. Из-под шахского крова Вождям посылается царское слово:
«Скачите к Рустаму, скажите, о львы,
Что тюрок могуч и что немощны вы!
Что всадника нету в Иране, который Сразился бы с тем, кто разрушил бы горы!»
И Туе от Ковуса помчался. Рустам Внимает призывным, тревожным словам.
«Да, — молвил Рустам, — властелины, не скрою, Меня приглашают иною порою.
Зовут и к пирам, и к сражениям, но Ковусу лишь в бой меня звать суждено!»
Велит он, чтоб взнуздан был конь его скорый, Но только лишь вдаль устремил свои взоры,
Он видит: примчался к шатру его Гев,
И спешился вмиг и, вокруг поглядев,
Взнуздал уже Рахша. Вся в криках равнина. «Скорее, скорей!» — слышен возглас Гургина.
Для Рахша броню Гев приподнял, потом Ремень к булаве прикрепляет Руххом.
«Не медли!» — друг к другу несутся их крики. И, слыша в шатре эти крики, великий
Подумал Рустам: «Или там Ахриман?
Ведь смертному так не встревожить их стан».
Свой панцырь покрыв леопардовой шкурой, Поправил кушак и с улыбкою хмурой
193


На Рахша вскочил, приказавши: «Пусть тут Бойцы Заворы всю охрану несут!
И ты, Завора, — он добавил, — ни разу Не следуй другим, не внимай их приказу».
Он выехал. Рахша он сдерживал шаг,
И рядом везли его воинский стяг.
И, видя сухрабовы руки и плечи,
Он молвил Сухрабу: «Внемли моей речи:
Для боя отъедем подальше с тобой,
Чтоб нам не мешали вести этот бой».
И тотчас Сухраб, потираючи длани,
Поехал навстречу, готовый заране
К такому призыву. Он молвил: «Вдвоем Один на один мы наш бой поведем.
Не надо туранцев, иранцев не надо.
Схватиться с тобой — мне одна лишь отрада.
Тебе ль одолеть мою мощь и мой жар!
Тебя ведь повалит один мой удар!
Хоть мощь в твоих мышцах, и в длани, и в вые,. Но годы на них налегли роковые».
Рустам поглядел: юный витязь румян,
Безмерны ремни его медных стремян.
И юноше молвил: «Ты нежен и молод.
Под солнцем — тепло, под землею же — холод!
За долгие годы — вождей и войска Бросала на землю вот эта рука.
И дэв, мне грозивший, смыкал свои веки,
Но наземь повержен я не был вовеки.
Коль выйдешь живым ты из боя со мной,
Не бойся ни тигров, ни твари иной.
Моря моим битвам дивились и горы,
И видели звезд полуночные взоры,
Что сделал с туранскими ратями я.
Весь мир покорила мне доблесть моя!
194


Но жалость к тебе мне сейчас не велела Желать твою душу исторгнуть из тела.
Туранцев оставь. Сдайся лучшей судьбе.
В Иране не знал я подобных тебе».
И слушал Сухраб, и как будто бы прямо Летел он душою к призывам Рустама:
«Тебя я спрошу... ты, чей царственен щит...
Но пусть в твоем слове лишь правда звучит, —
Откуда ты, где ты под солнечным светом Возник на земле? Ты порадуй ответом.
Рустамом ты мнишься мне, думаю я,
Найрама тебя породила семья».
Ответил Рустам: «Видишь ты не Рустама.
Нет, я не из рода великого Сама.
Рустам — это князь, я же воин простой.
Мне не дан венец, не дан трон золотой».
Сухраб был в надежде, — не стало надежды, Как будто на мир тьма надвинула вежды.
1 Бой Рустама с Сухрабом
И ехал Сухраб страшный бой принимать,
Все думал о том он, что молвила мать.
Взяв копья, к долине подъехавши гладкой, Схватились они своей первою схваткой.
Когда же их копий сломались концы,
Налево коней повернули бойцы,
И бой на мечах они подняли. Стали Взлетать вихри искр из индийской их стали.
Мечи раскрошились: удар их был яр.
Не Страшный ли суд был их каждый удар?
Подняв булавы, потянувшись упруго,
Бойцы поражать ими стали друг друга.
И оба в смущенье: ведь их булавы Погнулись, качнулись их кони, — их львы!
195


И вот уже в бронях разодранных кони,
И в дырах на витязях тяжкие брони.
И кони стоят. И Рустам и Сухраб Сидят в неподвижности; каждый ослаб.
Их тело в поту, пыль во рту, и от жажды Язык их потрескался. Сумрачен каждый.
Они вдалеке друг от друга. Тяжка Отцу его горесть, а сыну — тоска...
...О мир! Не понять твое странное дело: Творя, разрушаешь ты каждое тело.
Глядят эти двое, а где же любовь?
Их разум умолк, их безмолвствует кровь.
Детенышей, верь, не узнать не могли бы Ни лани в горах, ни под волнами рыбы.
Лишь, злобой и страстью горя, человек На сына, меж чуждых, не вскинул бы век.
Подумал Рустам: «Как он лют в ратоборстве. Лишь тигров я видел в подобном упорстве.
Я Белого дэва вот в этих руках Сжимал, а сегодня внушает мне страх
Безвестный, не рыскавший по свету, воин Не дравшийся с теми, кто славы достоин.
Довел он до устали длань мою в час,
Когда наши рати взирали на нас...»
Когда два коня отдышались и снова Их сила была к новой схватке готова —
И юный, и тот, кто уже постарел,
Решили узнать силу яростных стрел.
Но как они вред причинили б друг другу, Стреляя в броню или метя в кольчугу?
И, сблизившись, в злобе сцепились они. Скрипят в их руках поясные ремни.
Великий Рустам с силой мышц небывалой, Могущий срывать и разбрасывать скалы,
196


■Т1
►
|Т|
|Т|
!▼!
■4
Желал, чтобы мощь его длани смогла Сухраба за пояс поднять из седла.
Иль нету в нем силы, иль пламени — в жилах? Он юношу наземь низвергнуть не в силах!
Он выпустил стан этот юный из рук:
На диво он ловок, силен и упруг!
'Разъехались всадники. В устали оба.
Но все же Сухраб — закипела в нем злоба —
С крюка булаву вновь срывает, коня Сжимает ногами и, полный огня,
Врага по плечу ударяет. Но боли Не выдал Рустам. И на битвенном поле
Смех слышен Сухраба: «Тебе ведь не в мочь Принять два удара! Отъехал бы прочь!»
И оба в смятенье пред силой чудесной,
И словно земля стала витязям тесной.
Глаз^ друг от друга отводят; смутны Их темные души, их думы черны.
И прянул Рустам на туранцев, — к добыче Так прядают барсы, взалкавшие дичи.
Коню отпустив ременные бразды,
Сухраб на иранские мчится ряды.
Напав на иранцев, могучей рукою Он к вечному многих принудил покою.
На знать, на бойцов нападал он, как волк,
И крик их смятенья не молк и не молк.
Тут понял Рустам, что немало для шаха Несет тяжких бед, не имеющий страха
Туранец, чья грудь под кольчугой, чей меч В руке, такой мощной, все может рассечь.
И быстро, туранский строй бросивши ратный, Он мчится к иранцам дорогой обратной.
И вот он — Сухраб! Рубит вновь он и вновь. Вокруг него прах обращается в кровь.
197


В крови стремена его, руки и латы.
Он — лев, опьяненный добычей богатой.
И, видя всю кровь, все творимое там,
Рыкающим львам стал подобен Рустам.
Кричит он взбешенный: «Эй, тюрок! С тобою Никто приступить не намерен был к бою.
Меня ты не кличешь, от страха умолк,
А в мирное стадо ворвался, как волк».
И голос Сухраба, как рокот потока,
Гремит: «И туранцы стояли далеко
От нашего боя. Ты первый хотел,
Чтоб конь твой вспененный на них налетел».
Промолвил Рустам: «Тень уж землю затмила.
Лишь вновь над землей встанет пламень светила,
Тут плаху иль трон ты увидишь. Лучу Дано освещать мир, покорный мечу.
Будь здрав! Ты копьем уже колешь умело,
И луком владеть уже можешь ты смело.
Ступай! Минет ночь, вновь сойдемся вдвоем,
Вражды нашей меч вновь сюда принесем».
С ухраб и Рустам возвращаются каждый в свой лагерь, рассказывая о прошедшем бое и дивясь силе своего соперника.
Сухраб одолевает Рустама
Лишь ворона мрака убив, без усилья Свет солнца раскрыл лучезарные крылья, —
Рустам в шкуру тигра облекся; вот он На Рахше. И Рахш его, словно дракон.
На ту, в два фарсанга, меж ратей поляну,
Что страшной является каждому стану,
В сверкающем шлеме, в горящей броне Рустам выезжает на мощном коне.
О страсть к превосходству! Нет горше напасти! Избавь нас, господь, от сей гибельной страсти!
198


Всю ночь был с друзьями Сухраб на пиру.
Он слушал стихи и на лютнях игру.
«Тот муж, — он промолвил Хуману, — с которым Мне велено драться судьбы приговором, —
» Он ростом с меня, и широк он в плечах.
И в сердце его не вселяется страх.
Равны наши груди — в них равная сила,
Одно бы могло их измерить мерило.
Любовь меня нудит к его стременам Припасть. И я чувствую по временам,
Что жаром стыда мои щеки согреты.
Все мнится: отцовские вижу приметы.
Все мнится, что вижу Рустама. Ну, кто ж, Скажи, на него был бы больше похож?
Бороться с отцом никому не пристало, безумный! Ужель все начну я сначала?
«Нередко в сраженьях, — ответил Хуман, —
Я видел Рустама могучего стан.
Припомни, беседу ведь вел я с тобою О том, как владеет Рустам булавою.
На Рахша похож конь бойца, но не та И поступь его, и не та красота».
Лишь вышла заря, свет все множа и множа,
И встали все воины с жесткого ложа,
В доспехи Сухраб обряжается, но В уме его — битва, а в сердце — вино.
Кричит он и по полю мчится он в скаче,
Подняв булаву с головою бычачьей.
И весело молвил Рустаму (точь-в-точь,
Как будто бы с ним пировал он всю ночь):
«Поспал? Отдохнул? Ну зачем же тобою Душа твоя вновь принуждается к бою?
Прочь стрелы! Пусть будут они не в чести!
Ты мстительный меч свой к земле опусти!
199


Сойдем же с коней! За веселою чашей Утешим друг друга беседою нашей.
Пред господом в дружеский вступим союз, Раскаемся в прошлом для дружеских уз.
Пускай в ратоборстве сойдутся другие,
Мы — мира отпразднуем дни дорогие.
К тебе вся душа моя рвется! С трудом Пред битвой справляюсь я с тяжким стыдом.
Я вижу, что ты из великих. Беседой Порадуй! О роде великом поведай!
Скажи как зовешься? Мне имя открой.
Так должно: ведь вышел со мной ты на бой.
Не ты ли внук Сама? Не ты ль сын Дастана? Не сам ли Рустам ты из Забулистана?»
«Боец говорливый! — Рустам отвечал, —
Я бой от беседы всегда отличал.
Вечор уговор был о битве. Обману Не сдамся. Оставь! Слов я слушать не стану.
Ты юный, а я ведь не мальчик. Итак —
На бой! Для него затянул я кушак.
Каков же исход будет схватки — про это Известно создателю мрака и света.
И в высь восходил и спускался я, —все ж Всегда были чужды мне хитрость и ложь».
Промолвил Сухраб: «Все же — ведай об этом — Мне жаль, что моим ты не внемлешь советам.
Старик! Я хотел бы, чтоб в должный свой час На ложе домашнем ты мирно угас,
Чтоб скорбный наследник сложил твое тело В тиши гробовой у родного предела.
Но предал ты душу клинку моему.
Что ж! Волей небес я ее отниму!»
И наземь с коней они сходят и снова Вся сила их рук для боренья готова.
200


К утесам своих привязавши коней,
В бой вышли они — темной тучи темней.
Как львы, они в схватке сцепились. Вспотели Их лбы, рдела кровь на изодранном теле...
И вот уже запад стал сумрачно ал.
То верх брал один, то другой побеждал.
Как слон боевой был Сухраб, и могучий Он прядал, как барс разъяренный, прыгучий.
Рустама схватил он за пояс, да так,
Что мог бы скалу его сдвинуть кулак!
Вражд^ его — пламенна, воля — упряма.
На землю швырнуть он желает Рустама.
Он сжал его, кверху его устремя,
И наземь Рустама повергнув плашмя,
И, радуясь в злобе Рустама бессилью, —
На грудь его сел, весь покрывшийся пылью...
Порою так лапы огромного льва Онагра сожмут — и он дышит едва.
Сухраб, чтоб Рустаму конец был положен, Вмиг выхватил острый кинжал свой из ножен.
Он голову хочет Рустаму отсечь,
И слышит Рустама нежданную речь:
«Тебе я сказать что-то должен, о воин, Который всей славы великих достоин:
Иной между славных обычай, закон,
Он всеми веками для нас утвержден.
Когда в поединке могучий другого Могучего свалит, когда уж готова
Рука его голову снять у врага,
Он должен сдержаться. Пускай и строга
Нам воля обычая, все же ей следуй.
Лишь только с вторичною, с новой победой
Ты голову можешь врагу отрубить, —
Вот мощных обычай, — его не избыть».
14 Антология таджикской поэзии
. 201


Так думал избегнуть он лапы дракона.
Была лишь в речах вся его оборона.
И юный поверил, не мог заглянуть
Он в глубь этих слов, в их потайную суть.
Мы знаем о духе открытом, широком Всех юных. И было так велено роком.
Отпущен Рустам, а Сухраб... да ужель Он бросит охоту? Он видит газель
В недальной степи, — ив отрадной ловитве Он думать забыл о неистовой битве.
И в степь вслед Сухрабу Хуман прилетел На быстром коне. Все узнать он хотел.
И слышит — едва лишь их сблизились кони — Про речи Рустама о старом законе.
«Ты жить расхотел? Иль пришла череда Тебе погибать!— он воскликнул. — Беда!
Мне жаль твоих рук многомощных и выи!
Мне жаль, что сомкнешь ты глаза огневые!
На льва ты накинул тенета, но все ж Его отпустил, не всадил в него нож!..
Поступок худой, лишь сойдетесь вы снова,
Тебе самому не принес бы худого!
Ведь некий властитель сказал: «О Сухраб,
Врага опасайся, коль даже он слаб!»
Так молвил Хуман и гневливо, и строго. Потупился юный: в нем снова тревога.
Но все же Хуману сказал он: «Сотри С души своей смуту, дождемся зари.
Лишь только он явится, — думать я смею,
Что вновь под ярмом я согну его шею.
И кинул он степи, в свой стан поспеша,
В нем тайной досадой смущалась душа.
Рустам встал с земли. Знайте: каждому взору Являл он собою железную гору.
202


Неспешно, к бегущему шел он ручью.
Да! Вынес из битвы он душу свою.
Когда пот и кровь смыл с лица он и с тела, Душа его богу предстать захотела.
Просил он победы, и силы просил,
Не ведая неба таящихся сил,
Забыв, что крутясь, небосвод величавый Сорвать с него может венец его славы.
I 	Рустаму, в былые еще времена,
1 	Такая творцом была сила дана,
Что, часто на горные выйдя увалы,
Ступнею своей он продавливал скалы.
И клял сам Рустам мощь безмерную ту, Которую сдерживать невмоготу.
И мощь не могла ему быть на потребу!
И в горьких слезах обращался он к небу,
Моля эту мощь от него отвести,
Чтоб смог он ступать по земному пути.
Услышал творец его возглас: «Помилуй!»
И, добрый, умерил безмерную силу...
Теперь же, когда был повержен во прах,
Когда поединок вселял в него страх, —
С мольбой он взывал к всемогущему богу: «Рабу своему ниспошли ты помогу!
Верни мне ту силу, великий господь,
Которой ты встарь наделил мою плоть».
И внял ему бог, с неба вымолвил слово,
И все, что он отнял — вернул ему снова.
Все ж, бледный, и трепет в душе затая,
Шел на поле боя Рустам от ручья.
Тогда еще с луком за быстрой газелью Вскачь мчался Сухраб, весь отдавшись веселью.
Конем его серым простор был изрыт,
И прах возлетал из-под быстрых копыт.
14
203
НЛ1


Увидел Рустам, что он в чванстве безмерном Гарцует, — и мыслит: «Не может быть верным
Победный исход моей битвы», — и он В раздумье о схватке был весь погружен.
И встретил Сухраб, покидающий степи,
Рустама и, разума сбросивши цепи, —
О юности ветер! — погнал скакуна К врагу, — и ему мощь Рустама видна.
«Эй! Смерть тебя взять не была ли готова? — Кричит он. — Как смел ты явиться мне снова!
Ты львиных когтей избежал! Почему Ты снова идешь по пути моему?
Путь выбрал неверный!» — И снова на склоне Нагорья их ждут многомощные кони.
Вновь рок беспощадный над их головой Свершает, грозя, путь назначенный свой.
Коль злобных зубов он блеснет нам оскалом, — Стать воском покорным всем каменным скалам!
Рустам убивает Сухраба
И время пришло. И схватились они,
Друг другу зажав поясные ремни.
И только лишь мощный схватился с Сухрабом, Не небо ль Сухраба вмиг сделало слабым?
И выю его леопардову — глянь! —
В персты загребает рустамова длань.
И согнут он враз — и судьба возгласила,
Что час наступил, что ушла его сила.
И наземь его повергает Рустам,
И, зная, что враг не останется там, —
Он тотчас, в порыве еще небывалом,
Сыновнюю грудь рассекает кинжалом.
Когда жажда крови пошутит с тобой,
И ты омрачишь свой клинок голубой,
204
■▼а


«В крови будешь сам! — молвит с облака голос.— Пронзит, как клинок, тебя каждый твой волос».
Сухраб застонал, припадая к земле;
Забыл' он о благе, забыл он о зле.
Сказал он: «Я сам, сам наказан собою,
^ Я дал тебе власть быть моею судьбою.
Не ты виноват, что вознес и что вот Убил меня этот горбун-небосвод.
Моим однолеткам — резвиться, как птахам,
А я... с головою укроюсь я прахом.
Вручила мне мать знак отца: полюбил Отца своего, — вот и дни загубил.
Все ждал, чтоб отцово лицо мне предстало,
Искал я его, — вот и жизни не стало.
И муке моей еще нету конца,
И я не увидел отцова лица.
Теперь, хоть бы рыбой под рябью плескучей Ты скрылся иль скрылся б за черною тучей,
Иль в небо высоко ты всплыл, как звезда,
Иль солнце б затмил, — мой отец и тогда
Тебе отомстит в гневе быстром и пылком,
Узнав, что упал я на землю затылком.
Но кто-то меж славных, я ведаю, есть,
Кем будет Рустаму доставлена весть
О том, что Сухраб и повержен и брошен,
Что им об отце каждый встречный был спрошен».
Все слышит Рустам и стоит недвижим.
Мутится в очах, тьма нависла над ним.
Стоит недвижим... пошатнулся он... слабым Он стал, он упал, он лежит пред Сухрабом.
Очнулся, взирает и вымолвил он —
Слова его — вопли, слова его — стон:
«Скажи, что за знак у тебя от Рустама, —
Чье имя да скроется в сумраке срама! —
205


Ведь я, я — Рустам! Я б желал, чтоб в слезах Взирал мой отец на кровавый мой прах!»
Он волосы рвал, вся в нем кровь бушевала, Взывал он во власти нежданного шквала.
И внемля всем воплям Рустама, — во мрак Сухраб погрузился, а следом он так
Сказал: «Ты Рустам? Так бесстыдным ударом Меня ты поверг, был ты гневным и ярым.
А я ведь молил тебя, увещевал,
Но ходу любви своей ты не давал,
Сломи же застежки брони моей... Смело!
Скорей!.. Огляди мое белое тело.
Мне на руки глянь — были мощны они,
Взгляни на свой знак, как мы схожи, взгляни.
Вошла ко мне мать, лишь в литавры забили, Ланиты ее окровавлены были.
Испугана всем, чем грозила война,
Мне на руку оникс надела она.
Сказала: «Храни! И надень-ка потуже!
То отчий подарок — он службу сослужит.
Сослужит... сейчас... когда битве конец И сына бессильным увидел отец».
И в оникс вперяя зрачки огневые,
Рустам рвет одежды свои боевые.
Он стонет, и стоны услышишь вдали,
Лицо все в слезах, голова вся в пыли.
Кричит он: «Растерзан моею рукою Храбрец, вознесенный молвою людскою».
И молвил Сухраб, что лежал недвижим:
«О! лучше б слезам и не литься твоим!
Что нужды стонать и рыдать и метаться?
Коль стало все так, — так должно было статься».
И солнце к закатным сошло облакам.
А мощный Рустам не вернулся к войскам!
206


■▼I
►
■▲I
Сто воинов знатных, предвидя любое,
Выходят для поисков на поле боя.
Вон там два коня, — ив пустой кругозор Напрасно тревожный вперяется взор.
Уже поднимаются в небо созвездья,
Но нету Рустама на поле возмездья.
И в мыслях — исходы боев роковых:
Рустам не в седле, — так Рустам — не в живых.
И хлынули к слуху Ковуса их стоны:
В Рустаме не стало ему обороны.
От края до края в смятенных войсках Вздымаются вопли — в них горе и страх.
Царь молвил, — и грохот литавров несется И труб. И он Туса призвал, полководца.
Сказал: «Чтоб оседлан был тотчас верблюд! Пусть мчится гонец, пусть мне вмиг донесут
О всем, что свершилось там на поле брани,
Ведь слезы родит и стенанья в Иране
О смерти Рустама проплывшая весть.
Для битвы с Сухрабом — кто ж ныне тут есть?
Придется блуждать мне, подобно Джамшиду. Обозы в горах... Из равнины я выйду...
Нельзя тут остаться, растянута рать.
Всю мощь мы должны воедино собрать».
В тот час, как всех гнуло нежданное лихо, Сухраб говорил мощнотелому тихо:
«Теперь, как расстался с путем я земным,
То все для туранцев уж стало иным.
Ты сделать, любя меня, должен— так надо, — Чтоб войску туранцев была бы пощада.
Ведь мне оно верило, я захотел,
Чтоб кони вступили в иранский предел.
Ты сделай все так, чтоб оно не страдало,
Быть добрым к нему тебе ныне пристало.
207


Так много надежд я давал им благих,
Так часто я тешил посулами их.
Твердил им: «С отцом повстречаюсь, — ив мире Цари позабудут о царской порфире.
О витязь, я жизни не видел конца,
Не ведал, что смерть я приму от отца!»
Спирало дыханье Рустаму от горя,
И вздохи вздымались, со вздохами споря.
В седло он поднялся, но снова, но вновь,
Текли его слезы, из сердца шла кровь.
И вот он к войскам, что кипели, как волны, Подъехал смятенный и ужаса полный.
И каждый воитель, узрев его лик,
Склонился, к земле своим ликом приник.
И богу хвалы они шлют и молитвы:
Живым предводитель вернулся из битвы.
Но лоб его пыльный стал виден для всех И голая грудь, и раскрытый доспех.
И все вопрошают: «Что сталось? Поведай!
Почто ты в смятенье? Пришел ты с победой!»
О страшном деянье, дрожащий, без сил,
Сказал он: «Любимого сына сразил».
И вздохами все переполнились груди.
Над ним, обессиленным, плакали люди.
Вельможам сказал он: «Мне верьте, — в сей час Я тело утратил, и дух мой угас.
С туранцами битв не желайте в гордыне. Довольно того с них, что сделал я ныне.
Направился к сыну сраженному он,
И вновь он над сыном простертым склонен.
И с Тусом пришел за вельможей вельможа. Гударз, Гуждахам — все у смертного ложа
И ратники в поле раскрыли уста,
Их речь о любимом грустна и проста.
208


!▼!
1Т1
!▼!
|Т|
'▲I
Твердят о скорбящем и просят у бога:
«Утешь ты печаль его, хоть бы немного!»
«Я сброшу презренную голову с плеч!» —
И хочет Рустам свою шею рассечь.
На длани его, что кинжал зажимала,
Повисли мужи: «Не изменишь нимало, —
Промолвил Гударз, — ты Сухраба удел,
Хотя бы всю землю ты дымом одел».
Хоть ранишь себя сотней взмахов кинжала,
Не вынешь из сына смертельного жала.
Коль небо решит — он останется жить.
И ты будь в живых, чтобы с сыном дружить.
Погибнет он — вспомни, как сказано: «Верьте: Родившийся — предназначается смерти!»
Для смерти мы все — лишь охотничья дичь. Короны ль на свете сумел ты достичь,
Бродяга ль ты — скроешь ты голову в прахе. Пред будущим темным не все ли мы в страхе?
Кто знает, какие нам сроки даны?
От спутницы нашей мы смуты полны.
Всем смерть нежеланна! Влекущийся к бою, Вседневно мы плакать должны над собою!»
Рустам просит бальзама у Ковуса
И молвил Гударзу с мольбою герой:
«К Ковусу спеши, все ему ты открой.
Владыке, под сенью шатрового крова,
Все так передай ты от слова до слова:
«Я сына родного кинжалом пронзил, —
Ах, лучше б кинжал самому мне грозил!
Коль помнишь дела мои, ты свою жалость Ко мне устреми, помоги мне хоть малость.
В твоем тайнике есть целебный состав,
Он мощен всей силой неведомых трав.
209


Пускай доброты своей царской избыток Пошлет в винном кубке мне этот напиток.
Коль будет мой сын бытием одарен,
Со мной заодно он прославит твой трон».
Гударз не промедлил, помчался он разом.
Смутил он царя этих слов пересказом.
«Ну кто же, Гударз, — царь ответил ему, — Дороже Рустама венцу моему?
Рустаму, поверь, не хочу я несчастья.
Он вечно достоин почета, участья.
Но ежели я свое снадобье дам И к жизни вернет великана Рустам, —
Сухраб для отца будет крепкой опорой,
А мне будет... гибелью, думаю, скорой.
Когда отплатить мы ему захотим За зло — то отплатится нам же самим.
Припомни — сказал он: «Ковус — кто он? Впрочем, Он царь. Туе — ничто». Нет, Гударз, не упрочим
Союза с Рустамом; для сил его нет Простора у нас. Ему тесен весь свет.
Всегда ль привлеку я его своим троном К походам своим иль к своим оборонам?
Не раз он был спесью своей обуян,
Не раз он пред войском позорил мой сан.
Коль вместе он с сыном прибегнет к насилью,
То будут владеть мои пальцы лишь пылью.
О муж! Ты к нам знанье и опыт принес,
Ты знаешь, Сухраб ведь о нас произнес:
«Сняв тысячу знатных голов, — так с издевкой Сказал он, — царя познакомлю с веревкой».
Гляди! Коль во здравии будет Сухраб,
То каждый иранец согнется, как раб.
Правитель, врага укрепляющий, — в мире Презренье родит к своей царской порфире».
210


яда
И понял Гударз, что царя не пронять,
Вскочил на коня и к Рустаму опять
Вернулся и крикнул: «Душа у Ковуса,
Как зелье зловредное, горького вкуса.
Приязни к друзьям не согрет он лучом,
Терзанья всех смертных ему нипочем.
Пойди к нему ты, разгони своей речью Всю мглу его помыслов нечеловечью!»
По просьбе Рустама, для сына готов Поставленный наземь узорный покров.
Отдав указанья, к цареву престолу Рустам вышел пеший, склонившийся долу.
Но кто-то поспешно, — а кто и не весть, —
Рустама догнал и принес ему весть:
«Сухраб нашей жизни покинул границы,
Он просит, Рустам, не дворца, а гробницы».
Рустам горько оплакивает убитого им сына. Кай-Ковус по его просьбе прекращает войну с туранцами и не преследует их.
Тахмина узнает об убиении Сухраба
И криком туранский предел оглашен. Кричат, что Сухраб в ратоборстве сражен.
И царь саманганский услышал — и вежды Воздел он, свои разодрал он одежды.
И к матери весть прибежала гонцом.
Сражен ее сын и сражен он — отцом.
И в буйных стенаниях рвет она ткани И мечется в клекоте бурных рыданий.
Рубашки разодранной красен лоскут,
По белому телу рубины текут.
Все вопли, казалось, исторгнула разом:
То вся обмирала, утративши разум,
То кудри, чей черный так блещет отлив,
Она вырывала, на длань накрутив.
211


Ланиты в крови, и порою слабело И падало наземь усталое тело.
На лоб свой она черный сыпала прах,
И до крови руку сжимала в зубах.
Свечу зажигала и в пламени алом Всю черную косу сожгла над шандалом
И стонет: «О сын, павший наземь ничком,
О, где ты кровавым прикрылся песком?
Бездомный! В плену! Обессиленный в муке! Прославленный! В прахе раскинувший руки!
Всё мысли мои мчались в дальнюю ширь,
По миру ты скачешь, о мой богатырь...
Всё вдаль я взирала, в надеждах упряма,
Всё вести ждала от тебя, от Рустама.
Ты ищешь отца иль нашел, — и домой Спешишь ты вернуться, о сладостный мой!
Могла ли я знать, что меч яростный прямо В грудь сына вонзился по воле Рустама!
Как жалостью был не удержан Рустам К рукам твоим, к стану, к прекрасным чертам?
Почто ж это небо, почто захотело,
Чтоб метил Рустам в это славное тело!
Растила тебя я, огонь мой не чах Ни светлыми днями, ни в долгих ночах.
Ты кровью забрызган! Мне в горести мнится:
Из крови на теле твоем власяница!
Кого ж я, о сын мой, теперь обниму?
О, кто станет горю внимать моему?
Кому эту боль я открою и горе?
Кого позову я в подлунном просторе?
О сын мой! Ты на поле брошен во прах, —
Ты — там, не в чертоге своем, не в садах!
Искал ты отца, ты войскам был помогой,
Да вот — на могилу набрел ты дорогой!
212


Ты в мир безнадежный с надеждой глядел! Уснул ты! О горе! Где горю предел?
Зачем же пред тем, как отец твой кинжалом Не сделал твой бок среброблещущий алым,
Тот камень, который дала тебе мать.
Ему не успел ты, мой сын, показать?
Припомни, о сын, я Рустама приметы Тебе разъясняла. Был мыслями где ты?
Теперь без тебя я осталась одна,
Тоской переполнена, мукой полна!
В поход я с тобой не пошла, — и до срока Ты бросил меня, стал ты игрищем рока.
Рустам, издалека узнавши меня,
Нас обнял бы, нежного полон огня.
Отброшен бы меч был воителем смелым,
И воздух впивал бы ты всем своим телом!»
И мучит себя она, муки полна,
И хлещет ладонями щеки она.
Твердит: «Стала с сыном навек разлученной, — Улегся он с грудью, мечом рассеченной».
И внемлют все муке в безумных речах,
У всех, ей внимающих, слезы в очах.
Все падала наземь, рыдая все глуше,
Своим униженьем терзая всем души.
Все падала наземь, как мрамор бела, — Казалось, вся кровь из нее истекла.
И снова, очнувшись, о всем неизбытом Все шепчет, все шепчет о сыне убитом.
Кровь сердца, казалось, иссякла вконец, —
Но вот в ее пальцах сыновний венец.
И стонет над ним, над венцом исполина,
И «царственным древом» зовет она сына.
И вот говорит она с борзым конем:
Сухрабу ведь мил был своим он огнем.
213


И ею прижата, всем людям на диво,
К смятенному сердцу понурая грива.
И лоб скакуна ее кровью облит,
И кровь уже льется у конских копыт:
Поникла она, свои щеки готова Тереть о копыта, царапать подковой.
Вот царские ризы Сухраба качать,
Как будто младенца, пытается мать.
Вот стрелы его, и подлатник, и латы,
И меч, и копье в свои вносит палаты.
Все бьется, все бьется о них головой,
Все зрит она руку его с булавой.
Внесенному шлему кричит и кольчуге:
«О лев! Мчался к битве ты, словно к подруге!»
Узду принесла, стремена его, щит И голову стременем бьет и кричит.
Аркан, что для сына готовила к бою,
Все мечет, все мечет она пред собою.
Коню отсекла половину хвоста И гривы прекрасной, что никла, густа.
Все роздала бедным, от горести тая.
Вся роздана утварь ее золотая.
Замкнула дворец она, сбросила трон,
И пал, опрокинулся с грохотом он.
И двери все черным покрыв, как пристало, Сказала: «Чтоб даже помину не стало
От мест пированья! Разрушьте их в прах!
Ведь сын на пирах возмечтал о боях».
Надела покровы с окраскою Нила,
Но синяя ткань цвет кровавый хранила.
И в горе — ведь горестней нету невзгод! —
По смерти Сухраба промаявшись год,
Скончалась, душа ее где-то далече С Сухрабом бестрепетным жаждала встречи.
214


Книга Исфандиора1
Захватив Балх, Арджасп убивает престарелого отца Гуштаспа благородного Лохраспа, передавшего сыну свой трон. Гуштасп посылает мудрого Джамаспа с поручением снять с Исфандиора оковы и просить его о помощи. Исфандиор, после настойчивых просьб и увещеваний Джамаспа, спешит на помощь отцу и родной стране. После этого он по приказу отца, все еще медлящего с выполнением клятвы о передаче ему трона, совершает множество подвигов, убивает Арджаспа и наконец возвращается к Гуштаспу и требует выполнения данного ему слова. Лицемерный Гуштасп предлагает ему предварительно привести скованного по рукам Рустама. Исфандиор возмущен, но вынужден подчиниться воле отца. Он шлет к Рустаму своего сына Бахмана с извещением о воле Гуштаспа. Рустам встречается с Исфандиором и приглашает его к себе. Исфандиор заявляет, что он сам позовет его к себе на пир. Но приходит вечер, и пирующий Исфандиор не сдерживает слова. Рустам непрошенным гостем является в ставку Исфандиора.
Исфандиор просит прощения у Рустама
Встал в стременах Рустам железнотелый, И ржанье Рахша степью полетело.
И вновь громадный — над Хирманд-
рекой
Возник Рустам из темноты ночной.
А за рекою воины толпились,
Смотрели, восхищались и дивились.
И толковали: «Только древний Сам Таким был прежде, как теперь Рустам.
Он, как утес, огромен мощным станом.
А Рахш его сравним лишь с Ахриманом.
Как видно, царь рассудком помрачен, Что на Рустама сына выслал он.
Стар, а сокровищ алчет и не знает, Какое он сокровище теряет!»
Вступил Рустам в исфандиоров стан.
И встал ему навстречу Руинтан.
Сказал Рустам: «Эй шах! Тобой закон, Тобой обычай новый заведен!
Я гость твой званый. В чем моя вина, Что гость не стоит твоего вина?
Зеликим кажешься ты сам себе.
Мнишь — нет в подлунной равного тебе.
Ты, видно, ни моих великих сил,
Ни знаний, ни ума не оценил.
Но вспомни: в мире знают все Рустама! Я —светоч, озаривший трон Найрама!
Когда встречали сильные в бою Воинственность мою и мощь мою,
Все убегали, боя не приняв,
Мечи и луки в страхе побросав.
Таких, как муж Комус, подобных львам, Связал я по ногам и по рукам.
Таких царей, как чинского хакана Я на скаку хватал петлей аркана.
Веками охранял я Кайев трон,
Плечом Рустама подпирался он.
Так знай: нет лжи в рустамовых устах! Передо мной не зазнавайся, шах!
1 Книга Исфандиора начата Дакики (см.) и завершена Фирдоуси.
215


ЦТВВТ1 ► ■ В4НА1
1ТЕЯТ
Я сам хочу согласия с тобой,
Чтоб вечен был престол высокий твой.
Я не хочу, чтоб шах, как ты, прекрасный,
Из-за меня теперь погиб напрасно.
Великий Сам был пращуром моим.
Львы в страхе покидали лес пред ним.
Живая память в мире я о Саме,
Эй, царь, первейший меж богатырями!
И я за подвиги прославлен был,—
Со злом я в мире дружбы не водил.
Я горы вынес тягот и трудов,
Вселенную очистил от врагов.
Хвала творцу, — минули те года!
Хвала судьбе, что привела сюда
Тебя, мой шах, прекрасный и счастливый, Защита верных, мститель справедливый».
Ответил, засмеявшись, Руинтан:
«Эй, славный воин, — мира пахлаван!
Вот ты обиделся. Но неужели Ты не увидел в этом доброй цели,
В том, что тебя на пир не пригласил? День жаркий был, и путь не близкий
был,—
И я тебя тревожить не хотел.
Вот и решил я, в твой вступив предел,
Сам с извинением притти в твой дом Назавтра с первым утренним лучом.
Увидеть думал все Найрама племя, Возрадоваться сердцем хоть на время.
Но на себя ты принял этот труд —
И счастлив я, что ты со мною тут!
Садись! Осушим чашу Кайянида.
И пусть навек забудется обида!»
Он слева место гостю указал,
Дабы Рустам собранье украшал.
Гость молвил: «Место мне не подобает. Там сяду я, где сердце пожелает!»
«Встань!— тут сказал Бахману Руинтан.— Пусть сядет справа славный Тахамтан».
Встал с трона сын любимый властелина, Над бровью — скрытой ярости морщина.
И, гнев его безмолвный разглядев,
Едва сдержал Рустам внезапный гнев.
Сказал царевичу: «Глаза открой! Получше разгляди — кто я такой!
Ты в непомерной гордости своей,
Видать, забыл — эй, царь богатырей.
Что я Рустам! Воинственного Сама Я внук, я правнук древнего Найрама!
Тот Сам — из рода он Джамшеда был! Тот Сам — светлей был солнца и светил!
Пусть рядом места нет у нас с тобой,
Со мною — разум, дух бесстрашный мой!
С Ковусом, Сиявушем, Кай-Кубадом И с Кай-Хисравом знаменитым рядом
Я сиживал, как равный, на пирах.
Так подобало при былых царях!»
И сыну приказал Исфандиор Престол поставить, постелить ковер.
Сказал: «Садись, мой гость, с душой
веселой!
Век буди здрав! — достоин ты престола!»
И сел Рустам на ложе золотое,
С плодом в руке, но с гневною душою.
Тогда сказал Рустаму Руинтан:
«Эй, львиносердный мира пахлаван!
216
■а!


Я слышал от мобедов-стариков,
От мудрецов сказания отцов,
Что Золь — не благороден родом он, Что он не Самом, дэвом был рожден.
Сказали, будто день его рожденья Сочли предвестьем светопреставленья —
Так черен он, так безобразен был,
Что скорбью сердце Сама сокрушил.
И Золя приказал во гневе Сам На взморье кинуть пищею орлам.
В тот день Симург над взморьем
пролетал
И плачущего Золя увидал.
Взялк в когти и унес на кручи скал,
Где выводок Симурга обитал.
Унес в гнездо свое и бросил там Его на расклевание птенцам.
Птенцы, разинув клювы, набежали,
Но испугались, Золя есть не стали —
Так он был мерзок и противен им. Остался Золь несчастный невредим.
Хоть сам Симург был голоден,— он
тоже
Не съел дитя с эбеновою кожей.
И ползал Золь подле гнезда его,
Не радуя обличьем никого.
Нагой, презренный всеми, он копался В объедках птицы. Падалью питался.
И по величью сердца своего Симург могучий полюбил его.
Когда же тот несчастный Золь подрос, Симург его домой, в Сейстан отнес.
И принял Сам его как божий дар,— Умом он ослабел и был он стар.
15 Антология таджикской поэзии
Тогда доброжелатели цари, Завоеватели-богатыри
Заботиться о юном Золе стали,
И много лет он прожил без печали.
Разросся и вознесся к небесам Главой своей и плод его — Рустам.
Так сила Золя в полный рост вошла, Так слава Золя выше звезд взросла.
Лишь потому и стал он падишахом, Надменным стал он, прежде бывший
прахом.
Царей своих не слушается он.
Безумный произвол — его закон!»
«Молчи, — сказал ему Рустам сурово, — Приличиям твое противно слово.
Душа твоя идет кривым путем, —
Рой дэвов в сердце мечется твоем.
Ты говори не по веленьям дэва.
Будь справедлив! Да смолкнет слово
гнева!
Отец твой, шах вселенной, знает сам Откуда родом Золь-Дастани-Сам!
А дед мой, Сам — был сыном Наримана. А Нариман был сыном Наримана,
От нас идет ваш царственный удел.
Без нас никто б и знать вас не хотел!
С горы Альбурз Кубода в оны годы Привел, поставил я главой народа.
Когда б не я на трон его возвел —
Ни войска б он, ни славы не обрел.
Наверно слышал ты молву о Саме,—
Нет равного ему под небесами.
Был древле в Тусе Аждахо-дракон.
Как божья кара, был ужасен он.
217
МАЯ


Его дыханья огненная сила В горах гранит утесов растопила,
Сжигала рыб—глубин морских жилиц, За тучей опаляла крылья птиц.
Он целиком проглатывал слона.
Доныне мысль одна о нем страшна.
Был также дэв—огромный, грозный, злой, До облак досягавший головой.
Не ведал мир такого исполина,
Ему по пояс было море Чина.
Китов хватал он в море голубом,
Их клал на купол месяца потом,
Под солнцем жарил их и пожирал,— Круг небосвода от него рыдал.
Обоих чудищ, вызвав их на бой, Могучий Сам поверг своей рукой.
А мать моя — Мехроба дочь была,
С которым слава Синда расцвела.
Мехроб был правнук грозного Заххока,— И в мире трон его стоял высоко.
Где, у кого есть столь же славный род? Ответь! — от правды мудрый не уйдет.
Когда Аму я перешел глубины, Афросияб бежал в ущелья Чина.
Отваге у меня богатыри Учились, силу черпали цари.
Царей неправых мощь я сокрушил, Законы правды в мире утвердил.
Из-за отцов твоих, из-за царей —
Дитя свое убил рукой своей.
Кто был храбрей Сухраба моего?
И я своей рукой убил его.
Наверное, прошло шесть сотен лет С тех пор, как появился я на свет.
Богатырем славнейшим во вселенной Шесть сотен лет я звался неизменно.
И все, что явно, все, что сокровенно,
От юных лет я сохранил нетленно.
Так было: Фаридун великий жил,
Я на него корону возложил.
Заххока трон и семя сокрушил,
Его венец и темя сокрушил.
И Саму, прародителю царей,
Кто камень знанья скрыл в казне своей,
И трем царям потом еще служил,
Для царской славы не жалея сил.
Все доверялось моему мечу,—
Я тех счастливых лет не ворочу.
Был радостным я, жил с душой веселой, С мечом моим и с булавой тяжелой.
Ты пред Рустамом возгордился, шах!
Не сведущ в сокровенных ты делах!
Ты молод, шах, хоть величавой славой Ты озарен, хоть равен Кай-Хисраву...
Ну, говорили много. Изопьем Вина! Унынья дух вином убьем!..»
Восхваление Исфандиором своего могущества
Умолк Рустам. Исфандиор поднялся И, как апрель прекрасный, рассмеялся.
От тех речей рустамовых огнем Он запылал. Вскипело сердце в нем.
Сказал: «Сражений и трудов твоих Узнал я счет из гордых слов твоих.
Теперь послушай о моих делах,— Как я надменных растоптал во прах.
218


Я всех врагов в Иране истребил,
Лицо земли их трупами покрыл.
Мой от Гуштаспа благородный род, Гуштасп же от Лохраспа род ведет.
Оврандишах Лохраспа был отец, Прославлен в мире был его венец.
Овранд же порожден был Кай-Пушином, А Кай-Пушин был Кай-Кубода сыном.
И так до Фаридуна мы дойдем, —
Он древа Кайев древним был стволом.
Сальм-властелин был Фаридуна сыном, Он двух ветвей началом был единым.
Ты был их уважаемым слугой,—
Тем не хочу гордиться пред тобой.
Царями трон тебе дарован твой,
Хоть ты царям и зло творил порой.
Внимание словам моим яви,
А ложное скажу — останови.
С тех пор, как дед возвел отца на трон, Я был бронею браней облачен!
Я воевал с врагами правой веры, Побил неверных фез числа и меры...»
Дальше Исфандиор перечисляет свои подвиги.
...И рассмеялся Руинтан и, встав И за руку Рустама крепко взяв,
«Эй муж слоноподобный!» — молвил он,— Слух о тебе далеко разнесен.
Как львиное бедро — твоя рука.
А шея, как у Аждахо, крепка!»
И руку старцу сжал Исфандиор,
С улыбкой продолжая разговор.
Так сжал он руку, что кровавый сок Из-под ногтей рустамовых потек.
Не дрогнул Тахамтан. И руку сжал Исфандиорову и так сказал:
«Блажен Гуштасп, что царством царств
владеет,
Что сына столь прекрасного имеет!
Блажен отец тот, и блажен тот род, Коль сына слава в мире не умрет!»
Так говоря, сжимал он руку, бровью Кивая от усилья. Черной кровью
Рука у Руинтана налилась,
Но тот не дрогнул и сказал смеясь:
«Герой! сегодня будешь пить со мной,
А завтра утром сменишь пир на бой.
Как завтра утром встану в стремена, Надену шлем, броню на рамена,
Собью тебя копьем со скакуна, —
В ум не пойдет тогда тебе война.
Веревкой руки я тебе свяжу И к шаху приведу и так скажу:
«Смотри, вот он! Но нет на нем вины!»
И все злодейства будут прощены.
И ты домой со славою пойдешь, — Добро, богатство, счастье обретешь».
И весело Рустам захохотал.
«Сыт завтра будешь битвой! —отвечал.—
Ответь, ты где привык к мужскому
бою?
С моею не. встречался булавою,
Моих не знал ты лука и меча,
Которых враг боится, как смерча.
Но если завтра так судьба устроит,
Лицо любви от нас она закроет.
И будет кровь на пир принесена,
И злоба — вместо красного вина.
Мы пир заменим барабаном ярым,
Мы грудь и плечи обречем ударам.
15*
219


И ты познаешь, что такое бой,
И мощь мужская, и удар мужской.
Как соберусь я завтра, выйду к бою, Как обхвачу в бою тебя рукою,
Как подыму тебя я над седлом,
И в плен возьму, и отвезу в свой дом,
На трон слоновой кости посажу,
Корону на тебя я возложу,
Что дал мне Кай-Кубод — великий шах, И он да возликует в небесах!
Я дверь моих сокровищниц открою, Казну свою отверзну пред тобою,
Дам все, что нужно войску твоему,
До вечных звезд венец твой подыму,—
И, радостный, пойду с тобой к царю, Уста пред ним и сердце отворю.
Покорства полный, я приду ко трону, Тебе вручу престол твой и корону.
И препояшу стан для службы вам,
Как древле я служил моим царям.
Все сорняки в посеве прополю, Отрадой светлой сердце обновлю.
Ты шахом станешь, я твоим слугою. Кто в мире устоит перед тобою?»
Рустам и Исфандиор продолжают пировать. Не желая стать цареубийцей, Рустам изо всех сил старается избежать поединка с Исфандиором. Однако Исфандиор настаивает на выполнении воли Гуштаспа — предлагает Рустаму дать себя связать. Рустам не может примириться с этим позорным предложением.
Бой Рустама с Исфандиором
И встал, надел кольчугу Тахамтан, Поверх кольчуги — тигровый кафтан.
Чело свое шеломом осеня,
Сел на слоноподобного коня.
И брату своему велел собрать Могучую бесчисленную рать.
•Сказал: «Вооружи людей на брань,
Под тем холмом песчаным с ними стань».
И Завора во мгле рассветной рани •Собрал мужей, пред замком на майдане.
Гул пробежал по воинским рядам,
Когда предстал им Тахамтан-Рустам.
И встал могучий над Хирманд-рекою, Угрюм лицом, с истерзанной душою.
И молвил брату: «Здесь с войсками
стой.
Померюсь я один с моей судьбой.
Я жажду дэва кровью утолю,
Дух омраченный сталью просветлю.
На смертный бой десницу я воздвиг.
Не знаю, что сулит грядущий миг.
Коль встречусь я с врагом, подобным
льву,
На помощь войска я не призову.
В единоборстве встречу я его,
Не затрудню из войска никого.
Лишь тот судьбою одарен счастливой, Тот радостен, — чье сердце справедливо!»
220


Так он сказал и реку пересек И на крутой другой поднялся брег.
И возгласил: «Герой! вставай на бой!
Вот пред тобой стоит соперник твой!»
Как услыхал Исфандиор слова Могучегривого седого льва,
Он засмеялся и сказал: «Готов!
Давно — едва от сна восстал — готов!»
Вооружился шапкой он стальной,
Копьем и быкоглавой булавой,
Грудь облачил кольчугой и броней,
Мец у бедра повесил боевой.
Вот подвели коня Исфандиору,
Могучего, похожего на гору.
Уперся в землю Руинтан копьем И на коня вскочил одним прыжком,
Подобно тигру, что в степи настигнет Онагра и ему на спину прыгнет,
Как молния... В восторг пришли войска От дивной ловкости того прыжка.
Поехал шах и пред собою прямо На крутосклоне увидал Рустама
На Рахше черногривом — одного,
Без свиты и без воинства его.
И так сказал Пшутану властелин:
«Вот он — один, и я пойду один.
Не подобает мне вдвоем с тобой Против Рустама выходить на бой».
И вот сошлись они... Сказал бы ты,
Что мир покрыло море темноты.
Так кони богатырские заржали,
Что скалы гор окрестных задрожали.
Сказал бы: радость в мире умерла, Когда пора их встречи подошла.
И крикнул старый лев сребряногривый Исфандиору: «Эй, мой царь счастливый!
Ты не спеши на бой! Внемли сейчас Старейшему еще единый раз.
Когда ты ищешь крови и сраженья, Военных бедствий, грома и смятенья,—
Я воинство Забула подыму,
Я воинство Кабула подыму.
Людей подвергнем ранам и страданьям, Согласно царственным твоим желаньям...»
И отвечал ему Исфандиор:
«Зачем еще ненужный разговор?
Зачем ты здесь с мечом и булавою? Зачем меня ты спешно вызвал к бою?
Затем ли, чтоб словами обмануть?
Иль страшно под удар подставить грудь?
Мне незачем с Забулом воевать И кровь моих иранцев проливать.
Противно это было б вере правой, Несовместимо с богатырской славой,
Чтоб неповинных на смерть я послал, Себя ж короной мира увенчал.
Где смерть грозит, — я всюду впереди,
Я в битве с тигром буду впереди.
Зови себе помощника! А мне Помощника не нужно на войне.
В бою господь всевышний — спутник
мой,
Судьба моя — стальной нагрудник мой.
Ты ищешь битвы, сам готов я к бою.
В единоборстве встретимся с тобою.
Не нами — небом предрешен исход:
Чей конь домой с пустым седлом
уйдет» ^
221


И было в том согласье у двоих,
Чтоб воины не защищали их.
И в бой вступили, копьями сплетясь,
И кровь по их доспехам полилась.
Один удар — и копья пополам.
Тогда Исфандиор и лев Рустам
За тяжкие мечи свои взялись И снова друг на друга понеслись.
И, нанося друг другу боль и раны, Они, крутясь, скакали вдоль майдана.
Так их удары были горячи,
Что раздробились тяжкие мечи.
И сняли с крепких седел мужи славы Свои быкоголовые булавы.
И были их удары, ты б сказал,
Как с гор летящий каменный обвал,—
Так возжелали зла они друг другу: Изранили тела они друг другу.
Сломались рукояти их стальных Булав. Пустыми стали руки их.
За кушаки они друг друга взяли,
Тут на дыбы, заржав, их кони встали.
Один кушак в руке Рустама был, Другой в руке у Руинтана был...
С какою страшной силой — посмотри! — За кушаки взялись богатыри,
Стремясь друг друга вырвать из седла, Но сила их в бою изнемогла.
И разошлись, борьбы не завершив, Угрюмые,— коней перетомив.
Кровавой пеною обагрены,
Дрожали боевые скакуны.
Пока происходит поединок Рустама с Исфандиором, Завора нападает на стан Исфандиора и убивает двоих его детей.
Бегство Рустама на гору
Они достали бронзовые луки, Простерли к стрелам тополевым руки.
И вылетал огонь, когда ужал Стрелы кольчугу к телу пригвождал.
Нахмурилось лицо Исфандиора,
Тьмой ненависти омрачились взоры,
И солнца лик в смятенье побелел От посвиста его жестоких стрел,
От стрел, пером орлиным окрыленных, Алмазом — не железом заощренных.
В бою не ведал промаха стрелок, Никто от рук его спастись не мог.
И только начал посылать он стрелы, Изранил Рахша и Рустама тело.
Но ни одна рустамова стрела Царапины ему не нанесла.
Рустама ж ни одно не миновало Исфандиором пущенное жало.
Отчаялся — последнюю свою Надежду потерял Рустам в бою.
И молвил: «Вижу, справедливо он Бронзовотелым в мире наречен!»
Бой продолжать был Тахамтан не в силе, Изнурены и конь и всадник были.
И в первый раз завесь свой славный век Он к выходу последнему прибег.
Быстрей, чем вихрь, Рустам с коня
спустился
И на крутое взгорье устремился.
222


Ушел один домой скакун его,
Хозяина покинул своего.
А кровь из ран рустамовых текла.
Вся содрогалась Бесутун-скала.
И засмеялся царь Исфандиор,
Увидев мужа славного позор.
Спросил: «Эй, где ж твоя слоновья сила? Что мощь твою железную сразило?
Неужто стрел пернатых острия?
Где мужество, где булава твоя?
Что ж убежал ты на гору, едва Услышал издали рычанье льва?
Неужто это ты, пред кем когда-то Дракон заплакал, ужасом объятый?
Так кто же превратил слона в лисицу, Всесильную укоротил десницу?»
Рахш, истекая кровью, той порой, Понуря голову, побрел домой,
Обломки стрел неся в крутых боках,
С багровой пеною на удилах.
Увидел Завора вдали коня При свете угасающего дня.
Увидел он седло его пустое И с воплем поскакал на место боя.
Всего в крови Рустама увидал, Неперевязанного, и сказал:
«Рустам, на моего коня садись!
Ты на меня в отмщенье положись!»
Сказал Рустам: «Неси к Дастану весть,— Утратили мы славу, жизнь и честь!..
Пусть он изыщет, как бывало ране,
Чем исцелить от ран и от страданий
Меня и Рахша — моего коня.
Спасенье в том для вас и для меня.
И если в эту ночь я не умру,
Живым и здравым встану поутру,
Ты скажешь: «Вновь на свет мой брат
явился,
Могуч, как сотни лет назад явился...»
Поди за Рахшем пригляди моим.
Коль буду жив — вернусь я вслед за
ним».
И Завора ушел... Исфандиор Ждал и молчал, пока их разговор
Не кончился. Сказал: «Эй, знаменитый! Кто ж ныне будет для тебя защитой?
Ты долго ль простоишь на скалах там? Бросай свой лук и покорись, Рустам!
Сними броню и тигровый кафтан,
От кушака освободи свой стан.
Добром связать твои мне руки дай И от меня вреда не ожидай.
А если рвешься в бой опять со мною, Назначь — кому владеть твоей страною.
Теперь покайся, старый человек,
В грехах, что совершил в столь долгий
век.
Быть может, примет бог тебя безгневно, Когда ты мир покинешь пятидневный».
Рустам ответил: «Поздняя пора.
Темно. Ни зла содеять, ни добра.
Теперь вернись ты к войску своему,
До утра переждем ночную тьму.
А я пойду немного отдохну В дому своем, не надолго усну.
Отмою кровь, перевяжу я раны,
Всех близких созову в дому Нейрама,—
Любимых — сына, брата и отца,—
Честь и опору нашего дворца.
223


►
■ А!
|А1
1А!
1А1
◄
1АВ
Предстану с ними пред тобой, великий, На милость падишаха и владыки».
И Руинтан ему ответил: «Эй!
Надменный муж, негодный кознедей!
Не только тем, что храбр, могуч и
ловок,—
Ты знаменит и тысячей уловок.
Ясна с начала хитрость мне твоя.
Теперь твое паденье вижу я.
На эту ночь тебя я пощажу,
Что выдумаешь завтра — погляжу.
Не вздумай вновь обманывать меня.
Иди теперь — до завтрашнего дня».
«Исполню все! — ответил Тахамтан, —
А ныне обессилел я от ран».
И долго шах на спину исполина Глядел, как тот пошел, склонив седины,
Как медленно реку переходил...
Меж тем Рустам у господа молил,
Чтоб исцелил его: «Коль я умру От ран телесных завтра поутру,
Кто гордым за меня отмстит в бою?
Кто правду унаследует мою?»
Когда он, как корабль, струи потока Рассек и поднялся на брег высокий,
Исфандиор сказал ему во след:
«Таких людей еще не видел свет!
Нет, то не муж, нам ныне предстоящий, То слон могучий, ужас наводящий.
Его таким всевышний сотворил,
Он землю им и время озарил...»
Когда же возвратился в свой шатер, Услышал вопль и стон Исфандиор.
Увидел сыновей своих убитых,
Омытых, царским пурпуром покрытых.
Шах разодрал одежды, снял стальной Свой шлем, осыпал голову землей,
Пред мертвыми колени преклонил,
Главы их на колени положил.
И, плача, говорил: «Неужто вы Мертвы, мои любимые? Увы!
Куда ушли вы от юдоли сей?..»
И встал, сказал Пшутану: «Слез не лей!
Над невозвратным — что рыдать
напрасно?
Сердца свои зачем терзать напрасно?
Все — стар и млад — подвластны смерти
мы,
Да разум нас ведет пред ликом тьмы».
И в золотой тобут он положил их — Детей своих. К Гуштаспу проводил их
И написал отцу: «Возрос твой сад,
И ветви дум твоих плодоносят.
На волны ты спустил корабль упрямый. Потребовал покорства у Рустама,—
И нет в живых двоих сынов моих.
Но ты не плачь, в тобуте видя их.
Крепки бока быка Исфандиора,
А день грядущий наш сокрыт от взора».
И скорбный сел Исфандиор на трон,
И все слова Рустама вспомнил он...
Пшутану вымолвил: «И лев степной Не устоит пред мужеской рукой.
Я в поле повстречался с Тахамтаном, Залюбовался богатырским станом.
И восхвалил царя небесных сил,
Что он таким Рустама сотворил.
Прославлены везде — до моря Чина Деяния Рустама-исполина.
224


Акул из волн рукой хватает он, Ушел он, скалы кровью оросив,
В ущелье тигра настигает он. Обломки стрел меж ребер защемив.
Но все ж я так изранил мужа славы, Хоть, может, он вернется в дом отца, ^ Что лег за ним в пустыне след кровавый. Боюсь, — уйдет к Сатурну из дворца...»
Отец Рустама Золь-Дастан призывает на помощь покровителя своего рода птицу Симург. Волшебная птица исцеляет раны Рустама и Рахша и указывает богатырю место, где растет дерево газ. Стрелой из газа можно убить бронзовотелого Исфандиора, да и то только, если попасть ему в глаз. Рустам достает магическую стрелу и в последний раз перед поединком уговаривает Исфандиора мирно разойтись.
Рустам пускает стрелу в глаз Исфандиору
Рустам увидел: тщетны все мольбы,
Не избежать веления судьбы.
И вынул он свой лук и ту стрелу, Взращенную к возмездию и злу.
И положил стрелу на тетиву,
И поднял к небу белую главу.
К предвечному зеницы обратил И так сказал: «Воззри, о боже сил!
Взгляни, господь! Открыты пред тобой Вся жизнь моя и дух безгрешный мой.
Ты видишь — сколько я ни говорил — Не убедил царя, не умирил.
Вот он — руководимый волей дэва — Неправедный владыка, полный гнева.
Так отпусти мне страшную вину,
О ты, создавший солнце и луну!»
А царь, Рустама видя непокорство,
Что медлит он вступить в единоборство,
Сказал: «Избранник славы боевой!
Как видно, ты пресытился войной,
Так испытай гуштаспову стрелу, Алмазную лохраспову стрелу!»
Но лук свой натянул сребрянокудрый Рустам, как повелел Симург премудрый.
Стрелу он в глаз Исфандиору вверг— Мир пред царем прославленным померк,
Как гибкий кипарис согнулся стан,
Дух омрачился, смертью обуян.
Склонилась горделивая глава,
Лук Чача выпал из десницы льва.
Схватился он за гриву вороного,
И грива стала от крови багровой.
И рек Исфандиору Тахамтан:
«Вот ты пожал плоды своих семян.
Ты говорил — бронзовотелый ты, Повергнешь звезды наземь с высоты.
Сто шестьдесят ты стрел вонзил в меня, Но не рыдал я, жребий свой кляня...
Ты ж!., от одной стрелы ты поле боя Покинул — лег над гривой вороною.
Стрелу из древа газ ты получил,
Одну стрелу — и голову склонил!
Вот — сердце матери твоей сгорит,— Тебе — увы! — могила предстоит...»
Тем временем Исфандиора-льва Склонялась с конской шеи голова.
Упал он. Время некое потом Лежал в беспамятстве и сел с трудом
225


На землю ту кровавую, вступая В сознанье, слух упорно напрягая.
И взял рукой стрелу из древа газ И вырвал прочь кровавую из глаз.
Когда очам бахмановым явилось,
Что счастье шахиншаха омрачилось,
Он побежал к Пшутану и сказал:
«Мир нашу битву горем увенчал.
Вот—он лежит поверженный, в пыли... Отныне будет ад — удел земли!»
И оба — пешие — бегут из стана,
Они спешат увидеть Руинтана.
Глядят: лежит их шах, повергнут в прах, Стрела окровавленная в руках.
И пал Пшутан, одежды раздирая,
И темя осыпал землей рыдая.
И пал Бахман перед своим отцом,
На кровь его горячую лицом.
Сказал Пшутан: «Не мощны властелины Предотвратить таинственной судьбины.
Вот был Исфандиор — властитель сил, Что первым меч за край наш обнажил,
Кумиров мрака в мире сокрушил, Несправедливости не совершил.
И вот — во цвете лет своих убит,
В пыли главой увенчанной лежит.
О зло вселенной вечное — война!
Земля слезами от тебя полна.
О, долго ль будет полной кровью чашей Кипеть враждой юдоль земная наша!»
Бахман, лицом упавши на песок,
Рыдал, не отирая кровь со щек.
И, плача, говорил: «О мой отец!
О шах мой, чей был так высок венец!
Чья сила бивни у слона сломила?
Кто мощный — вверг слона в пучины
Нила?
Кто солнце наше светлое затмил, Воинственную гору повалил?
От чьей руки светильник наш погас?
О, кто пожару горя предал нас?
Кто сглазил нас? Лишил души и чести? Кто выступит за нас во имя мести?
О мой отец! О светоч бытия!
Где разум, счастье, истина твоя?
Где мощь твоя в боях, мой ясный шах? Где голос твой прекрасный на пирах?»
И сел и руку крепкую простер.
И сыну отвечал Исфандиор:
«Не плачь! То было небом и луною Предрешено, свершенное со мною.
Вот буду мертв, и буду погребен,
Но тщетен плач твой, бесполезен стон.
Куда Гуштасп и Фаридун пропали? — Из ветра созданные — ветром стали!
Где предки величавые мои,
Где корни нашей славы и семьи?
Ушли! Исчезли все пред небом гневным! Никто не вечен в мире пятидневном...
Вот сколько явно да и тайно я Трудился в сих пределах бытия
Во исполненье божьего завета,
Во имя правды, разума и света!
Когда ж мой подвиг в мире воссиял И руки Ахримана я связал,
Судьбина лапу львиную простерла, Клыками льва впилась она мне в горло —
И умираю я. Но, умирая,
Я знаю — мне открыты двери рая.
226


Там доблести моей дозреет плод,
Там серп мой ниву дел моих пожнет.
Вот видишь, как сучком от древа газ Предательски меня лишили глаз,
И жизни, и могущества, и славы Симург бессмертный и Рустам лукавый!
И это все Дастан наколдовал, Золь-чародей беду на нас наслал...»
Услышал те слова стоявший в поле, Согнулся, зарыдал Рустам от боли.
Приблизился к Исфандиору он,
Склонил седины, горем потрясен.
Потом сказал Бахману: «Вот отныне Жизнь будет мне мученьем, мир —
пустыней.
Дух властелина — твоего отца — Правдив и мужествен был до конца.
Но это было злого дэва делом!
Отныне муки станут мне уделом!
С тех пор, как стан я препоясал свой, С тех пор, как завершил свой первый
бой,
И по сей день не ведал силы равной, Меня унизил воин многославный.
Беспомощным я стал, жестокий лук Его почувствовал и силу рук.
Я выхода искал! И вот — увы,
Ему не отдал сразу головы!
И участь я его решил стрелою В день, что ему назначен был судьбою.
Когда б ему помочь судьба пришла,
Что сделать бы стрела моя могла?
Так да пребудет сердце откровенно В обители земной, где все мгновенно.
А я останусь — памятью о зле,
О сей из газа сделанной стреле».
Повествование о Кобаде и Маздаке
И добрый, и мудрый, он звался Маздаком,
Царил средь мобедов, как солнце — над мраком.
Дарил он познанья, что слаще услад,
Прельщен его речью был славный Кобад.
Дастуром он стал и хранителем новым Казны и сокровищ при троне царевом.
В ту пору, от засухи, множество дней Народу все было трудней и трудней.
Все тучи ушли за небесные грани,
Давно о дождях позабыли в Иране.
Пришли к Кей-Кобаду вельможи и знать,
О хлебе насущном желая узнать.
227


Маздак.им сказал: «К шаху подняли вежды — И шах вам откроет ворота надежды».
И в царский покой он вбегает — и так Ирана властителю молвит Маздак:
«О шах! К моей речи склонись ты с приветом, Почти ее, шах, благосклонным ответом».
И слышит: «Свободен в речах своих будь,
Мы ищем к спасенью от бедствия путь».
Так начал Маздак: «От змеиного жала Тому, кто ужален был, смерть угрожала.
Сосед много трав против яда имел,
Но гибнущий выпросить их не сумел.
Не дал и на драхму он трав. Словно мститель, Придет ли к нему наказанье, властитель?»
И людям ответа царя не забыть:
«К убийцам он должен приравненным быть!
За гибель того, кто скончался от яда,
Казнить отказавшего в помощи надо».
От шаха Маздак удалился. Вот он Вельможами вновь у дворца окружен.
И молвит: «Я тронные видел ступени,
Царю я отнес ваши просьбы и пени.
Ступайте, но здесь до рассвета опять Сверитесь царево решенье узнать...»
Пред утром, под гул многолюдного стана, Маздак устремился к владыке Ирана.
«О дружный с победой, — сказал он, — о шах! О зоркий! О с мудрою речью в устах!
Вчерашним своим благотворным ответом Ты мир мне открыл, ум наполнил мне светом.
Мне снова внемли, снисходительным будь,
Чтоб мог я явить мною найденный путь!»
«Язык развяжи, — был ответ Кей-Кобада, — Советуй. С бедою не вижу я слада!»
228


И слово Маздака прожгло тишину:
«У смертного, бывшего в узах, в плену,
Всю отняли снедь — и страдалец печальный На сладостный мир бросил взор свой прощальный.
Какое возмездье назначишь тому,
Кто узника ввергнул в могильную тьму?»
«Пусть длань, — был ответ, — не в крови у злодея, Коль смерть причинил он, — в крови его шея!»
И это услышав, склонился Маздак,
И вышел к народу, и вымолвил так:
«Коль нужно пшеницы — спешите к амбарам, Спешите, пшеницу берите вы даром.
Не бойтесь, там платы не спросят у вас,
И сам он свой роздал бесплатно запас.
Голодного люда текли вереницы,
И все разобрали запасы пшеницы.
Амбары Кобада, царева казна, —
Как будто бы и не бывала полна.
И царских дворцов прибежала охрана И молвила шаху, владыке Ирана:
«Разграблены склады, в амбарах — развал.
Громить закрома всех Маздак призывал!»
И призван Маздак, в красноречье великий,
И слышит Маздак обо всем от владыки.
Ответил Маздак: «О владыка всех дум!
Реченьем твоим насыщается ум.
С тобою простясь, я ушел и без страха,
Те речи, которые слышал от шаха,
На людном базаре я всем повторил.
Сказал, что с тобой о змее говорил.
Сказал о лекарстве скупого соседа,
Что словом твоим озарилась беседа:
«Когда человек, смертным ядом томим,
Другой же лекарством не делится с ним,
229


|Т|
Потребуй в возмездие крови скупого»;
Что воля твоя — наших действий основа.
Что если нам гибелью голод грозит,
Твой будет амбар для народа открыт».
Все слышит владыка смущенный, угрюмый,
И воплем народа полны его думы.
С тех пор, как он верный услышал совет,
В душе его, в сердце боренье и свет
Словес, что когда-то сказали пророки,
И древних старейшин правдивые строки...
Маздак своим словом все головы гнул,
Он в нем за предел красноречья шагнул.
И шли к нему толпы, шло воинства много,
И новая многих прельстила дорога.
Промолвил он: «Тот, кому небом даны Чертоги, и тот, кто без крова, — равны.
Кто высший, кто низший? — звучит его слово, — Богатый — уток, неимущий — основа.
Пусть правильный путь изберет себе свет.
На всякий излишек наложим запрет.
Я так говорю, и нужна эта мера,
Чтоб вновь засияла в нас чистая вера.
На всех, кто безверьем былым обуян,
Свой гнев, как на дэвов, нашлет Иездан!
Да будут — звучит в его мудром совете —
Равны, словно дервиши, старцы и дети!»
У тех — отторгал он, другим он— вручал.
И каждый мобед, пораженный, молчал.
Прельстило такое ученье Кобада,
К нему лишь стремилось влеченье Кобада.
По правую руку свою Кей-Кобад,
Сажая Маздака, внимать ему рад.
И шел к нему странник, и шел к нему нищий, Шел каждый, кто трудится, требуя пищи.
О новом ученье все ширилась весть,
И смолкла в испуге противников месть.
230


■лШ
Сатира на султана Махмуда
О падишах Махмуд, всевластный и убогий!
Коль совести лишен, так устрашись хоть бога.
Ведь ты не первый царь. Великие цари Владели до тебя державой исстари.
Войсками посильней, казною побогаче, Необойденные и боевой удачей,
Короною своей не чванились они,
Не для одних пиров светили им огни.
Но царь, который власть преобразил в разбой, Отмечен среди всех презреннейшей судьбой!
Властитель мелочный, напыщенный и важный, Дивишься ты тому, что говорю отважно?
Секцрой палача свободу одолев,
Ты пса во мне искал. Но пред тобою — лев!
Ужели не слыхал моей ты грозной речи?
Дрожи! Мой вольный дух с тобою ищет встречи.
Я знаю: шептуны злорадно донесли,
Что для меня пророк— отверженный Али,
И ты тогда сказал, что песнь моя пропета,
И под ноги слону швырнуть велел поэта.
Ну, что же, сознаюсь: я признаю Али Чистейшим из людей аллаховой земли.
Хотя б меня сожгли иль посадили на кол —
Не только Мухаммад, но и Али — мой факел!
Но есть еще цари! Не в кладах золотых Хранят они сердца. Греми, мой гневный стих!
И пусть узнает мир, что в царствованье труса Великий жил поэт — Фирдоуси из Туса.
О праведных царях творил Фирдоуси Поэму из поэм на языке парси.
Рифмованных стихов создав сто двадцать тысяч, В них облики царей навек сумел я высечь.
231


Я описал броню, доспехи, епанчи,
Кинжалы и щиты, и луки, и мечи,
И копья, и пращи, и стрелы, и арканы,
.Долины, города, равнины, океаны...
Я описал коней, я описал ослов,
Драконов описал и царственных слонов,
Чудовищ, да таких, что обитают в безднах;
Всех демонов земли, всех ангелов небесных!
Врагов я описал. Друзей я описал.
Я описал царей. Князей я описал.
Их слава унеслась. Могила их тиха.
Но я их воскресил бессмертием стиха.
Властитель! Твой удел — безмолвная гробница. Но я тебе помог в грядущее пробиться.
Я передал векам твой властный лик вождя. Разрушатся дворцы от ветра и дождя,
А я из строф моих воздвиг такое зданье,
Что входит, как земля, в господне мирозданье.
Столетия пройдут над царственною книгой,
И всякий, прочитав, сочтет ее великой.
Я создал целый мир вот этою рукой.
Кто сеял семена поэзии такой?
Иной умел строку огранивать красиво,
Остротами другой блистал красноречиво,
И хоть на этот блеск пошло немало сил —
Того, что сделал я, никто не совершил.
Я целых тридцать лет работал неустанно И в песне воссоздал величие Ирана —
Вот скромный подвиг мой. Но если царь Махмуд Сумел бы оценить тридцатилетний труд,
То, не найдя в стране подобия наградам,
На трон бы посадил меня с собою рядом.
Я целых тридцать лет под солнцем и во тьме Трудился, точно раб, над книгой «Шахнамэ»
232


(Благословенно будь отныне это иго!)
И вот передо мной лежит она — «Царь-книга»!
Я думал, что теперь, царем оценена,
По доблести своей прославится она.
Позор моим летам! От царского обеда В признание того, что «Шахнамэ» — победа,
Достойная греметь средь боевых побед,
От царского стола мне вынесли... шербет.
Так вот она, цена: один стакан шербета!
Как это пережить? Как пересилить это?
Так стоит ли, скажи, хоть медного гроша Тот жалкий властелин, чья так мелка душа?
Нет! Как наемника венцом ни озари —
Холопом будет он, хоть выскочил в цари.
Торговца амброю задев полой халата,
Приносим мы домой дыханье аромата,
Но если с угольщиком время проведешь —
Одну лишь черноту на платье принесешь.
Итак, не возлагай на низменных надежды,
Чтоб дух не очернить, как очернил одежды.
Будь этот царь Махмуд воистину велик,
Не отвратил бы он от гения свой лик:
Услышав от меня старинное сказанье,
Где пиршествует глаз и слух, и осязанье,
До облака бы он вознес мои труды,
Не пил бы горечь я из сахарной воды,
И в восемьдесят лет на почве изобильной Не чах Фирдоуси, голодный и бессильный.
Великие стихи слагал я для того,
Чтоб родины своей прославить торжество,
Чтоб царь и весь народ шли по путям высоким, Чтобы владыка вдаль глядел орлиным оком,
Чтоб высшая была ему доступна страсть,
Чтоб вечно помнил он, что благу служит власть!
16 Антология таджикской поэзии
233


■▼■■▼■дои
Но если позабыл... И слушать не желает... Тогда пускай в огне душа его пылает!
Обидчика поэт сатирой пригвоздит —
И будет жить она, покуда мир стоит.
Афоризмы
* * *
Леопард, обратясь к сыну милому, «Острокоготный мой! — говорил ему. —
Не решай ничего опрометчиво,
Не подумавши — действовать нечего.
Будет недруг манить речью сладкою, Чтоб за горло схватить мертвой хваткою.
Постигай же, враждуя с изменою,
В слове каждого — суть сокровенную».
* * *
Делу каждому — время особое.
Верь словам, не отравленным злобою.
Даже час потерять — что хорошего!
Ты теперь днем с огнем не найдешь его.
* * *
Ты сегодняшних дел не откладывай И на завтрашний день не загадывай.
Если розы в саду распускаются,
Нынче надо сорвать, чтоб не каяться.
* * *
Вспомни мысль мудреца при свершенье
дел:
«Если юноша ловок, настойчив, смел,
Будет просто ловить ему диких коз, Грозный барс поплетется за ним, как
пес;
Лишь терпением, волею и умом Будет властвовать он над свирепым
львом».
* * *
Молодой человек, и силен, и смел,
Ты желаешь великих и трудных дел.
Если сердцем надежен — с тобой удача. Если нет — склонишь голову, горько
плача.
Если дело достойно завершено.
Вознесет и прославит тебя оно;
Но, не выполнив начатого тобою,
Ты зачем принимаешься за другое?
* * *
Кто увидит, что делу конец дурной, Откажись от такого любой ценой.
Сердце, силу берущее в разуме,
Это клад, что наполнен алмазами.
* * *
Львом становится львенок, питомец твой, И поплатишься ты за любовь головой.
234


Если когти окрепли — не спросится, Но на горло учителю бросится.
* * *
Даже барс устрашится бывалого пса, А со львом-неумехою сладит лиса.
* * *
Юноша, будь смел он, честен и умен,^- . Не трудясь, искусства не постигнет он.
* * *
Доброе и злое — все изведать надо, Пробуя любое: горечь иль услада.
* * *
Все в мире покроется пылью забвенья, Лишь двое не знают ни смерти, ни
тленья:
Лишь дело героя да речь мудреца Проходят столетья, не зная конца.
И солнце и бури — всё выдержат смело Высокое слово и доброе дело.
16*
■д!


АБУАЛИ СИНО
(980 — 1037)
Ч етверостишия
* * *
С ослами будь ослом — не обнажай свой лик! Ослейшего спроси — он скажет: «Я велик!»
А если у кого ослиных нет ушей,
Тот для ословства — явный еретик!
* * *
О, если бы раздался тайный глас И мне открыл, зачем родили нас,—
Я был бы счастлив при любом ответе. А вот — рыдаю тысячами глаз.
236


* * *
За безбожье свое пред собой одним я в ответе.
Крепче веры моей не бывало на белом свете.
Но, коль даже единственный в мире — и тот «еретик»,— Значит нет, говорю, правоверных в нашем столетье!
* * *
Познало сердце и добро, и зло. Мирьяды солнц в себе оно несло.
Но к совершенству — ни на волосок! Весь мир изведав к цели не пришло.
* * *
От преисподней до колец Сатурна Все тайны мира я постиг недурно. Лишь одного узла не смог я развязать, И этот узел — траурная урна.


АБУЛЬКОСИМ УНСУРИ
(961 — 1039)
* * *
Мой разум тайною задет — от мыслей изнемог.
Минувшей ночью я ответ на все услышать мог.
«Скажи, зачем приходишь ты в ночи, средь темноты?» Она в ответ: «Блеснет рассвет, — померкнет лунный рог».
«Ты затмеваешь красотой луч солнца золотой?»
Она в ответ: «Смотри, поэт, тебе он сердце сжег».
«Меня печалишь ты... К чему на день наводишь тьму?» Она в ответ: «Суров запрет, не преступи порог!»
«Я слышу амбры аромат, твои глаза пьянят...»
Она в ответ: «Пощады нет,— ты угодил в силок».
«Зари весенней розовей огонь щеки твоей».
Она в ответ: «Обманчив цвет, огонь любви жесток».
«Уста, — с чем их сравнить могу?— Рубины на снегу». Она в ответ: «Прими совет, умри рабом у ног».
«Где обрести покой, скажи? Тропу мне укажи».
Она в ответ: «Любви служи, к ней легких нет дорог».
238


Загадка
Ты зеркало видел и перлы, стократно дрожащие в нем;
Ты видел осколок алмаза, — лучистый, как шелк парниан;
Таинственный клад, чье сверканье нам очи слепит, будто в нем, Как в светлой воде отразился светил огневой океан.
Коль взор твой его не охватит, — пускай обоймет его мысль. Нехватит у мысли размаха, — пусть сердце введет он в обман!
Его шевельнешь —засверкает, взмахнешь им — глаза ослепит, Стреле быстротой он подобен, он луку в союзники дан.
(Меч)
* * *
Ворон соколу сказал: «Мы с тобой — друзья, — Оба — птицы, кровь одна, и одна нам честь!»
Сокол ворону в ответ: «Верно! Птицы — мы,
Но различье, знаешь сам, между нами есть.
То, чего я не доел, съест и царь земли,
Ты же, грязный трупоед, должен падаль есть».
* * *
Не дивись, что недостойный стал достоинством богат, Если мужа всех достоинств он назвал своим отцом.
Помни, друг: твоя одежда запах амбры переймет, Если ты ее положишь рядом с амбровым ларцом.
Сердцу, алчущему неги, строгих знаний не найти. Если лбу мила подушка — не дружить ему с венцом.
239


Нет стране благополучия, царь не ведает побед
Там, где люди, разленившись, ходят с заспанным лицом.
* * *
Когда искусный муж себя познал,
Он смело выйдет на поля войны.
Ни проводник ему, ни звездочет,
Ни чародей, ни вестник — не нужны!


АБУЛЬХАСАН ФАРРУХИ
(Умер в 1038 г.)
* * *
Встают облака голубые над синей равниной морской: Пловучие думы влюбленных, забывшие сон и покой.
Ты скажешь: нежданные льдины помчались по тихой реке. Взревели там черные вихри, там вздыбился смерч золотой.
Дождем облака разразились, и в небе распалась их цепь. Смотри: не слоны ли пасутся в далекой степи голубой?
Они — словно ржавые пятна на глади китайских зеркал, Иль беличий мех на атласе, горящем живой бирюзой.
Как будто цветные лужайки, как будто гряды островов Поплыли по влаге зыбучей, пленяясь беспечной игрой.
Ты скажешь: здесь небо, как море, и в синем просторе его Симург обучает полету весь царственный выводок свой.
241


* * *
Так свежа земля родная, так душиста зелень луга,
Так вино мое прозрачно, так светла моя подруга:
Первая подобна раю, с бурной страстью схож второй,
Третье — с Балхом алоструйным и четвертая — с весной.
Мир — от влаги поднебесной, луговина —■ от рейхана,
Ветвь — от прелести зеленой, лес — от чашечек тюльпана:
Первый — шелк, вторая — амбра, третья — юная жена,
А четвертый — взгляд подруги, чье лицо — сама весна.
Алый выводок фазаний, треугольник журавлиный,
Стадо нежных робких ланей, грозный рык из пасти львиной:
Первый спит, вторые правят свой заоблачный полет,
Третье знает, убегая: смерть четвертый им несет.
Соловью приснилась радость, горленке приснилось горе, Звонко иволга рыдает, сладко жалуется сори:
Роза — первому подруга, ива скорбная — второй,
Третьей — пихта, а четвертой — ветвь чинары молодой.
* * *
Твои все блага, Самарканд, однажды видел я, —
Сады, и реки, и луга, — да что мне пользы в том!
Когда за поясом у нас динары не звенят, —
Ковер веселья мы свернем и с площади уйдем.
Есть семь эдемов, полных благ, и есть один кавсар, — И это все найдешь, поверь, ты в городе любом.
Ах, Самарканд — сплошной эдем, кавсаров сотни там, А я, отверженный бедняк, сгорал от жажды в нем.
Весь мир для нас, когда в руке всего один дирхем,— Отрубленная голова на блюде золотом!
О тавре
Когда в переливы атласа оденется луг молодой И пышно покроются горы сквозной семицветной фатой, —
Земля, словно царственный мускус, бесценный струит аромат, И пестрой семьей попугаев блестящие ивы стоят.
242


Вчерашний предутренний воздух поведал о близкой весне.
Хвала тебе, северный ветер, за радость, врученную мне!
Развеянной мускусной пылью ты снова затеял играть,
А сад — разноцветные куклы повсюду расставил опять.
Чубучника пестрые бусы вновь блещут из влажных долин.
И вновь на иудином древе горит бадахшанский рубин.
И розы, как рдяные чаши, приподняты в светлую рань,
И тянет к земле сикомора свою пятипалую длань.
На ветках стоцветные перстни, в стоцветных покровах сады, Жемчужины — в ливнях небесных, жемчужины — в струях воды.
И нежными красками неба стоцветно пылающий мир Подобен почетным одеждам, что дая нам великий эмир.
И стан пробужденный эмира готов к выжиганью тавра.
Любви, песнопений и хмеля настала благая пора.
Как звезды средь чистого неба, сверкая в шелку луговом,
Войска развернулись на воле, и встали шатер за шатром.
Ты скажешь: в любой из палаток влюбленная дремлет чета,
И каждая в поле травинка любовной игрой занята.
Звучат среди зелени струны, все поле напевов полно,
И звонко сдвигаются чаши, и кравчие цедят вино.
Смущенных красавиц упреки, объятья, любовные сны,
Певцами разбуженный воздух несет дуновенье весны.
Костры, словно желтые солнца, горят у широких ворот,
Ведущих к шатру золотому, где шах многославный живет.
Мирьядом светящихся копий щетинится пламя костров: Червонным текучим расплавом то пламя назвать я готов.
Орудья тавра багрянеют, в огне раскалившись давно:
Так в пламенно-зрелом гранате багряно пылает зерно.
Вот — дикие кони степные: не мыслят они о тавре.
Вот — юношей зорких отряды: дивлюсь их отважной игре.
Но им ли соперничать с шахом? Хвалю его буйный задор:
Он скачет с петлей наготове, как юноша Исфандиор.
Петля изгибается, вьется, подобно прекрасным кудрям.
Но помни: крепка ль ее хватка, — ты скоро изведаешь сам.
243


Всечасно иные изгибы в искусной петле узнаю:
Как будто жезлом Моисея ее превратили в змею.
Кто б ни был веревкой обхвачен, петлей перекручен вдвойне, Носить ему знак падишаха на лбу, на плече, на спине!
* *
*
Я сказал: «Только три поцелуя, солнце прелести, мне подари».
Отвечала: «От царственных гурий поцелуев не жди на земле».
Я сказал: «Иль расстаться мне с миром, чтоб вкусить поцелуи твои?» Отвечала: «Бесплатного рая не добудешь, рожденный во зле».
Я сказал: «Видишь, как меня сгорбил стан твой стройный, подруга моя?» Отвечала: «Отныне подобен будешь луку, мой друг,— не стреле».
Я сказал: «Неужели нельзя мне каждый день любоваться тобой?» Отвечала: «Снижаются ль звезды, если небо исчезло во мгле?»
Я сказал: «Нет звезды, о подруга, — только слезы остались в очах». Отвечала: «Слеза не нужна мне, как цветочная влага пчеле».
Я сказал: «Ты лицом посвежеешь от ручьев, что из глаз я пролью». Отвечала: «То сад расцветает от воды, что таится в скале».
Я сказал: «Дай, лицо я приближу к молодому лицу твоему».
Отвечала: «Приблизь, ведь тоскует и шафран о весеннем тепле».


АБУЛЬНАДЖМ МАНУЧЕХРИ
(Умер в 10 41 г.)
Загадка
Подруга! Все пламя души вмещает твоя голова.
Мы плоть оживляем душой, душа твоя плотью жива.
Всечасно съедает душа частицу от плоти твоей, —
Но плоть исчезает в душе, растет и пылает светлей.
Ответь мне: коль ты не звезда, к чему тебе сумрак ночной? Коль ты не причастна любви, зачем оплываешь слезой?
О да, ты — звезда, но гореть тебе лишь средь воска дано;
О да, ты причастна любви: погаснешь — и станет темно.
В одеждах из шелка и льна мы ходим, покорны судьбе.
Но ты не похожа на нас: одежду ты носишь в себе.
Умрешь ты и вновь оживешь, на миг сочетавшись с огнем. Когда обезглавим тебя, твой дух от недуга спасем.
Смеешься — и плачешь смеясь. Таинственно ты создана:
Ты жрица, и ты — божество; в себя самое влюблена.
Без осени вянуть вольна и вновь без весны расцветать. Вольна ты заплакать без глаз, без губ рассмеяться опять.
245


Готова назваться ты мной, тобой я назваться готов:
Мы оба враждуем с собой, мы оба — любимцы пиров.
Мы рады себя расточать, чтоб радовать ближних своих:
От нашей смертельной тоски веселье нисходит на них.
Мы оба желты от скорбей, мы оба в слезах и в огне.
Увы! одинокая жизнь постыла тебе, как и мне.
Пылает в твоей голове сердечное пламя мое,
А в горестном сердце моем пылает твое бытие.
Цветам шамбалида, увы, давно уподоблены мы:
Коль я — нераскрытый бутон, ты — венчик, сверкнувший из тьмы
Твой плач: это — дождь золотой кропит поставец золотой,
Мой плач: на поднос золотой жасмин опадает весной.
Томит меня солнечный день, коль днем я с тобой разлучен.
Коль нет тебя ночью со мной, томят меня сумрак и сон.
Немало встречал я друзей средь скорбных житейских долин.
Но близок ли мне хоть один? Но верен ли мне хоть один?
Лишь ты мне близка и верна, подруга ночного жилья.
В обоих — бессмертна печаль. Нас двое: я — твой, ты — моя.
Не ты ли мой путь золотишь, когда от зари до зари Я сердцем читаю диван, что создал поэт Унсури?
В искусстве, которым дышу, никто не сравняется с ним:
За правду, за мудрость и честь он братьями ревностно чтим.
Стихи его света полны, как полон свободы -он сам,
А нежным сверканьем ума — своим он подобен стихам.
Певца, что тягается с ним, зову я безумным стократ:
Есть песенный дар у певца, он всеми дарами богат.
Поверьте, друзья: никогда ворона не станет конем, —
Пусть в карканье с ржаньем порой мы некое сходство найдем.
Заменят и мед и шербет вам байты, прочтенные вслух.
Исходит от звучных стихов сладчайший жасминовый дух.
(Свеча)
246


* * *
О хаём Ч Не пора ли покинуть шатер?
Стан поднялся, к походу готов караван.
Нагруженные кладью, верблюды встают,
Над рядами призывно гремит барабан.
Вот — молитва вечерняя! Но посмотри:
Солнце с месяцем друг против друга стоят,
Только нынче у месяца светлый восход,
А у солнца — в горах Вавилона —закат:
Так колеблются чаши весов золотых,
Так встречаются в мире уход и возврат.
Разве знал я, серебряный мой кипарис,
Что велят мне так скоро от милой уйти?
Все мы лишние здесь! Только солнце с луной Никогда не свернут с голубого пути.
О, горьки и бесплодны надежды любви!
Так ступай же отсюда, не плачь и прости!
Время носит разлуку во чреве своем,
Что посеяло время — должно возрасти.
Бурно хлынули слезы у милой из глаз, — Дождь и молнии — словно живая гроза.
Ты сказал бы: горсть перца толченого вдруг Кто-то бросил в сиявшие счастьем глаза.
Вся поникнув, дрожа, подбежала ко мне, Словно птица, что насмерть стрелой сражена,
Обхватила мне шею любовной петлей, —
Та петля захлестнулась, туга и нежна.
«О жестокий! Завистливых наших врагов Нынче ты осчастливил! — вскричала она. —
Но ответь: с караваном вернешься ли ты?
Иль уйдешь — и навек я останусь одна?
1 Хаём — мастер шатров, устанавливающий палатки на стоянках и ведающий их свертыванием при переездах-
247


Друг всегда безупречен в деяньях своих, — Лишь в любви безупречность ему не дана!»
Тут я крикнул: «Помедли, могучий верблюд! Ведь недаром назвался ты другом моим.
Пусть трава тебе будет, как амбра, сладка! Завтра двинешься в путь по пустыням нагим
Одолеем пески и на горы взойдем,
Над бескрайним простором вдвоем пролетим
И достигнем мы вскоре властителя стран,
Кто по праву за подвиги славные чтим».


АБУНАСР АСАДИ
(Умер в 1 0 7 2 г.)
Спор дня и ночи
Послушайте, как спор вели однажды день и ночь, Рассказ мой позабавит вас и грусть прогонит прочь.
Был спор о том — ему иль ей воздать по праву честь. Слов похвальбы и слов хулы, пожалуй, мне не счесть.
«Ведь знают все,— сказала ночь,— что первенствую я!
С тех пор, как заложил господь основы бытия
Ему, кто мудро .отделил от тьмы твои лучи,
Милей молящегося днем — молящийся в ночи.
И ночью видел Мухаммад, как раскололась твердь,
И ночью он вознесся в рай, поправ навеки смерть.
Я царствую. Земля — мой трон, дворец мой — небосвод. Мои вельможи — сонмы звезд, и месяц их ведет.
Печали синею фатой скрываешь небо ты.
Я превращаю небо в сад, и звезды в нем — цветы.
17 Антология тад жикской поэзии
249


Арабы месяцу ведут по лунным фазам счет,
И потому их год печать архангела несет.
Здоровый и веселый смех являет всем луна,
В усмешке солнца только злость и желчь заключена.
Луне, чтоб завершить полет, потребны тридцать дней,
А солнце ровно год летит орбитою своей».
Но день прослушал эту речь и гневом воспылал:
«Тебе подобный где-нибудь найдется ли бахвал?
Всевышний ночи повелел склониться перед днем,
Так чем же возгордилась ты в безумии своем?
Все праздники проходят днем перед лицом моим,
И днем свершает в Мекку путь смиренный пилигрим.
Мужчину создал из земли господь при свете дня.
С рассветом оживает мир, чтобы хвалить меня.
Влюбленных разлучаешь ты, пугаешь ты детей И отдаешь сердца в полон диавольских сетей.
Вся нечисть от тебя пошла: мышь, нетопырь, сова.
Ты — покровитель грабежа, помощник воровства.
Рожден я солнцем, а тебя могила родила.
Мне люб веселый, яркий свет, тебе — печаль и мгла.
Я освещаю мир, а ты его скрываешь тьмой.
Глаза блестят, узрев меня, но гаснут пред тобой.
Мне дорог честный человек, тобой обласкан вор.
Печальный траур носишь ты, я — праздничный убор.
Как только солнце алый стяг взметнуло в небосвод,
Бледнеют звезды и луна, цветы твоих высот.
Ужели в книге бытия я стану за тобой?
Ужели зрячего милей всевышнему слепой?
Ты скажешь: «Раньше создал смерть, а после — жизнь господь», Но возлюбила только жизнь любая в мире плоть.
Хоть по луне ведет араб всех летописей счет,
По солнцу в нашей стороне определяют год.
Хоть солнце желтолико — что ж! — луну сравню ли с ним? Сравню ль серебряный дирхем с динаром золотым?
250


Лишь солнца отраженный свет на землю шлет луна, Лишь тем, что подарил ей царь, пленяет взор она.
Ты возразишь: луна быстрей свершает свой полет,
Что ж, господина иль слугу с наказом шлют вперед?
Два раза молятся в ночи и три — в теченье дня. Тебя всевышний обделил, чтоб одарить меня.
А кто качает головой, прослушав речь мою,
Пусть призовет на спор друзей и выберет судью)>.
17*


НОСИР ХИСРОУ
(1 00 3— 10 88)
В порицание святошам
О ищущий! Дойди до сути всех явлений:
Вне сердцевины нет ни знаний, ни умений.
Лишь истину познав, премудрость извлеки. Незнающий пути негоден в вожаки.
О, не влагай руки в неведомую руку,
Чтобы, стремясь вперед, не колесить по кругу.
У истины святой есть лицемерный тать,—
Не вздумай же ему ты ноги лобызать.
На рынке бытия воров шныряет свора,
Так береги карман и в каждом бойся вора.
Пройдет ли тот слепец дорогой до конца, Который вожаком берет себе слепца?
Скорбящий! Отыщи поводыря такого,
Чтоб для тебя нашел сочувственное слово.
Во всей подлунной нет обиднее обид,
Чем величать ханжу: «Священный Баязид!»
252


Послушаешь иных — аллахова порода!
А поразведаешь — ни племени, ни рода...
Как драгоценный клад в развалинах зарыт, Так праведника дух под рубищем сокрыт.
Из пыли и шипов на свет выходит роза.
Не образ пред тобой: тут жизненная проза.
В порицание ростовщикам
Как «жаль» ростовщика: ведь из своих палат Бедняга перейдет в неугасимый ад!
При взгляде на него презреньем насладимся: Базарный пес, и тот почтенней лихоимца.
Одушевлен ли сей бездушный человек,
Который за дирхем нас душит целый век?
Который, окружен роскошеством и негой, Способен бедняка лишить его ночлега?
Зато, когда скупец испустит бренный дух,
Сынок устроит пир с толпою потаскух,
Тот, скряга, целый век гонялся за наживой,
А этот спустит все,— хоть юный, да плешивый...
Вся жизнь ростовщика — один сплошной порок. И благо совершит — пойдет оно не впрок.
Не пей ты с ним вина, хоть умирай от жажды: Кровавая слеза сокрыта в капле каждой.
Позорит ростовщик не только прах, но твердь.
С брезгливостью к нему притронется и смерть.
И хоть мильоны лет гореть в аду он будет,
Сам дьявол навсегда в котле его забудет.
253


В порицание поэтам-панегиристам
Тупице посвящать касыд хмельное зелье,
Что наряжать осла в шелка и ожерелье.
Стоишь и за стихом читаешь пышный стих,
А честь твоя, что кровь, стекает на пол с них...
Не стыдно ли тебе фальшивое слагать И фимиам курить, и в каждом слове лгать?
Хоть разуму претит поддельный изумруд,
Но ты награды ждешь за этот рабский труд.
Одумайся! Очнись, невольник суегы!
Не оскорбляй того, кто ищет красоты,
Ведь в шуме слов твоих стиха такого нет,
В котором мы нашли б раздумье и совет.
Рожденные тобой во имя серебра,
Не породят они в поэзии добра.
В поэзии поэт всевластен, как эмир —
Позорен для него серебряный кумир.
Ни трепета любви, ни скорби, ни веселья —
Не сыщешь ничего в ослином ожерелье.
В порицание царям и власть имущим
Как отвратительна властителя душа:
Изволь с ним говорить, почтительно дыша.
Самовлюбленный лев с когтями и клыками, Обидчив, как цветок, дрожащий лепестками.
Когда объявит шах торжественный прием,
У каждого спина сгибается при нем.
И сановитый муж с надменным, важным взглядом Становится тотчас каким-то жалким гадом.
Тот перед ним хвостом услужливо вильнет,
Тот жабой дуется, скривив умильно рот.
254


А если утром шах подымется не в духе, Просители бледны, как неземные духи.
Но если благостен и примет их гурьбой,—
Как он на них глядит! Что видит пред собой?
Семь отроков пускай предстанут из Эфеса — Явленью не придаст ни веры он, ни веса.
Да хоть бы сам мудрец о небо оперся —
Для шаха глас его не выше лая пса.
К воскрылиям души он полон неприязни,
Христос при нем опять подвергся б лютой казни.
Зато к ослу Христа он нежностью согрет,
Копыто превратив в священный амулет.
Хвала ремесленникам
Ремесленник! Нет в мире лучшей доли.
Не царь, но и не раб. Всегда на вольной воле.
Стучит он или шьет на трудовой скамье,
Но вечером царит в родной своей семье.
Пускай не каждый день по горло сытым ходит, Но умножает он все то, что производит.
Хоть саном никого он не вгоняет в дрожь,
Зато и не дрожит пред пышностью вельмож.
Он в кузнице гремит, как повелитель грома,
Но нет его смирней в мечети или дома.
Чуть вечер — он уснет в объятьях мирных снов, А на заре опять среди своих обнов:
Тачает или шьет, иль молотом грохочет,
Он низменных страстей не знал и знать не хочет.
До смерти дни свои он видит наперед.
Доволен им господь, доволен и народ.
Трудолюбив, шутлив, общительного нрава.
Осанна ремеслу! Ремесленнику слава!
Нет! Равного ему не сыщете нигде:
Ведь и самим царям нужда в его труде.
255


Хвала земледельцам
Но труд ремесленника нам не пригодится, Когда у пахаря зерно не уродится.
Как славен труд его, Адама древний труд!
Что с земледелием сравниться может тут!
Он демонов зимы богатствами встречает,
Зверей и диких птиц в хозяйстве приручает.
Крестьянин — что ни год, то открывает клад: Здесь пашня у него, а там цветущий сад.
Кормилец тихий он создания любого —
Будь это человек, овца или корова.
И если только он на ремесло в обмен Торгашески на хлеб не подымает цен,
То во вселенной нет и не было от века Подобного ему значеньем человека.
Да будет всяк из нас велик своим трудом! Здесь ключ от бытия. Здесь наш очаг и дом.
Знание
Под присмотром всегда держи свои владенья, Ибо владенье ждет забот и наблюденья.
Два уха у тебя, два глаза у тебя —
А это для ворот надежные крепления.
Учись и познавай! В превратностях судьбы Познания твои — одно твое спасенье.
Кто знания щитом себя вооружил,
Тот в шуме бытия минует треволненья.
Еще один совет: ты послухам не верь!
Молва всегда молва: шумит! Но тем не менее
Услышанным словам, услышанным вестям С увиденным тобой — не может быть сравненья.
256


Поэтому слушков, как зайцев, не лови:
Всему, что услыхал, потребуй подтвержденья.
И, наконец, еще: слова не есть дела.
Деянье это плоть! Слова же — только тени.
Ты можешь сотни лет о жемчуге твердить,
Но если не нырнешь — он твой лишь в сновиденье.
Добродетель
Да будет жизнь твоя для всех других отрадой! Дари себя другим, как гроздья винограда.
Но если нет в тебе такой большой души — Пускай хоть малая сияет, как лампада.
Не огорчай людей ни делом ни словцом.
К любой людской тоске прислушиваться надо.
Болящих исцеляй, страдающих утешь —
Мучение земли порой жесточе ада.
Ты буйство юности, как зверя укроти,
Отцу и матери всегда служи оградой.
Не забывай о том, что мать вспоила нас,
Отец же воспитал свое родное чадо.
Поэтому страшись в беспечности своей В их старые сердца пролить хоть каплю яда.
К тому же — минет час: ты старцем будешь сам, Смотри ж, не нарушай священного уклада.
Итак, живи для всех! Не думай о себе!
И жребий твой блеснет, как высшая награда.
Дружба
Ты знаешь, сердце, что такое друг?— Он должен быть твоей судьбою — друг!
Для этого иди такой тропой,
Чтоб восхищаться мог тобою друг.
За друга пусть тебе не будет жаль Пожертвовать самим собою, друг!
Но в то же время пусть и за тебя Рискнуть сумеет головою друг.
257


Когда такого в жизни ты найдешь, Не становись к нему спиною, друг.
Два века надо жить, чтобы понять, Чтобы осмыслить золотое «друг»...
В любой тоске, в томлении любом Придет с улыбкою родною друг,—
Не шутка это — клятвенно дружить, А дружба — дело непростое, друг.
И окунись хотя бы в черный день, Не станет птицею ночною друг.
Деяньем дружбу нужно доказать: Не всякий друг тебе душою друг.
Друг а недруг
Ты должен различать, кто друг тебе, кто недруг, Чтоб не пригреть врага в своих духовных недрах.
Где неприятель тот, который в некий час Приятностью своей не очарует нас?
Собака, что визжит и ластится, как друг,
И та своим друзьям не изменяет вдруг.
Собака — говорю! Но так ли ты уверен,
Что подлинный твой друг тебе до гроба верен
И сердцевину тайн, доверенных ему,
Не обнажит вовек нигде и никому?
Испытывай друзей и голодом и жаждой.
Любовью испытай! Но только раз — не дважды.
Кто дружбе изменил хотя бы только раз,
Тому уж веры нет, хоть пой он, как сааз.
И пусть перед тобой юлит гадючье тело.
Башку ей размозжить — всегда благое дело.
Поэтому-то я твержу одно и то ж:
Кто так тебя поймет, как сам себя поймешь?
Лишь те-то и друзья не на словах — на деле.
Кто наши кандалы и на себя б надели.
258


Двуличие
Слова, которые пошли с делами врозь И жизнь в которые вдохнуть не удалось. —
На дыню «дастамбу» похожи, как ни грустно:
Она—красавица — душиста, но безвкусна...
Благоразумия указываю путь:
Игральным шариком иль мячиком не будь,
Который всякий раз, упав на новом месте, Склоняется во прах, как льстёц, лишенный чести!
И ты не засевай, коль пожинать не рад,
Слова бездушные, что самому претят!
Язык
Прекрасен рот. Но в логовище рта Беда для человека заперта.
Язык его таит и зло, и грех. Молчанье — вот сокровище для всех!
Но коли речь не можешь устеречь, Так пусть добром твоя блистает речь.
Слова любви — как золото зари... Такое, если можешь, говори.
Но коли зло сорвется с языка — Гони его, как беркут барсука.
Спор с богом
Ты, о боже, в малом теле муравья Смог вселенную громадную замкнуть, — Между тем не увеличил муравья,
Не уменьшил и вселенную ничуть.
Цепи гор, сковавших Запад и Восток,
В створках раковин умеешь затворить; Не успеет оком человек моргнуть,—
Ты вселенную успеешь сотворить.
Чтобы листья покорялись ветерку, Чтобы твердь стояла крепко — ты решил.. На пути, ведущем, господи, к тебе, Человек претерпевает свыше сил.
Ведь природа человечья и душа Тем и разнятся, что видят не одно... Семя древа искушения в сердца Сам ты кинул, сотворив людей,— давно
259


Ведь посеявший ячменное зерно,
Не надеется пшеницу собирать.
Сам до века ты основу заложил Темных дел, за кои будешь нас карать.
Если созданы мы только для молитв,— Для чего ты создал дьявола, господь? Много слов для разговора я припас,— Страха все же не могу я побороть.
Не могу в своем неверии принять От подвижников невежественных весть. Слово разума я только признаю:
Перл — в жемчужных только раковинах есть.
Все ж настаивать на сказанном боюсь: Где спасенье, коль разгневаешься
вдруг?
Вдруг ты твердость непреклонную
явишь,
Кто натянет тетиву на твердый лук?
Как же быть во время Страшного суда? Как мы счеты наши старые сведем?
Коль не вырвешь многогрешный мой
язык,
Значит, можно не молчать перед судом?
А лишить меня, создатель, языка Разве будет справедливо? — Нет и нет! Почему же справедливость соблюдать Ты даешь твоим творениям завет?
Коль присутствовать изволишь на суде, Вовсе мыслить я, пожалуй, не смогу. Коль другому поручишь меня пытать, — Для чего за ним, как дурень, побегу?
Всеблагому и премудрому зачем Подменять себя другим в отместку мне? Прикажи меня отправить прямо в ад,— Пользы нет в пустопорожней болтовне.
Мир загробный не таков, как мир
земной:
Там насилие и взятки ни к чему.
На тебя ведь все возложены дела, — Исполняй же! В чем задержка — не
пойму.
Грех не нужен был покорному рабу,— Ты греху открыл лазейку, боже, сам. Сам ты дьявола уловки поощрил, Проложив ему стезю к людским сердцам.
Нам молиться, правый боже, ты
велишь
И паломничество в Мекку совершать:
Не подобен ли охотнику на серн? — Ловишь дичь, когда ей снится благодать.
Сам на серну ты кричишь: «Беги! беги!» Сам борзую натравить спешишь тотчас. Помолиться нам приказываешь ты И науськиваешь дьявола на нас.
Для извечного, владыка, существа Непригоже друга стравливать с врагом. Выгнал злого из обители своей,
Чтобы нас теперь обхаживал кругом.
Я пучиною сомнений поглощен,
То надеждами, то страхами объят.
Рай в уплату за покорность обещав, Созерцаешь, как меня толкают в ад.
Все обиды от красавиц, боже мой!
Так иль этак, жить приходится, терпя. Но виновны ли булгарки предо мной? Нет, всевышний, эти козни — от тебя!
Разве смеет возмутиться человек? Соблазнительниц, одну другой лютей,
Ты в Булгарии разводишь, о господь, Для того, чтобы дурачить нас, людей.
Ты мечту и вожделенье сочетал,
В жилах жажду наслаждения разжег, Чтобы вовсе истомился человек,
Чтобы места он найти себе не мог.
Кто же, страсти в человеке пробудив,
У существ розовощекой красоты Покрывало их стыдливости украл Для бесчестия людского, как не ты?
Ты желудки сделал жадными к еде, Чтобы рыскать нам за пищей день и
ночь,—
Всем, что чисто и нечисто, человек Набивать свою утробищу непрочь.
260


Члены тела моего — мои враги: Порываются к прелестницам земным, — Жадной плотью, поборающей меня.
Я всечасно ненавидим и томим.
Но когда бы эти плотские блага Не давали наслаждений без числа,
Мне осталось бы слоняться по степям Терпеливо, наподобие осла.
И зачем угрюмой злобы семена В человеке ты для роста поместил? Неужели ради Страшного суда,
Ради мук меня из глины замесил?
Если ты свое подобие творил,—
Не игральную костяшку на кону,— ,
Что ж глумишься над созданием своим? Для чего еще ты создал сатану?
Много есть еще вопросов у меня,
Но боюсь тебе загадки задавать.
Если, впрочем, бессловесным надо быть,— Ты бы должен был скотом меня создать.
Буду спорить в день последнего суда! Впрочем, можешь у меня отнять язык,
А не то тебе придется отвечать,
Чтобы я свое невежество постиг.
Прикажи меня поглубже спрятать в ад! Что за прок с тобою спорить всякий
раз?
Ты, когда мы честно молимся тебе, «Соврати их!» — сатане даешь приказ.
Если сам ты без песчинки на ступнях, Как ты создал, повторяю, сатану? Словом, столько в этом деле темноты,
Что рукой на богословие махну.
Если создал ты хороших и дурных,
В наказаньях и наградах смысла нет. Безупречных ты иметь желаешь слуг? — Нас, плохих, зачем ты выпустил на свет?
По природе я — железная руда: Содержать в себе алмазы не могу.
Сотни раз меня в горниле переплавь,
Я все тот же, пред которым ты в долгу.
Зло даешь и получаешь плату злом,— Чем ты лучше, в этом случае, меня? Пусть я плох, — но я тобою сотворен... А не нравлюсь? — так не делал бы меня!
О разуме и просвещении
Для коня красноречия круг беговой —
Это внутренний твой кругозор бытия.
Кто же всадник? — Душа. Разум сделай уздой, Мысль — привычным седлом, и победа — твоя!
Но позор, если круг беговой неширок,—
Пред судом ездоков не срами скакуна.
Не годится по узкой дорожке скакать,
Что не только коням — жеребятам тесна.
Знай, в поэзии лучших наездников нет,
Чем арабы. А Греции древней сыны Медицину избрали ареной своей;
В чародействе — индусские люди сильны.
261


Математика, музыка — римлян удел;
Власть Китая — в искусстве рисунка тверда, Но искусней красильщиков свет не видал, Чем багдадские мастера,— никогда!
Так по складу характера ищет один Содержание скрытое видимых тел,
А другой — безусловную ценность вещей,— Дорогого, дешевого точный раздел.
И на каждой из названных мною дорог Превосходные, право, наездники есть,—
И немало испытанных в деле мужей Охраняют высокого опыта честь.
Кто открыл, что Юпитер, и Марс, и Луна У горящего солнца заимствуют свет?
Что моря, и пустыни, и горы земли Держит воздух — основы другой у них нет?
Или горьким растением мироболан Огневицу кому врачевать удалось?
Где — в Китае, скажи, или в Риме самом Против рези желудочной средство нашлось?
Кто был первым, кто римскую краску добыл, С желтой серой дрожащую ртуть сочетав?
Кто сказал, что спасенье для гаснущих глаз Исфаганского горного камня состав?
Кем назначено, что бадахшанский рубин Сердолика йеменского много ценней?
Разве менее красен, чем лал, сердолик?
Так откуда ж неравенство этих камней?..
В суть явлений глазами ума загляни:
Лишь для них проницаема жизни кора.
Ты глаза свои часто лечил, человек!
Очи разума разве лечить не пора?
То, что скрыто от наших телесных очей, Открывается ясному взору ума.
Разум — яхонт, а сердце живое — руда. Рудником же душа да послужит сама.
Только разум все лучшие блага души, Философскому камню подобно, творит:
Он — исток справедливости и доброты, Милосердию учит и счастье дарит.
262


Страж бескрылого, темного тела — душа: Благородная,— тело она бережет.
Но не разум ли душу спасает твою Из мирского зиндона — темницы забот?
Разум — тайный посланец к тебе, человек. Неспроста поселился он в сердце твоем.—
Как разведчик, о множестве тайных вещей Вопрошает, оставшись с тобою вдвоем:
Это схоже, мол, с тем, а не схоже с другим — Почему?.. И вот это похоже на то.
Строй вселенной был в первое время каков?
И за гранью вселенной крутящейся — что?
Если там по неведомой чьей-то вине Лишь пустая, бездонная есть глубина,— Объясни: относительно к той глубине Где вселенная? Движется ли она?
Предположим, доподлинно знает о том Бог вертящейся нашей вселенной один,— Разрушающий и созидающий бог,
Всех пороков и добрых начал господин;
Предположим, он миру поставил ислам,— Почему же он так оборудовал мир,
Если знал, что в познании смысла вещей Мусульманина будет превыше кофир?!
Не хочу я твоим указаньям внимать,
Что «пророк и учитель такой-то изрек».
Ведь в науках другие народы сильны!
Разве ты — не рожденный с умом человек?
Изучай, познавай, не пугаясь преград: Познающему — трудное станет легко. Доказательства сделай кольчугой своей, Крепких доводов щит подними высоко!
Мягким словом осилишь невежду-врага:
Дождь долбит полегонечку каменный склон. Речь премудрых должна быть метка, недолга: Стал «сахбоном» отец лаконизма Сахбон.
В сто ман весом — ты разве не видел? —броню Острый камешек малый пронзает насквозь.
«Ты познанием разум острей отточи...»—
Так Лукману напутствовать сына пришлось.
263


* * *
Вот взмыл орел с высоких скал. Он, по обычаю орла,
Добычу свежую искал, раскрыв два царственных крыла.
Он хвастал крыльев прямизной, их необъятной шириной:
«Весь мир под крыльями держу. Кто потягается со мной?
Ну, кто в полете так высок?— Пускай поднимется сюда!
Кто?— ястреб, или голубок, или стервятник?— Никогда!
Поднявшись, вижу волосок на дне морском: так взгляд остер. Дрожь крыльев мухи над кустом мой зоркий различает взор».
Так хвастал, рока не боясь,— и что же вышло из того? Стрелок, в засаде притаясь, из лука целился в него.
Прошла под крыльями стрела... так было роком суждено,—
И мигом сбросила орла с высоких облаков на дно.
Упав, орел затрепетал, как рыба на сухом песке.
Он участь рыбы испытал, и огляделся он в тоске,
И удивился: до чего железка с палочкой просты,—
Однако сбросили его с недостижимой высоты.
И понял, почему стрела, догнав, унизила орла:
Его же собственным пером она оперена была.
* * *
В тени чинары тыква подросла.
Плетей раскинула на воле без числа,
Чинару оплела и через двадцать дней Сама, представь себе, возвысилась над ней.
«Который день тебе? И старше кто из нас?» — Стал овощ дерево испытывать тотчас.
Чинара скромно молвила в ответ:
«Мне — двести... но не дней, а лет!»
Смех тыкву разобрал: «Хоть мне двадцатый день, Я — выше!.. А тебе расти, как видно, лень?..»
«О тыква! — дерево ответило,— с тобой Сегодня рано мне тягаться, но постой,
Вот ветер осени нагонит холода,—
Кто низок, кто высок — узнаем мы тогда!»
264


Афоризмы
* * *
Не суди, о чем не знаешь,— правило простое: Промолчать гораздо лучше, чем сказать пустое.
* * *
Коль сам себе не хочешь накликать горя злого, Так прикуси язык свой, сдержись от злого слова.
* * *
I
Не гордись пустой хвалою, никогда льстецам не верь, Коль осмеянным не хочешь жить да каяться весь век.
Плачет словно об увечье о невежестве своем Оттолкнувший в детстве книгу и заблудший человек. =
* * *
Слово с делом примири, чтоб уста и сердце впредь Не напомнили тебе позолоченную медь.
* * *
Глупостью на глупость не отвечай. Верностью предательство обличай.
* * *
Знанье — краса твоя; с нею ль равнять Купленный блеск драгоценной одежды.
Спорь с пустословом и помни, что мир Тесная клетка лишь для невежды.
18 Антология таджикской поэзии
265


* * *
Мудрый, зная много, богачом слывет,
Но богач не сможет мудрецом прослыть.
Знанием добудешь тысячи мечей,
Но мечом не сможешь знания добыть.
* * *
Человек хорош, коль светел изнутри.
На блистательную внешность не смотри.
* * *
Счастьем возможно ль гордиться, если оно С вечною силою знанья разлучено.
* * *
Человек велик бывает лишь умом и знаньем,
А без них — неразличимы, бесприметны станем.
* * *
Ты взвешивай слово на точных весах. Бездумное слово — лишь ветер и прах.
* * *
Если человек ты родом, волчьей злости не таи. Не в ладу с высоким званьем низкие дела твои.
* *
Желанное счастье послушно тому лишь, Кто ясному разуму чутко послушен.
Все трудное — легким в учении станет, Коль будешь с хорошею книгою дружен.
266


* * *
Ум рабу вручает дар свободы И подъемлет рухнувшие своды.
* * *
Ты в людях цени только нрав благородный, Не льстись на красу, не пленяйся нарядом.
Лишь знаньем высоким достигни главенства Над всеми, с тобою сидящими рядом.
* * *
Перед мудростью склоняться почитай себе за честь, Если хочешь ввысь подняться и величие обресть.
* * *
Мир — дворец благого созидания. Жить в безделье — хуже нет обычая.
Если в меру сил своих работаешь, Счастия достигнешь и величия.
* * *
Не каждый ли день ты веру меняешь,
То снизу глядишь, а то с высоты.
В гостях всякий раз хозяину вторишь, Боясь, что лишит своей щедроты.
Народу твердишь: «Ведь я же избранник!» Но, жалкий, неизбранных ниже ты.
* * *
Невежеством ты осрамлен навсегда, Невежество — вечный источник стыда.
18*
267


* * 4
Без ума и знаний — наг и беден ты, Даже если будешь знатен и богат.
Если ты невежда — ты грешнее всех, Можно ль утешаться, что невиноват?
Знанье превращая в нерушимый кров, Обретешь защиту ото всех утрат.
* * *
Хочешь стать красноречивым — научись внимать сперва. Тот, кто слушать не умеет,— сможет ли найти слова?
* * *
Никогда от правды взора не прячь. Не мечись туда-сюда, точно мяч.
* * *
Все, что слышишь, мерь неверия мерой. Достоверно то, что видим мы сами.
Веруй зренью лишь, а слуху не веруй. Требуй правды лишь и спорь с чудесами.
Жемчуг навсегда б остался химерой,
Если бы его искать словесами.
Надо увидеть! Доколь этой серой,
Мутной пелене лежать пред глазами!
268


* * *
Ты должен все узнать. Учись непременно! Ученье — не позор. Сокрытое манит.
Кто изощряет ум, учась откровенно —
В один счастливый день учителем станет.
К чему различие меж существами мира, Когда ты создал всё и для всего — судья?
Но доля богача бескрайна, словно море,
А доля бедняка — лишь утлая ладья.


ФАХРИДДИН ГУРГОНИ
(XI век)
Вис и Рамин
(Отрывки)
Начало сказа о
Певцы времен минувших говорили (Как я прочел в одной старинной были),
Что был на свете властелин когда-то,
И жил он славно, счастливо, богато.
И были все цари ему послушны,
Его веленью одному послушны.
Раз царь в весенний праздник пир
устроил,
Веселье знатным на весь мир устроил.
Со всех сторон стеклись его вельможи, Красавицы, что на луну похожи.
Собрались мужи славные Ирана, Азербайджана, Рея и Гургана,
Вис и Рамине
Вельможи Хорасана, Кухистана,
Шираза, Исфагана, Дехистана.
Богатыри в чертоге восседали,
А наверху красавицы стояли.
Вельможи были, точно львы степные, Красавицы — газели молодые.
Но не боялись этих львов газели,
И львы сожрать газелей не хотели.
Гостей обходит чаша круговая,—
Так между звезд плывет луна, сверкая.
И сыплется на головы счастливых Дождем монет цвет миндаля и сливы,
270


Дым мускуса клубится темной тучей, Как кудри милой,— черный и пахучий.
Здесь о вине певцы свой стих слагают, Там соловьи о розе распевают.
Вблизи царя веселье, пированье,
Но и кругом не меньше ликованье.
Герои на лугах, в садах зеленых Льют дождь вина из кубков золоченых.
Среди полей, в лесном уединенье Звучат незримо музыка и пенье.
Здесь играм, пляскам гости предаются, Там — соревнуясь, на конях несутся.
И всякий счастлив, веселясь душою,— Лицо земли становится парчою.
Царь вышел подивиться на забавы, Явился в платье царском, в блеске славы.
И слон под ним — гора между слонами, Гора блистает златом и камнями.
Кругом ряды героев слонотелых,
В делах войны испытанных и смелых.
Как будто в степь бежит волна морская, Их строй несется, в серебре сверкая.
Во след плывут носилки чередою,
В них рой красавиц, спорящих с луною.
Как пух, легки красавиц паланкины,
Но мулы гнут под их богатством спины.
Всяк одарен и веселиться волен.
По воле царской всякий здесь доволен.
Так царь Мубад проводит здесь недели С вельможами в забавах и веселье.
На пир является красавица Шахро.
Мубад сватается к Шахро и заключает с нею договор
И вот случилось так. Царей владыка, Кто прозывался царь Мубад великий,
Увидел кипарис серебротелый,
Кумир смеющийся и месяц белый.
К себе тогда ее одну позвал он,
На трон, как месяц на небо, сажал он
И нежной пери дал букет багряных Столистых роз, как лик ее, румяных.
С улыбкою и ласкою привета Сказал ей: «О краса и радость света!
Прекрасно в мире жить одной тобою,
О будь моей подругой иль женою.
Как душу вечную, тебя люблю я,
Тебе одной все царство подарю я.
Тебя одну избрал я в целом свете, Тебя одну лишь видят очи эти.
И плоть и душу, все тебе отдам я, Покорен буду всем твоим словам я.
И если буду день и ночь с тобою,
Ночь станет днем и каждый день —
весною».
Шахро, признанье выслушав царево, Учтивое в ответ держала слово.
Ему сказала: «Повелитель света!
К чему, скажи, ты говоришь все это?
Не мне желанной быть царю подругой, Я недостойна быть твоей супругой!
И в новый брак вступать мне не
пристало,
Мной рождено детей уже немало:
271


Богатыри и витязи лихие,
Прекрасные, как месяцы младые.
Не знал меня ты, царь, в младые лета, Не видел ты весны моей расцвета!
Был стройным кипарисом стан мой
статный,
От кос струился ветер ароматный.
И были дни мои легки, счастливы,
Как над рекою ветви красной ивы.
Мне, как рабы, тогда цари служили,
Я воскрешала тлеющих в могиле.
Но жизнь достигла осени ненастной, Умчались дни весны моей прекрасной —
И желтый лист я в цветнике не скрою, И сдобрен в косах мускус камфарою.
Царь, присмотрись, тогда твой взор,
быть может,
Моих изъянов грустный счет умножит».
Прослушал речь ее Мубад великий И ей сказал: «О месяц светлоликий!
Благословенна мать, что породила Красавицу, затмившую светила.
Страна, где ты росла,— да процветает! Народ ее пускай забот не знает!
Теперь сердца лишаешь ты свободы, Какой же ты была в младые годы!
Увядший цвет красы твоей чудесен, Достоин тысячи похвал и песен.
Но, если мне не хочешь быть женою, Украсить жизнь мою и быть со мною,
Отдай мне дочь, она с тобою схожа,
Она с жасмином и с луною схожа.
Умножится в дому моем веселье,
Когда там солнце справит новоселье.
Со мной любви светило будет дружно, Светило неба станет мне не нужно».
Царю тогда ответила царица:
«Должна я сватовством твоим
гордиться!
Когда бы дочь в дому своем растила,
О как бы я творца благодарила,
Но дочери, клянусь душой твоею,
Я во дворце всечасно не лелею.
И если дочь пошлет мне вседержитель, Она твоя, мой царь и повелитель!»
Царево сердце дрогнуло, ликуя,
Когда Шахро сказала речь такую.
Они друг другу дали обещанье,
Скрепив рукопожатьем на прощанье.
И мускус с розовой водой мешали,
И на атласе договор писали,
Что если дочка у Шахро родится,
То царь Мубад возьмет ее в царицы.
Теперь послушай ты рассказ плачевный О браке с неродившейся царевной.
Шахро родила дочь изумительной красоты. Когда Вис подросла, мать вопреки данному Мубаду слову, выдала ее замуж за своего сына Биро. Мубад, узнав о нарушенном договоре, пошел войной против отца Вис. Угрозами и щедрыми подарками он склонил, наконец, Шахро выдать за него Вис, которую он увез в Мерв.
Вис горюет о Виро. Ей ненавистен старик Мубад. Тем временем в Вис влюбляется юный брат Мубада — Рамин. Между ними возникает страстная любовь, которой они предаются, каждый раз ловко обманывая Мубада. Вис отправляется в гости к матери в Мах. Прибывший сюда же Рамин проводит здесь с Вис семь месяцев в любовных наслаждениях.
272


Мубад упрекает Вис
Когда приехал в Мах царей владыка.
Он радостный предстал пред лунноликой.
Лицо прекрасной — солнце для Мубада, И запах кос ее — ему услада...
Однажды время с нежной проводил он, Так о любви к Рамину говорил он:
«Ты в царстве Мах была с одною целью: С Рамином предавалась ты веселью.
Не будь Рамина — право, ты без дела И дня бы там прожить не захотела».
В ответ жасминогрудое светило:
«Скажи мне, чем тебя я прогневила?
То близостью с Виро ты попрекаешь И жизнь мою с Виро грехом считаешь,
То говоришь ты с гневом про Рамина. Но в чем же пред тобою я повинна?
Не так уж жарок ад, как говорится,— Тех Ахриман пугает, кто боится.
Виро, ты знаешь, вечно на охоте,
Ловил зверей в горах и на болоте.
Он занят был охотою одною,
Беседою да чашей круговою.
Они с Рамином точно братья были,
В пирах и песнях время проводили.
Ведь молодое молодому радость,—
Где ты найдешь дороже дар, чем
младость?
Когда Рамин к нам в царство Мах
собрался,
Шесть месяцев с Виро не расставался.
Не: всюду там, где дружба процветает, Под видом дружбы зло гнездо свивает.
Не всюду там. где мы любовь увидим, — В ответ на страсть клянем и ненавидим.
И не во всяком сердце грех заложен,
Не всякий человек, как ты, безбожен».
Ответил царь: «Коль в этом нет сомненья —
Рамин достоин славы, удивленья.
Но принеси мне клятву ты сначала В том, что Рамина никогда не знала.
И если клятву принесешь ты в этом, Весь мир придет тогда к тебе с
приветом».
И Вис в ответ: «Невинность — моя сила, Я докажу тебе, что не грешила.
Я не боюсь ни клятв, ни испытанья, Легка мне клятва, не страшат страданья» .
Ответил царь: «Душа спокойна будет, Решение тебя достойно будет.
Ты поклянись и смоешь подозренье — Не будешь знать позора и глумленья!
Зажечь велю я пламя золотое В костер я брошу мускус и алоэ.
В согласии с обычаем старинным, Клянись, что не спозналась ты с
Рамином.
И больше не скажу тебе ни слова, Упрека не услышишь никакого,
Дороже будешь мне души и света,
Всю жизнь любовью будешь ты согрета,
Когда твоя невинность утвердится,
Отдам я царство все тебе, царица».
273


И Вис в ответ: «Склоняюсь пред владыкой, Меня проверь ты верою великой.
Тем, что меня виновною считаешь,
Ты вред себе великий причиняешь.
Скрыть легче тайну, если виноват ты, Чем людям доказать, что без пятна ты».
И тотчас кликнул царь к себе мобедов. Позвал он полководцев и кабедов.
Мубад отправляется к жертвеннику, а Вис и Рамин бегут в Рей
Принес он храму много дорогого,
И не запомнить дара нам такого.
Динары дал, бесценные каменья,
Сады и земли, мельницы, селенья,
И кобылиц он отдал быстроногих,
Овец, быков без счета, круторогих.
И храмовым огнем зажег он, злобный,
На площади костер гороподобный.
Огонь питал он нардом и сандалом,
Огню и камфору и мускус дал он.
И пламень прянул, на простор взметнулся,
Вознесся к небу, выше гор взметнулся.
Из злата купол спорит с небесами,
И злато в нем дрожит, течет струями.
Огонь блестит, как радость в час
свиданья,
Огонь горит, как сердце в час прощанья.
Свет от него разлился по округе,
И мрак бежит и прячется в испуге.
Никто не знал из смертных в целом
свете,
Зачем‘царю приготовленья эти.
Когда огонь на площади занялся,
До месяца высокого поднялся,
Вис и Рамин взглянули в небо с крыши: Огонь Плеяд достиг и вьется выше.
Стоят вокруг вельможи Хорасана,
Стоят, на пламя смотрят непрестанно.
Но из вельмож страны никто не знает, Кому Мубад костер приготовляет.
Тут Вис сказала, глянув на Рамина:
«Ты понял злые мысли властелина?
Для нас готовит он костер, поверь мне. Над нами руку он простер, поверь мне.
Спалить в огне хотел он нас с тобою, Бежим — и грудь ему спалим тоскою.
Вчера он лгал мне сладкими устами,
Не клятвы ждал, а мне готовил пламя.
Сам попадется он в свои же сети,
Нет для меня еще сетей на свете!
Клянусь сто раз — я так ему сказала — В том, что Рамина никогда не знала!
Теперь народ, войска решил собрать он, Мою невинность хочет показать он.
Он говорил мне: «Ты пройди сквозь
пламя
И чистоту свою яви пред нами!
Пусть знают все, от мала до велика,
Что смыта клевета с прекрасноликой!»
Пока он медлит, из тюрьмы спасемся,
От злого испытанья мы спасемся.
274


И няньку вопросила: «Ты что скажешь? Какой ты путь спасенья нам укажешь?
Ты знаешь хитрости, ты чародейка, — Скажи, какая к бегству есть лазейка?
Что можешь ты придумать для спасенья? Нельзя здесь оставаться ни мгновенья!»
В ответ старуха: «Новая забота!
Помочь тебе не легкая работа.
Пускай тебя обережет создатель,
Свет разума пускай зажжет создатель!
.Одно я знаю — милости не ждите.
Пойду вперед, а вы за мной идите».
Она пошла — и что же мы услышим?
В цареву спальню путь нашла по крышам.
Там, взяв динаров сколько было можно, Они прокрались в баню осторожно.
Потайный ход в сады там вел из топки. Никто не знал потайной этой тропки.
И тропкой этой вышли все из сада, Тоску и боль оставив для Мубада.
Рамин вперед — и на стену вскочил он, Там на стене свой пояс укрепил он,
Беглянкам пояс бросил на подмогу И пособил спуститься на дорогу.
Затем свой пояс отвязал широкий И прыгнул наземь со стены высокой.
Пошли, как дэвы, с наступленьем ночи, Как женщины, не глядя людям в очи.
Рамину был известен сад тенистый,
Где жил садовник умный и речистый.
К нему они направились все трое.
Там подкрепились пищею в покое.
В тени укромной час, другой поспали, Потом домой садовника послали;
Рамин велел, чтоб вихрем поскакал он, Чтоб тайно верного слугу сыскал он;
Сказал слуге, чтоб он коней готовил, Трех скакунов стрелы быстрей —
готовил;
И пищу, чтоб в пути не знать заботы, Оружье, снаряженье для охоты.
Тот поскакал, примчался вихрем снова,
И к вечеру все было в путь готово.
Как в степь неслись, свой город покидая,
Не видела того душа живая.
Была мрачна пустыня и зловонна,
Была опасна, точно пасть дракона,
Но стала светлой, увидав влюбленных, Подобно лавке зелий благовонных.
Солончаки и зной, песок зыбучий,
Самум губительный и лев рыкучий,—
Влюбленным все казалося отрадно,
Быть вместе вечно — большего не надо.
В Китае есть на камне стих чудесный: «Любовникам и ад, что рай небесный».
В объятиях любимой засыпая,
О добром помнишь, злое забывая;
Солончаки и горы — сад тенистый, Сугробы снежные — цветник душистый.
Влюбленный опьяненному подобен — Весь мир пред ним приветлив и беззлобен.
Так десять дней в пустыне пребывали, Из Мерва в Рей далекий прискакали.
Украсив пышно замок горделивый,
Там друг Рамина жил — Шеро счастливый.
Когда Рамина пред собой узрел он, Глазам своим поверить не хотел он,
275


Сказал: «В такое время, что за чудо! Рамина вижу! милый гость, откуда?»
Рамин в ответ ему: «О брат названый, Молчи, молчи об этой встрече странной!
Ни слова никому не говори ты —
Какие люди у тебя сокрыты!»
И вот — Шеро, Рамин и Вис,— все трое Сто дней пируют в неге и покое.
Сердца открыв и затворив ворота,
С лица вином смывают пыль заботы.
Настанет день — веселье, ликованье, Настанет ночь — забавы, пированье.
Им Вис обоим — светоч и отрада, Источник счастья и сердец услада...
Едва взойдет Зухра, светило ночи,— Польются песни, Вис откроет очи,
Еще в хмеле, в дремоте — слышит звуки. Дают ей кубок искрометный в руки...
И с ней Рамин прекрасный восседает,
На чанге и тамбуре он играет.
Вот он запел — и слух чарует песней, Всех песен мира песнь любви чудесней.
Поет он: «Мы всегда друзьями были, Друг другу сразу души мы вручили.
Мы нашей верностью горды и смелы,
В очах врага мы гибельные стрелы.
Горим мы, как светильники, с тобою, Мы — как сады, цветущие весною!
Блаженна'Вис! Рамин с тобою смелый, Ты куропатка, он же сокол белый.
Блаженна Вис, уста твои смеются,
Твои уста с моими пусть сольются!
Блаженна Вис, ведь ты пьяна Рамином, И вера у тебя одна с Рамином!
Ликуй Рамин, разумно поступил ты, Какую дичь нежданно подстрелил ты!
Ликуй Рамин, будь счастлив непрестанно Ты вместе с ней, с подругою желанной!
Поднимем дружно светлые фиалы,
Струи вина, как эти щеки, алы!
Лицо твое — цветущий сад счастливый, Моя рука — садовник терпеливый!
И много лет пройдут своей чредою,
И старость не догонит нас с тобою!
Краса такая и любовь такая Сияют, никогда не увядая.
Но, если хочешь страсти быть достоин, Ты за подругу жизнь отдай, как воин,
Пожертвуй всем, но охрани подругу, Своей душой оборони подругу!»
Вином за чашей чашу наполняя,
Такую песнь Рамин поет играя.
И нежной Вис сбываются желанья,
А царь — в плену сердечного страданья.
Он жертвоприношенье приготовил,
Для сердца очищенье приготовил,
Послал за Вис, но нет ее на башне,
И день сияющий стал ночью страшной.
Он отдал сутки поискам напрасным И бешенством исполнился ужасным.
Мать Мубада уговаривает царя примириться с Рамином, не мстить ему и обещает помочь возвращению Вис. Мубад соглашается. Вис и Рамин возвращаются в Мерв. Их любовь и тайные связи, однако, не прекращаются.
Повесть кончается тем, что Рамин решается поднять восстание против своего царствующего брата. Дело не доходит до сражения лишь потому, что дикий кабан, ворвавшийся в лагерь Мубада, разрывает царя на части. Мубаду законно наследует Рамин, к которому столь же законно переходит сейчас и Вис.
Рамин после смерти Вис отказывается от царства, поделив его между двумя сыновьями, и направляется в храм огня, где и проводит остаток жизни в молитвах.


ОМАР ХАЙЯМ
(1040—1123)
Ч етверостишия
1
Ты истины взыскуешь? Оставь жену, детей И все, что мило сердцу, и близких, и друзей. Все устрани, что может тебя связать в пути, Чтоб двигаться свободно, оковы рви скорей.
2
Покинем свет,— а миру хоть бы что! Исчезнет след,— а миру хоть бы что! Мы отошли,— а он и был и будет.
Нас больше нет,— а миру хоть бы что!
3
Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим?
В чем нашей жизни смысл? Он нам непостижим. Как много чистых душ под колесом лазурным Сгорает в пепел, в прах,— а где, скажите, дым?
277


■
4
О, не растите дерева печали...
Ищите мудрость в солнечном начале: Ласкайте милых и вино любите!
Ведь не навек нас с жизнью обвенчали.
5
Я в этот мир пришел,— богаче стал ли он?
Уйду,— великий ли потерпит он урон?
О, если б кто-нибудь мне объяснил, зачем я,
Из праха вызванный, стать прахом обречен.
6
Мир я сравнил бы с шахматной доской:
То день, то ночь. А пешки? Мы с тобой.
Подвигают, притиснут — и побьют,
И в темный ящик сунут на покой.
7
Пускай ты прожил жизнь без тяжких мук,— что дальше? Пускай твой жизненный замкнулся круг,— что дальше? Пускай, блаженствуя, ты проживешь сто лет И сотню лет еще,— скажи, мой друг, — что дальше?
8
К чему печаль нам служит? Смелее веселись! Неверен рок? Будь сердцу вернее, веселись! Весь мир ничто? Тем лучше! Вообрази скорей, ,Что нет тебя, и действуй вольнее, веселись!
9
Как жутко звездной ночью! Сам не свой, Дрожишь, затерян в бездне мировой.
А звезды в буйном головокружение Несутся мимо, в вечность по кривой.
10
Грозит нам свод небесный бедой — тебе и мне, И надо ждать разлуки с душой — тебе и мне.
278
■▲Я


Приляг на мягком дерне! В могиле суждено! Питать все эти корни собой — тебе и мне.
II
Знай, в каждом атоме тут, на земле, таится Дышавший некогда кумир прекраснолицый. Снимай же бережно пылинку с милых кос: Прелестных локонов была она частицей.
12
Что алый мак? — Кровь брызнула струей Из ран султана, взятого землей.
А в гиацинте — из земли пробился И вновь завился локон молодой.
13
Над зеркалом ручья дрожит цветок.
В нем тяжкий прах — знакомый стебелек! Не мни тюльпанов зелени прибрежной,
И в них румянец нежный и упрек.
14
Пылали в небе зори и до нас.
Шумели волны в море и до нас.
В комочке праха сером под ногою Ты раздавил сиявший в прошлом глаз.
15
От веры к бунту — легкий миг один.
От правды к тайне — легкий миг один. Испей до дна и молодость, и радость,— Дыханье жизни — легкий миг один.
16
Светила ночи в высях сферических основ Своим движеньем с толку сбивают мудрецов. Держись за нить рассудка: он там нас проведет, Где головы кружатся других проводников.
279


17
■▼I
►
|Т|
◄
Вот снова день исчез, как ветра легкий стон, Из нашей жизни, друг, навеки выпал он.
Но я, покуда жив, тревожиться не стану О дне, что отошел, и дне, что не рожден.
18
Мужи, чьей мудростью был этот мир пленен, В которых светочей познанья видел он, Дороги не нашли из этой ночи темной, Посуесловили и погрузились в сон.
19
Мне так небесный свод сказал: «О человек,
Я осужден судьбой на этот страшный бег.
Когда б я властен был над собственным вращеньем, Его бы я давно остановил навек».
20
Рок громоздит такие горы зол,
Их вечный гнет над сердцем так тяжел!
Но, если б ты разрыл их! Сколько чудных, Сияющих алмазов ты б нашел!
21
| | О тайнах сокровенных невеждам не кричи ! ! И бисер знаний ценных пред глупым не мечи.
1 	! Будь скуп в речах и прежде взгляни, с кем говоришь: | ^ Лелей свои надежды, но прячь от них ключи.
22
Мы — цель и высшая вершина всей вселенной, Мы — наилучшая краса юдоли бренной:
Коль мирозданья круг есть некое кольцо,
В нем, без сомнения, мы — камень драгоценный.
280


▼I
|Т|
|Т|
23
Рабы застывших формул осмыслить жизнь хотят: Их споры мертвечиной и плесенью разят.
Ты пей вино! оставь им незрелый виноград. Оскомину суждений, сухой изюм цитат.
24
Пренебреги законом, молитвой и постом,
Зато делись, чем можешь, с голодным бедняком:
Будь добр... Твоя награда — я сам порукой в том — Теперь земное счастье, бессмертие — потом.
25
За гранью мира ищут и за пределом дней Скрижаль, калям, и небо, и бездну злых огней.
Но мой наставник мудрый шепнул однажды мне: «Скрижаль, калям, и небо, и ад — в душе твоей!»
26
Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало. Два важных правила запомни для начала:
Ты лучше голодай, чем что попало есть,
И лучше будь один, чем вместе, с кем попало.
27
У важных богачей и у больших господ Нет в жизни радостей от множества забот,
А вот, подите же, они полны презренья Ко всем, чьи души червь стяжанья не грызет.
28
Где высился чертог в далекие года И проводила дни султанов череда,
Там ныне горлица сидит среди развалин И плачет жалобно: «Куда, кура, куда?»
29
Нет благороднее растений и милее,
Чем черный кипарис и белая лилея.
Он, сто имея рук, не тычет их вперед; Она всегда молчит, сто языков имея.
19 Антология таджикской поэзии
281


30
Общаясь с дураком, не оберешься срама, Поэтому совет ты выслушай Хайяма:
Яд, мудрецом тебе предложенный, прими, Из рук же дурака не принимай бальзама.
31
Живи, безумец! Трать, пока богат,
Ведь ты же сам не драгоценный клад.
Тебя из гроба не похитят воры,
Земную жизнь тебе не возвратят.
32
О, если б каждый день иметь краюху хлеба, Над головою кров и скромный угол, где бы Ничьим владыкою, ничьим рабом не быть, — Тогда за счастие мы восхвалили б небо.
33
Встань! Бросил камень в чащу тьмы восток.
В путь, караваны звезд! Мрак изнемог.
И ловит башню гордую султана Охотник-солнце в огненный силок.
34
Росинки на тюльпане — жемчужины цветка. Свои головки клонят фиалки цветника.
Но как соблазна полон трепещущий бутон,
Что прячется стыдливо в одежд своих шелка!
35
Бегут за мигом миг и за весной весна,
Не проведешь же их без песен и вина.
Ведь в царстве бытия нет блага выше жизни,— Как проведешь ее, так и пройдет она.
36
Взгляни: одежду розы раздвинул ветерок;
Как соловья волнует раскрывшийся цветок!
Не проходи же мимо: ведь роза расцвела И распустилась пышно лишь на короткий срок.
282
■д||


37
О горе, горе сердцу, где жгучей страсти нет,
Где нет любви мучений, где грез о счастье нет! День без любви — потерян: тусклее и серей,
Чем этот день бесплодный, и дней ненастья нет.
38
Смеялась роза: «Шалый ветерок Сорвал мой шелк, раскрыл мой кошелек И всю казну тычинок золотую —
Смотрите — щедро кинул на песок».
39
Красой затмила ты Китая дочерей,
Жасмина нежного твое лицо нежней;
Вчера взглянула ты на шаха Вавилона И сразу все взяла: ферзя, ладьи, коней.
40
Душа моя, мечта моя — ты красоты полна!
В тебя, моя красавица, природа влюблена.
Пускай красотки к празднику свой украшают лик, Лицо твое и праздники украсит, как луна.
41
Мне свят веселый смех иль пьяная истома, Другая вера мне иль ересь незнакома.
Я попросил судьбу: «Свой назови калым». Она в ответ: «Душа, где радость вечно дома».
42
Люблю тебя и слышу со всех сторон укор;
Терплю, боюсь нарушить жестокий договор;
И, если жизни мало, до дня суда готов Продлить любви глубокой и мук суровых спор.
43
Кумир мой — горшая из горьких неудач! —
Сам ввергнут, но не мной, в любовный жар и плач. Увы, надеяться могу ль на исцеление,
Раз тяжко занемог единственный мой врач?
19*
283


44
Как полон я любви, как чуден милой лик, Как много я б сказал и как мой нем язык! Не странно ль, господи? От жажды изнываю, А тут же предо мной течет живой родник.
45
Ты, книга юности, дочитана, увы!
Часы веселия, навек умчались вы!
О птица-молодость, ты быстро улетела, Ища свежей лугов и зеленей травы.
46
Подстреленная птица — грусть моя — Запряталась, глухую боль тая.
Скорей вина! Певучих звуков флейты, Огней; цветов!.. И снова весел я.
47
В том не любовь, кто буйством не томим, В том хворостинок отсырелых дым. Любовь — костер, пылающий, бессонный. Влюбленный ранен, он неисцелим.
48
Дух рабства кроется в кумирне и в Каабе, Трезвон колоколов — язык смиренья рабий, И рабства черная печать равно лежит На четках и кресте, на церкви и михрабе.
49
Бушуют в келиях, мечетях и церквах Надежда в рай войти и перед адом страх. Лишь у того в душе, кто понял тайну мира, Сок этих сорных трав весь высох и зачах.
50
Однажды встретился пред старым пепелищем Я с мужем, жившим там отшельником и нищим. Чуждался веры он, законов, божества,—
Мудрее мужа мы на свете не отыщем.
284


51
Добро и зло враждуют; мир в огне. А что же небо? Небо в стороне. Проклятия и радостные гимны Не долетают к синей вышине.
52
Ты сотню западней расставил тут и там.
Но, словно за мятеж, грозишь ты смертью нам, Коль мы оступимся и попадем в любую.
Да не забыл ли ты, что их расставил сам?
53
Будь вольнодумцем! Помни наш зарок: ^
«Святоша узок, лицемер жесток».
Звучит упрямо проповедь Хайяма:
«Кем хочешь стань, но сердцем будь широк!»
54;
Из праха меня ты соткал, так что же мне делать?
Ты плоть мою плотской создал, так что же мне делать? Любое добро или зло, что я совершаю,
Ты, господи, предначертал, так что же мне делать?
55
Пустивший колесо небес над нами в бег Нанес немало ран тебе, о человек!
Как много алых губ и локонов душистых Глубоко под землей он схоронил навек.
56
Жизнь сотворивши, смерть ты создал вслед за тем, Назначил гибель ты своим созданьям всем.
Ты плохо их слепил? Но кто ж тому виною?
А, если хорошо, ломаешь их зачем?
57
О небо! К подлецам щедра твоя рука:
Им — бани, мельницы и влага родника;
А кто душою чист, тому лишь корка хлеба. Такое небо — тьфу! Не стоит и плевка.
285
■д|


*ДИ
58
Наполнил зернами бессмертный Ловчий сети,
И дичь попала в них, польстясь на зерна эти.
Он эту дичь назвал людьми и на нее Взвалил вину за зло, что сам творит на свете.
59
Фиала полного веселый вид мне люб,
Звук арф, что жалобно при том звенит, мне люб, Ханжа, которому чужда отрада хмеля,
Когда он за сто верст горами скрыт, — мне люб.
60
Ты к людям милосерд? Да нет же, не похоже!
Изгнал ты грешника из рая отчего же?
Заслуга велика ль послушного простить?
Прости ослушника, о милосердный боже!
61
Пусть я восстал, мятежный. Ты, всепрощенье, где?
Во тьме грехов безбрежный — ты, свет спасенья, где? Ты рай даешь за службу, ты нам лишь платишь долг. А милость где, всещедрый, благоволенье где?
62
Мои заслуги точно, все до одной сочти;
Грехов же, ради бога, десятки пропусти —
Их ветреность раздует все адские огни,
Уж лучше, ради праха пророка, все прости.
63
Восстань! Пригоршню праха в лицо брось небесам, Конец надеждам, страхам, молитвам и постам! Люби красу земную, земное пей вино:
Никто не встал из гроба, а все истлели там.
64
И слева мне, и справа твердят: не пей, Хайям! Вино — враг веры правой, сок лоз — отрава нам. Вино — враг веры правой? Так пей же кровь лозы, Ведь кровь врагов лукавых нам пить велит ислам!
286
■дЯ


65
Не доверяй ханжей пустому суесловью.
К чему тебе аллах? Свой день укрась любовью. Покуда кровь твою не пролил злобный рок,
Ты кубок наполняй бесценных гроздий кровью.
66
Что мне блаженства райские «потом»!
Прошу сейчас, наличными, вином!
В кредит не верю. И на что мне слава —
Под самым ухом барабанный гром.
67
Отречься от вина? Да это все равно,
Что жизнь свою отдать! Чем возместишь вино? Могу ль я сделаться приверженцем ислама, Когда им высшее из благ запрещено?
68
Я у вина, что ива у ручья,—
Поит мой корень пенная струя.
Так бог судил. О чем-нибудь он думал,
И брось я пить — его подвел бы я.
69
Наполнить камешками океан
Хотят святоши,— глупость иль обман?
Пугают адом, соблазняют раем,—
А где гонцы из этих дальних стран?
70
Не правда ль, странно? Сколько до сих пор Ушло людей в неведомый простор!
А ни один оттуда не вернулся,—
Все б рассказал, и кончен был бы спор.
71
Кому он нужен, твой унылый вздох? Нельзя, чтоб жар погас или заглох! Обещан рай тебе? Так сам устройся, А то расчет на будущее плох.
287


72
В коране слова из самых святых,
Но люди не часто впивают их.
Зато припадают все к пиале:
Должно быть, на дне — священнее стих.
73
Запрет вина условен: в нем оговорено —
Кто пьет, когда и сколько, и с кем он пьет вино. Чтоб все блюсти указы, ученым надо быть.
Так, значит, нам, ученым, вино разрешено.
74
Никто не лицезрел ни рая, ни геенны:
Вернулся ль кто-нибудь оттуда в мир наш тленный? Но эти 'призраки бесплотные — для нас И страхов, и надежд источник неизменный.
75
Говорят, что существует ад.
В нем смола и пламя, говорят.
Но, коль все влюбленные в аду,
Значит, рай, как видно, пустоват.
76
Весною на лугу, улыбкою сияя,
Мне поднесла фиал красавица младая.
Я был бы, слушайте святоши, хуже пса,
Когда бы в этот миг мечтал о кущах рая.
77
Не унывай, мой друг! До месяца благого Осталось мало дней, нас оживит он снова; Кривится стан луны, бледнеет лик ее,— Она от мук поста сойти на-нет готова.
78
«Тут Рамазан, а ты наелся днем!» — Невольный грех. Так сумрачно постом, И на душе так беспросветно хмуро;
Я думал — ночь и сел за ужин днем.
288


79
Вхожу в мечеть. Час поздний и глухой.
Не в жажде чуда я и не с мольбой...
Когда-то коврик я стянул отсюда,
А он истерся — надо бы другой.
80
Шейх сказал блуднице: «Ты пьяна!»
«Не скрываю! — говорит она.—
Ну, а ты похож ли на того,
Кем ты кажешься, о старина?»
81
Один телец висит высоко в небесах,
Другой своим хребтом поддерживает прах.
А меж обоими тельцами — поглядите —
Какое множество ослов пасет аллах!
82
Когда б я властен был над этим небом злым,
Я б сокрушил его и заменил другим,
Чтоб не было преград стремленьям благородным И человек мог жить, тоскою не томим.
83
На свете можно ли безгрешного найти,—
Нам всем заказаны безгрешные пути.
Мы худо действуем, а ты нас злом караешь, Меж нами и тобой различья нет почти.
84
Прекрасно воду провести к полям!
Прекрасно солнце кинуть в душу нам!
И подчинить добру людей свободных Прекрасно, как свободу дать рабам.
85
Гончар. Кругом — базарный день. Шумят. Он топчет глину целый день подряд.
А та угасшим голосом лепечет:
«Брат, пожалей, опомнись! Ты мой брат!»
289


86
Нет гончара. Один я в мастерской.
Две тысячи кувшинов предо мной.
И шепчутся: «Предстанем незнакомцу,
На миг толпой разряженной людской».
87
Та ваза, что здесь на гончарном круге была, При жизни в объятьях любовной вьюги была; А ручка, что видишь у горлышка этой вазы,— Рука, что когда-то на персях подруги была.
88
Вон за гончарным кругом у дверей Гончар все веселее и быстрей В ладонях лепит грубые кувшины Из бедер бедняков и черепов царей.
89
Вчера горшечным рядом я шел через базар,
Там комья свежей глины сердито мял гончар,
И слышался — о диво! — как будто глины стон: «Ведь гончаром была я... Смягчи же свой удар!»
90
Из глины чаша. Влагой разволнуй.—^ Услышишь лепет губ, не только струй!
Чей это прах? Целую край... и вздрогнул: Почудилось, мне отдан поцелуй.
91
Лепящий черепа таинственный Гончар Особый проявил к сему искусству дар — На скатерть бытия он опрокинул чашу И в ней пылающий зажег страстей пожар.
92
Ужели бы гончар им сделанный сосуд
Мог в раздражении разбить, презрев свой труд?
А сколько стройных ног, голов и рук прекрасных, Любовно сделанных, в сердцах разбито тут!
290
Мд11


♦ 4 1лМаН
93
Дал Нишапур нам жизнь иль Вавилон,
Льет кубок сладость или горек он,—
По капле пей немую влагу жизни,
И жизнь по каплям высохнет, как сон.
94
Мне заповедь — любовь, а не коран, о нет! Я — скромный муравей, не Сулейман, о нет! Найдете у меня лишь бледные ланиты И рубище,— не шелк и не сафьян, о нет!
95
Когда бываю трезв — нет радости ни в чем, Когда бываю пьян — ум затемнен вином,
Но между трезвостью и хмелем есть мгновенье, Которое люблю за то, что жизнь лишь в нем.
96
Несовместимых мы всегда полны желаний: В одной руке — фиал, другая на коране. И так вот мы живем под сводом голубым: Полубезбожники и полумусульмане.
97
Чтоб угодить судьбе, глушить полезно ропот. Чтоб людям угодить, полезен льстивый шопот... Пытался часто я лукавить и хитрить,
Но всякий раз судьба мой посрамляла опыт.
98
Если от жизни досталися мне Хлеба кусок да вода в кувшине,
Разве же должен я быть слугою Того, кто глупее меня втройне?
99
Скажи, за что меня преследуешь, о небо? Будь камни у тебя, ты все их слало мне бы. Чтоб воду получить, я должен спину гнуть, Бродяжить должен я из-за краюхи хлеба.
291


100
О небо! Я твоим вращеньем утомлен,
К тебе без отклика вздымается мой стон.
Бог милосерд к одним невеждам и глупцам:
Не так уже я мудр, не так уж просвещен.
101
У тлена смрадного весь этот мир в плену.
Грешно ль, что я влекусь к душистому вину? Твердят: «Раскаянье пошли тебе всевышний!»
Не надо! Все равно сей дар ему верну.
102
Не дай тискам печали себя зажать, Хайям!
Ни дня в пустых заботах нельзя терять, Хайям! Впивай же свежесть луга, стихов и милых губ, Потом в могиле душной ты будешь спать, Хайям.
103
Услышь, о муфтий, пьяницы рассказ!
Трезвей тебя я пьяный во сто раз:
Мне кровь лозы, тебе же — кровь людей.
Так кто же кровожаднее из нас?
104
Если скажут, будто пьян я, — я таков!
Если «безбожник», скажут, «буян»— я таков!
Для этих — мудрец, для тех — отшельник, безумец, А я такой, каким я дан. Я таков!
105
О, если б, захватив с собой стихов диван Да в кувшине вина, и, сунув хлеб в карман,
Мне провести с тобой денек среди развалин,—
Мне позавидовать бы мог любой султан!
106
И я, седобородый, в силок любви попал,
И вот в руке сверкает искрящийся фиал!
Рассудок терпеливый мне сшил халат заслуг,
А рок мой прихотливый все в клочья изорвал.
292


107
Я стар. Любовь моя к тебе —дурман.
С утра вином из фиников я пьян.
Где роза дней? Ощипана жестоко.
Ушиблен я любовью, жизнью пьян.
108
Я — словно старый дуб, что бурею разбит, Увял и пожелтел гранат моих ланит,
Все естество мое — основа, стены, кровля,— Развалиною став, о смерти говорит.
109
Влек и меня ученых ореол,
Я смолоду их слушал, споры вел,
Сидел у них... Но той же самой дверью Я выходил, которою вошел.
ПО
То не моя вина, что наложить печать Я должен на свою заветную тетрадь:
Мне чернь ученая достаточно знакома,
Чтоб тайн своей души пред ней не разглашать.
111
О жизнь моя, мой виночерпий злой, постой, Мне лжи, бездушия и подлости отстой Довольно подливать! Поистине, из кубка Готов я выплеснуть напиток горький твой.
112
Когда вселенную настигнет день конечный И рухнут небеса, и путь померкнет млечный,— Я. за полу схватив создателя, спрошу:
«За что же ты меня убил, владыка вечный?»
113
Палаток мудрости нашивший без числа,
В горнило мук упав, сгорел Хайям дотла. Пресеклась жизни нить, и пепел за бесценок Надежда, старая торговка, продала.


МАСЪУД СААД САЛЬМОН
(10 46— 1 12 1)
Тюремная песня
Знать неважны дела управителей мира сего,
Коль в темнице поэт и в болячках все тело его.
Десять стражей стоят у порога темницы моей,
Десять стражей твердят, наблюдая за мной из дверей:
«Стерегите его, не спускайте с мошенника глаз!
Он хитрец, он колдун, он сквозь щелку умчится от нас!
Ой, смотрите за ним, не усмотрите — вырвется вон.
Из полдневных лучей может лестницу выстроить он».
Все боятся меня, но охоты задуматься нет —
Кто ж он, этот злодей, этот столь многоликий поэт?
Как он может сквозь щелку умчаться у всех на глазах? Чем похож он на птицу, что в дальних парит небесах?
И такой испитой, и такой изнуренный тоской!
И в таких кандалах! И в глубокой темнице такой!
Даже если бы мог я бороться и если бы смог Через стены прорваться и крепкий пробить потолок,—
294


Если б стал я как лев, и как слон бы вдруг сделался я,— Чтоб сразиться с врагом, где. скажите, дружина моя?
Без меча, без друзей, как уйду я от горя и мук?
Разве грудь моя щит? Разве стан мой — изогнутый лук?
* * *
День, что прожит был без пользы отчизне, Я вычеркиваю напрочь из жизни.
Если раз наклеветал я из мести,
Не вернуть мне незапятнанной чести.


АДИБ СОБИР ТЕРМЕЗИ (Убит в 1151 г.)
Три на три
Что у тебя взамен лица, глаз и кудрей, красавица?
Раз — это роза, два — нарцисс, а в третьих — амбра славится! Три формы у твоих кудрей,— их знать обязан ученик:
Кривая линия, кольцо и полукруг, красавица!
Три родника в твоих устах сливаются в единый миг:
Один — Замзам, другой — Кавсар, а третий — бытия родник. Весенний ветерок — должник дыханию кудрей твоих,
И мускус, и кадильница — лишь должники, красавица!
Дай красный камень сердолик'в улыбке алых губ твоих, Фисташку дай и сахар дай в улыбке алых губ твоих!
Три состояния души познал искатель губ твоих:
Бесславие, безволие, безумие, красавица!
Есть подозрение, что ты, мой друг, ограбила троих:
Луну, и пери красоты, и гурию,— мне жалко их!
Взор у одной, стан — у другой, у третьей — драгоценный, лик: Ты все их милые черты присвоила, красавица!
Три дома есть: молитвы дом, надежды дом и счастья дом. Сперва — притти, взглянуть затем и дать себя обнять потом... Твои глаза, язык и слух я трижды заклинать привык:
О посмотри! О позови! Услышь мой крик, красавица!
296


Щш*,
* *
*
Лишь в странствиях себя мы познаем — Пока таится в раковине жемчуг. Мы, как в тюрьму, заточены в свой дом: Ему цены мы верной не найдем.
* * *
Ты к мыслям злым не обращай лица: Позорит злодеянье мудреца.
Замыслишь ты обиду для народа,
Так для себя плохого жди конца.
Кто служит ближним, принося им благо, Дождется в жизни славного венца.
Твори добро, не будь жестокосердым, Ведь ненависть — орудие глупца.
Не явно благодетельствуй, а тайно: Неблагородна поза гордеца.
20 Антология таджикской поэзии


АБУЛЬМАДЖД САНОМ
(Умер 6 1150г.)
Султан Махмуд и старуха
Весною поехал в охотничий стан Махмуд многославный забульский султан.
Старуха к нему обратилась несмело, — От дыма лишений лицо почернело.
Махмуд, возвышаясь на белом коне, Сказал ей: «Поведай печаль твою мне!
Султану даны справедливость и сила. Скажи, чья рука тебе зло учинила».
Старуха ответила: «Нищая я,
Убого живу — помогают друзья.
Двух дочек имею да малого сына,
Отца их сгубила лихая година.
Гну спину над пажитью в дни урожая, Колосья пшеницы и проса сбирая.
Истаяла я от вседневных забот.
Не скажешь: старуха в довольстве живет.
Что ж гонишь меня, словно кара
господня?
Ведь завтра наступит вослед за сегодня!
Доколь угнетать подчиненных своих! Доколь отнимать достоянье у них!
Была целый месяц работать я рада В саду богатея за горсть винограда.
Вчера, в день расплаты, с веселой душой, Взяла виноград заработанный свой.
Вдруг вижу,— пять воинов ждут у
дороги:
«Эй, стой!»— подкосились усталые ноги.
Один забирает весь мой виноград,
Рыдая, тяну я корзинку назад.
Другой, угрожая расправой короткой, Чтоб я не кричала, стегнул меня плеткой,
298


Сказал: «Я — султана Махмуда слуга! Смирись и молчи, коли жизнь дорога.
Попробуй султана слезами растрогай! Ступай, побирушка, своею дорогой!»
Пришлось, ради жизни мне губы замкнуть. Охоты твоей разузнала я путь.
Тебя здесь полдня ожидала я, стоя,—
И гневное сердце не знало покоя.
Теперь, когда знаешь про злобных людей,—
Ты бойся горячей молитвы моей!
Коль мне, беззащитной, не дашь ты
управы,—
Пожалуюсь господу силы и славы!»
Махмуд, потрясенный, поник недвижим, И молча старуха стояла пред ним.
И молвил султан величавый, рыдая:
«На что нам и жизнь, и держава такая,
Коль женщине, днем, на проезжем пути, Домой виноград не дают донести?»
Старухе сказал: «Подойди ко мне ближе! Всего, что захочешь, проси! Говори же!»
Старуха в ответ: «Подари мне хоть клад,— Обиды моей не возьмешь ты назад!
Правитель живет для закона и права, Иначе на что нам такая держава!»
Тиран из Обиварда
Творя в Обиварде бесправье и зло, Правитель вдову наказал тяжело:
Ограбил ее и без денег, без пищи Оставил рыдать в разоренном жилище.
О том, как старуха пустилась в Газну,
Я ныне правдивую повесть начну.
Пришла она к шаху. Упав у порога, Вдова призвала всемогущего бога,—
Да будет всевышний свидетелем ей,
Что с голоду умерли двое детей!
И шах, восседавший на троне высоком,
На скорбную глянул сочувственным оком,
Сказал он: «Немедля ей грамоту дать,— Пусть в доме своем водворится опять!»
С напутственной грамотой мудрого шаха Вдова в Обивард возвратилась без страха.
20*
299


Правитель, напрягши злокозненный ум,
Решил: «Поступлю я, как древле Судум.
Оставлю вдову без пожитков и крова,—
Уж верно в Газну не отправится снова!»
Старуха же снова в Газну побрела.
Послушай, какие свершились дела:
Там шаху все снова она рассказала И плакала горько средь тронного зала,
Злодея кляла и, смятенья полна,
У шаха защиты просила она.
Шах вымолвил: «Грамоту дать ей вторую!
Я правым всегда милосердье дарую».
Вдова же: «Носить надоело мне их,— Правитель не слушает грамот твоих!»
Но шаховы уши тут сделались глухи,—
Не вник он в слова оскорбленной старухи,
Сказал он: «Дать грамоту — дело мое,— Правитель обязан послушать ее.
Коль тот, в Обиварде нас слушать не хочет И волю властителя дерзко порочит,—
Ну, что же, кричи! Сыпь на голову прах!
Я толку не вижу в бессвязных речах!»
«Нет, шах мой! — старуха сказала сурово.— Коль раб презирает властителя слово,
Не я буду сыпать на голову прах,
Пусть голову прахом осыплет мой шах.
Скорбеть и рыдать господину пристало,
Коль раб его слов не страшится нимало!»
И шах услыхал, что сказала вдова,
И сам осудил он свои же слова.
Сказал он вдове: «Мир да будет меж нами! Правдивыми был я разгневан словами.
Поистине в прахе моя голова,
Права ты, старуха, стократно права!
Кто хочет быть первым в обширной державе,— На дерзостных слуг полагаться не вправе!»
300


* * *
Тебе я отдал сердца пыл — прощай, я ухожу навек.
Одной тебе я верен был, прощай, я ухожу навек.
Неужто я в последний раз увидел блеск прекрасных глаз? Расстаться нехватает сил — прощай, я ухожу навек.
О сжалься! Я склоняюсь ниц, твои ресницы — крылья птиц. Мне мрак сиянье дня закрыл, прощай, я ухожу навек.
О свет любви, где ты? — Угас!.. Разлуки час — томленья час. Я муку сердца не избыл, прощай, я ухожу навек.
Взгляни! Слеза мне очи жжет, от жажды пересох мой рот. Тебя безмерно я любил, прощай, я ухожу навек.
* * *
К тебе, о ветер, обращаю речь:
Попробуй милую ко мне завлечь!
К ней прилетев, скажи: «Ступай к тому, Кого тоска пронзает, словно меч!
Сто книг разлуки изучила ты,—
Хотя б строку прочти из книги встреч».
Рубои и байты
* * *
Ученый бедняк,— мудрецы говорят,— Невежды богатого выше стократ. Невежда дрожит за богатство свое,— Ученый всегда безгранично богат!
* * *
Разве печалится тот, чье страданье — лишь ты? Разве однажды умрет, чье дыханье — лишь ты? О, для чего мне обеты небесных блаженств, Коль на земле все мое достоянье — лишь ты!
301


* * *
Плечом к плечу с негодными не стой: Сам загрязнишься, хоть и чист душой. Источник света — солнце, но его Все ж затеняет облако порой!
* * *
Так живи, чтоб сам ты смертью был избавлен от живых, А не так живи, чтоб смертью от себя избавить их!


АВХАДИДДИИ АИВАРИ
(Умер е 119 1г.)
Послание другу
Хомидиддину, главному судье и составителю Макам
Когда прославить я хочу достойнейших людей,
Стихи слагаются легко,— послать же их трудней.
Но другу правды, о Хомид,— пусть счастлив будет он! — Все, все я с легкостью пошлю, чем буду вдохновлен.
Пускай мне доблесть назовут, какой у друга нет,—
Коль у поэта есть она, ее пошлет поэт.
Ведь, если в сулейманов дом, что царственно богат,
Пошлю я ножку саранчи,— соседи застыдят.
И если я в пурпурный сад, что цветоносней всех,
Пошлю акации иглу,— цветы поднимут смех.
Я капли мутные поймал у водопоя львов,—
Мне ль посылать «живой воде» убогий свой улов!
Песчинки праха я собрал, их ветер разметет,—
Мне ль посылать их синеве сатурновых высот1
Я научился ударять железом о кремень,—
Мне ль эту искру посылать тому, кем светел день!
303


Коль я сумел у сентября один лишь вздох украсть,— Мне ль посылать его весне, чья беспредельна власть!
Любовью к другу с давних пор пылает грудь моя.
О том послать ему письмо давно затеял я.
И ныне послано письмо,— пускай скорблю о том,
Что в золотой рудник послал железный ржавый лом.
Невежество мое виной, что подъяремный скот Мной послан царственному льву сияющих высот.
Будь я разумней — ничего я б не послал. Не нам Пройти на тощем ишаке там, где скакал Рустам!
* * *
О придворных поэтах речь мою разумей,—
Чтоб толпу лизоблюдов не считать за людей!
Ведай: мусорщик нужен в государстве любом,— Бог тебя покарает, коль забудешь о том.
Если скопится мусор вкруг жилья твоего,—
Без носильщика, брат мой, приберешь ли его?
А в поэте-рабе нет нужды никому,
И хозяйство вселенной не прибегнет к нему.
Коль тебе ради хлеба наниматься пришлось,
Так носи лучше мусор, а поэзию брось!
* *
*
Влюбленный спросил меня: «Пишешь газели, как прежде писал?»
«О нет! — я ответил.— Не нужно мне больше хулы и похвал».
«Что так?» — он спросил.— «Заблужденья ушли,— так я молвил в ответ.— Тому, что ушло безвозвратно, возврата из прошлого нет.
Слагал я газели, касыды, сатиры писал без числа
Затем, что влюблен был, и алчен, и ненависть в сердце жила.
Один не заснет, не задремлет, все ночи гадает над тем,
За чей ему счет поживиться, где взять ему лишний дирхем;
304


Другой распростился с покоем, все дни размышляет о том. Как сахарный рот возвеличить, как локон прославить стихом;
А третий, как пес одряхлевший, желает и ждет одного:
Чтоб враг ему в лапы попался, который слабее его.
От этих трех псов шелудивых избавь, милосердный господь, Мою изнемогшую душу, мою полоненную плоть!
Газели, касыды, сатиры, — навек позабыть их дозволь!
Доколь мне насиловать сердце, свой ум угнетать мне доколь?
Метанье словесного сора пристало ль мужам, Анвари?
Коль некогда слыл ты болтливым,—тем строже уста затвори!
На путь благодатный спасенья ступи одинокой стопой,— Два-три мимолетных мгновенья — и кончится искус земной!»
Ответ шаху Алоуддину Гуридскому на его приглашение явиться ко двору
Есть у меня лачуга,— и день и ночь она Дарует мне отраду покоя, пищи, сна.
Такое мне в лачуге привольное житье,
Что негодует небо на бытие мое.
Над ней такое небо, что свод небесный весь Лишь малая частица огней, горящих здесь.
Такой в ней мир прекрасный, что океан земной Лишь отблеск сновидений, встающих предо мной.
Все, все, что есть в чертогах прославленных царей, Вмещается в лачуге отверженной моей.
Излюбленная книга и рядом с ней сухарь —
Вот пир мой, вот мой ужин — сегодня, как и встарь.
Прозрачный сок алоэ в щербатой пиале —
Лишь этой горькой чаши я жажду на земле!
Ласкательно скрипящий короткий мой калям —
И перстень свой, и цитру я за него отдам.
Что мне шелка, атласы! Душе не надо их: Блаженствую в одеждах дешевых и простых.
305


От лишнего, мирского — оборони, господь! Порабощает душу, отягощает плоть.
Все скажут: заблужденью предался я... Ну, что ж? В том истину я вижу, в чем люди видят ложь.
Хотя посланье шаха ласкает сердце мне,
Пронзенное тревогой, истлевшее в огне,—
У нищего ни речи, ни слов ответных нет:
Мой дом, мои лохмотья — вот лучший мой ответ!
* * *
Четыре есть приметы у доблестных людей,
Коль их в душе отыщешь, найдешь и доблесть в ней.
Одна зовется — щедрость. Когда разбогател,
Умей дарить без меры и в меру жить умей!
Вторая — дружелюбье. Друзей не обижай:
Друг — зеркало для друга, нет зеркала светлей!
Примета третья — строгость. Напрасно не злословь, Чтоб не просить прощенья у совести своей.
' Четвертая — уменье прожить, не помня зла. Просящему прощенья, прощенье дай скорей!
* *
*
Вот тебе два дела,— сделай хоть одно из них, Коль прославиться делами хочешь пред людьми.
Или то, что сам ты знаешь, передай другим,
Или то, чего не знаешь, от других возьми!


ДЖ АЛО ЛИ ДДИ И РУМИ (иначе—Балки)
(12 0 7—1 27 2)
Из
«Книга назиданий»
Песня флейты
Прислушайся к голосу флейты — о чем она, плача, скорбит.
О горестях вечной разлуки, о горечи прошлых обид:
«Когда с камышового поля был срезан мой ствол пастухом,
Все стоны и слезы влюбленных слились и откликнулись в нем.
К устам, искривленным страданьем, хочу я всегда припадать, Чтоб вечную жажду свиданья всем скорбным сердцам передать.
В чужбине холодной и дальной, садясь у чужого огня,
Тоскует изгнанник печальный и ждет возвращения дня.
Звучит мой напев заунывный в собранье случайных гостей, Равно для беспечно-счастливых, равно и для грустных людей.
Но кто бы — веселый иль грустный — напевам мо им ни внимал, В мою сокровенную тайну доселе душой не вникал.
Хоть тайна моя с моей песней, как тело с душою, слиты —
Но не перейдет равнодушный ее заповедной черты.
307


Пусть тело с душой нераздельно и жизнь в их союзе, но ты Души своей видеть не хочешь, живущий в оковах тщеты...»
Стон флейты — могучее пламя, не веянье легкой весны,
И в ком не бушует то пламя — тому ее песни темны.
Любовное пламя пылает в певучей ее глубине,
Тот пыл, что кипит и играет в заветном, пунцовом вине.
Со всяким утратившим друга лады этой флейты дружны,
И яд в ней и противоядье волшебно соединены.
В ней песнь о стезе испытаний, о смерти от друга вдали,
В ней повесть великих страданий Маджнуна и бедной Лайли.
Приди долгожданная, здравствуй — о, сладость безумья любви! Верши свою волю и властвуй, в груди моей вечно живи!
И если с устами любимой уста я, как флейта, солью,
Я вылью в бесчисленных песнях всю жизнь и всю душу свою.
Рассказ о казвинце и цирульнике
Среди казвинцев жив и посейчас Обычай, удивительный для нас:
Накалывать, с вредом для естества,
На теле образ тигра или льва;
Работают же краской и иглой, Понятно, подвергаясь боли злой.
Готовы муку смертную стерпеть Лишь только б честь такую возыметь.
И вот один казвинский человек С нуждою той к цирульнику прибег,
Сказал: «На мне искусство обнаружь! Приятность мне доставь, ученый муж!»
«О богатырь! — цирульник вопросил,— Что хочешь ты, чтоб я изобразил?»
«Льва разъяренного! — ответил тот.— Такого, чтобы ахнул весь народ.
В созвездье Льва — звезда судьбы моей! А краску ставь погуще, потемней».
«Но на какое место, ваша честь,
Фигуру льва прикажете навесть?»
«Здесь, на плече,— казвинец отвечал,— Чтоб храбрым и решительным я стал,
Чтоб под защитой льва моя спина В бою и на пиру была сильна».
Когда ж иглу в плечо ему вонзил Цирульник — богатырь от боли взвыл:
«О дорогой! меня терзаешь ты!
Скажи, что там изображаешь ты?»
308


«Как что? — ему цирульник отвечал,— Льва... Ты ведь сам же льва мне
заказал».
«С какого ж места ты решил начать Столь яростного льва изображать?»
«С хвоста».— «Брось хвост, не надобно
хвоста...
Что хвост? Тщеславие и суета!..
Проклятый хвост затмил мне солнце дня, Закупорил дыханье у меня.
О чародей искусства, светоч глаз,
Льва без хвоста рисуй на этот раз».
И вновь цирульник немощную плоть Взялся без милосердия колоть.
Без жалости, без передышки он Колол, усердьем к делу вдохновлен.
«Что делаешь ты?— мученик вскричал. «Главу и гриву»,— мастер отвечал.
«Не надо гривы мне, повремени,
С другого места рисовать начни...»
Колоть пошел цирульник. Снова тот Кричит: «Ай, что ты делаешь?»
—«Живот».
Взмолился вновь несчастный простота: «О дорогой, не надо живота!
Столь яростному льву зачем живот?
Без живота он лучше проживет».
И долго, долго — мрачен, молчалив — Стоял цирульник, палец прикусив.
И на землю швырнув иглу, сказал: «Такого льва аллах не создавал.
Где, ваша милость, льва видали вы Без живота, хвоста и головы?
Коль ты не терпишь боли — прочь ступай, Иди домой, на льва не притязай!»
*
О друг, умей страдания сносить,
Чтоб сердце светом правды просветить.
Тем, чья душа от плотских уз вольна, Покорны звезды, солнце и луна.
Тому, кто похоть в сердце победил, Покорны тучи и круги светил.
И зноем дня не будет опален Тот, кто в терпенье гордом закален.
Рассказ об украденном осле
Внемлите наставлениям моим И предостережениям моим!
Дабы стыда и скорби избежать — Не надо неразумно подражать!
В суфийскую обитель на ночлег Заехал некий божий человек.
В хлеву осла поставил своего,
И сена дал, и напоил его.
Но прахом станет плод любых забот, Когда неотвратимое грядет.
Суфии нищие сидели в том Монастыре, томимые постом,
309


Не от усердья к богу — от нужды,
Не ведая, как выйти из беды.
Поймешь ли ты, который сыт всегда,
Что иногда с людьми творит нужда?
Ватага тех голодных в хлев пошла, Решив немедленно продать осла.
«Ведь сам пророк — посланник вечных
сил —
В беде вкушать и падаль разрешил!»
Вот продали осла и принесли Еды, вина, светильники зажгли.
«Сегодня добрый ужин будет нам! — Кричали, подымая шум и гам.—
До коих пор терпеть нам! — говорят.— Поститься по четыре дня подряд!..
Доколе подвиг наш? До коих пор Терпеть суфиям нищенства позор?
Что мы? Не люди, что ли? — Пусть у
нас
Веселье погостит на этот раз!»
И обокраденного пировать Позвали,— надо к чести их сказать,
Явили к гостю множество забот, Спросили — как зовут и где живет.
Старик, что досмерти в пути устал,
От них любовь и ласку увидал.
Один бедняге ноги растирал,
А этот пыль из платья выбивал.
А третий — даже руки целовал.
И гость, обвороженный, им сказал:
«Коль я сегодня не повеселюсь,
Когда ж еще, друзья! — сегодня пусть!»
Поужинали. Кто хлебнул вина,
Тому потребны пляска и струна.
И обнявшись, они пустились в пляс,— Густая пыль в трапезной поднялась.
Чад с кухни, пыль от бурной и живой, Томленья полной, пляски круговой.
То в лад они притопывая шли,
То бородами пыль со стен мели.
Так вот они, суфии, вот они,
Святоши! — ты на их позор взгляни!
Средь тысяч их найдешь ли одного,
В чьем сердце обитает божество?..
*
Придется ль мне до той поры дожить, Когда без притч смогу я говорить?
Сорву ль непонимания печать,
Чтоб истину открыто возглашать?
Волною моря пена рождена,
И пеной прикрывается волна.
Так истина, как моря глубина,
Под пеной притч порою не видна.
Вот вижу я, что занимает вас Теперь одно: чем кончится рассказ;
Что вас он привлекает, как детей Торгаш с лотком орехов и сластей.
Итак, мой друг, продолжим — и добро, Коль отделишь от скорлупы ядро!
*
Один из них, на возвышение сев, Завел печальный, горестный напев.
Как будто кровью сердца истекал, Он пел: «Осел пропал, осел пропал!»
И круг суфиев в лад рукоплескал,
И хором пели все: «Осел пропал!»
310


Восторг приезжим также овладел:
«Осел пропал!»— он громче всех запел.
Так веселились люди до утра,
А утром разошлись, сказав: «Пора!»
Приезжий задержался, ибо он С дороги был всех больше утомлен.
Потом собрался в путь, во двор сошел, Но ослика в конюшне не нашел.
Раскинув мыслями, решил: «Ага!
Его на водопой увел слуга».
Слуга пришел, скотину не привел,
Суфий его спросил: «А где осел?»
«Как где? — слуга в ответ.— Сам
знаешь где!
Не у тебя ль, почтенный, в бороде!»
А гость ему: «Ты толком отвечай,
К пустым уверткам, друг, не прибегай!
Осла тебе я поручил, тебе!
Так вороти, что я вручил тебе!
А если ты упорствуешь, так вот — Неподалеку и судья живет!»
Слуга ему в ответ: «Зачем судья?
Осла твои же продали друзья!
Что с их оравой мог поделать я?
В опасности была и жизнь моя!
Когда оставишь кошкам потроха На сохраненье — долго ль до греха?
Джохар и
Отца какой-то мальчик провожал На кладбище и горько причитал:
«Куда тебя несут, о мой родной!
Ты скроешься навеки под землей!
1 Д ж о х а — комический персонаж плута,
Ведь ослик ваш — для них, скажу я вам, Был, что котенок ста голодным псам!»
Суфий слуге: «Допустим, что осла Насильно эта шайка увела,
Так почему же ты не прибежал И мне об их злодействе не сказал?
Свое добро тогда б я воротил,
Хотя бы сам им деньги заплатил.
Сто средств придумал бы — осла спасти, А где теперь мошенников найти?
Они ушли и розны их пути...
Кого ж схватить и к казни повести?
Что ж не пришел ты с этой вестью в дом? Теперь один ты виноват во всем!»
Слуга ему: «Три раза прибегал,
А ты всех громче пел: «Осел пропал!»
И уходил я прочь и думал: «Он Об этом деле сам осведомлен
И радуется участи такой.
Ну что ж, на то ведь он аскет, святой!»
Суфий вздохнул: «Я сам себя сгубил, Себя я подражанием убил
Тем, кто в душе убили стыд и честь — Увы! — за то, чтоб выпить и поесть!»
мальчик
Там никогда не светит белый свет, Там ни ковра и ни подстилки нет!
Там не кипит похлебка над огнем, Ни света ночью там, ни хлеба днем!
шутника в таджикском фольклоре.
311


Там ни двора, ни кровли, ни дверей, Там ни соседей добрых, ни друзей!
О, как же ты несчастен будешь в том Жилье угрюмом, мрачном и слепом!
Родной! От тесноты и темноты Там побледнеешь и увянешь ты!»
Так в новое жилье он провожал Отца, и кровь — не слезы — проливал.
«О батюшка! — джоха промолвил тут.— Покойника, ей-богу, к нам несут!»
«Дурак!» — сказал отец. Джоха в ответ: «По всем приметам—к нам, сомненья нет!
Все, как у нас: ни кровли, ни двора, Ни хлеба, ни подстилки, ни ковра!»
Как четверо поспорили между собой из-за винограда
Вот как непонимание порой Способно дружбу подменить враждой;
Как может злобу породить в сердцах Одно и то ж — на разных языках.
Шли вместе — тюрок, перс, араб и грек. И вот какой-то добрый человек
Приятелям монету подарил И тем раздор меж ними заварил.
Вот перс тогда другим сказал: «Пойдем На рынок и ангур1 приобретем!»
«Врешь, плут! — всердцах прервал
его араб.—
Я не хочу ангур. Хочу энаб !х
А тюрок перебил их: «Что за шум? Друзья мои, не лучше ли узюм!1»
«Что вы за люди! — грек воскликнул
им.—
«Стафиль1 давайте купим и съедим!»  1И так они в решении сошлись.
Но не поняв друг друга, подрались.
Не знали, называя виноград.
Что об одном и том же говорят.
Невежество в них злобу разожгло, Ущерб зубам и ребрам нанесло.
О если б стоязычный с ними был,
Он их одним бы словом помирил.
«На ваши деньги,— он сказал бы им,— Куплю что нужно всем вам четверым!
Монету вашу я учетверю И снова мир меж вами водворю!
Учетверю, хоть и не разделю,
Желаемое полностью куплю!»
Слова несведущих несут войну,
Мои ж — единство, мир и тишину.
1 Ангур, энаб, узюм, стафиль — виноград.
312


Рассказ о всаднике и спящем
Однажды всадник по степи скакал И спящего в пустыне увидал,
К которому ползла змея,— и вот Полезла спящему в открытый рот.
Тот всадник отогнать змею хотел,
Хоть торопился он, но не успел.
А так как был он тюрок с головой, Несчастного хватил он булавой;
Веялся его нещадно избивать.
Тот завопил, проснулся — и бежать,
Пока, битьем безжалостным гоним,
Он не упал под деревом одним.
Там были груды яблоков гнилых,
И всадник крикнул: «Ешь, проклятый,
их!
Ешь досыта!» — при этом сильно бил. И тот червивой гнили проглотил
Такое множество, что скоро вспять Проглоченное начал извергать.
«О повелитель! в чем вина моя? — Кричал несчастный, плача и блюя.—
Что причинил я милости твоей?
О, пощади меня или убей!
Любой безбожник лютый никого Не станет мучить без вины его!
Да лучше бы мне прежде умереть,
Чем страшное лицо твое узреть!
Да разрази тебя небесный гром!
Воздай злодею, боже, поделом!»
А всадник загремел ему: «Вставай!
Беги по этой степи, негодяй!»
Страдалец под ударами бежал,
Пока лицом на камни не упал.
И пищу из себя изверг свою И вместе с пищей — черную змею.
И ужаснулся,— так была она Толста и безобразна и гнусна.
И ниц пред благодетелем своим Упал, воскликнув: «Светлый серафим!
Ты вестник милосердья — Гавриил,
Иль сам господь, сошедший с трона сил!
Был мертв я, но меня ты увидал И новую мне душу даровал!
Как мать ребенка, ты меня искал,
А я, как мул от палки, убегал.
Блажен идущий бедственной тропой, Коль по дороге встретится с тобой!»
Рассказ о садовнике
Садовник увидал, войдя в свой сад, Что трое незнакомцев в нем сидят
(Похожи,— он подумал,— на воров!): Суфий, сайид и третий — богослов.
А был у них троих один порок: Душа, как незавязанный мешок.
Сказал садовник: «Сада властелин Я — иль они. Их трое, я один!
21 Антология таджикской поэзии
313


Хитро на этот раз я поступлю,
Сперва их друг от друга отделю.
Как в сторону отправлю одного —
Всю бороду я вырву у него.
Ух, как поодиночке проучу,
Как только их друг с другом разлучу!»
И вот злоумный этот человек К такой коварной выдумке прибег,—
Сказал суфию: «Друг! возьми скорей В сторожке коврик для своих друзей!»
Ушел суфий. Садовник говорит:
«Вот ты — законовед, а ты — сайид,—
Старинный род твой царственно высок, Ведь предок твой был сам святой пророк!
А ты — ученый муж, ведь по твоим Установленьям мы и хлеб едим!
Но тот суфий — обжора и свинья —
Да разве он годится вам в друзья!
Гоните прочь его, и у меня Вы погостите здесь хоть два-три дня.
Мой. дом, мой сад всегда для вас открыт. Что сад? Вам жизнь моя принадлежит!»
Поверили они словам его И спутника прогнали своего.
Настиг суфия беспощадный враг — Садовник с толстой палкою в руках,
Сказал: «Эй ты, суфий,— собака, стой! Как ты проворно в сад залез чужой!
Или тебя забыть последний стыд Наставили Джунайд и Баязид!»
До полусмерти палкой он избил Суфия. Голову раскровянил.
Сказал суфий: «Сполна мне этот зверь Отсыпал. Ваша очередь теперь!
Того ж отведать, что отведал я, Придется вам, неверные друзья!
Вы — обольщенные своим врагом — Подобным же подавитесь куском!
Всегда в долине злачной бытия К тебе вернется эхом речь твоя...»
*
Избив суфия, добрый садовод Такой с гостями разговор ведет:
«О дорогой сайид, сходи ко мне В сторожку и скажи моей жене,
Чтобы лепешек тонких испекла И жареного гуся принесла!»
Внук божьего избранника ушел.
Хозяин же такую речь завел:
«Вот ты — законовед и веры друг, Твердыня правды, дивный муж наук!
Бесспорно это!.. Но обманщик тот — Себя он за шарифа выдает!
А что его почтеннейшая мать Проделывала,— нам откуда знать.
Любой ублюдок в наши дни свой род От корня мухаммадова ведет!..»
Все, что ни лгал он злобным языком, То было правдою о нем самом.
Но так садовник льстиво говорил,
Что вовсе гостя он обворожил.
И многомудрый муж — законовед —
«Ты прав!»— сказал хозяину в ответ.
Тогда к шарифу садовод пошел С дубиною, промолвив: «Эй, осел!
Вор! иль оставил сам святой пророк Тебе в наследство гнусный твой порок?
314


На льва детеныш львиный всем похож! А ты-то на пророка чем похож?»
И тут дубиною отделал он Шарифа бедного со всех сторон.
Весь обливаясь кровью, тот лежал И так в слезах законнику сказал:
«Вот ты один остался, предал нас,
Сам барабаном станешь ты сейчас!
Я в мире не из лучших был людей,
Но лучше все ж, чем этот лиходей!
Себя ты погубил, меня губя.
Плохая вышла мена у тебя!»
Тогда к последнему из трех пришед, Сказал садовник: «Эй, законовед!
Так ты законовед? — Да нет, ты вор!
Ты поношенье мира и позор!
Или разрешено твоей фатвой Влезать без позволенья в сад чужой?
Где, у каких пророков, негодяй,
Нашел ты это право? — Отвечай!»
И, давши волю гневу своему,
Садовник наломал бока ему.
Мучителю сказал несчастный: «Бей!
Ты прав в законной ярости твоей.
Я кару горше заслужил в сто раз,
Как всякий, кто друзей своих предаст!
Да поразит возмездие бедой
Тех, кто за дружбу заплатил враждой»!
Газели
* * *
О вы, рабы прелестных жен! Я уж давно влюблен!
В любовный сон я погружен. Я уж давно влюблен.
Еще курилось бытие, еще слагался мир,
А я, друзья, уж был влюблен! Я уж давно влюблен.
Семь тысяч лет из года в год лепили облик мой —
И вот я ими закален: я уж давно влюблен.
Едва спросил аллах людей: «Не я ли ваш господь?» — Я вмиг постиг его закон! Я уж давно влюблен.
О ангелы, на раменах держащие миры,
Вздымайте ввысь познанья трон! Я уж давно влюблен.
Скажите Солнцу моему: «Руми пришел в Тебриз!
Руми любовью опален!» Я уж давно влюблен.
Но кто же тот, кого зову «Тебризским Солнцем» я?
Не светоч истины ли он? Я уж давно влюблен.
21*
315


* * *
Я видел милую мою: в тюрбане золотом Она кружилась и неслась и обегала дом...
И выбивал ее смычок из лютни перезвон,
Как высекают огоньки из камешка кремнем.
Опьянена, охмелена, стихи поет она И виночерпия зовет в своем напеве том.
А виночерпий тут как тут: в руках его кувшин,
И чашу наполняет он воинственным вином
(Видал ли ты когда-нибудь, чтобы в простой воде, Змеясь, плясали языки таинственным огнем?).
А лунноликий чашу ту поставил на крыльцо, Поклон отвесил и порог поцеловал потом.
И ненаглядная моя ту чашу подняла И вот уже припала к ней неутолимым ртом.
Мгновенно искры понеслись из золотых волос... Она увидела себя в грядущем и былом:
«Я — солнце истины миров! Я вся — сама любовь! Я очаровываю дух блаженным полусном».
* * *
Я — живописец. Образ твой творю я каждый миг! Мне кажется, что я в него до глубины проник.
Я сотни обликов создал — и всем я душу дал,
Но всех бросаю я в огонь, лишь твой увижу лик.
О, кто же ты, краса моя: хмельное ли вино?
Самум ли, против снов моих идущий напрямик?
Душа тобой напоена, пропитана тобой,
Пронизана, растворена и стала, как двойник.
И капля каждая в крови, гудящей о тебе,
Ревнует к праху, что легко к стопам твоим приник.
Вот тело бренное мое: лишь глина да вода...
Но ты со мной — ия звеню, как сказочный родник!
316


* * *
В счастливый миг мы сидели с тобой — ты и я,
Мы были два существа с душою одной — ты и я.
Дерев полутень и пение птиц дарили бессмертием нас В ту пору, как в сад мы спустились немой — ты и я.
Восходят на небо звезды, чтоб нас озирать;
Появимся мы им прекрасной луной — ты и я.
Нас двух уже нет, в восторге в тот миг мы слились,
Вдали от молвы суеверной и злой — ты и я.
И птицы небесные кровью любви изойдут Там, где мы в веселье ночною порой — ты и я.
Но вот что чудесно: в тот миг, как мы были вдвоем —
Мы были: в Ираке — один, в Хорасане — другой — ты и я.
Нс
«Друг,— молвила милая,— в смене
годов
Ты видел немало чужих городов.
Который из них всех милее тебе?»
«Да тот, где искал я любимых следов.
Туда сквозь игольное мог бы ушко Я к милой пройти на воркующий зов.
Везде, где блистает ее красота,
Колодезь — мой рай и теплица — меж
льдов.
С тобою мне адовы муки милы,
Темница с тобой краше пышных садов;
Пустыня сухая — душистый цветник; Без милой средь розовых плачу кустов.
С тобою назвал бы я светлым жильем Могилу, под сенью надгробных цветов.
Тот город я лучшим бы в мире считал, Где жил бы с любимой средь мирных
трудов».
* * *
Открой свой лик: садов, полных роз, я жажду.
Уста открой: меда сладостных рос я жажду.
Откинув чадру облаков, солнце, лик свой яви,
Чтоб радость мне блеск лучезарный принес, я жажду.
Призывный звук твой слышу и вновь лететь,
Как сокол в руке царя, к свершению грез я жажду.
317


Сказала ты мне с досадой: «Прочь от меня!»
Но голос твой слышать и в звуке угроз я жажду.
Сурово ты молвишь: «Зачем не прогнали его?»
Из уст твоих слышать и этот вопрос я жажду.
Из сада друга, о ветер, повей на меня,
Вдохнуть аромат тех утренних рос я жажду.
Та влага, что небо дает,— мгновенный поток; Безбрежного моря лазури и гроз я жажду.
Мне без тебя этот шумный город — тюрьма;
Приютом избрать пустынный утес я жажду.
На площади с чашей, касаясь любимых кудрей,
Средь пляски вкусить сок сладостных лоз я жажду.
Я нищий, но мелким камням самоцветным не рад: Таких, как пронизанный светом утес, я жажду.
Мне горько, что в грустном унынии люди вокруг; Веселья, что дарит напиток из лоз, я жажду.
Мне черни бессмысленной брань замкнула уста,
И вместо песен лишь горестных слез я жажду.
Певец искусный, вот песни твоей конец,
Вложить лишь в нее страстный вопрос я жажду.
Шаме — слава Тебриза, зажжешь ли любви нам зарю? Как слов Сулеймана удод, аромата тех роз я жажду.


МУСЛИХИДДИН СААДИ
(1 1 8 4—1 2 9 2)
«Из Куллиёта»'
О своей родине и народности
* * *
Утренний вздох твой, Шираз, я уподоблю огню:
Душу охватит он всю, в памяти вспыхнет не раз. Помнит Саади Шираз, ночью и днем говорит:
«Соколы — все города, царственный сокол —Ш и р а з!»
* * *
Я клянусь, — насилия такого И рабы не терпят! Вот улика:
Я пронзен. Скажите падишаху, Что тюрчанка ранила таджика.  11 Здесь даны отрывки автобиографического характера, заимствованные из «Куллиёта» (полного собрания сочинений) Саади; они расположены в порядке основных дат жизни поэта. Заголовки отдельных разделов даны редакцией.
319


Детство и отрочество
* * *
Каким набожным я был в свои детские дни! Я предавался воздержанию и молился по ночам.
В одну долгую ночь прислуживал я отцу и сидел, не смыкая очей, обнимая возлюбленную книгу.
Люди спали вокруг.
И сказал я отцу: «Хоть бы раз они подняли голову, чтобы отдать два поклона создателю! Спят словно мертвые!»
И сказал мне отец: «И тебе, дорогой, во сне бы лучше парить, чем людей корить».
* * *
Вот в памяти снова младенчества тень!
С отцом я на улице в праздничный день.
Мельканье прохожих так радостно мне, Но вдруг потерял я отца в толкотне.
И в страхе и в ужасе я зарыдал,
Но тотчас родитель мой таску мне дал:
«Пока не окреп, чтоб не сбиться с пути, Отцовской одежды полу ухвати,
И путь без вожатых, ребенок, забудь: Нам трудно дается неведомый путь».
*
Я вновь вспоминаю дни жизни отца (Да льется над ним милосердье творца!):
Купил он мне доску, калям и тетрадь И дал мне кольцом золотым поиграть...
Купец посмотрел мне с улыбкой в лицо И подал мне финик в обмен на кольцо.
А ценность кольца мог ли мальчик понять? За сладость легко его было отнять.
И ты, цену жизни не зная, свой клад Меняешь беспечно на смену услад.
*
Склоняя чело на колени отца,
Я думал: чело мое в блеске венца.
Когда меня мошка касалась, ■— вокруг Я видел десятки взметнувшихся рук.
А ныне, коль враг меня бросит в зиндан, Никем мне не будет ключ помощи дан.
О дети, я помню тень скорбного дня: Отец мой ведь в детстве ушел от меня.
* * *
Однажды по отроческому безрассудству я прикрикнул на свою старую мать. Огорченная, села она в уголок, заплакала и сказала:
Хорошо одна старушка сыну молвила, когда
Стал он вровень леопарду, стал он сильным, словно слон:
«Если б ты, сынок мой, помнил, как в младенческие дни,
На руках моих ютился ты в плену своих пелен, —
Никакой бы ты обиды мне теперь не причинил,
Потому, что я — бессильна, потому, что ты — силен».
320


Я левой от правой руки отличить Не мог,— но весь пост я решил изучить.
Сосед богомольный, меня, простеца, Учил омовенью и рук и лица.
«Сперва «Бисмиллях!» молви, миленький мой,
Потом — дай обет, после — руки омой,
За ними и щеки и нос... раза три.
Засим ты мизинчиком ноздри протри.
Протри указательным пальчиком рот: Постом зубочистки никто не берет.
И трижды, как велено в постные дни, Лицо свое все ты водой оплесни.
Проводишь затем по затылку и, прах Лишь смыв со ступней, произносишь:
«Аллах!»
И знаю: урок мой тебе — неплохой.
А старый учитель наш — стал он трухой!»
Тут старец седой, услыхав эту речь, Сказал: «Мразь! Ремнями тебя бы посечь!
Не брать зубочистки ты учишь детей,
А рот научаешь порочить людей!
Ты рот от злоречья очисть, а потом Учи, как его очищают постом.
О тех, чьи почтенны везде имена,
Быть речь твоя так же почтенна
должна.
Зовешь всех ослами, и вот — поделом Тебя весь народ называет ослом.
Ты руки по локти омоешь потом, Твердя славословья очищенным ртом.
Ты так про меня говори, чтоб и мне Ты мог бы сказать все открыто вполне».
* * *
Будучи маленьким, я спросил у большого: «Когда наступает возмужалость?» Он отвечал: «В книгах указаны три приметы: одна’ — пятнадцатилетие, — другая — сны изнуряющие, третья — возрастанье волос... Но, поистине, есть иная примета. Она такова: ты предаешься воле возвышенной, утратив узы низменных страстей, а о том человеке, кто лишен этого достойного свойства, не должно судить как о созревшем. ^
Каплю влаги в темном лоне укрывая сорок дней, Обращает в человека многотерпящая мать.
Если нет в сорокалетием благонравья и ума,
То его нам непригодно человеком называть...
Великодушье, скромность, — вот в этом человек.
О нем все то, что зримо, нам скажет не вполне. Ценна лишь добродетель, а облик человека Ты киноварью с охрой напишешь на стене.
Коль не свершают люди деяний благотворных,
От росписи настенной они недалеки.
Стяжать все блага мира, — не в этом добродетель. К себе одно хоть сердце, коль можешь, привлеки.
321


<
Юность
* * *
В дни юности, ночью, придя на лужок,
Мы, юноши, сели в беспечный кружок.
Как розы свежи и как птицы звеня,
Мы сад наполняли сверканьем огня.
Вдали, все изведавший, старец один Сиял из ночи белым полднем седин.
Свой рот он замкнул, словно дикий орех,
Рты наши — фисташки, им все — только смех.
Сказал ему юноша: «Старец, о пусть Твой взор просветлеет! О чем твоя грусть?
Брось горе свое, вспомни юные дни,
С душою веселою к юным примкни».
И, ветхий годами, промолвил в ответ (В ответе его вечный видится свет):
«Когда веет ветер на утренний сад,
То юные ветви под ветром шумят.
Трава в дни весны зелена и шумна,
Но станет и желтой и ломкой она.
В те дни как весна молвит мускусу: вей! — Все листья сухие спадают с ветвей.
Пристойно ль, что вот я меж юных стою?
Свет старости жизнь озаряет мою.
Я — в путах, я — сокол, который вот-вот,
Свой плен размыкая, все путы порвет.
Пиры — это ваш, о младые, удел,
Мы руки омыли от сладостных дел.
Коль пал на виски твои старости прах,
Пусть взор не тоскует о юных пирах.
Воронье крыло мое приняло снег.
Пойду ль с соловьями дорогою нег?
322


Меж роз многоцветный гарцует павлин.
Прочь, сокол бескрылый, из пышных долин!
Мне жатва, о юноши, стала трудна.
А новь изумрудная вам вручена.
На посох оперся я ныне, сынок.
На жизнь опираться — мне было б не впрок.
Мечтать — только юношам, вышедшим в путь! Нам — с просьбой о милости бить себя в грудь.
Ужель, как ребенку, мне грешному, жить? Рыдать, как ребенок, я должен, тужить.
* * *
Помню, в дни юности проходил я одно селение и увидел прекрасную. Это было в июльские дни.
Горячий ветер иссушал уста, самум обжигал мое тело. По слабости человеческой не стерпел я солнечного огня и приютился в тени стены, поджидая, чтоб кто-нибудь облегчил мне июльский зной снеговою водой.
И вот в затененном проходе, ведущем к одному из домов, я увидел сверкающую красавицу,— красавицу, рассказать о которой не могло бы само красноречие. Словно утро сменило бесконечную ночь, будто ключ животворный забил в мрачной долине.
В ее руке была чаша с водой ледяной, подслащенной и смешанной с вином.
Лишь взял я напиток из прекрасных ладоней,— позабыл я всё, все былые года!
О, как счастлив глаз влюбленный, как блажен, коль этот глаз Может видеть лик подобный всякий день и в миг любой!
Опьяненный чашей винной отрезвится поутру.
Только в судный день очнется опьянявшийся тобой.
* * *
В юные дни был я привязан душою к одному юноше. Так полюбил я его, что облик его стал киблою моих очей, а часы, проведенные с ним,— прибылью с имущества жизни моей.
Внезапно нога его бытия поскользнулась на глине смерти, и дым разлуки поднялся от плача его семьи.
Провел я над прахом юноши несколько дней.
Вот несколько строк из тех, что я написал, с ним разлучась:
Если бы в день, когда смерть тело пронзила твое,
Голову с плеч мне снесло этой беды лезвие!
Прахом осыпав чело, я возле праха сижу.
Лучше бы мира не знать! Что мне мое бьггие!
После разлуки с ним я принял решение: «Навсегда сверну я ковер привязанности души и ни с кем не стану дружбы искать».
323


* * *
Однажды, надеясь, по молодости, на силы свои, я шел очень быстро по трудной дороге и на заре у подножья одного холма изнемог.
Изнуренный старик, шедший за караваном, молвил мне: «Почему ты лежишь? Встань. Здесь не место для дремы».
Я ответил ему: «Как пойду я? Ноги мои не идут».
И ответил старик: «А ведь нам не нова одна поговорка. Припомни ее слова: «Лучше итти, присаживаясь в пути, чем бежать, а потом лежать».
Коль пристанища ты ждешь,— не торопись.
Старикам внимать ты слух свой приучи.
По пескам лишь два прогона мчится конь,
А верблюд бредет и в полдень и в ночи!
Ученье и первые странствования
* * *
Учился бесплатно я в Низамийе.
Текло там зубренье, подобно струе.
«Учитель,— сказал я,— один ученик Мне гнусен! В нем зависти пламень возник.
Услышав, как вязь моих слов хороша,
От горечи в нем вся изныла душа».
И вспыхнул ведущий к Познанью вожак.
«О диво!» — воскликнув, он вымолвил так:
«Завистник тебе неприятен, да кто ж Тебе говорил, что наветчик хорош?
Коль ад ему будет когда-нибудь рад,
То ты вслед за ним также двинешься в ад».
* * *
Хотя не однажды повелевал мне многославный шейх Шемсуддин Абулфарадж ибн Джузи (да будет над ним благословенье господне!) не внимать звучанию музыки и оставить сношения с людьми; хотя не однажды к уединению он мне указывал путь,— мой слух не впивал его речи, и цветение юности все побеждало, и мой разум, нуждавшийся в подчинении, не подчинялся советам наставника — и слушал я музыку и блуждал я среди людей.
324


А вспоминая премудрые речи престарелого шейха, вспоминал я и слова песни:
Мухтасиб, коль с нами выпил, — так пьянчугам не грози!
Погляди,— в ладони плещет меж пирующих казн.
Но вот, одним вечером, был я в кругу веселых людей и услышал певца. Так неприятен был голос поющего, что, верно, о нем было начертано: «Мерзейший из голосов».
Мои сотрапезники то затыкали пальцами уши, то подносили палец к устам: умолкни!
Арабы сказали:
«Иной запоет, и звучание — сладость.
А ты замолчишь, и молчание — сладость».
Лишь вновь он запел,— а он пел без конца,—
Я крикнул хозяину: «Ради творца,
Мне уши закрой, в уши влей лучше ртуть
Иль дверь мне открой, чтоб я тронулся в путь».
Чтоб друзей не обидеть, я терпел это пенье и провел ночь в бесконечных мученьях.
Сегодня муэззин позднее прокричал:
Не знал он времени, прошедшего от ночи.
Мои ресницы ты о времени спроси,
Ведь ни минуты сна мои не знали очи.
Поутру, соблюдая пристойность, снял я чалму с головы и, вынув динар из-за пояса, положил динар перед певцом, обнял певца и без конца восхвалял его пенье.
Удивились друзья моему обращенью с ним и сочли меня глупым и тайком посмеивались надо мною.
И один из друзей моих стал меня порицать: «С разумом разумных людей несогласны поступки твои. Одежду шейха дал ты певцу, а у него никогда и дирхема не было на ладони, у него никогда и куразы не было в бубне».
И ответил я: «Язык порицания ты урежь, ибо я понял достоинство этого человека».
И молвил друг: «Открой мне значение своих слов, чтобы и я искал с ним сближения и прости меня за насмешки».
Я сказал: «Слушай меня. Не однажды старый мой шейх приказывал мне вовсе не внимать музыке, не однажды поучал он меня, но в мой слух не проникли слова его до сегодняшней ночи, когда созвездье благосклонное и счастье благое привели меня к вам. Был мной одарен человек, благодаря которому я больше не буду музыки слушать вовек».
К пленительному нёбу, ко рту, к устам отрадным Приманчивые звуки сердца людей примчат.
Но ни «сифок» певучий и ни «ушшок» с «хиджазом» Из глотки безголосой вовек не зазвучат.
325


* * *
Однажды между пешими паломниками, совершавшими хадж, возникла распря, а я, смиренный, также был в этом странствии.
Да, да! По лицу мы били друг друга, и в драке и в поношеньях мы не знали предела.
И тут я услышал, что некто, сидевший в паланкине, промолвил соседу: «Не диво ли! Пешка из кости слоновой, дойдя до окраины поля шахматной доски, ферзью становится,— лучше становится, чем была, а вот эти паломники дошли до конца своих странствий по полям и пустыням хаджа и сделались хуже».
Святоше вредоносному промолви,
Скажи тому, кто в сердце скверны носит:
«Верблюда устыдись! Он ест колючки И ношу он двойную, верный, носит».
* * *
Пешеход с непокрытой головой и с босыми ногами вышел из Куфы с хиджазским караваном и пошел вместе с нами. Весело шел он и говорил:
«Я иду, несу поклажу, на верблюде не сижу,
Мне услуг ничьих не нужно, да и сам я не служу.
Путь мой легок и приятен, день мой весел и хорош,
Хорошо дышать на воле и не тягостно от нош.
Кто-то с верблюда ему закричал: «Эй, дервиш! куда ты идешь? Воротись иль умрешь от усталости».
Эти слова он услышал, но все же направил в пустыню свой шаг.
К «пальме Махмуда» мы подошли, тут внезапно настигла смерть богача, восседавшего на верблюде. И к нему, распростертому, наш дервиш подошел и промолвил: «Мы не умерли от усталости, а ты от самодовольства скончался».
* * *
И случилось так, что когда возвращался я с хаджа, встретил меня за два перехода от моего дома мой друг.
Поглядев на него, я увидел, что он в беспокойстве, и понял, что он отстранен от высоких обязанностей: ведь до этого мой друг старался не встречаться с друзьями, утомленный делами.
Отдыхают от нудных встреч,
Отдаваясь удачным дням.
В дни безденежья и беды Повествуют о всем друзьям.
326


И потому, что казался он мне встревоженным, и потому, что был он в одежде дервиша, я спросил у него: «Что с тобою?»
И он сказал мне: «Все ты предсказал! Возникли завистники, в кознях меня обвинили, а царь не соизволил истину распознать и обнаружить, приятели прежние и коварные сотрапезники умолчали о правде и забыли былые беседы.
Прося у вельможи, жмут руки к груди,—
Пред богом я в памяти это храню.
Когда ж он низвержен, проситель его Ему на чело свою ставит ступню.
И претерпел я многообразные наказания, покуда на этой неделе не пришло извещение о благополучном окончании вашего хаджа. Сняли с меня тяжелые оковы, но шах отобрал у меня все то, что я унаследовал.
Я ответил ему: «А ведь ты не поверил моей речи о том, что служенье царям — подобно плаванью по морю: и добычу дает всечасно, и — опасно; иль добудешь великий клад, или жизни не будешь рад».
Но, не желая попусту растравлять упреками раны его души и солью их посыпать, я добавил к своим слова* лишь вот эти два байта:
Не ведал ты, что будешь ты в оковах,
Не внял советам, стоя-возле трона.
Коль ты страшишься боли, почему же Ты сунул палец в нору скорпиона?
* * *
В том году, когда султан Мухаммад-Хорезмшах заключил с китайцами столь выгодный мир, вошел я в кашгарскую большую мечеть и увидел там юношу. Держал он в руке предисловие к грамматике Земашхари и читал: «Зейд Амра бьет,— тут действие глагола обращено на Амра». Сказал я: «Мой сын, Китай примирился с Хорезмом, а между Зейдом и Амром — попрежнему распря». Засмеялся он и спросил меня, где я родился. Ответил я: «В чистой земле Ширазской». Спросил он: «Что помнишь ты из всех речений Саади?» И я сказал ему несколько байтов по-арабски и на фарси.
... В то утро, когда порешил я тронуться в путь, сказали юноше: «Это — Саади». И он прибежал ко мне, он был нежен, он был печален. Он говорил: «Почему ты не хочешь отдохнуть у нас хоть несколько дней, чтоб и я мог тебя почтить, прислуживая тебе?»
Ответил я: «Не могу. Я помню вот это:
Однажды я старца увидел в горах,
Избрал он пещеру, весь мир ему — прах.
Сказал я: «Ты в город зачем не идешь?
Ты там для души утешенье найдешь».
327


Сказал он: «Там гурии нежны, как сны.
Такая там грязь, что увязнут слоны».
Я привел юноше этот сказ, поцеловались мы с ним несколько раз и простились.
Зачем, скажи, целуя друга в темя,
С ним распрощаться хочешь в то же время?
Как в яблоке: та часть пылает ало,
А та — желта, румяною не стала.
* * *
Не речью Саади свой слух услади,
Послушай, что молвил мне Сухраварди,—
Шумела вкруг нас волн морских синева,
Но мудрого старца я слышал слова:
«Других не кори! Лишь себя возлюбя,
Не мни, что ты — всё и что всё — для тебя».
И слышал я, будто бы, жизни не рад,
Мудрец простонал ночью, вспомнив про ад:
«О если б заполнил я адскую тьму,
Чтоб больше в аду не страдать никому!»
Скитания
* * *
Хочешь знать, почему на чужой стороне Столько времени странствовать вздумалось мне?
Я постиг: при татарах спокойствия нет,
И, как волосы негра, всклокочен весь свет.
Только с виду людьми были люди в те дни: Волчьи острые когти таили они.
Вернулся в дни мира я, был ведь я прав: Забыли все тигры тигриный свой нрав.
В стране — благодушие ангельских лиц,
Войска же, подобные львам, у границ.
328


И в прошлом наш край мне представился: он Был весь растревожен, взметен, угнетен.
В нем ныне спокойно: умолкли враги Во дни Абубекра Саада Занги.
* *
*
С татарами бился я храбро, но пыл Воинственный свой с той поры я забыл.
Земля ощетинилась чащами пик,
И стягов пожар многоцветный возник.
Прах огненный боя вздымался, как дым,
Но храбрость — ничто, коль мы счастья не зрим.
Я в битвах таков: коль мы в схватку идем,
То с пальца кольцо снять могу я копьем.
Но счастье в мое не светило лицо,—
И сам я попался во вражье кольцо.
Счел мудрым я — бегством закончить свой бой: Лишь дурень сражается с грозной судьбой.
Пусть весь я в броне,— все ж мне будет беда, Коль мне бедоносная блещет звезда.
Коль нету в руке от победы ключа, —
То в дверь одоленья не бей ты сплеча.
Татары! И конь их со лба до копыт,
И каждый воитель железом укрыт.
Лишь враг показался,— нам сделалась всем Кольчуга — кафтаном, стал шапкою шлем.
Арабских коней мчи на недруга, мчи!
И тотчас, как дождь, заблистали мечи.
Войска из засады рванулись,— и вот Как будто бы наземь упал небосвод.
Град стрел заглушал конский яростный топ, Окрест поднимался кровавый потоп.
Земля стала небом, все скрылось в пыли,
Мечи в ней свой танец из молний сплели.
22 Антология таджикской поэзии
329


Я — пеший, там — конный. Взглянув в высоту, Увидел я конницу — щит ко щиту.
Сильнейшей руки устремленья дерзки,
Коль помощи нет от небесной руки.
И каждый боец, возвращавшийся в стан,
Свой сбрасывал залитый кровью кафтан.
Но часто их шелк не пронзала стрела:
Пробить наковальню она не могла.
Мы были не в силах врага одолеть,
Как рыба в кольчуге, попавшая в сеть.
Коль наша померкла звезда в небесах,
Пред стрелами рока щиты наши — прах.
* *
*
Некогда вышел я вместе со спутниками в путь из Балха в Бамиан. Дорога была опасна: страшились разбойников. Был с нами юноша — проводник. Играл он щитом, искусно стрелял из лука, Еыл мощен, как слон, во всеоружии силы был он настолько могуч, что не могли бы в боренье пригнуть его спину к земле и десять борцов. Но так бывает в миру — услаждался он бытием, ублажался он всеми, а света не ведал, не странствовал. В его слух не врывался грохот сраженья, и глаза его не встречали блеска меча, взнесенного всадником.
*
И в войнах он плену в лицо не смотрел,
И не был в бою он под бурею стрел.
И вот побежали мы с ним друг за другом. Каждую ветхую стену, встречавшуюся на пути, он опрокидывал взмахом руки. Каждое мощное дерево мощною дланью своей, что могла бы и льва удушить, с корнем вырывал и говорил он — бахвал:
Лев! Рука моя жмет горячо. Приходи!
Слон! Увидеть вот это плечо,— приходи!
И вот оказались мы в опасности. Два индийца высунули головы из-за камня, приготовились нас убить. Один поднимал дубину, другой закачал пращу. Шепнул я юноше: «Чего же ты ждешь?»
Но что ж! И стрелы, и лук выпали из рук юноши, и его охватила дрожь.
Не всякий, кто меткой стрелою сумеет попасть в волосок,
Сможет, стоя спокойно, ждать из засады бросок.
►
И не оставалось нам иного исхода, как оставить индийцам наше оружие и одежду в надежде спасти свои души.
330


* * *
В Сомнате был так разукрашен кумир.
Как будто в безумстве творил его мир.
И лик его, словно приманку сердец,
Ваятеля лучшего создал резец.
И шли караваны; юнец и старик Взирал на бездушного идола лик.
И видел Саади: из множества стран Шли люди бездушный молить истукан.
Полна красно речья, вздымалась мольба К бездушному блеску холодного лба.
И был я бессилен их жаркую речь Пред костью слоновой смутить и пресечь.
И магу, который был другом моим,—
В жилище одном обитали мы с ним,—
Сказал я: «В обители этой, брахман,
Мне все невдомек, все мне, словно туман.
Бессильным кумиром народ устрашен,
Так значит он истины светлой лишен.
Кумир недвижим: ты его повали,
И он не сумеет подняться с земли.
Ответят ли камни? Очнись, посмотри:
Меж век его светятся лишь янтари».
И тут я увидел, что «друг» мой — мой враг. Ко мне он рванулся, вздымая кулак.
Он магов и старцев из монастыря Созвал, и сошлись они, гневом горя.
И рвут меня гебры, и яра их злость, —
Так яро собаки вгрызаются в кость.
Ведь если разумен и смел человек,—
Слывет у невежд он невеждой весь век.
22*
331


Я был утопающим. Что ж, утонуть?
Притворство,— лишь в нем был к спасению путь!
И речью брахману стал вить я венец:
«О, вникший в Авесту великий мудрец!
Я идола видел, и я восхищен,
Красив его лик, сердце трогает он.
Но только на облик успел я взглянуть,
Еще не проник в его тайную суть.
Сюда ведь недавно меня привело,
Понять не успел — где добро и где зло.
Ты — мудрый, ты — сердце всех идольских дел. И с шахом сноситься — не твой ли удел?
Какую же мысль мне являет кумир,
Пред коим вступил я-в почтительный клир?
Молиться с оглядкой на всех — это ложь, Познания путь, хоть и трудный,— хорош».
Брахман просиял и промолвил: «Ты прав,
Хвалю я твой разум, хвалю я твой нрав.
Вопрос твой уместен: ты спрашивал так,
Чтоб к цели привел тебя верный вожак.
Как ты, был я в странствиях, много пустых Я идолов зрел,— нету разума в них.
Но сей по утрам — от людей не таи —
К Яздану подъемлет ладони свои.
Здесь ночь проведи, здесь прохлада и тишь,
Все утром увидя, себя просветишь».
Не в силах приказа его превозмочь,
Во мраке кромешном я пробыл всю ночь.
Не страшный ли суд? Не омыв даже рук,
С молитвою маги стояли вокруг.
Всю ночь я промучился: руку одну На сердце держу, ввысь другую тяну.
И вот неожиданно бьет барабан,
И, словно петух, воззывает брахман.
332


И сабли внезапной сверкает изгиб:
Вознес ее к небу, весь в черном, хатиб.
И утро, на мир свой огонь нанося.
Взошло; озарилась вселенная вся.
Со взором суровым, с немытым лицом.
Тут маги сошлись и сомкнулись кольцом.
Весь город вместила святилища пасть,
Казалось, иголке здесь негде упасть.
Без сна и в тоске — я как будто бы пьян.
И вдруг поднял руки свои истукан.
Тут с воплями что бы сравниться могло?
Как будто бы море в кипенье пришло.
Когда же уйти всем настала пора,
Брахман, чья улыбка так стала хитра,
Сказал: «Ну теперь-то сомнения нет,
В уме у тебя заблуждения нет».
Поняв, что прочна в голове его тьма,
Что стойко упорство тупого ума,
Сдержал я правдивое слово,— затем,
Что знал: пред неверным о правде будь нем.
Когда не дано кулаку твоему Врага одолеть, с ним тягаться к чему?
И скрывши лицо, будто плача, в ответ Я молвил: «Как поздно явился мне свет!»
И плачем к себе я кяфиров привлек.
Не диво,— и камни сдвигает поток.
Прислужники, чин обычайный храня, Почтительно под руки взяли меня.
Пред ним, костяным, я предстал,— о мой плен! Зрел: в золоте кресло, подножье — эбен.
И длань его поцеловал я. Кумир!
Будь проклят! Будь проклят и каждый кяфир!
И вот подражать их обманам я стал,
По Зенда уставам брахманом я стал.
333


Поняв, что опасности час миновал,
Душой затаенною я ликовал.
И входы замкнув, и в ночи затаен,
Я бегал по капищу, как скорпион.
И вижу я: в золоте, в блеске шелков С подножья кумира свисает покров.
За ним — жрец верховный, вершитель всех дел, И руки свои он к верёвкам воздел.
Тут стало мне ясно: лишь дернет кяфир Веревки — поднимет ладони кумир.
Брахман заметался, объял его стыд.
Он понял: обман его черный открыт.
И мы с ним схватились: мы были вдвоем,
Его я в глубокий метнул водоем.
Да, да, мне ведь ясного было ясней:
Живой — он потребует крови моей.
Не мог бы он в страхе все годы влачить — Ведь тайну его мог я разоблачить.
Преступную тайну узнав,— не робей, Преступника с ног ты немедленно сбей.
Ведь если его ты не сможешь убить,
Не сможешь уже и на свете ты жить.
На время чело преклоня пред тобой,
Тебя он прикончит ценою любой.
Ничто — для обманщика тяжкий твой стон. Пускай же пощады не ведает он!
Затем-то плута и убил я в тот час,
Чтоб людям не мог он плести свой рассказ.
Когда же окрест все в волненье пришли,
Бежал я из этой проклятой земли.
Коль бросил огонь ты среди тростников,
Беги, о разумный, от яростных львов.
Не бей и змееныша страшной змеи.
Убил? — уноси скорей ноги свои.
334


Встревожил колоду озлобленных пчел — Спасайся,— беды ты своей не учел.
Советы двустиший Саади — ясны.
Ты стену подрыл — так не стой у стены...
И душу свою только бегством я спас: Поплыл я из Индии морем в Хиджаз.
От горечи той, что поднес мне весь свет, Во рту моем сладости все еще нет.
Я, ложь позабыв, к правде снова пришел. Под сень благодатного крова пришел.
* * *
Я видел однажды арабского купца. Он имел сто пятьдесят вьючных верблюдов и сорок рабов и прислужников.
На острове Кеш, как-то под вечер, затащил он меня в свою лавку и всю ночь напролет докучал мне пустыми речами: «Есть у меня в Туркестане приятель, в Индостане имею запасы разных товаров. Вот смотри — это купчая на приобретение земли, а вот погляди: здесь поручителя имя».
То он мне говорил, что намерен ехать в Александрию, ибо там сладостен воздух, а то восклицал: «Нет! Не поеду: море опасно, Саади. Я хочу лишь одно путешествие совершить и, когда я его совершу, проведу я остаток жизни в своем доме; брошу торговлю».
И спросил я купца: «Куда же ты намерен направиться?» Он ответил: «Персидскую пемзу хочу я в Китай повезти. Я слыхал, что там пемза в цене, а из Китая китайский фарфор я в Грецию повезу, а греческий шелк в Индию я переправлю, индийскую сталь— в Алеппо, стекло из Алеппо я повезу в Йемен, йеменские ткани я в Персию повезу; вот после этого и брошу я странствовать и в своей лавке засяду».
Столько речей пустопорожних он предо мною рассыпал, что силы его иссякли и он промолвил мне: «О Саади! Скажи же мне о том, что ты видел и слышал».
Я ответил:
Я слыхал про восклицание купца,
Что упал в пути с верблюда на песок:
«Все не сыт еще корыстный человек,
А ведь смертный час не очень-то далек!»
* * *
На пристань в Омане я вышел; в свой взор Впивал и земной я и водный простор.
Мне тюрк и румиец, араб и таджик Встречались, я всю их науку постиг.
335


Я опыт имел; весь увидевши свет,
При встречах любой мог бы дать я совет.
Я телом был — мощного дерева ствол,
Но ствол без листвы: в нищету я пришел.
Я сотню заплат на хламиду нашил,
Я тяжкой нуждою терзаемый жил...
И с берега моря я в город пошел...
* * *
Присел на суфу для судьи иль иных Почтенных — одетый в отребья факих.
Казн на него покосился,— и глянь:
Нагиб уже тут и кричит ему: «Встань!
Тебе тут не место! Забрался ты ввысь.
Ступай! Убирайся иль ниже садись!
Знай: звание «садра» ко всем не течет.
Места — по заслугам, по званью — почет!»
Увидел мудрец как бы всю на свету Судьбу свою злую, свою нищету.
Вздохнул он,— ведь рок над ним тяжкий висел! — И встал и на место пониже он сел.
Факихи ученые подняли спор:
«Неправильно!» «Верно!» «Не верно!» «Позор!»
Дверь смуты открыли. Туда и сюда Вертясь, завопили — кто «нет», а кто «да».
Всех спорщиков этих увидев, любой Воскликнул бы: «Не петушиный ли бой?»
От злости один все на свете забыл,
Другой по земле кулаками забил.
Так споров они перепутали вязь,
Что всякий на вязь посмотрел бы дивясь.
Из дальнего ряда тут кто-то возник,
Рыкающим львом отвечая на рык:
«Блюстители слова пророка! Не нов Вам жар красноречья и разум «основ».
336


Но всё разрешит доказательства вес,—
Не глоток натуга, не силы телес.
Чтоб словом играть, я имею човган...»
«Ну что ж, говори»,— был ответ ему дан.
Вниманья достиг он и слово он взял,
Разверз он уста, всем язык он связал.
И вот разъяснения, полные сил,
По душам внимающих он прочертил.
Минуя поверхность, он вскапывал суть,
Чтоб, словно пером, крикунов зачеркнуть.
И вскоре послышалось много похвал:
«Достоин,— хоть судим мы строго,— похвал!»
Так слов скакуна он погнал, что казн Отстал, как осел, утонувший в грязи.
Покинув навес, с головы свой дастар Снял бедный казн, чтоб вручить ему в дар:
«Когда бы я знал твой возвышенный сан,—
Ты был бы сюда мной почтительно зван.
Мне жаль, что хотя ты безмерно богат,— Настолько ничтожным ты мнишься на взгляд».
Подходит нагиб, помогает ему Расправить почетный подарок — чалму.
Но слышится: «Нет! На меня не клади Оковы тщеславья! Что ждет впереди?
Быть может, пред тем, чей изодран халат,
В роскошной чалме я потуплю свой взгляд.
Да будет в мозгу моем больше ума!
Нужна ли твоя мне большая чалма?
Ты чванством своим не обрадуешь свет.
Хоть тыква огромна, да мозга в ней нет.
Чалма с бородой нам не впрок никогда.
Лишь хлопок — чалма, лишь трава — борода.
Коль глуп человек, да картинка на вид, Пускай разговаривать не норовит.
337


Тростник наш «цыновочный» очень высок,
Но в «сахарном» все же приятнее сок.
Ну, кто богача нашей славой бы счел?
Осел и под пышной попоной — осел».
Вот так-то, запенив речей своих вал,
С души своей гнев он словами смывал.
Коль сердце растерзано — резки слова.
На мщенье слова обретают права.
I Бей в темя врага, если крепок рукой.
Удачно ударишь,— добудешь покой.
Лишь только шептал пораженный казн:
«О день злополучный, не насмерть рази!»
Зубами он пальцы свои закусил,
Для вздоха, казалось, в нем не было сил.
И спорящих бросил, и скрылся от них,
И прочь удалился безвестный факих.
«Да кто же он?— все завопили подряд.— Несдержан язык его, дерзостен взгляд».
И тотчас повсюду забегал нагиб:
«Где он, дерзновенный,— сказать не могли б?»
И кто-то ответил: «Меж наших годин Столь сладостен речью Саади один».
Тому, кто ответил, — сто тысяч похвал!
Он горькую истину сладкой назвал.
* * *
Скончался в Санаа сын маленький мой,— Что молвить о смерти в печали немой?
Умчал неурочный завистливый рок Второго Юсуфа — весенний росток.
Могильная скрыла его темнота,
Исчез, как Иона во чреве кита.
Зачем кипарисный возносится стан,
Коль смерти ломает его ураган?
338


Не диво, что розы взрастают в садах:
В земле столько роз свой оставили прах.
О сын мой! О чистый! Взят сумраком он!
А старческий дух бытием загрязнен!
Такой был объят я могучей тоской.
Что камень гробницы отвел я рукой.
Я в тесном плененье гробницы, впотьмах, Качнулся,— нежданный сдавил меня страх.
Когда ж прояснился мой трепетный дух —
Не голос ли сына провеял в мой слух?
«Коль входишь во мрак — рассудительным будь. Со светом входи, об огне не забудь.
Коль в смертный предел проникаешь, то в нем Пребудь, добрых дел озаренный огнем.
Как некие скряги, не воображай,
Что можешь, не сея, собрать урожай.
Сажавший гранаты — вкушает их плод.
Саади! Лишь тот, кто посеял — пожнет».
* * *
По пути в Хиджаз, подружился я с благочестивыми юношами и пошел с ними вместе. Время от времени тихо запевали они молитвословия.
По тому же пути, рядом с нами, шел некий паломник,— он учение дервишей отрицал, их мучений не знал.
Подошли мы к становью племени Бени-Хилель, и тут мальчуган черномазый из арабского племени так запел, что даже птиц приманил. И вот я увидел: верблюд путника, не внимавшего дервишам, заплясал, сбросил седока и помчался в пустыню.
И сказал я: «О шейх! Сладостный голос взволновал душу животного, а ты, о бездушный, остался все тем же!»
Мне утренний как-то сказал соловей:
«И ты—человек? Ты не знаешь страстей!»
«Арабских стихов ритм повторный исторг,
Исторг у верблюда,— сказал я, — восторг.
Ты ж, страсти к напевам лишенный, поверь,
Ты немощен духом,— животное, зверь!
Взгляни — у верблюда порыв я нашел,
А ты — неподвижный, ты только осел.
339


В дыханье ветров на раскинутый стан Недвижны лишь камни,— качается бан.
Все то, что ты видишь, все славит творца, То знают способные слушать сердца.
Одним соловьем ли в душистых кустах, Одним соловьем ли прославлен аллах?
У каждой колючки в торжественный миг Найдется своих славословий язык».
* * *
Я Фейдской пустынею был изнурен,
И ноги опутал мне путами сон.
Погонщик, свирепого полный огня,
Уздою верблюжьей ударил меня:
«Решил умереть ты? Иль спишь ты, иль пьян? Ведь колокол бьет, и готов караван!
Мне сна были б так же отрадны тиски,—
Да там вон—пустыня, да там вон — пески!»
* * *
Прислужник мой в Мисре... Мне помнится: ниц Склонял он в стыдливости сумрак ресниц.
Сосед мне сказал: «Он — глупец; ты с людьми Не спорь, наказаньем юнца вразуми».
Раба упрекнул я,— сосед застонал:
«Бедняга! Его ты совсем доконал».
* * *
Помню: веду я спор богословский с учеными в соборной мечети Дамаска, и вот открывается дверь, входит юноша и говорит: «Кто из вас знает язык фарси?»
На меня указали. И молвил он: «Стопятидесятилетний старик умирает, что-то он говорит, а нам непонятно. Будь милостив, потрудись отправиться к нему,— может статься, получишь награду, может статься, завещание составишь».
И пошел я и подошел к изголовью умирающего, а он говорил:
«Еще подышать я хотел бы немного,
Да стало дышать мне и трудно и больно.
340


Беда! Ведь едва лишь на пиршестве жизни Я начал вкушать,— мне сказали: довольно!»
Я разъяснил окружающим значение слов этого старца. Дивились они его длительной жизни и его печали по жизни.
Я спросил старика: «Что ты чувствуешь?» Он ответил: «Ну. что мне тебе сказать?
Ведь когда изо рта человека вырывают ненужный зуб,
Он исполнен тяжелой муки, он вздыхает, едва дыша.
Так подумай, в какой он муке и сколь тяжек предсмертный час:
Из его бытия дорогого вырывается вся душа».
Я сказал старику: «Выкинь из головы размышленья о смерти, положись на природу. Мудрецы говорят: «Если даже крепко наше здоровье — оно не дает нам надежды на долговечность; если даже ужасна хворь — не всегда ведет она к гибели». Коль желаешь, позову я врача, он полечит тебя. Тот открыл глаза и сказал мне:
«Не смейся!
Расписан айван у хозяина,
А стен искрошилась окраина.
Слова лекаря ждать ли веского?—
3 десь бы он лишь руками всплескивал.
Старика, что уже там, за гранями, Трет старуха, трет притираньями.
Коль распалось всё, то не надобно Никаких уже больше снадобий».
* * *
Уединился я от людей и молился у гробницы пророка Яхьи, мир да будет над ним!
На поклонение в соборную мечеть Дамаска прибыл один из арабских царей. Был он из племени Бени-Гамиш и был он известен угнетеньем и притесненьем людей.
И был совершен им намаз, и вознес он моленья, и молил он пощады.
Здесь богач, как бедняк,— только немощный раб.
Преисполненный сил — тут безвластен и слаб.
А мне он сказал: «Великодушие свойственно дервишам, их обязанность быть правдивыми. Скажи мне, что должно мне делать, встревожен я сильным врагом?» Я ответил: «Ты к подданным слабым будь милосерд, не будешь бояться сильных врагов».
О ты, кто исполнен знанья, о ты, чья сильна рука,—
Грешишь, когда угнетаешь бессильного бедняка.
Страшись! Пожалей упавших — иль помни: коль в черный час
Ты в яму падешь, то люди не кинут тебе мостка.
341


Ты попусту не надейся, на благо не уповай,
Коль злое посеял семя — благого не жди ростка. 4
Из уха ты вырви вату, ко всем справедливым стань.
Не станешь — есть день возмездья, расплата за все близка.
*
Все племя адамово — тело одно,
Из праха единого сотворено.
Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.
Над горем людским ты не плакал вовек,— Так скажут ли люди, что ты человек?
* * *
Тогда был в Дамаске такой недород,
Что дружба исчезла, что все шло вразброд.
Так скуп небосвод был, так с пашнями груб, Что всходы смочить не смогли своих губ.
Иссякнув, ключи не поили народ,
И влага текла лишь из глаз у сирот.
Дымки не вздымались в предел синевы, Вздымались одни только вздохи вдовы.
И сад обнищал, был безлиствен и тощ,
И руки людские забыли про мощь.
На грядках пожрал редких всходов парчу Налет саранчи,— съел народ саранчу.
И друг мой в моих появился дверях —
Лишь кожа была у него на костях.
Его я спросил: «Что за горести, друг,
Тебя сокрушили? Иль что за недуг?»
И он закричал: «Иль в безумии ты?
Все ведаешь ты, и вопросы пусты.
Иль ты не узрел, как нужда возросла,
Как страшен размах небывалого зла?
342


Скупы небеса, а от варева ды.ч Уже не вздымается более к ним>.
Сказал я: «Тебе что? Страшатся отрав Лишь те, что не держат лекарственных трав».
+
Взглянул на меня взором скорбным факих,— •
Так, встретив глупцов, мудрый смотрит на них:
«Кто б нежиться стал на прибрежном песке,
Коль тонут друзья его в бурной реке?
Не с голода желт я, но день ото дня Тоска голодающих гложет меня.
Не хочет мудрец язв мучительных, злых.
На теле своем и на теле других.
Я всех здоровее, я крепок, но все ж От язвы другого я чувствую дрожь.
Кто б стал услаждаться сей негой земной,
Когда перед ним распростерся больной?
Когда на голодных я брошу свой взгляд,
То снедь моя жжет меня, будто бы яд.
Коль друг мой в темнице, коль друг мой в тоске, Найду ли я радость в своем цветнике?»
* * *
Когда-то в Дамаске мне стали постылы встречи с друзьями. Ушел я в пустыню Иерусалимскую и там со зверями жил в дружбе до той поры, покуда не был пленен франками.
Держали меня во рву в городе Триполис; на земляных работах трудился я там, покуда один из старейшин Алеппо, который некогда был мне знаком, проходя мимо меня и узнав меня, не воскликнул: «Эй, Саади, скажи, почему тебе выпал такой удел?» И ответил я:
От людей удалился я в горы, я в пустыни от них бежал.
Я ведь сердцу давал наставленье: лишь о господе ты радей!
Так постигни, в каком я томленье, как мне нынешний труден день.
Мне ведь надобно ладить с врагами, не похожими на людей.
Сжалился он над злосчастною долей моей, за десять динаров избавил меня от цепей, увез в Алеппо, дал в жены мне дочь свою и в приданое — сотню динаров.
Немного времени протекло, и жена моя явила свое злонравие, непокорною стала, распустила язык и отравила мой покой.
343


Знай, плохая жена — это вовсе не клад.
И при жизни мы ею повержены в ад.
Бойся скверной жены, бойся горестных дней
«Отведи нас, всевышний, от адских огней!»
Затрещала однажды жена языком, заворчала: «Ты разве не тот человек, которого мой отец избавил за десять динаров от франкского плена?» Я ответил: «Да, я тот человек, которого он избавил за десять динаров от франкского плена и за сотню динаров отдал меня в твои путы».
Я слыхал: удалось одному молодцу
От напавшего волка избавить овцу.
А под вечер прирезать овечку спеша,
Он услышал,— овечья сказала душа:
«Спас от волка меня... Как мне взять это в толк?
Ныне стало мне ясно, что сам ты— мой волк».
* * *
В Магриб я с ходжей из земли Дериоба Вступил,— и мы к морю направились оба.
На палубу принят я был за дирхем,
А нищий мой спутник остался ни с чем.
И негры помчали корабль наш; и страха Не знал корабельщик, не чтил он аллаха...
* * *
В Магрибе я видел школьного учителя — кислоликого, горько речивого, злонравного и придирчивого, невоздержанного и прожорливого, — словом такого, что мусульмане при виде его утрачивали покой, а когда он читал коран —сердца людей омрачались.
Невинные мальчуганы, непорочные девочки томились в плену его жестких рук,— не возникало у них и желания смеяться, не дерзали они разговаривать. То трещали его затрещины по серебряным щекам одних, то щипал он других за кристальные ножки.
Услыхал я, что зловредность его стала известна, что избили его и выгнали, что школу его такому учителю передали, который мог бы исправить все,—наставнику праведному и беспорочному, нежному и добронравному, говорящему лишь то, что должно быть сказано, и не говорящему ничего, что могло бы обидеть кого-нибудь.
И вылетел из головы у детей ужасающий образ прежнего учителя, и постигли они ангельский нрав нового их наставника. Чертенятами стали они друг для друга. Пола-
344


гаясь на мягкость учителя, позабыли ученье и чуть ли не все часы играли и не готовили уроков на грифельной доске, но пылко ломали ее. не щадя дружеского затылка,
Коль учитель и мыслитель позабудут все на свете,
То в «медведя» на базаре заиграют наши дети.
Миновало недели две. Проходил я мимо дверей той же мечети и увидел там вновь прежнего преподавателя, возведенного на прежнюю должность.
Возмущенный, воскликнул я: «Господи! Почему этого сатану вновь заставили обучать херувимов?»
Некий старец, находчивый, изведавший многое, услыхав меня, засмеялся и сказал: «Почему же тебе неизвестно всем известное?
Был в школу царевич отправлен для выучки встарь.
В оправе серебряной доску вручил ему царь.
И золотом с краю отец начертал для юнца:
«Обида учителя лучше, чем нежность отца».
* * *
Жил в Руме подвижник, чья мудрая речь Умела к нему души смертных привлечь.
И слыша про старца достойного, я С друзьями пошел к нему, радость тая.
ИТ встретил пришедших радушно старик И к каждому он с поцелуем приник.
Но хоть многодомным, богатым он был,
Про щедрость наставник премудрый забыл.
Хоть к нам он с приветом благим подошел, Порожним стоял в его кухне котел.
Молился всю ночь он, сказать ему в честь,— Не спали и мы: так хотелось нам есть!
И утром, стянув свой кушак дорогой,
Пришел к нам хозяин с улыбкой благой.
Но был между нами один острослов,
На ласку ответ у него был готов:
«Лобзай, но питай! В предназначенный час Похлебка милее лобзанья для нас.
23 Антология таджикской поэзии
345


Нам ног не целуй, накорми — о благой!
А после,— хотя б нас ударил ногой!
Мы чтим только щедрых, а постник скупец Души нам не тронет, о мудрый отец!»
* * *
Гостил я в Диарбекре у престарелого человека; обладал он большим достоянием и имел достойного сына.
Сказал он мне одной ночью: «Не имел я в жизни иного сына, кроме вот этого... В нашей долине есть дерево, привлекающее паломников; люди идут к нему со своими печалями. Ночами, взывая к создателю, припадал я к корням этого дерева, до тех пор припадал, пока не послал мне всевышний долгожданного мальчика».
И вот услыхал я однажды, как сын старика тайком говорил сотоварищам: «Хорошо бы узнать, где растет это дерево! Помолился бы я, чтобы наконец умер мой отец».
Дней немало прошло, а к могиле отца С давних пор ты с молитвой не шел.
Не дивись, что свое равнодушье к отцу Ты теперь в своем сыне нашел.
* * *
*
Никогда не вздыхал я так от смены времен и не хмурился так от превратности рока, как в те горькие дни, когда ноги мои были босы и не было денег в кошельке моем, чтобы купить обувь.
Исполненный горечи, вошел я в большую мечеть Куфы и увидел в ней некоего человека: у него не было ног. Вознес я хвалу благосклонному господу и стал терпелив к тому, что ноги мои не обуты, и произнес:
Для сытого и жирное жаркое На пиршестве равно листку порея.
Не ждет голодный курицы,— хоть репу Вареную подай ему скорее.
* * *
Я говорил с одним бедуином в Басре. Он поведал мне: «Однажды я заблудился в пустыне, дорожных припасов не стало — иссякли. Внезапно я обнаружил мешок, наполненный жемчугом. Забыть ли мне мой восторг, когда я подумал, что обретенный мешок наполнен зерном! Забуду ли горечь и безнадежность, когда я увидел, что это жемчуг, а не зерно!»
В безводной пустыне и жемчуг и ракушка Кажутся ценностью равной, единой.
Не все ли равно им, дороги не знающим,
Кисет у них с золотом или же с глиной!
346


Снова на родине
* * *
Багдад мой разрушенный! О ветер с развалин,
Ко мне, бездыханному, ты лейся, печален!
Ведь люди премудрые вещали нам: «Верьте,— Мучения горести мучительней смерти».
О врач, лоб холодный мой пытливо не трогай,
Чтоб я со здоровыми одной шел дорогой.
Не нужно мне лекаря: с подобным недугом Прибегну ль я к лекарским ненужным услугам?
Исполнен смирения, готов на разлуку,—
Но эту смирением смирить ли мне муку?
Как эта тяжелая тянулась осада
Меня не расспрашивай,— и помнить не надо.
Не смерть ли там с чашею пошла круговою?
Как пьяные, пленники поникли главою.
Кааба заплакала, и слезы всей Мекки Текли словно черные, гремящие реки.
Уйти бы заранее в загробные недра От рока гнетущего! Нет, встретился недруг!
Друзья! Путь безгорестный нам всем был бы ведом, Да смерть за живущими все следует следом.
И нету нам радости, и нет упованья,
Когда за свиданьями спешат расставанья.
Умрем,— и развяжутся житейские связи,
Сравняется золото с потоками грязи.
* * *
Я помню, вечером некогда любимый друг мой вошел в мою дверь. Я так внезапно кинулся к нему навстречу, что рукавом погасил светильник.
Пришел под вечер гость и сумрак разогнал,
И подивился я блаженству своему.
Он сел и меня попрекнул: «Зачем погасил ты светильник, когда увидел меня?» Я ответил: «Я думал, что солнце взошло».
23*
347


* * *
Был друг у меня, я годами с ним странствовал, хлеб-соль с ним делил и права безграничной дружбы друг на друга мы простирали. Но вот из-за малой выгоды он позволил себе меня оскорбить, и наша дружба закончилась. Но обоюдная привязанность наших сердец не иссякла, и однажды я слышал, как произнес он среди многих людей вот эти стихи:
Когда мой веселый красавец смеется, он сыплет соль На рану мою, и я знаю, что был я пред ним неправ.
Ах, если бы мог я рукою за локон его схватить,
Как дервиш голодный хватает богатого за рукав.
Наши друзья прельщены были прелестью этих стихов и прекрасным нравом ■его, да и сам он, вращаясь меж них, подтверждал правоту этих строк, сожалел о нашем разрыве и признавался в своей ошибке. Стало мне ясно, что хочет он примириться, м я направил к нему эти три примирительных байта:
Меж нами ведь была такая дружба,
Но даже враг меня не мог обидеть злее.
К тебе я привязался без раздумья.
Ты изменил, о прошлом не жалея.
Коль жаждешь примиренья — возвращайся,—
Ты станешь для меня еще милее.
О творчестве
О книге «Бустан»
Мне много земель довелось пересечь И много с людьми мне даровано встреч.
Но нравов прекрасней ширазских мой глаз Не видел,— творцом да хранится Шираз!
О людях Шираза, исполненный дум,
Я вышел из Сирии, бросил я Рум.
Но сахар египетский, знаю, несут,
Как дар, дружелюбному краю несут.
И думал я: в пышном я побыл саду —
К друзьям же с пустыми руками иду.
348


Но пусть нет в руках моих сахара,—сласть Несу в моем слове, чья сладостна власть.
Мой сахар не рту на усладу возник.—
Он — сахар премудро начертанных книг.
Чертог мой прекрасней чертогов царей,
В нем есть разумения десять дверей:
Одна — справедливых и царственных дел, Раздумий про бога, про смертный удел.
Вторая — щедрот, чтоб, не зная конца,
Богач расточал их во славу творца.
Дверь третья — любви, снов о том, что вдали,
Та — мира, та — рядом, приятья земли.
Шестая — смиренья, — я счел до семи,— Седьмая — уменья общаться с людьми.
Восьмая — хвалений за пройденный путь, Девятая — слез, омывающих грудь.
Молений — десятая. Книгу-дворец Я создал. Пришелся работы конец
Меж праздников двух; чтобы год распознать, Шесть сотен возьми, пять десятков и пять.
В ларец, чья резьба всем сердцам дорога,
Едва поместил я свои жемчуга.
Но есть еще жемчуг в подоле моем,
Хоть скромно иду я с поникшим челом.
Ведь ракушки есть и пустые в морях, Бесплодных деревьев немало в садах.
Скажи мне, премудрый, приносит ли вред Ученый, что волею к благу согрет?
Каба парчевая огнем залита,
Подкладка кабы не всегда ли проста?
Коль сыщешь парчу — отступить ли мне в тень? Простую одежду мою ты надень.
Ничем не кичусь я, потупил я взор.
Я милости жду, я ладони простер.
349


В день судный, все души повергнувши в страх. За добрых приветит всех грешных аллах.
Так будь, коль слова мои станут пусты, Подобно творцу снисходителен ты.
Из тысячи байтов прельстясь хоть одним,
Свой гнев обуздай ты, будь милостив к ним.
Творенья мои ведь не ценятся тут,—
Так мускус привычный в Хота не не чтут.
О книге «Гулистан»
В некую ночь о годах миновавших я размышлял и сожалел о погубленной жизни, алмазами слез подтачивая скорбного сердца каменный дом. И повторял я вот эти двустишья:
Вот опять уходит вздох мой, вот опять!
Как подумаю, недолго мне дышать.
Пятьдесят годов ты прожил,— что же спишь?
Пять мгновений... их вовек не возвратишь.
Все раздумываешь, медлишь ты, а глядь,—
Караван готов. Увязана ли кладь?
Сладкий сон под утро, путник, позабудь:
Он — помеха, отправляешься ты в путь.
Ты пришел сюда, ты свой построил дом,
Да другие поселятся в нем потом.
И другие в нем пробудут краткий век,
Хоть вовеки жить хотел бы человек.
Не влачи ты лживой дружбы долгий плен.
Что нам друг, когда исполнен он измен?
Хоть равно умрет и добрый и злодей,—
Все же ты о добродетели радей.
Сам дела свои пошли в загробный край:
Это — вестники, — вперед их высылай.
Наша радость в нашем теле, но оно Изменяет. Что ж! Ведь это суждено.
Пусть нам тела и отраден сладкий гнет,
Все равно — душа из тела упорхнет.
350


Не навек ты с миром связан, милый мой,
От земного мира руки ты омой.
Тот, чей разум, чья душа на высоте.
Не привяжет сердце к тленной суете.
Что базар нам? Коль безденежны все мы,
Мы не купим на базаре и чалмы.
Кто заранее сберет колосья — тот Несозревшими колосья соберет.
Обрати к Саади слух своей души.
Путь открыт, не бойся, в путь свой поспеши.
*
Язык мудреца это ключ от хранилищ,
В которых сокровища все мы найдем.
А как распознать, если замкнуты двери, Торгует он жемчугом или тряпьем?
По причинам случайным эту ночь нам довелось провести в саду у одного из наших друзей.
Поутру, когда желанье вернуться домой победило отраду пребывания в саду,— я увидел: мой друг собирает в полу розы, гиацинты, васильки, настурции,— он хочет в город уйти с цветами.
И молвил я ему: «Тебе ведь известно: роза садов недолговечна, а время цветения сада непостоянно. А мудрые поучали: «К быстротекущему не тяготей». Он ответил: «Укажи мне путь!» И сказал ему я: «Для радости тех, кто читает меня, для развлечения тех, кто находится здесь, я соберу книгу — «Цветник роз» я составлю». На листы моей книги не подуют холодные вихри, не обратит смена времен ее светлой весны в унылую осень.
Для чего, тебе, о друг мой, полный розами поднос?
Лучше б, друг, из «Гулистана» лепесточек ты унес.
Свежим розам красоваться суждено немного дней.
«Гулистан» мой не утратит вечной свежести своей.
Едва произнес я эти слова,— друг мой высыпал из полы все розы и повис у меня на шее: «Клятва благородных достоверна».
Удалось в тот же день написать мне одну главу «Гулистана», главу «Красота общения и пристойность беседы»; и так я составил ее, чтобы могла она послужить на пользу произносящим речь и была пригодна тому, кто пишет письмо.
И вот, еще розы в саду не осыпались, а «Розовый сад» был уже мною написан.
351


* * *
Соизволением аллаха мой «Гулистан» завершен.'Не сшивал я в этом творенье лоскутья стихов предыдущих поэтов, как водится это среди сочинителей.
Разукрасить кафтан свой, хоть полный заплат,
Мне милей, чем выпрашивать пышный халат.
Речи Саади по преимуществу служат веселью и радости. Вот по этой причине близорукие люди и пустили в ход язык порицания и говорят: «Понапрасну свой ум утруждать и без пользы вдыхать дым светильника — не свойственно благоразумным». Но от возвышенных умозрений премудрых, к которым речи Саади обращены, не сокрыто, что жемчужины полезных назиданий нанизаны на изысканной нити речений, а горькое снадобье нужных советов смешано с медом веселого лукавства, дабы природа читателя не отвратилась от книги и дабы книга моя не лишилась отрады быть с наслажденьем прочитанной.
Я, на время оставивши свет,
За советом давал вам совет.
Коль никто не захочет прочесть,—
Что ж гонцу? — он лишь передал весть.
* * *
Я масло раздумий в полуночи жег, Сверкал красноречья блистательный слог.
Один пустомеля, услыша мой стих, Воскликнул: «Я звуков не ведал таких!»
И тут же злоречия поднял он щит,— Ведь тот, кто ужален, всегда закричит:
«Тверды твои мысли, продумана речь О том, как нам дух от соблазнов сберечь.
Но палица есть, булава и копье, — Другие — в стихах им дают бытие».
Не знал он, что вовсе чужда мне война, А то бы речей мне хватило сполна.
Могу обнажить поэтический меч,
Все шири словес в свое царство вовлечь.
Советчик, сразимся! Я камень смогу Могильной подушкою сделать врагу.
352


* * *
Саади, боязни чужда твоя речь,
К победе иди, если поднял ты меч!
Всю правду яви! Все, что знаешь, открой! Прочь речи корысти с их лживой игрой!
Иль смолкни, чтоб жар твоей мудрости чах, Иль алчность отринув, будь волен в речах!
ж
ж ж
Ловко молвил торговец и трав и настоя:
«Если хочешь целенья — зелье выпей густое».
Мой просеян состав сквозь сознания сито,
На. меду остроумия снадобье взбито.
Все, что мудрые люди в свой молвили срок,— В прихотливые притчи Саади облек.
Притча
Я слышал: осеннею ночью Тогрул На стража-индийца с вниманьем взглянул.
Шел дождь ледяной, жаля тысячью жал.
Как в небе Сухайль, страж-индиец дрожал.
И сердце Тогрула склонилось к рабу: «Наденешь мою меховую кабу!
Под этой кабой не опасны дожди,
С рабом тебе вышлю ее. Подожди».
И время текло... и заря в небесах.
Согрелся в покоях своих падишах.
Меж сотен прислужниц одну он имел,
В которой, казалось, весну он имел.
И царь в страсть к тюрчанке ушел с головой. Из памяти царской ушел часовой.
В слух стража провеяла теплая речь,
Но мех не коснулся озябнувших плеч.
353


Знать, страж не до крайних мучений продрог, Коль рок ожиданьем усилить их смог.
... И спал падишах, сон он сладкий вкусил. Но утром его караульный спросил:
«Ужели, пока ты с невольницей был, Несчастного ты осчастливить забыл?
Коль ночь твоя в негах всечасных течет,
Не спросишь — как ночь у несчастных течет!»
Забыл караванщик, взглянувший в котел.
О тех, кто дорогою трудной пошел.
Безгорестно спящих пойди приневоль Желудка голодных почувствовать боль.
На мощном Хумае достиг высоты,
И труд пешехода не ведаешь ты.
О юноши, тише! Ретивость не в честь,
Когда в караване и слабые есть.
Про камни, пески да озера в пути Спросите у тех, кому трудно итти.
* * *
Звенят пустословы, ведь слов у них тьма, Напыжась, как бубны, бубнят без ума.
Но то, что язык наш есть пламя, — не ложь: Его ты водой, как и пламя, зальешь.
Искусство само в нас восторг породит,
Его обладатель о нем не твердит.
Молчи, коль в словах твоих мускуса нет,
А есть, — он и сам проструится на свет.
Кричишь ты: «Магрибское золото тут!»
Но есть пробный камень. Разгадку найдут.
Пусть сотни придир и толкуют, что я Не с ними, что речь не премудра моя,
Пусть рвут мою шубу на клочья,— мой ум Не будет смущен, этот слушая шум.
354


Ошибки, хоть встретишь их до десяти.
За блестку одну ты любому прости.
Не тычь лишь в один его промах перстом.
Всю груду сокровищ сметая гуртом.
Тот враг, кто глядит на мной созданный стих С гримасой,— знать, пламень в нем злобы не стих.
Сумеет ли мыслям он внять сгоряча,
О малой ошибке в рифмовке крича?
Зачем же так слеп враг неистовый мой? —
Да зависть застлала глаза его тьмой.
Всех создал творец, посмотри на народ:
Тот — черен, тот — бел, тот красив, тот — урод;
Глаз этот — пригож, тот — взирает лишь вкось... Ешь зерна фисташек, очистки отбрось!
*
Из облака падала капля; она,
Взирая на море, была смущена:
«Как море безмерно! Как немощна я! В морях существует ли доля моя?»
* *
Жемчужина, чтя ее скромность и нрав, Ее возрастила, в нутро свое взяв,
И капля, судьбы славословя игру, Жемчужиной став, засияла в миру.
Взнеслась она ввысь, зная меру свою, Безмерно склонясь, вознеслась к бытию.
Завещание
О ты, проходящий над прахом Саади,
Постигни, прошу тебя господа ради:
Он — прах; но, припомнив о прошлой отчизне,
Он ведает: прахом он был и при жизни.
Был встарь он бессилен, и встарь был он прахом Но мир он обвил своей славы размахом.
И долго ли прахом пребудет он сирым?
Он снова, как ветер, промчится над миром.
355


В саду песнопений еще ни единый Такой не вздымался напев соловьиный.
Дивись, коль забвенье мне станет угрозой, Коль прах соловья не поднимется розой.
* * *
Саади! Ты лезвием красноречия землю завоевал,— благодари же создателя, ибо победа твоя — благословенье небес.
Быстрее течения Тигра протекла по земле молва о твоем стихотворчестве, и не каждый из тех, кто попытается с нами состязаться, достигнет желаемой цели: счастье дается не ратоборством.
... На долгие годы останется людям это низание, это творенье после того, как мельчайшие атомы нашего праха развеются по земле.
Стремленье мое — в творенье моем свой чекан уберечь, ведь человек мимолетен.
Может статься, что кто-нибудь, исполненный милосердья и сострадания, молитву произнесет и помянет меня — дервиша.
Гулистан
(Отрывки)
Два брата
Было два брата: один служил царю, а другой зарабатывал хлеб трудами рук своих. Как-то раз вельможа сказал бедняку: «Почему не поступишь ты на царскую службу, дабы освободиться от тяжких трудов?» — «Почему ты не трудишься,— ответил бедняк,— дабы избавиться от унижений раболепства? Ведь мудрецы сказали: «Лучше есть хлеб сидя, чем опоясаться золотым поясом и стоять, прислуживая другому».
Лучше горячую известь размешивать голой рукой,
Чем, преклонясь пред эмиром, стоять бессловесным слугой.
*
Жизнь дорогая в заботах проходит: «Чем пропитаться? Что надевать?»
Глупое брюхо, довольствуйся хлебом,— Спину позорно пред высшим сгибать!
356


О бессребренниках
Случилось у одного царя важное дело и сказал он: «Если оно окончится согласно моим желаниям, столько-то дирхемов я раздам святым людям». Осуществилось его желание, и нужно было выполнить обещание. Царь дал одному из многочисленных слуг своих мешок с дирхемами, чтобы тот раздал их святым людям.
Говорят, раб этот был лукавым и хитрым. Пробегал он весь день, к вечеру возвратился, положил деньги перед царем и сказал: «Сколько я не искал святых людей, не нашел ни одного».— «Это что за россказни? — сказал царь.— Известно мне, что в этом городе четыреста святых людей...» — «О повелитель мира! — отвечал раб.— Те, кто действительно святые люди, не берут денег, а кто берет, те не святые». Царь рассмеялся и сказал сотрапезникам: «Хотя и склонен я к отшельникам и люблю их, а этот наглец враждует с ними и не признает их, но на сей раз правда на его стороне».
Об уродливой дочери и слепом муже
Была у одного законоведа дочь, удивительно некрасивая. Вошла она в возраст, но, несмотря на приданое и богатство, никто не хотел брать ее замуж.
В конце концов выдал ее отец по необходимости за слепого. Передают, что в то время приехал из Серендипа один врач, который умел возвращать зрение слепым. Спросили законоведа: «Отчего ты не полечишь зятя?» — «Боюсь,— отвечал тот,— что прозреет он и разведется с моею дочерью».
Кто щедрее Хотама Той
Спросили Хотама Той: «Видал ли ты кого-нибудь в мире великодушнее себя самого или слыхал ли о таком человеке?» — «Да,— отвечал он.— Однажды зарезал я сорок верблюдов и вышел с арабскими эмирами в пустыню. Увидел я человека, собиравшего колючки на топливо, и спросил его: «Что ж ты не идешь на угощение к Хотаму Той? Ведь собрался народ у стола его». Он отвечал:
Кормиться любо нам трудом своим,
Мы угощения Хотама не хотим.
Его нахожу я более щедрым и благородным, чем я сам».
Что сказал султан
Несколько слуг султана Махмуда спросили Хасана Мейменди: «Что сказал тебе сегодня султан по поводу известного дела?» — «От вас не скрыты мысли его»,— отвечал Хасан.— «Ты советник царства,— сказали они,— что говорит он тебе, того не считает возможным говорить нам».— «Доверяет он мне, ибо знает, что я никому не разглашу,— отвечал он,— следовательно, зачем же вы спрашиваете».
Ведь мудрец болтать не станет, он язык придержит свой,—
Разгласитель царской тайны вмиг простится с головой.
357


О Лайла и Маджнуне
Одному из арабских царей рассказали историю Лайли и Маджнуна, поведали о безумии его, о том, как при всех своих совершенствах и красноречии ушел он в пустыню и выпустил из рук поводья воли. Повелел царь, чтобы привели Маджнуна, и начал он бранить его: «Почему, отказавшись от чести быть человеком, стал ты жить, как животное, и забыл человеческий образ жизни?» Застонал Маджнун и сказал:
Меня за страстную любовь друзья корили, как могли,
Они простили бы меня, ■ когда б увидели Лайли.
Захотелось царю посмотреть на красоту Лайли, чтобы проверить истинность его слов и узнать, каков же облик той, которая вызывает такое смятение. И повелел он, и стали искать ее, и ездили по арабским племенам, нашли и привезли ее к царю во дворец. Взглянул на нее царь и увидел смуглую девушку слабого телосложения. Ничтожной показалась она ему, потому что последняя из рабынь его гарема превосходила ее красотой и прелестью. Понял это Маджнун и молвил: «О царь, надо глядеть на красу Лайли очами Маджнуна и тогда ее созерцание до глубины потрясет твою душу».
Старец и молодая жена
Рассказывают, что один старец женился на девушке, украсил цветами комнату! уединился с женой и, привязавшись к ней глазами и сердцем, не спал долгие ночи. Говорил он ей изящные и остроумные шутки, надеясь, что перестанет она питать к нему отвращение и почувствует привязанность. Как-то ночью говорил он ей: «Благосклонна была к тебе великая судьба, взирало на тебя око счастья, если попала ты в общество старца образованного, видавшего мир, испытавшего и жар и холод судьбы, изведавшего и доброе и злое; знает он обязанности дружбы, выполняет условия любви, ласков и приветлив, и сладкоречив.
Счастье твое, что не досталась ты юноше самовлюбленному, неразумному, вспыльчивому, легкомысленному, который каждое мгновение питает новое желание, каждую минуту задумывает что-нибудь новое, каждую ночь спит в другом месте, каждый день заключает дружбу с другим человеком.
Старцы, напротив, проводят жизнь разумно и умело, а не так глупо, как юноши.
Ищи себе друга, который тебя превосходит душою,
И счастьем считай, если друг твой во многом не сходен с тобою».
И дальше рассказывал он: «Так много говорил я ей подобных вещей, что, наконец, уверился, что сердце ее попало ко мне в оковы и стала она моей добычей. Внезапно испустила она холодный вздох и молвила с горечью: «Все слова, которые ты наговорил, на весах моего разума не равняются весу одного слова, слышанного мною от добрых людей: «Лучше молодой жене стрела в бок, чем старик под боком».
Короче сказать, не оказалась возможной дружба, и кончилось дело разлукой. Когда прошел законный срок, выдали ее замуж за юношу, хмурого, бедного и злого. Увидела она притеснение и насилие, переносила беды и горести и воздавала хвалы за милость господа, восклицая: «Благодарение господу, что освободилась я от этого мучительного наказания и добилась такого устойчивого счастья».
358


Вазир и глупый сын
Был у одного вазира глупый сын и послал он его к ученому, с тем. чтобы тот воспитал его: быть может, и станет он разумным. Долгое время учил мудрец, но толку не было. Послал он сказать отцу: «Не стал он разумным, но меня самого сделал дураком».
Бедуин и его сын
Слышал я, как один бедуин говорил своему сыну: «О сын мой, поистине спросят тебя в день воскресенья,— что ты сделал, но не спросят, от кого ты происходишь. То есть, тебя спросят — в чем твои заслуги, а не будут вопрошать, кто твой отец».
Врачеватель животных и больной
Заболели у человека глаза, и пошел он к врачевателю животных, чтобы тот полечил его. Втер ему в глаза врачеватель то, что втирал в глаза четвероногим, и больной ослеп. Пошел больной с тяжбой к судье. Тот сказал: «Нельзя требовать с него вознаграждения; если бы ты не был ослом, не пошел бы ты к врачевателю животных».
А цель,этих слов — показать, что всякий, кто поручит важное дело неучу, будет раскаиваться и у разумных людей будет считаться легкомысленным.
Страсть — враг твой
Спросил я одного мудреца о смысле реченья, гласящего: «Самый злейший из врагов твоих — это страсть, которая в теле твоем». Отвечал он: «Сказано это потому, что всякий враг, которому ты окажешь благодеяние, станет другом твоим, кроме страсти, которая тем враждебнее, чем больше ублажаешь ее».
Афоризмы
* * *
Богатство для услады в жизни, но жизнь не для того, чтобы копить богатства.
* * *
Спросили мудреца, кто счастлив и что такое несчастье?
«Счастлив, кто посеял и воспользовался жатвой,— отвечал он.—Несчастлив, кто умер и оставил все, что накопил».
359


* * *
Два человека бесплодно трудились и без пользы старались: тот, кто копил богатство и не пользовался им, и тот, кто учился наукам, но не применял их.
* * *
Миловать злых — значит’притеснять добрых, а прощать притеснителей—значит угнетать притесненных.
* * *
Когда враг исчерпает все хитрости, он начинает потрясать цепью дружбы. Следовательно, он старается стать другом, когда не может быть врагом.
* * *
Тот, кто дает упрямцу совет, сам нуждается в совете.
* * *
Не поддавайся на обман врага и не покупай славословий у льстеца; один расставил сеть хитрости, а другой раскрыл глотку жадности.
* * *
Только терпеливый закончит дело, а торопливый упадет.
* * *
Для невежды нет ничего лучше молчания; но если бы он знал, что для него лучше всего, не был бы он невеждой.
* * *
Кто затеет спор с умнейшим, стараясь выказать себя в глазах людей мудрецом, тот покажет, что он невежда.
* * *
Если мудрец попадет к глупцам, не должен он ждать от них почета; если глупец болтовней своей одолеет мудреца, это не удивительно—камнем можно расколоть алмаз.
* * *
Если мудрецу среди невоспитанных людей не удастся сказать слова, не удивляйся: звук лютни не слышен во время грохота барабана, а аромат амбры пропадет от вони чеснока.
360


* * *
Если драгоценный камень упадет в грязь, он сохранит свою ценность, а если пыль поднимется к небесам, она попрежнему останется ничтожной. Жаль, когда способности пропадают без поддержки, но пагубна поддержка неспособного.
* * *
Мускус—то, что обладает ароматом, а не то, о чем москательщик утверждает, что это мускус. Мудрец подобен лотку москательщика: молчаливо показывает он свои совершенства; а глупец, как походный барабан: обладает громким голосом, а внутри пуст и ничтожен.
* * *
Ученик без желания учиться — это влюбленный без золота, странник без познания — птица без крыльев; ученый без трудов — дерево без плодов, а отшельник без знания — дом без дверей.
* * *
Хотя одежды султана почетны, но свое поношенное платье почетнее; хотя стол богачей и сладок, еда из собственной сумы слаще.
* * *
Как известно, кротость верблюда столь велика, что ребенок может взять его за повод и повести за сто фарсангов, и он не будет стараться высвободить свою шею. Но если верблюд придет к опасному месту, которое могло бы стать причиною погибели его, а ребенок по незнанию захочет пойти туда,— вырвет верблюд у него из рук повод и в другой раз уже не будет слушаться; там, где нужна суровость, —мягкость неуместна.
Говорят, что мягкостью не сделаешь врага другом, а только увеличишь его притязания.
* * *
Высшее из творений, очевидно, человек, а низшее —собака. Но мудрецы единодушно утверждают, что благодарная собака лучше неблагодарного человека.
Т арджебанд
1
Мне стал арканом шелковистый завиток. Околдовал меня лукавый твой зрачок.
Я без ума от плавной поступи твоей.
От злого глаза я себя не уберег.
24 Антология таджикской поэзии
361


Сухие зерна руты брошу я в огонь.
Пускай поможет мне спасительный дымок.
Я от любви к тебе рассудок потерял.
И наставленья не пошли безумцу впрок.
Мне терпкой горечью желанье сводит рот, Из узкогорлого кувшина сладок сок!
С прелестным станом не сравню я кипарис: Не столь он гибок, хоть и строен, и высок.
Враги, злорадствуя, смеются надо мной,
А я от горестных рыданий изнемог.
О, если б ты, моим завистникам назло, Когда-нибудь перешагнула мой порог!
Ты — гладь зеркальная... Тебя не замутит Любовных вздохов раскаленный ветерок.
Зачем скупишься ты на милостивый взгляд, И на улыбку положила ты зарок?
Взгляни и слово мимоходом оброни,—
Чтоб Саади урок премудрости извлек.
Доныне жизнь моя бессмысленно текла. Теперь задуматься над ней приходит срок,
Заняться делом, успокоиться душой И жить смиренно, без волнений и тревог.
2
Душа готова отлететь... Я изнемог.
Я существую или нет — мне невдомек.
Твой ослепительный огонь меня влечет, Пусть я погибну от него, как мотылек.
Жестокосердие, как милость, я приму.
Мне святотатством показался бы упрек.
Твое лишь имя повторяет мой язык,
И в сердце образ твой навеки я сберег.
С тобой в разлуке стала жизнь моя горька, Зато я в сладкие мечты ее облек.
362


Я не открою нежной тайны никому.—
Для всех уста свои замкнул я на замок.
Мне нет спасенья от жестокости твоей.
Моих страданий облегчить не хочет рок.
Разумен тот, кто опасается меча,
А я, поверженный, упал на твой порог.
К недостижимому напрасно я стремлюсь.
И лучше было б не в пример, когда б я мог
Заняться делом, успокоиться душой И жить смиренно, без волнений и тревог.
3
Скрывают кудри белоснежный твой висок,
И ухо нежное, как розы лепесток.
Как рассказать о плавной поступи твоей? Пройдешь — и память отлетает, как дымок.
Величиной с фисташку маленький твой рот, Но властно он меня молчанию обрек.
Всю жизнь искала благочестия душа. Любовь сказала: за обман карает бог.
Я словно пламенем объят со всех сторон,
Я закипаю, как бушующий поток.
Но буду сдержанным, покуда хватит сил. Кто знает, может быть, настанет скоро срок
Заняться делом, успокоиться душой И жить смиренно, без волнений и тревог.
4
К твоим ногам кладут, как верности залог, Обет нарушенный, и клятву, и зарок.
Но даже пери не могла бы соблазнить Того, кто сердце положил на твой порог.
Неужто муха безрассудно улетит,
Покинув сахара сверкающий кусок?
24*
363


С начала мира ни один истекший век Такой красавицы, как ты, создать не мог.
Любовь рассудок затуманила, а страсть Терпенья корни подрывает, как поток.
В ушах звучат нравоучения друзей.
А холм печали, как гора Альванд, высок.
Скажи мне правду,— если мил тебе другой, Ему я стану верным другом,— видит бог.
Неужто ты в долготерпении моем Находишь только для суровости предлог?
На запах дичи я, как волк, пошел в капкан, Как соловей, клюя зерно, попал в силок.
И вот, в неволе очутившись, поделом Я получил высокой мудрости урок.
Я заслужил свои страданья, и теперь Смогу, пожалуй, поумнев на волосок,
Заняться делом, успокоиться душой И жить смиренно, без волнений и тревог.
5
Идет, не взглянет, словно ей и невдомек... Полою скрыты очертанья нежных ног.
Глаза-нарциссы полусонно смотрят вдаль.
Я от ее пренебреженья изнемог.
Все взоры жаждущих к тебе обращены!—
Так пилигрим глядит с молитвой на восток.
О, сколько любящих ты втаптываешь в прах. Я первый пал перед тобою на песок.
Я к падишаху обратиться был готов,
Чтоб он сломить жестокосердую помог.
Но мне любовь сомкнула накрепко уста, —
И я попрежнему от жалобы далек.
Чем отказаться от возлюбленной своей,
Не лучше ль голову подставить под клинок?
364


Коль я всевышнему взмолюсь не о тебе.— Хочу, чтоб он моей молитвой пренебрег.
Судьба изменчива, твердят мне — берегись, Чтоб рок тебя из-за угла не подстерег!
Но не слыхал я, чтоб от милой вдалеке, Презрев страдания свои, влюбленный мог
Заняться делом, успокоиться душой И жить смиренно, без волнений и тревог.
6
Душа скитается, ища к тебе дорог.
Одну тебя находит всюду мой зрачок.
Красавиц множество встречал я на земле Но не таких, как ты, жестокий мой божок.
Тебе подобной не воспел еще поэт,
Чей светел разум и отточен ясный слог.
Стройней тебя я кипариса не видал,
Хоть обошел сады и вдоль и поперек.
Деревья верности я щедро насадил,
Их цвет осыпался, бесплодно он поблек.
И на девятом небе слышен был мой крик! Тебе неведомо, что кровью я истек.
Ты не нуждаешься в присутствии моем,
Да и сама всегда обходишь мой порог.
Подай мне знак — и я приду, а твой запрет Я без ошибки истолкую, как намек:
Заняться делом, успокоиться душой И жить смиренно, без волнений и тревог.
7
Весенним празднествам настал черед и срок. Красавиц в степь увлек душистый ветерок.
Но там, где часто собираются они,
Всегда недобрый поднимается шумок.
365


Того, кто пристально взглянул тебе в лицо, Любви безумие свернет в бараний рог.
Я от любви давно рассудок потерял,
И наставленья не идут безумцу впрок.
Избрав безлюдный уголок на берегу,
Сижу и жду тебя, как прежде, одинок...
О Саади, скрывай сердечную печаль,
Чтоб не смутил тебя насмешек холодок!
Твердит завистник: «Не надейся и не жди!» Не верь завистнику, он — сердца не знаток.
Хоть не велик благоразумия запас,—
Ужель не в силах ты один, другой денек
Заняться делом, успокоиться душой И жить смиренно, без волнений и тревог.
Из «Книги касыд»
* * *
«Не привязывайся сердцем к месту иль к душе живой.
Не сочтешь людей на свете, не измеришь мир земной.
Бьет собаку городскую деревенский псарь за то, что Не натаскана на птицу и на зверя нюх дурной.
Знай: цветок ланит прекрасных не единственный на свете, Каждый сад обильным цветом покрывается весной.
Что ты квохчешь в загородке глупой курицей домашней? Почему, как вольный голубь, не умчишься в край иной?
Вот запутался, как цапля, ты в сетях у птицелова,
А ведь мог порхать свободным соловьем в листве лесной!
Ведь земля копыт ослиных терпит грубые удары,
Потому что неподвижна, не вращается луной.
Встреть хоть тысячу красавиц, всех равно дари вниманьем, Но удел твой будет жалок, коль привяжешься к одной.
366


Смейся и шути со всеми, беззаботный собеседник,
Только сердце от пристрастья огради стальной стеной.
Человек ли, в шелк одетый, привлечет тебя, ты вспомни — Шелку много на базаре, и за деньги шьет портной.
Лишь безумец доброй волей оковать себя позволит,
Совесть чистую захочет отягчить чужой виной.
Сам виновен, коль заботой ты охвачен за другого,
Или тяготы чужие искупил своей спиной.
И зачем лелеять корень, зная впредь, что будет горек Плод его и что сладчайший плод возьмешь ты в миг любой?
Так же скорбен злополучный, в рабство угнанный любовью, Как за всадником бегущий заарканенный немой.
Нет, мне добрый друг потребен, на себе несущий ношу,
А не тот, кому служить я должен клячей ломовой.
Ты склонись на дружбу, если верного отыщешь друга,
Если ж нет — отдерни руку, то не друг, а недруг злой.
Что болеть мне о печалях малодушного, который И не думает о грозных бедах, стрясшихся со мной!
Если друг обидой черной на любовь тебе ответил —
Где же разница меж дружбой и смертельною враждой?
Если даже целовать он станет след твоих сандалий,
Ты не верь — то плут коварный стал заигрывать с тобой.
Он воздаст тебе почтенье — это вор в карман твой метит, Птицелов, что сыплет просо перед птичьей западней.
Если дом доверишь вору, жизнь как золото, растратишь, Быстро он тебя оставит с опустевшею мошной.
Не ввергай себя в геенну ради радости мгновенной,
Не забудь о злом похмелье за попойкою ночной.
Дело каждое в начале обстоятельно обдумай,
Чтоб не каяться напрасно за пройденною чертой.
Знай: повиноваться лживым, покоряться недостойным Значит — идолам молиться, поругать закон святой.
Темному влеченью сердца не вручай бразды рассудка,
Не кружись над бездной страсти, словно мошка над свечой.
367


Сам все это испытал я, вынес муки, горше смерти.
Опасается веревки, кто ужален был змеей.
Если дашь ты волю сердцу — голос разума забудешь,
И тебя безумье скроет в бурных волнах с головой;
Будешь ты бежать и падать, словно пленник за арканом Всадника, полузадушен беспощадною петлей!..»
Так однажды долгой ночью, погружен в свои раздумья,
Я лежал без сна и спорил до рассвета сам с собой.
Сколько душ людских на свете жаждут благ живого чувства, Словно красок и картинок дети, чистые душой.
Я же сердцем отвратился от единственного друга...
Но меня схватила верность властно за полу рукой:
«О как низко поступил ты! — гневно мне она сказала,—
Иль забыл ты малодушно клятвы, данные тобой?
Сам любви ты недостоин, коль отвергнул волю милой.
Верный друг не отвратится от души ему родной.
Ведь избрав подругой розу, знал, что тысячи уколов Перенесть ты должен будешь,— у любви закон такой.
Как сорвать ты смог бы розу, о шипы не уколовшись,
Не столкнувшись с клеветою и завистливой молвой?
Что вопросы веры, деньги, жизнь сама, все блага мира—
Если друг с тобой, когда он всей душой навечно твой!
Неужель твой ясный разум кривотолками отравлен?
Берегись доверья к лживым и общенья с клеветой!
Сам ты знаешь — невозможно обязать молчанью зависть,
Так стремись ко благу друга, прочих — из дому долой!
Не скажу я, что ты должен выносить обиды друга,
Но обиду недоверья сам сначала с сердца смой.
От любви не отпирайся. Запирательства любые,
Помни, приняты не будут проницательным судьей.
Мудрый истины не строит на одном предположенье,
Света истины не скроешь никакою чернотой.
Если говорит старуха, что не ест плодов,— не верь ей,
Просто до ветвей с плодами не дотянется рукой.
368


Человек с душой широкой, но, увы. с пустой казною И хотел бы, да не может сыпать золото рекой.
Ты же, Саади, владеешь морем сказочных сокровищ.—
Пусть же царственная щедрость вечно дружит с красотой...»
Так оставим словопренья, дай залог любви высокой: Приходи, сладкоречивый, к нам с газелью золотой!
Из книги «Пестрые касыды»
( Арабо-таджикские )г
*
* *
О родине спроси того, кто знал пустыни желтый ад,
А ты что знаешь о воде, когда перед тобой Евфрат?
О яр2 моя, сахибджамол!3 Красавица моя, о яр!
Когда ты здесь — я как роса, а нет тебя — я словно яд...
Уммэди ман, уммэди ман4, надежды, чаянья мои!
Хоть мы с тобой разлучены, но наших душ не разлучат.
Ман на дидам5, не видел я, на шунадам6, не слышал я,
Чтобы затмили где-нибудь твоих очей горящий взгляд.
Глухая ночь моих надежд вдруг освещается тобой,
Ба субхи руи ту бошад7, как будто блещет звездопад...
Каманди ман8! страшусь тебя. Калиди ман9, зову тебя.
Ты — мой капкан и ключ к нему, ты мой восход и мой закат.
О, сколько раз, моя краса, о яр моя, сахибджамол, Испепелишь и вдруг опять переселишь в свой райский сад.
Я обоняю запах роз — курбони зульфи ту бошам!г°
Мою любовь и жизнь мою я, дорогая, ставлю в ряд.
1 В подлиннике стихи этой книги написаны частью по-арабски, частью по-таджикски, п редставляя макаронические стихотворения, именуемые на востоке «ширу шакар» («молоко с сахаром»). В переводе эти два языка передаются путем вплетения в русский стих таджикских слов и фраз, заимствованных из подлинника. 2 Возлюбленная. 3 Красавица. 4 Надежда, моя, надежда моя. * Я не видел. 1 Я не слыхал. 7 Утром лица твоего будет. ® Силок мой. • Ключ мой. 10 Да буду жертвой твоих кудрей.
369


Бывало мир я мог воспеть, уммэди ман, уммэди ман!
Но вот уж год — утратил гуд моих касыд певучий лад.
Зи чашми дустам фито даме 1 — с глазами друга разлучась,— На произвол души врага я пал, бессилием объят.
Овахь! 2 газели Саади не тронут сердца твоего...
Но, если птицам их спою — от боли гнезда завопят!
* *
«Не спите!» — рок сказал моим глазам.
Я приподнялся, точно буква «лам»...
О мои очи! не мешайте мне
Любовь делить с бесстыдством пополам.
Мой ятаган в чехол я опустил:
Не без того, кто просит мира сам.
Обагрены, о яр, твои персты...
Не кровь моя ль залубенела там?
Ты овладела сердцем до конца —
«Ты для меня отныне мой ислам!
Я для тебя отныне, как дервиш:
За гнев молитвой я тебе воздам.
Не изменяй мне, о сахибджамол,
Ведь мой обет — столетьям и векам!
О ветвь бана! Поток твоей листвы Едва-едва подстать ее кудрям...
Бессмысленно таиться от любви:
Как Азраил, она приходит к нам.
*
Моя любовь предсказана была В самом коране — верь моим словам!
Оставьте же меня с моею джан...
Свечой сгорю я — говорю я вам.
Что значит грош в руке Хотам Той? Легко с душой расстаться беднякам.
До смертной тьмы — я твой цепной бургут, А дух навек прильнул к твоим цепям.
О гурия! Не обнажай лица,
Иначе — смерть и старцам и юнцам!
Не вслушивайся в стон мой, о душа: Здесь не поможет никакой бальзам;
Терпения не требуй от меня:
Любовь не пост, но пир! Она — байрам!
Краса моя... Она во мне, как дэв,
Так что мне сплетен воробьиный гам?
Уже само мечтанье это — клад!
Пади же, Саади, к ее ногам...
Из «Книги благоуханий»
* * *
О караванщик, сдержи верблюдов! Покой мой сладкий, мой сон уходит., Вот это сердце, за той, что скрутит любое сердце, в полон уходит.
Уходит злая, кого люблю я, мне оставляя одно пыланье.
И полыхаю я, словно пламень, и к тучам в дымах мой стон уходит.
1 Из поля зрения моего друга я выпал. 2 Увы!
370


Я о строптивой все помнить буду, покуда буду владеть я речью.
Хоть слово — вестник ее неверный — едва придет он и вон уходит.
Приди,— и снова тебе, прекрасной, тебе, всевластной, служить я стану. Ведь крик мой страстный в просторы неба, себе не зная препон, уходит.
О том, как души бросают смертных, об этом люди толкуют разно.
Я ж видел душу свою воочью: она — о горький урон! — уходит.
Не должен стоном стонать Саади,— но все ж неверной кричу я: «Злая!» Найду ль терпенье? Ведь из рассудка благоразумья канон уходит!
* * *
Тайну я хотел сберечь, но не уберег,— Прикасавшийся к огню пламенем объят.
Говорил рассудок мне: берегись любви!
Но рассудок жалкий мой помутил твой взгляд.
Речи близких для меня — злая болтовня.
Речи нежные твои песнею звенят.
Чтоб умерить страсти пыл, скрой свое лицо,
Я же глаз не отведу, хоть и был бы рад.
Если музыка в саду — слушать не пойду,
Для влюбленных душ она, как смертельный яд.
Этой ночью приходи утолить любовь,—
Не смыкал бессонных глаз много дней подряд.
Уязвленному скажу о моей тоске,
А здоровые душой горя не простят.
Не тверди мне: «Саади, брось тропу любви!»
Я не внемлю ничему, не вернусь назад.
Пусть пустынею бреду, счастья не найду,— Невозможен все равно для меня возврат.
* * *
Пускай друзья тебя бранят — им все простится, верь. Хулою друга верный друг не оскорбится, верь.
Когда разлад войдет в твой дом и все пойдет вверх дном, Не раздувай огня — судьба воздаст сторицей, верь.
371


Пока найдешь заветный клад, измучишься стократ,— Пока не минет ночь, рассвет не возвратится, верь.
Пусть будет ночь любви длинна, как музыка, она,
Не сонной скуки — волшебства она страница, верь.
Но ты у глаз моих спроси, какой бывает ночь?
Как бред больного, ах, она — как огневица, верь.
Когда отрублена рука, о перстне не тужи,— Стремленьям нет преград, они лишь небылица, верь.
Я знаю, нет у вольных птиц несбыточных надежд, Они у пленных птиц — тому виной темница, верь.
Как будто в зеркале, в лице душа отражена,
Коль не грешна душа, оно не замутится, верь.
О Саади, когда тебя заботы ввергнут в сон,
То нежный ветер на заре и не приснится, верь.
* * *
Пусть будет выкупом мои дух за дух и плоть твою, о друг! Готов отдать я целый мир за твой единый волосок.
Речей я слаще не слыхал, чем из медовых этих губ.
Ты — сахар, влага уст твоих — цветка благоуханный сок.
Мне милость окажи — направь в меня разящую стрелу, Чтоб я рукой, держащей лук, в тот миг полюбоваться мог.
Когда от взоров скрыв лицо, сворачиваешь ты с пути, Слежу я, не блеснет ли вдруг украдкой глаза уголок.
Ах, не скупись, не закрывай лица пред нами; вид его Бальзам для тех, кто от любви неразделенной изнемог.
Ты — полная луна, но где ж стан кипариса у луны?
Ты — кипарис, но кипарис не блещет полнолуньем щек.
Увы, тебя не описать, твоей улыбки не воспеть!
Где подобрать сравненья, как найти тебя достойный слог?
Знай, всякий, кто осудит нас за страсть палящую к тебе, Тебя увидев раз, тотчас возьмет обратно свой упрек.
Ах, вновь приди! Твой лик еще на сердце не запечатлен. Сядь, посиди! В глазах твой блеск еще сиянья не зажег.
372


Нет в том заслуги, что тебе я отдал сердце.— для тебя Последний вздох своей души я, дорогая, приберег.
Как благо я из уст твоих приму насмешку и укор.
Ах, радо сердце Саади попасть тебе на язычок!..
Из «Книги диковин*
* * *
Двум опьяненным глазам нынче хвалу воздаю:
Только проснутся они,— духи смутятся в раю.
Как же нам, людям, скажи, ласки твоей не искать,
Если ответил и зверь лаской на ласку твою?
Кто на красавиц глядит — чести нарушил закон.
Тот, кто глядит на тебя — честь воздает бытию!
Весь, с головы и до ног,— раб я твоей красоты:
Падаю в прах перед ней, ей мою жизнь отдаю.
Знаешь ли цену себе? Нет? Так спроси у меня:
Я пред твоей красотой слезы бессчетные лью.
Где же терпенье мое? Где мой размеренный ум?
Глаз несравненных таких нет ни в едином краю.
Бросьте советы, друзья! Строгая жизнь и любовь В давней вражде меж собой. Изнемогаю в бою!
С волей прямой божества спорить нельзя, Саади,— Здесь, пред сильнейшим врагом, я, преклоненный, стою.
* * *
Я к твоим ногам слагаю все, чем славен и богат.
Жизнь отдам без сожаленья за один твой нежный взгляд.
Счастлив тот, кто облик милый созерцает без конца,
Для кого твоя улыбка выше всех земных наград.
373


Стан твой — кипарис в движенье, сердце он пленил мое. Ты, волшебница, по капле в грудь мою вливаешь яд.
Сжалься, пери, надо мною! Ради прихоти твоей Я готов пойти на плаху, — за тебя погибнуть рад.
Ты сияющий светильник. Ослепленный мотылек,
Вспыхну в пламени палящем... и тебя не обвинят.
Я терплю покорно муку, душу выжег мне огонь,
Но уста твои, о пери, исцеленья не сулят.
Саади — властитель мира, но отвергнет царства он,— Быть рабом у ног любимой мне дороже во сто крат.
* * *
Дыханье робкое любви донес мне ветерок.
Он, избавитель, исцелил мой разум от тревог.
К подножью кипариса льнут сплетенья свежих роз.
Твой стан стройней, чем кипарис,— я раб у милых ног.
Покоя в этом мире нет,— жестокий поводырь—
Любовь ведет меня вперед, не ведая дорог.
О роза, освежи меня, ты — в капельках росы.
Ты, словно юность, расцветешь, когда настанет срок.
Увы! Завидую тебе, бессонницей томим.
Смотрюсь в ручей я, истомлен,— мой пылкий взор поблек.
Я жизнью жертвовал шутя, но я не нужен ей,—
Молчат бесстрастные уста, надменный взор жесток.
Один в пустыне, я влачу любви безмерный груз,
Не в силах тяжесть превозмочь, я погружусь в песок.
Из «Книги завершений»
* * *
Бранишь, оскорбляешь меня? — Напрасно! Не стоит труда! Из рук своих руку твою не выпущу я никогда.
Ты вольную птицу души поймала в тенета свои.
И что ж! прирученной душе не нужно другого гнезда.
374


Того, кто навеки простерт.— в цепях благовонных кудрей,— Ужели посмеешь топтать? Нет, жалости ты не чужда!
«Не правда ли, стан-кипарис живых кипарисов стройней?»— Садовника я вопросил. Садовник ответил мне: «Да».
Пусть солнцем и тихой луной земной озаряется мир,—
Мой мир озарен красотой; твой взгляд надо мной — как звезда.
Бесценно-прекрасна сама, чужда драгоценных прикрас,
Не хочешь себя украшать: ты юностью светлой горда.
Хочу, чтоб ко мне ты пришла, осталась со мной до утра,—
Вот было бы счастье, друзья, а недругам нашим — беда!
Лишенная сердца толпа, я знаю, дивится тому,
Что черные вздохи мои готовы лететь сквозь года.
Но если пылает жилье, то рвется из окон огонь,
Чему тут дивиться, скажи? Так в мире бывает всегда.
Кто встретил однажды тебя, не в силах вовек разлюбить.
Не вижу и я, Саади, в любви ни греха, ни стыда.
Рубои и байты
* * *
Всем людям странствий помогает конь, Я ж мыслю: как бы мне коню помочь?
Ах, до того мой конь убогий тощ,
Что с шахматным конем он схож точь-
в-точь.
* * *
Чем яростней огонь в крови моей,
Тем ближние к страданьям холодней. Лишь тот, кто заглянул в лицо Лайли, Постигнет боль маджнуновых скорбей.
* * *
Пусть нет зубов,— хлеб разжуешь всегда. Коль хлеба нет, — вот горшая беда!
* * *
Пред слепым зажигаем свечу,
Если злого к спасенью зовем.
Кто к злодею приходит с добром, — Солончак засевает зерном.
* * *
Пусть не велик пробившийся росток, Провижу молодой его расцвет.
Но знай: у пожелтевшего зерна Животворящих соков больше нет.
Так старику не приведется вновь Стать отроком четырнадцати лет!


АМИР ХИСРОВ ДЕХЛЕВИ
(1254— 130 5)
Наставление воину
О ты, препоясавший чресла свои, Готовый ввязаться в любые бои!
За правду лишь бейся, с отвагой в груди, Для правды своей головы не щади.
Какой бы успех ни дарила судьба,
Ты помни: бойцу не к лицу похвальба.
Хоть внешностью меч и похож на язык, Ему не присущи бахвальство и крик.
Крикливым бахвалам наставник булат: Он учит тому, что молчание клад.
Затем так высоко мы ценим орла,
Что славные втайне вершит он дела.
Бессмысленно квохчут лишь куры одни,— Зато лишь помоями сыты они.
Ты в гущу сраженья врубайся мечом, Отважному биться всегда нипочем.
Пустым хвастовством не добиться похвал:
Для трезвых посмешище пьяный бахвал.
Сложение красит мужчину, не сан,
И только оружьем украсит он стан.
Коня боевого и смерть не страшит, Когда он противника топчет, крошит.
Назидание сыну
Слова мои выслушай, сын дорогой, — Их жемчуг рассыпать хочу пред тобой.
Ты — свет незакатный отцовских очей, Услада страдальческой жизни моей.
Тобою любуется радостно мать,
Ей высшее счастье — тебя баловать.
Ты горьких моих не чурайся речей,
Их горечь целебна, как райский ручей.
376


Что кажется горьким вначале, потом Окажется чудным на вкус леденцом.
К моим наставлениям слух преклони, Тебя от ошибок избавят они.
Ты — плод долгожданный желаний моих, Луч ясный во мраке блужданий моих,
Телесною крепостью будь наделен,
Умом и сердечною правдой силен.
С невеждой в беседу вступать не спеши, Беседа с невеждою — скорбь для души.
Кто жадности глаз укротить не сумел, Тот множество бед получает в удел.
Вначале нас краски вещей веселят,
Но жажда стяжанья ввергает нас в ад.
В красавицах верности ты не найдешь, Их клятвы всегда вероломство и ложь.
Порог обивать не ходи к богачам, Трудом медяки зарабатывай сам.
На шее чужой, словно груз, не лежи, Себя самоличным трудом содержи.
С чужого стола не бери ни куска,
Чтоб совесть избавить от мук должника.
Убогим дари хоть немного любви, По-божески, а не по-скотски живи.
Не строй себе счастья на горе
людском, —
Отрада непрочная в счастье таком.
Обжорство и спячка позорят тебя,
Они и с друзьями рассорят тебя.
Отдайся науке, стань мастером в ней,
На стихоплетенье не трать своих дней.
Сызмальства общайся ты с теми, кто
сед:
Немало получишь от этих бесед.
На жизнь человека влияет среда, Опасной бывает она иногда.
Коль разум те''е проницательный дан,
Ты низко склоняй перед мудрыми стан,
А глупых невежд избегай, ибо в них Источник премногих страданий людских.
Душой ненасытной влекись к мудрецам, Стать мудрым в их обществе можешь ты
сам;
Ты мудрости ищешь, — так слух преклони К тому, в чем тебя наставляют они.
Блажен, кто имеет хороших друзей, — Что в мире подлунном милей и ценней?
Но ты различай скорлупу и ядро, — Представиться другом не так уж хитро.
От козней врагов береги себя, сын:
Из сотни людей тебе друг лишь один.
Цени свою юность, заботься о ней, Смотри, чтоб не жгло ее пламя страстей.
Худые влеченья от сердца гони, — Мучительный стыд порождают они.
Заламывать шапку — незрелости знак, Муж зрелый страстям необузданным
враг.
Пытливым умом наделил тебя рок,
Чтоб ты из речей моих пользу извлек.
Моими советами, сын, дорожи, Старательно их в узелок завяжи.
Отвергнув советы мои, своему Смертельный удар нанесешь ты уму.
Отец я и сына обязан учить, —
Я жемчуг потомку решил подарить.
Возьмешь ли его, чтоб в душе сохранить, Иль вздумаешь наземь его уронить, —
Не знаю, — надеждою льщу себя все ж. Что розы в моем цветнике отберешь.
25 Антология таджикской поэзии


А\М
гЛкт
ж#х*
ж.
ЦЛ)
А|Д
Г Л*г ^
%У/|\
♦ *><ж;
уж 1
▼ ^Лг
УБАЙД 30К0НИ
(1 270 — 1 37 0)
Кот и мыши
Имеющий рассудок, слух и знанье,
Сядь и прочти мое повествованье.
С умом следи за этой старой сказкой,
За смыслом, и теченьем, и развязкой.
Мудрец! Не только свету, что в окошке,— Прочти рассказ о мыши и о кошке.
А если взору блеск оправы нужен — Любуйся красотой стихов-жемчужин.
Жил кот. О нем немало шума, звону,
Он был сродни Кирманскому дракону:
Грудь—щит, как барабан — живот набитый, Хвост львиный, нравом — леопард сердитый.
Он не мяукал, а рычал, бывало,
Так, что сам тигр бежал куда попало.
Порою, испугавшись с ним соседства,
И лев от страха обращался в бегство.
378


Однажды — страсть к мышам тому причиной — Пошел он на охоту в погреб львиный.
Укрылся за кувшин с вином душистым,
Как вор в пустыне иль в краю лесистом.
Вдруг мышка — прыг и, с легкостью мышиной, Уселась тихо на краю кувшина.
Потом — к вину, — что ни глоток, то слаще!
И пьяная, страшна, как лев рычащий,
Бормочет: «Ой, сверну коту я шею,
Намну бока я наглому злодею!
Кот предо мной, что перед львом собака,
Пусть в бой со мной выходит забияка».
Услышав это, кот схватил беднягу,
В когтях она утратила отвагу.
Как леопард терзает серну в скалах,
Терзал он мышь. Спасенья та искала:
«Твоей рабой, прислужницей я буду,
Прости мой грех, забудь мою причуду!»
А кот: «Не ври, не напускай туману.
Не внемлю я ни правде, ни обману».
Кот обглодал бедняжку мышь до кости,
Потом пошел в мечеть, к аллаху в гости.
Чуть с лапок смыв следы кровавой битвы, Стал, как седой мулла, читать молитвы:
«Прости, творец, отныне стану тише,—
Вовеки в зубы не возьму я мыши.
За эту ж кровь невинную, о небо!—
Раздам я беднякам две меры хлеба».
Тут мышка, что скрывалась в тайном месте, Других мышей порадовала вестью:
«Друзья! Конец делам кошачьим скверным,— Кот стал отшельником и правоверным.
Он молится, в мечети пребывая,
В раскаянье слезами грех смывая».
25*
379


Поверив доброй вести о затишье, Расправили плечишки семьи мышьи.
Семь важных мышек выбрали. Любая — Старейшина, знатна — кровь голубая.
Решили в знак любви и уваженья Коту послать от сердца приношенья.
Одна несет бутыль с вином багряным, Другая хочет кланяться бараном,
Та — с полным кишмиша идет подносом, Та — с финиками, эта — с абрикосом;
Кто тащит сыра круглую головку.
Кто каравай подкатывает ловко.
На голове у мыши миска с пловом,
А у другой кувшин шербета,— словом,
Все, все спешат с подарками, сластями Предстать перед кошачьими очами.
Пришли и, кланяясь коту учтиво,
Сказали: «О, земного мира диво!
Мы принесли дарующему счастье Достойные души сладчайшей сласти».
И произнес, узрев мышей, котище:
«Хвала аллаху, то не с неба ль пища?!
Я долго был голодным и бессильным,
И ныне станет стол мой столь обильным.
Доныне соблюдал посты я строго Во имя милосерднейшего бога.
Прошу, прошу, пожалуйте поближе, Друзья мои, я что-то плохо вижу».
Как ветви ивы, мыши задрожали И, подойдя к коту, хвосты поджали.
Внезапно прыгнув, кот одним движеньем, Как воин, опьянившийся сраженьем,
Схватил рывком посланников знатнейших, Всех благородных и старшин старейших...
380


Когтями двух — двух лапою другою,
Зубами — пятую... Спина — дугою...
Лишь два мышонка убежать успели.
Чтоб рассказать мышам о страшном деле:
«Что ж вы сидите? Страшная утрата! Посыпьте пеплом головы, мышата!
Знатнейшие из нас котом убиты,
Кошачьи когти кровью их облиты».
И мыши в скорби, потеряв надежды,
Все облачились в черные одежды.
И порешили все — бедней не быть им —
С владыкой поделиться сим событьем:
«Пойдем и припадем к престолу шаха,
Не стало мочи жить мышам от страха».
... Мышиный царь сидел в тот миг на троне, О новом призадумавшись законе.
Вскричали мыши с трепетом сердечным: «Владычество твое да будет вечным,
О царь царей! Затмило черной тенью Мышиный день кошачье угнетенье.
Кот с мыши брал по зернышку, бывало, Теперь и по пяти ему все мало.
С тех пор как стал котище правоверным — Нас обложил налогом непомерным.
Ну, просто невозможно жить на свете!»
И царь промолвил: «Погодите, дети!
Тирана ждет такое воздаянье,
Что загремят о нем в веках сказанья.
И сбор он трубит. Триста тридцать тысяч!.. Из мрамора такое войско высечь!
Сверкают копья. Всюду луки, стрелы,—
Все мыши и воинственны и смелы.
381


Размахивает копьями пехота,—
Скорее в бой ей ринуться охота.
Войска тянулись, плыли неустанно Из Решта, из Гиляна, Хорасана.
И мышь одну избрали полководцем,
Чтоб управляла сереньким народцем.
Она сказала: «Мы должны отправить Гонца к коту, чтоб дело так представить:
«Явись к подножью трона со слезами,
Не то готовься воевать с мышами!»
Посланец-мышь, гонец умелый, скорый, Бежит в Кирман вести переговоры.
Перед котом учтиво мышь склонилась: «От шаха я, кошачья ваша милость!
Я принесла вам важное известье — Мышиный царь вам объявляет честью:
«Пади пред нашим троном со слезами,
Не то готовься воевать с мышами!»
Кот отвечал лукаво и туманно:
«Ошибся шах, не двинусь из Кирмана».
Однако сам собрал он втихомолку Кошачье войско. Глазки щуря в щелку,
Шли, словно вал самума, урагана,
Коты Кирмана, Йезда, Исфагана.
Исход ужасный предрешен судьбою,— Уже звучит приказ кошачий: «К бою!»
Поток мышиный двинулся равниной,
С нагорий кошки потекли лавиной.
Войска сражались в вековой пустыне, Молва о храбрецах гремит поныне.
В обеих ратях чуть не каждый воин Великого Рустама был достоин.
Так много и мышей и кошек пало,
Что их перо мое не сосчитало.
382


Как лев, сражался кот в безумной схватке,
Но жилы мышь подрезала лошадке,
И выпал из седла седок хвостатый,—
Кошачье войско смущено утратой.
«Аллах, аллах! — вопят, ликуя, мыши.—
Вяжи злодея! Взвейся знамя выше!
Бей в барабан!» И в честь такой победы Целует мышку мышь. Забыты беды.
Сам шах мышиный на спине слоновьей Внимал восторгам, окрылен любовью.
« А изверга-кота, связав ремнями,
Опутали веревками, узлами.
И молвил шах: «На виселицу зверя!
Пусть повисит, не велика потеря».
Едва царя мышей завидел пленный,
Гнев заплескался в нем волною пенной.
Как тигр в кустах перед прыжком, он сжался,— Прыг, скок! — и плен веревочный порвался.
Схватил мышей он, разъярен и грозен,
И грохнул их, бедняжек, прямо оземь.
Какое горе! Войско разбежалось,
Шах еле спасся бегством (вспомнить жалость!).
Погиб погонщик, слон,— потерь не мало,— Казны, престола и дворца не стало...
Да будет сей рассказ тебе забавой,
Убайду Зокони — посмертной славой.
* * *
Спасенья на земле нам от страданья нет.
На милосердный рок нам упованья нет.
Что власть, богатство, блеск? На что высокий сан? Подует вихрь судьбы и достоянья нет.
Лишь бескорыстный дух спокойствие найдет,
И счастлив только тот, в ком зла стяжанья нет.
383


Что пользы на земле от очерствелых скряг? Им благодарности и воздаяния нет.
Глазами мудрого на бренный мир гляди,
Не тронь других, ведь в том благодеянья нет.
Покроет седина и черный шелк волос,— Пощады юности у мирозданья нет.
Душа моя полна печалью до краев,
В ней места для игры и ликованья нет.
Прав благородный ум, что некогда сказал:
В Ширазе мудрый нищ, ему признанья нет.
Так много нищеты и слез видал Убайд,
Что в жизни для него очарованья нет.
* *
У моря скорби берегов не видно.
Нигде счастливых очагов не видно.
Нахлынуло и затопило горе.
Друзей, как звезд меж облаков, не видно.
Скажи, куда покой земной девался? Здесь в доме мира мирных снов не видно.
К чему твердынь искать несокрушимых? Ни для одной из них основ не видно.
*
К чему искать сокровищницы блага? Ключей ни от каких замков не видно.
Не избежать нам, смертным, гнева рока, А отчего он так суров — не видно.
Благоволенья светлый дом разрушен,
Где верный и надежный кров — не видно.
Невежество — всесильный царь вселенной. Различья умных от глупцов не видно.
Такие-то дела, Убайд... Спасенья Ни от владык, ни от богов не видно.
* * *
Встречать зарю в кругу друзей с фиалом хорошо. Рубоба звук звенит в мозгу усталом хорошо.
Кружится ум, коль твой кумир с тобою рядом пьет,— Искать утех в вине густом и алом хорошо.
384


С красавицей в ночном саду свиданья сладок час: Ручей бежит, мерцает свет опалом.— хорошо!
Пей, друг, вино, гони печаль и мрака избегай,— Бежать от тех, кто в сне глухом и вялом, хорошо.
Гармонию красы не раз я постигал во сне,—
Да будет мне и наяву хоть в малом хорошо!
Обмолвился Убайд стихом, нечаянно сложил. Ответь ему,— сразить стиха кинжалом хорошо.
* * *
Время настало, и снова мы пьем, как хотим. Пост и молитву и четки оставим другим.
Словно цветы — свои головы гуриям бросим, Души красавицам стройным навек отдадим.
Пусть же ничтожные шейхи твердят поученья, Мы, поднеся им вина, болтовню прекратим.
Долго ли видеть еще проповедника рожу? Долго ли будет нас мучить он взором своим?
О, как постыдно поститься и есть по ночам, Дверь запирать, и бояться, и пить по углам...
Вот и прошел рамазан, и теперь ежедневно Чашу свою, не таясь, подношу я к устам.


КАМОЛЬ ХУ ДЖАН ДИ
(Умер в 1390 г.)
* * *
Друг сказал: «Взор от всех отврати!» — я готов, повинуюсь1. «Только мне преклонением льсти!» — я готов, повинуюсь.
«Ливнем горестных слез мой порог оросить ты стремишься? Нет, ресницами пол подмети!» — я готов, повинуюсь.
«Ты, паломник, бродящий в бесплодных пустынях печали, Всех влюбленных утешь на пути!» — я готов, повинуюсь.
«А увидишь следы моих ног на песчаных дорогах, —
Слезным жемчугом их очерти!» — я готов, повинуюсь.
«Если ночь напролет бродишь ты, разлучен с лунноликим,— В небе бледные звезды сочти!» — я готов, повинуюсь.
Говорит: «О Камоль, тот, кто ждет ценных перлов свиданья, Должен в глубь океана сойти!» — я готов, повинуюсь.
1 По преданию, эта газель посвящена Хафизу, который будто бы, получив это послание, от умиления разрыдался.
386


* * *
Тропою мужества, друзья, направимся на зло сомненьям.
На щедрый дастархан с вином молитвенную утварь сменим!
Весна и молодость теперь! Пора для радостей настала!
Дать бой когда, как не сейчас — благословенным днем весенним?
Мы, винопийцы, отреклись от злого отреченья снова.
Ханжам урок преподадим, без нетерпенья и с уменьем.
«Закон» и «вера» — звук пустой,— заменим звуком чанга сладким: В живую воду превратим слова, подобные каменьям!
Наш хмель, не схож ли он с Лайли: неуловимого желаем. Маджнуны в поисках бредут, гонимы страстным исступленьем...
Нам птицы с пиршества небес приносят вести о любимых.
Найдут ли постники приют, взбираясь к небу по ступеням?
Камоль! Ты в книгах у святош видал божественное имя,— Забудь! Не надо этих книг: и в грош мы ханжества не ценим!
* * *
Эта шумная улица кажется мне пустынной,
К самому себе я прикован здесь беспричинно.
Все брожу и мечтаю о милой своей отчизне.
О страна моя, родина! Вспомни заблудшего сына.
Если ты над собой не видал зарубежного неба. Никогда не понять тебе, друг, и моей кручины.
Незнакомый язык... Непонятное пение птицы... Здесь чужие дожди и чужая на обуви глина.
Сострадать не могли мы томлению чужеземца,
Ибо домом казалась любая родная долина.
Я чужой. Я брожу и мечтаю о родине милой.
О чужбина, чужбина, чужбина, чужбина, чужбина!
387


* * *
Ливень цветы оросил, и задрожала роза.
В зазеленевшей воде лик отражала роза.
Выпрямился кипарис, вскинул нарцисс ресницы,
Ранила их красотой и без кинжала роза.
Счастливо сердце того, кто по весне знал радость,
Пел ему песнь соловей, благоухала роза.
Друг, посетивший сады, с доброй пришел к нам вестью: Мак заалел в цветнике, без покрывала роза.
Тот, кто увидел в саду облик розоподобной,
Душу навек потерял,— есть ли без жала роза?
Я попытался писать повесть о том, что было...
Ветер судьбы разорвал все, что внушала роза.
Жизнь такова, о Камоль: гибнем от вздоха ветра.
Грез несвершенных моих так же увяла роза.
* * *
Где солнце дневное проходит, там ночью — луна, Где атом найдется — там солнца природа видна.
Привратник, уйди! Я — под сенью великой стены,— Светило придет—и свиданий придут времена.
Увидело солнце красавицы утренний лик,—
Теперь покрывало напрасно накинет она.
Сквозь щелку врываясь, ликующий луч говорит:
«С тобой не расстанусь!» И ты его гнать не должна.
Давно уже солнце за тучей волнистых волос; Распутай скорее — мне света улыбка нужна!
Сказал ей Камоль: «Голова закружилась, болит!» Сказала: «Не надо при солнце гулять допьяна!»
388


* * *
Мне кипарис высокий — друг. И речь громка, и дух высок! Ужель, соперников боясь, повесить на уста замок?
О, поздно шелк твоих кудрей заполучить мне удалось!
На мускусную лань аркан забросить долго я не мог.
О, жаль, что не моя стрела попала в сердце красоты!
Я — прах земной, и от меня земной скрывается цветок.
Не лечат пластырем сердца, разбитые на сто частей,
И тонкой чаши лепестки не свяжешь заново... О рок!
Уже на пламени любви обуглилась грудь мотылька,—
Как хочешь — убери свечу иль смейся,— пропустила срок!
Спросила: «Сердце для чего к моим ты косам привязал?» «Нет, косы к сердцу моему ты привязала! — вот упрек».
Пусть ищут сто веков, Камоль, звонкоголосого, как ты,
В ходжентских рощах соловья,— ты выше всех и одинок!
Я спросил: человек или ангел ты? Говорит: и то, и другое.
Сахар ты или соль на пиру мечты? Говорит: и то, и другое.
О, скажи мне — тростник или жемчуг ты драгоценный со дна морского? Иль цветок, затмевающий все цветы? Говорит: и то, и другое.
Я спросил: для того, кто тебя узрел — это зеркало или месяц Заблистали нежданно из темноты? Говорит: и то, и другое.
Я спросил: что задумала втайне ты,— помутить ли мой бедный разум Или сердце рассечь мечом красоты? Говорит: и то, и другое.
Я сказал: ты — утраченная душа, где ее отыскать — не знаю.
Совесть сердца ты, взор ли самой правоты? Говорит: и то, и другое.
Я взмолился: скажи, ты лишь обо мне, о Камоле, столь мало знаешь Иль совсем далека мирской суеты? Говорит: и то, и другое.
389


О, беспокойство снова и снова! Дерзкая шутка мира земного!
Где твоя жалость, ветреный идол? Кто ты — не может выразить слово!
Боль причиняешь, вновь покидаешь, К прихотям резвым вечно готова.
Если умру я в горькой разлуке,
Ты и не вспомнишь смеха былого.
Камень не мог бы вытерпеть столько! Слез моих жемчуг топчешь ногами.
Нет, не знавал я в жизни такого. «Что ж, — отвечаешь, — в этом дур¬
ного?»
О не печалься, из-за Камоля:
Быть одиноким — вовсе не ново!
Кровь из очей струится, на мир гляжу в упор...
Лицо твое исчезло, и нет луны с тех пор.
Твой облик — все, что в мире есть подлинно живого,— А прочее — рисунок и мертвенный узор.
Весна и полнолунье над улицей заветной,
Над прочими — безлунный чернеется простор.
О сладостной улыбке слова мои несладки:
Меж праздною мечтою и правдою раздор!
Кудрей твоих далеких я пью благоуханье,
Особенно сегодня всему наперекор.
Я таю и бледнею, вздыхаю о Камоле,—
Как будто бы жестокий услышал приговор.
Как сердца священный сосуд разбить, растоптать ты могла? Неверности только верна ты, а преданность предала!
Сердца разбивают влюбленным высокие арки бровей,—
Я видел разбитые чарки, я мертвые видел тела.
390


Предутренний ветер уносит былые надежды мои.—
Мечта о тебе сердцевиной сердец упоенных была.
Не стыдно ли райскому древу осанке твоей подражать? Ветвей кривизну обнаружив, ты честь у него отняла.
Пера язычок попытался в письме твое имя сказать,— Убит, пополам расщепленный!— так боль расставания зла.
Рубашка становится тесной на полураскрытом цветке,
И воин рвет ворот на шее — так сила в бою тяжела!
Ты молвила: «Кровью Камоля следов моих пыль окупи!» Ну что ж,— понимает великий: цена ему в мире мала!


ШАМСИДДИН МУХАММАД ХАФИЗ
(Умер в 1389 г.)
* * *
Песня! Брызнуть будь готова — вновь, и вновь, и вновь, и снова! Чашу пей,— в ней снов основа — вновь, и вновь, и вновь, и снова!
Друг, с кумиром ты украдкой посиди в беседе сладкой,—
Поджидай к лобзаньям зова, вновь, и вновь, и вновь, и снова!
Насладимся ль жизнью нашей, коль не клонимся над чашей?
Пей же с той, что черноброва,— вновь, и вновь, и вновь, и снова!
Не найти от вас защиты, взоры, брови и ланиты,—
Вы моим очам обнова — вновь, и вновь, и вновь, и снова!
Ветер! Ты в воздушной ризе, мчась к любимой, о Хафизе,
Ей бросай за словом слово — вновь, и вновь, и вновь, и снова!
* * *
Ветер нежный, окрыленный, благовестник красоты, Отнеси привет мой страстный той одной, что знаешь ты.
Расскажи ей, что со света унесут меня мечты,
Если мне от ней не будет тех наград, что знаешь ты,
392


Потому что под запретом видеть райские- цветы Тяжело,— и сердце гложет та печаль, что знаешь ты.
И на что цветы эдема, если в душу пролиты Ароматы той долины, тех цветов, что знаешь ты?
Не орлом я быть желаю и парить на высоты: Соловей-Хафиз ту розу будет петь, что знаешь ты.
5>С *
Ты, чье сердце — гранит, чьих ушей серебро — колдовское литье, Унесла ты мой ум, унесла мой покой и терпенье мое!
Шаловливая пери, тюрчанка в атласной кабб,
Ты, чей облик — луна, чье дыханье — порыв, чей язык — лезвие!
От любимого горя, от страсти любовной к тебе —
Вечно я клокочу, как клокочет в котле огневое питье.
Должен я, что кабб, всю тебя обхватить и обнять,
Должен я хоть на миг стать рубашкой твоей, чтоб вкусить забытье.
Пусть сгниют мои кости, укрыты холодной землей,—
Вечным жаром любви одолею я смерть, удержу бытие.
Жизнь и веру мою, жизнь и веру мою унесли —
Грудь и плечи ее, грудь и плечи ее, грудь и плечи ее.
Только в сладких устах, только в сладких устах, о Хафиз,— Исцеленье твое, исцеленье твое, исцеленье твое!
^ ^ ^
Аромат ее крова, ветерок, принеси мне И покой,— я ведь болен — хоть на срок принеси мне!
Для души изнуренной дай хоть малость бальзама,
С доброй вестью о друге хоть пять строк принеси мне.
Взор и сердце в боренье. С тетивы ее взгляда И от стрелки-ресницы хоть намек принеси мне.
26 Антология таджикской поэзии
393


На чужбине, в разлуке постарел я,— из чаши Сладкой юности, ветер, ты глоток принеси мне.
Дай ту чашу пригубить всем понурым, но если Этот будет напиток им не впрок,— принеси мне.
Брось о завтрашнем, кравчий, размышлять,— иль охранный За печатями рока ты листок принеси мне.
В ночь над плачущим сердцем пел Хафиз неустанно: «Аромат ее крова, ветерок, принеси мне!»
* * *
Дам тюрчанке из Шираза Самарканд, а если надо,—
Бухару! В ответ индийской жажду родинки и взгляда.
Дай вина! До дна! О кравчий, ведь в раю уже не будет Мусаллы с ее садами и потоков Рукнабада.
Из сердец умчал терпенье — так с добычей мчатся тюрки — Рой причудниц,— тот, с которым больше нет ширазцам слада.
В нашем жалком восхищенье красоте твоей нет нужды. Красоту ль твою украсят мушки, краски иль помада!
Красота Юсуфа, знаю, в Зулейхе зажгла желанья,
И была завесы скромной ею сброшена преграда.
Горькой речью я утешен,— да простит тебя создатель!—
Ведь в устах у сладкоустой речь несладкая — услада.
Слушай, жизнь моя, советы: ведь для юношей счастливых Речи о дороге жизни — вразумленье, не досада.
О вине тверди, о пляске, тайну вечности не трогай!
Мудрецам не поддается эта темная шарада.
Нанизав газели жемчуг, прочитай ее,— и небом В дар тебе, Хафиз, зажжется звезд полуночных плеяда.
* * *
Уж не мимо ли подруги ты пронесся, ветерок, Что сладчайшим ароматом ты овеял мой порог?
Осторожен будь, дыханьем не коснись ее кудрей, Что тебе до них? Не путай золотистый завиток.
394


Базилик, что ты в сравненье с нежною ее щекой?
Разве есть на свете равный ей по свежести цветок?
О нарцисс, с ее глазами как сравнить тебя? Они Обольстительны и пьяны, с ними спорить ты б не смог.
Разве с этим стройным станом ты сравнишься, кипарис? Рядом с ним в саду тенистом ты бы взора не привлек.
Разум, скованный любовью, жалкий раб, что можешь ту? Лишь, в упорстве для Хафиза встречи радостный залог.
*
*
Свершая утром намаз, я вспомнил своды бровей—
И вопль восторга потряс михраб мечети моей.
Терпенья больше не жди, к рассудку впредь не взывай! Развеял ветер полей терпенье тысячи дней.
Прозрачным стало вино, пьянеют птицы в саду, Вернулось время любви,— вздохнуло сердце нежней.
Блаженный ветер полей цветы и радость принес.
Приди, невеста любви! Весь мир дыханьем согрей!
Укрась свой брачный покой,— жених ступил на порог.
И зелень,— радость сердец,— сверкает все зеленей.
Благоухает весь мир,— как будто счастьем дышу: Любовь цветет красотой, что небо вверило ей.
Пускай деревья согнет тяжелый их урожай,—
Будь счастлив, мой кипарис, отвергший бремя скорбей!
Певец! На эти слова газель прекрасную спой!
О том, как счастлив Хафиз, пусть помнит память людей
* * *
Одиночество мое! Как уйти мне от тоски!
Без тебя моя душа бьется, сжатая в тиски.
Что ты сделала со мной? Одержим я! Исступлен! Даже днем я вижу ночь. Впереди меня — ни зги.
26*
395


О могучая моя! Снизойди ко мне: я слаб.
Будем снова мы вдвоем и попрежнему близки...
Но увы, я не один! Сто соперников грозят:
Сто весенних ветерков оплели твои виски.
Виночерпий! Подойди! Ороси пустынный дол.
Белый тополь! Поднимись! Осени мои пески.
Сердце бедное в крови от познания вещей...
Дай хмельного! Без вина мысли горькие низки.
Черным циркулем судьбы круг начертан вкруг меня. В этом круге — точка я. Пешка шахматной доски.
Но донесся аромат приближенья твоего!
Надо мной опять луна, нет и не было тоски...
Лекарю часто нес я моленья, —
Все ж он скитальцу не дал исцеленья.
Вымолви розе, колющей пташку:
«Как не стыдишься ты преступленья!»
Другу поведай тайную муку Иль в исцеленье жди промедленья.
*
Блеск твой век непрестанным да будет! Лик — цветущим тюльпаном да будет!
Жар любви в моем преданном сердце День за днем постоянным да будет!
Кипарис, точно «нун» пред «алифом», Перед девственным станом да будет!
С ликом влюбленного лику любимой Сблизиться, боже, дай повеленья!
Боже! Над яством лакомым, близким Буду ль я вечно ждать утоленья?
В мир не неслись бы вопли Хафиза, Если б он старцев чтил наставленья.
* *
Жемчуг слез твоих вызвавший недруг Навсегда бездыханным да будет!
От печали занывшее сердце Беспокойным и странным да будет!
Для влюбленных день встречи с тобою Дальним, тщетно желанным да будет!
Рот рубиновый — сердце Хафиза — Для других ятаганом да будет!
396


* * *
Расцветшей розе так сказал однажды соловей:
«О, не гордись! Не ты одна меж розовых ветвей».
Она ответила, смеясь: «Ты прав. Но под луной Никто не скажет горьких слов возлюбленной своей...»
* * *
Венценосцы — рабы твоих томных очей.
Трезв испивший блаженства из чистых ключей.
Для тебя — ветерок, для меня он — беда:
Помешал уберечь тайну страстных ночей.
Вправо, влево взгляни сквозь завесу волос:
Справа, слева рабы твоих сладких речей.
Пронесись ветерком над фиалками рощ:
Море слез о жестокой вмещает ручей.
Прочь, соперник, не льстись на смиренье мое!
Не один я пою пламя взоров-лучей.
Для нее — соловьев многотысячный хор,— Соловьиная песнь всех иных горячей.
Друг, пойдем в кабачок,— кровь к ланитам прильет, А в мечеть не ходи, там приют палачей.
Пленник шелковых кос, не томится Хафиз —
В том спасенье его: не слуга он ничей.
* * *
Обо мне ты ей все, ветерок, расскажи! Стоязычною речью о тоске расскажи.
Но скажи осторожно, ты ее не печаль. Лишь о том, что я там, вдалеке, расскажи.
397


Душа — лишь сосуд для вмещенья ее,
И в зеркале глаз — отраженье ее.
Вовек я главы ни пред кем не склонял,—
Ниц падаю в миг приближенья ее.
Вам — древо в раю, мне — возлюбленной стан, Вам — небо, а мне — постиженье ее.
Был в мире Маджнун,— мой черед наступил, Повторна судьба и круженье ее.
Сокровище нег — вот влюбленных страна,
Вся доблесть моя в достиженье ее.
Не страшен душе сумрак небытия—
Не видеть бы лишь в униженье ее!
Цветник в цветнике распустившийся вдруг— Нежданное преображенье ее.
Пусть с виду Хафиз непригляден и нищ,—
В груди его — изображенье ее.
* * *
Ушла любимая моя, ушла, не известила нас.
Ушла из города в тот час, когда заря творит намаз.
Нет, либо счастие мое пренебрегло стезей любви,
Либо красавица не шла дорогой правды в этот раз.
Я поражен! Зачем она с моим соперником дружна! Стеклярус на груди осла никто ж не примет за алмаз!
Я буду вечно ждать ее, как белый тополь ветерка...
Я буду оплывать свечой, покуда пламень не погас...
Но нет! Рыданьями, увы, я не склоню ее к любви:
Ведь капли камня не пробьют, слезами жалобно струясь.
Кто поглядел в лицо ее, как бы лобзал глаза мои:
В очах моих отражено созвездие любимых глаз.
И вот безмолствует теперь Хафиза стертое перо:
Не выдаст тайны никому его газели скорбный глас.
398


* * *
Томлюсь по сладостным устам в мечтах неясных я. О, боже мой, чего хочу для столь прекрасных я?
Любимая! напиток мой — желание тебя,—
И эту чашу сердца пью в ночах безгласных я.
Я от кудрей твоих вовек не оторвусь душой, Запутался, как соловей, в сетях опасных я.
Какое имя носишь ты, пора бы мне узнать,
Чтоб мог любимую назвать в газелях страстных я.
Об осуждении толпы я мыслю... до любви ль? Забыл бы все, когда б с тобой был ежечасно я.
Ты сеть сплела из роз ланит, сплела фиалки кос, Хотела ты, чтоб век грустил о розах красных я.
Хафиз, ищи среди друзей возвышенных услад,— Есть в дружбе то, чего искал в любви напрасно я.
*
* *
Дни весны наступили — и тюльпан, и шиповник, и роза Из земли снова выйдут,— ты же в землю ушел,— почему?
Встану я над могилой, как весеннее облако плача,
Из земли, чтоб ты вышел, чтоб оставил могильную тьму.
*
* *
День отрадных встреч с друзьями вспоминай! Все, что было теми днями вспоминай!
Ныне верных не встречается друзей,— Прежних, с верными сердцами, вспоминай!
Всех друзей,— не ожидая, чтоб они Вспоминали тебя сами,— вспоминай!
399


О душа моя, в тенетах тяжких бед Всех друзей ты с их скорбями вспоминай!
И, томясь в сетях настигнувшего зла,
Ты их правды сыновьями вспоминай!
И, когда польются слезы в сто ручьев,— Зандеруд с его ручьями вспоминай!
Тайн своих, Хафиз, не выдай,— и друзей, Их скрывавших за замками,— вспоминай!
* * *
Дай испить мне здесь, во мгле ветвей, Кубок счастия до дна! — Приди!
Чтоб любовь дотла моих костей Не сожгла (она сильна!), — приди!
Но дождись, чтоб вечер стал темней! Но тихонько и одна — приди!
* * *
Мне вечор музыкант,— да утешится он!—
Дух свирелью смутил, дух мой ввергнул в полон.
Всей тоскою людской тосковала свирель,
И на мир ниспадал ее трепетный стон.
Но предстал предо мной виночерпий, чей лик Словно солнце сиял, мглой кудрей окаймлен.
Он восторг мой постиг, он подлил мне вина,
И я молвил, ища в чаше сладостный сон:
«Ты от зла бытия избавляешь меня,—
И да будет к тебе милосерд небосклон!»
Для Хафиза в хмелю Кай с Ковусом — ничто: Ячменя не ценней жемчуга их корон.
В царство розы и вина — приди!
В эту рощу, в царство сна — приди!
Утиши ты песнь тоски моей:
Камням эта песнь слышна! — Приди!
Кротко слез моих уйми ручей:
Ими грудь моя полна! — Приди!
400


* * *
Долго ль пиршества нам править в коловратности годин?
Мы вступили в круг веселый. Что ж? Исход у всех один.
Брось небесное! На сердце буйно узел развяжи:
Ведь не мудрость богослова в этом сделает почин.
Не дивись делам превратным, колесо судеб земных Помнит тысячи рассказов, полных тысячью кручин.
Глину чаш с почетом трогай, знай — крупинки черепов И Джамшеда и Кубода в древней смеси этих глин.
Кто узнал, когда все царство Джама ветер разметал?
Где Ковус и Кай укрылись, меж каких они равнин?
И теперь еще я вижу: всходит пурпурный тюльпан —
Не из крови ли Фархада в страсти к сладостной Ширин?
Лишь тюльпан превратность понял: все он с чашею в руке,— В час рожденья, в час кончины! — нет прекраснее кончин.
Поспешай ко мне: мы скоро изнеможем от вина.
Мы с тобою клад поищем в этом городе руин.
Ведай, воды Рукнабада и прохлада Мусаллы Говорят мне, что пускаться в путь далекий нет причин.
Как Хафиз, берись за кубок лишь при звуке нежных струн: Струны сердца перевиты нежной вязью шелковин.
*
* *
На сердце роза, на губах лозы душистый сок.
Владыка мира, в эту ночь ты раб у наших ног.
Гасите свечи! Ночь и так светла, как знойный день.
Здесь в полнолунии своем тот лик, что тьму отвлек.
Не чтим запрета на вино, но мы храним запрет,
Когда его не делишь с той, чье тело, как цветок.
Прикован взгляд к рубинам уст, к вращенью пенных чаш, В ушах журчащий говор флейт и чанга звонкий слог.
401


Ты благовоний на пиру хмельном не разливай,
Вдыхаю запах, что струит тяжелых кос поток.
Сластей ты мне не подноси: что сахар, пряный мед? Сладка лишь сладость губ твоих, что хмель вина обжег.
Безумец — имя мне. Позор стал славою моей.
Так почему ж безумье все мне ставите в упрек?
Зря мухтасибу шлют донос: и он, подобно нам,
Услады ищет на земле, обманывая рок.
Хафиз, ни мига без вина, ни часа без любви!
Пора жасминов, время роз пройдут. Недолог срок!
*
* *
Нет, я не циник, мухтасиб,— уж это видит бог:
От девушки да от вина отречься б я не мог.
Ханжа — мне имя, если я в молитвенник взгляну,
Когда в свой розовый цветник влетает ветерок.
Сиятельного солнца дар, как милости динар,
Отвергну я, хоть мой наряд и беден и убог.
Мой старый плащ дороже всей султанской мишуры,— Так что же даст мне небосвод — изменчивый игрок?
Хоть нищ — горю своим огнем! И пусть ослепну я,
Коль отраженьем божества заблещет мой зрачок.
Любовь — жемчужница на дне. Нырнул я глубоко.
Где ж выплыву? Мой океан — всего лишь погребок.
Когда любимая моя пошлет меня в огонь —
Я и не вспомню про Кавсар! (Столь сладостен мой рок!)
Я, у которого сейчас блаженство всех миров,
Польщусь ли на грядущий рай, что обещал пророк?
Не слишком доверяю я дарам седьмых небес—
До гроба верен лишь вину. Вздымайся ж, пенный рог!
402


Мне образ ринда. признаюсь, не очень по душе.
Но раз вступив на этот путь, не улизну я вбок.
Полуулыбкою блеснул рисунок алых уст —
Могу ли, слушая муллу, презреть такой намек?
Высокий свод ее бровей — убежище мое.
И в нем я буду, как Маджнун. твердить любви урок.
И не прельщай меня постом во дни цветенья роз:
К вину и гурии бегу в укромный уголок.
В весеннем опьянении гони, Хафиз, святош Заклятием: «От дьявола да сохранит нас бог!»
* * *
Аллах назначил долю мне причастника утех.
В вине, скажи мне, праведник, ужель ты видишь грех?
От века человечеству назначено вино.
Ужель в вину поставят мне в день судный винный мех?
Скажи святоше в рубище, что, засучив рукав,
Рукой к чужому тянется, а мне внушает смех:
«Чтоб сбить с пути всех истинных служителей творца, Одел ты это рубище с узором из прорех».
Я раб гуляк, что в радости, не чуя рук и ног,
Не чтут ни тот, ни этот свет,— столь ценные для всех.
Мой мрачен дух меж суфиев и мрачен в медресе.
В притонах всё желанное найду я без помех.
У нищих подаяния просить ли, о Хафиз?
Пошлется лишь создателем делам твоим успех.
* * *
Нет! Подобных мне безумцев я в трущобах не найду! Дал в залог я рясу, бросил свой молитвенник в бреду,
А зарок виноторговцу дал я — более не пить,
Не увидя пред собою ясноликую звезду!
403


Я в отчаянье слезами всю одежду оросил,
Но желанной не добился: не сказала мне «приду».
Только ночь могла заставить развязаться мой язык.
Скрою ль тайну? С трезвой речью мотылек ведь не в ладу.
В одиночестве я слезы лью, как море-океан.
Принеси скорее флягу, сохраненную на льду!
Я исполнен обожанья, слова лишнего не трать:
Ни любовь свою, ни чашу не хочу предать суду.
* *
*
В дни, когда наш луг покрыт райским цветущим ковром, Кравчий, с пурпурным вином в светлое поле пойдем!
«Ржавчину горя с души снимет рубиновый хмель»,—
Так говорил мне вчера друг, одаренный умом.
Если твой винный сосуд камнем пробьет мухтасиб,
Тыкву его головы ты проломи кирпичом!
Пусть я — невежда, ты — мудр, мы перед небом равны. Честный ты, подлый,— слепцу мало заботы о том.
Праведник! Что мне кредит! Только наличность я чту: Гурия есть у меня, раю подобен мой дом!
Христианин,— даже тот молвил мне как-то: «Хафиз!
Как опостылел мне звон там, под высоким крестом».
Вероломство осенило каждый дом,
Не осталось больше верности ни в ком.
Пред ничтожеством,— как нищий, распростерт Человек, богатый сердцем и умом.
Ни на миг не отдыхает от скорбей Даже тот, кого достойнейшим зовем.
404


Сладко дышится невежде одному:
За товар его все платят серебром.
Проструятся ли поэтовы стихи В наше сердце, зажигая радость в нем.—
Здесь поэта,— хоть зовись он Саной,— Не одарят и маисовым зерном!
Вот что мудрость говорила мне вчера: «Нищетой своей прикройся, как плащом!
Будь же радостен и помни, мой Хафиз: Прежде сгинешь ты,— прославишься потом!»
* *
*
Уйди, аскет! Не обольщай меня, аскет!
Ах, что мне святости твои и твой скелет!
Пыланье роз, пыланье роз меня пьянит. Увы, невечен аромат и нежный цвет!
Приди же, милая моя! Свою любовь В твои я косы заплету среди бесед.
Тюльпаном чаша предо мной полна вина: Оно, как плавленый рубин! Оно— рассвет!
Прекрасней трезвости, друзья, веселый хмель О виночерпий, окропи ты наш обед!
А ты, о суфий, обходи мой грешный дом От воздержанья воздержусь: я дал обет!
Увы, прошла моя весна... Прошла весна... Я это чувствую по тысяче примет.
Но не в раскаянье спасение для нас.
Не станет суфием Хафиз на склоне лет.
405


* * *
Взгляни: как праздничный стол расхищен девой-судьбой! По кругу чашу ведет священный серп молодой.
Паломник добрый! стократ тебе воздастся за пост,
Коль ты в трущобу любви вошел смиренной стопой.
Для нас в трущобах любви всегда готов уголок,
А тот, кто их возводил, был движим волей святой.
И пусть свершает намаз под сводом милых бровей,
Кто кровью сердца омыл любовный помысел свой.
Ведь сам имам городской, носящий коврик молитв,
Омыл одежду свою хмельной пурпурной струей.
Но этот шейх-лицемер с презреньем смотрит на тех, Чья бочка нынче полна, а завтра станет пустой.
Пусть шейх искусно поет,— к Хафизу, друг, приходи! Его любовным псалмам — и слух, и сердце раскрой!
* *
*
Где правоверных путь, где нечестивых путь? О, где же?
Где на один вступить, с другого где свернуть? О, где же?
Как сравниваешь ты дом праведных и дом беспутных?
Где лишь в молитвах суть, где только в лютнях суть? О, где же?
Постыла келья мне и лицемерье рясы — также.
Где магов тайный храм? Где мне к вину прильнуть? О, где же?
Все вспоминаю дни, когда с тобою был я рядом.
Где ревность, где слова, лукавые чуть-чуть? О где же?
Прах у твоих дверей к глазам своим прижму — о сладость!
Где жить мне без тебя, где свой огонь задуть? О, где же?
Хафиз тебе не даст ни мира, ни услад покоя.
Где он найдет покой, свою утешит грудь? О, где же?
406


* * *
Страсть бесконечна; страстным дорогам нет пресеченья. нет!
«Души отдайте!» — страстным другого нет назначенья, нет!
Миг зарождения сладостной страсти — благожеланный миг.
В деле отрадном ждать ли гаданья, предвозвещения? нет!
Нас не страши ты разумом властным, нам подливай вина!
К нам не причастен стражи начальник, нам запрещенья нет!
Глянуть на лик, схожий с месяцем юным, может лишь чистый взор. В ликах других подобного блеска и обольщения нет.
Сердце Хафиза в горести страждет: сердце твое — гранит,
Сколько ни плакал, сколько ни звал я, — нет мне прощенья, нет!
*
*
Коль туда, куда стремлюсь, я направлю полет,—
Так за дело я возьмусь, что тоска запоет!
Сильных мира я бегу, словно зимних ночей,
Жду от солнца одного лучезарных щедрот.
Благородства не ищи у надменных владык:
Прежде, чем откроют дверь, жизнь бесследно пройдет.
Пусть же сгинет эта жизнь — умерщвляющий яд! Славь, певец, другую жизнь — услаждающий сот!
Пожелай, мой соловей, чтоб земля наконец Стала садом, где твой дух к нежной розе придет!
Здесь упорство с торжеством в давней дружбе живут: Кто упорство впустит в дом — торжество призовет.
Мудрено ли, что всегда беззаботен Хафиз:]
Вольный странник на земле, не страшится тягот!
* *
*
Кому удел не тлетворный в тлетворных столетьях дан?
Что прочно? — Ладья газелей. Что вечно? — Пьянящий жбан.
Возьми же вина в дорогу,— ведь жизнь не сравнишь ни с чем. Путь к раю подобен чаще, и мало на нем полян.
407


Один ли познал я тленность? — Ученый, что знает мир, Постиг и свое бессилье и знаний вечный изъян.
Взгляни же премудрым оком на бурный, бегущий мир: Весь мир, все дела мирские, все смуты его — обман.
Достигнуть встречи с тобою мечтала душа моя,—
Но смерть на дорогах жизни — грабитель и злой буян.
Всем ведомо: знак, что роком начертан на смертном лбу, Не смоешь ничем, о смертный, с челом он твоим слиян.
Все зданья падут, разрушась, и травы на них взрастут,— Лишь зданье любви нетленно, на нем не взрастет бурьян.
Прохожие люди трезвым не встретят меня вовек!
О вечность! Хмельная чаша! Хафиз этой чашей пьян.
К этой двери искать не чины и почет я пришел—
Чтоб убежище здесь мне найти от невзгод, я пришел.
Я к жилищу любви — от черты, где нет жизни, иду,
И в страну бытия, совершив переход, я пришел.
Я твой смуглый увидел пушок, и из райских садов Мандрагоры потребовать сладостный плод я пришел.
С тела сокровищем разума, что под охраной небес,
К двери шаха просить благодатных щедрот я пришел.
О спасенья корабль! Твоих милостей якорь ищу— Увязающим в скверне к тебе, мой оплот, я пришел.
Гибнет честь! Изойди же дождем, омывающим грех!
До конца подведя черных дел моих счет, я пришел.
Брось, Хафиз, власяницу свою! Вздохов жарким огнем Истребить лицемеров неправедный род я пришел.
408


* * *
Полна тоски, пылает грудь,— но где травы целебный сок? Бездомно сердце. Помоги его отдать мне. добрый рок.
Тюрчанке самаркандской в дар. Не от нее ли мне принес «Дух мулиянского ручья благоуханный ветерок?»
Под быстросменной синевой покоя люди не найдут.
Мне, виночерпий, чашу дай, покой мне дай хоть на часок.
Пришел в тоске я к мудрецу, ему в отчаянье сказал:
«Какое горе — смутный мир, каких он тягостей клубок»! —
«В путях любви покоя нет, его ища, измучишь грудь. Лекарства сердцу не найти, все травы пламенным не впрок».
Не слабый духом человек вступает в сборище гуляк.
Коль ищешь, трепетным не будь, но дай нам мужества урок!
Не стало благородных душ в подлунном сумрачном миру. Весь мир, все души мы должны перекроить в недолгий срок.
Мольба Хафиза одолеть не в силах твой холодный взор,
Хоть пред потоком слез его семь рек великих — ручеек.
Верь, Юсуф вернется, поздно или рано, — не тужи!
Сень печали сменят розы, тень платана, — не тужи!
Было плохо, станет лучше, — к миру злобы не питай,
Был низвергнут, но дождешься снова сана, — не тужи!
На престол холма восходит с опахалом роз весна, —
Что ж твоя, о пташка ночи, ноет рана? Не тужи!
Друг! Не чудо ли таится за завесой, — каждый миг Могут радости нахлынуть из тумана, — не тужи!
День иль два путем нежданным шел времен круговорот. Все не вечно, все добыча урагана,—не тужи!
Коль стопы свои направишь к вожделенной по пескам, — И тебя шипы изранят мугиляна — не тужи!
27 Антология таджикской поэзии
409


Если путь опасный долог, будто нет ему конца, —
Все ж он кончится на радость каравана, — не тужи!
Все нам свыше назначает благодатная судьба:
Час разлуки, ночь лобзаний, день обмана, — не тужи!
Коль, Хафиз, проводишь время ты за книгой в тишине, И не слышишь ты людского злого стана, — не тужи!


V
НОСИР БУХОРОИ
(XIV век)
Беседа с другом на пиру — вот радостная цель,—
Затем и льем вино в фиал, затем и нужен хмель.
Садится пламенный душой за пиршественный стол,
А вялый сердцем домосед спешит в свою постель.
Зачем нам коврик для молитв и четки для чего?
Зачем томить коня души — не ведаю досель!
Единобожье? Что за спор? На виселицу б тех,
Кто уши все про этот вздор нам прожужжал, как шмель.
Не удивляйтесь, что скорбит в чужом краю Носир: Далеко друг, а без друзей унынье не везде ль?
И малого врага ничтожным не считай, Чужой он или свой — разит из-за угла.
Как солнце ясно то, что нам давно Большая мудрость предков изрекла:
«Не сделает того и длинное копье,
Что сделает порой короткая игла».
27*
411


*
* *
Храни достоинство свое повсюду, человек!
Не будь глупцом и хвастуном, величие губя.
Самовлюбленности беги, от чванства откажись, Лишь справедливость и добро душою возлюби.
Своей судьбой не дорожи превыше всех судеб И ближнего не унижай, возвысив тем себя.


АБДУРРАХМОН ДЖАМИ
(1 41 4—1 492)
Бахорастон
(Отрывки)
Искандар Греческий во времена завоевания мира, при помощи разных хитростей, некоей крепостью овладел и повелел разрушить ее. Ему сообщили, что там есть ученый, в разрешении всяких трудностей весьма известный. Искандар потребовал его к себе и, увидев, когда тот вошел, лицо некрасивое до удивления, вызывающее отвращенье, сказал: «О, какой ужасный вид, он смущает людей и страшит!».
Мудрец от этих слов вспылил и раздраженно проговорил:
Тот, кто всех обижает, и тот, кто со всеми груб,
Знай, и сам он обижен, он — горький страдалец до гроба.
Не желай ему зла. Как из собственной кожи, ему Не уйти из тюрьмы, ибо эта тюрьма — его злоба.
И еще сказал: «Каждый завистник постоянно в волнении и в муке, и создателю много докуки от него. Когда творец что-либо дает другому, завистник этим возмущается и к тому, чего не имеет сам, стремится всем сердцем».
Таков уж завистник — песком бы ему подавиться!
Он с мудростью божьей находится в вечной войне.
Какую б он вещь ни увидел в руках у другого —
Он вопль испускает: «За что же ему, а не мне?».
413


И еще сказал: «Кто щедр и мудр, тот с друзьями счет владенью своему ведет, а неразумный скряга своим врагам богатство отдает».
Великодушный все, что ни получит,
Бросает щедро под ноги друзьям;
Все, что скупой за жизнь свою сколотит,
Когда умрет, оставит он врагам.
И еще сказал: «Кто на шутки и насмешки обращает внимание, тот теряет честь и славу свою, тот пыль позора и презренья поднимает».
О ты, из-за безделицы готовый Не становись предметом осуждений
Одещды рвать, — на мудрых оглянись! Иль со своим величием простись!
И еще сказал: «Кто себе насильнический образ действий изберет, тот сам от ударов сильнейшего падет».
Помни завет, из всего, что узнал я «Тот, кто жестокости меч поднимает,
От мудрецов, мудрейшее вот: Сам от меча жестоких падет».
Когда Искандар перлами той премудрости наполнил слух, он и уста свои, подобно слуху, наполнил перлами и от стремления разрушить эту крепость отвратился.
Один глубокомысленный дервиш с неким могущественным падишахом имел частые встречи и приятные собеседования. Но однажды он приметил, что царь тяготится им, и, сколько ни искал он, — другой причины, кроме частых своих посещений, не нашел. Полу взаимных отношений подобрал и ковер обоюдных радостей свернул. Однажды тому падишаху случилось в пути встретиться с ним. Уста к разговору отверз: «О дервиш, что за причина тому, что ты отстранился от нас и стопы свои иным путем направил?» Тот ответил: «Причина такова: я узнал, что лучше услышать — «Почему ты не приходишь?» — чем увидеть скуку, порожденную приходом твоим».
Владыка встретил дервиша словами:
«Зачем так долго ты ко мне не шел?»
А он ему: «Такой вопрос услышать Приятней, чем вопрос: «Зачем пришел?»
Хаджадж на охоте отбился от своих воинов. Подъехав к одному холму, он увидел бедуина, который, сидя, искал в своем рубище насекомых, а вокруг него паслись верблюды. Животные, увидав Хаджаджа, в испуге разбежались. Бедуин поднял голову и сердито сказал: «Кто там — да проклянет его бог! — пришел в роскошной одежде?»
414


Хаджадж, ничего не сказав, приблизился и приветствовал: «Мир тебе, о бедуин!» Тот ответил: «А тебе да не будет ни мира, ни милости божией, ни благословения его!» Хаджадж попросил воды. Бедуин сказал: «Сойди униженно и смиренно с коня, а я, ей-богу, тебе не слуга и не товарищ». Хаджадж слез с лошади и выпил воды, потом спросил: «О бедуин, кто, по-твоему, лучший из людей?» — «Посланник божий, да благословит и спасет его господь, тебе на досаду», — отвечал бедуин. «А что ты скажешь относительно пророка Али?» — снова спросил Хаджадж. «Благодетельность и величие имени его не вмещают уста», — отвечал бедуин. «А что ты скажешь относительно Абдульмалика, сына Мирвана?» Бедуин молчал. Хаджадж сказал: «Что же, отвечай мне!» — «Он плохой человек», — ответил бедуин. «Почему?» — «Произошло от него злое дело и заполнило собою все от востока до запада». — «Какое же?» — «А то, что он поставил над правоверными этого бесчестного и развратного Хаджаджа». Хаджадж ничего не сказал. В это время прилетела птица и крикнула. Бедуин обернулся к Хаджаджу и спросил: «Эй, муж! Кто ты такой?» — «А почему ты меня спрашиваешь об этом?» — «Потому, что эта птица известила меня, что подходит войско и что ты — начальник его». При этих словах действительно появились воины Хаджаджа и, подъехав, приветствовали его. Бедуин, увидав это, побледнел. Хаджадж повелел, чтобы всадники взяли бедуина с собою, и, когда на другой день утром принесли накрытый стол и люди собрались, он позвал его к себе. Бедуин вошел и обратился с приветствием: «Мир тебе, о владыка! Милость и благословение божие да будут над тобою!» Хаджадж сказал: «Я не поступлю так, как поступил ты. Мир и тебе!» И прибавил: «Садись и ешь». Бедуин возразил: «Пища твоя, и если ты даешь позволение, то я поем». — «Я уже дал позволение», — ответил Хаджадж. Бедуин присел и протянул руку, говоря: «Во имя господа!.. Ах, если бы пожелал господь, чтобы и после еды не случилось ничего худого». Хаджадж рассмеялся и сказал: «Вы ничего не знаете о том, что произошло вчера со мною и с ним?» — «О владыка, — взмолился бедуин, — ради бога, не разглашай сегодня нашу вчерашнюю беседу». На это Хаджадж сказал: «Выбирай, бедуин, одно из двух: или оставайся у меня, и я сделаю тебя одним из моих приближенных, или же я отошлю тебя к Абдульмалику, сыну Мирвана, уведомив его о том, что ты говорил. Пусть он тогда делает с ■тобою, что хочет».—«А можно поступить и по-другому»,— возразил бедуин. «Как же?» — спросил Хаджадж. «А вот как: позволь мне спокойно возвратиться в мою страну, и в другой раз ни ты меня не увидишь, ни я тебя». Хаджадж рассмеялся и повелел дать бедуину тысячу дирхемов и отослать домой.
Надо уметь угнетателя силою слова
И обаяния силой от злф удержать, —
И милостивого, если он с милостью медлит,
Силою слова подвигнуть на мудрость опять.
Про Абдаллаха, сына Джафара, передают, что однажды он отправился в путешествие. Спешившись у принадлежащей неким людям пальмовой рощи, он увидел, что сторожившему ее молодому черному невольнику принесли на обед три хлеба. Тут же находилась собака. Раб бросил ей один из хлебов. Собака съела. Тогда раб бросил другой; собака и его съела. Бросил он и третий хлеб, и собака снова съела. Абдаллах спросил у раба: «Из чего состоит твое дневное пропитание?» —«Из того, что ты видел». —
415


отвечал невольник. «Почему же ты не воспользовался им сам?»—«Потому, что собака эта чужая. Мне кажется, что она пришла издалека и что она голодна, вот я и не хотел отпустить ее голодной». — «А что же ты будешь есть сегодня?» — опять спросил Абдаллах. «Буду поститься», — ответил невольник. Тогда Абдаллах сказал самому себе: «Все люди упрекают меня в излишней щедрости, но этот невольник щедрее меня».
Абдаллах купил раба, сад и все, что там было, и. дав рабу вольную, подарил ему купленное имущество.
В Медине жил ученый, полный рвенья, трудолюбивый, приводивший в изумление своим знанием богословских наук. Однажды проходил он мимо лавки торговца рабами и увидел молодую рабыню-певицу. Совершенство ее голоса планету Нахид смутило, а дневное светило дивилось красоте ее лика. Он пленился ее красотой, ее кос густотой, очаровался ее родинкой. Вняв ее песне, бремя бытия он повлек в пустыню уничтожения. Стремясь вновь и вновь слышать ее голос, он из тесноты разума вышел на просторный путь в чертоги самозабвения.
Красивое лицо и голос И порознь трогают сердца,
А стоит им соединиться, —
И где ты, мудрость мудреца!?
Одежды мудрости он совлек, в рубище позора облекся и, забыв стыд, слонялся по базарам Медины. Друзья стали его упрекать, но ничто не помогло. Описание беды его в этих словах вы найдете или пропоете о том в песне:
Когда та волшебница сердце возьмет в ладонь,
Как тут не погибнуть и как ей сказать: «не тронь»?
Людские упреки, как ветер, в моих ушах,
И этот ветер сильней раздувает огонь.
Эта история дошла до Абдаллаха, сына Джафара. Он призвал к себе хозяина рабыни и купил ее за четыре тысячи дирхемов. Потом повелел ей, чтобы она спела ту самую песню, которой пленился ученый. Затем он спросил рабыню: «Кто тебя этому научил?» — «Такая-то певица»,— ответила она. Он потребовал к себе также и ту певицу. После того он позвал ученого и спросил: «Хочешь ли тот напев, в который ты влюблен, услышать от учительницы той рабыни?» — «Да»,— отвечал ученый. Позвали певицу. Ученый, услыхав ту песню, упал без чувств: можно было даже подумать, что он умер. Абдаллах, сын Джафара, сказал: «Знаете ли вы, что мы совершим грех, убив этого человека?» Потом он велел побрызгать водой в лицо ученому. Тот пришел в себя. Абдаллах сказал: «Мы не знали, что ты в своей любви к той рабыне дошел до такой степени». — «Клянусь богом, — воскликнул ученый, — сокрытое в моем сердце еще сильнее того, что обнаружилось». Абдаллах спросил: «А хочешь ли ты услышать этот напев от той рабыни?» — «Ты видел, — отвечал ученый,— что стало со мной, когда я услыхал его от другой, в которую я не влюблен. Что же со мною будет, когда я услышу его из уст и гортани моей возлюбленной!» — «А если ты ее увидишь, узнаешь ли ее?» — снова спросил Абдаллах. Ученый заплакал и проговорил:
416


Спросил ты: узнаешь ли ту. что похитила сердце твое?
Еще бы! Во всей вселенной я вижу только ее.
Абдаллах приказал привести рабыню и передать ее ученому и сказал: «Это тебе. Клянусь богом, что я даже уголком глаза не поглядел на нее». Ученый упал к ногам Абдаллаха и воскликнул:
Радости воду живую ты мне принес,
Из океана разлуки вынес меня на утес,
Сердцу, горем израненному, ты возвратил покой,
Сон вернул ты глазам бессонным от долгих слез.
Затем, взяв рабыню за руку, отправился с нею к себе домой. Абдаллах, сын Джафара, приказал своему невольнику: «Возьми эти четыре тысячи дирхемов, ступай и отдай им, чтобы от забот о дневном пропитании не садилась пыль на их души и чтобы они могли наслаждаться друг другом без помехи».
Ибрахим, сын Сулеймана, сына Абдульмалика, сына Мирвана, рассказывает: — В то время, когда халифат переходил от Омейядов к Аббасидам и Аббасиды схватывали и убивали Омейядов, я, сидя в окрестностях города Куфы на кровле дома, возвышавшегося над равниной, увидал, что черные знамена выступили из Куфы. Мне пришло в голову, что толпа идет на поиски меня. Я сошел вниз и, переодетый, вошел в Куфу, но не знал там никого, у кого мог бы укрыться. Я достиг дверей богатого дома и увидал въезжающего в дом красивого всадника, окруженного невольниками и слугами. Я приветствовал его. Он спросил меня: «Кто ты и что тебе угодно?» — «Я человек беглый,— отвечал я,— страшусь своих недругов и в твоем доме ищу убежища». Тогда он ввел меня в свой дом и поселил меня в горнице около гарема. Я пробыл там несколько дней в наилучших условиях, находя перед собою все, что наиболее нравилось мне из пищи, питья и одежды. Хозяин меня ни о чем не спрашивал. Каждый день он выезжал куда-то верхом и снова возвращался. Однажды я спросил у него: «Ежедневно я вижу, как ты садишься на коня и вскоре возвращаешься: зачем ты ездишь?» Он отвечал: «Ибрахим, сын Сулеймана, убил моего отца, и я слышал, что он скрылся в этом городе. Каждый день я выезжаю в надежде, что, быть может, найду его и отомщу за своего отца». Когда я услышал это, то мое злосчастие поразило меня, ибо судьба забросила меня в жилище того, кто добивается моей смерти. Так как я пресытился своим существованием, то я спросил у того мужа его имя, а также имя его отца, и, узнав, что он говорит правду, сказал: «О благородный муж! Ты, как мой покровитель, имеешь надо мною неограниченные права. Мне надлежит указать тебе твоего недруга и тем сократить путь твоих скитаний. Ибрахим, сын Сулеймана, — это я, и вину за кровь отца твоего взыщи с меня». Он мне не поверил и сказал: «Тебе, должно быть, надоела жизнь, и ты хочешь освободиться от своего бремени». — «Нет! Клянусь всевышним, я его убил»,— ответил я и представил доказательства. Узнав, что я говорю правду, он вспыхнул, и глаза его налились кровью. На мгновение он поник головой, а затем сказал: «Скоро ты придешь к моему отцу, и он сам потребует у тебя отмщения за свою кровь, я же не посрамлю своего гостеприимства. Встань и уходи, ибо я в себе не уверен и боюсь, как бы мне не причинить тебе вреда».
417


Затем он пожаловал мне тысячу динаров. Я взял их и вышел.
Друг мой, благородному дружеству учись,
У мужей, о юноша, мужеству учись.
Сердце от замыслов мести удержи,
Язык от наветов и лести удержи.
Зло тебе кто сделает, заплати добром.
В сердце свое трещину внес он этим злом.
Если всем ты делаешь кругом добро,
Знай, что отзовется добром добро.
Однажды ночью случился пожар в большой каирской мечети, и она сгорела. У мусульман появилось подозрение, что это сделали христиане. В отместку они стали поджигать их дома. Султан Египта изловил часть поджигателей, собрал захваченных в одном месте, велел по числу их наделать жребиев и написать для некоторых смертную казнь, для других же — отрубление руки или наказание плетьми. Затем эти записки рассыпали над поджигателями, и на кого какой жребий упал, с тем должны были поступить сообразно содержанию записки. Один из жребиев, содержавших смерть, упал на некоего человека. Он сказал: «Я смерти не боюсь, но у моей матери нет никого, кроме меня». Около него стоял другой человек, на записке которого было написано наказание плетьми. Со словами: «У меня нет матери», он отдал свою записку соседу, а его жребий взял себе и был казнен вместо первого, а того наказали вместо него плетьми.
Серебро и золото даны для добрых дел.
Благо тем, чьи руки полны для добрых дел,
Кто, узнав, что бедность кует оковы другу,
Душу, не колеблясь, отдать готовы другу.  УУ Хотама Той спросили: «Видел ли ты кого-нибудь щедрее себя?» Он отвечал: «Да. Однажды я сошел с коня у дома одного молодого человека, круглого сироты, который имел лишь десять баранов. Он тотчас же заколол барана, сварил и подал мне. Мне пришелся по вкусу один из кусков; я съел его и сказал: «Клянусь, это было очень вкусно». Юноша вышел, переколол одного за другим всех баранов, сварил облюбованное мною место и подал мне, причем я ничего и не подозревал об этом. Когда я вышел, чтобы сесть на коня, то заметил близ дома очень много крови. Я спросил: «Что это такое?» Мне ответили: «Он заколол всех своих баранов». — «Зачем ты это сделал?» — упрекнул я тогда юношу. «Слава богу, — ответил он, — что я обладал тем, что тебе понравилось; оказаться же в таком случае скупым было бы плохим поступком для араба». Тогда спросили у Хотама: «А что же ты дал за это?» —«Триста рыжих верблюдов
418


и пятьсот баранов*), — ответил он. <<Но ведь в таком случае ты оказался щедрее», — возразили ему. <<0 нет! — воскликнул Хотам. — он отдал все. что имел, я же дал не более малой части того изобилия, которым обладал».
Когда бедняк, имеющий полхлеба.
Весь отдает достаток скудный свой,
Не больше ль то, чем если царь вселенной Своей казной поделится с тобой?
Из книги «Подарки праведникам»
Два сокола
Сокол соколу сказал однажды: «Стоит ли томиться нам от жажды
В этой скучной золотой да синей С детства опостылевшей пустыне?
В дальние края .бы нам подняться! На руках у хана красоваться...»
Отвечает старый молодому: «Глупый! Затоскуешь ты по дому.
Лучше уж ютиться в этих скалах, С голоду клевать верблюдов палых
С холоду дрожать озябшим телом. Стать от суховея поседелым,
Чем на лапе в царственном покое Чувствовать колечко золотое».
О том, как ворон влюбился в куропатку, забыл свои повадки и не мог к ним вернуться
Ворон устал, удалился от дел,
Сад покидая, в поля улетел.
Сад посветлел, а он стал, лиходей. Родинкой черной на лике полей.
Выбрал лужайку на склоне горы, Чудо сокровищ весенней поры.
Зелень, цветы, как девичьи глаза, Скажешь — рубины, сапфир, бирюза.
Тут куропатка-красотка жила,
Этой лужайки царицей слыла.
Грудка у ней — словно грудь голубка, Так расцветила природы рука.
419


Перепел, рябчик в нее влюблены, Птичка горда, — они ей не нужны.
Ножки ее и легки и быстры,
Глядь — забралась на вершину горы.
Скачет, кудахчет на голых камнях, Всюду ей путь, и неведом ей страх.
Быстро шагает, ныряет, бежит,
Славно взлетает, гуляет, спешит.
Каждое мило движенье, — смотри! Каждый шажок — загляденье, смотри!
Ворон узрел куропатки шажки,
Бег ее легкий, и взлет, и прыжки
И, полюбив без оглядки ее,
Выучить вздумал повадки ее.
Важность свою и осанку забыл,
Ей подражая, за ней затрусил.
Так по следочкам ее и бежал,
Стежки по полю выписывать стал.
Словом, по этим прекрасным лугам Бегал за нею по целым он дням.
И под конец, хоть совсем изнемог,
Все ж куропаткою бегать не смог,
Но позабыл и повадки свои,
Вовсе отстал от вороньей семьи.
В мире мятежном, в мельканье времен, Каждый покоя искать осужден.
Я же, Джами, отыскал наконец Мира, свободы, покоя венец.
О двух людях, которые бранились
Как-то раз повстречались два болтуна И, поссорившись, брань исчерпали до дна.
И один из них вот что другому сказал:
«Эй, ничтожный бездельник и грубый нахал!
Всю ту ругань, что в мире подлунном бывает,
У простых или знатных из уст вылетает
Или вылететь может в грядущие дни И запачкать язык и уста осквернить, —
Все в один я поганый мешок запихаю И в подарок тебе поднесу, негодяю».
Тут другой свой на ругань настроил язык И ругался, как с детства ругаться привык.
Все проклятья припомнив, кричал что есть сил И ругателю первому так говорил:
«Где же этот мешок, где запрятал слова ты?
Долго ль будешь таскать те слова из мешка ты?
420


Уж мозоли, видать, на твоем языке.
Ты такое скажи, чего нету в мешке».
Так, играя рассудком и острым умом, Изощряются люди в ничтожном и зло.м.
Так сложилось ходячее мнение света, —
Без изъятия все осуждают поэта.
Видят люди лишь призрачный облик певца,
Но труды его скрыты под крышкой ларца.
Мне, быть может, прозванье поэта постыло,
Но судьбы не изменишь, люби, что не мило.
«Что ни скажет поэт — непременно соврет», — У арабов такая присказка живет.
Я — мишень в эти дни для присказки такой, Сам ее повторяю себе день-деньской.
Поношу стихотворство, а сам сочиняю; Ненавистен мне мускус, а сам обоняю.
На стихи я пишу поношенье в стихах И сокровище слов повергаю во прах.
Что мне делать? Как видно таков я давно,
И самою природой мне так суждено.
Так я создан, и мне измениться нельзя,
И вела меня к этому жизни стезя!
Из книги «Четки благородных»
О вражде между невольником и женой правителя Мерва, о том, как невольник научил клеветать
двух попугаев, а также о
Правитель Мерва средь любимых жен Всех более одной был восхищен:
Стан кипариса, юной розы лик Он лицезреть и осязать привык.
том, что из этого вышло
Среди рабов правителя — один Знал лучше всех, что любит господин.
На лучшую из жен взирал тайком Тот чернокожий, похотью влеком.
421


Уже немало (но не ведал двор!) Происходило между ними ссор.
Страсть ненавистью стала, злобой —
лесть,—
Упрямому одно осталось: месть!
На птичий он базар пошел и вот — Купил двух попугаев для господ.
И Сулейман не видывал таких!
А черный раб воспитывал таких.
Он обучил их нескольким словам, Которые перескажу и вам.
Один кричит: «Правителя жена Из-за раба супругу неверна!»
И слов других он вымолвить не мог. А у второго был иной урок:
«Все это ясно каждому, но я —
Не клеветник... Забота не моя».
Так затвердили птицы. И рабу Настало время искусить судьбу:
К правителю в покои он отнес,
Ни слова ни о чем не произнес;
Доверенной служанке их вручил, Покинул молча тех, кого учил...
Болтали птицы только об одном, Неискушенные ни в чем ином!
Беднягу-мужа спор их занимал,
Он смысла их речей не понимал.
Все тешился вином среди забав,
Имея легкий и счастливый нрав.
Но вот однажды остроумец-друг Из града Рея заявился вдруг.
Как водится, в честь гостя пировать Всю местную собрал правитель знать.
Радушен был. Вином разгорячен,
Тем более возвеселился он.
«Несите, — приказал он,— для утех Двух красноклювых, красноногих
тех!»
Представили собранью важных лиц Из внутренних покоев пару птиц,—
Чтоб оценили гости на пиру Их болтовню, их милую игру...
Вдруг первый — пораженный гость
поник,
И голову втянул он в воротник.
Пристал к нему хозяин: «Что
притих?
Что болтунов не жалуешь моих?»
Тот стал было вертеться так и сяк, Но все же упросил его простак.
И ревность запылала в нем — и дым Душил его... И пропасть перед ним!
Он черного раба велел позвать,
Он правду повелел ему сказать.
Но чести не имевший подтвердил,
Во лжи не онемевший — подтвердил!
И взял тогда правитель Мерва меч, Изменницы хотел услышать речь.
Пошел и вопрошает, изумясь: «Бесстыдная! Откуда эта грязь?
Зачем себе наделала беду?
Зачем солома в розовом саду?
Я был с тобой,— и счастье и покой Узнали мы. Зачем тебе другой?»
За край его одежды уцепясь,
Жена за ним с мольбой поволоклась
«Ты милостивый и счастливый ты! Отвергнешь ли мои призывы ты?
Собьет ли осмотрительного тьма С дороги благородства и ума?
422


Дай высказаться совести моей,— И если виновата я,— убей!
Обманут ты невольником своим,— Мечтой он сумасбродной одержим.
Невинную, он пожелал меня,
Мою же неуступчивость кляня.
Он знал, что я тебе не изменю,— Как птица я попала в западню.
В силках его запутался и ты! — Два голубя — в темнице клеветы.
А двое попугаев — назло нам Научены сжигающим словам.
Поверь или на гибель обреки. Клянусь,— они его ученики!
Другие им неведомы слова,—
Пусть ясная рассудит голова.
Оболгана рабом твоя жена,
Суди, о справедливый, чья вина».
И речь свою окончила,— и грудь Счастливого легко могла вздохнуть.
За то, что от ошибки удержать Сумела,— полюбил жену опять.
Все видели, как радовался он,
Что вспыльчивостью не был помрачен.
И древним* подражая мудрецам,
Он надпись золотую сделал сам:
«Преступника ты судишь,— не спеши: Помедли, о мудрец, — тогда реши!»
Рассказ о птице, питавшейся рыбой и сумевшей поймать простодушную
В Омане птица некая была,—
Лишь рыболовным промыслом жила.
Всегда у моря — более нигде,- Все помыслы ее — в морской воде.
Всегда была охотясь на-чеку, Подобно рыболовному крючку.
Со временем состарилась она,
И ловкости и силы лишена.
Охоты неудачные виной,
Что сделалась и хилой и больной.
Глаза надежды, слезы утая, Закрылись на соблазны бытия...
И села на унылом берегу,—
И море у охотницы в долгу!
Там шевелилась шелковая гладь,— Но рыбок ей оттуда не достать...
Их тысячи резвились там шутя,— Как бы узор китайского шитья.
И шелковый на волнах перелив,
Как на дамасской стали был красив.
Но ей теперь полет не по крылам,— Раскалывалось сердце пополам...
Так неотступно, забывая стыд, Бедняк на яства дивные глядит:
Желудок пуст, а лакомый кусок Томительно и горестно далек.
Одна из рыб — о дивные дела! — Врага узнав, дар речи обрела:
423


О бедствие невинных душ! О враг А впрочем, на иное перейдем:
Немотствующих! Что взираешь так? О дружбе мы беседу поведем.
Ты посылаешь тучи стрел беды,— Давненько побеседовать пора
Но мы теперь в кольчуге из воды! О правилах порядка и добра.
Ты — словно тень былого существа,
А перья — облетевшая листва».
Но птица отвечает: «Я стара,
Недуги одолели... И пора!
Что некогда и было, то прошло, Раскаянье насквозь меня прожгло.
Сижу в недоумении, что встарь Обидеть я могла живую тварь!
У каждой я прощения прошу И более ничем не согрешу.
Травинки раздобыла я две-три,
Чтоб как-нибудь питаться, посмотри.
Коль взыскана я небом наяву,— Спокойно и без рыбы проживу.
Очищена от зла моя душа,
Мне грешная еда нехороша.
Не будет ликованию конца!
Очистим обновленные сердца!*
А ежели твое — моим словам В ответ не раскрывается,— подам
Совет благочестивого пути:
Две скрученные травки прихвати,—
Так накрепко свились они, поверь, Что сделались, как вервие, теперь.
Ты клюв перевяжи мне, и тогда Поверишь, что не ждет тебя беда».
Услышала бедняжка эту речь,
И ей уже себя не уберечь.
Обман ее к обманщице привлек,— Усердно потащила стебелек.
А птица лишь нацелилась опять,— И незачем о рыбке вспоминать.
И телу и душе она вредит: Вор выхватил горсть золотых монет
Их сотнями иголок бередит. У моря из ладони... Были нет!
И спрятаны в зобу небытия... И сказочка окончена моя.
Из книги «Золотая цепь»
* * *
Дал ходжа супруге мясо на обед.
«Ровно ман,— сказал,— зажарь его, мой свет».
Снедь зажарила и скушала жена.
Муж обеда просит, говорит она:
424


«Я еще возилась около котла. —
Кошка прибежала, мясо унесла».
Взял он, взвесил кошку: превышал едва ль Кошкин вес вес мяса даже на мискаль.
И всплеснув руками, попрекать жену Стал ходжа в расстройстве: <(Слушай-ка, бону,
Наша кошка также составляла ман,
Как и мясо... Как же?.. Значит, тут обман!
Странное явленье... думаю над ним:
Как смогли два тела сделаться одним?
Вижу кошку, мясо ж скрылось... почему? Или мясо стало... кошкой? Не пойму!»
28 Антология таджикской поэзии


ХОДЖА ИСМАТБУХОРОИ
(Умер в 1426 г.)
* * *
Раз пришел я к Сулейману современному, чей двор С красотой и славой Мекки, словно равный, вступит в спор.
Над его великим троном возвышался, распростерт Наподобье небосвода, ослепительный шатер.
А его совет возглавил проницательный мудрец.
Не найдешь ума такого, обойдя земной простор.
Отличаясь кротким нравом, верноподданным своим Не однажды выносил он справедливый приговор.
Чтоб властителя прославить, я касыду сочинил.
Все сокровищницы мира мог затмить ее узор.
И зато эмир в награду мне пожаловал коня.
Видно, этой хилой твари не берут ни глад, ни мор.
С луком сломанным сравню я моего коня хребет.
От скелета вместе с кожей отказался б живодер.
Став от голода бесплотным, бестелесным, точно дух,
Мой скакун в душе бессмертной не нуждался с давних пор.
Паутиною стреножил я могучего коня,
Чтоб не вздумал без помехи он скакать во весь опор.
426


Я хотел взглянуть на зубы. Из пустого рта слюна Потекла, и засветился у него в глазах укор.
«Не с адамовым тавром ли, добрый конь, пришел ты в мир?» «Мир не знал еще Адама в эту пору. Что за вздор!»
* * *
Если душа от рожденья не терпит насилья и зла,
Помни всегда, что дворец богача для тебя кабала.
Помни, что черствого хлеба кусок со стола своего Кажется слаще, чем розовый сахар с чужого стола.
В жизни, как птица Хумай, удовольствуйся костью одной. Мухой на мед подлецов не лети, а трудись, как пчела.
Знай — все сокровища мира не стоят зерна ячменя.
Пусть во дворце нищеты и твоя раздается хвала!
* * *
Разум спросил я: «О мудрый деяний творец, Мыслей великих основа, вселенной венец!
Если ты в силах, — ответь на вопрос: почему Редко для добрых сердец отмыкают ларец?
Славный мудрец не получит вовеки того,
Что без труда получает презренный глупец?
Щедрому — жизни его не подарит эмир? Грудами золота жалкий владеет скупец?
Труженик черствою коркой насытиться рад,
А подлеца и льстеца пригласят во дворец?»
28*


ИУРИДДИН хилоли
(Убит в 1 530 г.)
* * *
Лишь приподнимешься, блестя, ты в ранний час на ложе,
Украсит все небесный свет, ты все украсишь тоже.
Прекрасней каждой розы ты, стройнее кипариса.
Какое благо красота и эта нежность, боже!
Сказала ты — мне жизнь отдай, свое сожги ты сердце.
Они — твои, вели — и все свершу я для пригожей.
Иль ты — душа? Она во все проникнет и исчезнет.
Иль — жизнь? Ведь ей возврата нет. Быть с ней желаешь схожей?
Когда б, нарцисс, ты первый взгляд ко мне склоняла утром,
То это — ведай ты — всего мне было бы дороже.
«Быть одному — какая боль, какое это горе!» —
Так стонет сердце в дни разлук, а ты — все строже, строже.
Ты на балконе, может быть, блеснешь луною нежной.
Все бродит Юный Месяц1, ждет, глядит, —к тебе не вхожий.
‘Юный Месяц — Хилоли, имя автора, дословно — новолуние.
428


* * *
Ах, дружна, моя подруга, ты с другим! Увы, увы!
Ты с соперником в беседе, —только с ним, —увы. увы!
Мне дала навеки слово, слово верности, — и вот Беспощадностью твоею я томим, увы, увы!
Ты, что сумрак обращала для меня в лазурный день, Скрывшись, день мой обратила в черный дым, увы, увы!
Хоть к тебе мой влекся разум и к тебе неслась душа, — Ты угрозою явилась им самим, увы, увы!
Я взывал: не попадайся, дух мой, в сеть ее кудрей!
Все ж он, бедный, оказался уловим, увы, увы!
Как жемчужины, внезапно из моих распались рук Знанья, что сбирал я много лет и зим, увы, увы!
Хилоли среди красавиц был почетом окружен,
Но его мы посрамленным ныне зрим, увы, увы!
* *
*
Все, влюбленные в красавиц, к ним стремлением полны, Но красавицы сильнее во влюбленных влюблены.
Красота горда любовью, красотой горда любовь.
Это так: они друг с дружкой вечной страстью сплетены.
Если шип хотя немного колет ножку соловья, —
Розы рвут свои одежды, от отчаянья больны.
С первых дней творенья с милой слит я; рта ее рубин И мой жемчуг страсти, знаю, были вместе рождены.
О соперник, не завидуй! ведь воители любви Бросят все, с одной любовью распрощаться не вольны.
Хилоли, уже согбенный! Ты о милых не тужи:
Ведь к твоей душе отныне души их устремлены.
429


* * *
О луна! Сегодня праздник, — всем открыта взглядам ты.
Бровь — дугой! Равна с луною праздничным нарядом ты.
Счастье всем, тебя узревшим в свете праздничной луны!
В ликованье тот, с которым в светлый праздник рядом ты.
Все идут в твой округ, словно в область праздничных молитв. Тут и я в мольбах весь праздник: ведь за этим садом ты.
Все бессменно в этот праздник чтеньем заняты молитв,
А в моих словах бессменно бродишь сладким ядом ты.
Коль стрелу ты с лука брови бросишь в грудь мне, —эта грудь Будет брови благодарна: ведь во всем отрада ты.
В это праздничное время все в прекрасных влюблены.
Мне не надо их, мне блещешь вожделенным кладом ты.
Весел праздник, одаряют все рабов своих. Твой раб —
Хилоли, его, за верность, приведи к наградам ты.
Как недуг любви осилить? Где целительные травы?
Сотни раз пронзала сердце, сотни ран болят кровавых.
Коль о страсти к черным взорам расскажу я скалам, — знаю, Даже сердце скал недвижных потечет струею лавы.
Насмотреться ли мне вдосталь на тебя двумя глазами?
Глаз я тысячу желаю, чтоб впивать твои отравы.
О краса! Тебя сравню ли хоть с одной из всех прекрасных? Мельче звезд они, а месяц пред тобой не сыщет славы.
Почему ресниц кинжалы ты в меня всегда вонзаешь?
Лишь взгляни, — ия повержен, хватит этой мне расправы.
О, как прелесть быстролетна! Улыбнись же мне призывно. Дважды юности не будет, властны времени уставы.
Коль зажгла ты пламень в сердце Хилоли, — побойся: как бы И в тебя не пали искры, — искры пламени лукавы.
430


* * *
Когда моя любимая в мой бедный дом приходит.
Страх гибели, от радости быть с ней вдвоем, приходит.
Хоть старец многоопытный твердил нам о терпенье, —
К влюбленному терпение — увы! — с трудом приходит.
Тюрчанка — о лукавая! — какой мятеж замыслила?
Мятеж в мой разум бросивши, вновь с мятежом приходит.
Себе где встретит равную? Лишь в зеркале и встретит,
Когда глядеться в зеркало, как в водоем — приходит.
«Я — друг тебе», — ты молвила. Хоть — правда, да не верю. В мой разум об обмане мысль, — ах, все о нем! — приходит.
Ты — светоч, Хилоли к тебе, как мотылек, влечется. Прогонишь прочь — уходит он; уйдет, потом приходит.
О


МУЛЛО АБ ДУРР АХ МОН МУШФИКИ
(Умер в 15 8 8 г.)
*
*
Кравчий-утро, наполнив свой кубок, пелену с окоема совлек, Огневой померанец рассвета из-за пазухи вынул восток.
Вся земля ароматом весенним задышала и вспыхнула вдруг, Молодым благовонием рейхана закурился сверкающий луг.
Вот шиповника пестрые звезды без числа зажигает цветник, — Словно сотню сверкающих пряжек нацепил он на свой воротник.
Если ночь упивается амброй своего золотого цветка, —
Жажду утра росистым дыханьем благодатно поят облака.
Пробегает пурпурное пламя по зеленому морю дерев, —
Перед ним отступают туманы, сребро лунную чашу воздев.
Вот встают венценосцы-тюльпаны, гордый полк их отважен и нем, Из зари сплетены их арканы, и на каждом — рубиновый шлем.
По ристалищу — пламенных лилий исступленный отряд проскакал, Их плащи отливают смарагдом, и у каждой алмазный кинжал.
Засверкала из терния роза, встала зелень из праха земли, —
Ветер дал им щиты и кольчуги, чтоб в сраженье бестрепетно шли.
432


Костяным нестареющим гребнем он умеет легко расчесать Непокорную челку самшита, гордых пинии волнистую прядь.
У друзей переполнены кубки, опьянели они на пирах.
Горе мне! на глазах моих слезы, на опущенном темени — прах.
Я один не дружу с небосводом, одному мне враждебна звезда. Никогда не смеется мне счастье, мне успех не поет никогда.
Камнем в голову рок мне нацелил, уничтожил мое бытие,
Дух мой терпит жестокие муки, попирается тело мое.
Горе мне! Кто в пути оступился, пусть руки милосердной не ждет. Да пошлет ему милость всевышний от своих безграничных щедрот!
* * *
Кататься вздумала осень по ясной быстрине, — Листвы челны золотые доверила волне.
Так злобно клинок осенний вонзился в пышный куст, Что роза, облившись кровью, поникла в полусне.
У солнца нет больше силы вздыматься выше гор,
И тени стали длиннее на дальней крутизне.
Каляму в руках природы подобен ивы лист,
И кажется странной опиской нам зелень на сосне.
Над степью молния взмыла — безжалостный стрелок. От инея луг сверкает, как звезды в вышине.
О горе! В плен к скорпиону попал небесный лал, — Земля, под бременем стужи, забыла о весне.
Одна лишь ива Маджнуна, вся в нитях золотых,
Свой дар небесного света приносит тишине.
Вот вихрь-купец к нам причалил из гавани ветвей, Привез парчи драгоценной в своем резном челне.
Тетрадь зеленая сада вчера была крепка И вдруг сегодня распалась. Зачем? По чьей вине?
433


Сестра, отец наш опочил, — делить имущество пора;
Муллу служить я пригласил, а ты плати ему, сестра.
По справедливости дележ: амбар с зерном нужнее мне,
Зато солому ты возьмешь, свози ее скорей, сестра.
Мужчина должен мягко спать, тюфяк ты отнесешь ко мне,
А ты в ночи должна вздыхать — стеная, слезы лей, сестра.
Тамбур и кольца долг велит мне, при разделе, взять себе, — Послушай, как тамбур звенит — печаль свою развей, сестра.
От пола и до потолка пространство мне принадлежит, —
Себе возьмешь ты облака, луна тебе нужней, сестра.
Мы чтить усопшего должны, я на могилке посижу;
Купи халвы, пеки блины, корми моих гостей, сестра.


МИРОБИД САМДО НАСАФИ
(XVII век)
Небеса вдалеке на горбатого, друг, похожи. Испаренья земли на тяжелый недуг похожи.
Жалом кинжала кажется стебель тюльпана. Кипарисы на стрелы, пронзившие луг, похожи.
Прекрасная дичь себя, как мишень, открыла. Брови ее на натянутый лук похожи.
Виноградник по осени стал окровавленно-красным: Листья его на обрубыши рук похожи.
Время давно арыки в садах иссушило —
Они на обкуренный ядом чубук похожи.
Управители мира так насосались крови,
Что на гранаты стали вокруг похожи.
На червей внутри своих коконов шелковичных Богачи, надев цветной архалук, похожи.
Твои наставленья о мире, о проповедник,
На комариный назойливый звук похожи.
При мысли о клетке душа Саидо трепещет,
И мысли на птицу становятся вдруг похожи.
435


* * *
Удел болтливого — болтать неугомонно:
Так колокольчики всегда в пути звенят.
Ищи пропавшее у старосты селенья,
Всему виной — пастух, а волк не виноват!
Бывают всякий раз бутыль и кубок пьяны, Когда большой кувшин любезно навестят.
Жалейте щедрого: он не имеет дома, —
Его владения гостям принадлежат.
И лица и слова пылают у влюбленных, — Так тело у цветка хранит с душою лад.
На убегающей воде — пузырь воздушный Сравню я с тем дворцом, что пышен и богат.
Любой, чьи золотом наполнены карманы,
Сам — украшение короны, — говорят.
Наш век, о Саидо, для выскочек удобен, — Наставник пестует мюрида, — тем и свят!
Рано с пира уйти опечаленной флейте пришлось... Пахнет гарью везде... Или сердце народа зажглось?
Нет, мы с вами не можем, о баловни жизни, сойтись: Знают арфа и чанг, что поют они разно и врозь!..
Нынче знания свет черной копотью лжи затемнен... Мой бесценный товар беднякам бесполезен, хоть брось!
Камень — хлеб богачей: получив, — убегает бедняк С окровавленным ртом! Так повсюду теперь повелось.
Мечом ты ловко рассекла мне грудь,
а я не умер все же!
У изголовья моего побудь,
коль я на смертном ложе!
436


Пусть, как иссохший гиацинт, я набок голову склонил. —
К тебе дыханием стремлюсь прильнуть...
всегда одно и то же!..
Вот птицы осенью грустят и в барабан разлуки бьют. — Глупец надеется весну вернуть
и сделаться моложе.
Пусть ветер времени успел любовь былую охладить, —
Огонь души моей не мог задуть, —
и я сгораю, боже!
В рассказах людям о годах разлуки — жизнь моя прошла,
А песни встречи я сумел замкнуть,
чтобы пропеть их позже.
Я — соловей, видавший лишь начало розы и конец, —
Но краем глаза норовлю взглянуть,
как новые пригожи!
Ушли разумно зимовать все обитатели садов, —
Мечтает время оттянуть
и грезит о гнезде прохожий.
Дом опустел, — и никого из некогда сильнейших нет;
Я — на пороге след ноги... Забудь! —
спокойствие дороже.
Уж зубы съедены мои заботой вечной о еде:
Не есть хотел бы, а заснуть! —
Пещусь о хлебе для чего же?
Перу, я знаю, моему защиты в мире не нашлось...
Будь саблей, о язык мой! Будь
со злоязычными построже!
Довольствующийся ничем владеет полною рекой!
Пусть продолжает Саидо свой путь
зимою непогожей.
* * *
В груди у меня соловей, но песнь его кажется стоном;
Он пленником в клетке живет, как роза — в зачатке зеленом.
Повсюду жестокий тиран найти себе жертву готов, —
Так хвороста ищет огонь, — доволен жизни законом.
437


Кончает бешеный вихрь свой жизненный путь ветерком... Напрасно тревожатся те, кто рвутся к высотам и тронам!
Достанется дичь на обед тому, кто гонялся за ней,
А пыльный паук-домосед лишь мухам грозит полусонным.
Возмездие мотыльку за дружбу со светом — смерть!
Когда играешь огнем, уйдешь от него обожженным.
В осиное злое гнездо приходится пальцы вложить Тому, кто падок на мед, — и это урок прельщенным!
Старинная мудрость гласит: нельзя до конца дозреть Плодам молодых ветвей, на юных деревьях рожденным!
Я — ветер! И пустыня теперь мой край родной. Рубаха, шапка, посох скитальчества — со мной.
Как перл, владею в море лишь капелькой воды, — Есть и язык и зубы, — но доли нет иной.
Где соловьи на свете? — Я с вороном дружу,
Я с коршуном угрюмым в компании одной.
Перо мое — светильник, молочная река —
Свечу мне заменяет и круг друзей ночной.
Дают «припас дорожный» скитальцам кое-где;
Мне хлеб готов насущный, но не в стране родной.
Я расцветал когда-то — и расцвести не мог,
И кожей стянут череп, как розан костяной.
Я — соловей, живущий от розы далеко.
Увы, садовник запер калитку в сад густой!
Подошв моих не ранят колючки и пески:
Меня следы великих прямой ведут тропой.
Еще не лист, а почка — проснуться я стремлюсь. Мне, ветерок рассвета, будь помощью, постой!
О Саидо! В пустыне — молочная река,
Перо твое живое беседует с тобой!..
438


* * *
Скиталец я,— голову я приклоню на колени свои.
В грязи отпечаток цыновки за ложе приму.
Мне пылью базарной лечили глаза лекаря, —
И небо черно, как сосуд, где разводят сурьму.
Верчусь ради горсточки зерен на месте одном,
Как мельничный жернов чалма тяжела — почему?
Мне кости одни вместо хлеба швыряет судьба, —
Но крыльями птицы Хумой осенен, не служу никому.
Надежды пугливую серну не мог я в силки залучить, —
И коротки руки, и где я аркан подходящий возьму?!
Пусть ветер весенний, — тем хуже для розы моей! — Свернется и втянется в листьев тугую тюрьму.
Взгляни на пузырь дождевой, — я не так ли живу В каком-то из ветра и воздуха сбитом дому?
Что ж следует вечно за мною, как тень, молодой кипарис, В лохмотья плаща завернувшийся? Как я его обниму?
«Небесные возчики» столько соломы везут по ночам,
А мне и соломинки нет — за какие грехи не пойму.
Для чуда еще я храню, будто жезл Моисея, перо: Драконом возмездия будет, — и гнева его не уйму.
Но горе мне в этом краю! Кербелла моя в Бухаре! — Лишь кровью кормиться моей остается перу моему.
Ты брось, Саидо, повторять это слово «сквалыги» везде: Знакомые все отвернутся, и пищи не станет уму!
* * *
Пришла весна, — а где же блеск цветов? Где шелковый прохладных трав покров?
Вот прячут птицы головы под крылья. Наш соловей к свиданью не готов!
439


Я воркованья горленок не слышу.
Куда пропали мотыльки лугов?
Где круглые колючки на заборах?
Не слышу и садовника шагов!
Что, кроме капли радости, осталось? Потух светильник, свет зари багров.
О продавец цветов! Ты странно мрачен, — Не соблазняешь розой без шипов!
Чем изменился мир, скажи мне, лекарь? Иль Саидо, быть может, нездоров? .
*
* *
С людьми сановитыми, точно горилла, будь!
В пасти льва хребтом крокодила будь!
На званый пир, где хозяин скуп, не ходи!
В кабаке среди пьющих первым кутилой будь!
Люби одиночество перед собраньем картин... Собеседником чести ты до могилы будь!
Не ищи ты поддержки чуждых рук, словно лук. Напротив — сам тетивою стожильной будь!
В тыльную сторону зеркала только смотрись.
С собою в войне, Саидо опостылый, будь!
Касыда живописцу
О наш мастер! Так прекрасны образцы его труда,
Что китайским живописцам не достичь их никогда!
Словно кровью соловьиной вся ладонь обагрена, — Будто в розу превратилась! Но рука его тверда.
Взял он кистью тростниковой у тюльпана черноту — Подсурьмить глаза живые чаши светлой, как вода.
440


Если мастер несравненный начинает рисовать.
Пальцы прочих живописцев каменеют от стыда,
И сердца их разъедает зависть едкая, как желчь, — Желтой ржавчиной покрылись — это худшая беда!
Есть тетрадь для рисованья у кумира моего —
Там цветник благоухает, сердце тянется туда.
Соловьиные ресницы он для кисти раздобыл: Дивно-тонкому узору чтобы не было вреда.
В пиале кипит и блещет небывало-алый цвет,
А лазури этой рады были б райские врата!
Желтизна плодов садовых, — если вздумаешь сравнить С этим золотом цветущим, — и бесцветна и седа.
Побледнел и сам Иосиф, знаменитый красотой,
В паланкине скрылся, будто наступили холода.
Эта кисть дает начало Нилу — радостной реке,
Под землей весенним светом разгорается руда.
Деревцам своим велит он самоцветами цвести, —
Их весна, не увядая, будет вечно молода!
Там, где вьющиеся розы все земное оплели,
Где в потоке трав цветущих за грядой бежит гряда, —
Будто собственные пальцы, верен мастеру калям,
Кисть не знает принужденья, дружбой мастера горда.
Строгий циркуль изумляет живописцев наших лет, —
То, что мудрому забава, им — жестокая страда;
Как простой красильщик — палкой, кистью действуют они. Как подобных самозванцев терпят наши города?
Руки лживым подмастерьям страх колодками сковал, — Но, когда бежать им надо, ноги быстры хоть куда.
Кисть была для них метлою — путь за ними замела,
Много было нерадивых — все пропали без следа.
Славен мастер хитроумный! Мудрой, любящей руке Глина серая годится для цветка и для плода.
Снова жизнь в меня вдохнуло лицезренье красоты, — Жаль, потерянными были все прожитые года!
29 Антология таджикской поэзии
441


Сколько в жизни промелькнуло гиацинтовых кудрей, — Кисть любовника природы приманила их сюда.
Ветви, прыгнув из картины, вслед бегущему бегут,
Так и ловят за одежду, — стала вся она худа.
О приятель-виночерпий! Отрезви меня вином.
Вновь шумит вино волною, — дай забросить невода.
Новый лад опять уловим — вновь напев перемени!..
Не грешно ль молиться краскам? «Нет» скажи мне или «да»
От пристрастия к искусству обезумел Саидо,
В упоении хотел бы жить до Страшного суда.
Касыда хлебопеку
Какие лепешки! Подобны щекам молодым!
На тело прекрасного белого хлеба глядим, —
Нежней миндаля это тесто! — И нищий влюбленный Лишается чувств, безнадежною страстью томим.
Твой хлеб подрумянен и выпечен в меру, и мягок, Базар оживляет торговля товаром таким.
О хрупкие корочки свежего, сладкого хлеба!
Любой дастархан возмечтает украситься им.
Прославим тонур — благородную печь хлебопека: Покрылась от жара, как роза, румянцем живым.
Солома и хворост трещат, запылав вдохновенно,
Соль стала слезами, внимая речам огневым.
Чужой ли войдет с беспокойными, злыми глазами, — И тот, убаюкан, вздремнет у тепла — нелюдим!..
Лепешки пред нами, как множество солнц на закате, Как полные луны! А стойку мы с небом сравним.
О сито и перьев пучок для верченья лепешек! — Вращение сфер! — Я горжусь хлебопеком моим.
По высшей цене я куплю его отруби, люди:
Урок чистоты он пророкам дает и святым.
442


Быстрее Исы шелуху от муки он отсеял.
И плачется Хызр. что вода подается не им.
Маджнуном брожу я вокруг этой лавки прелестной, Мечтой о покупке лепешек таких одержим.
Соперников сколько! Меня толчея убивает, —
В кулачных боях, я боюсь, мы базар сокрушим.
А лавка раскрыта, и щедрости скатерть сияет:
Не счел хлебопек никого из влюбленных чужим, —
Уста их приблизил к устам полновесного хлеба. — Вот вечер настал, мы за трапезу дружно спешим.
Нет звезд, — и от. ревности надвое месяц разбился, — И мы перед лавкой служение хлебу вершим.
Страсть к розовой корочке души голодные гложет... Подобно тонуру пылаю, —но сам недвижим.
Мне мастер любезный лепешку дарит ежедневно, — Как дышит она, расцветая тюльпаном большим!
О друг виночерпий! Трудом я насытился, право, — Но чашей вина окажи ты мне честь, как другим!
Пора, Саидо, чтобы двери в домах отворяли Тебе самому и словам драгоценным твоим!
Слово о тварях
Я слово о тварях слагаю для добрых людей, Прочтите, и станет на сердце у вас веселей.
Однажды весною, покинув родную семью, Скитался я, бедный, в каком-то пустынном краю
И встретил я мышь. Непомерной гордыни полна, Сидела у норки и так рассуждала она:
29*
443


Мышь
«Немало запасов хранится в норе у меня — Янтарного проса, гороха, бобов, ячменя.
Купец-бакалейщик, как видно, заботлив ко мне,
И лавкой его я довольна сегодня вполне.
Год мыши удачлив. Кто в этом году был рожден, Тот будет, как я, хитроумен, заботлив, смышлен.
Когда под землей я скребусь, никому не видна, Земля содрогается, молит пощады она.
Мой род благородный восходит к эмирам мышей, Что может сравниться с великою силой моей!»
Появление кота
Покуда хвастунья свой редкостный славила род, Свалившись, как с неба, схватил ее лапами кот.
«Итак, богатырша, — сказал он, — под лапой моей Что будешь ты делать с великою силой твоей?
У братии вашей ни совести нет, ни стыда,
И предки твои хвастунишками были всегда,
И не было толку от дедов твоих и отцов,
И дети твои происходят из рода глупцов.
Весь род твой ничтожный все портит и гадит кругом, Вместилищем праха хозяйский вы сделали дом.
Лишь там ваше дело, где ссыпано в кучу зерно, Амбарные воры — вы недруги людям давно.
Взгляни на меня и мои ты запомни слова:
Обличьем своим я похож на могучего льва.
Едва предо мной, зазевавшись, мелькнет воробей, — Я — цап его лапой, и нету пичужки моей.
И все меня любят, и хвалят меня поделом.
И рядом с хозяином место мое за столом».
444


Появление собаки
Услышав кота, зарычала собака в ответ:
«О прихвостень женский, ни капли стыда в тебе нет!
Дела твои можно лишь с дымом летучим равнять,
Но, выброшен в дверь, сквозь трубу ты влезаешь опять.
Чуть люди за дверь, ты уже в кладовую проник,
На крышу влезаешь и там поднимаешь ты крик.
Была твоя мать потаскушка, и весь ты в нее,
Не лучше тебя все кошачье отродье твое.
Едва от хозяев мне выпадет хлеба кусок,
Ты — цап его в зубы и прочь от меня наутек.
А знаешь ли ты, что за этот кусок, дармоед,
Я дом караулю, храню вас от горя и бед;
Что ночи не сплю я и днем не смыкаю я глаз,
Хожу перед дверью, чтоб воры не трогали вас.
И вот, несмотря на высокую должность мою,
Лишь костью, не мясом питаю утробу свою».
Появление овцы
Как только овца в отдаленье услышала — «кость»,
В овечьей душе небывалая вспыхнула злость.
Забыв про обед, подняла она морду из трав И так закричала, дворового пса увидав:
«Ты, грязный вонючка, хоть хвастай, да знай и предел! Подумаешь тоже — он кости моей захотел!
Бежал бы на бойню, лизал бы там кровь на полу, Покуда собачник не сгреб тебя в темном углу.
Не труженик ты, но драчун ты беспутный и зверь,
Ты нищих кусаешь, едва постучат они в дверь.
Я — дело иное. Едва только солнце взойдет,
Выходит пастух и на луг меня с песней ведет.
445


В крови моей алой купается нож мясника, Струею пурпурной ему заливая бока.
Шашлык серебристый, и сердце, и почки, и жир, В котел приношу я, и мне благодарен весь мир».
Появление волка
Услышав в пустыне зверей удивительный спор, Приблизился волк и с овцою вступил в разговор:
«Дуреха, и сердце и почки твои — чепуха!
Схвачу тебя в зубы и выпущу все потроха!
Твой жир безусловно полезен утробе моей,
Что будешь ты делать, когда не имеешь когтей!
Дела мои ясны, как свечка на пире честном,
И нету мне нужды с людьми объясняться о том.
Но если, о смертный, меня ты увидишь во сне, Познав мои свойства, счастливым ты будешь вполне,
Как бык ни огромен, когда он идет по полям,
Я лапой ему рассекаю хребет пополам».
Появление быка
Но волка услышал стоявший поблизости бык И гневно воскликнул: «К таким я речам не привык!
Ты знаешь отлично — не страшен двурогому бой,
А если не веришь, померяйся силой со мной.
Хоть старый ты волк, но, как видно, дождя не видал, Собачьего лая, как видно, еще не слыхал.
Гроза пастухов, ты склоняешь их к миру, хитрец,
Но волчьему миру один лишь поверит глупец.
И день я и ночь, опустив свои очи, хожу,
Служу человеку и в землю сырую гляжу,
Вращаю колеса, тружусь на хозяйском гумне,
Всю землю, без помощи, держит мой брат на спине».
446


Появление верблюда
Верблюд усмехнулся и крикнул, колючки жуя: «Теленок еще ты, не высохла морда твоя.
Мужлан твой отец, да и сам ты такой же мужлан, И общество это напрасно ты вводишь в обман.
Берег бы ты спину и шею берег бы, пока Под палкой хозяйской твои не вспотели бока.
Недаром ярмо ты, как прочие носишь скоты, Недаром в работе с утра и до вечера ты.
Я — дело иное. Ношу дорогую я кладь,
Не смеет погонщик напрасно меня погонять.
Согнувши колена, сижу на дороге степной,
Как суфий смиренный, в одежде своей шерстяной».
Появление черепахи
Изрек свое слово верблюд именитый, и вот,
Едва ковыляя, к нему черепаха ползет.
Вся в панцыре твердом, головка в забрале, — наряд, Как будто на пьянице, выпачкан весь и помят.
Коварней огня, хоть на вид простодушья полна, — «Скажи, легкоуздый, — спросила верблюда она, —
Горбатых красавцев видал на своем ты веку?
Иль, может быть, ты возомнил себя равным быку?
О мерзкое чучело, дурень ты, скудный умом,
На длинных ходулях, с раздутым, как шар, животом.
Ты стонешь под ношей, во сне ты теленком ревешь, Беременной бабой наутро с соломы встаешь.
И кто это создал противную рожу твою?
Возьму я вот камень и зубы тебе разобью.
Ведь трус ты последний, и все ты готов перенесть, — Подчас от погонщика глаз ты не в силах отвесть!
Я тем хороша, что во всем я терплю нищету,
Я с голоду камень ношу, привязав к животу,
447


Сижу в уголке я и прахом питаюсь земли, Влачу свои дни я в смиренье, в поту и в пыли.
Ведь сорок я суток постилась и слезы лила,
Я лучших подвижников в этом году превзошла.
И пусть мое тело на солнце горит, как в огне, Прохладного места не надобно более мне».
Появление ежа
Когда эти споры дошли стороной до ежа,
Иголки его поднялись, от волненья дрожа.
Подкравшись к собранью неслышной походкой своей, Подсел к черепахе и так обратился он к ней:
«О чем ты хлопочешь — неясно, любезная, мне. Подобно чтецу, ты скамейку несешь на спине,
Сама деревяжкой лежишь под своим сундучком, Живешь ты обманом и сеешь раздоры кругом.
От нищенской чашки повсюду одна лишь беда, Опрятной одежды не видела ты никогда,
Сама ты не знаешь — где ворот на ней, где подол,
И в общество это напрасно ты вносишь раскол.
Вставай-ка, уродка, и прочь ты от нас уходи!
Ношу я иголки на спинке своей и груди,
Я с детства ращу их, и шью я рубашки иглой. Подобно хаджи, я в одежде хожу дорогой.
И в лунные ночи, когда мне случится заснуть, Шипами и шелком свою покрываю я грудь».
Появление лисицы
Лишь только послышались сладкие речи ежа, Примчалась лисица, из дальнего края спеша.
Сказала ежу она: «Очень ты хвастать привык. Опять; как колючку, ты высунул длинный язык.
448


Заносчив ты стал, словно хворосту связку нашел, Зажжем-ка ее, чтобы дым из душонки пошел!
И дни ты и ночи колючки остришь в беготне, Немало хлопот доставляешь ты людям и мне.
Обрезать твой нос позволительно, дерзкий нахал, Чтоб впредь ты его еще выше, глупец, не задрал.
Без крика и шума живу я в пустынном краю, Вдали ото всех я устроила норку мою,
Но шуба моя, словно солнце, сверкает окрест. Мечтая о ней, человек и не пьет, и не ест.
Когда ж ненароком увижу охотника я,
Меня выручает простая смекалка моя».
Появление зайца
В соседних кустах между кочками заяц дремал, Заслышав лисицу, открыл он глаза и сказал:
«Когда б ты имела лишь малую долю ума,
Из норки своей не казала б ты носу, кума.
Как вор, по деревне ты бегаешь ночью, мой свет, Глазами, как свечками, водишь ты курам вослед.
А шкурку с тебя то и дело крестьяне дерут,
И кости твои на помойках собаки грызут.
Я, будучи зайцем, всегда избегаю людей:
Ведь люди твердят, что любого я зверя вкусней.
Кто заячьим жиром себе поясницу растер,
Тот всякую боль, без сомнения, бросил в костер.
А если хозяин меня приручил — для него До самой я смерти не брошу угла своего».
Появление обезьяны
Едва только заяц успел рассчитаться с лисой, Пришла обезьяна и крикнула: «Слушай, косой,
Взгляни на себя, — на кого ты, ничтожный, похож! Ты сам себя хвалишь, а люди не ценят и в грош.
449


Откуда нелегкая нынче тебя принесла?
На этом собрании ты не умнее осла.
Бесхвостая мышь ты, а скачешь, несчастный, козлом. Надеть бы седло да поехать на зайце верхом!
Протри ты глаза, на меня ты получше взгляни.
Вот руки и ноги — ну, чем не людские они.
Я с виду, мой милый, такая же, как человек,
И предки мои столь же славными были в свой век.
В Индийских горах рождена и воспитана я,
Я родом из франков, «Искусная» — кличка моя.
Везде, где земля в изобилье приносит плоды,
Хожу я, как сторож, свои охраняя сады.
Я овощи рву и кладу их под листьями в ряд,
И после обеда мне лакомством служит гранат».
Появление лани
Тут лань прискакала и, встав к обезьяне лицом, — «Немного, — сказала, — людей я видала с хвостом.
Заслуги в том нету, что образ ты носишь людской, Без мозга и кость не имеет цены никакой.
Колпак скомороха тебе, как я вижу, к лицу, Недаром ты часто бродячему служишь певцу:
То в дудку ты дуешь, то пляшешь глупцам напоказ. Мальчишки в восторге от воплей твоих и гримас.
Сегодня пастух ты, а завтра ты нищий, а там —
С жезлом ты шагаешь, дорогу открыв господам.
Хотя на людей не похожа обличием я,
Но все же ни с чем красота не сравнима моя.
Глаза мои ярче, чем ясные очи Лайли,
Сравниться с Маджнуном мои бы безумцы могли.
Когда ж я, как ветер, несусь по дороге степной, Лишь молния в небе соперничать может со мной».
450


Появление леопарда
Но вот леопард прискакал на собранье зверей. Приблизился к лани и так обратился он к ней:
«Меня ты, красотка, жеманством своим не возьмешь. Куда ты, скажи, от когтей моих острых уйдешь!
По крови твоей, моя прелесть, соскучился я,
От жажды сегодня душа истомилась моя.
Ведь если я в землю ударю когтями, то вмиг И пылью, и мраком небесный покроется лик.
От лапы моей посинела вся морда слона,
И Млечным путем тень хвоста моего названа».
Появление слона
Разгневался слон и взревел от обиды такой,
И выставил зубы, и выпрямил хвост за спиной,
И хоботом тяжким, которым деревья сбивал,
Ударил он в землю и так леопарду сказал:
«О мерзкий душитель, во всем твоя хватка видна.
Но что твои когти в сравнении с бивнем слона?
Пусть кура кудахчет — петух не умрет от того!
Что сделает кура роскошному гребню его!
Хвастлив ты, приятель, а дервиши в этом краю Бросают под ноги роскошную шкуру твою.
Ты мыслишь, глупец, что никто не сравнится с тобой, Меж тем как из слуг моих примет твой вызов любой!
Под знаменем царским в строю я иду боевом,
В преддверье победы мой рев раздается, как гром.
Несу паланкин на спине я могучей своей,
Плечо мое служит опорой великих царей.
Я весь в самоцветах, украшен с макушки до пят, Окованы златом, клыки мои ярко горят.
И если б поднять меня гору заставили Каф, '
Я встал бы с земли, как соломинку, гору подняв.
451


Я хоботом тяжким, как кованой палицей бью,
И каждый мой волос стреле уподоблен в бою.
И жизнь моя древняя тянется тысячу лет,
И в целой вселенной столь грозного воина нет.
Над жизнью моею невластно теченье времен,
И звать меня должно: «Всегда существующий слон».
Появление носорога
Скитаясь в пустыне, услышал слона носорог,
И брови насупил, и рогом боднул его в бок.
И встал перед ним он, и так на него заревел:
«Болтун узкоглазый, не многого ль ты захотел?
Уж очень кичишься своей ты великой судьбой,
Как будто твой хобот — достоинства признак прямой!
А это веревку к тебе прицепила судьба,
Иль, может, отвисла, разорвана в драке губа!
Свой нос волоча, ты проводишь черту по полям,
На шею к тебе чернокожий посажен гулям.
Задравши свой хобот, траву на сараях ты рвешь, Бранятся крестьяне, когда ты к селу подойдешь.
И хвост твой и хобот подобны друг другу вполне,
С какого же края твой рот, объяснил бы ты мне!
Но час мой пришел, и вспорю я утробу твою, Пурпурным вином я свой рог боевой напою.
В день битвы моей, словно щит, моя крепкая грудь, И горе тому, кто посмеет с пути не свернуть,
И горе тому, кто в сраженье отважен и смел,
Ведь сердце мое не боится ни луков, ни стрел.
Мой рог знаменитый пригоден вполне для вина, Вожак караванов его осушает до дна».
452


Появление льва
Но вышел тут лев и, ломая ногами кусты,
Сказал носорогу: «Не больно-то фыркай и ты!
В пределах пустыни слывешь ты вельможей давно, А сам неопасен и глуп ты, мой друг, как бревно.
Всего лишь на шаг ты длиннее простого быка,
И даже детеныш не чтит твоего языка.
И в обществе этом речей твоих грубых не чтут,
И еле ты ходишь, от важности глупой раздут.
Охотнику-зверю не делал я в жизни вреда,
Я кровью умерших не пачкал свой рот никогда.
Одним только взглядом бросаю я в трепет зверей, В сравненье со мною любой богатырь — муравей».
Появление муравья
В далекой пустыне, от шумных речей в стороне,
Бежал муравей, размышляя о малом зерне.
Но льва услыхал и, никем не замеченный сам,
Подполз и воскликнул: «О нашего века Рустам!
Знать плохо ты, царь, муравьиную знаешь семью, —
А если не так, то зачем же позор муравью?
Ведь пищу трудом добывает себе муравей,
Великое множество кормит он малых детей, —
Едва из пеленок, они уж готовы к борьбе,
И все мы за это вполне благодарны судьбе.
Ты слышал ли, царь, как мой предок, и беден, и мал, Бедром саранчи Сулеймана-царя напитал?
За эту услугу наш бедный прославлен был род,
И силой великою стал муравьиный народ!
453


Когда мы едины и друг муравей муравью, Мы даже могучего льва побеждаем в бою!»
*
Замолк муравей, и все твари к нему подошли,
И встали вокруг, и склонились пред ним до земли,
Простили друг друга, и древний закончили спор,
И мир воцарился в зверином семействе с тех пор.


ЗЕБУННИСО (МАХФИ)
(1639 — 1702)
* * *
Идола вмиг позабудет брахман, если увидит меня.
Сам соловей покинет тюльпан, если увидит меня.
В слове таится мое лицо, как аромат в лепестке:
Только в стихе сквозь жемчужный туман можно увидеть меня.
* * *
Шел караван моих дней, — и следов не осталось, Шел из неведомых стран, а следов не осталось.
Колокол бился на шее верблюдицы-жизни,
Все миновало, — и эха в песках не осталось.
Наша земля, — как ее вспоминаю сначала, —
Не изменилась — нетронутой, дикой осталась.
Легкой стопою мечта на нее не ступала,
Чтобы ревнивых обид у тебя не осталось.
455


Будто кочевник в седле, я без цели носилась,
Без вожака я в пустыне желаний осталась.
Речь благородных и щедрых воздержанной стала, — Не потому ль я не призванной к хану осталась?
Радости птица над розой всю ночь промолчала, Время прошло, — и весны уже мало осталось.
Смелый Фархад! ты по камню киркой не ударил, — Искра мгновенная камню и то не досталась!
Вздох мой сжигает несчастную землю, но тайно: Дыма от сердца сгоревшей Махфи не осталось.
* * *
Когда рубины губ твоих раскроют свой бутон,
Я расцвету, как соловей, что розою пленен.
Твоей рубашки аромат мне ветерок несет, —
И сердца моего бутон вдруг розой расцветет.
Благоуханье роз ловлю среди пустынь одна...
В уме разлад. Пусть расцветет мой разум от вина.
Включу я в мир души своей индийские пески,
Цветут радушием друзей Кабула цветники.
Будь терпеливой, о Махфи! Терпение ведет К тому, что и в песках пустынь порой тюльпан цветет.
* * *
К чему, к чему мои глаза грозу изображали,
Когда в душе моей в тот миг одни мольбы дрожали?
Довольно женской суеты! Ведь знаешь ты сама,
Что нити сердца твоего обуглились в печали.
456


О ты, который сладко спишь в благословенной тьме, — Спроси бессонницу мою: ночует с ней свеча ли?
К чему преследуешь меня, как бубенец в пути?
Любовь свой караван ведет в неведомые дали.
Зато раскрылись, о Махфи, от слов твоих сердца. Страдай, страдай, чтобы для всех стихи твои звучали!
30 Антология таджикской поэзии


МИР 30 АБ ДУЛЬ КО ДЫР БЕДИЛЬ
(1644—1721)
Комдэ а Мод ап
Поэма
Рыданием струн на чанге, певец,
Ты потряси пучину сердец!
В давнюю давность, короче — встарь В Индии жил могучий царь.
Такого царя и не видывал ты, Перстни его, как морские цветы.
При нем позабыли слово «война», Войска его шли, как идет весна.
Круговорот годовых колец Был точно кубок, полный вина.
И все же не этим славился он: Славен одной красавицей он,
Там, где она по кругу пройдет, Казалось — павлиний летит хоровод.
Когда кружилась на месте одном — Была как фиал, налитый вином.
Брови ее, высоки и тонки —
Были как чанга завитки.
Вслушайся: даже сквозь громкий хор Певчая птица слышна — мусикор.
Но мусикор умолкал средь кустов, Внемля щелканью тонких перстов.
Одним движеньем запястьев своих, Она умиляла сердца, как стих.
Сдвинет, бывало, на бровь тюрбан, Чуть изогнет кипарисовый стан,—
Танцовщицей, подобной звезде, Очаровательною Комдэ...
458


И вздохи посыплются, как жемчуга, Когда порвешь ожерелья нить;
Души, ушедшие за берега,
В мир возвращаются, чтобы жить.
Словом, скажу я: гурия та С миром волшебным была слита.
Был также певец. Его имя — Модан. Дар изумительный был ему дан:
Не просто играл он, не просто пел,— Барабан счастья Модан имел.
Нельзя было встретить хмуро его: Луноподобье тамбура его
Сияло вне туч, вне пелены,
Вне всяких пороков ущербной луны.
Мажор и минор его струн неслись Ввысь к небесам, в преисподнюю вниз.
Живые теряли сознание там,
Где он проходил по своим альтам.
И в то же время призыв басов Из старых могил подымал мертвецов.
Дальше мой сказ я начну с того,
Что образ Комдэ жил в мечтах его.
Он жадно впивал смятенной душой Хвалу песнопений танцовщице той,
И все, что о ней лилось в его слух, Рвало с якорей его буйный дух.
И вот, как слеза бездомного, он Скатился по лику своей страны
И в ярых ветрах полдневных сторон Побрел под стоны своей струны. .
Некий поэт, воспевший свой век,
Этот цветисто-радостный век,
Жарким пером повествует о том,
Что едва лишь Модан отыскал дом,
Где наша красавица видела сны,—
В сады пришло дуновенье весны.
Еще до того, как пенье его Славы ему принесло торжество,—
Поступью всех чаровал Модан,
Шаг его, гулкий, как барабан,
Звоном бубенчиков несся вдаль —
И прогонял от прохожих печаль.
Теперь о певце говорили везде,
Слух о нем дошел до Комдэ.
Раненной птицы трепетом крыл Откликнулась девушка в танце «бисмил».
Но ведь была она только рабой — Женщина с проданною судьбой.
Комдэ со всем чарованьем своим Не смела просить о свидании с ним.
Но люди совета, в приходе певца Почуявшие отраду дворца,
Пламень веселья, души благодать,— Дружно стали царю шептать,
Так говоря: «Если б в этот край Птицу из клетки выпустил рай,
И птица та была б соловей —
Был бы ты счастлив долей своей...
Если уж есть такой полубог,
Чтобы с танцовщицей меряться мог,—
Должен Модан — этой диве подстать — За рифмой «Комдэ» на редифе стоять.
И царь послушался этих мужей.
Он сам уже был любопытством томим.
И люди совета и люди мечей Сошлись на пир, объявленный им.
Пышные гроздья пенистых вин Пахли, как розы ширазских равнин.
30*
459


Краски цветов, осыпавшихся там,
Путь потеряли к своим цветникам.
И, глядя на факелов огненный вихрь, Солнце стыдилось пятен своих.
Вот виночерпии дружно вошли,
Певцы из окраины южной вошли.
Бульканье влаги из горла фляг... Бубен, летящий под самый свод...
Вскинула радость свой яркий флаг И, как корабль, в веселье плывет.
Рядом предстали в полунаготе Два чародея: Модан и Комдэ.
От предвкушенья сладчайших утех Зал загремел было, точно гроза.
Но тут же утих, и стали у всех Глазами уши, ушами глаза:
Какие чары покажут они?
Во что превратят наши бренные дни?
И царь уже кравчего послал,
И первый Модану подносят фиал.
И встал он, Модан, в озаренье легенд, Сам, как божественный инструмент.
Весь напряженный, точно струя,
К телу тонкие руки прижав,
Как циркуль сжимает свои острия, Ногу к ноге неподвижно прижав,
Безмолвием покоряя зал,
Знаменем совершенства стоял.
На жарких устах дыхания нет,
Словно пред ним и собрания нет.
В блеске факелов и луны Свечою стоит он средь тишины.
Благословляла та тишина Это молчание колдуна.
Чем же задумал пленить гостей Страстно молчавший тот чародей?
Прошла минута... Другая прошла. Волнение стало куриться, как мгла.
Мысли метались. Тысячи дум Теряться в догадках заставили ум.
И, полный тайн, ускользающий миг Почти в безумье повергнул их.
И вдруг Модан испускает вздох.
И сердца дым, космат и высок,
Вырвался, взвихрился, завился, Будто взлетела вселенная вся.
И снова тишь. Но, как благодать,
Не голос, не горло и не гортань—
Тело, казалось, стало звучать!
Все его кости, кожа, ткань...
В каждый звук он словно вложил, Бряцанье сотни чанговых жил!
Улыбка — и та почудилась вдруг Бубном с бубенчиками вокруг...
От музыкальной бури такой Зал, потрясенный, утратил покой.
Разум не в силах явленье постичь, Будто на время впал в паралич!
И только одно светилось в умах: Этот певец — не певец: маг!
На шахе висело в десять кругов Ожерелье из жемчугов.
И было оно стократ ценней,
Чем жемчуга океана всего.
Царь украшает рукою своей Шею певца и плечи его.
Однако щедрей оказалась Комдэ.
Но тайна щедрот ее — не в доброте:
460


При виде чудес, что Модан исторг, Танцовщицу охватил восторг.
От этого ярче прелесть ее!
Пошла — и пронесся шелест ее.
Безумье взметнуло ее наряд,
И косы и опьяненный взгляд.
Когда она изгибала стан,
Казалось — разил кривой ятаган.
Когда по ковру скользила Комдэ — Казалась подобной текущей воде.
Неукротимой страсти полна,
Ярким факелом мчалась она.
Движенья .быстрей и быстрей — и вдруг Она превращается в огненный круг!
И вдруг замерла!.. Но вверх и вниз Сотни Комдэ продолжали нестись,
Как будто бы зал сотней зеркал Только одну ее отражал.
Когда ж эта сотня, объявшая круг, Вскинет двести окрашенных рук,—
На шее каждого зрителя вмиг Будто набор янтарей возник.
Модан глядел, и рос его пыл.
Он так очарован танцовщицей был,
Что задыхалась гудящая грудь В жажде ей подарить что-нибудь...
И вот он делает быстрый шаг И страстно бросает к ее ногам
То ожерелье, которым шах Только что одарил его сам.
«Сокровище это,— сказал певец,—
Что нес бы я, точно царский венец,
Тебе, о гурия, я отдаю,—
Пусть украшает ножку твою.
Я голову бросил бы к туфлям твоим — Да нужны ль пустые подарки им?»
От этой дерзости гордый царь Так, разъярясь, изменился в лице,
Что белым стал меж зубов янтарь, Алмаз почернел в обручальном кольце.
«Не звал я,—сказал,—на свое торжество, Кроме учтивости — никого.
Как же посмел тут явиться тот,
Кто ей уваженья не воздает?
Певца, которому все нипочем,
Погладить бы надо по шее мечом.
Но я торжество омрачать не хочу:
Не будет работы здесь палачу.
Шахна! введи боевой отряд.
Пусть совершится изгнанья обряд.
А если в ком я замечу грусть —
С дыханием душу изгонят пусть!»
Тихо и жарко он слово сказал.
Зал присмирел. Затаился зал.
Стыла душа. Онемел язык...
И это грознее было, чем крик.
В тот же миг, как из-под земли, Телохранители поднялись.
Голым Модана поволокли,
Кубок славы сбросили вниз.
И мир, что от песни его был пьян, Разбил над ним его барабан.
Так притти — и вот так уйти!..
Врагу не желаю такого пути!
Комдэ, расширив от страха глаза, Бежала за ним, как бежит слеза.
К стопам часовых припадала она,— Только бы к слову ее снизошли.
461


Нежность свою разметала она,
Как черные косы мечут в пыли.
«О! — говорит она,— славные вы, Призраки бедной моей головы!..
На краткой стоянке бытия Последнюю ночь пребываю я.
Дайте ж побыть нам наедине,
Оставьте на ночь Модана мне.
А чуть забрезжит — еще под луной Возьмите Модана вместе со мной.
Ибо во всем виновата я,
Грех его — ошибка моя!
Мой огонь на одежде его,
Дал он расцвесть надежде его.
Если б не сжались веки, скользя, Разве могла бы упасть слеза!
Если б дыханье к свече не текло — Разве бы дым закоптил стекло?
Если б не стан Ширин и не взгляд — Разве был бы несчастен Фархад?
Да! Всему виною краса:
В танце плавающая коса,
Жаркий глаз, надменная бровь —
Вот кто виной! Но невинна любовь!»
Из нежных увещеваний таких Комдэ сплела умоляющий стих...
И стражам тем должное надо воздать! Они уже принялись вздыхать.
И долго, бедняжки, вздыхали они, Покуда Комдэ, оборвав рассказ,
Метнула пред ними большие огни, Имя которым: царский алмаз.
И вот Модан уже в доме ее...
Он видит Комдэ в истоме ее,
Он к ней устремляет томный взгляд.
Как две свечи они рядом горят.
Но пламя свеч лишено венца,
Хоть жарко пылают влюбленных сердца.
Голос не тот... не те слова...
Беседа не вяжется... Разговор
Вянет и кружится, как листва.
Виденье разлуки туманит взор.
Скорбная бровь — подобьем крыла Раненной птицы счастья была.
Но так сказала Модану Комдэ:
«О дивный прохожий, идущий прочь, Зорьку мою превративший в ночь!
Подобно тени твоей, за тобой Пойти бы должна я твоей же тропой;
Должна бы я легкой рукою своей Схватиться за полы одежды твоей;
Должна бы я в пламенном сердце твоем Растаять слабым своим огнем.
Но царь и в пустыне настигнет меня: Нам не уйти от кары его!
И наших сердец два ясных огня Растают в гневном пожаре его.
Итак, если я пойду за тобой —
Ринется смерть за твоей судьбой.
Если ж останусь одна... без тебя... Станет тюрьмою моя судьба.
Итак, покоримся воле судьбы:
Мы ведь с тобой всего лишь рабы.
Увы, расставанье нам суждено!
Но ты обещай мне только одно:
Нигде, куда не привел бы твой путь,
Ты о ничтожной Комдэ не забудь!
462


1ТВТВТШТВТЯТВШТ1
Напев ли услышишь на этом пути —
В песню плача его преврати.
Ручей ли какой обрадует взгляд —
Знай: это слезы мои журчат.
Ветерок почувствуешь вдруг —
Дыханье тоски моей вспомни, о друг!
Это была бы весть обо мне...
Но нет: я только томиться могу!
Нигде ты не сможешь прочесть обо мне: Я только в кровь превратиться могу.
Будь же всегда и во всем одинок,
Ибо я прах с головы до ног.
Но что, если вдруг, томясь и скорбя, Весточку я получу от тебя?
Ах, мое мертвое сердце тогда Белым из черного станет вмиг
И полетит, не зная куда,
По птичьей тропе к тебе напрямик.
Жизнь, Модан, через смерть и кровь Вечно хочет начаться вновь!»
Услышав этот душевный стон,
Песню отчаянья услыхав,
Вспыхнул Модан, и почувствовал он Двух сердец ослепляющий сплав:
Каплями солнца сжигая мрак,
Золото в золото льется так.
И вот что сказал потрясенный Модан:
«Пьяным от горя, шатаюсь я.
В джунглях мыслей скитаюсь я.
Эти мечты мои — ты, Комдэ!
Мир оглушен уже криком моим.
Дико кричу, как птица в беде,
В горькой разлуке с ликом твоим.
Но разреши мне, любовь моя, Поведать о том, что смущает меня:
Ты, у которой мой сладостный рай,
От мук ожиданья не умирай.
Тот, кто терпением душу облек,
Знает, что дальний срок недалек.
Дороги поспешности тут не ищи,
Не торопи золотые лучи.
Терпение — друг пути твоего,
Подобно оно путеводной звезде!
Трудно? Знаю, но таково Учение о терпенье, Комдэ».
Так обездоленный человек Урок отчаянью про изрек,
После чего он вновь продолжал С гневом, сверкающим, точно кинжал:
«А те безумцы, какие, увы,
От спеси не в силах склонить головы,
Горят они, глупые, как свеча,
Которая светит, не зная того,
Что скоро истлеет, чадя и треща,
И — не останется ничего.
Красуясь в убогом своем венце, Забыли они о грядущем конце.
Что означает провидцем быть? — Небом владея, земли не забыть!
Свеча же, покуда не вспыхнет восток, Не видит того, что у самых ног.
Доколе, о царь, ты будешь спесив? Теменем лыс, бородою сив,
Ты все еще пьян от мыслей лихих О барабанах и стягах своих!
463


Но в чем величие этих дум?
А в барабане какая честь?
Если отбросить весь его шум,
Что в нем, помимо воздуха, есть?
Сам ты, царь, пустой барабан,
Воздуху втянешь — и станешь пьян,
И загремишь, раскален и яр.
Царь, обманул ты мирской базар,
Несправедливо господство твое!
Только невежеством чванишься ты, —
Луч моей мысли, его лезвие Вскроет всю правду твоей нищеты.
Самая бедная бедность — алмаз В сравнении с властью, гнетущею нас!
Можно ли класть на чаши весов Высокомерие царских усов,
Легкомыслие царских утех,
Вино, разлитое на полу,
И скромное достоинство тех,
Кто просит милостыню на углу?
Стыдно печалиться оттого,
Что этим — всё, а тем — ничего.
Бедного трудолюбивый пот В жизни, друзья мои, не пропадет!
Терпение вскинется, как булава,
И муравьи одолеют льва!
Где за усердьем идешь по пятам, Великолепие вспыхнет там.
Если же душу борьбе посвятить,
Небо на землю можно свалить!
Много-много лет назад Слыхал я, что есть на севере сад.
Райская пальма в саду том растет (Видим мы лишь в сновиденье ее).
Но тот, кто отыщет пальму, но тот, Который достигнет тени ее,
Пусть загадает желанье — и вмиг Почувствует, что всего достиг.
Хочу я, Комдэ, на север пойти,
Чтобы чудесную пальму найти.
Покорный тайнам ее ветвей,
Мир падет ниц предо мною тогда!
Добьюсь я, Комдэ, свободы твоей,
И счастье познаем с тобою тогда».
Так промолвив, юный Модан Склонил перед нею свой гибкий стан
И, взяв из-за пояса гурии роз,
Дал ее девушке и произнес:
«О Комдэ! Говорю я, Модан:
Роза эта — мой талисман.
Вместе со мною тает она,
Дыханья мои считает она.
Не затрудняйся же, о Весна,
Искать приметы на стороне:
Время от времени, вспомня про сад, Куда меня тянет горя тесьма,
Брось на розу украдкою взгляд,
Роза ответит тебе сама.
Если оттенок ее багров —
Значит я крепок, силен, здоров.
Если же вдруг почернеет она — Жизнь моя, гурия, пресечена...»
Но вот свеча до конца оплыла (Краткою встреча эта была),
Пламя зачахло, утратило свет,—
И вот золотистый и звонкий рассвет,
Как колокол, что на верблюде висит, Повел за собою слез караван.
464


Встал Модан, спокоен на вид,
В путь собираться начал Модан —
И только в прощальном взгляде его Вылилось все его существо.
Да будет защитой ему пророк! —
Так он расстался с милой своей.
Так он, безумный, шагнул за порог В поисках легендарных ветвей...
Вот караван бубенцами звенит,
Бедняк в песчаном море бредет.
Боль разлуки раной горит,
Бедняк долиной горя бредет.
Карлик, бросивший вызов судьбе, Теперь он и сам удивлялся себе,
И удивленье сто раз, сто крат Лицо его обращало назад.
«К чему было хвастаться силой своей? Зачем расставаться с милой своей?
Не лучше ли было б у ее ног В сердце свое погрузить клинок?»—
Так про себя причитал Модан.
И словно корабль, что тиной оброс,
С годами он темной кручиной оброс.
Как ветер пустыни, чья пища —
песок,
Глодал он каменья, сосал их сок.
Но не напрасно, исполненный сил, Модан Комдэ терпенью учил.
Шла его молодость вдаль и вдаль,
И все же певец достиг своего:
Древо надежды он вдруг увидал —
И пал, как тень, под сенью его...
Долгие годы прошли с тех пор,
А он лежал и о чуде молил.
Верой блистал его жаркий взор,
Стал он игралищем диких сил...
То исступлен, то бессилен и хмур...
Било безумье над ним в тамбур...
Но сколь он отчаяньем ни был палим — Образ Комдэ стоял перед ним.
Если ветер листву колыхал,
Бедный Модан печально вздыхал:
«О Комдэ! Этот шорох листвы Мне твою поступь напомнил, увы!»
Если какая-нибудь газель В горную убегала метель,
«О Комдэ! — говорил он опять,—
Тут нет никого... Зачем убегать?»
Порой с исступленным хрипом в груди Бился он, зарываясь в песок.
«Модан,— кричал он,— не уходи!
На пляску ее полюбуйся часок!»
Что ни мгновенье, то новый смысл Речам придает воспаленная мысль.
Вот он из мира безумья идет:
«Комдэ! Ты видишь парус ладьи?
Меж нами не так уж много вод,
Чтоб я не решился сказать: «Приди!»
Вот он идет из царства ума:
«О Комдэ! Ну, скажи сама:
Если ты не стрелы острие,
То кто же вонзился в сердце мое?»
А иногда говорил он так:
«Зачем ты, Комдэ, у меня на устах?
Иди! Ступай своею тропой,
Сердце мое незнакомо с тобой».
То восклицал он невесте: «Комдэ1 Хочешь? Сгорим мы вместе, Комдэ?»
465


То вопиял: «Несчастие ты!
Ах, ледяное бесстрастие ты...»
То ползает он, а то воспарит.
То «да» все твердит, он, то «нет»
говорит.
Твердит он: «К чему нам совместный
путь?»
Рычит он: «Я пепел в твоем огне!»
Рокочет: «О, не забудь, не забудь!» Бормочет: «Не спрашивай обо мне...»
Прилив и отлив волненья его Души живых потрясали до дна.
Все кругом казалось мертво,
Слухом казалась сама тишина.
Мохнатые — стиснули клычья свои, Пернатые — клювы птичьи свои,
Чтоб не реветь и не рычать,
Чтобы не петь, не щебетать...
И вдруг — на поля, в сады, в леса,
И вдруг — по горам, по долам — везде
Птице-звериные голоса
Вырвались в крике: «Комдэ! Комдэ!»
Сто языков сливаются в хор,
Словно читает небесный простор
Чудесную книгу: «Птиц разговор»,
Что написал поэт Шейх Аттор.
Однако здесь эта книга книг В слово одно превратилась вмиг.
Все воспевало на сотни ладов Славное имя волшебницы той,
Которая, как сама любовь,
Даже в природе стала мечтой...
В такой-то невиданно-дивной весне Целый год прошел, как во сне.
Без пищи Модан проводил все дни, Себя потерявши, бродил все дни...
Сердце чернело, как старый ожог, Краска жизни сошла со щек.
Как утро, что в сладостной тайне его Единожды в сутки ласкает нас,
Дыханье касалось гортани его В двадцать четыре часа лишь раз.
Жизнь ли это? Нет, это смерть!
Вот его сердце: проверьте его!
Но в нем любовь голубела, как твердь, И в этом было бессмертье его.
Сказитель, поведавший этот рассказ И по пути вздохнувший не раз,
Тут улыбнулся, и повесть его В тоне своем обрела торжество.
Какой-то шах меж дерев и коряг Охотился как-то в болотных краях,
И вдруг откуда-то издалека Ароматом пахнуло слегка.
Был этот запах, как тонкая боль:
В ней отражалась скорби юдоль,
Теплый пепел загубленных дней, Сладость под горло идущей волны —
И столько власти было у ней,
Такое томленье близкой весны,
Что шах, загадки не отгадав, Навстречу ей полетел стремглав.
Каждый веющий ветерок Шептал о печали этих дорог;
Роза, встречавшаяся по пути, Пламенела, как рана в груди;
Трава, которую видеть пришлось,— Подобна ресницам с каплями слез.
466


Когда ж он заветного сада достиг.
Пение птиц пронзило, как стих,
Но в пении ста голосов Услышал он только горестный зов,
И зов этот в кущах, в кустах, на гряде Стонал и плакал: «Комдэ... Комдэ...»
Шах побледнел пред тайной ветвей.
Шах обернулся к свите своей.
«О! — говорит он.— Как тяжко томят Заросли эти и их аромат.
А эти рулады: «Комдэ... Комдэ...»
Сердцу вещают о тяжкой беде».
И нетерпением опьянен,
Коня на дыбы подымает он.
Не ощущая — топь или брод,
Не глядя — скалы, пропасть, вода ль,—
Скачет и скачет вперед и вперед,
Покуда у дерева не увидал:
Черный, иссохший лежит человек, Похожий на корень, которому век.
Одна голова торчит из земли,
А тело страдальца пески замели.
От этого зрелища вздрогнул шах,
Боль сверкнула в его очах.
Облако жалости ливнем слез,
Высохшим руслом реки понеслось.
Вот он сошел с коня своего И всем теплом огня своего
Этого мертвого окружил,
Губы его окропил вином —
И виноград по путям его жил Силой своей заструился в нем.
И вдруг, словно золото в темной руде, Явственно пронеслось: «Комдэ!»
Подобье улыбки на черных губах...
И снова дыханье он утерял...
Но понял тут потрясенный шах,
Что означает птичий хорал.
И так сказал соратникам он:
«Горем разлуки он опален!
Очи от мира он отвратил,
А эти, поющие в трепете крыл,
Повторяющие: «Комдэ»,
Горем объявшие долы его,
Все от рождения в нежном гнезде, Были питомцами школы его.
Так сколько ж веков опять и опять Несчастному надо было вздыхать,
Чтоб груди его могучий орган Птичьи песни мог изменить,
Сквозь хоровой протянуть океан Человеческой боли нить!
Ах, это имя звучит в ушах,
Душу мою измучило всю!»
И, сострадания полный, шах Обращается нежно к певцу:
«О светильник, гасимый грозой!
Чьею жестокой ты сломлен красой?
Кто она — та из прелестных подруг, Что омрачила навеки твой дух?
Надо прогнать твою вечную ночь! Может быть, я в состоянье помочь?»
Голос, который почти онемел,
А прежде оттенок бронзы имел,
467


Громом играл, водою журчал, Теперь, прерываясь, царю отвечал
И, наконец, подумай о нем,
Как о несчастном, палимом огнем!
Про деву Комдэ, про танец ее, Про царской ярости лезвие.
Вспомни, царь, о небесном суде: Позволь Модану увидеть Комдэ!
Шах прослушал этот рассказ,
Сам, как исторгнутый меч, разъярясь,
Если ж, держась за упорство свое, Милости ты не откроешь грудь,
И, зычно кликнув гонца своего, В Индию тотчас отправил его.
Ржавчина сгложет твое бытие,
Дух твой зеркальный затянет муть!»
И дни и ночи скакал гонец, Покуда письмо довез, наконец:
Едва лишь гонец доставил письмо. Как тут же узрел безумье само.
«О ты, которому прозвище —вихрь! Жестокость — имя деяний твоих.
Оно диктовало такой ответ: «Разве у гордости воинства нет?
Как жаль, что честь благородных людей Попрана гнетом твоим, злодей!
Пока голова моя, зренье и речь Находятся на сохраненье у плеч,
Спесью надутый, для чести венца Ты погубил искусство певца,
Не то, что Модану — даже звезде Не увидать никогда Комдэ!
К которому и свой и чужой,
Как к солнцу листва, тянулись душой.
Нет, не таков характер царей,
Чтобы краснеть пред ошибкой своей:
Если бы, глупым тщеславьем горя, Я и представил, что будто бы он
То, что скажет шахский язык — Станет крепким, словно ярлык!
Был неучтив к величью царя,
То разве виновен тот, кто влюблен,
Ты же, не знавший закона сего, Не шах, но нищий скорей всего.
Что пламень любви из него исторг Не столько вежливость, сколько восторг?!
И я говорю: осторожней будь!
На крайне опасный вступаешь путь!
Знает весь мир, что безумье в крови — Высший закон настоящей любви.
Кровью пахнет пыль пред тобой,
К миру взываешь, но вызовешь бой!
И только высокомерье твое Любовь отвергает его и ее.
Давно сокола моей скуки скулят... Заржавело зеркало, но не булат!..»
Скажи, если мудрость твоя велика: Разве царь не глупее глупца,
Утром, когда в кровавом чаду Двинулись бурей орда на орду,
Если, боясь впустить мотылька, Тушит он свечи в покоях дворца?
Взглядом кровавым на битву смотря, Грозно стояли оба царя.
468


Была их ярость опьянена Запахом боя, как паром вина.
Ибо не может и быть того.
Чтоб честь не праздновала торжество!
Земля забыла, что в небе бог, Голос мира навеки заглох.
Каждый, кто помогает другим, От гибели охранен судьбой.
И даже солнце, светящее всем,
Надело, казалось, воинственный шлем.
Большая звезда сияет над ним, Счастье его озаряя собой.
Грозных карнаев звериный вой, Рокот фанфар, барабанов бой
Всюду, где высится счастья дворец, Слабым открыта дорога к нему.
Трубу Исрафила в конце концов Лишил и надежды издать свой зов.
Но если в нем заперся гордец — Мрамор его погрузится во тьму.
От конского ржанья, от рева слона, От блеска меча, от грома щитов,
О, вознесенный игрою судеб,
В небо воззрись, если ты не слеп.
Черная тень, что глухая броня, Окутала облик судного дня.
Стрелам горя мишенью ты стал: Кольчуга твоя не защита тебе.
Жилищем луков стали поля. Небытие, луга пепеля,
Сладкой целью для мщенья ты стал: Птица ночная кричит о тебе.
Ринулось тучей пернатых стрел,— Ветер от встречи с ними свистел.
Упоенный высокой мечтой, Повесть доканчивает поэт.
Страшнее ужаса • не обрести! Мозг выпрыгивал из кости...
Новый шах под счастливой звездой Мир огласил громозвучьем побед.
Гладкий меч зазубренным стал, Волны крови, как гребнем, чесал.
Эта весть до Модана дошла, Точно дыханье тумана, дошла,
Но злоба одних и гнев других Еще не остыли. Бой не затих.
И пробудила его она,
Как черную землю будит весна...
Поле, изрытое в этом бою, Посыпало прахом главу свою,
А что Комдэ? А Комдэ жила Только тем, что роза цвела.
Но некому было оплакивать прах:
Все плакальщики полегли на полях...
Каждый миг наслаждалась Комдэ Счастьем в свежей ее красоте.
Поведавший нам о битве поэт В этом месте сказал о том,
Взглянет на розу — и взгляд светлел. Влагой обрызнет — и взор ее пел.
Что будущего у тиранов нет,
Кроме разгрома в сраженье святом,
И девушка в танце кружилась вокруг, Вся расцветая, как вешний луг...
469


Шаха душа между тем смущена Думой о верности наших невест.
«Комдэ! Комдэ!» Но кто же она?
Такой ли уж это ангел с небес?
Модан живет мечтою о ней,
Он предан ей до смертного сна,
Он пылью стал у ее ветвей.
Но помнит ли о Модане она?
И вот великий и мудрый шах Решается на опасный шаг.
Из верных слуг своих выбрал он Такого, что сердцеведом рожден.
Всеиспытующий этот ум
Нахлынет на девушку, словно прилив,
Чтоб выведать тайну девичьих дум,
О смерти Модана ей сообщив.
Итак, отправляет могучий шах Слугу с ядоносной чашей в руках.
И тот слуга покорно пошел,
Все улицы, словно пыль, обошел
И, преданностью к властелину горя, Горько плакал, так говоря:
«Я из пустыни печали иду.
Оттуда, где грохот стали, иду!»
И пел он песни о битве той,
В которой кровь лилась через край:
«Там бездна встретилась с высотой,
Там встретились ад кромешный и рай».
И слушали страшные эти стихи Женщины, дети и старики,
А так как сумятица всюду проста,
То песня летела из уст в уста.
Комдэ, пробужденная шумом от сна, Услышала песню о битве царей.
И бурей желаний оглушена, Набросила шаль свою поскорей
И, точно свет из фонаря,
Вышла к лазутчику, так говоря:
«О, гонец боевой, подожди!
Песни свои не пой — подожди...
Раз о Модане имеешь весть,
Меня этой вестью не обходи.
Поведай, друг: что ты знаешь о нем? Сердце мое изошло огнем».
Лазутчик глубокий вздох испустил: «О Комдэ! Не лишай себя сил!
Есть невеселая весть у меня,
Новость тяжелая есть у меня.
Где раздобыть надежды зарю? Спокойствию, друг, научи меня ты:
Если скажу — от боли сгорю.
Смолчу — расплавлюсь от немоты.
Страдалец, что назывался Модан... Совсем недавно скончался от ран»..
Странник вымолвил эти слова,
Губы успели сомкнуться едва,
Как исказился девичий лик,
Краску жизни утративши вмиг.
Клубы дыма из сердца ее Душу вынесли в небытие,
Тело же вздрагивало без сил Трепетно, точно в танце «бисмил».
Когда очнулась, объятая тьмой,
В полубезумье рванулась домой,—
Там, в кувшине, потерявшая стыд, Лживая роза ее стоит.
У бедной Комдэ разрывается грудь. Белее белого стала она.
470
■тм


И все же: как ей на розу взглянуть? А что, если вдруг опала она?
Если утратила венчик свой,
Сникнув старушечьей головой?..
После весны, что роняла цветы, Взгляд на осень кинешь ли ты?
Или светильник, который погас, Может ли притянуть твой глаз?
Как же на розу взглянет Комдэ?
С ее увяданьем увянет Комдэ.
Но и томиться нельзя без конца, Скорей бы объяла смертная мгла.
И вот, чтоб увидеть цветок без венца, Комдэ ресницы свои подняла.
Свежая роза апрельских дней Пышной звездою сияла пред ней.
И вновь ощутила дыханье Комдэ, Будто вернувшись издалека.
И снова благоуханье Комдэ Стало кружиться вокруг цветка,
Сливая в дивное колдовство Свой аромат с ароматом его.
Сначала была она изумлена.
Но взор ее мгновенно прозрел:
«Этот посланец,— сказала она,—
В свисте своих ядовитых стрел
Мою любовь до самого дна,
Верность мою испытать хотел.
Но горе орлице, что, услыхав О гибели своего орла,
И зная, что это не сон, а явь,—
Тут же на месте не умерла!
И скажет верность: «Комдэ, пойми: Орла ты не встретишь нигде, пойми!
Но если, утратив судьбы своей нить, Ты еще в состоянии жить.
То я отныне тебе не родня:
Мне плакать придется до судного дня,
Жертвой Модана придется мне стать, Уйти из этого дома скорей...
Ты же, которая ветру подстать, Можешь сидеть у своих дверей...»
Комдэ этой речью потрясена:
В чем же любви ее существо?
Поистине: ведь не знала она,
Кроме верности,— ничего!
Н потому-то случилось то,
Что не могло не случиться с Комдэ:
Скошена налетевшей бедой,
Пала мертвою птицей Комдэ.
От этой вести гонец обомлел.
Душа его изливала стон.
Сперва побледнел, потом посерел, Подобно линяющей краске он.
Пред шахом своим он на землю пал, Ласки его не приемля, пал...
И гневный блеск безысходных слез Великому увидать пришлось.
А те, кто царя окружали кольцом, Молча стояли с черным лицом:
Сердце трепещет птицей в кустах, Дыханье замерло на устах.
Седой и старый не по летам,
Нищий Модан присутствовал там.
Далекий от радостей, вслушался он В гул, плывущий со всех сторон.
Самой глубокой бездны страшней Верность явится перед ней.
471


Когда ж услыхало бездушье его То, что услышали уши его,
Когда осознал он беду до конца, Мертвой увидел Комдэ свою,—
Ликом он стал бледней мертвеца,
И это был конец бытию.
Смерть Модана у всех на виду Породила другую беду:
Вторично молния, вызвав дым, Собранию нанесла удар;
Вторично ветер подолом своим Над грудою пепла взметнул пожар:
Шах, у которого в жизни его Не оставалось уже ничего,
Шах, который сам же послал К девушке той, прекрасной, как лал,
Ядом жалящего гонца,—
Шах этот в дикое бешенство впал.
Голая грудь от муки его Ногтями истерзана, будто львом.
Великолепные руки его Искусаны, будто волчьим клыком.
Нельзя было полы и воротник Угадать в лохмотьях царя.
Черная кровь катилась из них Каплями черного янтаря.
Когда ж, наконец, от его чела Отлетела безумия мгла,
Сам над собою свершил он суд:
«Не разлучим же эти тела:
Два примера верности тут,
К одной могиле их принесут.
Когда же уложат обоих в ряд,
Рядом заживо лягу и я.
Пусть в их руках мои руки горят. Вправе они покарать и меня.
Вправе мщеньем упиться своим,
Лежа в могиле с убийцей своим».
От этого страшного слова вмиг Будто землетрясенье стряслось:
Горестный плач... мучительный крик... Вопли... стенанья... потоки слез...
Но черное горе собранья всего
Не в силах — увы — изменить ничего:
Посмеет ли кто поступить не так,
Как приказал всемогущий шах?
Но тут собрался совет мудрецов, Который все таинства мира постиг.
И воспарил их старческий зов Во всемогуществе слабости их.
И голос мудрости раздался И стал, как тонкий фарфор, высок:
«Да будет жертвой вселенная вся За единый твой волосок!»
И так сказали еще мудрецы:
«Эти двое — не мертвецы.
Дивись, о шах, наук новизне:
Оба они в дремоте,' в полусне!
Небытие не сразило их,
Дремлет юная сила в них.
Так если прикажешь, великий шах, Мы вытянем дремлющей силы нить,
Чтобы огонь заблистал в очах, Которых, казалось бы, не воскресить.
Но если откажешь, то должен знать, Что вместе с тобой в могилы сойдут
Не только родные, не только знать,- Не только войско, стоящее тут,—
472


Но заживо гибель свою найдет Весь до единого твой народ!..»
Итак, по приказу, что отдал шах,
В бане был разожжен очаг.
На жарком полу расстеливши ковры,— Подобных светозарным цветам,
Комдэ и Модана оставили там В нежной позе любовной игры.
И час проходит. Другой пошел.
Всё нагревается в бане пол.
И вот зазвучала тонкая нить Как бы солнечного литья:
Жизнь явилась их навестить Из безнадежного небытия.
Пламя сердца корнем своим Кверху взметнуло дыханья дым.
Когда же зеницы омыла слеза,
Мертвое слово посеребря, —
Комдэ и Модан. открывши глаза,
В объятьях друг друга узнали себя.
Да... Не часто, по правде сказать,
Как это чудо ни назови,
Людям приходится наблюдать Воскресенье разбитой любви.
Цветком они стали? Звездой среди тьмы? Разве поймешь, чем становимся мы?..
*
Таков рассказ об орлице-Комдэ, История про Модана-орла.
Сгорев дотла в окрыленном труде, Тут сказка радостно умерла.
* * *
Как драгоценный слиток золотой,
Вот пахари стоят. И ты постой
И погляди: дневной наш свет — они, Лучи, которым смерти нет — они.
Они, как вздох беспомощны,— и все ж Ты в них цветенье сил живых найдешь.
Приди на поле в час дневных работ,— От изумленья ты раскроешь рот:
Все диво здесь, все — поиски, затем,
Что на земле нет жизни без затей,
Без поисков... Страсть пахаря одна: Любить зерно, лелеять жизнь зерна.
Ужель иначе он не может жить?— Собрать зерно и птицам предложить.
Где есть цветы, там есть всегда пчела, Где выгода — нет алчущим числа.
Но рыбам от воды не убежать,
Но сердца от мечты не оторвать.
О хлеб, ты — труд, и слезы, и тоска! Бродили люди в поисках куска
И опускались, бросив дом и кров,
На дно морское, в недра рудников.
И властелин обманывал дехкан,—
На то ему язык лукавый дан.
Ты жемчуга извлек — меняй на хлеб! Ты золото извлек — меняй на хлеб!
А немощен? Так руки протяни,
Моли, в мольбе аллаха помяни.
31 Антология таджикской поэзии
473


Ты вырастил зерно? — возьми одно! Дехканин сеет, и дехканин жнет,
А урожай — богатому отдай! Грозы внезапной отовсюду ждет.
Богатство есть?—так можешь пить и есть. Малейшая травинка — и она Поэтому на свете ложь и лесть. От молнии нигде не спасена.
* * *
Виденье видел я вчера и понял: это ты!
Ресницы, словно вечера... Я понял: это ты!
Когда я ухо приложил к дверям своей души,
Услышав голос серебра, я понял: это ты!
«Ты много мыслишь о себе!» — тот голос говорил.
О тень адамова ребра! Я понял: это ты!
Вся суть моя — свидетельство явленья твоего!
А я... Прошла моя пора... Я понял: это ты!
И вот уж, зеркало держа пред инобытием,
Сейчас у смертного одра я понял: это ты!
Когда сказала ты «прощай» — не верил я тебе.
Я думал: это лишь игра... Не понял... это ты!
Когда ж почувствовал Бедиль, что слева, здесь, в груди Обуглившаяся дыра, он понял: это ты!
Изречения
* * *
Кто не постиг в совершенстве какое-нибудь ремесло, —
Не жалуйся тот аллаху, что в жизни ему «не везло».
* * *
Коран остался кораном. Но ведь и коран — хлам,
Если проклятый суфизм предал религии храм.
Лень, обжорство, бесстыдство, скаредность и любострастье, Ханжество и властолюбье — таков ты ныне, ислам!
474
ЯаШ


* * *
Пытливый ум прижат к земле, увы! Не в силах приподнять он головы. Но лишь ступенька знания меж ним И тайнами небесной синевы.
* * *
О сан ученого, я чту тебя в согласье с нашим веком.
Но все ж не хочется мне быть ни попугаем и ни эхом: Свидетельство лишь двух ослов — и сразу признан ты ученым. Так будь уж лучше, милый мой, ты просто человеком.
* * *
Ты, не трудясь и не имея цели, Желаешь жить в довольстве и веселье И предопределением зовешь По существу... безделье.
* * *
Рабство привычек преодолей.
Веры канон — пустой талисман. Заносчивый ум в голове царей Тускло мерцает, как свет фонарей.
* * *
Деспоты! Тленны ваши дела.
Слава бессмертия вам не дала: Огонь взвивается ввысь, но гаснет И выгорает дотла.
* * *
Таков итог: вся праведность корана В руках властителей — подобие капкана. Их «справедливость»—нищих уравнять... Притом с лихвой для своего кармана.
31*


ДЖУИАЙДУЛЛО хозык
(Убит в 1 8 34 г.)
* * *
И райское мне древо ни к чему, и райского не надо родника.
Стан-кипарис я лучше обниму,— о сладостных устах моя тоска,
Земное совершенство нам дано — поэзия свидетельство его.
Оружие стиха закалено,— и более не надо ничего.
От прежних мы поэтов далеки,— я образцов готовых не беру,
Заранее написанной строки
не надо пробужденному перу.
Нам собственная слава суждена: заимствуя чужое,— не греши.
Стихи мои — сосуды для вина,
наполню их от собственной души.
Не думал я чужою головой,
к подачкам на пирах не привыкал:
Нам, алчущим поэзии живой, не надобны бутылка и фиал!
Нанизывай жемчужины-слова...
Да надо бы заимствовать сперва
Беспамятное сердце без тревог и золотом набитый кошелек!
* * *
Я разве дичь убитая? — О нет!
Еще не приторочен я к седлу. И кровь моя не пролита, о нет,— не обагрила воина полу.
Так почему же взору моему
нельзя полюбоваться цветником? В моем углу безвестном почему я лишь о горе думаю людском?
476


Мне душу окровавило навек позорное бесчестие людей.
В поту и в униженье человек исчезнет ли из памяти моей?
Когда я весь дрожу, сходя с ума, советчик успокоит ли меня? Ведь мусором и пылью не задуть, не задушить цветение огня!
Скажи, мудрец, когда же я пойму, что время справедливости придет? Что низкий возвеличен не навек:
как поднятая ветром пыль падет!
О неужели же, боясь огня,
безумный мотылек разлюбит свет? ' Ведь раны, чтобы жечь могла меня
больнее, чем разлука с другом,-^-нет.
Хозык еще не знал весны- своей,— чем молодость Хозыка помянуть? Единственный тюльпан его полей — кровавая, истерзанная грудь!


АХМАД МАХ ДУМ ДО НИШ- (КАЛЛА)
(1827 — 1897)
Во славу Санкт-Петербурга
Нет, это не земля — седьмое небо это:
Тут что ни здание — звезда или комета!
Не знают темноты здесь ночи, — словно дни... Тут светом в пузырях проезды освещают,
А люди от светил себя не отличают.
Столь дивны и чарующи они.
* * *
Мне говорил один мудрец, что шаху 1 Приличествует по его размаху
Дворцовые открыть широко двери Для тех, кто сведущ в красоте и вере:
Философу, во-первых, ибо он Глубинами познаний умудрен;
Врачу затем, чья колдовская сила Одним дыханьем счастье приносила;
1 Стихотворение это — своеобразная форма критики под видом личной жалобы и славословиястихотворение направлено против эмира бухарского. ’
478


Затем за врачевателем идет Провидец будущего — звездочет;
Потом певец, которого мы ценим За то, что душу облегчает пеньем;
Потом писец, чья сладостная вязь Между людьми установляет связь;
И наконец поэт, что дивной песней Нас приобщает к высоте небесной.
Наличие любого из людей,
Подобных этим, — украшенье царства.
Властитель! Их душою овладей —
И ты добьешься возвышенья царства.
Ведь ясно для раба и для царя,
Что дар людской дороже янтаря,
И никакое серебро и злато Не будет здесь достаточною платой.
Так почему же молча ты глядишь На то, что твой слуга Ахмад Дониш,
Который — и мудрец, и врачеватель, Который — и писец, и прорицатель,
Тот самый ослепительный Ахмад,
В чьем дивном пенье соловьи гремят,
Что гением поэта обладает,
В твоей стране, как нищий, прозябает?
Зачем все дни его омрачены?
Зачем от горя взгляд его тяжел?
И отчего огни его черны,
Тогда как бел его литой котел?
Зачем бесстрастно смотришь ты, эмир,
На то, что возмущает целый мир?
Я средь поэтов — голос боевой!
Кто одолел меня певучей речью?
Средь мудрецов слыву я «головой»,— Какая мысль не шла ко мне навстречу?
Орла превыше и мудрей змеи,—
Во мне кипят могущества мои.
Но если стал я нищ — не диво это!
Суди царя по бытию поэта.
Аделине Патти
Вот легкою стопой, чуть приподнявши платье, Венерою в мехах идет актриса Патти.
Все замерло, она лишь бровью повела —
И звуки полились по золотой палате...
И мы вздохнули все. Вдруг трепет серебра Из горла соловья, на сладостном раскате,
Пронесся по толпе, как по ночным садам...
А сердце гурии гремит сердцам: «Пылайте!»


ШАМСИДДИН МАХ ДУМ ШОХИН
(18 5 7—1 8 9 3)
Из предисловия к книге «Подарок друзьям»1
У жалобы моей пределов нет,
Затем, что у морей пределов нет.
Но я молчу. Не всякому суметь Из золота преобразиться в медь —
А мне судьба такая суждена!
(Ведь песнь моя к дворцу присуждена).
Владыка мой любезен на словах,
Но яд его я вижу, как аллах.
В глаза он хвалит всячески меня,
Но я сгораю от его огня.
Мы оба знаем: понимает он,
Что я его душою не пленен,
Что хоть ему я струнами служу,
Как на невежду на него гляжу;
Что думаю: «Ты, восседая тут,
Не разберешь, где барс, а где верблюд».
Он дарит мне и молоко и мед,
Но кровь мою оплатою возьмет.
Ударьте в поученья барабан,
Учась у злоключенья моего.
Увы! «друзья» зыбучи, как бархан,
И вероломство — «дружбы» существо.
Поэтому в песчанике не сей,
Не ставь шатра у зыбких берегов,
Не ожидай же помощи «друзей»,
Как ты не ждешь подмоги от врагов.
У двух «дружков» единая тропа —
Всё так. Но говорю вам, не шутя:
1 В этом отрывке, направленном, как и стихотворение «Нет худшего «порока» в наше время...», против бухарского эмира, Шохин прибегает к иносказаниям, раскрывая фальшь дружбы эмира с поэтом.
480


Он, как ребенка, пестует тебя. Но кошкою пожрет свое дитя.
Пройдись по «дружбе», подобрав подол, Иначе станешь одинок и гол.
Для будущего прошлое лишь мост. ,Я видел горе —ты счастливым будь!
Еще есть поученье у меня: Земное благо — только западня.
Поэтому завет мой очень прост,
И ты его, мой правнук, не забудь:
И ты ловушки этой берегись:
От легкой жизни сразу отрекись!
Иных земля еще не знает мер... Да будет поученьем мой пример!
*
* *
Нет худшего «порока» в наше время, Чем умудренности святое бремя.
Когда туман объемлет кругозор, Когда дурман сплетает свой узор,—
Не наживешь иного, кроме зла,— Не мудреца ведь чтут здесь, а осла.
Теперь-то и подняться над землею Туда, где нет «небес» над головою.
Лети ж, мудрец, премудрою совою Туда, где нет «небес»1 над головою:
Быть может, в этом сказочном краю Развеешь думу скорбную свою.
Ужель, Ширин, до самого до гроба Ты будешь гнать Фархада-рудокопа,
Чтоб он добыл богатства Бесутун? Ужели, царь, из этих лирных струн
Киркой, о камень скорби заостренной, Я должен извлекать глухие стоны?
Или душа поэта такова,
Что может преклоняться, как трава?
Или Шохин не означает «сокол»?
А стих его не залетел высоко ль?
И обаянье голоса его
Волшбой не пристыдило естество?
Иль похвалы ему не расточались? Иль «небеса» над ним не издевались?
Нет, унесу свой одичалый вой Туда, где нет «небес» над головой!
Чего ж еще ему осталось ждать? Так вознеси свою соколью стать
Теперь, когда угрюмое ненастье Заставило забыть меня о счастье,
Любой тропой, хотя б и роковою, Туда, где нет «небес» над головою!
1 Под «небесами» здесь подразумевается бухарский эмир.
481


* * *
Никто из мудрецов с тобою не сравнится!1 Не девять ли небес — одна твоя страница?
Я прочитал сейчас твой славный «Наводир»
И понял, что пора былому устраниться.
Пускай глупец Афзал равняется с тобой, — Верблюду барабан его поэмы снится...
А ты? Твой кащдый стих, как песнопенье сфер, А каждый образ твой, как полночью зарница.
* * *
Опадут шипы разлуки — не горюй!
Словно снег, растают муки — не горюй!
Даже самое жестокое страданье Время примет на поруки — не горюй!
Ведь за каждою печалью бродит радость — Рок приложит к ране руки. Не горюй!
Всадник гонит деревянный шар по кругу — Не дрожи, как шар на круге: не горюй!
* * *
Вчера пришла ко мне, смеясь, причудница моя, Агаты мускусных кудрей свивались, как змея;
Сердца крадущий взор сверкал, к погибели маня. Один подвижник говорил, тоскуя и стеня:
<Ю этот стан, и смех, и взор, исполненный огня!.. Прощай навеки, подвиг мой, нет веры у меня!
Мне вера запретила пить, но я люблю вино,
Хотя молитва иногда меня влечет равно.
1 Отрывок из касыды во славу Ахмада Дониша.
482


И сердце рвется пополам, сомнения полно.
Но вот приблизилась она — и помню лишь одно:
Лишь этот стан, и смех, и взор, исполненный огня!.. Прощай навеки, подвиг мой, нет веры у меня!
Аллах! Колец ее кудрей рукой касался я,
И поминать теперь творца — творцом заклялся я.
Бежал от разума и в плен безумью сдался я.
Всегда, всегда твержу лишь то, чем истерзался я».
Когда-то был святой отец Шохином уязвлен.
Он говорил мне: «Ты забыл и веру, и закон!»
Но высшей мудростью теперь отшельник вразумлен, Увидел этот взор и стан — и сам теперь влюблен:
«О, если кудри таковы, и страсть — ожог огня,
То, подвиг мой — прости, прощай, — нет веры у меня!»
* * *
Я самоцветы слов собрал, чарующие всех,
На нить я перлы нанизал, волнующие всех.
Но что мне в том, когда навек я завязь, а не плод, Когда мне розой не цвести среди садов утех.
Случалось: чтобы на глаза не наступали мне, Ресницами я землю мел, — пройди, мол, без помех,
Но на слова мои в ответ им жаль и бранных слов. Случалось: на себя я брал не мной свершенный грех.
Хоть время сделало меня великим мудрецом.
Но не было в моем пути ведущих к счастью вех.
Существованье завершит мне ночь небытия,
Над прахом вырастет трава — ив этом весь успех.
Что стоит наша суета! Покоя не стяжав,
Сраженный смертью, пал Шохин, остановив свой бег.
483


* * *
Пускай навеки я в кольцо ее кудрей зажат,
Я самых вольных из людей счастливей во сто крат.
О, как я сердце оторву от лика твоего,
Когда в разлуке я грущу, когда свиданью рад!
Узла души не развязать без помощи твоей.
Как без тебя мне розы рвать, входить в цветущий сад!
Не гневайся, о роза роз, на жалобы мои —
Ты знаешь, песен соловья уныл старинный лад.
О, как тюльпанолицых дух безжалостно жесток!
Он так жесток, что мир нам стал тягчайшей из отрад.
Нарциссы глаз, над вами бровь, как совершенства знак, — Живая сказка мудрых книг — неповторимый взгляд.
И если вижу я тебя, не надо мне садов,
Душисты розы щек твоих, а стройный стан — шамшат.
* * *
Красавица, от глаз твоих покоя нет душе моей,
Мне снится твой алмазный лик и шелк рассыпанных кудрей.
Я ранен стрелами ресниц, кинжалами бровей пронзен.
Мой ангел, мой прелестный враг, раба плененного убей!
Сказал я: «Исцели недуг — любовь измучила меня!»
Она в ответ: «Терпи, мой друг, до дна отравы кубок пей».
Кому испить хоть раз дано уст искрометное вино,
Тот будет до скончанья дней во власти сладостных цепей.
Пленяет нежною игрой меня красавиц юных рой,
Но сердце предано одной, не слышит ласковых речей.
«О чем мечтаешь ты всегда?» — она спросила у меня.
В ответ я: «Разреши, молю, коснуться до фаты твоей».
«Я слепну от пролитых слез, что зренье возвратит очам?» Она в ответ: «Пыль тех дорог, где виден след ступни моей».
484


***** #:**;#:*к*к**
Сказал я: «Бедный пленник твой, томлюсь в силке душистых кос, — Взгляни — я оплетен кольцом душистых, шелковистых змей.
Я стал подвижником любви, земные блага я отверг,
Тебе, любимая, служу, изнемогая от скорбей».
Шохину на пиру любви досталась соль пролитых слез.
Стихи печальные его теперь — забава для людей.
* * *
Ты наши жизни в плен берешь — мы за тобой идем вослед, На ясный день твой лик похож, от глаз твоих исходит свет.
Тугие косы заплела, черней вороньего крыла,
Ты смертных всех с ума свела, — о пери, ты источник бед!
Скажи мне, кем ты рождена, кому ты в жены суждена?
Ты, словно гурия, нежна, тебе подобной в мире нет.
В Египте древнем сладок мед, но слаще меда дивный рот, Румянец на щеках цветет, зари весенней алый цвет.
Печально на душе моей, терплю я муку много дней. Страдальца, пери, пожалей, дай мне услышать твой привет!
Я — мотылек, сгореть хочу, лечу на яркую свечу.
Тебе я жизнь свою вручу... Погибну я во цвете лет.


АБДУЛЬКОДЫР САВДО
(1823— 187 4)
* * *
О сердце, видело ты толк от упований? — Нет! Давали саженцы плоды в садах мечтаний? — Нет!
Искало, сердце, друга ты все долгие года, Искало друга, — не нашло, плодов исканий нет.
Так не надейся на меня, советчик бедный мой. Иль ты видало правоту моих деяний? — Нет!
И на вопрос моих друзей я б отвечал одно: Хочу сокровища любви, — иных желаний нет.
Отшельником давно я стал, — зачем безумцем слыть? Сама печаль я, но светлей моих страданий нет.
Ханжа из жизни создает лишь стойло для ослов, Он по делам своим — осел, глупей созданий нет.
Есть заповедные врата возлюбленных, Савдо.
Ты об иных вратах мечтал среди скитаний? — Нет!
486


О снеди1
Коль в полдень станет жирный плов настольным украшеньем — Померкнет пред его красой полдневное светило.
Кружит, как ястреб, голод мой над жирной куропаткой, —
В степи подноса ей спастись весьма бы трудно было.
С утра, едва раскрыв глаза, ты хлеб в чаю купаешь,
Но сам купаться не спешишь и не хватаешь мыло.
Разорвано на сто кусков, как на пельмени, сердце,
Жужжанье мух сладчайший вкус для многих отравило.
Обвиты косами лапши, томятся баклажаны,
Хозяйка даже их сердца заботой полонила.
Луна и солнце, день и ночь — в печи небес — два хлеба,
Но недостойных, небо, ты из года в год кормило.
На шее ложки, точно плащ, лахчак вином обрызган.
К чему солонка, если жизнь все вдосталь посолила!
Блистаньем раковин морских пленяют взор пельмени,
Чтоб вилка друга — не врага, — как жемчуг их ловила.
Томленье голода смири перед шурпой кипящей,
Не нужен вертел языка, и так хватает пыла.
Мурлычит чайник и ворчит, — чай учит красноречью.
Без чаю лучший краснобай — немее, чем могила!
О блюдах1
С тех пор как я небытие сменил на белый свет, На щеки хлеба я гляжу и в ужин и в обед.
Яичный плов приятен мне, о незабвенный вкус! Приготовления секрет открыл мне повар-дед.
1 Пародийное стихотворение.
487


Я не обжора, — плов, да чай, да сливки дважды в день... Горох я уступаю вам, он мне приносит вред.
Лежит дорогами лапша, — куда по ним приду?
Что принесет охотник мне, за мной идущий вслед?
Не разожжет мой аппетит сухой холодный рис,
Я по-иному сотворен: я старый пловоед.
Пельменей яростный задор — безумие мое.
Самбус! Мне зеркало души твой отразит портрет!
Ушки мясные, глухи вы к стенаньям кипятка.
Поторопись, хозяйка, я — не жалкий дармоед!
Я добродетелен, как хлеб, учитель мой — гуляш,
Я за весельем не гонюсь, с рожденья — домосед.
Яйцо и сахар — вот Лайли, я — преданный Маджнун. Ширин — варенье, я — Фархад, храню любви обет.
Я — друг сластен, наперсник всех, кто любит пировать. На этом крепко я стою, кто ест — тот мой сосед.
И попоститься бы непрочь, в смиренье знаю толк,
Да что поделаешь? Еда мила мне с детских лет!
Барашек жирный гонит сон от жадных глаз Савдо,
Шлю приглашенье на обед... едва блеснет рассвет.
* * *
Говорю: стала жизнь моя небытием без тебя.
Отвечает: «Ну, что за беда, проживем без тебя!»
У дверей кабака станет прахом моя голова, —
Я, бродяга, найду ли дорогу в свой дом без тебя!
О, дарующий жизнь музыкант, дай приникнуть к устам, Я бы ожил на миг, ведь дышу я с трудом без тебя.
Правда, знаю я средство продления жизни моей:
Это кудри твои, — брежу их завитком, без тебя.
488


Если есть у меня хоть немного богатства души. —
Все любимой отдам. Все отдам! Что мне в нем без тебя?
По заслугам любой от тебя получает ответ,—
Ты — царица стиха, но посланье прочтем без тебя.
Утопаю в грехах, но надеюсь на милость твою, —
Чем я был бы в греховном бессилье моем без тебя!
Кто к разлуке привык, чье пристанище вечная скорбь, Тот покоя достиг, — не грустит ни о чем без тебя.
Благодарности мед, сладость гордой немой нищеты Тот изведал, кто был твоим верным рабом без тебя.
Я хотел повторить полустишие милой моей,
Но несчастный Савдо не владеет стихом без тебя.
Те слова, что сказал я в начале касыды моей,
Повторю: стала жизнь моя небытием без тебя.
* * *
Чья воля движет на земле насилья раскаленный меч?
На полдороге Искандар сложил перед препоной меч.
Разгул и своеволья хмель — родные братья меж собой.
Но в добрых дружеских руках не страшен обнаженный меч.
Богатый опытом мудрец не ищет суеты мирской,
Не разукрашенный ничем нам служит обороной меч.
Пучком душистых алых роз в руке прелестницы младой Влюбленным кажется порой их кровью обагренный меч.
Уроков жизни никому не избежать на сей земле, — Точильщик-время точит нас, как точат затупленный меч.
Зевает пьяница, томясь: опохмелиться бы ему!
Так жаждет крови вновь и вновь врага неутоленный меч.
Тот, кто оторван от людей, существованья не лишен, —
Под тяжкой ношею согбен, как старый искривленный меч.
32 Антология таджикской поэзии
489


Не поддавайся ласке тех, кто с виду благостен и чист, — Как в тихом омуте вода — блестит в ночи бессонный меч.
Смутьянов тайных берегись, ведь небосвод — придет пора — Разрежет месяц молодой — ночной посеребренный меч.
Не по душе Савдо хвала ничтожных и дурных людей, — Коль камень плох, как ни точи: не блещет замутненный меч.


СО МИ БУСТОНИ
(Умер в 19 0 8 г.)
1
I
*
* *
Не ласков небосвод, — спеши, используй каждый миг. Внезапной на своем пути преграды берегись.
Глаза сетей прельщают птиц, заманивают в плен, — Открой глаза и оглянись, засады берегись.
Не знаешь разве, что уйдет недолгий твой успех? Сменяющей отрадный миг досады берегись.
Цветенья мимолетен блеск — увянет пышный сад, — Дыханья бури в ясный день и града берегись.
Любовь и счастье — краткий сон, возврата нет ему. Беспечный, мимолетных встреч услады берегись.
Богатством праздным не кичись, — изменчива судьба. Минует осень. Зимних дней, прохлады берегись.
Ты отнял у Соми покой, унес из сердца свет.
Ах, в сердце сумрачном своем разлада берегись.
32*
491


* * *
С тех пор, как зодчим возведен лазурный купол над землей, Судьбой на голод обречен, лишь кровь свою ученый пьет.
Крылатый конь, скакун лихой подков златых не получил, Меж тем по улицам осел в парче и в бархате идет.
Своею кровью будешь сыт — судьба сказала мудрецу,
Меж тем безмозглому глупцу несут на стол вино и мед.
Кто сердцем и умом высок, того преследует беда,
Меж тем насильнику в шелках — от неба тысячи щедрот.
О время, как порочно ты, как мерзостны твои дела,
Когда кровавому шуту ты отдаешь под власть народ!


Т АШ ХО дж А АСИРИ
(Умер в 19 15 г.)
Что такое человечность?
Ах, что такое человечность? Путь к свету, на восток, держать.
В узде времен коня мгновенья — как ни был бы высок — держать.
Во всяком даже малом деле хранить зерцало чистоты И в самой малой доле сердца извечный огонек держать.
Быть вечно устремленным к правде, восторги другу посвятив,
Его в груди своей безмерной, а вовсе не у ног держать.
Разлиновавши книгу правды одной сетчаткою прямой,
Ячейку безупречно-ровной и вдоль и поперек держать.
Алмазу взора придавая росу туманную стыда,
Для окружающих — стыдливость глубоко между строк держать.
В миг испытанья шлем терпенья надеть на скорбное чело,
Чтоб ледяною волей душу, как холодом поток, держать.
Как пальма, простирая тени на всех уставших от пути,
Себя в саду цветных растений, как серый стебелек, держать.
Всегда стараться быть свободным от двуединости души И, сладких слушая монахов, на языке замок держать...
493


Увы! От этих лицемеров, изображающих святых,
Ты никуда не удалишься, нигде не скроешься от них.
Уйди по-львиному в пустыню иль в камышах найди свой кров — Растянут черной паутиной религиозный их покров.
Но ты, о друг мой, с недоверьем на это рубище взирай, — Пираты в океане веры! Грабители у входа в рай!
Пускай на теле власяница — в дому румийская парча.
О, если б можно бы омыть их водой холодного меча!


САДРИДДИН АЙНИ
(Родился в 1878 г.)
Марш свободы
{На мотив «Марсельезы»)
1
О рабы! Подымайтесь из праха, Красным знаменем мир озаря! Сбросьте иго покорства и страха — Засияла свободы заря.
Мы рассеем унынье и горе,
Мы неправду развеем, как дым.
Во всемирном безмерном просторе Справедливость навек утвердим.
Отныне свобода свободна от пут. Отмщенье царям и эмирам! Отныне да властвует миром Лишь труд! Свободный труд!
2
Венценосцам проклятым в угоду Мы гремели цепями века.
Нашу кровь проливали, как воду, Нашим потом кипела река.
Так пускай же погибнут тираны! Пусть исчезнет насилье и гнет!
Пусть отныне изведают страны Единения братского мед.
Отныне свобода свободна от пут. Отмщенье царям и эмирам! Отныне да властвует миром Лишь труд! Великий труд!
3
Угнетатель в почете и славе Наслаждение чашами пил. Угнетенный во мраке бесправья Только горе да горе копил.
Но взвивается песня восстанья Над полночною тьмой бедняков. Перестроим же вновь мирозданье,
Без цепей, кандалов и оков!
Отныне свобода свободна от пут. Отмщенье царям и эмирам! Отныне да властвует миром Лишь труд! Священный труд!
1918
495


Во славу Октября
О, справедливости святое знамя —
Ты перед нами!
Ты в прах швырнуло царскую порфиру На радость миру.
Ты, мудрое, горами и полями Прошло, как пламя,
Сожгло богов, что в страхе нас держали, И их скрижали.
Мир старый, тот, что создан был веками, Разрушен нами —
И новый мир, как бы чудесным даром, Возник над старым.
Так воцарись же навсегда над нами, Святое знамя,
Во имя попираемых столь долго Труда и долга!
1918
На смерть моего брата Ходжи Сироджиддина 1
Я услыхал суровый голос рока,
Я был сражен мечом его жестоко.
И голос этот сжал в груди дыханье.
Померк рассудок, жизнь ушла глубоко.
Сосед сказал мне: «Друг мой, ты не слышал —
Твой брат скончался волею пророка:
От топора погиб на грязной плахе В столице благородного Востока».
Мой милый друг, мой брат, надежда ока, —
Далеко ты, далеко ты, далеко...
Теперь навек забуду я о славе,
О чтении, о шахматной забаве...
Навек ушло, померкло утро жизни,
Конь красоты погиб на переправе.
Не спрашивайте больше у поэта Стихов о розе, милой, сне и яви...
И вот они идут, гремя о мести.
Стихи вражды, без рифм и без заглавий.
Мой милый друг, мой брат, надежда ока, — Далеко ты, далеко ты, далеко...
1 Казнен бухарским эмиром в месяцы реакции 1918 года в Бухаре.
496


Но говорю: падут ночные тени,
И захлебнется мир в крови гонений.
Тогда эмиры, и муллы, и шейхи Потонут в мутном море преступлений.
Я говорю: тогда падут короны,
Обрушатся дворцовые ступени!
Я говорю: мы выйдем из темницы,
Перед рабом хан рухнет на колени!
Но ты, мой друг, мой брат, надежда ока, — Далеко ты, далеко ты, далеко...
1918
К сорокалетию литературной деятельности Максима Горького
Многих, многих он мудрее среди нас. Есть ли Горького славнее среди нас? Лучших мыслей лучших слов, чем у него, Отыскать я не сумею среди нас.
Книгу жизни изучил он до конца И по праву горд он ею среди нас.
Как барханы, в складках мощный лоб его. Жив он, правдой пламенея, среди нас.
Он, бессмертен! Птицу песен приручил, Сорок лет ее лелея среди нас.
Метким словом он боролся против тех, Что шипели, точно змеи, среди нас.
Он трудящимися пламенно любим —
И в заморской стороне и среди нас.
Он и с Лениным и с Сталиным дружил, И живут его идеи среди нас!
Славься, Горький, буревестник и певец, Ты, чьи песни — чародеи среди нас!
1932
Пушкин
В те дни народ России жил в печали, Нужда и горе грудь его терзали,
Душа томилась гневом и тоской,
Стонало сердце, но уста молчали.
Нища была бескрайная страна, Народный труд владыки расхищали...
На троне — деспот, вкруг —
вельможный сброд, Таланту — смерть, невежеству — почет...
Тупое чванство, низменная лесть И многих жен поруганная честь... Горячее железо ослепляло Глаза, что смели видеть и судить, Смола уста и уши залепляла Тому, кто слышать смел и говорить... В ту сумрачную пору из-за туч Явился Пушкин, словно лунный луч. Сиял, как месяц, чистый этот гений,
497


Живил, как солнце, жар его творений. Он соткан был из чести и добра,
Он рано стал властителем пера,
Сердца пленил волшебною строкою, Надеждой стал и радостью людскою. Средь черной ночи светоч он зажег.
Как бабочек огонь, народ привлек Он; словно живописец вдохновенный, Запечатлел природы лик нетленный. Изобразил он свой жестокий век,
Вознес высоко званье «Человек»
И жизнь глупцов, бездельников, кутил Насмешкой беспощадной заклеймил. Народные преданья рассказал он, Рассыпанные перлы нанизал он,
Вдохнул он жизнь и пламя в
русский стих,
Прославил стих родной в краях чужих. Но злобный рой врагов с душою низкой Возненавидел честь земли российской, Как ворон ненавидит соловья,
Как ненавидит сокола змея.
Пес бешеный дрожит перед водой, Летучей мыши страшен свет дневной,
И зеркала не любит злой урод Затем, что в нем себя он узнает.
И вот изгнали, заперли в глуши Порывы поэтической души,
И обступил Певца шпионов круг,
И зажил узником свободы друг.
Цензура всеми силами от света Укрыть стремилась дивный клад поэта. Но кто удержит вихря буйный лёт?
Кто аромат весенний в плен возьмет? Цензурой зачерненные страницы Из уст в уста летели, легче птицы.
На рот певца не наложить печать.
Его заставить не могли молчать,
А уничтожить гения открыто Мешала всенародная защита.
Пришлось уловок лисьих не жалеть И льва запутать в гибельную сеть. Накинули аркан на шею метко И засадили в каменную клетку;
И там, во тьме удушливой дворца, Слепая чернь на гордого певца Напала исступленною толпой,—
Так лают псы на месяц золотой.
Но кто слыхал, чтоб лев огненновзорый Склонился робко перед лисьей сворой!
Отважный Пушкин духом не упал,
О стены клетки гневно биться стал, Решив иль умереть в борьбе неравной, Иль выйти из тюрьмы своей бесславной. Но в битве той певцу случилось лечь, Вонзился в грудь его насилья меч.
Лишь только дело черное свершили, Убийцы тело жертвы окружили.
И темной ночью шагом воровским К могиле тайной поспешили с ним,
Чтоб утаить кровавые улики,
Чтоб обмануть народный гнев великий.
В те дни народной горести суровой Огнем казались вздохи, слезы—кровью. Но вздохи те таились в глубине,
Но слезы те струились в тишине.
Огню прорваться власть бича мешала, Угроза стоны скорби заглушала.
Но от лица народа, смел, велик,
Встал Лермонтов, издавший львиный
клик.
Злодейство их кровавое, как плаха,
В лицо убийцам бросил он без страха...
*
Так умер Пушкин. Полный дивных сил, Он в мире новь бессмертную взрастил. Он умер. Звонкий дар неоценимый Оставил он поэзии родимой.
Он умер, но в сердцах он жив людских. Чье сердце пушкинский не тронет стих? Своим он веком ранен был жестоко,
Зато наш век вознес его высоко.
Да, оценил он Пушкина свирель,
Наш век, людского счастья колыбель, Наш век, в ком сердце ленинское бьется, Наш век, что в мире сталинским зовется, Наш век, искусства и науки друг,
Наш век, целитель горестей и мук,
Наш век, чей мудрый и простой закон Рукою сталинской запечатлен...
Не он ли, величавый этот век,
Вознес высоко званье «Человек»?..
И шестьдесят народов, что доныне Без грамоты блуждали, как в пустыне, Сегодня все на языках своих Читают пушкинский бессмертный стих.
498


Ты с нами, наш певец любимый, Пушкин, В сердцах трудящихся хранимый, Пушкин! Друзья — народы сталинской земли Твердят на всех наречьях имя «Пушкин». Поэзии, певцам такой почет Одна Страна Советов воздает.
1937
Привет!
Тебе, краса всех городов земных,
Тебе, мудрец, мудрейший из живых!
Привет от сердца мы вам привезли, — Москва и Сталин — сердце всей земли!
Услышь мои сердечные слова,
О город победителей, Москва!
Ты правды и свободы колыбель,
Ты разума и мира цитадель.
Хранительница света и огня, Защитница живых, услышь меня!
Слагают песню у твоих ворот Певец таджик и весь его народ.
Он каплей был среди племен и стран, Но стал рекой, текущей в океан.
Привет в биенье всех живых сердец Услышь, великий Сталин, наш отец!
Ты к счастью человечество зовешь,
На радость человечеству живешь.
Ты, ленинского духа вечный свет, Великий вождь, услышь и мой привет!
Москва, 21 сентября 1949 г.


МИРЗО ТУРСУН-ЗАДЕ
(Родился в 1911 г.)
Гиссарская долина
1
При первых кликах юности моей Не понимал, не представлял я
жизни,
И хоть глаза мои глядели ясно,
На все смотрел я, ничего не видя. Мелькали дни, и пролетали ночи.
Я жил в забавах: то играл в пятнашки, То в альчики, то на осле катался...
А в это время нищий мой отец Лежал в своей лачуге, задыхаясь,
Бог знает, от какой болезни. Вздохи Подобны были дыму очага,
А желтизна лица была подобна Осенним листьям. Мать моя куда-то Уставится в одну, бывало, точку И так стоит, стоит в оцепененье Подобием смоковницы увядшей,
Без листьев и плодов. Их черный быт Зари в оконцах никогда не видел.
Я в этом доме с юности томился,
Как розовый бутон в стакане серы.
2
Жилище наше, помню, находилось В развалинах угрюмого Гиссара. Посередине серенькой деревни Стояла крепость. Грозно и надменно Она взирала на семью домишек.
Под нею сотни всадников плясали На холеных конях. А у копыт С руками за спиною и в цепях Неведомые юноши да старцы Чего-то ожидали. Но чего?
Чем одарить могла их эта крепость, Похожая на совесть палача?
Не прочной ли петлею? Но беспечно Взгляну я на привычную картину И снова побегу за мотыльком.
3
Весной, в один из тех чудесных дней. Когда и сну на месте не сидится,
Мы вышли из селения Гиссар И побежали в поле. Что за поле!
500


Танцующий, смеющийся, поющий, Играющий, волнующийся мир Пылал своей зеленою травою, Багряными тюльпанами и ветром, Который нам казался голубым.
Увы! В той заколдованной долине Весна ни в ком не вызвала улыбки — И это мне запомнилось навеки,
Как если бы со мной беда случилась: Хоть и прекрасны были те поля —
В слезах народа плыли те поля.
4
Скажи: что дать могло такое детство? Кем вырасти бы мог певец Гиссара? Какие струны в нем бы зазвучали — Не похоронные ль? Какие краски Явились бы в стихе? Один лишь траур! Но вот стою я перед вами, люди,—
И льется песнь моя, как льются воды, Привольно и обильно. Я свободен!
Я весел! Я — сын страшного Гиссара!
Случилось чудо. Ленинская сила Лицо страны навек преобразила,
И прежней жизни грустный караван, Который брел пустынею убогой,
Идет отныне горною дорогой,
Какой не знал в былом Таджикистан. Шел этот путь над пропастью ущелий, Что ни подъем, то новая стена...
Но мы, друзья, своей достигли цели: Свободной стала милая страна,
И в небосвод, что светел и хрустален, Выносит стяг непобедимый Сталин.
Как мглой, воспоминаньями объят,
Я скорбно начал песню о Гиссаре.
Но вкруг меня шумит Сталинабад: Колхозники толпятся на базаре... Халаты их, как пестрые цветы.
Как зори, тюбетейки их узорны.
Поля их ныне царственно просторны, Природа не жалеет им воды —
И вот волна Гиссарского канала Всю скорбь воспоминаний отогнала.
Вот клуб огромный, школа и завод, Асфальта гладь и мрамор перед нами. И кажется, что даже синий свод Мы создали своими же руками.
О город мой! Прекрасный город-сад!
В тебе поет душа Таджикистана. Пускай твой лик векам изобразят Газели звук, мелодия дастана! Искусство и науку, ремесло,
Как жизни стяг, возносишь ты высоко. Недаром очи рабского Востока Глядят на наше каждое село:
Он гордой удивлен твоей судьбой... Цвети же, землю озарив собой!
1940
Сокровищница песен
(К декаде таджикского искусства в Москве в 1941 году)
Когда-то в степях Хорасанской земли Искусные руки дворец возвели.
Как прелесть возлюбленной, образ дворца Притягивал страстно людские сердца.
Таких мастеров там семья собралась,
Что каждым другие гордились, дивясь.
Китайский художник орнамент сплетал, Кто видел — тот райскую жизнь испытал.
Из глины ничтожной художник другой Творил драгоценности доброй рукой.
Так нежен, казалось, был каждый предмет, Что сам излучал он свой внутренний свет.
501


Но в нежности этой волшебной была Руки человеческой сила... Хвала!
Из горсточки глины, крупинок песка Рождается чаша нежней лепестка.
И новое чудо увидеть дано:
Не в чашах — в тюльпанах разносят вино!
Там были певцами, поэтами все.
Там юноши чистой молились красе.
Там притчи свои изрекал Саади.
Те дни миновали, те дни позади,
Промчались как волны Джайхуна -
реки...
На руде старинном играл Рудаки...
Джайхун вспоминает о говоре струн И мечется он, как влюбленный Маджнун.
И слышатся стоны Джайхуна-реки: «Влюблен я навеки в газель Рудаки!»
В те годы к средине дороги своей Пришел Фирдоуси — зодчий «Книги
царей».
В те годы, как снег на вершинах, бело Врача Авиценны сияло чело.
Так что ж это был за чудесный чертог, Где встретились путники разных дорог,
Где стали бессмертными славы мужи — Поэты, певцы, астрономы?.. Скажи!
То древняя слава таджиков была, Таджикского племени мысли, дела,
Таджикского гения первый расцвет, Таджикская песня исчезнувших лет.
Но каждый властитель по трупам шагал, И был человек человеку — шакал.
Губил человек человека всегда,
Как воду огонь иль — огонь вода.
Промчались, грозе небывалой сродни, Чингиза кровавого дикие дни.
Та молния землю до сердца прожгла,
Та буря былое смела — и прошла...
Померкло прекрасное имя «таджик», Пропало из песен, дастанов и книг.
В языках народов не стало его,
От имени «место осталось мертво».
Забытое племя, разбитая рать...
Но древний народ не хотел умирать.
Глядел он в туманные дали дорог,
Он в сердце сокровище песен берег.
Он жил и язык за зубами держал,
Под плетью стонал,—но зубов не разжал.
И время настало, и солнце взошло,
И все, что могло расцвести, расцвело.
Нам Ленин, сумевший врагов сокрушить, Навечно дал право свободными жить.
Весеннее время, посева пора!
Исчезла, растаяла роря гора.
О радостна ленинской славы страна! Посеяны сталинских слов семена!
Таджики, покрытые пылью дорог,—
Мы строим поэзии дивный чертог.
И песнь Рудаки поднимается ввысь,
И звуки стихов Фирдоуси понеслись,
Высокие,— звезд достигают они, Широкие,— путников нежат в тени...
Мы чистой хранили родимую речь, Сумели сокровище песен сберечь:
Мы песни о нашей победной борьбе Приносим, Москва дорогая, тебе!
1941
502


Орел
Твой зоркий следил ли когда-нибудь
взгляд,
Как мощный орел обучает орлят?
Так ласкова с деревом юным весна, Когда ожидает побегов она.
Еще не под силу орлятам полет —
И пестун могучий заботливо ждет.
Но вот окрылились птенцы — и тогда Питомцев выводит орел из гнезда. Широкий простор перед ними открыт, Пернатый наставник над ними парит,
Их учит кружить, низвергаться, взмывать, Врага и вблизи и вдали узнавать.
Но дни промелькнули, и крылья орлят Несут их свободно, куда захотят.
Тогда лишь беспечно с детьми наравне Парит горделивый отец в вышине.
О русский народ, о великий народ!
Тебя моя вольная песня поет.
Таджикам ты крылья огромные дал,
Ты замыслы нам неуемные дал.
ВеличЪем и мужеством славный народ, Другие народы ведешь ты вперед.
Русскому народу
Как чувства, и мысли, и речи твои,
Как мышцы, и руки, и плечи твои,
Не так ли и мы неизменно с тобой — Мы, братья, мы, дети отчизны одной.
С тобой заодно мы всегда и везде —
В веселье, в печали, в борьбе и в труде Единой победы мы чтим торжество, Счастливые птицы гнезда одного.
В эпоху героев,— с тобой наша кровь! Едина судьба — и едина любовь!
Я песню твою, как родную, пою,
Она согревает беседу мою.
Ты сердце мое озаряешь до дна,
Как воды Аму золотая луна.
Как в море вливается мощно река, Влился в твою ширь мой народ на века В грядущее ты, как пророк, заглянул, Ты нашей судьбы колесо повернул.
И счастливы будут своею судьбой Народы Союза в единстве с тобой.
В тебе их защита от бурь и от бед. Залог их свободы, источник побед.
1946
СТИХИ ОБ ИНДИИ
Индийская баллада
В Индии 60000000 чел. принадлежат к касте «неприкасаемых».
Я хочу, чтоб и ты эту повесть узнал,
Что когда-то мне дед в старину рассказал.
От стены городской Самарканда вдали,
За кладбищем, тонула в дорожной пыли
Куча хижин, дувалом глухим обнесенных, —
Это было прибежище для прокаженных.
503


Друг их прежний и самый их близкий родной Проходил мимо них далеко стороной.
И для них, кроме нищенства, горя и бед,
Был на все в этом мире положен запрет.
В стороне от людей те несчастные жили,
Будто скрытые заживо в страшной могиле.
Если днем в городские ворота входил Прокаженный, он в ужас людей приводил.
И в смятенье народ говорил устрашенный: «Берегись! Прокаженный идет! Прокаженный!»
Деревянная чашка в руках бедняка Возвещала прохожему издалека,
В пыльных улицах скорбно и глухо звеня: «Опасайтесь меня! Не касайтесь меня!»
*
Если, внук мой, теперь в Самарканд ты придешь, Кишлака прокаженных следа не найдешь.
Из отчизны — из сада шестнадцати стран — Совершил путешествие я в Индостан.
И зеленую землю — предел золотой —
Увидал за седой Гималайской грядой.
Той страны несказанной богатства несметны,
Но народ там живет в нищете беспросветной.
Говорить не хочу в этих кратких стихах Ни о магах индийских и их чудесах,
Ни о черных пугливых девичьих глазах,
Ни о мраморных храмах и древних дворцах,
Ни о сладко и нежно поющих певцах,
Ни о пляске, рождающей пламя в сердцах,
Ни о легкой, по круче бегущей газели,
Ни о птице рассвета, поющей газели,
Ни о белом слоне, как живая гора,
Ни о пришлых, что алчут чужого добра,
504


Ни о рикше, ни о феодальном биче,
Ни о черном и черством душой богаче,
Ни о тигре, что жертвы учуял следы,
Ни о ярости кровопролитной вражды.
Нет, поведаю вам я, в сердечном волненье,
О несчастных, что обречены от рожденья,
О мильонах, что словно в могиле живут,—
Но на этой могиле цветы не цветут.
С детских лет ремесло этих бедных людей — Подметание улиц, дробленье камней,
Черный каторжный труд за грошовую плату,
И для них все другие дороги закляты.
Может всяк безнаказанно их оскорбить,
Все должны они молча терпеть и сносить.
Преступленье их в чем? Нет ли в чем их вины, Что они человеческих прав лишены?
Как брезгливо сторонятся все их — взгляни!
Это — каста. Но разве не люди они?
Почему — порождение древних времен —
Жив поныне чудовищный этот закон?
Если «неприкасаемый» мимо проходит,
Он брамина в испуг и смятенье приводит.
И брамин говорит, сторонясь поскорей: «Проходи, ты не чист! Прикасаться не смей!»
Если тень от него на брамина падет,
Тот скорей совершить омовенье пойдет.
От рождения в бедствии жить обреченный, Подпоясан веревкою «низкорожденный».
Если ручку трамвая он тронет: «Эй-эй! — Говорят ему, —прочь! Прикасаться не смей!»
*
Эта каста живет уже тысячи лет В вопиющей нужде, в безысходности бед.
Что же лорд соглашается «высокородный»,
С этой древней, уродливой язвой народной?
13 Антология таджикской поэзии
505


Был я в дальних краях, в незнакомых краях. У народа, как Друг, побывал я в гостях.
И с одним человеком я встретился там,
Он открыто со мной говорил, по душам.
Почему же моей он руки не пожал,
И не сел, и, как будто в испуге, дрожал?
«Никогда я тебя не забуду, о друг!» —
Он сказал, как газель озираясь вокруг.
И пошли мы в огромный и нищий район,
Что издревле отверженными заселен.
Никогда не забуду я в жизни моей Этих жалких, измученных горем людей,
Слез их, рук, что тянулись, худы и темны,
К человеку счастливой свободной страны.
Я цветущую землю — предел золотой — Увидал за седой Гималайской грядой.
Той страны несказанной богатства несметны, Но народ там живет в нищете беспросветной.
Если выйдет из белой палатки своей Хитрый, словно лисица, предатель людей,
Говори, чтоб услышал народ угнетенный: «Берегитесь! Нечистый идет! Прокаженный!»
1947
Западный гость
Ты никогда не слышал древних слов, Старинных о Бенгалии стихов?
Там об утесы бьется водопад,
Как будто ртути сыплется каскад.
Там синева заоблачных глубин От зноя пламенеет, как рубин.
Там кружат горы в полдень огневой Из птичьих крыльев зонт над головой.
506


ж
Там реки, как щедроты сердца гор, Из-подо льдов стремятся на простор.
Там в утренней росе на лепестках Тюльпаны, как невесты в жемчугах.
И там на скалах, выше облаков, Таится обиталище орлов.
Все это там увидишь — в той стране, За Гиндукушем в ледяной броне.
Там простирает манго-исполин Громаду крыльев в воздухе долин.
На стройной пальме шевелят ветра Корону из павлиньего пера.
Там слышен крик слона, тигровый рев И пенье разноцветных соловьев.
Там всякий зверь диковинный живет, Нет в мире места лучше для охот.
Там людям гибель желтую несет Дыхание тропических болот.
И светляки пылают по ночам.
И с гомоном кочуют по ветвям
Стада бесчисленные обезьян.
Все это — джунгли, это Хиндустан.
*
Когда в цветущий вы сойдете сад, Вам чувства одурманит аромат.
В тиши бананы зреют; ананас Стоит, на солнце ярком золотясь.
И если взгляд ты бросишь на цветы, Красавицы ланиты вспомнишь ты.
Играя, радужные мотыльки Взлетают роем с берега реки,
зз*
Чьи воды так торжественно текут, Сверкая, как лазурь и изумруд.
Все это далеко от нас — на Ганге,— Взволнованный, седой рассказ о Ганге.
*
Давно из западных туманных стран Приехал гость надменный в Хиндустан.
Хоть в белоснежной он одежде был,
Но в сердце черный умысел таил.
Хоть вожделеньям нет предела в нем, Ходил он с кислым, пасмурным лицом.
Зачем же он приехал? Чем же он Был в отдаленной Индии пленен?
Иль привлекли его угрюмый взгляд Красоты горных снеговых громад,
Или потоки, что бегут с вершин На дно зеленых сказочных долин?
Вот он идет аллеями садов,
Не видя удивительных цветов.
Вот мимо древних храмов и дворцов Проходит он — нахмурен и суров.
Волнения в душе его пустой Не возникает перед красотой.
Он просто Индии на шею сел И все прибрал к рукам, что захотел.
Взял шелк и хлопок, обездолил край,
У земледельца отнял урожай;
Взял шкуры тигров, бивни у слонов, Лепешку вырвал из голодных ртов;
Кровь у народа высосал из жил, Двойным ярмом мильоны придушил.
Пусть Индия им порабощена,
Не вечна власть его, хоть и сильна.
507


Видал ли ты делийские дворцы,
И пагод золоченые венцы,
И мрамор замков в кружевной красе,
И купола старинных медресе,
Чертоги, врубленные в недра скал,
И древний знаменитый Таджмагал,
И вечное сияние весны В садах, в лесах волшебной той страны,
И сад висячий, что чарует взор,
Качаясь, как лазоревый ковер,
И смуглого искусного певца,
Что опьяняет музыкой сердца,
Танцовщиц в золоте и жемчугах,
Чьи пояса в рубиновых огнях,
Базары с заклинателями змей И толпами оборванных людей?
Им негде жить и негде хлеба взять, Одно дано им право — умирать.
При виде их не мог сдержать я слез,
И сердце жаром гнева занялось.
Калькутта украшает Хиндустан, Калькутту — словоблудье и обман.
*
Хоть обездолен там народ вконец, Живет надежда в глубине сердец,—
Так уголек под черною золой Еще мерцает искрой золотой.
За долг отцовский сына там берут С младенчества на непосильный труд.
И он растет — со сгорбленной спиной, С опущенной понуро головой.
Как много в пышном городе калек,
Как страшно беззащитен человек!
Не сказку я оттоль принес для вас,
А о столетнем бедствии рассказ.
Поднявши нос, выкидывая трость, Проходит западный надменный гость.
Хозяином страну обходит он,
Гордыней непомерной опьянен.
Из стран заката он пришел сюда Грабителем без чести и стыда.
И он прославился в подлунной всей Жестокостью и жадностью своей.
Принес он горе, нищету и тьму.
Что стон и вопли гибнущих ему?
Ему ни слава древняя страны,
Ни жизнь ее, ни счастье не нужны.
Единый надвое деля народ,
Кровавой розни сеятель идет
В селенья, в горы, в города, в леса,
Как язва цепкий, хитрый, как лиса.
Он тянет лапу жадную к стране:
«Все золото твое, весь жемчуг—мне!»
Народной ненавистью окружен,
То явно, то тайком проходит он.
Тут он—чиновник важный, там—дервиш, Там — кошка, караулящая мышь.
Он людям Индии на шею сел И все прибрал к рукам, что захотел:
Взял мех у тигров, бивни у слонов, Хлеб вырвал из голодных детских ртов,
Взял силу, труд и отдых бедняков,
Взял серебро из сердца рудников.
Но власть его, хотя еще сильна, Историей на смерть обречена.
508


*
Индусы! «гостя» гнать домой пора, Охотника до вашего добра!
Здесь нужно только золото ему,
Он больше не привязан ни к чему.
Он, кроме рабства, голода и слез, Вам ничего в замену не принес.
В стране богатых, сказочных охот Он дичью для себя избрал народ.
Он прожил двести лет в дому у вас И чужаком остался посейчас.
Хоть с виду власть его еще сильна, Основа власти той сокрушена.
1У47
Ганг
Ганг под ночной луной блестит вдали, Как млечный пояс на груди земли,
Мерцает, как покрытый ржою меч На необъятном поле древних сеч.
Он, как дервиш, седины уронив, Проходит, лик от мира отвратив.
Как будто горе всей земли родной Уносит молча в океан ночной.
«О Ганг могучий! Что же ты молчишь? Зачем, как океан, не зашумишь?
Зачем под темной медью поздних лун Уходишь ты в пустыню, как Маджнун?
Течешь к пескам пылающим в полон,
И воздух над тобою раскален.
Где нежный ветер луга твоего?
Где свежий сад с жасминами его?
Где изумрудные твои леса?
Где птиц твоих несметных голоса?
Иль скрыл ты в недрах сердца своего Все чаянья народа твоего?
Иль мучишься ты за родной народ,
И скорбь тебя всей Индии гнетет?
Во имя блага, Ганг, заговори —
Мне двери к тайне сердца отвори!
Я добрым гостем из страны Весны Пришел к тебе — на зов. твоей волны.
Ты даришь всех на берегу твоем,
Равно радушный с другом и врагом.
Любовью полные к тебе, луга Цветами обступили берега.
Любовью полные к тебе, ключи Нагорий грудь пронзили, как мечи.
Грозою над тобой рыдает синь,
Тоскует по тебе песок пустынь.
Мне кажется, что ты не с гор течешь, Обилье не от глетчеров берешь.
Мне кажется — несешь ты в океан Кровь, пот и слезы стонущих крестьян.
Мне кажется, что вместо жемчугов В волнах ты прячешь пепел мертвецов.
Хоть берег вскормлен и вспоен тобой. Хоть урожай богат — но он не твой.
Твой беззаветный труженик-народ От голода чудовищного мрет.
509


Через твою громаду вперехлест Поставили злодеи черный мост.
Ползут — за караваном караван — Вагоны в хмурый западный туман.
Ползут, как воры. Чем наполнен он, Их каждый запечатанный вагон?
Ганг, или ты не видел?—Так гляди: Вор сердце вырвал из твоей груди.
Увозит первый цвет весны твоей, Увозит урожай твоих полей.
Он отнял молоко у матерей,
Он отнял детство у твоих детей.
Так вспомни честь свою, и мощь, и
власть,
Ты, океана мирового часть,—
И снова стань великою рекой,
Кипи, волнуйся, будь самим собой!
1947
Тара-Чандри
Когда принес в наш мир Бедиль
волшебных красок мир живой, Поэзии весенний сад
обогатился красотой.
Он ткал слова, скрывая смысл,
чтоб лишь достойным был открыт,— Так перл бесценный до поры
на океанском дне лежит.
Суфием не был он — Бедиль,
муфтием не был, ни муллой,
Он видел мир, как человек,
всепонимающей душой.
На жизненном его пути
Комдэ возникла и Модан,
И- о безгрешной их любви
векам оставил он дастан.
Комдэ искусством опьянен,
Модана опален огнем,
Он пел их, и страданьем их
все существо пылало в нем.
Как прежде пляскою Комдэ,
твоей теперь поэт пленен,
О Тара-Чандри, Тара-Чандри,
плясунья всех времен!
510


Щ1 Ф^УГ-уг
*
О ты, индус и ты, таджик,
вы, чьи сердца, как две свечи!
Бедиль сгорел на том огне,
что как два солнца горячи.
И я, когда в твоем краю
увидел осени печать,
Меж блеклых рощ и цветников
следы Комдэ пошел искать. -
Чуть улеглась дневная пыль
на стихшей улице твоей,
Искал я дверь во двор Комдэ
иль хоть бы признак ступеней.
*
Да. Но когда плясала ты...
Ты — жизнь, а все иное — прах!
От чар твоих обезумел
степной орел, газель в горах.
Когда как вихрь кружилась ты,
Комдэ увидел я престол,
Пока вкруг ног твоих мелькал
крылом павлина твой подол.
Из-под кудрей блеснул мне свет,
подобно канувшей звезде,
И это был искристый след
звезды Модана и Комдэ.
Но, как волшебница Комдэ,
ты дивной юностью полна,
О Тара-Чандри, Тара-Чандри,
индийская луна!
Хафиз ширазский не тебе ль
газели в похвалу слагал, Волшебным словом колдовал,
как будто жемчуга низал!
В мильонах молодых сердец
гнездо напевов свил Хафиз.
511


Как собеседников своих,
влюбленных полюбил Хафиз.
За локон твой благоуханный,
за родинку между бровей,
За взгляд один твой несказанный
не пожалел души своей:
«Приди и жизнь возьми мою,
по-царски отблагодарю.
Я Самарканд и Бухару
за родинку твою дарю!»1
*
О бедной Индии луна,
отколь в тебе такая власть?
Откуда родинка, скажи,
между бровей твоих взялась?
Красавица, я не попал
в силки твоих густых кудрей,
Не властны надо мной ни взгляд,
ни родинка между бровей.
Хоть в сердце поражаешь ты,
как огнелукая стрела,
Меня сюда, к тебе, в твой край
любовь народа привлекла.
Я сын страны, где все равны,
могучей северной страны,
И я пришел сюда, как друг,
как первая волна весны.
Волшебно мастерство твое,
но как горька твоя судьба!
О Тара-Чандри, Тара-Чандри,
царица и раба!
Откуда родинка взялась
над арками твоих бровей? Иль это темная луна
на небе красоты твоей?
1 Двустишие из известной газели Хафиза.
512


*#**>*с##^
Какое во дворце бровей
твоих сокровище лежит, Что черный локон, как дракон,
его ревниво сторожит?
Как другу доброму открой
мне тайну сердца своего, О Тара-Чандри, Тара-Чандри,
печаль и волшебство!
Когда ты пляски вихрь завьешь,
ты подымаешь аромат,
Как будто бы дыханьем роз
твоей отчизны веет сад.
В круженье ты — песок пустынь,
в движенье ты — морей волна,
Ты — мастер с головы до ног,
ты для искусства рождена.
Играя, как бесценный перл,
как легковейный шелк дыша,
Ты льешься легче светлых вод,
ты во плоти — души душа.
Не бойся грозовых зарниц
встающей Индии твоей!
Под ураганом не дрожи,
как листья буковых ветвей!
Надежде родины твоей
живое сердце отвори.
И верь — счастливый день взойдет
из грозных темных туч зари!
1947
Висячий сад
Сад я видел в Бомбее,
висящий над зеркалом вод,
Нет нигде во вселенной
таких несказанных красот.
В изумрудной воде
день и ночь отражается он,
513


То сиянием солнца,
то светом луны напоен.
Из ветвей, как живые,
изваяны львы и слоны,
Птицы сказок старинных
из листьев изображены.
Чьи искусные руки
соткали волшебный ковер?
Весь в росе, словно в жемчуге,
дремлет древесный узор.
То два сада. Зеленый один,
а другой — голубой;
Сад один в высоте,
а в зеркальном заливе другой.
Вдруг железный корабль чужеземный с заката приплыл
И тяжелой броней
отражение сада разбил.
Это ль милость тебе, Хиндустан,
от руки англичан?
Иль тебя охранять
переплыли они океан?
Придавили, взмутили
лазурь твоей чистой волны,
Черной тенью покрыли
лицо твоей ясной луны.
Над Бомбейским заливом
распущен Америки флаг...
Неужель, Хиндустан, ты не видишь,
что вот он — твой враг.
1947
Поднимаются в памяти...
Поднимаются в памяти, будто сквозь сон, Даль степей, бубенца караванного звон,
Гром и ливень, и облако ранней весны, Дымка берега, вал изумрудной волны,
514


Сад цветущий и тень от зеленых ветвей,
Где влюбленный поет день и ночь соловей.
Много я путешествовал в жизни моей,
Много видел я стран, городов и морей.
Возникает земля из лазурной дали,
Но различные свойства у каждой земли.
И любой человек вспоминает порой
Край, им виденный, схожий с прекрасной весной,
Что горит, пробиваясь, как солнечный луч Из-за черных, в полете разорванных туч.
И с людьми того края такой человек Узы дружбы в душе сохраняет навек.
Потому и жива о вас память моя,
О, оставшиеся за горами, друзья!
Предо мной предстают сквозь рассветный туман — Белый город, густой синевы океан,
И толпою наполненный аэродром,
И надеждой горящие взгляды кругом.
Если век проживу, до последнего дня Буду помнить я, в сердце глубоко храня,
Эти толпы несчастных — скелетов живых,— Провожавших нас взглядами глаз огневых;
Эти темно-безмолвные лица людей,
Это бедствие мира, что смерти лютей.
Там со мной было восемь советских друзей,
От восьми цветников было восемь гостей
В той стране, чей ограбленный нищий народ Лишь за призраком счастья веками бредет.
И сказали мы, радуясь мыслью одной,
На восьми языках: «Наконец-то домой!»
Я лицо молодое увидел в слезах,
С бесконечной печалью в угасших глазах,
И, коснувшись рукой его трепетных рук, Задушевно и тихо спросил я: «О друг!
515


Кто ограбил ваш край? Иль его жемчуга Все пошли на венец и нагрудник врага?
Кто на горе обрек и унизил народ?
Вот весна. Почему же твой сад не цветет?
Призови садовода, чтоб сердце и взгляд Устремил на засохший, загубленный сад!
Чтобы мертвые выкорчевал дерева,
Чтоб на новых ветвях зашумела листва!..»
«Ты назвал меня другом? — сказал он в ответ.— Другом... слова на свете прекраснее нет!
Долго ль ждать нам? Когда же отчизна моя Будет в вашей семье, дорогие друзья?
О когда ж с вами вместе, родным языком Скажем: это — семья моя, это — мой дом?
Почему от твоей справедливой страны До сих пор, как горами, мы отчуждены,
От свободной страны без господ и рабов?
Все равны у вас. Всем есть защита и кров.
Вы — хозяева вашей прекрасной земли,
Вы — надбрежный костер, нам светящий вдали!..»
И умолк, затаивши дыхание, он,
И повеял в лицо ему свежий муссон.
Осушил он глаза его, полные слез,
Будто жаркую сердцу надежду принес.
И над синим простором — широк и крылат — Прозвучал его голос, как гром,— до Плеяд:
«Слушай! Верю, что мы, как и вы, заживем!
Мы с земли нашей гнет и неправду сметем.
Из-за туч, что веками гнетут небосвод,
Солнце новое нашего счастья взойдет!
Так запомни нас, лиц наших не забывай!
Дум от братьев оставшихся не отрывай!»
516


*
Наша птица стальная раскрыла крыла И за горы высокие нас понесла,
К материнскому лону великой страны,
В отчий дом, где все люди, как братья, равны.
Постоянно я помню далеких друзей,
Пламя скорбное полных слезами очей,
Жар сердец их, израненных сотнями бед.
В мыслях, в песнях я им посылаю привет.
Если ты меня спросишь: «Где эта страна?
Где на карте земной она нанесена?
За какими горами, на море каком?»—
Я отвечу: «Страна эта в сердце моем!»
Спросишь ты: «Далеко ль, на закат иль восток К ней дороги?» — Отвечу я: «Путь недалек.
Эту землю в моих ты увидишь глазах». Постоянно я помню о дальних друзьях.
За заботами дня и в ночи среди сна На губах моих бодрствуют их имена.
Этот город над шелестом южной волны Вижу я, словно лик затемненной луны.
Мне звучит из рассветной густой синевы Голос: «Брат мой! Мы будем свободны, как вы!»
1947
Шляпа профессора Ахвледиани
В южных небесах языковеды С астрономами вели беседы,
Уверял историка поэт,
Что пылает яхонтом рассвет.
В хоре голосов, веселом, дружном, Раздававшемся на небе южном,
Всех звучней был голос молодой Старца с белоснежной головой.
Должен я предупредить заране, Что профессора Ахвледиани
517
Наделили спутники не зря Прозвищем Живого Словаря.


Многоопытный и простодушный, Восхищая наш корабль воздушный,
Слово старое на новый лад Он в нарядный одевал халат,
Украшал он речь старинной притчей, Как велит восточный наш обычай.
Этот жизнерадостный старик Мудрость многих языков постиг,
Тайна сокровенная санскрита,— Даже та была ему открыта!
В Индию впервые он летел,
Он давно поговорить хотел,
Дорогой наш друг Ахвледиани,
На бенгали и на хиндустани.
*
Южная жестокая жара... Приземлиться бы давно пора.
День погас, а воздух мутносиний Дышит в лица духотой пустыни.
Справа, слева, сверху — синева, Лишь внизу темнеют острова,
И сверкает строго и красиво Малахит Персидского залива.
Самолет летит наискосок,
Все вокруг сливается в песок.
Опускает крылья наша птица,
На Бахрейнском острове садится.
Душный резкий ветер нас обжег, Облаком на нас поплыл песок.
Перед нами комендант усатый,
А за ним — английские солдаты.
Рыжий, рослый, чуть хмельной майор, Комендант был вкрадчив и хитер.
По его улыбке было ясно,
Что прибытие гостей «опасно»
Для островитян и для солдат,
Что, как сорок идолов, стоят.
Вот, как бы по мановенью джина, Выросла закрытая машина.
Только мы к ступеньке подошли— Закружился вихрь в густой пыли,
И снесло палящее дыханье Шляпу с головы Ахвледиани.
*
С вихрем состязаться не легко,
И погнал он шляпу далеко.
Выходкою вихря огорченный,
Вслед за шляпой ринулся ученый,
Но майор его опередил:
Он ему дорогу преградил.
Так предстали перед нами разом — Темное насилье, светлый разум...
Растерялся милый наш старик,
Он к британским нравам не привык,
Он смотрел, настигнут неудачей,
Как уносит шляпу вихрь горячий.
Покатился головной убор,
Побежал за ним стремглав майор;
Оба из виду исчезли скоро,
Ждем — но нет ни шляпы, ни майора.
Тут в машину пригласили нас. Ничего не скажешь: поздний час.
И остановились мы у дома —
В сотне метров от аэродрома.
Почему ж мы не пошли пешком? Поняли причину мы потом:
518


Чтобы даже ночью взгляд случайный Не проник в порочащие тайны
Нефтяных, жемчужных промыслов — Каторги Бахрейнских островов.
*
Я лежу на узеньком диване,—
Не ложится спать Ахвледиани.
Завтра предстоит нам долгий путь,
А не может наш старик уснуть,
Глаз не может отвести от двери, — Видимо, тоскует о потере...
Поздно ночью в дверь раздался стук. Рыжие усы возникли вдруг.
Отдал шляпу комендант с поклоном, Извинясь пред гостем утомленным,
И ушел, погонами блестя...
Был профессор счастлив, как дитя.
Я сказал смеясь: «А мне обидно, Участь вашей шляпы так завидна:
Ныне довелось увидеть ей,
То, что было скрыто от гостей!..»
«Мой попутчик, не совсем вы правы,— Отвечал ученый белоглавый.—
Я слыхал об этих островах,
И хотите — в нескольких словах
Опишу я вам весьма правдиво Чудеса Персидского залива.
Пусть безмолвна шляпа— я сейчас От ее лица начну рассказ.
*
«Ветер, мной не виданный дотоле, Гнал меня, как перекати-поле.
Патрули английской цитадели Быстро предо мною пролетели,
И на нефтяные промысла Вдруг меня тропинка привела.
Там трудились персы и арабы...
О, когда я описать могла бы
Эти раны от незримых пут,
Эти слезы, этот рабский труд!
Сколько стариков, детей незрелых, Босиком, в бурнусах грязно-белых,
Было взято нищетой в полон!
Что это —■ Египет? Вавилон?
Древние века? Отвечу сжато:
Это прелести протектората!
Бросился ко мне печальный раб (Я не знаю перс или араб),
Заглянул в меня, узнал четыре Буквы, говорящие о мире,
И, забыв, что близко офицер, Крикнул он друзьям: «СССР!»
И свалился под ударом плетки,
Но из рук не выпустил находки,
Словно он обрел на склоне лет Самый драгоценный амулет...
Комендант, событьем озабочен, Надавал несчастному пощечин,
Смял меня, ругаясь, как пират,— Наконец, вернулась я назад...»
«Что вы!—крикнул кто-то за стеною,— Ваша шляпа не измята мною!..»
Мы толкнули двери в коридор,— Удалялся в бешенстве майор...
Я спросил: «Решил он, сверх нагрузки Понимать и говорить по-русски?»
Скалы, берега, пловучий док, Каменный военный городок,
519


«Да,— сказал профессор,—так всегда Поступают эти господа: •
Делают тюрьму доминионом,
Чтоб жилось привольнее шпионам.
Так-то, друг... А нам пора заснуть, Утром пустимся мы снова в путь,
Полетим в воздушном океане...»
И уснул старик Ахвледиани.
1949
Путешественник по Индостану
Какой-то мальчик с ящиком нескладным Слоняется по улицам нарядным,
Слоняется, заговорить робея,
По набережным знойного Бомбея.
Заглядывает он в глаза прохожим. Зачем? Об этом догадаться можем.
Недетской грусти облик детский полон... Я понял: из другой страны пришел он;
Не здесь, не здесь, единственному сыну, Ему перевязали пуповину;
Не волны аравийские шумели,
Стремясь к его суровой колыбели.
Я сразу понял: родом он афганец, Каштаноглазый этот оборванец.
*
Забитому сказал я мальчугану:
«Эй, путешественник по Индостану!
Кто, пролагая путь по Гиндукушу, Сюда занес твою простую душу?
Или афганцем-ветром из Кабула,
Как слабый лепесток, тебя взметнуло,
Чтобы над Гиндукушем пролетело Твое сухое маленькое тело?
Каких ты жаждал благ чужого края,
По Сулеймановым горам блуждая?
Иль чудному поверил ты обману,
Что золото течет по Индостану,
Что здесь молочные струятся реки.
Что здесь нужды не ведали вовеки,
Что здесь любовь и счастье обретешь ты, И ласку, и участье обретешь ты,
И что посыплются в твои карманы Орехи, апельсины и бананы?
Иль, может быть, ты шел сюда, мечтая Увидеть волшебства земного рая?
Или решил ты стать землепроходцем, Искателем путей и полководцем?
Страна чудес! Она уже немало Мятущихся умов очаровала.
Сгорел в разлуке с нею Македонец. Тимур прошел над нею бурей конниц.
Манил Бабура звон ее глагола,—
Здесь прах лежит Великого Могола.
Васко да Гама, гордый и счастливый, Под парусом вступал в ее заливы,
И здесь поныне жадно, исступленно Разбойничают лорды Альбиона.
520


ЖОЖЖСжС
МфНфШ
Эй, путешественник по Индостану! Напрасно обижать тебя не стану,
Мой странник юный, знаю хорошо я,
Что ты пришел сюда не для разбоя,
Что ты пришел сюда не для наживы,
Что ты закон не утверждаешь лживый,
Не извлекаешь ты из горя прибыль,
Не обрекаешь ты людей на гибель,
Ты не пришел к лазури этой синей,
Чтоб сделать Индию своей рабыней.
Нет, ради хлеба ты пришел, кабулец,
Под это небо, к толпам этих улиц;
Через хребет в приморский этот город Тебя жестокий перекинул голод.
Цветок опавший, странник мой
безвестный,
В твои года забавы так чудесны,
В твои года все так свежо и ново,
Так сладко счастье бытия земного,
Так хороши восторги и надежды,
Садов, полей весенние одежды,
Так звуки упоительны и краски,
И матери так благодатны ласки!..
Когда б ты знал, как расцветают дети В моей стране, единственной на свете!
Их будущее блещет предо мною Могущественной, вечною весною.
А жребий твой в большом, чужом Бомбее День ото дня становится чернее.
Слоняешься в своих лохмотьях рваных, Сгибаешься у ног сагибов чванных,
Сапог ты чистишь — черный или
желтый...
Эй, для того ли в Индостан пришел ты?
О, ты на тот сапог наводишь глянец,
Что детство затоптал твое, афганец!
Одну анну,— вперед шепча «спасибо»,
Как милостыню, просишь у сагиба.
Отец и мать остались без работы,
И сделался кормильцем их давно ты.
Они сидят под деревом в предместье И ждут тебя, как ждут желанной вести.
*
Послушай, мой скиталец, мой афганец! Великого народа я посланец.
Я в этот край неволи и невзгоды Приехал из отечества свободы.
Я море Аравийское увидел,
Я горе, сердцу близкое, увидел.
Запал мне в душу взор твой сиротливый, Такой молящий и такой пугливый!
Слоняешься в своих лохмотьях рваных, Сгибаешься у ног сагибов чванных,
На тот сапог наводишь ваксой глянец, Что детство затоптал твое, афганец!
*
О путешественник по Индостану!
Я думать о тебе не перестану.
Мне больно, что тебя в такие годы Лишили света, счастья и свободы.
Но если те, чье право — самовластье, Что у народов похищают счастье,
Что топчут цвет и мысль всего живого, Сапог на ящик твой поставят снова,—
То пыль с их ног счищать—пустое дело; От них самих очисть всю землю смело!»
1949
34 Антология таджикской поэзии
521


Т аджмагал
Товарищ мой, читатель дорогой,
Опять поговори с моей строкой.
Индийский край, роскошный и угрюмый, Опять моей овладевает думой.
Он предо мной встает, кровоточа Под взмахами заморского бича,
И я не сплю... Мою простую повесть Мне продолжать приказывает совесть.
*
Я вижу Джамны дымчатый поток.
На берегу реки стоит чертог,
Нет, не чертог,— чудесная гробница,
Что может лишь кудеснику присниться.
Она, как светоч мраморный, зажглась. Не оторвешь от белой башни глаз,
И долго будешь ты, завороженный, Стоять, жемчужным светом озаренный.
Жемчужный свет! Он отражен в реке,
И мыслишь ты о влажном двойнике.
Так внутренний подсказывает голос,
Что на две половины раскололась
Луна в сиянье сказочной красы.
Нет, мыслишь ты: передо мной весы, —
Колеблются их призрачные чаши,
Что взвешивают все поступки наши.
Нет, мыслишь: опустился небосвод,
Чтоб увидал измученный народ
Своей великой ненависти жгучесть,
И, светлую в душе лелея участь,
Он озарить лицо родной страны Решил двумя осколками луны.
Иль отражает месяц двуединый Старинной Агры пыльные руины?
Иль правда то, что здесь погребена Владыки мира юная жена?
Иль умерла давно печаль владыки, Лишь башня помнит образ лунноликий
И вот роняет в реку жемчуг слез, Тоскуя о красавице Мумтоз?
Не знаю, не могу я дать ответа.
Но знаю: луч немеркнущего света,
Гробница в окружении лачуг,— Созданье мудрых человечьих рук.
Ее воздвиг, чтоб наслаждались очи, Народ индусский, вдохновенный
зодчий,
И, восхищенный, он ее назвал Венцом творенья, башней Таджмагал.
*
Теперь, читатель, Джамну мы покинем, Мы полетим с тобой над морем синим.
Читатель мой, перед тобой Бомбей.
Ты видишь ли непрошенных гостей?
Они пришли, бездушны и лукавы,
Из ненасытной островной державы
И, хвастая набитым кошельком, Построили на берегу морском
Гостиницу по собственному вкусу И, наглые, плюя в лицо индусу
(Им, вероятно, раджа помогал),
Они ей дали имя: «Таджмагал».
522


*
Здесь грязный дом, здесь торгашей
порода
Вершит судьбу индусского народа.
Здесь властвуют законы барыша,
Здесь продается Индии душа.
Пришельцы под нарядной этой кровлей И днем и ночью заняты торговлей,
На счетах щелкают: приход, расход... Здесь продается Индии народ.
Струится сок янтарный померанца По камышинке в глотку чужестранца.
Он Индии величье, славу, честь Способен лишь по векселю учесть.
... Я помню оживленье в «Таджмагале»: Звенел фарфор и скатерти сверкали,
Биржевики приехали на съезд Из многих западных, восточных мест.
Космополиты, воры, воротилы, Пропитанные тлением могилы,
Над Индией живой они стоят,
Ей впрыскивая в тело трупный яд.
Здесь грубый янки, подданный доллара» С повадками убийцы-янычара;
Здесь англичанин — вековечный враг, Здесь купленная обещаньем благ
Индусов горстка, проклятых отцами,— Предатели с жестокими сердцами
Индийский край поставили на торг,
И вот у них и Лондон, и Нью-Йорк...
Непрошенные гости Индостана Скупают кровь и кости Индостана.
*
Стоит у самой синевы морской Бомбей, объятый смутой и тоской,
И, бороздя медлительные воды, Приходят и уходят пароходы.
Те пароходы, право, не его: Хозяйничают в гавани его
Бесстыжие и чванные пришельцы,
Его добра незваные владельцы,
Его сокровищ и его земли.
Приходят и уходят корабли,
Несет их море к сердцу океана,
Не зная в этой жизни окаянной,
Какую песню петь оно должно:
Быть может, корабли пустить на дно?..
Лишь ветер верный путь избрал, как
птица,
Что в сторону своих друзей стремится.
*
Здесь ярко светят солнце и луна,
Но мне известна истина одна:
Прекрасен полдень, лучезарна полночь, Когда кипучей жизнью их наполнишь.
А здесь — не жизнь: цветя, гниет побег. Рождаясь, умирает человек.
Да разве ты поймешь отраду жизни, Когда ты пасынок в своей отчизне;
Когда не можешь ты вкусить плода От собственного своего труда;
Когда противен вкус воды и хлеба; Когда ты жалкий раб земли и неба;
34
523


ВСщоякрсщсузщсусщсщсщ *^вЩ^сщощощсщсщв)|Е
Когда заглохшая душа твоя Не отвечает песне соловья,
Не чует запаха, не видит цвета,
Не ведает ни ласки, ни привета;
Когда нигде и правды не найдешь; Когда тебя окутывает ложь;
Когда твой слабый голос и поныне Подобен вопиющему в пустыне;
Когда не знаешь, где твои права...
И это жизнь живого существа?!
Я, подданный державы справедливой, Я, благодарный сын семьи счастливой,
Семьи народов полноправный сын, Советского Союза гражданин,
Увидел я индийский край в неволе,
И сердце сжалось от щемящей боли.
*
Мечта, скорей садись на самолет —
Хочу скорей увидеть свой народ,
Хочу скорей увидеть мир цветущий,
Где в настоящем брезжит день грядущий.
Дай силу мне, родимая земля,
Сияй, сияй мне, звездный свет Кремля!
И музыкой торжественного гимна, Москва, встречай меня гостеприимно!
Вот я вхожу в Большой Кремлевский
зал,
Избранников народа он собрал.
Они сидят вокруг вождя родного И слушают напутственное слово;
И совещается, как с братом брат,
С народным депутатом депутат;
И создает Совет многоплеменный Труда и благоденствия законы.
Вот говорит собравшимся таджик О том, чего народ его достиг,—
Республика мужает год от года: То говорит сама душа народа,
Ее желанья, чаянья ее Осуществит правительство мое.
*
И совещанье видел я в Бомбее...
Что может быть позорнее, грубее,
Чем этот омерзительный базар,
Где Индия превращена в товар!
Я видел, как разъялись тигров пасти, Чтоб край бенгальский разорвать на
части;
Я видел тех, кем рассечен Пенджаб, Из-за кого седой Кашмир ослаб...
Казалось, им обманный путь неведом: Тот молится Аллаху, этот — Ведам.
В камзоле тот, а этот в сюртуке, Монокль висит на шелковом шнурке.
За тот шнурок свою марионетку Лорд Маунтбэттен дергает нередко.
И на игру глядит индус босой Глазами, озаренными грозой.
Предателям, довольным сделкой ловкой, Он гордо отвечает забастовкой:
Так сотни тысяч женщин и мужчин Остановили рычаги машин.
Бомбей затих, повсюду все застыло. Сказал индус: «Так вот какая сила
У нас, людей труда, людей борьбы! Ужели мы бесправные рабы?
524


Мы у источника, а жаждем влаги.
Все благо — в нас,— мечтаем
мы о благе.
Добро — в душе, —мечтаем о добре.
Заря — над нами,— грезим о заре.
Богатство — в доме, — ищем изобилья... Пока не станут общими усилья,
Мы повернуть не сможем русла рек,
Не завоюет счастья человек.
«То чрево, что весь мир сожрать
решило,
Насытит только черная могила»,—
Так старая пословица гласит.
Враг никогда покорностью не сыт.
А мы, тая давнишнюю обиду,
Перед врагом, таким безгрешным с виду,
Лицом к лицу, покорные, стоим,
Как будто перед зеркалом своим.
Народ, взгляни на зеркало с исподу: Поймешь, кто затоптал твою свободу!
Гони того, кто враг твой искони,
Гони его, проклятого, гони!
Гони: пусть не зовет себя владыкой, «Наследником империи великой»!
Пусть враг уходит, пусть приходит
друг.
Давно мы ждем пожатья добрых рук.
В честь гостя мы веселый пир устроим, Мы дастархон своей любви раскроем,
Чтоб новым, дивным светом засверкал Венец творенья, древний Таджмагал!»
1949
Мой тост
Увидеть, как рвут на куски Индостан, Увидеть страданья индусских крестьян;
Увидеть ничтожеств ничтожные
горстки,
Увидеть, как жаден хозяин заморский;
Увидеть без пищи, без крова людей — Добычу болезней, добычу смертей;
Увидеть, как дьявол во образе лорда Грамматику подлости вызубрил твердо;
Увидеть, как с братом сражается брат, А их лейборист подзадоривать рад;
Увидеть развалины жалкой землянки И тут же — роскошный дворец
куртизанки;
Увидеть в ярме благородный народ И ханжество пошлых и пришлых
господ,
Увидеть все это, запомнить все это,
Не спать до рассвета, курить до рассвета
И думать: мгновенье — и сердце сгорит, Мгновенье — и ты зарыдаешь навзрыд,
Иль пламя печали твой разум
расплавит.
Иль солнце лучами тебя обезглавит...
*
Картины садов, и гробниц, и святынь, Прозрачного неба волшебная синь,
525


И пальмы, чьи ветви, подобные
крыльям,
Простерлись над южным, земным
изобилием,
Прелестный, манящий лесов лабиринт, И месяц, глядящий в серебряный Инд,
И свежесть речная вечерней
прохлады,—
Увы, это все не дало нам услады!
Мы вспомнили родину в мощном
цвету,
Мы вспомнили — в яблоках — Алма-
Ату,
Мы вспомнили щедрое утро Гиссара,
В таласской воде отраженье архара,
Ферганской долины густые сады, Вершины Памира, эльбрусские льды;
Увидели мы из далекой чужбины Душистую ночь золотой Украины;
Увидели Волгу — владычицу рек,
Чье русское русло священно вовек;
Увидели в ярком сиянии славы Народа советского труд величавый, —
Мы родину вспомнили, гордость свою, Друзей и товарищей верных семью.
И каждый поймет, что в такую минуту Нам всем захотелось забыть
про Калькутту,
Забыть этот мир преступлений и мук И в тесный сплотиться и дружеский
круг...
*
Есть маленький садик в далекой
Калькутте,
Где все говорит о семейном уюте,
Его обитателей знает индус:
Прислал их свободных народов Союз.
Советские люди, свой долг выполняя, Живут вдалеке от родимого края,
Но каждый, кто видит их, в них
узнает
Двухсотмиллионный советский народ.
Россией гордясь и трудясь для России, Живут здесь мои земляки дорогие,
И я до сих пор позабыть не могу Беседу в советском, семейном кругу.
Опять Индостана так трепетна прелесть, Травы и фонтана и лепет, и шелест,
Опять соловьи в цветнике залились, Опять раскрывает свой зонт кипарис;
Опять непомерное дерево манго,
И прыгают белки различного ранга;
Опять перезвон, пересвист, перестук, Опять лунным светом облитый бамбук;
Опять обезьяна с лицом обезьяньим (Мы позже займемся ее описаньем);
Опять этой пальмы павлинье перо,
Опять эти листья сверкают пестро;
Опять светляки, как русалочьи очи, Мерцают в пучине тропической ночи,
Опять этот месяц, нарциссы в росе, Опять Индостан в первозданной красе,—
Но мысли иные, но речи иные,
Но люди на дружеской встрече иные:
Друг друга мы ценим, друг другу
равны
В том садике маленьком дальней
страны.
526


О нет, не забуду я этой беседы
Про трудности наши, про наши победы!
Хозяева дома глядели на нас,
От них оторвать не хотели мы глаз.
А небо сияло в тропических звездах,
И веял дыханием розовым воздух,
И месяц покинул наш дружеский круг, И утро прекрасное вспыхнуло вдруг.
*
Тогда попросил я у кравчего слова И поднял бокал я вина золотого,
Сказал, окруженный родными людьми,— И ты это слово, товарищ, прими:
«Ты можешь лететь через Северный
полюс,
Где вечные льды под тобой раскололись;
Ты можешь пустынный Ирак пересечь, Где каждая пядь — раскаленная печь;
Ты можешь, далекой луною блистая, Проплыть над широкой стеною Китая;
Вселенную можешь кругом обойти,— Тебе никогда и нигде не найти
Такой красоты благородной, душевной И счастья в работе своей каждодневной,
Такого бесстрашья, такой простоты, Такого дерзанья, такой чистоты
И веры такой, без мечтаний о чуде, Какими владеют советские люди!
Пусть им на чужбине трудиться дано,— С отчизною дышат они заодно.
Куда б ни пришли мы, куда б ни
попали,
От нас убегают сомненья, печали.
Нам светит советского солнца накал. Друзья, так поднимем же этот бокал
За счастье труда под созвездьем
лучистым,
За счастье себя называть коммунистом,
За счастье открытия новых путей,
За светоч земли,— за советских
Две дороги
Мы летели оттуда, где солнцем душа не согрета, Мы летели на родину, в сторону счастья и света.
Мы летели над самою древней дорогой вселенной, Над садами эдема, над этой легендой забвенной.
Мы летели над черной дорогою бед и пороков, Над путем фараонов и ветхозаветных пророков.
Мы летели, и нам открывались развалины Мекки, Ассирийские идолы и вавилонские реки.
527


Мы летели над Тигром седым, над безмолвием Евфрата,
Над землей опаленной, где брат нападает на брата.
Мы, как радостный луч, просияли безрадостным странам, Пролетев над Багдадом, Мединою и Тегераном.
Мы летели, и неба не знал я синей и спокойней,
А под нами земля нам казалась кровавою бойней.
Я взглянул на стеклянную даль, на ребристые скалы,
И за жемчуг увидел я бой, за цветные металлы.
Я увидел, как эта земля сотрясалась от гула
Под египетским хлопком, над жирною нефтью Мосула.
Я увидел: пришла, чтоб испробовать черного пойла, Ненасытная, алчная стая волков «Стандарт-ойла».
Попирается правда, и совесть, и честь, и свобода, Разгорается битва у мощного нефтепровода.
Далеко он простерся, теряясь в пределе туманном,
Запах нефти, как облако, движется над океаном
И вплывает, как облако, в окна контор Уолл-стрита,
Чьей шпионскою сетью земля бедуина покрыта.
Ты несчастен, Ирак, ты зачислен в банкирскую смету,
И гора преступлений сама подошла к Магомету.
Отдал ты чужеземцу горючее масло Мосула,—
Что же ты получил, кроме плети и кроме посула?
Ты бессилен и нищ, ты не смеешь просить о награде. Слышишь! Кровь коммунистов о мести взывает в Багдаде...
Мы летели по небу, как луч светозарный и ранний.
Как пестры после желтых пустынь поселенья в Иране!
Совершеннее техника здесь — сразу видишь ты это: Тупхона, тегеранская площадь, асфальтом одета,
Нажимается кнопка — усилья большого не надо — Поднимается виселица, как посланница ада.
Кончит дело палач,— нет веревки его старомодней,—
И скрывается виселица под землей, в преисподней.
И опять тегеранская площадь асфальтом одета,
Чтобы мог правоверный палач отдохнуть до рассвета...
528


Мы летели, как луч,— пролететь нам осталось немного. Вот и кончилась самая старая в мире дорога.
Начинается нового мира дорога прямая,
Распрямляя нам плечи и наши сердца окрыляя.
То дорога борцов и носителей славы нетленной,
То дорога творцов, созидателей новой вселенной.
То дорога чудесного, гордого, вечно живого Большевистского разума и большевистского слова.
От Нью-Йорка до Токио и от Бомбея до Рима Сквозь людские сердца та дорога проходит незримо.
То дорога доверья народов, великой идеи,
Что и атомных планов, и атомной бомбы сильнее.
И на этой дороге становишься ты исполином,
И ведет она к близким, святым коммунизма вершинам.
Нет надежды иной, нет пути у народов иного,—
То дорога всего человечества — цвета земного.
1949
Два платка
Мне подарила свой платок, что лепестка нежней,
Белей, чем яблонь цвет в садах на родине моей,
Платок, как сердце, отдала тому, кто всех милей,
Та, что всю жизнь прошла со мной, как мать моих детей, — Девушка Таджикистана.
Люблю семью свою, хочу, чтоб крепким был мой род,
Пусть дети чистый воздух пьют родной страны высот И хлеб едят, что честный мне, свободный труд дает,
Я берегу своих детей, как бережет народ Девушку Таджикистана.
Другой, похожий на него, платок не наших мест Я получил из смелых рук — и смел был этот жест —
В Париже, во дворце Плейель, где мира шел конгресс, Платок вручила мне она, чей нежен глаз разрез, —
Девушка Вьетнама.
529


И не для горьких слез платок ей маленький служил — В ее улыбке и глазах огонь свободы жил,
Ее улыбка, понял я — победа новых сил,
Победа жизни, торжество над темным сном могил,
Той девушки Вьетнама.
И вышита мечта ее была на том платке:
Вьетнама карта и над ней, над картой в уголке,
Алело знамя, знак борьбы в том южном далеке,
Где тонко вышила его на шелковом куске Девушка Вьетнама.
Той дружбы знак, заветный знак я не принять не мог, И этот маленький платок, большой любви залог К советским людям, принял я и с гордостью сберег, Ведь от жандарма на груди скрывала тот платок Девушка Вьетнама.
Французы видели, что мне платок она дала,
И улыбались ей они, и в них мечта жила,
О вольной Франции мечта их на борьбу вела,
Как другу — девушке помочь, забота их влекла К девушке Вьетнама.
В столице родины — Москве — недавно вспомнил я,
На конференции за мир — далекие края,
Тот белый, маленький платок, вьетнамские поля; Искал я тщетно средь гостей: где девушка моя, Девушка Вьетнама?
В лесах ли Банбо, может быть, идет она, смугла?
В долинах Намбо, иль в горах Терумбо — весела?
В Сайгоне ли, в Хайфоне ли, где доки, как скала, Свободы знамя знаю я, высоко ты несла, —
Девушка Вьетнама.
Огонь на белом том платке еще алей сейчас,
И знамя реет, как призыв за мир встающих масс,
В одну семью в борьбе за мир объединяя нас;
Тебя храним мы, ты, борясь, хранишь нас в этот час, Девушка Вьетнама.
Нам небо нужно, чтоб звезда светила с высоты,
Земля нужна, чтобы полям хватало широты,
Воронок, рвов, развалин нам не нужно темноты,
За это встала на борьбу и с нами будешь ты, — Девушка Вьетнама.
530


И скоро белый свой платок ты, победив в бою,
В бою за мир, отдашь тому, кто знал любовь твою,
Отдашь под пальмой в счастья час в своем родном краю, — Как наши девушки, ты будешь растить семью свою, — Девушка Вьетнама.
1949
Песня о мире
Кровью сердца пишу для сестры и для брата, — Эта песня о мире пусть будет крылата,
Пусть она осенит своим жарким крылом Тех, кто, мир защищая, воюет со злом.
Кровью сердца пишу я вам, люди простые,
Я о мире пишу, что родился в России.
Здесь обрел он достоинство и торжество,
И, как родину-мать, мы лелеем его.
Нам стремление к миру сопутствует с детства, Мудрый Ленин его завещал нам в наследство.
К нивам катится горный певучий поток,
К солнцу тянется крепкий зеленый росток,
К цвету жизни, к теплу устремляется птица, — Точно так же страна моя к миру стремится!
Мир — в труде твоем светлом, строитель-творец,
Мир — в признании первом влюбленных сердец,
Мир — в бессмертном цветенье отчизны прекрасной, Мир — в могучем параде на площади Красной.
Мир живет в недреманных глазах матерей,
Мир — в чудесной улыбке заснувших детей.
Мир — в надежде туркмена, питомца пустыни: Сыном щедрого сада он станет отныне.
Мир — в огнях, что зажгутся над Волгой-рекой, Озаряя рабочий уют и покой.
531


Мир — в упорном борении счастья и света За свободу Кореи, за вольность Тибета.
Мир — в сердцах зарубежных надежных друзей:
Это воинство мира всех армий сильней.
Мир — в той подписи, ставшей законом законов, Что поставил наш вождь под воззваньем мильонов.
Мир войну победит, на земле расцветет,
Ибо Сталин — защита его ц оплот1
1950


V
АБУЛЬКОСИМ ЛАХУТИ
(Родился в 1887 г.)
* * *
Годами в поисках правды по свету скитался я,
Но тщетно в закрытые двери с надеждой стучался я.
Увы, ни в едином доме не мог я правды найти И к новому шел я порогу, и вновь омрачался я.
Врагом обернулся каждый, кого я другом считал, Предатель скрывался в каждом, кому доверялся я.
Все выгод своих искали, и я отшвырнул их прочь; Рабочим лишь и дехканам быть другом поклялся я.
Я ложь полумесяца понял и тотчас поставил крест На всех религиях мира, — от них отказался я.
Оковы свои разбил я и вырвался из тюрьмы,
Под гордым стягом свободы с врагами сражался я.
Пером и оружьем раны тиранам я наносил,
С друзьями отважными рядом в сраженье бросался я.
А если на поединок меня вызывал мой рок, —
Засучивал рукава я, и в бой устремлялся я.
Под Ленинским славным стягом пойду я, как Лахути, — И скажут все, что за правду борцом оказался я.
Баку, 1922
533


* * *
Этот холм с повалившимся кедром,
Этот пепел сожженной травы,
Эти трупики птиц среди черной листвы Под горячим и гнилостным ветром;
Эти горы в сухом и кровавом огне,
Эта линия рыжей реки,
Это небо, упавшее мглой в тростники,
Эти кладбища — памятны мне.
Я спросил: «Кто живет в вашем странном краю? Кто разрушил поля и дома?
Кто сады и луга в этом мертвом раю Разорил, как пожар и чума?»
На камнях и руинах ничто не растет,
Базилика в садах не цветет.
И в угрюмой трясине кровавых болот Голодающий бродит народ.
Я узнал этот мир — сомневаться нельзя —
Мне знакомы и луг, и луна,
Мне знаком островок, где на берег, скользя, Набегает крутая волна.
Я спросил у дорог: «Кто прошел здесь огнем?»
У холмов: «Кто вас кровью залил?
Как зовется страна? Как мы воду зовем?»
И услышал: «Вода эта — Нил.
Здесь прошли батальоны английских солдат, Батареи английских полков,
Смертоносные сохи английских бригад И мотыги английских штыков».
1924
* * *
Шейх сказал: «Две истины борются в небе».
Шейх сказал: «К чему нам заботы о хлебе?
Бедность нужна для мира, богатство нужно для мира. Будем ждать, какой нам выпадет жребий.
Слава завоевателям, кровью залившим мир!
Слава и вам, рабы, вскормившие мир!»
«Лживый, хитрый старик! — отвечал я шейху. — Вырвать бы твой язык! — отвечал я шейху. —
534


Все, что есть на земле, — дело крестьян и рабочих. Славный их подвиг велик! — отвечал я шейху. — Труженик нужен для мира; стяжатель не нужен. Правда одна, другой нам правды не надо.
Если б не мы, никогда бы никто не видал Лондона, Басры, Парижа, Багдада.
Мы говорим: работа наша полезна,
Если она служит народному делу.
Труд не всякий может трудом называться.
Трудится разве палач, кромсающий тело?
Этот скверный мир, мастерская гнета,
Кузница рабства, бурдюк злобы и жира,
Должен пасть под грозную песнь пулемета От твердой руки батраков и рабочих мира.
Время пришло. Рука класса окрепла.
Новый мир без классов взойдет из пепла».
Я — Лахути — полон неслыханной страсти!
Что мне шейх, угрозы рая и ада!
Страсть к борьбе с врагом жжет мое сердце,
Жжет сильней, чем любовь сердце Фархада.
1924
Смерть революционера
На юге — шахские войска, за ними — древний Тегеран. «Национальные войска» вступили в Решт, в лесной Гилян.
Шах — первой армии глава, ведет вторую — Кучик-хан;
Вторая — в путах торгашей, над первой властвует тиран.
Но храбрецы внутри второй сплотились вместе: смелый план Они таили, чтоб спасти народ — рабочих и крестьян.
Узнал об этом Кучик-хан и, ненавистью обуян,
Себе сказал он: «Берегись, страшись, тебе грозит опасность!
На то ли жизнь потратил я, чтоб жизнь окончить батраком?
Всю жизнь к тому ль стремился я, чтобы рабочим стать скотом? Теперь, когда познал я власть, когда я с роскошью знаком,
Я не хочу рабочим быть, жить не хочу своим трудом!
Нет, я хочу войти в века во всем величии своем,
В Иране первым стать лицом, некоронованным царем.
А если с нищими свяжусь, расстанусь я с прекрасным сном...»
И вот Хайдару Кучик-хан с гонцом послал такое слово:
«Брат, мы слабеем, крепнет враг, — и новость эта не нова.
Нам силы свежие послать в окопы надобно сперва,
Потом собраться, обсудить, как нам достигнуть торжества:
Чтоб видел враг, у нас в сердцах отвага вольности жива,
535


И мы готовы защитить революцьонные права...»
Вождь коммунистов, прочитав такие жаркие слова,
Мгновенно загорелся весь, как подожженная трава.
Товарищей он известил, затем, с согласья большинства,
К главе «национальных войск» отправился он на свиданье.
«Стараешься, чтобы страна ушла во мглу небытия?
Чтобы в пучину зол и бед попала родины ладья?
Чтобы рабочим, беднякам досталась родина твоя?
Чтобы хозяйничал народ, вражды к богатым не тая?
Чтобы повергнута была любая знатная семья?
Чтобы почтенный человек вдруг оказался без жилья?
Нет, лучше будешь ты казнен, и ты, и все твои друзья!» —
Глава «национальных войск» сказал революционеру.
Тогда с усмешкою сказал Хайдар Аму-оглы в ответ:
«Твоих предательских речей мне ненавистен черный цвет!
Трудом рабочих и крестьян живет, гордясь, весь белый свет,
А без рабочих и крестьян — народа нет, Ирана нет!
Наш общий враг сегодня — шах. Вражда меж нами — нам во вред. Коня поводья поверни от низости таких бесед!»
Такая речь меж ними шла, покуда ночь не наступила.
Арест вождя расстроил всех свободе преданных людей.
Враг был доволен, и звезда правительства зажглась светлей.
Шах наступление повел с отрогов горных и с полей.
Идут войска. Близка гроза — и ночь темней и холодней.
Хайдару в эту ночь тюрьма казалась глуше и страшней.
Здесь — кровью гнев глаза налил, а сердце — там, среди друзей. На шее цепь, а за спиной — железом скованные руки.
И в полночь вдруг в тюрьму вошли. В дверях засов загрохотал.
И спичка вспыхнула во тьме, как молния средь мрачных скал. Вожак «национальных войск» в ночи пред узником предстал. Мгновенно выстрел прогремел. И, ранен в грудь, Хайдар упал.
И, падая, лишь обо одном, — лишь о народе вспоминал,
Лишь о народе горевал, свободы клятву повторял.
Исчезли все цвета из глаз, и только крови цвет пылал, —
И небо — кровь, и кровь — земля, и кровь — гора и кровь —
долина...
Он перед смертью прошептал: «И все же победит народ!
Он к свету знания придет, он в школах мудрость обретет.
Он цепь неволи разобьет, цепь суеверий разобьет,
Насилия не стерпит он и сбросит вековечный гнет.
Он против богачей начнет священный праведный поход.'
И шаху будет сделан мат, и пешка прочь слона сметет.
И воссияет на земле народа власть из рода в род,
На смену перстню и венцу придут, я верю, серп и молот!»
536


В предсмертный миг виденьем дней грядущих одухотворен, Всю землю в облике ином, как дивный сон, увидел он, Смятенными земную твердь и небосклон увидел он.
И полыхающий вокруг пожар знамен увидел он.
И он увидел: старый мир до основанья потрясен,
Насилье пало, новый день рабочей волею зажжен...
И в миг, когда увидел он, как мир земной преображен, Жизнь отлетела от него в словах: «Да здрав-ству-ет свобода!»
1924
Три капли
Запомнилась мне притча с давних пор: Трех разноцветных капель разговор. Одна сказала: «Ясен облик мой,
И не сравниться никому со мной; Прозрачна я, во мне и цвета нет,
Но, как звезда, я излучаю свет.
Во всем, что создал в мире человек И будет создавать из века в век,
Сиянье вы увидите мое,—
Мной держится людское бытие.
Я — самый чистый самоцвет; я — пот, Который в час труда рабочий льет.
С его чела не устаю я течь,
Чтоб мир подлунный в красоту облечь».
Вторая капля, красная, в ответ Сказала так: «Права ты, спору нет.
Но и мои заслуги не малы.
Достойна я не меньшей похвалы.
Не потому ль рубин в такой цене,
Что алым цветом он подобен мне? Слывет румянец признаком побед Не потому ль, что краше цвета нет?
Не потому ль так красит мир заря,
Что красным обдает его, горя?
Пред алой розой меркнут все цветы; Цветник не знает большей красоты.
Я — капля, что своим огнем дотла Сжигает мир насилия и зла.
В волнении всегда, как вал морской, Рвусь за твою свободу в смертный бой. Когда я вижу, как рабочий люд
М. Горькому
Презренные бездельники гнетут,
Во мне вскипает неуемный гнев,
И, пламенем своим сердца согрев,
Зову их в битвы с полчищами зла,
Веду вершить великие дела.
Когда б не я, ты до скончанья дней Страдала бы от злобы палачей, Смирилась бы перед своей судьбой, Жизнь прожила бы пленницей, рабой.
В моем кипенье гибнет произвол, Насилья сокрушается престол.
Я — пламя, я — булат, я — солнца жар, Я — кровь борцов, готовящих удар, Чтобы заставить мир насилья пасть, Чтобы вручить рабочим людям власть».
Прослушав речи этих капель двух И подтвердивши правоту подруг,
Им третья, черная, сказала так:
«Вам стал бы возражать лишь правды враг. Но есть заслуги также у меня,
Я, как и вы, исполнена огня.
Вы черноту не ставьте мне в упрек:
Она — и не изъян и не порок.
Ее непроницаемая мгла В себе скрывает тайны без числа.
Булата в мире нет острей меня.
Нет в мире молнии быстрей меня!
Когда пришло восстание к концу,
И передышка надобна бойцу,
И надо силы множить и крепить,
Их для боев решительных копить,—
ЗБ Антология таджикской поэзии
537


Лишь я, оставшись, продолжаю бой, Разящий меч не опускаю свой.
Перо — мой меч, страницы белой гладь — Вот поле, где должна я воевать За то, чтоб победил рабочий люд!
Ты, капля, воплощающая труд,
Права во всем, что ты сказала нам, Слова твои подобны жемчугам —
Но слушай со вниманьем, будь добра, Что скажет черная твоя сестра:
Везде, где под ярмом рабочий люд,— Немало пота труженики льют.
Немало их, голодных и нагих,
Что блага добывают для других.
Но если я весь мир не облечу,
Воззвав к друзьям, врагов не обличу И то, что вижу, силой гневных строк Не превращу в свидетельство, в урок— То пролитый рабочим людом пот Забудется и даром пропадет.
О капля красная, и ты права!
Оспорить не могу твои слова.
Один твой цвет, революционный цвет,— Порука в том, что в них обмана нет. Моих похвал не надобно тебе,— Священна кровь, пролитая в борьбе.
Но выслушай, прошу, и ты меня,
О дочь победоносного огня!
Пускай отряд рабочих и крестьян, Святой враждой к тиранам обуян, Восстал отважно против темных сил И прах своею кровью оросил,—
Но если я борцам не укажу Пути к решительному рубежу,
Не разнесу волнующую весть По всем краям, какие только есть,
Не поддержу их подвиг боевой,—
Им труден будет их последний бой.
Я делаю острей, чем острый нож, Сознанье тех, в чьих жилах ты течешь, Я призываю их итти в поход,
Чтоб сокрушить насилия оплот.
Я наставляю трудовую рать,
Как надо бить, как надо побеждать. Истица я и вместе с тем судья;
И обвинитель, и защитник я.
Я — гнева крик, зов боевой трубы,
Я — вдохновитель праведной борьбы. Чернилами зовут меня, и я,
О пот и кровь, поддержка вам, друзья! Борьбу с врагами вместе мы ведем, Дворец Коммуны выстроим втроем. Могучий наш союз нерасторжим.
В грядущих битвах вместе победим!
Москва, 1932
Мост через Вахт
Здравствуй, Вахш, угрюмый Вахш, Здравствуй, дикая река!
Дай словечко мне сказать,—
Не сердись на земляка.
Смело я гляжу теперь,
Больше не дрожу теперь,
Не спросись у волн твоих,
По тебе хожу теперь.
Помнишь, летом ты вола У меня волной унес?
С тем волом ты, дерзкий вор,
От меня покой унес.
Но пришли большевики, Поглядели на тебя,
Мост умелою рукой Вмиг надели на тебя.
Уж теперь мое добро Не умчать в полон тебе,
На пути моем не встать,
Не прогнать мой сон тебе.
Смирным осликом беги С тяжким вьюком на спине! Опоясанный мостом,
Верным будь слугою мне!
538


А взбунтуешься, дикарь,
В землю я вгоню тебя, Натяну сильней узду, Вновь угомоню тебя.
Долго проклинал я Вахш, Наконец поймал я Вахш, Накрепко связал я Вахш, Сталью оседлал я Вахш.
Побежден волшебник злой, Хищник приручен степной. Не смирился б лютый Вахш, Если б не советский строй.
Смело я гляжу теперь, Больше не дрожу теперь,
Не спросись у волн твоих, По тебе хожу теперь.
1935
Мне в душу проникают звуки чанга твоего.
Едва твои коснутся руки чанга твоего —
Трепещет сердце... Или впрямь ты сердце привязал К струнам рокочущим, к излуке чанга твоего?..
Жизнь отдам за упоенье тара твоего,
За усладу, за томленье тара твоего!
Я на крыльях соколиных полететь хочу —
Прилечу послушать пенье тара твоего.
Завоеван мир струнами саза твоего,
Завоеван голосами саза твоего,
Вкруг тебя сердца людские пляшут и поют!
Звонче сделались мы сами саза твоего!
Как запел средь аромата твой дутар!
Колыхнул цветы граната твой дутар.
Две струны ему нужны ли? И одной Сердце отнял без возврата твой дутар!
На берегу Днепра
Против славной могилы Тараса Шевченко Величавое солнце встает за рекою.
Яркий утренний луч до гробницы поэта Через волны дорогою лег золотою.
Мир не видел доныне, чтоб ясных два солнца Были связаны близкой дорогой такою!
Канев, 1936
35*
539


Павлу Тычине
депутату Верховного Совета УССР от Каневского избирательного округа
Жизнь певучая, живая песня,
Ты, в ком дух Тараса огневой!
Если б жил я в Каневе чудесном, Отдал бы тебе я голос свой.
Разумом ты смел и сердцем чист, Дышит стих твой звонкий, легкокрылый, Как природа Украины милой,
Ласкою и силой.
Соловья ирпеньского нежней,
Пел не ты ли в ясный вечер летний,
Помнишь: «Не дивися так привило, Яблуневоквпно...»
Песнь твоя — клинок в руках Советов, Грозен блеск, и звон ее, и взлет В час, когда народ с тобой поет: «Партия ведет!»
Жизнь певучая, живая песня,
Ты, в ком дух Тараса огневой!
Если б жил я в Каневе чудесном, Отдал бы тебе я голос свой.
Киев, 1937
Неугасимое пламя
(К отъезду из Москвы участников декады таджикского искусства в 1941 году)
Дехкане встарь огонь зажгли, Но злые недруги пришли И, черной тучей встав кругом, Его засыпали песком.
Убить огонь не удалось,—
Он землю прокалил насквозь И, погребенный, но живой, Бездымно-жаркой стал рудой... И так он сотни лет лежал.
Но ветер буйный набежал И землю взрыл; и все вокруг Живой огонь узрели вдруг.
И наш народ, той бури брат, Обрел утраченный свой клад,— Был возрожденный Октябрем Святой огонь искусства в нем.
Пленяет мир герой живой,
Кто умер, тот забыт молвой.
Но ты, о Ленин,— жизнь сама! Ты незабвенен,— жизнь сама! Ты вел Октябрь, и вихрь его Принес победы торжество.
Ты всем народам братство дал, Им вольности богатство дал, Таджикистану счастье дал,
Его дехканам счастье дал И песнь устам его вернул,
В нас душу юную вдохнул, Напев чудесный возродил И крылья пляске возвратил.
И я, на празднике искусств, Неизъяснимых полный чувств, Благодарю тебя, отец,
Благодарю от всех сердец,
От всех таджиков! Это ты Нас вывел в жизнь из темноты.
Хвала! Я твой народ пою!
Я славлю партию твою И Сталина, что нас вперед,
Как ты, путем твоим ведет! Спасибо за щедроты вам,
За ласку и заботы вам!
Мы помним все, что вам должны, Мы будем вечно вам верны.
Мы, разъезжаясь по домам,
В сердцах уносим дружбу к вам И солнца вашего лучи...
До скорой встречи, москвичи!
1941
540


Любимая, настало время, я в ратный строй иду,
Я, защищая все, что мило, на смертный бой иду.
Я красотой твоей пленился, едва узрел твой взор,
Я, красоте твоей покорный, забыл покой с тех пор.
Я заключил с тобой до гроба на верность договор,
Тебя беречь принес я клятву и дать врагам отпор.
Теперь обет исполнить время, — я в путь святой иду,
Я, защищая все, что мило, на смертный бой иду.
Чтобы враги не попирали твоей родной земли,
Чтобы враги твоей одежды коснуться не могли,
Чтоб розы щек твоих прекрасных в снегах не отцвели,
Чтоб кровопийцы мукам смертным тебя не обрекли, —
Я в бой великий, на защиту земли родной иду,
Я, защищая все, что мило, на смертный бой иду.
Вдохновлены мы правым делом и мужества полны.
Мы будем биться до победы за честь родной страны. Громады гор мы сдвинем с места, мы дружбою сильны. Какие на земле народы нам доблестью равны!
Я за победою и славой, забыв покой, иду,
Я, защищая все, что мило, на смертный бой иду.
О верь и жди, твой светлый образ в часы невзгод со мной. Стальной клинок, и дух бесстрашный, и мой народ со мной. Ученье Ленина — наш светоч и наш оплот — со мной. Великий Сталин — мой учитель и вождь — идет со мной. Пусть он велит в огонь войти мне, — бесстрашно я войду. Я, защищая все, что мило, на смертный бой иду.
1941
* * *
Спутники
Сказ про «энаб», «ангур», «узюм»1 Дошел до нас из тьмы времен. Поныне поражает ум И оживляет сердце он.
Однажды в жаркий час дневной Три путника усталых шли.
Их мучил нестерпимый зной,
Изныли ноги их в пыли.
Извилист был и долог путь.
Где силы взять? Как отдохнуть?
Кто не слыхал его, сейчас Пусть мой послушает рассказ.
1 Энаб, ангур, узюм — виноград.
541


«Узюм!» — уж тюрок весь ослаб. «Ангур!»— перс принялся стонать. «Энаб, энаб!» — взывал араб.
Кто б мог услышать их, понять!
И, как нарочно, в этот миг Разбойник путников настиг.
«Они без сил,— подумал он,—
Все ж трое их на одного!
Я в схватке буду побежден,
Их несомненно торжество.
Посеяв же средь них вражду,
С добычей я домой приду!»
Сказал он: «Как помочь, друзья,
Мне одному из вас хотя б?
Пойду-ка, раздобуду я Ангур, узюм или энаб.
Плоть усладит один из трех, Другим же пусть поможет бог».
«Энаб энаб!» — араб вопит,
А тюрок: жалобно: «Узюм!»
«Ангур!» — перс молит. Крик и шум. А плут тем временем не спит,— Рассорив жаждущих, как мог, Добро их тащит под шумок.
Схватились трое, разъярясь,
Забыв в смятенье обо всем.
Клянут друг друга. В этот час Шел муж ученый тем путем.
Шагал неспешно, полный дум. Вдруг вопль: «Энаб!», «Ангур!»,
«Узюм!»
Мудрец сказал с улыбкой: «Вот Вам сил и бодрости залог».
И тут из сумки он извлек Лозы янтарный сочный плод.
Ликуя, тюрок, перс, араб Кричат: «Узюм!», «Ангур!», «Энаб!»
Араб, про то не зная сам,
Того же, что и перс, алкал.
Все тот же сладостный бальзам Желанья тюрка привлекал.
Все трое жаждою одной Томились в этот жгучий зной.
Понятно стало им, что вор Вражду из корысти раздул, Рассчитан был его посул На то, чтоб вызвать зло, раздор. Их благодарные сердца Расскрылись, славя мудреца.
*
Когда-то тягостно жилось Народам нашей стороны;
И, хоть они страдали врозь, Нуждою злой истомлены,
Одна мечта сердца их жгла,
О счастье та мечта была.
Тираны в них из века в век Вливали горький яд вражды: Памирца презирал узбек,
Туркмену курд желал беды.
Поверив в каверзный обман, Ярились тюрки на армян.
Но Ленин свет во тьме зажег, Народам истину открыл.
Собрались все на огонек,
Что мир согрел и озарил.
Хоть все слились в одну семью, Речь каждый сохранил свою.
Народы, выйдя на простор,
Достигли сталинских высот,
И с древа братства с этих пор Вкушают счастья сладкий плод. Союз их неразъединим, Неуязвим, непобедим,
1943
542


Таня
В истории, ведущей войнам счет, Подобной схватки не было еще.
Фашист сидит вразвалку, а она Стоит пред ним, ремнем оплетена.
Он — гладко выбрит и по горло сыт.
Она — бледна, она едва стоит. Вооруженный, он ведет допрос.
Она — в сорочке. В декабре. В мороз. Ему покорна пьяная орда.
Вокруг нее — звериная вражда.
С ним — все орудья пытки в этот час,
А с ней — лишь пламя, бьющее из глаз. Всем, что смертельной злобой рождено, Он обладает, — но важней одно:
В нем веры нет, а в ней нет и следа Сомнения,— как сталь, она тверда. Фашист дрожит от злобы, а она Не знает страха, хоть обречена.
«Ты склад сожгла минувшей ночью?» —
«Я!»
«А приказал кто?» —
«Родина моя!»
Тут закусил он губы добела,
А в сердце Тани гордость расцвела. «Кто перерезал провод? Ты?..» —
«Да, я!»
«Так! Говори всю правду, не тая!
Где партизаны эти?..» —
«Не скажу!» —
«Плеть!.. А теперь ответишь?..» —
«Не скажу!»
«На снег ее!» —
«В одной сорочке?» —
«Да!»  *«А упадет?..»—
«Тащите... Не беда!»
*
«Мне кажется, мороз тебе во вред.
Ну, как теперь? Ты мне ответишь?» —
«Нет!
Светлой памяти Зои Космодемьянской.
Проходит ночь. Уже фашист устал Вести допрос, но танины уста Смыкаются все крепче, все плотней.
«Где Сталин, знаешь?»
И, далеких дней
Вдруг ощутив всем сердцем теплоту,
Она сказала:
«Знаю... На посту!»
Увидев, что ее не одолеть,
С проклятьями фашист отбросил плеть!
Как раненая львица, на помост Взошла она и встала в полный рост. Мороз крепчал. Метелица мела,
И стыли в скорби жители села.
За частоколом сомкнутых штыков Она стоит,— одна среди врагов,—
Одна, но непокорная навек,—
Советский непреклонный человек.
И, дочь народа, родине верна,
Она сказала: «Смерть мне не страшна! Вы можете пытать меня в ночи,
Топить и жечь, но знайте, палачи,— Народ бессмертен... и за кровь мою Он отомстит сторицею в бою!..»
И на прощанье, доблести полна, Советским людям крикнула она: «Товарищи, не бойтесь немчуры,—
Не страшен вихрь для каменной горы! Пусть мужество огнем зажжет сердца,— Врагов проклятых бейте до конца!
Чтоб ни один не мог от вас уйти, Гранатами встречайте на пути!
Вы плачете? Не плачьте! Рада я Такою смертью умереть, друзья! Погибнуть за Отчизну — значит жить. Склониться в рабстве — значит мертвой
быть.
Друзья мои, минуют дни невзгод.
Ведь Сталин с нами. Верьте, он придет!..»
543


*
Тут офицер не выдержал. Взбешен, Опору из-под Тани вышиб он...
Она убита... Но она живет!
Не выдав перед казнью свой народ,
Не дрогнув духом, Таня умерла,
Но в гордом сердце тайну сберегла... Глумился враг над мертвой дотемна,— Но победила все-таки она!
От ярости, что пленной побежден,
Так приказал своим солдатам он:
«Не смейте предавать ее земле!
Пусть на ветру качается в петле,
Чтоб зрелище такое помогло Сломить непокоренное село.
Всех жителей захваченной земли Пусть образумит вид тугой петли!..»
*
Но сердце мертвой Тани в зимней мгле Светило, как созвездье Сунбуле,—
И, обходя сторонкою посты,
Шли люди к ней из снежной темноты. Шли люди к ней... и, головы склоня, Слова шептали, полные огня:
«Клянусь сердцами тех, кто пал в бою, Оберегая родину свою;
Сердцами тех, кто в сумрачной ночи
Стал пеплом в освенцимовской печи; Ребенком, что рыдает над отцом, Непогребенным в поле мертвецом, Родителем, что писем ждет, клянусь, Твоею честью, мой народ, клянусь,—
Что наглым осквернителям-врагам За кровь моих товарищей воздам,
Что знать не буду отдыха и сна,
Пока не победит моя страна!»
Пред девушкой с бессмертною судьбой, Как перед стягом, кличущим на бой, Они шептали клятву — и тайком Сворачивали в лес за большаком.
И, как пароль, в лесу, где троп не счесть, Одно лишь слово раздавалось: «Месть!»
*
Дочь родины сказала, что придет Любимый вождь... Свершилось все. И вот, Сметя врага с лица родной земли,
В село войска советские вошли.
И люди, к свету жизни выходя, Приветствуют великого вождя.
У всех слова присяги на устах,
А танина могила — вся в цветах.
Та клятва, вдохновенна и строга,
Грозой смертельной стала для врага1
1942
Т аджичка
Божий страх томил ее,
Тяжкий гнет давил ее,
Муж тиранил, бил ее,
Сын родной не чтил ее.
Ах, на прошлую неволю взгляни, На безрадостную долю взгляни!
Шелком шит наряд ее,
Из парчи халат ее,
Водит трактор брат ее,
Каждый видеть рад ее.
Ах, на вольную таджичку взгляни, На таджичку-большевичку взгляни!
Срок окончен мук ее,
Горы хлопка вкруг нее И вокруг подруг ее,
Радостен досуг ее.
Ах, на бывшую рабыню взгляни, Ах, на нашу героиню взгляни!
Хвалит весь народ ее,
Славен будет род ее,
Слава в Кремль ведет ее,
Сталин в зале ждет ее.
Ах, на прежнее страданье взгляни, На сегодняшнее ликованье взгляни!
1947
544


Старики ленинабадцы
Седовласы, белобровы, с юношеским блеском глаз...
Мне отрадно с вами, старцы, проводить за часом час.
Я, счастливый собеседник, думы вам свои открыл, Слушал ваш неторопливый, полный мудрости рассказ.
Кровь Камоля в ваших жилах продолжает славный род» Мудрецы, вы все познали, жизнь видали без прикрас.
Вы чисты подобно детям... Море знания храня,
Вы теперь явили миру мудрой скромности алмаз.
Славлю труд ваш многолетний, обладатели даров, Гордый тем, что удостоен чести быть в гостях у вас.
Славлю стариков умелых, что трудились на полях, Собирая хлопок снежный, хлопок нежный, как атлас.
Труд и мудрость здесь едины, — мне увидеть довелось,. Как приходят молодые старцев выслушать наказ.
Изнывал Ходжент под гнетом, ханы мучили народ.
Имя Ленина согрело, озарило светом нас.
Да живет отчизна наша, где свободен человек,
Где почетом окружают тех, кто прожил жизнь трудясь!
1947


ПАЙРАВ СУЛАЙМОНИ
(1 8 99—1 933)
Перо мое
Создатель моего творенья — перо мое.
Наперсник верный откровенья — перо мое.
Я разума и сердца тайны ему открыл.
Мой друг в порывах вдохновенья — перо мое.
Пускай, сойдя во мрак могильный, умолкну я, Меня спасешь ты от забвенья, перо мое.
Молчанье — это смерть, но в песне я буду жить. Ты дышишь в звуках песнопенья, перо мое.
Копьем пишу, кинжалом острым — враг, берегись! Тебя пронзит без сожаленья перо мое.
Калямов алых я соратник и ученик.
Ты сердца моего биенье, перо мое!
1928
546


Ударнику
Охоту к труду, работяга-силач,
Ты в дар получил от рожденья,
Железо куешь ты и пыл твой горяч,
Твое неуемно горенье.
Пусть силой ты славен, рабочий-герой,
Но силу удвой, но силу утрой!
Бей молотом, как нападающий лев Бьет лапой хребет антилопы,
Чтоб пламень твой, кузницу перелетев, Зажег бы твердыни Европы И взвился б над крышами вражьих палат, Как львиная грива, космат!
Страна в твои юношеские черты С любовью глядит материнской, —
Теперь, как на праздник, выходишь ты На подвиг, на труд исполинский.
Ты подвиг свершаешь, свой труд полюбя, Твой молот звенящий прославит тебя!
1930
Весна Таджикистана и пастушья песнь
Просторы степей, квадраты полей взволнованно-благоуханны...
Леса, луга и в зеленой траве красные тюльпаны.
Арыки текут, журча, ворча, лепеча и снова журча.
Жужжание, щебет, клекот, свист — и поезд от запаха пьяный!
Плывут облака, увлекая пар... дым пропадает вдали...
Мгла голубая дрожит над землей и золотые туманы.
Словно невесты, деревья стоят в своих разноцветных платках:
Сизы, белы, зелены, черны, розовы, чуть не багряны.
Под ивой плакучей сидит пастушок, как тысячу лет назад.
Мелкий ручей скользит перед ним, звеня, как рубоб средь рейхана.
И древнее что-то поет вода — и поднял пастух свирель,
Чтобы, учась у ручья, пропеть касыду Таджикистану.
Но как-то иначе сложились уста, и пальцы пошли не так —
И зазвучал неслыханный гимн, летя над землей невозбранно:
«О человек! Не ты ли, как бог, заново землю создал,
Мечеть с минбаром навек заменив дворцами великого плана!..»
1928
547
■да


Весенний ветерок
Ночь, должно быть, век продлится, Не заснуть на этом ложе.
Жду рассвета, мне не спится, Сердце злая грусть тревожит...
Я от холода продрог,—
Вдруг повеял ветерок.
Распахнул я настежь ставни,— Ждал я этого мгновенья.
Мой приятель стародавний, Здравствуй, ветер мой весенний!
Ты огнем зажег восток,
Свежий ветер, ветерок.
Расцвели в саду тюльпаны.
Вся земля помолодела.
Кипарис кичится станом Перед яблонею белой.
Ты фатой ее облек,
Легкий ветер, ветерок.
Кружевной шатер над садом — Будто облако упало.
Слыша звонкие рулады,
Роза жарко запылала.
Соловья пленил цветок,—
Так подумал ветерок.
Веет ветер, клонит травы,
Он везде, неуловимый...
От влюбленного Пайрава Передай поклон любимой. «Близок нашей встречи срок», • Так шепни ей, ветерок.
1929


МУХАММАДЖОН РАХИМИ
(Родился в 1901 г.)
Воинству славы
Пришел я на праздник и речи внемлю вдохновенной,— Свобода народов и мир да царят во вселенной!
Тебе, о Москва, безраздельно душа предана.
За жизнь благодарна тебе, беспредельно верна.
Ты мир озарила, величья и славы полна.
Мы рабства и мрака оплот сокрушили —
советские люди!
Заветные чаянья мира свершили —
советские люди!
Мы земли плененные освободили —
советские люди!
Народам, как братьям, объятья открыли —
советские люди!
Видал ли ты ночью несметные звезды в горах?
Видал ли плодов миллионы в осенних садах?
Вот столько ж героев в селеньях у нас, в городах!
Они победили врага, растоптали во прах.
И праздник цветет в каждом сердце, и песнь на устах. И пенятся чаши, и счастье — хозяин в домах.
Памир возрожденный открыл свой сияющий взор, Настроила струны рубоба красавица гор,
549


Когда, необъятный наполнивши громом простор, Победный салют распростер свой огнистый шатер.
И сбросила ночь с головы своей черный убор,
И стерла с нагорий зима свой тигровый узор.
Народы Союза республик — мы братья друг другу.
Мы — люди труда!
В боях на кормило времен положили мы руку.
Мы — люди труда!
Грядущих побед величайших залог и порука,
мы — люди труда!
Проникнем, охватим вселенную нашей наукой,
мы — люди труда!
Куранты на башне, красы и величия полной,
Семь раз прозвенели над утренней далью безмолвной. Как будто в эфире проплыли поющие челны,— Пропели, как бубен зари, над Москвой семихолмной, И вот — ликованья по улицам хлынули волны!
По площади Красной рекою проходит парад,— Могучей прекрасной рекою проходит парад.
И звезды на каждой груди величаво горят,
То яркие звезды победы и славы горят!
Оплот государства свободы
построили Ленин и Сталин!
Его нерушимые своды
построили Ленин и Сталин!
Мост славы в грядущие годы
построили Ленин и Сталин! Твердыню величья народа
построили Ленин и Сталин!
Работники тыла! Вы гордость советской земли.
Вы в битве кровавой врага раздавить помогли. Своей величавой работой победу спасли,
Огонь бытия вы в горячих сердцах сберегли!
Преклоним знамена над каждой безвестной могилой Героев, погибших за счастье страны нашей милой. Их светлая кровь нашу правду и честь защитила, Всего человечества правду и честь защитила! Любовь их великая — их несказанная сила!
Оплот величайшего в мире Союза воздвигли мы —
воинство славы!
550


Вершины могущества нашего в битвах достигли мы —
воинство славы!
Железом отчизну от нечисти оборонили мы —
воинство славы!
Ты щит наш и меч! — так поэт говорит, прославляющий Сталина! 1946
Сталинская весна
Серебристой жемчужиной светишься
ты,
Белым золотом хлопка окутана ты.
Каждый атом, согретый дыханьем
твоим,
Превратился в цветок... Не кудесник
ли ты?
По пушистому бархату наших долин Шорох трав шелковистых рассыпала
ты,
Чтоб таджикские стройные девушки шли, Не скрывая лица, не стыдясь красоты.
Облака разметала притихшая ночь, Изумленно глядит на тебя с высоты
И звезду за звездой зажигает она,
Чтоб всмотреться в твои молодые
черты.
Тает горе, как лед, в твоих теплых
руках,
Сброшен гнет и не знает народ нищеты.
Не тебя ли в веках ожидала луна, Приподняв над землею покров темноты?
Ты учила плоды наливаться и зреть. Мастерству аромата учила цветы...
Как стихи Низами, как стихи Рудаки, Об отважной любви говорила нам ты.
Ты пришла, увела нас на солнечный
пир,
Ты сняла с наших глаз пелену слепоты.
Спелый сок золотой виноградной лозы Отцедила — и мир напоила ты.
1947
Девушке
Золотой уголек твоих глаз, Аму,
Надо мною колдует — скажи, к чему?
За тобой я стрелой пролечу сквозь тьму,
Твои губы, как вишни в росе, возьму.
Но увы, твое сердце, как щит стальной! О, что сделала ты со мной? Что со мной?
Шелк шуршит, как в тиши по песку волна. Легким шелестом шелка душа полна.
551


/
Пусть кинжалом бровей сражена она,—
Как цветок миндаля, ты горька, нежна!
Но, увы, твое сердце, как щит стальной О, что сделала ты со мной? Что со мной?
О любовный огонь! О плоть моя!
Опаленный тобой, погибаю я.
Крылья черных ресниц твоих, страсть тая, Увлекают в неведомые края.
Но, увы, твое сердце, как щит стальной! О, что сделала ты со мной? Что со мной?
Мимо жизни твоей, о моя газель,
Я пронесся стрелой, не попавшей в цель. Пожалей! Тоскует душа, как свирель. Приходи и развей мою боль, мой хмель.
Но, увы, твое сердце, как щит стальной! О, что сделала ты со мной? Что со мной?
1939
В новогоднюю ночь
Друзья мои, дружбу свою мы навек сохраним! Друзья мои, сладостен праздник под небом родным! В такую чудесную ночь полнозвучна природа,
И звезды, как розы, колеблемы ветром ночным,
Что веет широким дыханием Нового года.
Невесте, но без покрывала, подобна луна,
Земля — серебру, и жемчужному блеску — волна. Подобна утесу — держава свободная наша,
И сталинцев Сталин приветствует чашей вина,
И солнцу подобна в руках его светлая чаша.
Нам сияет в небе синем Щедрый свет кремлевских звезд,—
За него бокалы сдвинем,
За него поднимем тост!
Друзья мои, крепко спаяла нас общая цель,—
И тех, что сегодня нарядно украсили ель,
И тех, что свечу перед розой зажгли, перед ивой. О Волге поем иль о Вахте слагаем газель,—
Мы дети единой семьи и отчизны счастливой.
552


Одни в эту ночь собрались в чужеземных краях,—
Они вспоминают о верных, надежных друзьях,
Они вспоминают о ярких московских салютах;
Другие — в морях, на могучих своих кораблях,
И русские песни поют они в тесных каютах.
Дружно выпьем, братья дорогие,—
Каждый пусть бокал возьмет,—
За величие России И за русский пьем народ!
Одни одарили державу богатой рудой;
Кто — углем, кто — нефтью, кто — ветвью плодовой густой, Кто — новой дорогой, бегущей по нашим просторам;
Другие — каналом, желанной бурлящей водой,
Колхозною лампочкой и безотказным мотором.
Одни одарили державу отменным зерном:
Кто — пышной пшеницей, кто — рожью, а кто — ячменем, И не было в мире подарков ценней и чудесней;
Кто — хлопком страну одарил, кто — душистым вином,
Кто — важным открытием, кто — задушевною песней.
Выпьем,' вновь бокалы сдвинув,
Гордой радости полны,
За героев-исполинов Нашей сталинской страны!
Друзья, мы — советские люди, друг с другом в родстве! Одни этот праздник встречают в прекрасной Москве,
Другие — в деревне, где льются напевы гармони,
А третьи — в памирских горах, и на их торжестве Бьют бубны, играют и пляшут,— и плещут ладони.
Советские люди, опора грядущих времен,
Сегодня пируют под сенью победных знамен.
Мы строим чертог коммунизма руками своими,
И с чувством сыновним, которым народ вдохновлен,
На всех языках произносится Сталина имя.
На пороге новой славы Выпьем, в Новый год входя,
За расцвет родной державы,
За любимого вождя!
1947
36 Антология таджикской поэзии


АБДУСАЛОМ ДЕХОТИ
(Родился в 1911 г.)
Матери-родине
Я, молоком твоим вскормленный, исполнен богатырских сил.
В твоих, как этот мир широких, объятьях волю полюбил.
Твой мудрый и пытливый разум меня мечтою окрылил.
Отчизна, трудовому люду навек ты — ласковая мать!
И за тебя в час испытанья я не помедлю жизнь отдать!
На рубежах стоят бессонно войска железною стеной.
Твои ворота охраняет подобный Чкалову герой.
И разве хоть на миг потерпит он вражью руку над тобой? Отчизна, трудовому люду навек ты — ласковая мать!
И за тебя в час испытанья я не помедлю жизнь отдать!
Ты для сердец родник надежды, к нему кто хочет припадай!
Для человечества ты в мире одна — обетованный край.
Есть рай в краю труда обширном, и ты — тот вожделенный рай. Отчизна, трудовому люду навек ты — ласковая мать!
И за тебя в час испытанья я не помедлю жизнь отдать!
Любовью к Сталину родному оживлена душа моя.
Во имя Сталина любые преграды одолею я.
Мы сложим песнь о нем и ею украсим книгу бытия.
Отчизна, трудовому люду навек ты — ласковая мать!
И за тебя в час испытанья я не помедлю жизнь отдать!
1937
554


Послание счастья
(К докладу товарища Сталина о проекте Конституции СССР)
Гром водопада, шум реки, прибой морских валов — замри! Неукротимый и в ночи, гул вечный городов — замри!
Пусть стихнет все, что на земле и звук и шорохи родит,
Пусть остановится на миг всё, что идет, плывет, летит,—
Покуда радиоволна не сообщит большую весть,
Покуда всем материкам не принесет благую весть!
Внимай! Далекий микрофон столицы радостной труда Речь Сталина, ее волну, донес в поля и города.
И эта мощная волна, родившись в сердце огневом,
Достигла наших дальних гор, что «крышей мира» мы зовем.
На светлом гребне той волны, противоборствуя смерчам, Людского счастия корабль дойдет к заветным берегам.
Наш сад прекрасный орошен жизнеспасительной волной, Раскрыты ею, как цветы, сердца друзей страны родной.
Но омерзительную гниль, но мир тиранов и господ Она, как вешняя река, размечет и с пути сотрет.
Звучат могучие слова, живая летопись времен,
В них дружбы и любви устав, в них нашей радости закон, Закон, которого в веках не ведали сыны земли,
И только тайную мечту о нем в душе ласкать могли.
И старики, и детвора, поля и города мои,
И караваны, и моря, цветы и поезда мои,
И фабрики, и корабли, леса и кишлаки мои,
И тело, и душа, и мозг, и сердце, и зрачки мои
Поют,— и песнь счастливых дней повсюду слышится вокруг:
«Пусть Сталин здравствует родной — учитель наш, отец и друг!»-
Бессмертен каждый, для кого лишь наша истина — оплот, Большая летопись веков бессмертье наше бережет.
«О виночерпий, расцвети хмельною радугой бокал.
Скажи, певец: отныне мир покорным воле нашей стал»1.
1936
Четверостишия
С дальних полей, лети, утренний ветерок, Милой привет неси, радостных дней залог: Пусть два цветка возьмет, блещущих от росы, Чтобы носить в ушах вместо больших серег.
1 Из Хафиза.
36*
555


Видеть хочу лицо — нежное, как тюльпан,
В хлопка живых цветах тоненький видеть стан. Красный вздымая флаг, шла ты, ведя других,— Видеть еще хочу хлопковый караван.
Жизни твоей дела — мой вдохновляют труд.
Темы моих стихов — в ней свой исток берут. Радости бытия, труд и любовь познав,
Песни я напишу — годы их не сотрут.
Милая, о тебе в сердце мечты тая,
Буду тебе, мой друг, спутником бытия.
В наших счастливых днях, в нашей большой любви Будешь Гульнорой ты и Йодгором—я.
1936
Письмо с фронта
Как ветерок весной, лети в родимый край,
О голубь — мой гонец, — письмо любви покорной, Лети в объятия страны высокогорной,
Скорей привет моей любимой передай:
«О, ставшая вдали моей второй душой,
Как долго от тебя я вести жду с тоскою!
Забыты ли слова и клятвы все тобою!
Нет, о неверности не мыслит разум мой.
В дыму и в пламени сражений вновь и вновь Сияет предо мной твой образ несравненный.
В тревоге ратных дней, в ночах грозы военной Избыток новых сил приносит мне любовь.
И если я паду за родину мою,
И вдруг узнаешь ты, что я погиб в сраженье, Запомни лишь одно: в последнее мгновенье,
В мой смертный час тебя я в памяти таю.
Так жди, мой верный друг, и помни обо мне, Нас утро встречи ждет и день победы славной.
И солнце радости, как в юности недавней,
Свет счастья разольет над нами в вышине».
1942
556


О тех, кто глумится над именем Фирдоуси
Улица имени Фирдоуси в иранском городе Разайе названа улицей генерала Зангина — палача и убийцы сотен революционеров Ирана.
(Из газет)
«Куда ты прешь?.. Эй, разойдись!.. Эй, ноги уноси!..»—
Угрюмый полицейский чин внезапно заорал.
По улице «своей» прошел чванливый генерал.
Та улица не так давно звалась: «Фирдоуси».
О песня гневная моя, в Иране отзовись:
Поэта слава — палачом, убийцей попрана!
Великий автор «Шахнамэ»— и мерзкий Зангина!
«Какая разница,— гляди!»— как говорил Хафиз.
Гремел когда-то шах Махмуд. Что знаем мы о нем?—
Что не сумел он оценить певца Фирдоуси!
Палач! Настанет светлый день,— пощады не проси:
Наказан ты и заклеймен истории судом!
Как вы ничтожны и мелки, тупые господа!
С дощечки имя мудреца вы соскребли сейчас,
Считая: солнце удалось ладонью скрыть от глаз...
Увы, месье, его лучи не гаснут никогда!
Тот, чья бессмертная звезда в столетиях зажглась,
Чьи вдохновенные стихи влекут к себе сердца,—
Того не может посрамить глумленье подлеца:
К жемчужине — таков закон — пристать не может грязь!
1948


МИРСАИД МИРШАКАР
(Родился в 1912 г.)
Золотой кишлак
(Из поэмы)
Провел я вечер с древним стариком, Приветливым и добрым шутником. Он говорил — Памира старожил,— А я писал... В стихи переложил.
«Еще мне в детстве сказывал отец (Так начал повесть хитрую мудрец), А моему отцу поведал дед,
А деду прадед,— и начала нет,— Что чей-то где-то в кишлаке сосед, Прощаясь с миром горестей и бед, Людей созвал, прощенья попросил, Вздохнул и тихо, из последних сил, Свою былую тайну огласил.
Сказал:
«Однажды, в прежние года, Когда рука была еще тверда,
Я вышел на охоту... Целый день Оленя гнал. Завел меня олень В гористую пустыню... Я бежал
70*
По крутизнам и по уступам скал.
Я сильно отощал, упал больным,— Ведь больше суток, жаждою томим, Не ведал я ни отдыха, ни сна!.. Лежу и вижу: даль в горах ясна,— С крутой горы, со снежной высоты Бежит река небесной красоты.
Такой воды не видывал нигде!
И вот я встал и подбежал к воде,
И погрузил лицо свое в поток,
И столько пил, что больше
пить не мог. Вдруг замечаю: яблоко плывет,—
И не дичок, а самый лучший плод!
Я взял его, без меры удивлен,
И поворачивал со всех сторон,
И долго думал, и не мог понять,
И удивлялся, и шептал опять:
«Зачем ты здесь, на горном леднике, В снегах, от всякой жизни вдалеке? О плод медовосладкий золотой, Веселый, круглый, соком налитой!
558


Быть может, есть кишлак среди снегов? Да нет! В снегах не строят
кишлаков!..»
Я^снова лег, приятный сон храня,
Но любопытство мучило меня,
И я пошел на поиски один...
Не помню, как и где, среди вершин, Я очутился в тайном цветнике...
Не камень — розу я держал в руке! Людей каких-то я увидел там,—
Они, счастливые, не ровня нам!
Хотя весной чуть-чуть опьянены,
Но гордого достоинства полны.
Зима и лето, камень и вода Тем людям покорились навсегда.
Тут произнес я, помнится, слова:
«Вот человека сила какова!»
Ступала там, как на песок, нога На яхонты, кораллы, жемчуга! Посудой золотой дома полны,
И не имеет золото цены...
Все дети там играют, как хотят,
Там юношам любить не запретят...
И сколько там я видел стариков Среди почтительных учеников!
Там вовсе нет враиады меиаду людьми, Кто спросит: «дай!» — готов ответ:
«возьми!»
Там братья все, там злобы нет следа, Там, как мужчины, женщина горда. Никто не хочет избежать труда,—
Не потрудившись, не вкуси плода!
Им труд приятен, как в жару вода, Затем, что не бесплоден никогда. Дехкане! Я при жизни был в раю,
И правды перед смертью не таю.
Ведь это рая — не земли — закон,
Что человек стареть не обречен,
Что в меру с летом смешана зима,
Что щедрого не сторожит сума,
Что слишком мудрый не сойдет с ума, Что май не обречен на листопад,
Что радости не требуют расплат!
Я был в раю, дехкане-бедняки...
Часы мои предсмертные горьки,
Грехи мои, должно быть, велики,
Что не нашел я больше той реки И той дороги больше не нашел:
В горах безвестных затаился дол.
Не помню — местность называлась
как, —
Но кажется мне — «Золотой
Кишлак».
Итак, у райских я гостил дехкан!
Мне сладок был их сытный достархан: Мед, масло, сахар, молоко, набот — Оскомину такое не набьет!
«Живи у нас без горя и забот! —
Мне этот добрый говорил народ.— Забудь свой дом в своей дурной
стране!»
Старейшины советовали мне:
«Зачем ты будешь бедствовать опять?— Я долго был не в силах отвечать...
И низко, низко голову склонив, Заплакал я... Был мой ответ не лжив: «Счастливые! — сказал я. — Не могу! Свободные! — сказал я. — Не могу!
В родимый край лишений и забот Отцовская печаль меня зовет,
Моих детей тяжелый душит гнет,
Их горе сушит, их обида гнет:
Ведь неокрепшим деревцам сродни, Остались дети малые одни!..»
Обидел мудрецов ответ такой,
Смутил он чем-то светлый их покой. Один мне в душу грустно поглядел И на глаза повязку мне надел...
«Ты не в плену. Иди к себе домой.
Мы в гости ждем тебя с твоей
семьей.
Желанным братом будешь нам опять, Коль путь обратный сможешь
отыскать;
Мы в тайне пребываем навсегда,
Не открываем, как пройти сюда;
Ты сам тропу к обители найди,
Прости, коли обидели,— иди!..»
И я ушел потерянным путем.
Я возвратился в свой убогий дом,
Хотел забрать в далекий рай детей,
Но побоялся собственных затей:
Мы выдержим ли тягости дорог?
Не покарает ли за смелость бог?
Не грянут ли дорогой холода?
Не ожидает ли в пути беда?
Не падают ли скалы у реки?
Достаточно ли овринги крепки?
559


Того гляди, сорвешься со скалы... Хватают маленьких детей орлы...
К тому же в путь еды не напасешь! Домашний скарб с собой не унесешь!
Так жизнь моя в сомненьях
протекла...
В моих глазах уже густеет мгла,
,Я жил и умираю бедняком,
Со всеми я несчастьями знаком,
И сыновья и внуки — бедняки, Попрежнему от счастья далеки...
О, где вы, золотые кишлаки?
Где берега неведомой реки?..»
Так он сказал, и так скончался он, Соседями в землянке окружен.
Слеза застыла на его щеке.
И это все о бедном старике...
Но с той поры рассказы о местах,
Где вечен май и где неведом страх, Распространились по стране Памир... Памирский горец голоден и сир —
Такой нигде не встретишь бедноты! Прожить ли человеку без мечты?
Поэты сочиняли чорбайты,
Певцы воспели землю красоты.
Случалось и такое иногда,
Что люди пропадали без следа,
На поиски бесплодные уйдя Тропами ветра, снега и дождя.
Я был в далекой юности своей Не лучше остальных и не глупей,
И в зрелости я тихий был мужик, Памирский камень вспахивать привык,— И сам не знал—близка иль далека Дорога Золотого Кишлака.
Имел я, бедный, брата-силача,
Сказал я как-то брату сгоряча:
«О брат мой, бросим горькое житье!
На мне истлело рубище мое,
Твоя землянка развалилась вся,
Над ней скала качается, вися.
Наш урожай — две горсти ячменя.
О милый брат, послушайся меня!
Нам, кроме смерти, не дождаться
благ,—
Уйдем, поищем Золотой Кишлак!»
Ответил брат: «Я тоже в путь готов...» Еще явилось десять земляков...
Решили мы, что не одним путем,
А в разные мы стороны пойдем,
Кому удача улыбнется, тот Других оповестит и позовет.
Был у меня сынишка Шарафджон,
Я уходил, и горько плакал он.
И плакала моя жена всю ночь,
И взял я кислую траву «ривоч»:
За неименьем доброго зерна —
Ты знаешь,—пища странников она.
Вот так мы с братом странствовать
ушли.
Мы проходили — черные, в пыли —
По тропам и дорогам разных стран, Попали в Балх и видели Иран;
В горах Тянь-Шаня дикие поля Нас обманули, новое суля...
Нас видел барс у Герируд-реки,
Мы к баям нанимались в батраки,— Баранов, коз беречь среди степей,
То на подрезку маковых стеблей.
Зимой и летом в рваных чапанах Мы побирались в разных чайханах.
В ноздрях — земля, как войлок борода. Как дервиши, входили в города...
Всего же чаще путь наш пролегал В пустынях каменистых между скал...
И всюду, проходя за далью даль,
Одну и ту же видели печаль,
Одну и ту же горе-нищету,
Одну и ту же суету-тщету.
Мы были молоды, когда ушли На поиски неведомой земли,—
Устали мы, состарились в пути,
А не сумели до нее дойти.
Не давшая мне радостного дня...
Судьба смертельно ранила меня:
От голода погиб любимый брат...
Был полон слез его прощальный
взгляд,
И с этим взглядом, как звезда, дрожа» Погасла рядом и моя душа...
Отчаявшись, я силы потерял,—
Как будто брат в могилу их забрал!
Как маленький ребенок, слаб и
мал,
Отчаявшись, беспомощным я стал!
560


И вспомнил я про свой кишлак
родной
И вновь побрел с надеждою одной — Войти под сень убогого жилья,
Где бедствовал и где молился я,
Где над пустой похлебкой из травы. Склонялись две родимых головы,
Где старый мой кетмень стоит в углу. Лежит кошма на земляном полу.
Но я не знал на родину дорог, —
И в странствиях я снова изнемог;
Я жил в пещерах, избегал людей,
Стал коршуна голодного худей,—
На те высоты зверь не забредал,
Где я, объятый ужасом, блуждал!
Счет времени я потерял давно,
Дни различать мне не было дано.
В степи однажды, сквозь туман жары,
Я видел стены древней Бухары,
И голубел за пыльной пеленой Хутан или Яркенд передо мной,
А может быть — гробница Тадж-Магал... Но я тропой окольной убегал,
Пытаясь худших избежать мытарств, Боясь сарбазов на границах царств.
И сколько сил осталось у меня,
Я все уже растратил, не храня;
Как желтый лист, как прах или песок, Я плоским стал и на дороге лег!..
Меня плохие разбудили сны Среди ночной, холодной тишины.
Я встал с трудом, дрожа в своем
тряпье,
Поплелся по обрывистой тропе —
И вскрикнул, будто молния-змея Пронзила с головы до пят меня!.. Сверкающий, алмазный, золотой,
Весь налитой, как соком, красотой,
Мир красовался на гребне горы,
Весь в тонких струях радужной игры, Хоть небольшой—до края полный благ... «Вот! — я вскричал. — Вот Золотой
Кишлак!»
С трудом дождавшись утренних лучей,
Я вышел в путь. Мне песню пел ручей Какую-то знакомую, но я Не мог еще понять речей ручья...
По сторонам, густы и широки,
Коврами разостлались цветники.
Дул ветерок, лаская, не пыля;
Высоко поднимались тополя;
Больших кибиток ровные ряды Располагались около воды;
Куда ни глянь, плодовые сады,— Отсвечивают пламенем плоды,
И пчелы, пролетев, благодарят •
Цветущего сумбула аромат!..
Вдруг я заметил — девушка идет, Испуганно воскликнула: «Вай-дод!» Пугаясь и смеясь, удивлена, Разглядывала странника она.
Как гиндукушский як, я был космат;
На мне истлел заплатанный халат;
Седые космы застилали взгляд,
Беззубый рот сжигал молчанья ад...
И, горький стыд и муку затая,
Сказал я только: «Доченька моя!
Нет у меня и не было жилья... Перевидал я многие края,—
Бедняк бездомный из Шугнана я.
Здесь если рай — как мне войти скорей? Земной же если край,— скажи мне, чей?» Но девушка мужчину привела,
Похожего осанкой на орла; Расспрашивать он стал, кто я такой. Водной руке — калам, китоб — в другой! И я, по чистой совести своей,
Все рассказал от самых первых дней.
«А кто же ты?»— спросил я наконец.
И был ответ:
«Я — Шарафджон, отец». «О сын! — я закричал, затрясся весь.— Тут Золотой Кишлак! Мы оба здесь!
Как ты нашел обетованный край? Привел ли мать-старуху? Отвечай!» Сбегаться стал народ со всех сторон. Сказал при всем народе Шарафджон: «Отец, не плачь! Собою овладей.
Ты — у себя, на родине своей!
Ты в нашем старом, старом кишлаке,— Вот Лысая гора невдалеке.
На том клочке, где ты стоишь теперь, Был некогда наш старый дом, поверь! Ты двадцать лет отсутствовал, ата!
Тобой владела древняя мечта,
Что где-то есть счастливая страна,— Полна любви и жалости она...
561


Но счастья нет готового нигде —
Ни на земле, ни на другой звезде! ■Счастливых и несчастных нет планет,
И жалости, отец, на небе нет!
Ты — у себя. Все то, что видишь здесь: Гирлянды роз, и хлеб желанный весь,
И каждый плод, и каждый новый дом .Добыты нашей волей и трудом.
Взорвали мы угрюмую скалу,
Что на округу наводила мглу, Разгладили на склонах гор бугры, Пригодные лишь дэвам для игры.
Поток, что бесновался без конца,
Мы взяли под уздцы, как жеребца,
И повернули в новые места,
И насыпи крепили неспроста!
■Смирился полу-демон, полу-конь: Поставлена плотина, как закон,— Любуемся косматой и седой Разобранной в три пряди бородой!
А дивный свет, который видел ты,
Не волшебством возник из темноты.
Ты видишь — над водой стоит хана.
Как будто чанг или рубоб, она Для музыки могучей рождена:
Имеет струны, — струны и колки Для богатырской, сказочной руки!
-Здесь, вместо песни, добываем свет,— Он, по природе,— музыки сосед.
Поверь, отец, правдивый мой рассказ! Нет, здесь не рай,— бессмертных нет
у нас!
Был труден путь. В могиле мать лежит, Зеленый зарф могилу сторожит...
У нас не рай! Был труден каждый шаг,
Не весь достроен Золотой Кишлак.
Но в ясный край мы знаем путь
прямой.
Ты ж отдыхай. Идем, отец, домой!»
Так мне сказал при людях Шарафджон. Все шли за нами. И добавил он: «Отныне будем вместе жить, не врозь! Ляг на ковры, халат истлевший брось, Мою рубаху чистую надень!..»
Но я спросил: «Сынок, где мой
кетмень?
Вхожу я нищим в чистые края...
Жива ль мотыга старая моя?
Ты, сын, летишь на огненном коне!
Я ж выеду кой-как на кетмене,
Но так и знай: не помер я пока,— Пусть пригодится и моя рука!..»
То было не во сне, а наяву,
Теперь в колхозе Сталинском живу».
*
Так говорил Памира старожил,
А я писал, в стихи переложил.
Я от себя не вставил ничего И не убавил от речей его...
Да снизойдет к истории моей Тот, кто богов и демонов сильней,
Чья воля на Памир меня вела;
Да славятся в веках его дела!
Кто, сотни раз листву переменив,
Как дуб могучий, остается жив;
Кто борется, в крови, но не умрет,
Кто всемогущ и милостив? — Народ!
1941
В гостях
Известный хлопкороб Кадыр-ака Нас пловом угощал на той неделе.
У разговорчивого старика До самого утра мы просидели.
Под лампочкою Ильича, в саду,
Мы пили чай,— и блеск ее накала Нам, всем гостям, напомнил ту звезду, Что на халате старика сверкала.
Он был так прост, и важен, и красив Особенной, душевной красотою.
Сказал он, руки на груди скрестив, Отмеченной наградой золотою:
«Уже к закату мой склонился день, Но я душою молод, и недаром,
Как только в руки я беру кетмень, Меня никто не называет старым.
562


Я сам себя, друзья, не узнаю:
Откуда сила в дедушке Кадыре?
Я стар, но песни новые пою,
И молодость обрел я в новом мире.
Мне агроном помог открыть секрет.
Я в этом юноше увидел разум:
Хотя ему совсем немного лет,
Я всей душой внимал его рассказам.
Едва вступил я в жизнь, я с первых
дней
Рабом природы был... Друзья, поверьте, Я звал ее хозяйкою своей,
И в рабстве думал жить до самой
смерти.
Ужасна, думал я, природы мощь.
Когда же тайну мы ее откроем?
Нам нужно солнце — посылает дождь, Нам нужен дождь — испепеляет зноем.
Нам нужен ветер, — тихо день-деньской, Нужна теплынь,— стоит жестокий холод. И на природу я махнул рукой,
За теми я решил пойти, кто молод.
И мне сказал колхозный агроном:
«Нет, милостей не жди ты от природы.
Ее владыкой стань, а не рабом,
И обуздай ее ветра и воды».
И понял я науки торжество,
И я вступил в борьбу с природой старой, Чтоб каждый стебель хлопка моего Поспорил с многолетнею чинарой,
Чтоб каждая коробочка была Граната тяжелее, не иначе...
Хорошему желанию — хвала:
Оно уже на полпути к удаче!
Большевику природа не страшна,
Не бойся, если лоб ее нахмурен:
Хозяин жизни ты, а не она,
Работай, как учил тебя Мичурин.
Участок свой ты преврати в цветник,
Его плодами родину порадуй,
На поле ты трудись, как большевик,
И будет урожай твоей наградой!..»
Едва замолк старик Кадыр-ака,
Взошла звезда рассвета... В самом деле У разговорчивого старика До самого утра мы просидели.
1948
Орел
Плакал на горной вершине орел: Видимо, жребий тяжел!
Я вопросил его: «Птиц падишах,
Что ты горюешь в слезах?»
И, покачав головою, орел Слово такое повел:
«Царствовал я в бадахшанских горах Тварям пернатым на страх.
Всех я затмил, повелитель седой, Силою и быстротой.
Гордо, не щурясь, на солнце глядел, Солнцу навстречу летел.
Был я уверен, что нет в вышине Витязя, равного мне.
Но со вчерашнего черного дня Мучает зависть меня.
Встретил вчера я такого орла,
Чьи непомерны крыла.
Этот орел-богатырь, царь царей,— Больше меня и быстрей.
563


Тщетно догнать я старался его,— Сильное он существо!
Да, покорился ему небосклон,
Я же навек посрамлен.
Кто он, откуда он, этот орел, Где свою силу обрел?»
Так отвечал я седому орлу: «Людям воздай похвалу.
Витязь, которым ты был посрамлен, Нами, людьми, сотворен!»
1948
Чей ответ лучше?
Кто у нас не знает дедушку Солома?
Всем его улыбка добрая знакома.
Вот однажды книгу детям он принес,
Бороду погладив, задал он вопрос:
«Отвечайте, дети: что всего жирнее?
Что всего на свете слаще и быстрее?
Кто найти сумеет правильный ответ,
Тот получит книгу»,— обещает дед.
Удивились дети: странная загадка,—
Что ж на белом свете — жирно, быстро, сладко?
То один припомнят, то другой предмет,—
Всем бы дать хотелось правильный ответ.
Но известно: деду угодить не просто.
Тут воскликнул мальчик маленького роста:
«Я легко отвечу на такой вопрос,
Я про наш гиссарский расскажу колхоз.
Там дают бараны по три пуда жира,—
Ничего жирнее нет в державах мира.
Там в колхозных ульях — самый сладкий мед,— Сладостнее пищи не знавал народ.
Папина машина всех быстрее мчится:
С нею не поспорят ни олень, ни птица».
564


«Хорошо сказал ты,— улыбнулся дед,—
Но другой мне нужен, правильный ответ»
Тут поднялся мальчик плотный, черноглазый, И сказал: «Жирнее всех — сурки Дарваза.
У сурков Дарваза — это знает мир —
Две десятых мяса, остальное жир.
Ничего нет в мире слаще шоколада,
Ах, какая это дивная услада!
Шоколад! Он слаще меда и халвы...
Дедушка, а зайца знаете ли вы?
Существа на свете нет быстрее зайца,—
Кто с косым сумеет в беге состязаться?»
Молвил дед: «И это — неплохой ответ,
Но, ребята, нужен мне другой ответ».
Тут поднялся с места мальчуган курносый. Говорит: «Отвечу я на все вопросы.
Черчилль всех жирнее: дышит тяжело,
Только шея весит несколько кило.
Если обойдете вы моря и сушу,
Вряд ли где найдете вы такую тушу.
Черчилля однажды видел я в кино:
Он закрыл пудовым брюхом полотно.
Что всего быстрее? — Хорошо мы знаем, Должное воздать нам надо самураям:
Так от нас бежала их густая рать,
Что, пожалуй, трудно было их догнать.
Тут у нас как будто речь зашла про сласти. Я к халве и меду не питаю страсти.
Всех сластей на свете — я скажу всерьез — Слаще исфаринский сочный абрикос».
Дед расхохотался, обнял он парнишку,
Но сказал: «Ты все же не получишь книжку.
Мудрого ответа жду я от ребят».
И, краснея, с места встала Назокат.
565


Длинные оправив тоненькие косы,
Говорит: «Отвечу я на все вопросы.
Что всего жирнее? — Щедрая земля:
Не скудеют наши тучные поля.
Человек забудет о любой усладе:
О плодах, о меде и о шоколаде,
Если человеком овладеет сон.
Сладкую отраду нам приносит он.
Мысль всего быстрее: во мгновенье ока Может мысль на запад прилететь с востока».
«Умница!— лукаво улыбнулся дед,—
Кажется, я слышу правильный ответ.
Получи же книгу в переплете ярком,
Можешь наслаждаться дедовским подарком!»
«Нет! — поднялся с места пионер Карим,—
Мы загадку эту проще разрешим».
Дети удивились возгласу такому:
Он перечить вздумал дедушке Солому!
Только дед спокойно молвил остальным:
«Даром слов не тратит пионер Карим.
Ты скажи мне, мальчик, с чем ты не согласен?» Мальчик начал: «Первый был ответ прекрасен.
Да, всего жирнее щедрая земля,
Не скудеют наши тучные поля.
Назокат ошиблась во втором ответе:
Сон, конечно, сладок, но всего на свете
Слаще и милее хлеб и соль страны:
Ими за работу мы награждены.
А теперь отвечу на вопрос я третий.
Наш народ советский — всех быстрей на свете.
Он сумел за тридцать лет вперед шагнуть,— Быстро он проделал трехсотлетний путь».
Дедушка воскликнул: «Вот кого хвалю я!»—
И Карима к сердцу он прижал целуя.
И едва замолкла деда похвала,
Назокат Кариму книгу отдала.
1948
566


Джонсон-турист
Джонсон—турист, «востоковед» —
На Ближнем был и Дальнем,
Опять явился в Старый свет С заданьем специальным.
Турист, — красоты ищет он.
Но если точно скажем:
Джонсон — солдат. Джонсон—шпион С весьма солидным стажем.
За Пянджем видели его —
Надменным и веселым.
Он гостем князя одного Бродил по горным селам.
И карту, как всегда, с собой Имел Таджикистана,
Но, заглянув в нее, порой Вздыхал он как-то странно.
Вздыхал Джонсон, мрачнел Джонсон— Закрыт Памир для шпиков.
Решил, хоть из-за Пянджа, он Взглянуть на край таджиков.
С биноклем в горы поднялся,
Как ворон сел на круче.
И перед ним картина вся Открылась из-за тучи.
Он целый час не опускал Бинокля, различая Зеленый хлопок между скал,
Поля, поля без края.
И вдруг не вытерпел Джонсон И, как в припадке, вздрогнул — Разбил бинокль о камни он И ворот куртки дернул.
Как видно, здесь, на рубеже,
От нас шагов за триста,
Неважно стало на душе У мистера «туриста».
«О, где они, скажите мне, Традиции Востока?!
Попрали их в своей стране Большевики жестоко.
Открыли школы в кишлаках — Глаза рабам открыли!
Каналы вырыли в песках, Зинданы все зарыли!
Вся география страны Изменена навеки.
И карты наши не годны:
Где был пустырь — там реки!
И нам, «туристам», на Памир Не распахнуть ворота.
Слова такие, как «таксир», Ушли из оборота!
Я посещал Таджикистан, Шатался по руинам.
Теперь он из развалин встал Могучим исполином.
Ведь каково! Большевики Рабов освободили!
Ведь каково! Большевики Народы разбудили!
Ну, разве хорошо, что нет Рабов в Таджикистане,
Что не было за двадцать лет Ни распрей, ни восстаний?!»
Да, «мудрый» мистер, правы вы Рабы свободны стали.
Сияет нам заря Москвы,
Ведет к победам Сталин!
Конечно, вам не отвечать,
Что мы летим высоко,
Но вам еще ответ держать За кровь рабов Востока1
1949
567


Голос народа
Я не хочу, чтоб синеву небес Опять затмил багровый дым войны, Чтоб снова были на земле моей В руины города превращены.
Я не хочу, чтоб вырывали вновь Младенцев из объятий матерей,
Чтоб реки материнских слез лились Над трупами расстрелянных детей.
Мой труд, и мой колхоз, и мой завод,
Поэзия, что радости полна, — Миролюбивы и стоят за мир.
«Мир нужен!» — говорит моя страна.
Народы жаждут мира.
Слово «мир»
В устах людских не смолкнет никогда. Мир—миру!
Для трудящихся всех стран Мир нужен, словно воздух и вода.
Моя миролюбивая страна —
Защитник мира, — я горжусь тобой!
С могучим голосом твоих друзей Сольется неподкупный голос мой.
Я не хочу, чтоб кровопийцы вновь Глумились над людьми моей страны. Своим трудом я нанесу удар Всем факельщикам атомной войны.
Дает мне счастье не война, а труд, —
Трудиться буду лучше с каждым днем, Трудиться так, чтоб в мире мир окреп И никогда не сломлен был врагом.
Мир победит,
Москва — его оплот,
Над нею реет алый стяг свободы, Великий Сталин — знаменосец наш!
И с ним за мир идут земли народы.
1950


ХАБИБ ЮСУФИ
(19 14—19 43)
Родине
О родина, любовь моя, владеешь сердцем ты одна!
Не только сердце,— жизнь моя тебе принадлежит, страна. Тобою жизнь окрылена, она тобой вдохновлена,—
Как птице теплое гнездо, так сердцу родина нужна.
Моя возлюбленная ты: любви нет чище и верней.
Весь мир трудящихся тебя считает родиной своей.
В тебе — величье сердца, жизнь и счастье всех твоих детей. Что хочешь, сердцу прикажи — оно твое, твое до дна.
Как сладок твой родимый кров, о, как ты сердцу дорога! Прекраснее красавиц всех твои сады, леса, луга.
И сердце может ли стерпеть насилье и хулу врага.
Оно готово защищать тебя всегда, моя страна!
1937
* * *
Нет, ты не та красавица, что обликом горда, Чей стан и чьи движения пленяют города.
Ты не из тех пленительниц, которые влекут Крылатыми ресницами и очертаньем рта.
37 Антология таджикской поэзии
569


-Ли
Совсем в ином краса твоя, красавица моя:
В делах твоих бесчисленных сверкает красота!
И очи твои черные прекрасны оттого,
Что в них живет раздумие, волшебная мечта.
И сердце твое страстное мне мило потому,
Что греза в нем о родине до края налита.
О, где же тут сопернице помериться с тобой — Такая чистота в тебе, такая высота!
С тобой одной, любимая, судьбу свою найду, Моя неугасимая, высокая звезда.
1938
Тучи
Снова плывут лебединою линией Белые тучки в родном небосводе, Словно бы ветер в бескрайности синие Парусный флот повелительно водит.
Легкие, статные и напряженные, Перлами брызжут и мчатся блистая,
И не хотят, жемчугами груженные, Вдаль уходить от родимого края.
Остановитесь! Постойте мгновение! Прежде, чем бросите якорь в Египте,— Родины вашей услышьте веление, Землю сухую дарами осыпьте!
Тучки небесные, в скорби единые, Вдруг над землей серебром зарыдали И белокрылой толпой лебединою Вновь уплывают в далекие дали.
Так и ушли они, туча за тучею.
Где ж вы проноситесь жаркой порою? Если Китаем пройдете, летучие,
Дайте прохладу народу-герою.
1939
570


Настало время!
Настало время, мой калям, отныне стань острей меча! Настало время, песнь моя, рази и бей, гремя, как гром, Чтобы грозой настичь врага, чтоб уничтожить палача,
Чтобы засох его арык и чтобы рухнул вражий дом.
Любви к отчизне целый мир ты в сердце носишь, мой народ. Пусть вечно родина цветет, неколебима и горда.
Ты лютой ненависти мир обрушил на фашистский сброд,
Чтоб в нашей ненависти враг нашел могилу навсегда.
Теперь, когда гремит война, когда в огне моя страна,
Я предан родине моей сильнее, чем когда-нибудь.
Теперь, когда иду я в бой и мужества душа полна,
Любимой я любим нежней, сильнее, чем когда-нибудь.
Не дрогнул я! Моя рука пощады не сулит врагам,
Отныне стань острей меча, настало время, мой калям!
22 июня 1941
37*


МУХИДДИН АМИН-ЗАДЕ
(Родился в 1904 г.)
Привет тебе, Москва!
Я приветствую тебя, друг моей страны,
Город солнечных надежд, пламенной весны!
Помню, как покинув юг, шел к тебе, Москва, —
Ты сияла мне в пути сладостней луны.
Был я счастлив: я к тебе всей душой приник —
И поил меня твоей мудрости родник.
Славный вождь живет в Кремле — от него, Москва, Благодатный свет надежд на земле возник.
Говорят во мне сердца радостных дехкан.
Этот дар тебе, Москва, шлет Таджикистан.
Верности они полны, и полны любви:
Так наполнен солнцем день, бурей — океан.
И еще, моя Москва, ты о том узнай:
Есть у наших снежных гор сладкозвучный най. Славу он тебе поет, отзвук вдаль летит —
Имя светлое несет он из края в край.
А весною на полях закипает труд:
Дружно пашут, вместе сеют и колхозом жнут.
572


«Ты, Москва — наш верный щит! Ты — земли восход!»— Так, работая, таджики о тебе поют.
Летом девушки спешат в пышные сады.
Слаще губ, румяней щек зреют здесь плоды.
Шлют сынам твоим, Москва, золотистый дар —
Песню сердца, луч любви, наших рук труды.
Я в разлуке вновь с тобой. Есть ли что трудней?
Хоть разлука длится год, хоть десяток дней,—
Все равно! У нас не зря говорит народ:
И соринка, в глаз попав, камыша длинней!
Над тобою вился враг много дней подряд.
Он хотел, чтоб целый мир тьмою был объят.
Но халатом, говорят, солнце не закрыть:
Над землей твои лучи пламенем горят!
Я с тобой сквозь ад войны шел к заре побед,
Пусть не виделись с тобой более двух лет,
Пусть года тысячелетьем были для меня,—
Я с победой возвратиться дал себе обет.
Так прими же мой привет, город городов!
За тебя любой из нас жизнь отдать готов,
Потому что эта жизнь — наша и твоя!
Ты —спасительный маяк будущих веков!
1942
Слово комсомола
Покуда в жилах кровь течет и губы мои влажны,
Пока бушует жизнь во мне и руки мои сильны,—
Готов отдать я дни мои за счастье родной страны!
Я сердцем родине служу, и песни ею полны,
Во всех краях земли моей они прозвучать должны.
Отчизну милую мою клянусь я беречь, как мать,
Она вдохнула жизнь в меня — и жизнь ей готов отдать,
И, кровь мою, и жар души мне радостно расточать За то, чтоб родина, победив, как сад расцвела опять.
Бессмертной славою твоей и славой вождей клянусь! Любимой матерью моей и честью моей клянусь!
Всем счастьем прошлых дней моих и будущих дней клянусь! Быть сыном доблестным страны, быть преданным ей клянусь!
573


Смертельной пуля будь моя! Сверкай, разящий клинок! И золотистых наших нив да будет разлив широк! Железа, стали и угля вздымайся, грозный поток! —
И будет враг навеки разбит, отпор наш будет жесток.
Великий Сталин нас ведет на праведную войну,
И Ленин озаряет нам свободной земли весну.
От злобных, бешеных врагов очистив мою страну, Любимой матери моей я радости свет верну.
Я сердцем родине служу, и песни ею полны,
Во всех краях земли моей они прозвучать должны.
1943
Девушке-колхознице
Розу девушка срывает — свежий, утренний цветок.
Роза выглядит смущенной: видит — лучшая цветет. Бескорыстно рад и счастлив неподвижный кипарис,
Что дитя его породы, плавно двигаясь, цветет.
Вдоль богатых грядок хлопка наша сборщица идет,— Хлопок хочет ей достаться,— он с охотою цветет.
Ей концы подола стоит закрепить у пояска,—
Хлопок буйным, урожайным изобилием цветет.
Стоит ей присесть на отдых, по соседству с цветником,— Синий ирис вдохновится и жасмин сильней цветет. Почему она такая, эта девушка труда?—
Потому что в гулистане вольной родины цветет.
Здесь прямая пальма жизни в землю накрепко вросла,— Не кривясь и не сгибаясь, пышной кроною цветет.
В чистом сердце постоянна к другу Сталину любовь,
И в глазах, весною полных, чувство чистое цветет.
1946
Урожай собери!
Осенние дни. Каждый миг теперь дорог.
Так будь же настойчив, прилежен и зорок, Весь хлопок ты сдай до последней коробочки, Ни ночью, ни днем не ищи отговорок!
Поскорей собери: скоро грянут дожди! Раньше всех приходи, позже всех уходи!
574


А время весны — это время посева.
Град падает справа, силь движется слева.
Но то, что посеяно, будет взлелеяно,
Поля запоют, — нет милее напева1
По сортам собирай, поскорее сдавай,—
До чего же хорош золотой урожай!
Ты ровно бороздки нарезал, подправил,
Высоко подняться ты всходы заставил,
Под кустик заглядывал, сердце ты радовал, Геройской работой себя ты прославил.
По сортам собирай от зари до звезды:
Чем упорней труды, тем приятней плоды!
Твой хлопок — богатство в долинах зеленых, Он — хлеб в закромах и скотина в загонах,
Он блещет нарядами, праздник с наградами,— Так сказано в наших советских законах.
Таковы наши дни: расцветает наш край,— По сортам собирай, поскорей убирай!
Прошла Гульизор... опускаешь ты взоры:
Нет в жизни желанней, надежней опоры.
Зачем же так робко вам на поле хлопковом Вести о счастливой любви разговоры?
Урожай собери, проводи в добрый путь,
И на свадьбу меня пригласить не забудь!
1948


РОЗИЯ 030д
(Родилась в 1892 г.)
Наш цветник
Оглядим сыновним оком наш родной Таджикистан,
Наш цветник в краю высоком, наш весенний гулистан!
В необъятном кругозоре светлых зданий купола,
Листьев дышащее море, отблеск радужный стекла.
В лепестковых влажных кущах — города, как зыбь зеркал, Белый шелк дорог, бегущих за далекий перевал.
Средь серебряных, зеленых, золотых полос земли — Отшумев на горных склонах, реки мирно потекли.
Кипарис взвился колонной. Вот — плодовый сад: весной Сладко девушке влюбленной здесь смеяться под луной.
Вкруг — поля, сердец отрада, хлопком зреющим блестят, Всюду — лозы винограда околдовывают взгляд.
Вся земля пестрит огнями: не сочтешь цветов на ней, Травы всходят над камнями, бьют ручьи из-под камней.
576


И, поя струей кристальной все, что дышит и растет, Воды жизни к ниве дальней устремляются с высот.
Пусть же светлую свободу защитит моя страна —
Ту, что каждому народу общей волей вручена!
1944
Я еду
К тебе, храбрец, мой верный друг, на фронт сегодня еду я,
С отрядом девушек подруг на фронт сегодня еду я,
Чтоб исцелять любой недуг заботами искусных рук,
Чтоб избавлять бойцов от мук, на фронт сегодня еду я.
Чтоб смерть от друга отвести, чтоб жизнь защитника спасти, Чтоб ты любовь мою постиг, на фронт сегодня еду я;
Чтоб вновь цвела моя любовь, чтоб голос твой услышать вновь, С тобою говоря в ночи, на фронт сегодня еду я.
Чтоб снова близкой другу стать, чтоб мы могли с тобой опять Все тайны сердца поверять, на фронт сегодня еду я; Лекарствами чудесными — девическими песнями Твои страдания унять на фронт сегодня еду я.
Чтоб увеличить мощь твою, чтоб ты пришел с победою,
Чтоб на тебя взглянуть, мой друг, на фронт сегодня еду я.
1943
С каждым днем
Твоя любовь, о милый мой, слабеет с каждым днем,
И слово, данное тобой, тускнеет с каждым днем.
Ужель напрасно я молю с поникшей головой?
Надежда на любовь твою мертвеет с каждым днем.
Иль не прилежно я тружусь в долине золотой?
Зачем же взгляд суровый твой хладеет с каждым днем? Алмазы горя вместо строк нанизываю я.
Ты видишь сам — перо мое немеет с каждым днем.
С войны вернулся ты. Шутя, подруги мне твердят:
«Вернутся радости. Судьба добреет с каждым днем».
Будь верен слову! Не порочь меня перед людьми!
Ведь в юности любовь — как сталь: светлеет с каждым днем..
1945
577


Счастливая страна
Пою тебя, Таджикистан, тебе слагаю стих:
Он звонок, потому что в нем есть отзвук дел твоих.
Хотя стара я, но перо я в руки взять должна, Счастливей жизни ты моей, счастливая страна!
Я помню, ты была бедна, бесправна и темна...
Нет, не хочу я вспоминать былые времена!
Невзрачных глиняных жилищ не вижу я вокруг,
Я вижу новые дома, творенье наших рук.
Я вижу — вот растет цветник, я слышу — бьет родник,— О них слова, о них стихи слагает мой язык.
Таджикистан, твоя земля блестит, как серебро,
Отраду в имени твоем нашло мое перо.
Ты клятву дал вождю: собрать богатый урожай,
Теперь ты золотом своим отчизну украшай.
Тебя в республиках других, страна родная, чтут За твой народ, за хлопок твой, за твой колхозный труд.
«Я поздравляю!» — говорит тебе сама Москва.
Прими, мой брат Таджикистан, сердечные слова.
Народ советский говорит: «Прими привет, прими!» Гордится родина моя таджикскими людьми.
Таджикистан, страна садов, цветущая страна!
Хотя стара я, но перо я в руки взять должна.
Ты — школа счастья, и пришли учиться стар и млад. Учитель — Сталин. Светлый мир ученики творят.
Он учит счастью свой народ, и старая Озод Уроки счастья у него, счастливая, берет.
1947


КОММЕНТАРИИ
УСТНАЯ ПОЭЗИЯ
•
«СКАЗАНИЕ О ШАХЕ СУГДЫНЧЕИ ЕГО ДОЧЕРИ ЗАРИНЕ ЗЛАТОПИСАНОЙ».Отрывок из большого эпического сказания, восходящего по своей тематике и действующим лицам к наиболее древним элементам таджикского фольклора: борьба с дэвами, в том числе с Белым дэвом (см. эпизод борьбы Рустама с Белым дэвом в «Шахнамэ» Фирдоуси). Имя Сугдынча (иначе — Сугдын, Сугдак) — от этнического названия «сугд», «согд», согдийцев — предков таджикского народа. Зарина — пережиточное воспоминание в фольклоре о сакской царице Зарине, о которой писал античный автор Ктесий (IV век до н. э.). Сказание записано со слов Бобоюнуса Худойдод-заде из Бальджуана.
«ГУРУГЛЫ». В основе «Гуруглы» лежат старинные сказания, сложившиеся в таджикской народной среде, поэтически отражавшие исторический путь народа (в частности, цикл легенд о «Пури гур» — «Сыне могилы»). Благодаря историческому общению таджикского народа с узбекским и туркменским народами и взаимовлиянию их культур в таджикский эпос вошли, кроме того, некоторые новые элементы из туркменского и узбекского эпоса, которые были своеобразно и самобытно переработаны таджикскими народными певцами и сказителями. В результате, в таджикском эпосе, наряду с циклами сказаний о Рустаме, об Исфандиоре и других богатырях, сложился также цикл сказаний о Гуруглы, представляющий, по существу, самобытное и самостоятельное творение.
Эпос «Гуруглы» существует в нескольких вариантах, в том числе и в прозаическом (в северных районах Таджикской ССР), и называется иначе еще: «Куруглы», «Гургули». В «Гуруглы» пятнадцать — двадцать песен, в каждой песне от одной до шести тысяч строк, а всего свыше ста тысяч строк, рифмующихся обычно группами строк с одной рифмой.
Сюжетная основа «Гуруглы» такова: существованию страны справедливости и труда Чамбулу непрерывно угрожают разные захватчики, цари-тираны — Кишварподшо, Туроб, Райхан-араб (воспоминание об арабском завоевании) и др., которым содействуют в той или иной мере предатели из местной знати (типа Ахмедхана). Народ Чамбула, его славные богатыри отражают все нападения врагов, и правда в конце концов торжествует.
579


Главным героем «Гуруглы» является не шах, не какой-либо представитель знати, а выходец из народа, сын мясника Аваз (Авазхан). В этом эпосе простой народ, трудящиеся люди постоянно противопоставляются аристократической верхушке, например, в эпизодах выбора народом после победы над Кишварподшо справедливого царя из дехкан, в неизменных столкновениях Авазхана с Ахмедханом, в сцене брани Ахмедхана по поводу «низкого происхождения» Гуруглы-султана, бывшего прежде пастухом и т. п.
До сих пор из эпоса «Гуруглы» на таджикском языке издано только девять песен, записанных со слов сказителя Курбан Джалила изЯвана («Гуруглы, Эпоси халкии тоджик». Таджикгосиздат, 1941). Три опубликованных здесь в русском переводе песни заимствованы из этого сборника.
«ЗАВЕЩАНИЕ АШУРА». Песня о малоизвестном герое одного из многочисленных крестьянских восстаний в Восточной Бухаре (горные районы нынешней Таджикской ССР) в конце XIX века. Записана, переведена и опубликована Б. Лапиным и 3. Хацревином в их сборнике «Сталинабадский архив».
«ПЕСНЯ О ВОСЭ». Восэ — вождь и герой наиболее крупного в XIX веке (1885—1887) крестьянского восстания в Восточной Бухаре, охватившего Бальджуанский, Ховалингский, Нурекский, КзылМазарский и Кангуртский районы Таджикской ССР, направленного в начале против областных эмирских правителей (хакимов и других), а на последней стадии также и против войск бухарского эмира. Восстание началось со взрыва возмущения против непосильных налогов и поборов. Оно было потоплено эмирскими войсками в крови восставших. Сам Восз был схвачен и повешен. О Восэ сохранилось множество преданий и легенд. Здесь в переводе дается одна из песен, записанная уже в советское время в районах, где происходило восстание. Все упоминаемые лица — сам Восэ, его советник — помощник Мулло14 азир, дочь Гульизор и другие — реальные исторические лица. Восэ и возглавленному им восстанию посвящена первая таджикская опера, либретто которой составлено поэтами М. Турсун-заде и А. Дехоти.
«УЛЫБАЮЩАЯСЯ» И ДРУГИЕ ПЕСНИ ДО «КРИВИЗНА» ВКЛЮЧИТЕЛЬНО в разделе «Песни прошлого» представляют собой преимущественно танцовальные песни, что отражается в их ритме и во всем характере.
«НА ЧУЖБИНЕ» (так называемые «гариби», «чужедальние») в цикле «Рубои» — песни странника, оторванного от родины, своеобразные дореволюционные частушки, связанные с массовым отходничеством таджиков из горных районов на заработки преимущественно в Фергану, на хлопковые заводы или на рудные работы. Жизнь вдали от родных мест неграмотных бедняков, презрительно именуемых «дохунда» (см. одноименный роман С. Айни), была полна лишений и обид, отраженных в четверостишиях.
«ПЕСНЯ О РАЗГРОМЕ БАСМАЧЕЙ». Один из вариантов распространенной в горных районах Таджикской ССР песни о разгроме в 1921 году басмаческих банд, предводительствуемых турецким генералом-авантюристом Энвер-пашой.
КЛАССИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ
АБУЛЬХАСАН РУДАКИ
Из миллиона трехсот тысяч строк, написанных, по преданию, Рудаки, до настоящего времени дошло лишь не более двух тысяч строк. Публикуемые здесь стихотворения и отрывки расположены по ведущей теме: весна, любовь и вино; поучения; старость; отдельные четверостишия и байты.
«ВИНО». Составлено на пиру эмира Насра II Саманида в качестве послания, приложенного к дарственному сосуду с вином, пожалованному эмиром шаху Сеистана Бу Джа'фар Ахмаду бин Мухаммад. Это одно из произведений Рудаки, дошедшее до нас целиком и дающее представление о его одических произведениях. Здесь публикуется вводная часть оды. «Сначала мать вина приносим в жертву мы...» — то есть виноградную лозу, от которой потом отрывается дитя — виноград.
«О ТРЕХ РУБАШКАХ, КРАСАВИЦА...» В основу стихотворения положена мусульманская легенда об Иосифе Прекрасном. «Одну окровавила хитрость...» Когда братья продали Иосифа в неволю, они обагрили его рубашку в крови овцы и сказали отцу, патриарху Иакову, что Иосифа растерзал волк, свидетельством чего и служила окровавленная рубашка. «Обман растерзал другую...» Когда Зулейх, жене
580


Пентефрия, у которого Иосиф служил рабом, не удалось его соблазнить, она сорвала с него рубашку и, предъявив ее мужу, оклеветала Иосифа. «От благоухания третьей прозрел Иаков слепой...» Иакову принесли рубашку Иосифа, оказавшегося живым, и он от аромата ее якобы прозрел. «О, если б третью найти мне...» — намек на слепоту поэта.
«ВО РТУ — НИ ЕДИНОГО ЗУБА...» К старости Рудаки впал в немилость, предположительно из-за сочувствия народному восстанию в Бухаре (связанному с карматским движением) и был изгнан из дворца. Стихотворение написано после этого изгнания.
«ДЛЯ РАДОСТЕЙ НИЗМЕННЫХ ТЕЛА...» Стихотворение направлено против гедонической придворной поэзии («эллинской», именуемой здесь ручьем Эллады), которой противопоставляется независимая поэзия правды и справедливости.
АБУЛЬХАСАН КИСОИ МАРВАЗИ
«ТРЕХСОТСОРОКОВОЙ К КОНЦУ...»—год мусульманского летоисчисления, соответствует 352 году
АБУЛЬКОСИМ ФИРДОУСИ
«ШАХНАМЭ». Огромная эпопея, состоящая по традиции из ста двадцати тысяч строк. Сюжетная «снова: древнее народное представление об извечной борьбе сил света и добра против сил мрака и зла, воплощенное в образы борьбы главным образом иранцев против туранцев. Центральный герой «Шахнамэ» — богатырь Рустам. Истоки эпопеи — прежде всего народные эпические сказания преимущественно восточно-иранских народностей: тема борьбы кузнеца Ковы против царя-дракона Заххока восходит к древнейшим мифам борьбы огня со змеем Ажи-Дахаком (в таджикском фольклоре — Аждахо); цикл сказаний о Рустаме — согдийско-сакского происхождения, об Исфандиоре — бактрийского, о Сиявуше (Сиявахше) — согдийско-хорезмийского. Арена борьбы иранцев с туранцами — преимущественно область средне-азиатского междуречья — между Аму-Дарьей и Сыр-Дарьей.
Следует иметь в виду, что в глубокой древности Иранской страной именовалась именно область Средней Азии (включая Хорасан и Северный Афганистан), а не Фарс (на это еще в свое время обратил внимание академик Бартольд) и что туранцами назывались восточно-иранские племена кочевников. Фирдоуси именовал иранцами и восточных (средне-азиатских) иранцев, то есть таджиков, и западных иранцев, то есть персов, призывая их, по существу, к объединению против угрозы самому существованию таджикского феодального государства Саманидов со стороны новых, тюркских династий (в переосмыслении Фирдоуси — туранцев).
Эпопея была задумана поэтом и составлялась, когда государство Саманидов было еще сильно, когда саманидские эмиры всячески покровительствовали составлению «Шахнамэ» (существовали прозаические «Шахнамэ»; стихами слагать «Шахнамэ» начал Дакики). Закончена же была «Шахнамз» Фирдоуси, когда государство Саманидов пало и значительная часть его территории перешла во владение султана Махмуда Газневида, выходца из наемной тюркской гвардии Саманидов.
Фирдоуси первоначально предполагал вдохновить султана Махмуда на продолжение дела Саманидов — укрепление централизованного феодального государства таджиков — и поэтому преподнес «Шахнамэ» Махмуду, добавив к ней панегирическое посвящение. Но султану Махмуду, укреплявшему свою власть с помощью фанатичного мусульманского духовенства, были чужды и враждебны и мотивы борьбы с Тураном в трактовке Фирдоуси и вся антимусульманская направленность поэмы о «языческих» Рустаме и Исфандиоре и т. п. Махмуд отверг «Шахнамэ», а поэта приказал, по преданию, бросить за «безбожие» под ноги слону. Фирдоуси пришлось скрываться и на старости лет проводить жизнь в скитаниях и нужде. Духовенство объявив Фирдоуси еретиком запретило его хоронить на мусульманском кладбище. Он был похоронен в своем саду.
Фирдоуси ответил Махмуду блестящей сатирой и таким образом вплел в ткань поэмы целиком согласующийся со всем ее характером своеобразный заключительный эпизод борьбы добра и зла в лице таджикского поэта — самого автора поэмы и «туранского» царя-деспота — султана Махмуда.
Филистеры из числа буржуазных ориенталистов пытаются отрицать, что эту сатиру написал Фирдоуси. При этом игнорируются по крайней мере два момента. Во-первых, даже независимо от того, кто
581


является автором сатиры, остается фактом существование в таджикской поэзии сатиры на могущественного тирана. Эта тема «поэта и царя» в такой примерно трактовке, как у Фирдоуси, повторяется у Носира Хисроу, у Камоля и Джами, у Саидо Насафи, Ахмада Дониша и у многих других писателей, значит, она является одной из ведущих тем в поэзии. Во-вторых, трудно представить более органическое и прекрасное завершение «Шахнамэ», чем своеобразное включение в число ее героев самого автора поэмы, борющегося за те же идеалы, что и его герои. За исключением голословных предположений отдельных ориенталистов, ничто не говорит за то, что автором сатиры является какой-либо другой поэт, кроме Фирдоуси. Нет, следовательно, оснований отрицать освященное народным преданием авторство Фирдоуси.
Формально «Шахнамэ» состоит из пятидесяти разделов, каждый посвящен царствованию одного из легендарных или исторических царей. Фактически же в ней три части: первая — древние мифы и легенды; вторая — книга о Рустаме и об Исфандиоре; третья — история сасанидских царей. В антологии приводятся отрывки из каждой части.
«ЗОЛЬ И РУДОБА». «Один недостаток, он бел волосами...», «Тому, кто отвергнут отцом от рожденья...», «Он птицей был вскормлен...» В «Шахнамэ» рассказывается, что Золь родился безобразным, с седыми волосами, и отец его Сам отказался от него. Золя выкормила сказочная птица Симург, ставшая его покровителем и придавшая ему колдовскую силу.
«РУСТАМ И СУХРАБ». «Встревожит быка, что все страны встряхнет...» — намек на мифического быка, на рогах которого якобы держится земля.
«САТИРА НА СУЛТАНА МАХМУДА». «Не только Мухаммад, но и Али мой факел...» — намек на сочувствие поэта карматской ереси с ее культом халифа Али.
Легенда об этой сатире такова. Султан Махмуд обещал поэту оплатить его труд по золотому динару за байт, а оплатил мелкой серебряной монетой. Поэт узнал об этом, будучи в бане. В гневе он треть «вознаграждения» отдал банщику, треть — гонцу, а на остальную мелочь купил себе чашу освежающего напитка (фуко, вроде шербета) и сложил свою сатиру на султана, извлечение из которой дается здесь в переводе.
ОМАР ХАЙЯМ
«ЧЕТВЕРОСТИШИЯ» в антологии расположены по следующим основным темам: вселенная и ее познание; человек; весна и любовь; безбожье; гончар; о себе. «Один телец висит высоко в небесах...»— первый телец — это знак Зодиака, второй телец—легендарный бык, на рогах которого, согласно мифу, держится земля. «Палаток мудрости нашивший без числа...» — намек на имя Хайяма, означающее — ткач (швец) палаток, мастер шатров.
ДЖАЛОЛИДДИН руми
«КНИГА НАЗИДАНИЙ» — собрание притч, басен, новелл, часто фольклорного происхождения, с помощью которых Джалолиддин Руми в доступной форме проповедует свои этические взгляды. Это произведение может служить своеобразной энциклопедией народного творчества домонгольского периода.
«О ВЫ, РАБЫ ПРЕЛЕСТНЫХ ЖЕН!..» Основная идея этой газели — любовь, как первооснова всего сущего и пантеистического единства мира. «Едва спросил аллах людей...» — здесь в подлиннике упомянута известная мусульманская формула, встречающаяся в коране. «Скажите солнцу моему...», то есть любимому наставнику поэта Шамсу Тебризскому; «шамс» — означает «солнце».
«Я ВИДЕЛ МИЛУЮ МОЮ...» В этой газели Руми поэтически олицетворяет идею любви.
МУСЛИХИДДИН СААДИ
«ИЗ КУЛЛИЁТА». Все приведенные здесь отрывки заимствованы из книг «Гулистан» (проза со стихотворными вставками) и «Бустан» (стихотворные отрывки), за исключением некоторых, взятых из следующих разделов «Куллиёта» (собрания сочинений) Саади: «Утренний вздох твой, Шираз...» и «Саади! ты лезвием красноречия...» (в подлиннике стихи) — из «Касыд на фарси»; «Я клянусь,— насилия такого...»— из «Тарджебанд»; «Багдад мой разрушенный...» — из «Касыд на арабском языке».
«С татарами бился я храбро...» В подлиннике речь от первого лица, как это передано здесь, принадлежит не Саади, а персонажу его повести.
582


«В Сомнате был так разукрашен кумир...» Саади смещал здесь браминов-индуистов с зороастрийскими священнослужителями, почитателями «Авесты».
«На пристань в Омане я вышел...» Хотя в подлиннике речь идет от третьего лица, однако здесь достаточно явственно намекается на личную судьбу поэта, почему в переводе отрывок и дается от первого лица.
«НЕ ПРИВЯЗЫВАЙСЯ СЕРДЦЕМ...» Своеобразный диалог, где в поэте словно говорят два начала: злое, призывающее его не быть верным в любви, и доброе, зовущее его к самозабвению в любви. Склоняясь к доброму началу, поэт заключает: «Дай залог любви высокой...»
ШАМСИДДИН МУХАММАД ХАФИЗ
Газели в антологии расположены по ведущей теме: любовь и дружба; вакхические песни; обличения, поучения.
«ДАМ ТЮРЧАНКЕ ИЗ ШИРАЗА...» Легенда гласит, что Тимур, заняв Шираз, вызвал к себе Хафиза и грозно сказал ему: «Я покорил весь мир, чтобы прославить Бухару и Самарканд, а ты смеешь бросать их в дар какой-то тюрчанке за ничтожную родинку!»— «Погляди, шах, к чему привела меня моя расточительность»,— ответил Хафиз, показав на свое дервишское рубище. Остроумным ответом он спас свою жизнь.
«РАСЦВЕТШЕЙ РОЗЕ...» Здесь приводится лишь начало газели.
«НЕТ, Я НЕ ЦИНИК, МУХТАСИБ...» Одно из стихотворений, показывающее бунтарский облик Хафиза. Мухтасиб,— чиновник, наблюдающий за нравственностью мусульман, но здесь, очевидно, это кличка Муборизиддина, правителя Шираза, ханжи, наложившего запрет на вино и песни. «Сиятельногосолнца дар...» — намек на царя и вельмож. «Ринд» — вольнодумец, гуляка, своеобразная маска, которой прикрывался Хафиз. «От дьявола да сохранит нас бог...» — мусульманское заклятье. Хафиз именует здесь дьяволом благочестивых святош и самого главного из них в Ширазе—правителя-«мухтасиба».
«ПОЛНА ТОСКИ ПЫЛАЕТ ГРУДЬ...» «Дух мулиянского ручья...»—в подлиннике цитата из стихотворения Рудаки. Посколько Рудаки именовался самаркандским, то и красавица названа здесь самаркандской.
АБДУРРАХМОН ДЖАМИ
«БАХОРИСТОН» («Весенний сад») — собрание новелл, написанных иногда рифмованной прозой и обычно сопровождающихся стихотворными отрывками.
МИРЗО АБДУДЬКОДЫР БЕДИЛЬ
«КОМДЭ И МОДАН» — романтический отрывок из огромной философской поэмы «Ирфон» («Просвещение»), представляющий самостоятельное произведение. Ведущая мысль «Комдэ и Модан» — любовь побеждает смерть.
«ВИДЕНЬЕ ВИДЕЛ Я ВЧЕРА..» Одна из наиболее известных и типичных газелей Бедиля, основным содержанием которых является своеобразное воспевание самозабвения в любви.
«ИЗРЕЧЕНИЯ» — заимствованы из различных произведений, входящих в «Куллиёт» (собрание сочинений) Бедиля.
АХМАД МАХДУМ ДОНИШ (КАЛЛА)
«АДЕЛИНЕ ПАТТИ». Патти — известная итальянская оперная певица, певшая в Петербурге в шестидесятых годах прошлого века.
ШАМСИДДИН МАХДУМ ШОХИН
«НИКТО ИЗ МУДРЕЦОВ...» — отрывок из касыды во славу Ахмада Дониша. «Пускай глупец Афзал...» Афзал — бухарский сочинитель, который разрешил себе в своих стихах непочтительно отозваться об Ахмаде Донише.
«ОПАДУТ ШИПЫ РАЗЛУКИ...» «Всадник гонит деревянный шар по кругу...» — здесь подразумевается игра в поло.
583


СОВЕТСКАЯ поэзия
САДРИДДИН АЙН и
«НА СМЕРТЬ МОЕГО БРАТА ХОДЖИ СИ РОДЖИД ДИН А». В марте 1918 года была произведена неудавшаяся попытка свергнуть бухарского эмира. Восторжествовавшая реакция начала массовую расправу с недовольными. Среди убитых был и брат Айни. Стихотворение, написанное по форме как марсия (траурная песнь), представляло грозный вызов деспоту. Предвидение Айни: «Я говорю, падут ночные тени...» осуществилось через два с половиной года — в сентябре 1920 года, когда восставший народ с помощью Красной Армии сверг ненавистного эмира.
АБУЛЬКОСИМ ЛАХУТИ
«ГОДАМИ В ПОИСКАХ ПРАВДЫ...» Одно из первых стихотворений, написанных поэтом по его прибытии в Советский Союз.


СЛОВАРЬ
Абан (обон) — восьмой месяц древнетаджикского солнечного календаря, соответствует октябрю — ноябрю.
Аббас (Аббос) — дядя пророка Мухаммада; потомки Аббаса — Аббасиды — возглавляли так называемый аббасидский халифат (750—1258), столица которого находилась в Багдаде; их флаг— черного цвета.
Абдульмалик, сын Мирвана (685—705)—омейядский халиф.
Абубакр (Абубекр, бу-Бекр) (632—634)—первый из четырех преемников (халифов) пророка Мухаммада.
Абубакр бин Саад Занги (1226—1260) — правитель Фарса из рода Салгаридов. Откупившись золотом от монгольских захватчиков, сумел обеспечить относительную неприкосновенность Фарса.
Авазхан (Авазхон)—главный герой в эпосе «Гуруглы», приемный сын султана Гуруглы, смелый и благородный богатырь.
Авеста (Авасто) —священная книга религии Заратунггры (зороастризма).
Агра — город в Индии.
Аждахо — мифический дракон, змей.
Азаты — родовые аристократы.
Азраил (Азроил) — ангел смерти.
Айван (айвон) — открытая галлерея в доме; веранда, навес.
Ак-Булак — селение в районе Куляба (Таджикская ССР).
Али (Алий) (656—661)—последний из четырех преемников (халифов) пророка Мухаммада, двоюродный брат и зять пророка (муж его дочери Фатимы). Был убит подосланным убийцей и признан святым мучеником сторонниками шиизма, одного из основных толков ислама, возникшего в качестве оппозиции к официальной мусульманской религии. Шииты считают первых трех халифов узурпаторами и признают лишь Али законным преемником Мухаммада. В некоторых мусульманских ересях Али обожествляется и чтится выше Мухаммада.
Алиф — первая буква арабского алфавита, имеет форму прямой вертикальной черты; в переносном смысле — признак стройности.
Аллаяр — один из видных сановников бухарского эмира во время восстания Восэ.
Аллоудин Гуридский — правитель Гуридского государства в XI веке.
Алоз (алое) —дерево; сок его листьев применяется как красящее и лекарственное вещество.
38 Антология таджикской поэзии
585


Альбурз (Эльборз, Алъбурс) — название горного хребта, огибающего южный берег Каспийского моря; по легенде обиталище мифической птицы Симург.
Алъ-Коран — см. коран.
Алъчики — детская игра в бабки.
Амлякдар — (амлокдор) — сборщик податей в отдельном податном округе Бухарского ханства; правитель административной единицы, совпадающей с данным податным округом; помещик.
А му (Ому) —река Аму-Дарья; женское имя.
Анко — мифическая птица огромных размеров (см. Симург).
Анна — мелкая индийская монета.
Аргаван (Аргувон) — иудино дерево, багрянник, цветет багрово-фиолетовыми цветами до появления листвы; в переносном смысле — красный пурпурный цвет.
Ардашир (Ардашер, Артахшер) — сын Бобака (Папака) — отсюда Ардашир Бобакан; основатель династии Сасанидов, царствовал с 226 по 241 год; в «Шахнамэ» Фирдоуси — также легендарный богатырь царя Гуштаспа.
Асас — ночной сторож, полицейский.
Аскар (аскер)—солдат.
Афросияб (Афрасьяб, Эфрасьяб) — в «Шахнамэ» Фирдоуси — мифический царь Турана, воевавший беспрерывно с Ираном.
Ахриман (Ангра-манью) — высшее божество зла, источник тьмы, смерти, лжи и бедствий, властитель бесов и дэвов.
Ахсан — браво.
Аяз (Айёз) — имя любимого раба султана Махмуда Газневида. Стало нарицательным именем горячо любимого человека.
Бабур — потомок Тимура, основавший в 1575 году династию Великих Моголов в Индии.
Бадахшан (Бадахшон) — горная область у верховьев Аму-Дарьи (Памир), издавна славилась своими рубинами; ныне — Горно-Бадахшанская Автономная область в составе Таджикской ССР.
Бай (бой) — богач, кулак, купец.
Байрам — праздник.
Байт (бейт)—двустишие.
Бал’ами — главный вазир в государстве Саманидов (см.).
Балх — старинный таджикский город, столица древней Бактрии, был разрушен монголами; находится на территории нынешнего Северного Афга¬
нистана; название реки (иначе — Балхоб), протекающей в районе Балха.
Балъджуан — один из горных районов Таджикистана и главный город в этом районе; здесь находилась резиденция правителя, наместника бухарского эмира.
Бамиан — город в Афганистане по пути из Балха (см.) в Индию.
Бан — название дерева.
Барбат (барбут) — струнный музыкальный инструмент, род лютни.
Басмач — буквально — душитель, разбойник; участник контрреволюционных банд, боровшихся против советской власти в Средней Азии в годы гражданской войны.
Бахман — одиннадцатый месяц древнетаджикского солнечного календаря, соответствует январю — февралю; в «Шахнамэ» Фирдоуси — имя сына Исфандиора (см.).
Бахрам Гур — сасанидский царь, прославленный охотник за онаграми, герой множества легенд.
Бахрейнские острова — находятся в Персидском заливе ;один из крупных центров нефтедобычи.
Баязид (Боязид) Бистоми — Абу ЯзидТейфур из города Бистом, один из наиболее известных мусульманских мистиков (умер в 875 году), причисленный к лику святых. Город Бистом (Вистам), расположен к юго-востоку от Каспийского моря.
Бек — помещик; правитель области; почтительная приставка к имени.
Бенгали — один из наиболее распространенных языков в Индии.
Бени-хилель — название одного из арабских бедуинских племен.
Бесутун (Бисотун, Бехистун) — от слова Багистан, т. е. «обитель богов», знаменитая, считавшаяся неприступной, скалистая гора близ Керманшаха, на пути от Хамадана к Багдаду. С ней связаны легенды о горном мастере Фархаде (см.). На скале была высечена в VI веке до нашей эры надпись царя Дария I, сохранившаяся до наших дней.
Бехзод (Бехзад) — знаменитый таджикский художник XV века в Герате, прославившийся своими миниатюрами; его имя стало нарицательным для понятия «выдающийся художник».
Бижан (Бежон) — в «Шахнамэ» Фирдоуси — богатырь иэ окружения Рустама, сын богатыря Гева (см.), страстно влюбленный в царевну Манижу, дочь Афросияба (см.). Эпизоду любви Би-
586


жана и Маннжы посвящена в «Шахнамэ» целая поэма.
Би-растам — я воспрянула,—так воскликнула Рудоба, мать Рустама, когда разрешилась от бремени, родив сына-богатыря.
Бисмил — танец умирающей раненой птицы; происходит от обычной молитвенной формулы «бисмнллях» (см.), произносимой и при резании птицы.
Бисмиллях — именем аллаха; первые слова наиболее распространенной мусульманской молитвенной формулы.
Бону — госпожа.
Борик-дара — ущелье в Файзабадском районе (Таджикская ССР).
Брахман (брамин) — индусский священнослужитель, член одной из высших каст в Индии.
Булгария — у Носира Хисроу, страна, где обитают булгарки (см.) — синоним красавиц.
Булгарка — в таджикской поэзии, как и «тюрчанка», — синоним обворожительной красавицы.
Булкир — в эпосе «Гуруглы» — сказочный конь Г уруглы-султана.
Булъбулъ — соловей.
Бургут — беркут, ловчая птица.
Бурдюк — мешок из цельной шкуры козы, служит для переноски воды и для хранения жидкостей.
Бустан (бустон) — плодовый сад; название известного произведения Саади.
Вазир — царский советник, министр.
Валий — управитель области.
Веды — произведения древнеиндийской литературы (I тысячелетие до нашей эры), священные книги индийской религии брахманизма.
Великий Могол — см. Бабур.
Вой-дод — восклицание, выражающее ужас, восторг, возмущение.
Вомик — юноша, влюбленный в Узро, герой старинного таджикского сказания, изложенного стихами поэтом Унсури (XI век).
Вори-вори — см. хай, вори-вори.
Восэ — руководитель крестьянского восстания 1885—1887 годов в Восточной Бухаре.
Газ — дерево, вид тамариска.
Газават — священная война; в переносном смысле — восстание, война за правое дело.
Газель (газаль, газелла) — небольшое (не более одиннадцати двустиший) стихотворение лириче¬
ского характера, пронизанное обычно единством не столько сюжета, сколько настроения поэта; рифмуется насквозь одной рифмой (монорифмой) по схеме — аа, ба, ва и т. д.; иногда в нем после римфы стоит рефреном одно или несколько слов (так назыв. «редиф»),
Газна — столица династии Газневидов (XI— XII века), находится сейчас на территории Афганистана.
Гебр — неверный с точки зрения мусульманской религии; обычно—название последователей религии Заратуштры (см.).
Г ев (Гив) — в «Шахнамэ» Фирдоуси — богатырь из окружения Рустама, отец Бижана (см.).
Гилян — область в Иране, где в 1920 году под влиянием Великой Октябрьской социалистической революции произошли революционные события, так называемая Гилянская революция.
Гиссар—область в Восточной Бухаре с главным городом того же названия; город Гиссар был резиденцией наместника бухарского эмира.
Голия (галиэ) — ароматическая смесь черного цвета из мускуса и амбры; в переносном смысле то же, что и мускус.
Гу листан (гулистон) — цветник роз; название известного произведения Саади.
Гуль — цветок, роза.
Гульизор — дочь Восз (см.).
Гулям — раб.
Гур — горная область в верховьях реки Герируд к востоку от Герата (ныне территория Афганистана); дикий осел, онагр.
Гурия — райская дева, синоним красавицы.
Дарваз (Дарвоз) — горная страна, северная часть которой входит в Гармскую область Таджикской ССР.
Дари — название таджикского языка в IX— XV веках.
Дастан (Достон) — в «Шахнамэ» Фирдоуси — прозвище Золя, отца Рустама, почему последний и зовется иногда Рустам-и Дастан, т. е. Рустам Дастанид; поэтическое сказание; знаменитый, прославленный.
Дастар — чалма.
Достархан — скатерть и угощения на ней; накрытый стол.
Дастур (дестур)—главный зороастрийский священнослужитель; наставник; министр.
38*
587


Даштак — селение в районе Дангары (Таджикская ССР).
Дей — десятый месяц древнетаджикского солнечного календаря, соответствует декабрю — январю; в переносном смысле — зима.
Дервиш (дарвеш) — последователь суфийского (см.) ордена; мусульманский странствующий монах-аскет; нищий.
Дехканин (дехкон, дихкан) — крестьянин; землевладелец; в далеком прошлом так назывался крупный землевладелец, родовой аристократ в Средней Азии.
Джайра—перевал между Кулябом и Дангарой (Таджикская ССР).
Джайхун (Джейхун) — арабское название Аму-Дарьи.
Джамна — река, приток Ганга.
Джамшед (Джамшид) — один из первых мифических царей Ирана, описывается в «Шахнамз» Фирдоуси. По преданию, он царствовал семьсот лет; страна благоденствовала при нем — здесь не было ни смерти, ни болезней. Царь Джамшед обладал чашей, глядя в которую мог видеть все, что творится во вселенной («чаша Джамшеда, или — Джама» — символ мудрости, познания). Возгордился, был низвергнут и убит Заххоком.
Джан (джон)—душа, милая.
Джин — бес, злой дух.
Джу раб (джуроб)—шерстяной вязаный чулок.
Диарбекр — город в Малой Азии.
Диван (девон) — собрание стихов; государственное собрание, высшее судилище, сенат; департамент, министерство.
Динар (динор) — древняя золотая монета, со. державшая 4,25 грамма чистого золота.
Дирхем — (дирам, диргем) — серебряная монета (примерно 20 копеек).
Довлятманд — один из басмаческих атаманов, действоваЕ ший в районе Бальджуана.
Дувал — глинобитная ограда.
Дутор (дутар) —двуструнный музыкальный инструмент.
Дэв (див) — бес, демон.
Забул, Забулистан (Зобул) — в «Шахнамз», Фирдоуси — родина и вотчина богатыря Рустама, находится между Кабулом и Сеистаном.
Завора (Зеваре) — в «Шахнамз» Фирдоуси — брат богатыря Рустама.
Замзам (Земзем) — священный для мусульман колодец в Мекке, вырытый, согласно легенде, Ибрахимом (праотец Авраам).
Замахшари — имя известного автора арабской грамматики, родом из г. Замахшар (ныне Змухшир, в районе Хорезма).
Занги — негр; династическое имя правителя Фарса — Абубакра бин Саад.
Зандеруд — река вблизи Шираза.
Занзибар — область в Африке, населенная неграми; в переносном смысле — черный.
Заратуштра (Заратустра, Зороастр, Зардушт) — легендарный основатель древней религии восточных иранцев (зороастризма), признававшей два вечно борющихся начала в мире — добра и света во главе с Ормуздом (Агура-Мазда), зла и тьмы во главе с Ахриманом (Ангра-Манью). Свою пророческую деятельность Заратуштра начал, по преданию, в Бактрии при покровительстве царя Гуштаспа (Вистаспа). В зороастризме особую роль играл культ всеочищающего огня.
Зардушт — см. Заратуштра.
Зарина — в таджикском эпосе — легендарная дочь царя Сугдынча.
Зарир — в «Шахнамэ» Фирдоуси — брат царя Гуштаспа, богатырь-полководец.
Зарф — дерево из породы горного клена; посуда.
Заххок — в «Шахнамэ» Фирдоуси — арабский царевич, совращенный дьяволом Эблисом; убил своего отца, а затем узурпировал трон Джамшеда (см.). Заххок — образ царя-дракона. После тысячелетнего тиранического господства он был низвергнут народным восстанием, возглавленным кузнецом Кова (см.).
Зейд (Зайд) — имя собственное, обычно употреблявшееся наряду с другим именем — Амр (в смысле имя-рек) в грамматических примерах арабской грамматики (например: «Зейд убил Амра»).
Зенд — комментарий к Авесте (см.). Саади смешивает «Зенд» и «Авесту» со священными книгами индийских браминов.
Зеравшан (Зарафшон) — река в бассейне Аму Дарьи.
Зиндон (зиндан) — тюрьма.
Золь (Зользар, Заль, Зользер) — герой «Шахнамэ» Фирдоуси—отец богатыря Рустама, по прозвищу Дастан, сын Сама.
Зользар — см. Золь.
588


Зулейха (Зулайхо) — по мусульманским легендам, жена египетского вельможи Пентефрия, соблазнявшая Иосифа Прекрасного (см.).
Зухра — планета Венера, по легенде сопровождает своей музыкой хор светил.
Ибрагим — Ибрагим бек, один из басмаческих атаманов, действовавший на территории Таджикистана; захвачен отрядом краснопалочников в 1931 году.
Иездан — см. Яздан.
Имам — мусульманский священник.
Иосиф (Прекрасный) — сын праотца Иакова, по мусульманским легендам славился своей красотой и умом, герой многочисленных легенд.
Иса — Иисус.
Искандар (Искандер) — Александр Македонский.
Исрафил (Исрофил) — имя одного из четырех мусульманских архангелов, хранителя небесной трубы, в которую он, по легенде, протрубит к концу мира дважды: первый раз, чтобы оповестить конец мира, второй — чтобы воскресить мертвых из могил.
Исфаган — город на юге Ирана.
Исфандиор (Исфандияр) — один из главных героев «Шахнамз» Фирдоуси, легендарный богатырь, сын царя Гуштаспа, вызвавший по его приказу на бой Рустама и погибший в поединке с ним.
Ишан — мусульманский «святой», духовное лицо.
Ишан-Султан — один из басмаческих атаманов из Тавиль-Даринского района Таджикской ССР.
Кааба (ка’ба) — храм в Мекке, в стену которого вделан «черный камень», — крупнейшая мусульманская святыня.
Кабо (коба)— вид одежды, особого рода кафтан.
Каесар — легендарный райский поток; дно его якобы выложено жемчугом, вода белее молока, свежей снега, слаще сахара и ароматнее мускуса.
Кайеан (Кейван) — Сатурн.
Кайкинская степь — степь Киик-Дашт в Дангаринском районе Таджикской ССР.
Кай-Кубод, Кай-Ковус, Кай-Хисров (Кей-Ко. бад, Кей-Каеус, Кей-Хусрае) — легендарные цари из династии Кайянидов (см.).
Кайяниды (Кейяниды)—династия легендарных царей древнего Ирана, воспетая в «Шахнамз» Фирдоуси.
Калям — тростниковое перо.
Калым — выкуп за невесту.
Камоль (Худжанти) — выдающийся Таджикский поэт-лирик XIV в., родом из Ходжента (нынег. Ленинабад).
Камча — плеть, нагайка.
Карнай — труба.
Карши — город в Бухарском ханстве (древниеназвания: Нахшаб, затем Насаф).
Касыда — одическое стихотворение (не менеедвенадцати двустиший), рифмующееся так же как и газель (монорифмой по той же схеме): аа, ба, ва и т. д.
Каф (Коф) — легендарные горы, якобы окружающие землю.
Кербелла — город в Ираке, место паломничества мусульман-шиитов.
Кетмень — тип мотыги.
Кеш — остров в Персидском заливе, нынеОрмузд; славился алмазным промыслом.
Кибла (кыбла) — направление к Мекке, сторона, куда обращаются лицом мусульмане при молении; в переносном смысле—вожделенная* сторона, предмет страсти.
Кирман — город в Иране.
Китаб (китоб) — книга.
Китъа — по форме как бы отрывок из газели,, состоящий из двух-трех двустиший; рифмуется по схеме ба, ва, — благодаря чему легко можетбыть отличим от рубои, схема рифм которого: ааба; по содержанию китъа стихотворение назидательно-лирического характера.
Кишвар (кишеер) — страна, область; по легенде, мир состоит из семи областей (отсюда — семь кишваров, семь поясов означает—вселенная).
Кобад — см. Кай-Кубод; историческое лицо — царь из династии Сасанидов.
Кова — легендарный кузнец — герой «Шахнамэ» Фирдоуси, поднял восстание против царядракона Заххока (см.).
Ковус — см. Кай-Ковус.
Козий, (кози, кази, кадий) — мусульманский духовный судья.
Козлодрание — соревнование в силе и искусстве верховой езды, при котором каждый из всадников должен поднять с земли тушу зарезанного козла и отвезти ее в условленное место, отбиваясь-, при этом от других всадников, отнимающих у него тушу.
Комдз—героиня поэмы Бедиля «Комдэ и Модан»-
589


Коран — священная книга ислама.
Кофир (кафир, кяфир) — не мусульманин, иноверец, неверный, безбожник.
Пулах — высокая остроконечная, обычно войлочная, шляпа.
Кумыстан — в эпосе «Гуруглы» — песчаная пустыня в Туркменистане.
Курбаши (курбоши) —атаман басмачей (см.).
Куроза —мелкая монета; золотые обрезки.
Курут — сушеный сыр.
Куфа — старинный город в Ираке.
Кухистан — страна гор.
Кучик-хан — руководитель буржуазно-националистического движения «дженгелийцев» в Иране после первой империалистической войны.
Лайли (Лейли) — героиня известной легенды о любящей паре — Лайли и Маджнуне.
Л ал (лалл) — рубин.
Лам — буква, имеющая форму вертикальной черты.
Лат — название идола.
Лахчак — таджикское блюдо, лапша, яство.
Лукман — легендарный мудрец и врачеватель, герой многочисленных легенд, сходных с рассказами об Эзопе.
Маг — зороастрийский жрец; продавец вина; по суфийской терминологии «продавец вина» символизирует суфийского наставника.
Магриб — буквально — запад; так называлась западная окраина арабского халифата, от северного побережья Африки до Испании.
Маджнун (Меджнун) — буквально — одержимый; прозвание арабского юноши Кейса, героя известной легенды, безумно влюбленного в Лайли (см.).
Майдон (майдан) — площадь; ристалище для игр и состязаний; поле битвы; в «Песне о разгроме басмачей» речь идет о селении Дашти-Майдон Дангаринского района Таджикской ССР.
Маздак — историческое лицо, воспетое в «Шахнамэ» Фирдоуси, руководитель народного восстания в IV веке в Сасанидском царстве. Проповедовал имущественное равенство и общность землевладения.
Македонец — Александр Македонский.
Мазар (мазор) — могила мусульманского «святого»; место «молений»; кладбище.
Макам — рифмованная проза; мелодия.
Ман — мера веса сыпучих и жидких тел, сильно колеблется в разных местностях (от полукилограмма до сорока кг); кубок вина, вмещающий пол-литра, равен одному ману.
Мангиты — последняя династия бухарских эмиров, известная своей жестокостью.
Мани (Мони, Манихей) — по легенде, чудесный китайский художник. В действительности — религиозный реформатор (III век), соединивший в своем учении элементы зороастризма, буддизма, иудаизма и христианства, казнен в Иране в 275 году; в переносном смысле — выдающийся художник.
Манижа (Маниже) — героиня эпопеи «Шахнамэ» Фирдоуси (см. Бижан).
Маснаеи — позма героического, романтического или дидактического характера; рифмуется по схеме: аа, бб, вв и т. д.
Махмуд (998—1030) — султан. Наиболее известный представитель династии Газневидов (по имени города Газна, столицы царства).
Медресе (Мадраса) — высшее и среднее мусульманское духовное учебное заведение.
Мекка — город в Аравии, родина Мухаммада (см.); священный город мусульман.
Мехмонхона — комната для приема гостей, гостиная.
Мильтык — ружье.
Минбар (мимбар) — кафедра в мечети; в переносном смысле: милосердие, всепрощение.
Мир — эмир (см.).
Мирохур — эмирский чиновник в Бухарском ханстве.
Мискаль — мера веса, 4,6 грамма.
Миср — Египет.
Михраб (мехроб) — дугообразная сводчатая ниша во внутренней стене мечети, обращенная к Мекке; в переносном смысле — дуга бровей красавицы.
Мобед (мубад) — зороастрийский священнослужитель, жрец; хранитель преданий, советник, мудрец.
Модан — герой поэмы Бедиля «Комдэ и Модан».
Мугилян — колючий кустарник, растущий в степи и в пустыне.
Муканна — Хашим бин Хаким из Мерва, вождь народного восстания «белорубашечников‘> в Средней Азии (776) против арабских завоевателей; воскресил проповедь имущественного равенства, провозглашенного Маздаком (см.).
590


■ I ■ 11И11 !■ I ■ I ■ I й IЦI и I и I и I и 11 и 11М I ■■ I »■ I ■■ |М|Щ|М>ИИ«|И>Д
Мулла — мусульманское духовное лицо.
Мулло-Назир — ближайший сподвижник Восэ (см.).
Мургон — Мургонское ущелье в Дарвазе (см.).
Муроди — таджикский поэт, современник и друг Рудаки.
Мусалла (Мусалло) — сад в окрестностях Шираза, воспетый Хафизом.
Мусикор — сказочная птица, клюв ее — чудесный музыкальный инструмент.
Мускус — ароматическое вещество черного цвета, изготовленное из желез мускусовой козы (кабарги); синоним аромата, черного цвета кудрей возлюбленной (см. голия).
Муфтий — одно из высших лиц мусульманского духовенства см. Фатва.
Мухаммад (Магомет)—основоположник религии ислама (VII век).
Мухаммад Хорезмшах — правил почти всем Ираном и Средней Азией непосредственно к моменту монгольского нашествия (XIII век). Был разбит ордами Чингиз-хана.
Мухаррам — первый месяц мусульманского лунного календаря.
Мухтасиб — наблюдающий за нравственностью; у Хафиза — иногда кличка современного ему владетеля Фарса — Муборизиддина Музаффарида.
Муэззин — служка, призывающий с минарета мусульман к молитве.
Мюрид — послушник, последователь духовного наставника — шейха, ишана.
Набот — леденец, сладости.
Нагиб — знающий родословные, наблюдающий за соблюдением чинопочитания в местах сборищ.
Най — духовой музыкальный инструмент, род флейты.
Найрам — см. Нариман.
Найсон — древнее сирийское название весеннего месяца солнечного календаря; соответствует примерно апрелю; обильный весенний дождь.
Намаз 1'намоз) — молитва; ислам предписывает мусульманам ежедневно исполнять пять намазов.
Нариман (Найрам) — в «Шахнамэ» Фирдоуси — предок Сама.
Настаран — цветок.
Нахид — одно из названий планеты Венеры (см. Зухра).
Низамийз (Низомия)—известное медресе в Багдаде, основанное главным вазиром Сельджукидов Низам-уль-мульком и названное так в его честь.
Нишапур — город в Хорасане, родина Омара Хайяма.
Новруз — праздник Нового года, справлялся в день весеннего равноденствия.
Норак (Нурек) —город, ныне районный центр в Таджикистане.
Нун — буква арабского алфавита, имеющая форму незамкнутого эллипса; в противоположность алифу символизирует сгорбленность.
Нусратшах — один из басмаческих атаманов из Матчинского района (Таджикская ССР).
Нуширеан (Ануширеан) — Хусрав I, один из наиболее известных царей Ирана из династии Сасанидов (531—579).
Обивард (Абиверд) — область в Хорасане, ныне на территории Туркменской ССР.
Овринг — искусственная горная тропа, проложенная на кольях, вбитых в расщелины скал; висячий мост в горах Таджикистана; пропасть.
Оман — прибрежная область на северо-востоке Аравийского полуострова.
Омейяды — династия халифов, правившая с 661 по 750 год и свергнутая Аббасидами.
Палван — см. пахлаван.
Паранджа — женский халат с закинутыми за спину ложными рукавами, накрывает и голову, причем лицо и грудь закрываются волосяной сеткой (чачваном). Ношение паранджи, усугублявшее рабское положение женщины в прошлом, было освящено исламом.
Парниан — тончайший шелк красного цвета.
Парси — см. фарси.
Пахлаван (пахлавон, палван) — богатырь.
Пенджаб — область в Индии.
Пёри (перй)—легендарные искусительницы, женщины соблазнительной красоты; вечно юная фея; в переносном смысле — красавица.
Полозак — селение у подножия Дарвазских гор на берегу Пянджа в гористой области Таджикской ССР; название моста в этом селении.
Раджа — титул местных властителей, царьков в Индии.
Рамазан — девятый месяц мусульманского лунного календаря, месяц поста, т. н. «уразы».
591


Рахш — сказочный конь богатыря Рустама.
Рей — древний город Ирана, развалины его 'находятся вблизи Тегерана.
Рейхан—благовонные травы, обычно базилика, ■мята.
Ризван (ризвон) — ангел, стоящий стражем у врат рая; отсюда в переносном смысле ■— рай.
Ринд — гуляка, вольный странник, вольнодуме ц.
Рубоб — смычковый музыкальный инструмент.
Рубои — четверостишие с рифмующимися первой, второй и четвертой строками по схеме ааба; третья — не рифмуется.
Руд — струнный музыкальный инструмент.
Рудоба — героиня «Шахнамэ» Фирдоуси, мать Рустама.
Руинтан — в «Шахнамэ» Фирдоуси — прозвище богатыря Исфандиора (см.).
Рукнабад — река, протекающая у Шираза.
Рум — обычно означает Византию, восточноримскую империю, впоследствии — весь христианский запад.
Сааз (саз) — струнный музыкальный инструмент.
Сагиб — господин; в частности, так называли в Индии англичан.
Салих — родовитый аристократ-дехкан (см.) историческое лицо в период Саманидов.
Сам — в «Шахнамэ» Фирдоуси — отец Золя и дед Рустама.
Саманиды — название династии, правившей в период 875—999 годов таджикским феодальным государством, охватывавшем большую часть Средней Азии, Хорасан и Северный Афганистан.
Самбус — пирожок.
Санаа — город в Йемене.
Санг — камень.
Сантур — струнный музыкальный инструмент.
Сарбаз (сарбоз) — солдат в Бух.*.рском ханстве.
Сарбан (сорбон) — погонщик верблюдов.
Сахбон — легендарный арабский оратор, прославившийся своим красноречием. Его имя стало нарицательным для оратора. В этом смысле пишет Н. Хисроу: Сахбон стал «сахбоном».
Сеистан (Сакастан) — область на севере Иранского плоскогорий (античная Дрангиана), получившая название от перекочевавших сюда с севера саков (скифов).
Симург — легендарная птица, обитавшая на
горе Альбурз (см.) или, по другим сказаньям, — Каф и покровительствовавшая дому богатыря Рустама.
Синд — область в Индостане. Часто синоним его.
Синдохт — в «Шахнамэ» Фирдоуси — мать Рудобы (см.).
Сируш (Суруш) — имя доброго ангела-вестника в зороастрийском пантеоне; в переносном смысле — голос совести.
Сифон — название мелодии.
Сиявуш — сын мифического царя Кай-Ковуса, убитый туранским царем Афросиябом, в результате чего возникла непрекращавшаяся борьба между Тураном и Ираном, описанная в «Шахнамэ» Фирдоуси.
Сори — певчая- птица.
Судум — библейский Содом.
Сулейман — библейский царь Соломон, мудрый герой многочисленных легенд.
Сулеймановы горы — горы в Афганистане.
Сумбул — гиацинт; в переносном смысле — кудри красавицы.
Сумнат (Сомнат)—город в Индии на побережье Индийского залива, славился своим знаменитым храмом бога Луны.
Сунбула — (Сунбуле) Созвездие Девы; колос хлебного злака.
Суфа (суфэ)—глинобитное возвышение для сидения.
Суфизм — см. суфий.
Суфий (суфи) — приверженец одного из мусульманских философско-мистических, пантеистических учений—суфизма; благочестивый аскет; странствующий монах.
Сухайль — звезда Каноп.
Сухраварди — мусульманский ученый — теософ и мистик (умер в 1234 году), учитель Саади.
Таджмагал — знаменитый дворец Великих Моголов (см.), славится своей архитектурой.
Таласская вода — вода реки Талас, берущей начало в снеговых вершинах Киргизского хребта.
Талхак (Талхак-Чашма) — селение в Гармской области Таджикской ССР.
Тамуз — десятый месяц сирийского солнечного календаря, соответствует июлю.
Танбур (тамбур)—трехструнный музыкальный инструмент.
592


Я1НАадНАНАВАНЛВДПжНАНжНАЯАШАНАНАВ11тАПАП1И4НА1
Тар (тор) — струнный музыкальный инструмент.
Тараз (Талас) — древнее название города Аулие-Ата в Казахстане, ныне Джамбул. Славился своими красавицами.
Тарджебанд — особая стихотворная форма, объединяющая несколько газелей одним рефреном.
Тахамтан — в «Шахнамэ» Фирдоуси — прозвище Рустама.
Тимур (1336—1405) — объявив себя потомком Чингиз-хана, осуществил крупнейшие завоевания и объединил под своим владычеством Среднюю Азию, Иран, Месопотамию, Северную Индию.
Тобут — носилки, в которых несут умершего; гроб; в переносном смысле — прах.
Тогрул (1038—1063) — основатель династии Сельджукидов.
Той — пир, свадьба.
Токсабо — один из чинов в Бухарском ханстве.
Тонур — печь, врытая в землю или вделанная в стену; используется для выпечки хлеба.
Туб о — (туби, туба) — райское дерево.
Тупхона — площадь Тупхона находится в Тегеране; здесь расположен парламент, против него в глубине — подъемная виселица, прикрытая асфальтированной площадкой.
Туран — первоначально название области кочевий древних восточно-иранских племен в Средней Азии. Туранцы — кочевые иранские племена впротивовес оседлым, именуемым просто иранцами. Впоследствии туранцами стали именовать тюркских кочевников, а Тураном — примерно ту территорию, которая потом именовалась Туркестаном.
Туе — один из старейших иранских богатырей из окружения Рустама; город в Хорасане, в районе которого родился Фирдоуси.
Туткаул — селение вблизи Норака (районный центр в Таджикской ССР).
Туты Козы — селение рядом сТуткаулом (см.).
Удод — легендарная птица, сопутствовавшая царю Соломону и внимавшая его мудрым поучениям.
Узро — возлюбленная Вомика (см.).
Умар (Омар) (634—644) — второй халиф, преемник пророка Мухаммада.
Урдубихишт—второй месяц древнетаджикского солнечного календаря, соответствует апрелю — маю; в переносном смысле — весна.
Усман (Осман) (644—656) — третий халиф
Ушшок — род мелодии.
Факих — богослов.
Фаридун (Феридун) — мифический царь, сын Джамшеда, низвергнувший арабского узурпатора Заххока при содействии кузнеца Ковы (см.), поднявшего народное восстание.
Фарр — благостное божественное сияние, осенявшее якобы древних царей; нимб.
Фарсанг — см. фарсах.
Фарсах (фарсанг) — мера длины, путь, который в час проходит конь; примерно семь — двенадцать километров.
Фарси — персидский язык. До революции так именовали и таджикский язык.
Фархад — рудокоп, каменотес, влюбленный в армянскую царевну Ширин, ставшую женой Хосрова Парвиза (см.). Главный герой поэмы Навои «Фархад и Ширин».
Фатеа (фетеа) — решение по конкретному юридическому вопросу, выносимое высшим духовным лицом — муфтием (см.).
Фейдская пустыня — пустыня в Аравии на пути в Мекку.
Франки— у Саади — крестоносцы.
Фузайл-бек (Фузайл-Максум) — один из атаманов басмаческих банд в Таджикистане, из Гармского района.
Хадж — паломничество в Мекку и Медину.
Хаджи (ходжи) — паломник, совершивший хадж (паломничество).
Хаджадж (ибн Юсуф) — полководец омейядских халифов и наместник южного Ирака (VII век); известен своей жестокостью.
Хадис — легенды и рассказы типа «житий» о Мухаммаде и мусульманских святых.
Хайдар Аму-оглы — один из руководителей коммунистической организации в Иране. Был предательски убит по приказу Кучик-хана (см.).
Хай, еори-вори — восклицание, означающее: «прощай, прощай», «увы».
Хакан — название китайских и тюрко-монгольских царей.
Хаким — правитель области в Бухарском ханстве.
Халиф — преемник пророка Мухаммада, руководитель мусульманской общины. Первые четыре халифа — Абубакр, Умар, Усман и Али име-
39 Антология таджикской поэзии
593


нуются «чор ёр» — «четыре друга» или «халифы правого пути». Из двух основных толков в исламе сунниты признают всех четырех халифов, а шииты только последнего — Али.
Халифат — высшая мусульманская теократически-феодальная власть, первоначально принадлежала арабским династиям, впоследствии утратила свою светскую силу; она была разбита между несколькими соперничающими халифатами, оспаривавшими свое право на роль преемника Мухаммада.
Хамадан — город в Иране (древняя Экбатана).
Ханабад — селение в Джиликульском районе Таджикской ССР.
Хасан Мейменди — молочный брат Махмуда Газневида, его вазир.
Хатиб — чтец молитв; в частности, во время пятничного богослужения читает хутбу, возглашение имени халифа (вроде ектеньи).
Хатун — царица, знатная женщина.
Хафиз — народный певец.
Хиджаз — область в Западной Аравии, где находятся центры мусульманского паломничества — Мекка и Медина; название мелодии.
Хизр (хызр) — фигурирует в мусульманских легендах как таинственный чудотворец в зеленых одеждах; по преданию, нашел источник живой воды, а потому будет жить до скончания веков; покровитель путешественников.
Хиндустани — наиболее распространенный в Индии язык.
Хирман — гумно, молотильный ток, куча зерна.
Хисров (Хусрав, Хосров, Хосрой) — см. КайХисров.
Ходжа — потомок пророка Мухаммада; хозяин, господин.
Ходжент — Ныне г. Ленинабад Таджикской ССР.
Хоммиддин — таджикский писатель XI века, автор «макамов» (см.).
Хона — комната, дом, жилише.
Хорасан — северо-восточная часть Иранского плоскогория, издавна была составной частью Средней Азии.
Хосров — сасанидский царь Ирана Хосров II Парвиз (590—628), по требованию знати отрекся от престола в пользу своего сына Шируйя, заточившего отца в тюрьму, где тот был впоследствии убит. Герой легенды о любви к армянской царевне, красавице Ширин.
Хотам Той — легендарный богач (из племени той, тай), прославившийся своей щедростью.
Хотан — город в Китайском Туркестане.
Хум — глиняный сосуд для вина, воды или масла.
Хумай (хумо, хомай)—легендарная птица, приносящая счастье тому, на кого падала тень ее крыла; отсюда хумаюн — августейший.
Чамбул — в эпосе «Гуруглы» — наименование царства Гуруглы.
Чанг — музыкальный инструмент, наподобие арфы.
Чапан — пастух; халат.
Чач — древнее название Ташкента.
Чачван — см. паранджа.
Чилим — сосуд для курения.
Чин — Китай.
Човган (чоуган) — клюшка, которою при игре в поло всадники гонят мяч; в переносном смысле — завиток кудрей.
Чорбайт — восьмистишие (состоит иэ четырех байтов); форма народных песен; так же называют и фольклорный рубои (см.).
Чордарони-Туркон — горное селение в Кулябской области, Таджикской ССР.
Шайтан — бес.
Шамбалид — растение.
Шаме — безвестный дервиш, которого Джалолиддин Руми избрал своим наставником. Его именем Руми подписывал газели.
Шамсуддин Абульфарадж ибн Джузи — учитель Саади.
Шамшат (шамшод) — самшит.
Шариат — мусульманское религиозное право, свод законов и правил.
Шахзаде — принц, царевич.
Шахиншах — шах шахов, царь царей, титул иранских царей.
Шахна — палач; чиновник, несущий функции охранительного порядка.
Шейх — духовный наставник; мусульманское духовное лицо; глава ордена суфиев (см.).
Шираз — город на юге Ирана; родина Саади и Хафиза.
Ширин — армянская царевна, героиня известной легенды о Хосрове и Ширин.
Шируйя — сасанидский царь Ковад III Шируйя, сын Хссрова II Парвиза (умер в 628 г.) — отцеубийца.
594


Шугнан — область на Памире.
Шурпа — суп.
Эблис (Иблис)—дьявол, сатана, оборотень.
Эльборз — см. Альбурз.
Эмир — правитель, царь, князь."
Энвер-паша — турецкий генерал, авантюрист, наемник английского империализма; вел в Таджикистане борьбу против советской власти в 1920—1921 годах.
Эрам — сказочная страна, родина пери (см.), Эфрасьяб — см. Афросияб.
Юсуф — см. Иосиф Прекрасный.
Яздан (Ездан, Йездан) — божество; синоним бога.
Янычар — солдат гвардии турецкого султана; свирепый наемный охранник.
Яр (ёр) — возлюбленная, друг.
Яр-Султан-Азим-джан — имя одного из басмаческих атаманов на Памире.
29*


СОДЕРЖАНИЕ
Поэзия таджикского народа. И. Брагинский 3
УСТНАЯ ПОЭЗИЯ
I. 	ЭПОС
Сказание о шахе Сугдынче и его дочери Зарине Златописаной (Отрывок). Перев.
К. Арсенееа 29
Гуруглы. Перев. Н. Чуковский 31
II. 	ПЕСНИ И РУ БОИ
ПЕСНИ ПРОШЛОГО
Завещание Ашура. Перев. Б. Лапин и 3. Хацревин 57
Песня о Восэ. Перев. В. Любин 58
Гей ты, серп, серп... Перев. Б. Лапин и 3. Хацревин 59
Песня батраков. Перев. Б. Лапин и 3. Хацревин 59
Песня насильно увезенной девушки. Перев. М. Замаховская 60
Улыбающаяся. Перев. А. Глоба 61
Поступь куропатки. Перев. А. Глоба 61
Хасанджон. Перев. А. Глоба 62
Базилик. Перев. А. Глоба 62
Ты ушла... Перев. А. Глоба 63
Кривизна. Перев. А. Адалис 63
Р у б о и
На чужбине. Перев. А. Глоба 64
Против гнета и бесправия. 1—7 перев. К. Арсенееа; 8, 9 — А. Адалис. . . 65
597


Любовные. 1—6 перев. А. Глоба', 7, 8— М. Замаховская; 9—12 — К. Арсе-
нееа; 13—19—А. Адалис 67
Насильственный брак- 1—8 перев. М. Замаховская; 9—А. Глоба 70
СОВЕТСКИЕ ПЕСНИ
Исполин веков. Перев. Б. Лапин и 3. Хацревин 72
Отец отвечает сыну. Перев. А. Адалис 73
Железные крылья. Перев. Б. Гуляев 73
Песня о разгроме басмачей. Перев. А. Глоба 74
Проклятие басмачу Яр-Султану. Перев. Б. Лапин и 3. Хацревин 77
III. 	НАРОДНЫЕ ХАФИЗЫ Юсуф Вафо из Матчи
Рубои. Перев. А. Ойслендер 81
Бобоюнус Худойдод-заде
Богатыри. Перев. К. Липскеров 83
Сын родины. Перев. С. Городецкий 85
Саидали Вали-заде
Любимому Сталину. Перев. С. Городецкий 87
Саидкуль Турдыев. Перев. Т. Стрешнева 88
Песня девушки рубобистки. Перев. Т. Стрешнева 90
КЛАССИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ
Абульхасан Рудаки
Переводы В. Левика
Казалось, ночью на декабрь 91
Тебе, чьи кудри точно мускус 92
Самум разлуки налетел 92
Я потерял покой и сон 92
Только раз бывает праздник 93
О пери! я люблю тебл 94
О ты, чья бровь, как черный лук 94
Фату на лик свой опустили 95
Для луга разума 95
Оставь михраб! 95
Вино 96
Рудаки провел по струнам 98
Налей вина мне, отрок стройный 98
Будь весел 98
Моя душа больна разлукой 99
О Рудаки, будь волен духом 99
С тех пор, как мир возник во мгле 99
Как тебе не надоело 99
598


Всевышний спас меня от горя 99
Долга ли жизнь 100
Он умер 100
Все тленны мы, дитя 100
Скончался Муроди 100
О трех рубашках, красавица 100
Владыки мира все скончались 101
Сквозь оболочку мира 101
Однажды время мимоходом 101
О время! 101
Во рту — ни единого зуба 102
Не для того черню я снег кудрей ЮЗ
Для радостей низменных тела 103
Рубои и байты 104
Абульхасан. Шахид Балхи
Переводы В. Левина
О, знанье мудрое 106
Видно, знанье и богатство 106
Когда бы дым валил от горя ■ 106
Бродил я меж развалин Туса 107
Рыдает туча, как влюбленный 107
Есть два ремесленника в мире 107
Абумансур Мухаммад Дакики
Есть два властителя... Перев. В. Левин 108
Как ты изменчив, мир... Перев. В. Левин 109
Облекая мир в праздничный наряд... Перев. В. Левин 109
Ничтожен стал я... Перев. В. Левин 109
Когда бы все переменилось... Перев. В. Левин 110
Книга Исфандиора. Перев. В. Державин ПО
Абульхасан Кисои Марвази Переводы В. Левина
Роза — дар прекрасный рая 115
Разве я кладу румяна 115
Трехсотсороковой к концу 115
Абулькосим Фирдоуси
Ш ахн а мэ
Похвала разуму. Перев. В. Левин 117
Сказ о Кове-кузнеце. Перев. В. Звягинцева 118
Повесть о Бижане и Маниже. Введение. Перев. В. Левин 124
Золь и Рудоба. Перев. В. Левин 127
Бой Рустама с Ашкабусом. Перев. И. Сельвинский 159
Рустам и Сухраб. Перев. К. Липскеров 162
Книга Исфандиора. Перев. В. Державин 215
Повествование о Кобаде и Маздаке. Перев. К. Липскеров 227
Сатира на султана Махмуда. Перев. И. Сельвинский 231
Афоризмы. Перев. М. Петровых 234
599


Абуали Сине
Четверостишия. Перев. И. Сельвинский 236
Абулькосим Унсури
Мой разум тайною задет... Перев. И. Стрешнева 238
Загадка. Перев. А. Кочетков 239
Ворон соколу сказал... Перев. А. Кочетков 239
Не дивись, что недостойный... Перев. А. Кочетков 239
Когда искусный муж себя познал... Перев. А. Кочетков 240
Абульхасан Фаррухи Переводы А. Кочеткова
Встают облака
Так свежа земля родная 242
Твои все блага, Самарканд 242
О тавре 242
Я сказал 244
Абульнаджм Манучехри Переводы А. Кочеткова
Загадка 245
О хаём! 247
Абунаср Асади
Спор дня и ночи. Перев. В. Левик 249
Носир Хисроу
В порицание святошам. Перев. И. Сельвинский 252
В порицание ростовщикам. Перев. И. Сельвинский 253
В порицание позтам-панегиристам. Перев. И. Сельвинский 254
В порицание царям и власть имущим. Перев. И. Сельвинский 254
Хвала ремесленникам. Перев. И. Сельвинский 255
Хвала земледельцам. Перев. И. Сельвинский 256
Знание. Перев. И. Сельвинский 256
Добродетель. Перев. И. Сельвинский 257
Дружба. Перев. И. Сельвинский 257
Друг и недруг. Перев. И. Сельвинский 258
Двуличие. Перев. А. Адалис 259
Язык. Перев. И. Сельвинский 259
Спор с богом. Перев. А. Адалис 259
О разуме и просвещении. Перев. А. Адалис 261
Вот взмыл орел... Перев. А. Адалис 264
В тени чинары... Перев. А. Адалис 264
Афоризмы. Перев. М. Петровых 265
Фахриддин Гургони
Вис и Рамин (Отрывки). Перев. М. Дьяконов 270
Омар Хайям
Четверостишия 277
№№ 1,2, 6, 8, 9, 10, II, 12, 13, 14, 15, 16, 20, 21, 23, 24, 25, 28, 31, 33, 34, 36, 37, 38, 42, 43, 44, 46, 47, 51, 53, 61, 62, 63, 64, 66 , 69, 70, 71, 73, 78, 79, 84, 85, 86, 89, 90, 92, 95, 102, 106, 109 перев. Л. В.
600


100, 101, 105, 107, 108, ПО, 111, 112, 113 перев. О. Румер №№ 4, 40, 72, 75, 80, 87, 88, 98, 103, 104 перев. И. Сельвинский
Масъуд Саад Салылон
Тюремная песня. Перев. Н. Заболоцкий 294
День, что прожит... Перев. М. Петровых 295
Адиб Собир Термези
Три на три. Перев. А. Адалис 296
Лишь в странствиях... Перев. М. Замаховская 297
Ты к мыслям злым... Перев. М. Замаховская 297
Абульмаджд Саной
Султан Махмуд и старуха. Перев. А. Кочетков 298
Тиран из Обиварда. Перев. А. Кочетков 299
Тебе я отдал сердца пыл... Перев. Т. Стрешнева . . 301
К тебе, о ветер... Перев. А. Кочетков 301
Рубои- и байты. Перев. А. Кочетков 301
Авхадиддин Анвари Переводы А. Кочеткова
Послание другу 303
О придворных поэтах 304
Влюбленный спросил меня 304
Ответ шаху Алоуддину Гуридскому на его приглашение явиться ко двору 305
Четыре есть приметы 306
Вот тебе два дела 306
Джалолиддин Ру ми (иначе — Балхи)
Из «Книги назиданий». Переводы В. Державина
Песня флейты 307
Рассказ о казвинце и цирульнике 308
Рассказ об украденном осле 309
Джоха и мальчик 311
Как четверо поспорили между собой из-за винограда 312
Рассказ о всаднике и спящем 313
Рассказ о садовнике 313
Г аз ели
О вы, рабы прелестных жен!.. Перев. И. Сельвинский 315
Я видел милую мою... Перев. И. Сельвинский 316
Я — живописец... Перев. И. Сельвинский 316
В счастливый миг... Перев. Б. Гуляев 317
Друг, — молвила милая... Перев. В. Звягинцева 317
Открой свой лик... Перев. Б. Гуляев 317
Муслихиддин Саади
Из «Куллиёта» (Отрывки). Перев. К. Линекеров 319
Гулистан (Отрывки). Перев. Е. Бертельс 356
Афоризмы 359
601


Тарджебанд. Перев. В. Потапова 361
Из «Книги касыд»
Не привязывайся сердцем... Перев. В. Державин 366
Из книги «Пестрые касыды»
О родине спроси того... Перев. И. Сельвинский 369
«Не спите!» — рок сказал... Перев. И. Сельвинский 370
Из «Книги благоуханий»
О караванщик, сдержи верблюдов!.. Перев. К. Липскеров 370
Тайну я хотел сберечь... Перев. К. Арсенева 371
Пускай друзья тебя бранят... Перев. К. Арсенева 371
Пусть будет выкупом... Перев. Т. Спендиарова 372
Из «Книги диковин»
Двум опьяненным глазам... Перев. А. Кочетков 373
Я к твоим ногам слагаю... Перев. Т. Стрешнева 373
Дыханье робкое любви... Перев. Т. Стрешнева 374
Из «Книги завершений»
Бранишь, оскорбляешь меня?... Перев. А. Кочетков 374
Рубои и байты. Перев. А. Кочетков 375
Амир Хисров Дехлеви Переводы О. Румера
Наставление воину 376
Назидание сыну 376
Убайд Зокони Переводы В. Звягинцевой
Кот и мыши 378
Спасенья на земле 383
У моря скорби 384
Встречать зарю 384
Время настало 385
Камоль Худжанди
Друг сказал... Перев. В. Звягинцева 386
Тропою мужества, друзья... Перев. А. Адалис 387
Эта шумная улица... Перев. И. Сельвинский 387
Ливень цветы оросил... Перев. В. Звягинцева 388
Где солнце дневное проходит... Перев. А. Адалис 388
Мне кипарис высокий — друг... Перев. А. Адалис 389
Я спросил... Перев. В. Звягинцева 389
О, беспокойство снова и снова!.. Перев. А. Адалис 390
Кровь из очей струится... Перев. А. Адалис 390
Как сердца священный сосуд разбить... Перев. А. Адалис 390
Шамсиддин Мухаммад Хафиз
Песня! Брызнуть будь готова... Перев. К■ Липскеров 392
Ветер, нежный, окрыленный... Перев. А. Фет 392
Ты, чье сердце — гранит... Перев. А. Кочетков 393
Аромат ее крова... Перев. К. Липскеров 393
Дам тюрчанке из Шираза... Перев. К. Липскеров 394
602


Уж не мимо ли подруги... Перев. Т. Спендиарова 394
Свершая утром намаз... Перев. А. Кочетков 395
Одиночество мое!.. Перев. И. Сельвинский 395
Лекарю часто нес я моленья... Перев. К. Липскеров 396
Блеск твой... Перев. В. Звягинцева 396
Расцветшей розе... Перев. И. Сельвинский 397
Венценосцы — рабы твоих томных очей... Перев. В. Звягинцева 397
Обо мне ты ей все, ветерок, расскажи!... Перев. К. Липскеров 397
Душа — лишь сосуд... Перев. В. Звягинцева 398
Ушла любимая моя... Перев. И. Сельвинский 398
Томлюсь по сладостным устам... Перев. В. Звягинцева 399
Дни весны наступили... Перев. К. Липскеров 399
День отрадных встреч... Перев' К. Липскеров 399
В царство розы и вина... Перев. А. Фет 400
Мне вечор музыкант... Перев. К. Липскеров 400
Долго ль пиршества нам править... Перев. К- Липскеров 401
На сердце роза... Перев. Т. Спендиарова 401
Нет, я не циник, мухтасиб... Перев. И. Сельвинский 402
Аллах назначил долю мне... Перев. К■ Липскеров 403
Нет! Подобных мне безумцев... Перев. К. Липскеров 403
В дни, когда наш луг покрыт... Перев. А. Кочетков 404
Вероломство осенило каждый дом... Перев. А. Кочетков 404
Уйди, аскет!.. Перев. И. Сельвинский 405
Взгляни: как праздничный стол... Перев. А. Кочетков 406
Где правоверных путь... Перев. К. Липскеров 406
Страсть бесконечна... Перев. К. Липскеров 407
Коль туда, куда стремлюсь... Перев. А. Кочетков 407
Кому удел не тлетворный... Перев. К. Липскеров 407
К этой двери искать... Перев. Б. Гуляев 408
Полна тоски, пылает грудь... Перев. К■ Липскеров 409
Верь, Юсуф вернется... Перев. К. Липскеров 409
Носир Бухарой Переводы В. Звягинцевой
Беседа с другом на пиру 411
И малого врага ничтожным не считай 411
ЗДани достоинство свое 412
Абдуррахмон Джами
Бахористон (Отрывки). Перев. К■ Чайкин. Стихи — перев. М. Козмичов 413
Из книги «Подарки праведникам»
Два сокола. Перев. И. Сельвинский 419
О том, как ворон влюбился в куропатку, забыл свои повадки и не мог к ним
вернуться. Перев. М. Дьяконов 419
О двух людях, которые бранились. Перев. М. Дьяконов 420
Из книги «Четки благородных»
О вражде между невольником и женой правителя Мерва, о том, как невольник научил клеветать двух попугаев, а также о том, что из этого вышло. Перев.
А. Адалис 421
603


Рассказ о птице, питавшейся рыбой и сумевшей поймать простодушную.
Перев. А. Адалис 423
Из книги «Золотая цепь»
Дал ходжа супруге мясо на обед... Перев. Я. Липскеров 424
Ходжа Исмат Бухорои Переводы В. Потаповой
Раз пришел я к Сулейману 426
Если душа от рожденья 427
Разум спросил я 427
Нуриддин Хилоли
Переводы К- Липскерова
Лишь приподнимешься 428
Ах, дружна, моя подруга 429
Все, влюбленные в красавиц 429
О луна! Сегодня праздник 430
Как недуг любви осилить? 430
Когда моя любимая 431
Мулла Абдуррахмон Мушфики
Кравчий-утро... Перев. А. Кочетков 432
Кататься вздумала осень... Перев. А. Кочетков 433
Сестра, отец наш опочил... Перев. Т. Стрешнева 434
Миробид Саидо Насафи
Небеса вдалеке... Перев. И. Сельвинский 435
Удел болтливого... Перев. А. Адалис 436
Рано с пира уйти... Перев. А. Адалис 436
Мечом ты ловко рассекла... Перев. А. Адалис 436
В груди у меня соловей...Перев. А. Адалис 437
Я — ветер!.. Перев. А. Адалис 438
Скиталец я... Перев. А. Адалис 439
Пришла весна... Перев. А. Адалис 439
С людьми сановитыми... Перев. И. Сельвинский 440
Касыда живописцу. Перев. А. Адалис 440
Касыда хлебопеку. Перев. А. Адалис 442
Слово о тварях. Перев. Н. Заболоцкий 443
Зебуннисо (Махфи)
Идола вмиг позабудет брахман... Перев. И. Сельвинский 455
Шел караван моих дней... Перев. А. Адалис 455
Когда рубины губ твоих... Перев. Н. Познанская 456
К чему, к чему мои глаза... Перев. И. Сельвинский 456
Мирзо Абдулькодыр Бедиль
Комдэ и Модан. Перев. И. Сельвинский 458
Как драгоценный слиток золотой... Перев. Л. Озеров 473
Виденье видел я вчера... Перев. И. Сельвинский 474
Изречения. Перев. И. Сельвинский 474
604


Джунайдулло Хозын Переводы А. Адалис
И райское мне древо ни к чему 476
Я разве дичь убитая? 476
Ахмад Махдум Дониш (Калла)
Переводы И. Сельвинского
Во славу Санкт-Петербурга 478
Мне говорил один мудрец 478
Аделине Патти 479
Шамсиддин Махдум Шохин
Из предисловия к книге «Подарок друзьям». Перев. И. Сельвинский . . .... 480
Нет худшего «порока» в наше время... Перев. И. Сельвинский 481
Никто из мудрецов... Перев. И. Сельвинский 482
Опадут шипы разлуки... Перев. И. Сельвинский 482
Вчера пришла ко мне, смеясь... Перев. Н. Павлович 482
Я самоцветы слов собрал... Перев. Н. Павлович 483
Пускай навеки я в кольцо... Перев. Н. Павлович 484
Красавица, от глаз твоих... Перев. Т. Стрешнева 484
Ты наши жизни в плен берешь... Перев. Т. Стрешнева 485
Абдулькодыр Савдо Переводы В. Звягинцевой
О сердце, видело ты толк от упований? 486
О снеди 487
О блюдах 487
Говорю: стала жизнь моя 488
Чья воля движет на земле 489
Соми Бустони
Не ласков небосвод... Перев. Т. Спендиарова 491
С тех пор как зодчим возведен... Перев. В. Левик 492
Ташходжа Асири
Что такое человечность? Перев. И. Сельвинский 493
СОВЕТСКАЯ ПОЭЗИЯ
Садриддин Айни
Марш свободы. Перев. И. Сельвинский 495
Во славу Октября. Перев. И. Сельвинский 496
На смерть моего брата Ходжи Сироджиддина. Перев. Б. Лапин и 3. Хацревин . . 496 К сорокалетию литературной деятельности Максима Горького. Перев. М. Торловский 497
Пушкин. Перев. Ц. Баку 497
Привет! Перев. 17. Антокольский ’ 499
Мирзо Турсун-заде
Гиссарская долина. Перев. И. Сельвинский 500
Сокровищница песен. Перев. А. Адалис 501
Орел. Перев. В. Левик 503
605


Стихи об Индии
Индийская баллада. Перед. В. Державин 503
Западный гость. Перед. В. Державин 506
Ганг. Перед. В. Державин 509
Тара-Чандри. Перед. В. Державин 510
Висячий сад. Перед. В. Державин 513
Поднимаются д памяти... Перед. В. Державин . 514
Шляпа профессора Ахдледиани. Перед. С. Липкин 517
Путешестденник по Индостану. Перед. С. Липкин 520
Таджмагал. Перед. С. Липкин 522
Мой тост. Перед. С. Липкин 525
Дде дороги. Перед. С. Липкин 527
Дна платка. Перед. Н. Тихонов . . ■ 529
Песня о мире. Перед. С. Липкин 531
Абулькосим Лахути
Годами в поисках прадды... Перед. С. Липкин 533
Этот холм с подалидшимся кедром... Перед. Б. Лапин и 3. Хацревин 534
Шейх сказал... Перед. Б. Лапин и 3. Хацревин 534
Смерть редолюционера. Перед. С. Липкин 535
Три капли. Перед. О. Румер 537
Мост через Вахш. Перед. Ц. Бану 538
Мне д душу проникают... Перед. С. Шервинский 539
На берегу Днепра. Перед. Ц. Бану 539
Падлу Тычине. Перед. Ц. Бану 540
Неугасимое пламя. Перед. В. Левик 540
Любимая, настало дремя... Перев. В. Левик 541
Спутники. Перев. Т. Спендиарова 541
Таня. Перев. А. Ойслендер 543
Таджичка. Перев. Т. Спендиарова 544
Старики ленинабадцы. Перев. Т. Стрешнева 545
Пайрав Сулаймони
Перо мое. Перев. М. Замаховская 546
Ударнику. Перев. М. Тарловский 547
Весна Таджикистана и пастушья песнь. Перев. И. Сельвинский 547
Весенний ветерок. Перев. Т. Стрешнева 548
Мухаммаджон Рахими
Воинству славы. Перев. В. Державин 549
Сталинская весна. Перев. Б. Гуляев 551
Девушке. Перев. Н. Познанская 551
В новогоднюю ночь. Перев. С. Липкин 552
Абдусалом Дехоти
Матери-родине. Перев. В. Щепотев 554
Послание счастья. Перев. В. Щепотев 555
Четверостишия. Перев. А. Ойслендер 555
Письмо с фронта. Перев. В. Щепотев 556
О тех, кто глумится над именем Фирдоуси. Перев. С. Липкин 557
606


Мирсаид Миришкар
Золотой кишлак (Из поэмы). Перев. А. Адалис 558
В гостях. Перев. С. Липкин 562
Орел. Перев. С. Липкин 563
Чей ответ лучше? Перев. С. Липкин ; 564
Джонсон-турист. Перев. С. Гудзенко 567
Голос народа. Перев. В. Кириллов 568
Хабиб Юсуфи
Родине. Перев. М. Замаховская 569
Нет, ты не та красавица... Перев. И. Селъвинский 569
Тучи. Перев. И. Селъвинский 570
Настало время! Перев. В. Левик 571
Мухиддин Амин-заде
Привет тебе, Москва1 Перев. В. Любин 572
Слово комсомола. Перев. В. Любин 573
Девушке-колхознице. Перев. А. Адалис 574
Урожай собери! Перев. С. Липкин 574
Розия Озод
Наш цветник. Перев. А. Кочетков 576
Я еду. Перев. А. Кочетков 577
С каждым днем. Перев. А. Кочетков 577
Счастливая страна. Перев. С. Липкин 578
Комментарии. И. Брагинский 579
Словарь. И. Брагинский 585


Художник И. Бекетов
Литературная редакция антологии В. Левина и К■ Липскерова
Редакторы
А. Деев и Л, Юдиевич
Художественный редактор И, Мухин
Технический редактор Д. Ермоленко
Корректор А. Саб адат *
Сдано в набор 8/\ПП 1949 г. Подписано к печати 28/111 1951 г. А 00241. Бумага 82ХЮ81 Ле* 19 бум. л. — 62,32 печ. л.+З вкл. 38,106 уч.-авт. л. Тираж 10 000.
Заказ № 224. Цена 24 р.
*
Набрано в Первой Образцовой типографии имени А. А- Жданова Главполиграфиздата при Совете Министров СССР. Москва, Валовая, 28.
Отпечатано 3-й типографией «Красный пролетарий» Главполиграфиздата при Совете Министров СССР. Москва, Краснопролетарская, 16.


Стр.
Строка
4
8 сн.
7
1 сн.
102
2 св.
369
9 св.
480
11 св. (справа)
580
1 сн.
СПИСОК ОПЕЧАТОК
Напечатано
чистой расы и таджикские Но зубы — то светочи были мои золотые дни.
О родине И ероломство
Зулейх
Следует
«чистой расы» таджикские Не зубы — то светочи были в мои золотые дни.
О роднике И вероломство.
Зулейхе
Антология Таджикской поэзии.