. -АИ&1УЯ

НАТАЛИЯ
МЕДВЕДЕВА
В СТРАНЕ ЧУДЕС
МОСКВА«ВАГРИУС»1999
УДК 840'32
БЕК 84Р7
М 42
Дизайн Евгения Вельчинекого
Охраняется законом РФ
ОБ АВТОРСКОМ ПРАВЕ.
Воспроизведение
ВСЕЙ КНИГИ
ИЛИ ЛЮБОЙ ЕЕ’ ЧАСТИ
ЗАПРЕЩАЕТСЯ
БЕЗ ПИСЬМЕННОГО
РАЗРЕШЕНИЯ ИЗДАТЕЛЯ
Любые попытки
НАРУШЕНИЯ ЗАКОНА
БУДУТ ПРЕСЛЕДОВАТЬСЯ
В СУДЕБНОМ ПОРЯДКЕ.
ISBN Б-264-00078-6
© Издательство •ВАГРИУС», 1999
© Н-Медведева, автор, 1999
Содержание
Любовь с алкоголем 7
В стране чудес 221
Жизнь в ноу-фьючер 325
ЛЮБОВЬ
С АЛКОГОЛЕМ

Пролог
Первый раз ей надели наручники в день похорон
Брежнева. И впервые она тогда узнала, чем больше
пытаешься высвободиться из них, тем сильнее ста-
новится их хватка. Какой-то в них механизм был,
сжимающий запястья, так что лучше и не дергать-
ся...
Чудовищно напившись в баре русского ресторана
на Сансете, скуластая девушка из Белграда рвалась к
рулю своей «заплатанной» — не полностью перекра-
шенной — машины. «Слава! — кричал ей тоже в дос-
ку пьяный русский приятель (Слава, это от Слави-
ца). — Ну его в баню, пошли обратно, попросим Ми-
лоша нас отвезти...» Эти славяне, они не хотели ин-
тегрировать в Америку, становиться американцами.
Нет! Они все время перлись в русские, польские, юго-
славские бары, магазины и ресторанчики. Они, мо-
жет, ненавидели друг друга — Славица так точно это-
го Милоша, скрипака бледного и польского, терпеть
не могла, — но получалось, что и жить они друг без
друга не могли. Получалось — дай мне моего любимо-
го врага! Они перлись в этот русский ресторан Миш-
ка — то есть он назывался «Миша», но так как к хо-
зяину серьезно не относились, он там сам так напи-
вался, что засыпал под столом, а днем, на ланч, при-
ходила его жена и находила под столом не только
Мишу, но и женские трусы! а вот чьи, Миша не по-
9
мнил — так вот они в баре у Миши напивались, руга-
лись или обнимались, привлекая ко всем этим славян-
ским страстям и американских своих друзей. Получа-
лось даже наоборот — американцы русели, узнавали
нюансы и тайны славянской души.
Лос-Анджелесский бульвар уже был в ночи. Ок-
тябрьский ветер теребил макушки пальм и шуршал
разноцветными флажками стоянки продажи Фордов,
рядом с Мишкой. А в Москве попы хоронили Брежне-
ва. Похороны транслировали напрямую, в Москве еще
было утро. И в Москве было холодно. Арафат в паль-
то, Индира Ганди в пальто поверх сари, Вилли Брант
в пальто... Славица тогда вспомнила похороны Тито.
Поезд с его с телом везли через всю страну. Вся Юго-
славия была в трауре. И тот же Вилли Брант был на
похоронах. Чуть не упал в обморок, его шатнуло, ког-
да он, постояв перед гробом с телом Тито, прощаясь,
стал отходить, лицо закрыл руками. Может, вспомнил
что-то. А, все они знали друг друга, и не только так,
как вот по ТиВи показывают. Всегда забывается, что
они тоже люди, всегда этот человеческий фактор за-
бывается. Они там, может, щипали друг друга за
бока, а? А когда переводчика рядом не было, так на
руках часто объяснялись, и гоготали, небось, над са-
мими собой. Да разве не загогочешь — наша ракета,
пиу-пиу! бах! Вилли, так что вы нам ням-ням, а? Мо-
жет, так Брежнев и говорил...
А американцы за баром у Мишки — там был этот
виолончелист Дани, приятель Милоша, вот уже год
объясняющийся Славице в любви, еще какой-то тип,
похожий на шофера дальнего следования, не дурак
поддать, ну, там еще кто-то, неважно — так они были
просто потрясены присутствием попов. Как это, мол,
так, в атеистической стране, где религия запрещена...
«Вы хуже детей! — кричала им Славица. — Вы вери-
те вашей сиаэешной пропаганде, как дети!» Эта аме-
10
риканская черта детской наивной доверчивости уми-
ляла, но когда к ней приплюсовывалась такая же по-
детски непоколебимая уверенность в своей правоте,
это становилось мировым злом, которое миру еще
предстояло перенести. А уроки истории... Ну, кто же
учил уроки?
Потом Славица стала обнажать грудь. Почему? Ну,
видимо, из эпатажа. Из-за четырех — или к тому мо-
менту уже шести? — коньяков, а до этого было пиво
и потом вино... И, конечно, дабы пригвоздить Мишку
к позорному столбу — вот, мол, Мишаня, ты давно
хотел меня выебать и вот, я тебе показываю свои гру-
ди и все равно ты можешь только на них глазеть, а
попробуешь прикоснуться, получишь в морду и так
далее и тому подобное, видимо. В общем, любимый
мой враг, получи поцелуй Иуды.
Русский ее приятель Володька — пианист, круто
сидящий на входящем тогда в моду «крэке»*, а когда
не было, то на водке — сыграл «Тамо далёко». Это
как для армян, если они присутствовали, всегда ис-
полняли «Царикне» или «Гарум-гарум гарунэ», или
«Ой серум-серум...» — деревенские песни, в общем-
то. Ой, для русских всегда играли «Калинку-малин-
ку». Собственно, Славица ничего против «Тамо далё-
ко» не имела, только уж так она была заигранна...
«Шано душо» была красивой песней-танцем, а Володь-
ка все никак не мог выучить... Что-то от «Сиртаки»
было в этом танце, в медленной его части. Опьяненное
какое-то самозабвение.
Они вышли из ресторана и Славица, полная уве-
ренности пьяного человека, потащила Володьку к сво-
ей машине: «Я тебя подвезу! Что ты, не волнуйся! По-
шли!» Ну, они дошли кое-как до ее машины и сели.
*«Крэк» — дешевый наркотик на базе кокаина, но с добавле-
нием всевозможных «подозрительных» субстанций, отличающий-
ся суперлегкой «аддикцней» к нему.
11
На газон у какого-то дома. Покурить. Володька все
плевался и качал головой: «Надо же, помер Бреж-
нев... Уже казалось, что он навечно, что так всегда он
и будет, и поэтому даже уже и не думалось, а что бу-
дет после него. Так всегда и будет, думалось... А те-
перь кто будет, что будет?» Потом они все-таки усе-
лись в машину, и Славица с горем пополам попала
ключей в зажигание, конечно же, перекрутив ключ,
скрежет и всякие кошмарные звуки раздались. И тут
же к ним приплюсовался коротенький, но вполне яс-
ный вой полицейской сирены.
У нее хватило ума не агрессивничать, а тихо и не-
жно объяснить склонившемуся над опущенным окном
полицейскому, что, вот, мол, у приятеля машина сло-
малась... Ее не стали просить считать до ста и обрат-
но, а просто-напросто сказали оставить машину и до-
бираться до дома пешком. Они вышли с Володькой из
машины. Славица заперла ее и медленно они пошли
обратно на Сансет...
— Да что ты боишься?! На кой мы им нужны? Они
уже давно уехали! — кричала она Володьке.
Они стояли как раз у стоянки Фордов и флажки
шелестели над ними, переливаясь, как новогодняя де-
корация. Снова они пошли к машине и снова она
включала зажигание... и снова раздалась сирена поли-
цейской машины. Но на этот раз не одной. Улицу буд-
то перекрыли. Со всех сторон светили полицейские
жирофары. Может, славян приняли за террористов, во
всяком случае не меньше трех машин различил Во-
лодька. Во всех них работали рации и получалось,
как в фильме. Славица, видимо, себя тоже вообразила
актрисой в роли частного детектива Майка Хамме-
ра — стала сопротивляться, возникать не по делу.
Ну, ей и надели наручники, гуманно не забыв сказать
о ее правах. А Володьку оставили на тротуаре. Он ус-
пел, правда, спросить, в какое ее отделение повезут.
12
Ну, чтобы утречком подъехать за сестрой-славянкой,
выкупить.
Вот тогда, на заднем сидении машины полиции,
она и почувствовала — впервые за всю свою амери-
канскую жизнь! — как эти браслетики впиваются в
кисти рук. Руки были сзади и от этого борта пиджака
раскрывались, а под пиджаком у нее ничего не было,
поэтому так легко было Мишке груди свои показы-
вать. Но полицейским она вовсе не хотела показывать
свои груди, полицию ей не хотелось эпатировать. Уже
не хотелось.
Ее заставили четыре раза дуть в трубочку этого
проклятого изобретения, этого аппарата под названи-
ем «Пьянству бой!» Его, конечно, надуть было невоз-
можно. Да, этот каламбур надуть — обмануть здесь не
уместен. Потому что, как она ни старалась задержи-
вать дыхание, он реагировал на малейшее. В общем,
показались циферки в окошечке, поменялись несколь-
ко раз, но остановились все-таки на достаточной для
ареста единице. 0,45 промилле, что ли. То есть, ей
все-таки удалось обмануть аппаратик, потому что в
ней было куда больше алкоголя.
Она еле уговорила разрешить оставить ей брошь на
пиджаке. Все же вещи забирают, составляют список,
не дай бег что-то с собой в камеру пронесешь, а тем
более острое, колкое... А эта брошь, она как раз была
заколота на груди и держала борта пиджака вместе,
чтобы груди не высовывались. Впрочем, они уже и не
высунулись бы, она уже была без наручников и обеи-
ми руками уже держалась за борта пиджака — не дай
бог этим полицейским в голову придет, что она их пы-
тается соблазнить, то есть коррумпировать. Вообще,
засудят за блядство, проституцию и еще черт знает
что. Да, вот она вроде была пьяная, но все это голова
ее, мозги проспиртованные, соображали все-таки. Ви-
димо, это была реакция организма на опасность. То
13
есть он, организм, протрезвел слегка, почувствовав уг-
розу. Боролся за выживаемость, за самосохранение.
Ей всучили какой-то поролоновый матрасик и по-
пону. Ну да, такую накидку, как для лошадей. Соб-
ственно, с лошадьми это покрывало ничего общего не
имело. Но она как раз на прошлой неделе ходила с
тем же Володькой, и еще с ними ходил Петро, юго-
слав, как и она, на фестиваль советских фильмов, и
там, среди множества современного дерьма, показали
старый потрясный фильм «Веселые ребята». Ну и Лю-
бовь Орлова, эта русская Марлен Дитрих, в конце
фильма, как раз кутается в такое вот покрывало-попо-
ну, снятую с лошади, везущей похоронную карету, что
ли. А Петро все говорил, что русские воры, все, мол,
украли с Голливуда того времени. Славица не согла-
шалась — ей казалось, что довоенная эстетика просто
была универсальной. Символы, объекты красоты или
уродства были куда более интернациональны, как и
ценности, как и понятия о добре и зле. Все было про-
ще, даже простее, наивней где-то и, может, не так
интеллектуально, но, видимо, честнее и ближе к об-
щечеловеческому, земному.
В камере, куда ее отвели, уже спали трое. Какая-
то пожилая баба, пьяная и что-то бормочущая. Во сне,
что ли, разговаривала. А на каком-то возвышении ле-
жали две девки-лесбиянки. «Ха! — подумала еще ску-
ластая девушка, — их даже не разъединили...» Она
положила свой матрасик на пол и легла, укрывшись
попоной — голова к решетке. Это чтобы ближе себя
чувствовать к свободе, к закону и, следовательно, к
защите — если что произойдет, она сразу схватиться
сможет за решетку, орать будет уже у решетки... Лес-
биянки что-то там обсуждали и время от времени ме-
нялись местами, перелезая друг через друга и в сумер-
ках камеры — лампочки горели в проходе, тусклые,
видимо, специально для ночи — белели трусы одной.
14
В половине восьмого утра ее освободили. За ней
приехал Володька на машине Петро. Сам Петро уже
был на работе, уже «пахал», как смеялся Володька, в
авторемонтной мастерской. А Славица с русским собу-
тыльником отправилась первым делом в супермаркет.
За пивом! Вот они, уроки... Ну, можно сказать, что
это был ее первый арест, так что с первого раза, мол,
ие научаешься. Но потом был второй и после него
было пиво. Ну и после третьего будет. Это уже при-
вычкой стало, от которой скуластая девушка и не ду-
мала избавляться. Правда, все уже не так весело
было.
Первая часть
1
У входа в галерею прохаживался Алэн Берлинер.
Фотограф. Снимать было некого — ни одной амери-
канской знаменитости не появилось. Даже похожего на
знаменитость — людей с особенным «блеском звезд»,
которых вы не узнаёте, но уверенно думаете, что виде-
ли по ТиВи, в журнале, в фильме... За исключением
скуластой девушки, вышедшей из подъехавшего Мер-
седеса — Берлинер отщелкал кадров пять на нее.
В основном приглашенные на вернисаж — Берлинер
все никак не мог выговорить фамилию художника —
появлялись из-за угла, из соседних улочек, несколько
женщин перебежали Ла Сиенегу, оставив машину на-
против галереи, у ресторана «Оранжери». Парни мек-
сиканцы, в коротеньких оранжевых курточках, похло-
пывали фосфорными зазывалками в паркинг о бедра и
стояли без дела.
Люди с местного — 9 канала — ТиВи засняли для
последних новостей не художника, а армянина, задум-
чиво глядящего на холст из Санкт-Петербургской серии
«Девочка на катке». Теперь у холста стояла заснятая
Берлинером. К ней все время подходили прибывающие
в галерею — кто-то просто здоровался, кто-то приносил
стаканчик с шампанским. Высоченный седой старик с
перхотью по плечам и лоснящимися локтями таксидо
попыхивал трубкой и говорил ей на ухо. Немного, впро-
чем, наклоняясь — девушка была высокой. Она смея-
16
лась, приподнимая плечи в накинутой на них норковой
пелерине. Волосы у девушки были такого же цвета, что
и мех. Наблюдающий за ней из противоположного угла
парень подумал, что и глаза у девушки, наверняка, как
у норки. Хотя, он никогда не видел живой.
Он все хотел подойти к девушке, но не знал, что
сказать, чтобы не быть еще одним из подходящих. Он
уже стоял совсем рядом и мог слышать ее — по-рус-
ски, с еле улавливаемым акцентом, она рассказывала
седому, что когда была маленькой, бабушка водила ее
в парк, в центре Белграда, на фигурное катание. Но у
нее были хоккейные коньки ее старшего брата и она
очень стеснялась. Так что бабушка сшила специальные
чехлы для коньков. Из белых шерстяных носков с пу-
говками сзади. И она очень хорошо каталась на конь-
ках — «Бабушка! Бабушка, смотри!» — кричала она
мерзнущей под огромным деревом, посередине катка,
бабушке в валенках и в шапке с опущенными ушами.
Но, видимо, уже тогда у нее была плохая координация
и она часто падала, даже разбила себе подбородок. Де-
вушка закинула голову назад — волосы совсем сли-
лись с мехом. Парень не увидел шрама, но заметил го-
лубую вену на ее шее. Ему даже показалось, что он ви-
дит, как она пульсирует. Он подошел — девушка уже
опустила, голову и пила шампанское — и спросил на
своем смешном русском, говорит ли она по-русски.
— Неужели кто-нибудь здесь не говорит?! Покажи-
те мне! Пожалуйста!
Она громко засмеялась. Глядя прямо в лицо парню.
Он подумал, что она уже опьянела и он должен вос-
пользоваться этим. Пригласить ее куда-нибудь. Увести
отсюда. От всех этих русских, так вот, запросто, к ней
подходящих.
— Вам нравятся работы Шемякина? — спросил он
уже по-английски. Обрадованно перейдя на английс-
кий.
17
— Да, нравятся. И сапоги его тоже мне нравятся.
Шемякин стоял с армянином, заснятым ТиВи. Ху-
дожник — виновник торжества — был весь затянут в
черную лайковую кожу. Черная оправа крупных оч-
ков, казалось, тоже была кожаной.
— Если бы в тридцатые годы Коти выпустил свой
одеколон «О де куир» Шемякин первым бы его «но-
сил»... Как вас зовут?
— Вильям Даглас... Билл. А вас? — он зажег
спичку, забрав коробок из ее рук. Она взяла его за за-
пястье и приблизила спичку к самой сигарете.
— Мое имя... — выдохнула она дым первой затяж-
ки, — пусть будет очень русским... Маша Петрова!
— О, милая! Вам совсем не идет. Правда, ваше на-
стоящее имя вам тоже не подходит. Славица! Вы пред-
ставляете? — сказал седой Вильяму. — Вы ие «слави-
те», а все низвергаете! — добавил он и выпустил клуб
дыма.
Девушка отмахнула дым рукой, выскользнувшей
из-под норки, из янтарного плиссированного рукава
блузы.
— Почему бы нам не выпить, Даглас? Пожалуйста,
принесите. Не хочется идти в тот угол, со всеми этими
людьми, готовыми целовать хозяина галереи неизвест-
но за что.
Вильям Даглас, Билл, пошел.
Шампанское и пластиковые стаканчики стояли на
приемном бюро галереи. За ним распоряжалась девуш-
ка в слишком летнем платье. Тощие руки торчали из
коротких рукавов. Он сказал — два, она в свою оче-
редь попросила его приглашение. Приглашение он от-
дал кому-то при входе и вообще ему не понравилась ни
эта «летняя» девушка, ни ее вопрос. Он сделал вид, что
не знает ничего больше по-русски и отвернулся. Юго-
славка уже пила шампанское, стоя с армянином и Ше-
мякиным, который только что освободился от стару-
18
шек в белых сатиновых палантинах, пожелтевших со
времен революции. Говорили они на таком же старом,
как и палантины, русском.
Подошел Нахамкин — владелец галереи — полный
и лысый, и извинившись, сам налил шампанское Виль-
яму. Он шепотом сказал «летней» девушке — та ока-
залась американкой, — что она не должна спрашивать
приглашений у американцев, а лучше пусть следит,
чтобы русские приглашенные не очень часто подходи-
ли за стаканчиками. Этих приглашенных было уже до-
вольно много. Тем более, что все они приводили «дру-
га» и приходили на час позже — знал по опыту посе-
щений русских мероприятий Вильям Даглас.
Это были в основном упитанные мужчины с чуть
опухшими липами, в костюмах и галстуках. Некото-
рые с маленькими дурацкими сумочками, как италь-
янцы — для ключей, портмоне, еще чего-то. Здорова-
ющиеся за руку и тут же направляющиеся к столу за
шампанским. Мощный парень в узковатом костюме, с
яркими губами остановился около Славицы, но она от-
вернулась к «Девочке на катке».
Вильям подошел к ней, протянул стаканчик, и она
вставила его в свой, уже пустой.
— Я вижу, вы почти всех здесь знаете, — Вильяму
не понравился яркогубый парень»
•— О,'да! Ха, к сожалению. Могу представить. Заоч-
но. Вон тот, здоровый, с дамским ртом, мой бывший
любовник. Тощенький, так близко разглядывающий
картину, художник Следков. Тоже мой бывший. Расто-
пыривающий пальцы, да-да, рядом со здоровым —
мой бывший муж. А за столом, выдающая шампан-
ское, Барбара, его бывшая любовница. Может, и насто-
ящая. Ее подруга, та, что в кимоно, и она принимают
активное участие в жизни бывших граждан восточной
Европы. Спят с мужской половиной. Они даже русский
подучили. Кстати, это они помогли Нахам кину органи-
19
зовать этот первый вернисаж в Лос-Анджелесе. То
есть — пригласили фотографа, местное ТиВи... Статью
сами, наверное, напишут... Я не могу уйти, приехала
на машине знакомых... Вы что-то сказали?
Вильям не сказал ничего. Но после вопроса, задан-
ного тоном явно ожидающим, спросил:
— Вы бы хотели уйти? У меня есть машина. Мо-
жем пойти поесть, если хотите... Вы любите суши?
Скуластая девушка в два глотка допила шампан-
ское и сунула в руку Вильяма стаканы.
— Кто-нибудь в Эл.Эй. не любит?! Извини за агрес-
сивность. Я действительно люблю и знаю потрясающее
место. Я выйду тихонько и буду ждать на углу, по
правую руку от галереи. О’кей?
И она пошла в сторону дверей. Он видел, как она
остановилась рядом с армянином, потом протолкалась
сквозь старушек и встала перед яркогубым парнем. Он
что-то сказал ей, она ответила, и парень взял ее за пле-
чо. Она вывернулась, оставив у него в руке норку.
Блузка вздрогнула и плиссированный рукав совершил
глиссе с приподнятой руки — она ударила его куда-то
между подбородком и плечом. Он отдал ей норку, и она
вышла.
Вильям Даглас в свою очередь сунул стаканчики
старушке, сказавшей «сударь милостивый», и быстро
пробрался к выходу.
Он взял машину из паркинга и проехал блок по Ла
Сиенеге, до угла. Ее не было, и он свернул — на Роз-
вуд. Югославка шла на несколько ярдов впереди. Слег-
ка балансируя. Вильям медленно подъехал и, остано-
вившись, распахнул дверцу с ее стороны. Он думал,
что она плачет. Но она не плакала; села в машину, ска-
зав «спасибо», и хлопнула дверцей.
— Поедем отсюда. Эти люди не меняются. Раз ты
позволишь при них... расслабиться, они моментально и
навсегда записывают тебя в свои. Они не отделяют час-
20
тную жизнь от публичной. Может, потому что и та, и
другая у них недоразвиты...
2
Настоящий суши-бар, как сказала она, «не для по-
зеров», находился почти в даунтауне, на Первой ули-
це, переходящей в Беверли бульвар.
Входя в «Хамаёши», казалось, что входишь в пред-
банник. Температура резко отличалась от уличной
(хотя, и зимой в Лос-Анджелесе пар не шел изо рта...),
эта теплота, смешанная с тонким запахом еды, сразу
облепляла лицо. Особенно глаза. Они будто ояпонива-
лись.
Бар был занят шумными и чем больше выпивающи-
ми, тем шумнее, японцами, забывшими о заповедях са-
мураев, и пару посадили в заднюю залу. Они все равно
могли слышать команды по-японски — «хай! си ма са!
орегато! хай!» — и музыку с вечным соло сентимен-
тального саксофона.
Она сняла норку и бросила на соседний, пустой, по-
лукруг дивана. Вильяму нравилась эта ее блузка. Она
будто вторая кожа вторила движениям чуть приподни-
мающейся от дыхания груди. Девушка делала большие
кругЛые взмахи — янтарное шампанское ткани лилось
вниз по руке, — убирая со лба волосы. Она выпила
одну за другой две маленькие чашечки сакэ.
— Каким образом ты там оказался, Даглас?
Он не знал еще, нравится ли ему ее манера назы-
вать его по фамилии. Но ему было куда лучше здесь, с
ней вдвоем.
— Я слежу за всевозможными русскими мероприя-
тиями в городе... А что, ты тоже там была...
— Ох, это моя болезнь, если хочешь. Каждый раз я
надеюсь, что будет что-то новое, другое... Глупо. На
21
здоровье! — она приподняла высокий стакан с пи-
вом. — Откуда ты знаешь русский?
Маленькая японка принесла им дощечку с сашими.
— Я могу сказать, что русский для меня тоже что-
то вроде ахиллесовой пяты. Мой отец родился в Рос-
сии.
Смешивая горчицу с соевым соусом и облизывая па-
лочки, югославская девушка поглядывала на Вильяма.
«Он вполне может быть славянином — со своими ши-
рокими скулами, с широко расставленными глаза-
ми...» Он был светлым, и темно-зеленый свитер с чуть
преувеличенными плечами очень шел ему, подчерки-
вая зелень глаз. Славица улыбалась, приподняв левую
бровь — «Одето ли у него что-нибудь под свитером?»
Две острые косточки ключиц виднелись над воротом.
Она откинулась на спинку дивана, все так же играя па-
лочками. У нее был странный маникюр — длинные
ногти были покрашены перламутрово-синим лаком
только посередине.
— Ты родился в Америке?.. Зачем тебе быть рус-
ским? В России все не хотят быть русскими или меч-
тают о родственнике заграницей. Русский эмигрант,
русский язык... на котором нечего читать в современ-
ной литературе. А классиков ты наверняка читал по-
английски. А?
Вильям сделал вид, что не заметил ее насмешливос-
ти.
— Говорить по-русски для меня вроде долга перед
отцом. Ну и вроде последней связи с ним. Он сам сто-
процентный американец, но никогда не забывает свои
корни и очень сентиментален по этому поводу. И... так
как моя мать с ним развелась, чего я никогда не одоб-
рял, я поддерживаю его присутствие тем, что говорю
по-русски. Ух, длинная речь...
— Ничего. Но твоя мать... она, должно быть, не
очень довольна?
22
— Она недовольна... она нервная. Она сама никогда
не одобряла свой развод... Хотя ее муж, мой отчим,
классный мужчина. И женаты они уже десять лет.
развод с моим отцом был ее великим шахом — как
принято говорить в семье.
Славица курила. Вильям не очень любил курящих.
Вообще, он заметил, что почти все, что она делала,
он не любит в людях — громкий смех, то что оиа мно-
го пьет... Но он либо не обращал внимания, либо его
это не злило в ней. Она как-то все делала по-своему. Он
мог даже сказать, что ему нравится. Он слегка запу-
тался.
— Ты замужем, Маша-Слава?
— Была. Три раза! Откуда твой отец из России?
— Родился в Москве, а в 31 году, по счастливой
случайности, когда ему было всего пять лет, его роди-
телям удалось уехать. Сначала в Европу, потом сюда, в
Штаты. Они долго жили на восточном побережье. Но
я-то родился уже здесь, в Эл.Эй.
— Наверняка ты в детстве ходил в русскую церковь
на Аргайл. Да?
Вильям кивнул. Японка принесла им еще сакэ. Сла-
вица встала и пошла к туалету. Вильям посмотрел на
нее сзади и будто только сейчас увидел ее полностью.
Так он все время смотрел на ее верхний торс. Она была
в узкой юбке, на высоких каблуках. Он взглянул на
сидение — не оставила ли она чего-то, будто ей чего-то
не хватало. Но нет, неотъемлемого женского атрибута,
сумочки, у нее не было.
К туалету вели три ступеньки. Когда девушка под-
нималась по ним, ее бедра сделали зигзагообразное
движение. Вильям подумал, что именно это хотел уви-
деть — ее бедра, грушеобразные ягодицы, делающие
зигзаг. Вправо, влево, вправо... Она скрылась за две-
рью. Он почему-то подумал о Вуди Алене. У того в
фильме подросток наблюдал бы за большим задом жен-
23
щины — зигзаг! — и это было бы объяснением, по
Фрейду, его тяги к женщинам-мамам во взрослом воз-
расте. Вильям отмахнулся от сравнения. Она не была с
большим задом, он терпеть не мог Вуди Алена. И вооб-
ще он хотел делать с ней love... Он выпил пива и поду-
мал, что хотел бы выебать ее.
Когда она вернулась, на столе стояло главное их
блюдо. Деревянный кораблик, наполненный рыбой, ук-
рашенный декоративно нарезанным огурцом, нежно-
розовым жень-шенем. Октопус — спасательный
круг — был резиновым не только на вид. Она села —
не на свое место, а рядом, близко к Вильяму. Он почув-
ствовал ее плотное бедро, прижимающееся к его. «Зиг-
заг! — мелькнуло у него в голове. — Какого черта
люди не могут делать то, что им на самом деле хочет-
ся...»
— Даглас, ты стал красный, как тунец! Тебе не
жарко в свитере? Сними его.
— У меня ничего нет под ним. Моя дорогая мама
мне подарила. Е-е, имеется в виду, что я должен был
его сразу же надеть. Мама, мама...
— Очень красивый свитер. И тебе идет. Твоя «до-
рогая мама» тебя, видимо, очень хорошо знает, раз да-
рит такие подходящие подарки.
— Лучше бы она не знала. Давай есть.
— Да, и не говорить о твоей маме. А то я буду чув-
ствовать себя, как твоя сестра или тетя.
Славица подумала, что Вильям, должно быть, очень
хороший сын.
— Тебе, Даглас, стоило бы подстричься.
— О, пожалуйста. Моей маме тоже так кажется...
Чем ты занимаешься в Лос-Анджелесе?
— Я... нахожусь в постоянном процессе разводов и
замужеств. А в промежутках пишу стихи. Да, ну и, ко-
нечно, я актриса, как и все хоть чуточку привлекатель-
ные женщины Лос-Анджелеса! — она рассмеялась.
24
Они ели некоторое время молча, потом девушка
улыбнулась, будто чему-то приятному, но грустному.
— Странно, что я сказала о твоем русском. Сама я
много читаю по-сербски и пишу тоже на-сербском свои
стихи. Немного похоже на мои походы на русские ме-
роприятия, на дружбу с югославами...
— Ты, по-моему, вполне свободно говоришь по-анг-
лийски, чтобы писать.
— По-английски я не чувствую ответственности.
Все как-то легче. И не финально будто, не окончатель-
но. Хотя, в современной югославской литературе я себя
чувствую, как, я не знаю... как в гей* баре! Не в смыс-
ле обвинения, а по отчужденности. Ничто меня не тро-
гает, не касается, но и какая-то надежда. Ха! что кто-
то не гей?
— Ты что же, воспринимаешь все только на уровне
личного и интимного? Самец-самка?
— Не знаю. Но то, что я читаю, должно меня вол-
новать. Все равно как — в смысле ненависти или обо-
жания, отвращения или восторга... У наших писате-
лей все какое-то второстепенное, провинциальное. Им,
впрочем, как и большинству здешних, не хватает вы-
хода за пороги своих домов. Чтобы стать более зрячи-
ми к своим же домам.
Вильям дотронулся до ее руки, до пальцев со смеш-
ным маникюром. Она улыбнулась:
— Хочу нового, а маникюр у меня шестидесятых
годов... Твой свитер с плечами из тридцатых...
Вильям приподнял свой стакан с пивом: «За про-
шлое с новыми деталями?!»
— Вот, ты можешь подстричься, как Юкио Миси-
ма, носить черные костюмы с белыми рубашками и
черными же галстуками...
Вильям почувствовал, как она покачивает ногой
под столом и непроизвольно взглянул вниз. У нее
*Gay — на жаргоне: гомосексуалист.
25
были узкие лодыжки и высокий подъем. Он бы хотел
провести рукой по подъему, потрогать... он встал и по-
шел к туалету.
Раковина была напротив двери в кабинку — одной
для мужчин и для женщин. Вильям включил воду и
ополоснул лицо — ему было жарко. Он брызгал себе
на лицо, поглядывая в зеркало, и через несколько ми-
нут вошла Слава-Маша, как он мысленно уже называл
ее.
— Извини. Можно? Это из-за пива...
Вильям тряхнул воду с рук. Полотенца не было.
На стене висела сушилка-автомат. Он включил ее, а
Слава вошла в кабинку. Он все равно слышал ее —
тонкую струйку — за шумом автомата. Он не знал —
выходить ему или нет. Автомат выключился. Она спу-
стила воду и открыла дверь кабинки. Он видел ее в
зеркало. Она стояла за его плечом и тоже смотрела в
зеркало.
— Ты хочешь делать со мной love, Даглас?
— Здесь?
Она засмеялась и вышла из кабины.
— Нет.
Он тронул ее за плечо. Его пальцы были еще влаж-
ными и оставили пятна на блузке. Она включила ав-
томат и подставила плечо под горячий воздух. Ворот
отлетел в сторону, обнажая ее грудь. Вильям видел
мягкие соски ее груди. Расплывающиеся и набухаю-
щие из-за горячего воздуха. И ткань касалась их,
дрожа.
Они вернулись к столу. Допили пиво, сакэ. Вильям
расплатился с японкой. Они все сказали «орегато».
Японка кланялась.
Из ресторана они вышли под провожающие возгла-
сы поваров бара. Машина стояла на заросшем травой
пустыре, служившем паркингом. Они молча сидели в
машине, и она курила. Потом Вильям повез ее к себе.
26
3
— Ш-ш. Пожалуйста, тише. Не смейся. — Вильям
шел впереди, по узкой дорожке между стеной дома и
стеной из кустов.
— Мы что, захватываем чей-то дом? Ты не живешь
здесь? — Слава поймала его руку.
Он остановился и обернулся. В темноте ее глаза ка-
зались больше — она во всю пыталась разглядеть, где
они. «Норка на охоте», — подумал Вильям.
— Я не живу здесь один. Так что просто тихо вой-
дем в мою половину, — он сжал ее ладонь. — Хоро-
шо?
— Хорошо. Я буду тихо, — прошептала она.
Вильям открыл дверь из тонюсенькой сетки против
насекомых. Потом повернул ключ в замке основной
двери. Они прошли короткий коридор и вошли в ком-
нату. В спальню — большое ложе темнело посередине.
Больше Слава ничего не смогла различить. Она сброси-
ла норку и сама легла, откинувшись на спину. Вильям
запер дверь и подошел к ней. Встал над ней. Она потя-
нула его за руку на себя.
На ней были чулки, держащиеся за счет резинки на
изнанке, по верхнему краю. Вильям почувствовал эту
резинку на руке, просунув ее под юбку, под чулок. Он
хотел касаться ее тела. Он высвободил руку и резинка
щелкнула о кожу ее ляжки. Скуластая девушка гром-
ко засмеялась, и он положил ей на губы ладонь. Она
укусила его.
— Даглас, мы что-то противозаконное делаем? Что
происходит?
Он не сказал, что отчасти да, против закона этого
Дома. Он давно хотел нарушить этот неписаный закон,
но не знал, к чему это приведет, что последует. Он по-
целовал ее в губы и подумал, что так хотел это сделать
и теперь, делая, думает о каких-то законах. Она трога-
27
ла его волосы, перебирала их пальцами со смешным
маникюром. Он опять поцеловал ее, стараясь думать не
о законах, а о трех ступеньках, на которых она делает
зигзаг бедрами.
— Может, тебе не стоит стричь волосы. Они у тебя
мягкие и не будут стоять, как у ежа. Ты не японец. Ты
русский, — она все трогала его волосы.
Он положил обе свои руки ей на бедра и, держа их,
двигал ими вправо и влево, под собой. Она чувствовала
на лобке его давящий член — он перекатывался впра-
во-влево. Он хотел задрать ей юбку, но она была слиш-
ком узкой. Сам он не вставал, а все сильнее давил на ее
лобок. Она громко вздохнула и закинула голову назад.
Он увидел ее вену и поцеловал, представляя, что прямо
в пульсацию.
— Билл! Билл, ты дома? Ты вернулся? — это был
голос женщины. Из-за двери. Не той, через которую
они вошли, а двери напротив.
— Да. Я сплю. Спокойной ночи.
— О’кей, дарлинг. Спокойной ночи... Тебе ничего
не надо?
— Нет. Пожалуйста, иди спать. — Вильям так и
лежал на Славе. Он только приподнял голову, чтобы
ответить.
Они услышали мягкие, удаляющиеся шаги, глухо
захлопнувшуюся дверь. Потом Слава высвободилась
из-под Вильяма и села, откинув с лица волосы. Рукав
упал ниже локтя с приподнятой руки.
— Это твоя жена, Билл?
— Нет. Это моя мама. Шш. О, черт! Извини.
— Ничего, Билли. Ты обычно спишь с мамой?.. От-
вези меня домой.
— Нет. Нет — я не сплю с мамой и нет — я не от-
везу тебя. Я хочу, чтобы ты осталась спать здесь.
Я имею в виду... Извини.
28
Слава встала и, расстегнув молнию на юбке, дав ей
упасть на пол, вышла из нее, перешагнув. Она сдерну-
ла с себя блузку и бросила на матрас. Но та, как янтар-
ное шампанское, полилась на пол. Вильям откинул по-
крывало и девушка, сняв чулки и оставшись будто в
черной набедренной полоске, легла, повернувшись на
бок, спиной к Вильяму. Он все равно сам отвернулся и
расстегнул ремень на брюках. Его член, ему казалось,
коснется живота. Он разделся и, прикрываясь рукой,
прижимая член к животу, скользнул в постель, накрыв
и себя, и ее простыней.
— Спокойной ночи, Вилли. Сладких снов, — де-
вушка засмеялась.
Он видел изогнутую линию — от талии к бедру.
Дюну. Слава-Маша опять засмеялась и «дюна» вздрог-
нула. Вильям сдернул простыню и, обеими руками
взяв ее за бедра, за таз, рванул вверх, на себя. Прямо
на свой вздрагивающий член. Он тянул ее вверх, что-
бы, повернув на живот, приподнять и поставить на ко-
лени. Сам он уже обеими ягодицами сидел на пятках.
Глядя вниз, на свой член, тянущийся к ее темноте
между ягодиц. Слава что-то сказала, но он протянул
руку к ее лицу и, найдя губы, закрыл ей рот. Она все
равно что-то говорила. Уверенная, что за дверью кто-то
стоит. И-ей хотелось, чтобы ее слышали. И через не-
сколько секунд раздался стук в дверь:
— Билл! Что происходит? Ты не один? Билл!
Вильям пихнул ее лицом вниз, в подушку.
— Мама, уходи. Пожалуйста, уйди, оставь меня в
покое!
Женщина все стояла за дверью, что-то говоря. Сла-
ва высвободилась от Вильяма и, закутавшись в просты-
ню, превратившись в куколку бабочки, отвернулась.
Вильям опять извинялся, и ей даже показалось, что он
сказал что-то по-русски.
29
4
Откуда-то с улицы доносилась музыка шарманки.
Видимо, по улице ехал фургон с мороженым — этой
музыкой он оповещал жителей, детвору, что есть моро-
женое, что можно выбежать из дома и, захватив с со-
бой монеты из копилки, закрывающейся на ключик,
купить эскимо или сладкую, холодную, 99 процентов
«артифишиал флэйвор»* воду и, может быть, увидеть
других детей, сказать им что-то, похвастать... Этот
фургон с мороженым был происшествием в районах ре-
зиденций Лос-Анджелеса.
Слава встала — Дагласа не было в постели — и в
сумерках, из-за плотно задернутых на окнах штор, по-
дошла к зеркалу в углу комнаты. Овальное зеркало в
деревянной раме на ножках — country style. Лизнув
палец, она стерла темные пятна от размазанной вокруг
глаз туши. Скуластая девушка вошла в ванную и, обер-
нув голову полотенцем, чтобы не мочить волосы, вста-
ла под душ.
Кто-то вошел и сразу вышел. Через несколько минут
дверь опять открыли. Слава стояла под водой, за плот-
ной занавеской. Она почувствовала какой-то идиотский
страх и крикнула: «Даглас, это ты?» Да, это был он.
— Зачем ты встала? — он отодвинул занавеску в
сторону и заглянул.
— Не волнуйся, я только на минутку, Билли. Мо-
жешь пойти сказать своей маме, что я почти ушла, —
она задернула занавеску и подставила лицо под воду.
— Не торопись. Она уехала. Должна была уехать
вчера. Но... Ты хочешь что-нибудь? Сок, кофе?
— Пиво! Если тебя интересует.
— Е-е, славянская привычка избавляться от похме-
лья. Знакомо.
*«Artificial flavor» — с искусственным привкусом.
30
— Вот и хорошо, что тебе знакомо, — Слава выш-
ла, уже без полотенца на голове.
Она поискала расческу у раковины. Волосы ее были
немного влажными, спутавшимися. Вильям стоял сза-
ди. Он обнял ее, и влажные волосы коснулись его
лица. «Норка промокшая», — подумал он.
— Ох, слушай... — она не закончила, что хотела
сказать, подумав, что он, видимо, не первый раз в та-
кой ситуации, что какое ее дело и что, в какой-то сте-
пени, это было оригинально и необычно. Она заверну-
лась большим полотенцем и вышла в комнату.
На одном окне штора была отодвинута, и из него
был виден кусок участка с кустами и деревьями. Бере-
зами. Слава захохотала:
— Это ты, Вилли? Пытаешься создать атмосферу
России?!
Вильям сказал, что его отец посадил эти березы
двадцать лет назад. Он и его отец.
— Удивительно, что твоя мама их до сих пор не
уничтожила.
— Не волнуйся, она это делает. Время от времени.
Сейчас это не так часто и она стала цивилизованной.
Пользуется электропилой.
— Она настолько «нервная»? Вы должны положить
ее в госпиталь.
— Она только шесть месяцев, как оттуда. Я прине-
су тебе пиво.
Слава стояла у окна, думая, что это сумасшедший
Дом. Она нашла сигареты в кармашке пелерины и от-
крыла штору на другом окне. Оно выходило на бас-
сейн, полный опавших листьев, падающих с дерева на
самом краю бассейна, трогающего воду ветками. Вода
была мутной.
— Почему это так? — она обернулась к вошедшему
с кружкой пива Вильяму.
31
— Его надо очистить. Ну, вот его придут и очистят.
Тебе не нравится так? Лучше с опавшими листьями,
чем хлорированно-голубой, нет?
Слава оглядела комнату. В ней почти не было мебе-
ли, за исключением кровати «вечного студента» —
матраса. Зеркало, два кресла. Высокая ваза с сухими
цветами. Рядом — что-то вроде колонны с широким
верхом. Какие-то мелкие предметы лежали там: фото,
часы, пепельница. Она подошла сбросить пепел с сига-
реты и взглянула на фотографии. На одной Даглас был
с высокой рыжей женщиной. Она была очень худая и
все мышцы ее были напряжены. Включая и мышцы
лица. Взгляд казался заиндевевшим, как стекло, схва-
ченное инеем.
— Это твоя мать? — Слава показала ему фото и
Вильям кивнул. — Ты не похож на нее... Она совсем
не... старая.
— Я похож на отца и да, она не старая, ей... Ты хо-
чешь выйти?.. Вот, на, — Вильям принес из ванной
комнаты и протянул ей апельсиновый халат.
Они вышли, прошли по коридору и оказались в
большущей комнате. Со множеством окон. И со штора-
ми на них.
— Какое противоречие. Это, видимо, безумно свет-
лая комната. И в то же время — все эти занавески,
шторы... — Слава стояла лицом к стене с огромным
зеркалом в позолоченной раме, с антикварным буфетом
под ним, наполненным хрусталем, серебряными подно-
сами, ведерками, тысячью мелочей. — Как... — она
не закончила, потому что не совсем поняла свое впе-
чатление: буржуазно, мещански, богато?..
В зеркале отражалась картина с противоположной
стены — хорошая работа, в шикарной раме. Другие
стены тоже были в картинах.
— Твоя мать любит живопись?
— Моя мать любит все, что дорого.
32
— А ты? — она глядела на Вильяма чуть прищу-
рившись, ожидая, будто он должен был дать ей решаю-
щий ответ.
— Я не люблю ее стиль. Удовлетворена?.. Пойдем,
выйдем. Туда, где я люблю. Пока еще.
— Что-то должно там измениться? — Слава пошла
за Вильямом, обойдя маленькие, хрупкие стулья, сту-
пая по мягкому ковру.
На диване, среди множества подушечек лежала за-
бытая рыжей, видимо, книга Трумана Капоте. «Конеч-
но, она читает его книги, воображая, что тоже принад-
лежит к светским дамам, «лебедям», думая, что это
немного о ней...» — скуластая девушка хмыкнула, но
Вильям открыл двери главного входа в дом и она за-
мерла от неожиданности.
Громадный дуб стоял посередине. Чуть левее от от-
крывающегося перед домом участка, но, конечно, он
был центром. Неподстриженная трава, мелкие коло-
кольчики, дикие ромашки тут и там, все это клонилось
к подножию дуба, плыло будто к нему. Преклоняясь.
Ветви дерева были почти без листьев и эта голость де-
лала дуб страшным. Торжественным. Солнце стояло
невысоко и проглядывало сквозь ветви. Его можно
было принять за луну. Оно светило бело-перламутро-
вым, осецним, чуть прозрачным светом. Слава разгля-
дела тропинки из разбитых кирпичей, сквозь которые
прорастала трава и желтая, как измена, мать-и-маче-
ха. Кусты были высажены оградой. Но Слава уверенно
представила, что за ними есть и настоящая. Чугунная.
— Подожди, я возьму себе пива, — Вильям ушел в
дом, а Славка шагнула на дорожку из битого кирпича
и с нее — в неподстриженную траву.
В Лос-Анджелесе, где символом города, помимо
смога и вечного движения фривеев мог быть такой же
вечный, с утра до вечера, треск подстригающих траву
машин... здесь эта трава была оставлена... быть.
2—2653
33
Вильям вернулся и, обогнув дом, они вышли к бас-
сейну. На одном его краю стояли металлические рез-
ные скамейки и стол — белая краска трескалась. На
другой стороне, прямо под ивой, роняющей листья в
воду, стояло металлическое же кресло. На самом краю,
падая почти в воду, как и листья.
— Здесь так мистично... Знаешь?.. Конечно, поэто-
му тебе и нравится здесь, — она села на скамью и
обернулась: дуб был сзади, но все равно влек к себе, ос-
таваясь главным. — Я бы сняла здесь фильм... Здесь
и так, как в фильме. Было бы очень странно, — она
сделала кольцо из пальцев и посмотрела, как в объек-
тив камеры, «пройдя» полукруг бассейна и остановив-
шись на Вильяме.
— Сколько лет ты живешь в Америке? — Вильям
открыл банку пива, и шипучая пена заполнила полста-
кана.
— Ох, полжизни!.. Представляешь?!
— Ты уже успела три раза выйти замуж.
— Да, вечный поиск.
— Разве для этого надо выходить замуж?
— Для меня, видимо, надо. Таким образом я конк-
ретно фиксирую неудачи. А вообще, я, видимо, жен-
щина в первобытном смысле. Цивилизация и прогресс
меня сбили с толку. Вообще, люди, мне кажется, поте-
ряли ощущения своих конкретных ролей.
— Вчерашние люди в галерее, совсем как не эмиг-
ранты.
— Конечно, Даглас, они больше американцы, чем
эмигранты первой или второй волны. Но это не их зас-
луга, а времени и обстоятельств. Как не эмигранты...
зачем художник, приехавший из Парижа, где, как го-
ворят, да и он сам повсеместно об этом заявляет, он
был очень известен, выставляется теперь в галерее у
эмигранта никому неизвестного? Почему не у известно-
го всем в Нью-Йорке Фельдмана? Это, кстати, как на-
34
смешка — напротив галереи Нахимкина действитель-
но Фельдман — только не галерейщик, а продавец
электроламп. Очень по-лос-анджелесски.
Вильям усмехнулся. Он оглядел бассейн и сказал,
будто себе самому напоминая: «Я снял здесь фильм.
Двенадцать лет назад».
Она встала и, подойдя к краю бассейна, чуть при-
сев, опустила ногу в воду.
— Ой, совсем не холодная!
— Конечно, нет. Она подогревается.
— Но вы же не плаваете в нем! И все равно обогре-
ваете?! — скуластая девушка смотрела на Вильяма,
как на классового врага.
Тот встал и засмеялся:
— Почему это? Я плаваю! — он сиял джинсы и
прыгнул в воду.
Прямо в листья. Она сейчас заметила, что там пла-
вали маленькие цветочки, черт знает откуда появив-
шиеся, и в руке у Вильяма уже была лилия. Слава уви-
дела еще несколько таких, плавающих на воде.
— Это ты их туда... поместил? — она присела у
края.
— Да. Тебе не нравится? — он подплыл к ней и
протянул лилию. На щеку ему приклеился лист.
— Ты сентиментальный парень, Даглас. Романтик.
Поэтому тебе и русский нравится.
— Я химик, Слава-Маша! Это ты должна быть ро-
мантиком, если пишешь стихи, — он подтянулся за
край и вылез из бассейна.
Ей показалось, что последняя фраза была им сказа-
на в насмешку. Он подошел и, наклонившись, вытер
лицо о полу апельсинового халата. Он чуть раскрылся
и Вильям увидел черную полоску трусов и кусочек тре-
угольника волос Славы.
— Вчера, когда я тебя увидел, я сразу стал пред-
ставлять тебя норкой. Я никогда не видел живой.
35
— Ты видел мертвую на мне, — она забрала полу
халата, и они пошли в дом, через боковой вход, как но-
чью.
— А что ты делаешь, как химик? Работаешь над
бомбой против Советского Союза? Ах, я все забываю,
что его уже нет, отменили.
— Работаю в химико-исследовательском центре.
Остальное секрет, — Вильям ушел в ванную, и Слава
подумала, что вчера он был совсем мальчишкой, сегод-
ня нет...
Зазвонил телефон. Она оглянулась — аппарата ниг-
де не было. Вильям вышел и достал телефон из-под
«матраса». Значит это была-таки кровать, а не матрас
и образ Билла — вечного студента совсем исчез из со-
знания скуластой девушки.
— Вот, они придут чистить бассейн. Чтобы сделать
его безукоризненным.
— Раз ты химик, то должен знать, как сделать его
грязным, ой! прости! романтичным, но не опасным для
здоровья...
Вильям открыл стенной шкаф. Он потянул за малю-
сенькие, незамеченные до сих пор Славой шайбочки, и
стена разъехалась. Он зашел внутрь и крикнул:
— Сначала его надо очистить, избавиться от воды.
Найти кольцо моей матери... Поэтому они и придут,
чтобы поставить какие-то фильтры, чтобы его не засо-
сало с водой, — он вернулся в комнату в джинсах и
свитере. Не вчерашнем. Шотландском, крупной вяз-
ки. — Как насчет завтрака, Маша-Слава?
— Ты уверен, что твоя мать не вернется? Матери,
говорят, обладают колоссальной интуицией, даже на
расстоянии чувствуют, если с их детьми что-то не
так...
Вильям сел на кровать, рядом со Славой. Но она
встала, взяла свои вещи и ушла в ванную, одеться.
Пока они сидели на кухне и следили за кофе, капа-
36
ющим через фильтр, пришли двое и стали возиться
вокруг бассейна. Слава видела их в окно. На кухне
тоже было много окон и много занавесок.
После кофе девушка попросила отвезти ее домой.
Вильям не настаивал, чтобы она осталась — подал ей
норку, и они вышли из дома.
Конечно, здесь был гараж, но сегодня Слава знала,
почему Вильям не оставил в нем машину — чтобы не
разбудить свою маму. Когда она увидела его авто —
она-таки была хорошо поддатая, раз не помнила —
BMW, то подумала, что из-за этого он живет с мате-
рью — у нее есть деньги. То, что он сам может зараба-
тывать достаточно денег и получать удовольствие,
живя с сумасшедшей матерью, ей не подумалось. А уж
то, что он может исполнять сыновний долг — вообще в
голову не пришло.
— Куда прикажете, лэди?
— Де Лонгпри. Уверена, что ты не представляешь,
где это. Совсем в другом конце города.
— Я знаю, где. Одна из моих лаб недалеко от Кай-
зеровского госпиталя, недалеко от Де Лонгпри, — он
включил зажигание и отъехал от дома, свернув налево.
Дом был угловой и, обернувшись, Слава увидела
крону дуба. Одинокого и самодостаточного.
— Лаборатория, где ты разрабатываешь химикаты
для отравления окружающей среды? Впрочем, сейчас
тебе это прощают. С русским отцом, сам наполовину
русский — вы наверняка очень популярны.
— Мой отец уважаемый профессор и без русскости,
он директор исследовательского центра. А я ведущий
специалист этого же центра, в одной из особенно важ-
ных для новой программы лаборатории.
— Для новой программы, одобренной сенатом?
Твой папа не друг Буша?
— Мой папа друг с теми, кто друзья с ним — его
политика...
37
Слава не знала почему, но он стал раздражать ее.
Она хотела поскорее расстаться с ним и попросила ос-
тановить, не доезжая до ее дома, а на углу Вилкокс и
Санта-Моники. У кирпичного здания неизвестного на-
значения. Как и многие здания Лос-Анджелеса. Мимо
них всегда ехали, никогда не забегая в подъезды —
спрятаться от дождя, выпить, пописать, научиться ку-
рить или ебаться — для всего этого в мире было созда-
но множество специальных инстанций.
Вильям написал на обороте своей карточки домаш-
ний телефон и протянул скуластой девушке:
— Мне кажется, что вчера я тебе нравился больше.
Слава промолчала, потом сказала, что она ему, на-
верное, тоже:
— Всегда так, когда что-то приобретаешь, жалеешь
потом о желании приобрести.
— Кроме желания, я ничего так и не приобрел. По-
том, я знаю о тебе только то, что ты старомодно-аван-
гардна.
Она дернула плечами — норка соскользнула с
них — и, сунув ему в руку клочок с написанным еще у
него дома своим номером телефона, вышла из машины.
Вильям видел ее в зеркало ветрового стекла. Она
будто подросток, одевший материны туфли, вихляла
лодыжками. Они, казалось, подломятся. Она шла, как
по канату.
5
Еще год назад ей стыдно было бы идти пешком
даже такое короткое расстояние в этом городе. Но сей-
час она привычно проходила мимо, как всегда, закры-
того офиса выкупа из тюрьмы. На зарешеченном окне,
правда, висела большая доска с номером телефона.
Мимо частного дома, у которого, как всегда, возились
38
бездомные на вид дети. А рядом человек в ватнике во-
зился с мотоциклом. В ватнике всегда. Первый дом на
углу Де Лонгпри представлял собой трехэтажное строе-
ние из трех зданий вокруг бассейна, с потрескавшейся,
как пирог из слоеного теста, краской фасадов. Четвер-
тая стена вокруг бассейна состояла из грязных кустов
и низких потрепанных пальм. Калитка, как всегда,
грохнула и издала вторичный скрип, более жалобный,
чем первый — храп! и апп... Как и месяц назад, когда
муж девушки с перевозочной компанией — два студен-
та и грузовик — завезли сюда телевизор.
Славица тоже жила не одна. Разведясь наконец с
последним мужем, она оставалась в их квартире четы-
ре месяца. Но потом деньги кончились, муж, вопреки
обещанию, за квартиру платить не стал... Она перееха-
ла к русской знакомой Раисе. Что по-американски зна-
чило Речел.
Дверь в квартиру из двойного, полого внутри, кар-
тона была пробита посередине. Вместе со Славицей к
двери подбежала кошка. У Речел их было две — сиам-
ской расцветки дворняжка Кошка и черный кот Гоша.
Подбежала Кошка. Она не умела мяукать и беззвучно
разевала пасть, глядя на Славу.
На редкость, открыв двери, Слава не увидела в ком-
нате Раисы. Та вышла из спальни, придерживая у
щеки компресс. Тихо поздоровалась и тихонечко же
засмеялась.
— Вот. Славочка. Разукрасил меня и дверь, — она
убрала компресс от лица. Синяк был слабенький, по-
чти незаметный.
— По сравнению с дверью ты хорошо отделалась.
Это Джо тебя навестил?
— У кого еще такие ладони, чтобы двери проламы-
вать? Подлец. Я вызвала полицию, но они слишком
поздно приехали. Он, конечно, убежал. Трус. Ах, как
глупо...
39
Слава сбросила пелерину и села на диван. Диван
служил ей всем — ночной постелью, дневным крес-
лом, рабочим столом... «Диван мой — дом мой», —
шутила девушка. Помимо нее, на диване спали и про-
сто сидели кошки. Помимо Раисиных, ее, Славин кот
Кузя. Белоснежно-пушистое существо производства
филиппинской фабрики, куда, видимо, отправили та-
лантливого дизайнера без опыта работы: Кузя был как
живой.
Между окном и диваном, стоящим сразу у входной
Двери, было втиснуто «антикварное» бюро, выигранное
Речел в телеигре. Оно было заставлено книгами Раи-
сы — Нострадамус, «New Age», «Элвис, Присцилла и
я», гороскопы и обязательная книга молодой женщи-
ны, живущей близ Голливуда — «К актеру» М.Чехо-
ва.
— Раиса, глупо не убегать от полиции. Сейчас бы
ты сама металась в поисках денег для выкупа Джо из
полиции. Зачем он только дверь пробивал? Не на чем
тренироваться?
Раиса сидела в кресле, напротив дивана. Между ней
и Славкой стоял длинный низкий стол — единствен-
ная граница, раздел их двух миров.
— Какой там тренироваться?! Он опять на героине.
В нормальном состоянии он бы не позволил себе при-
менять приемы. Это против их чести, что ли, если у
тебя есть пояс.
У Джо был какой-то пояс. По каратэ или джиу
джитсу... Раисин друг Джо был несостоявшимся Чак
Норрисом, его соперником и его приятелем, его завист-
ником. Помимо этого он был джанки*, поэтому и не
был сам «Чак Норрисом».
— 'Гем более правильно сделал, что убежал. Они бы
взглянули ему на руки... Он бы не отделался моей
школой. Не могу без смеха называть это заведение
«Junkie — наркоман совсем низкого пошиба.
40
«школой»... А как еще понимать программу пьяного
вождения? Чему вы учитесь? Ах, как пить и водить
машину!
Вильям в общем-то был прав — он ничего не знал о
скуластой девушке, напоминающей ему почему-то нор-
ку. (Может, потому что он слишком много времени
проводил с грызунами? Впрочем, хорошо, что она не
напоминала ему хорька, например, который подох на
прошлой неделе...)
«Норка на охоте», «промокшая норка», помимо
разводов, писания — урывчатого — стихов, не регу-
лярного актерства — вообще, очень редкого — была
привлечена окружным судом Лос-Анджелеса, отделом
охраны здоровья, к алкогольной программе, как усло-
вие ее условного освобождения. Заключение, правда,
длилось одну ночь. В 7.40 утра бывший — после-
дний — муж уже выкупил ее из шериф-департамента
Эл.Эй.
Затем последовал суд, на который большая сербская
девушка, почувствовав себя маленькой, явилась с адво-
катом — 550 долларов — и штраф — подсудимая
признает себя виновной, по совету адвоката, и вместо
тюремного заключения в уикенд платит 529.10 долла-
ров.
Славица иногда жалела, что не пошла в тюрьму.
Ночь, пусть и третья уже по счету, проведенная в ка-
мере шериф-департамента, не могла дать представле-
ния о настоящей тюрьме, по ее мнению. Во-первых, это
был обыкновенный полицейский участок, ну, чуть
больше обыкновенного. Во-вторых, она-таки была пья-
ная, а следовательно, не очень-то помнила о впечатле-
ниях...
Подсудимая «норка» подписала обязательство прой-
ти 52-недельную программу, состоящую из еженедель-
ного посещения, Алкогольно-Наркотического Образо-
вания под кодом Охраны Здоровья, плюс 26 Аноним-
47
ных Алкогольных митингов. Она обязалась явиться в
суд через 13 месяцев и предъявить доказательства за-
вершения программы. Судья стукнул молотком и пере-
шел на мексиканца без адвоката, согласного на наказа-
ние, заключавшееся в Обслуживании Общества, а
именно в сажании деревьев.
Наказание программой как раз и распространялось
на задержанных в третий раз. А тут еще население
Лос-Анджелеса было в панике и во главе с женским об-
ществом начало активную кампанию по усилению мер
против пьяного вождения. То же общество почему-то
не вело кампании по улучшению общественного транс-
порта... Кампания заключалась в том, что задержан-
ный выпивший расплачивался за выпивку, как если
бы он слетал в Париж, посетил бы Ритц и прилетел об-
ратно. Помимо адвоката и штрафа, школа стоила 899
долларов.
— Славочка, я теперь тепло держу у синяка. Это
правильно?
Будучи сама не раз бита бывшими мужьями, и не
только югославскими, Слава знала, что холод надо
прикладывать первые несколько часов, сразу после
удара. Так же рекомендуется приложить к синяку
филе телятины. Мясом в этом доме и не пахло, даже не
понятно, на что эти две девицы жили.
Раиса одно время работала продавщицей в Беверли-
Хиллз. Но затем, живя с Джо, они решили полностью
посвятить себя актерству. Они вместе ходили на клас-
сы, вместе занимались гимнастикой, вместе репетиро-
вали и курили марихуану, вместе нюхали кок. Джо,
помимо этого, ходил на тренировки по каратэ (или
джиу-джитсу), снимался иногда в сценах драк и колол-
ся героином. Время от времени Раиса ходила к сай
кик*. Она сделала себе подробный — 258 долларов —
*Psychic — вообще: психический, на жаргоне так называли
психиатров, психоаналитиков.
42
гороскоп и узнала, что Джо ей противопоказан. Они
перестали жить вместе. Раечка перестала нюхать кок,
но иногда ходила на репетиции. Она опять стала рабо-
тать в Беверли-Хиллз, замещая подружек-продавщиц;
хостесе* на вечерах; переводчипей для стариков-эмиг-
рантов в суде — за классы надо было платить. С все-
лением Славы плата за квартиру сократилась вдвое,
поэтому Раечка могла снова усиленно заняться актерс-
ким мастерством. Джо тем временем классы совсем
забросил и полностью перешел на героин.
Что касается Славы, то впервые за многие годы она
жила, не думая о деньгах. Их не было. Все попытки ус-
троиться на нормальную работу были заранее проваль-
ными. Но сербская девушка будто хотела доказать и
себе и окружающим, что к жизни не пригодна. К жиз-
ни нормальной.
В магазинах ей отказывали из-за отсутствия пяти-
летнего опыта работы. В официантки тоже требова-
лись с опытом. «Сервировать с семнадцати лет!* — ду-
мала она и представляла себя девочкой-служанкой.
В секретарши ее не взяли не только потому, что она
медленно печатала, но и из-за ее уверенного вида; «Это
к вам должны приходить и просить работу, а вы — от-
казывать!» — засмеялась проводящая интервью.
Несмотря на то, что у нее был опыт игры на сцене и
в кино, войти в роль просящей ей никак не удавалось.
На этой самой игре заработать на жизнь в Лос-Андже-
лесе тоже было невозможно. Поэтому, кстати, так
сложно было найти вакантное место официантки!
Свою биографию она могла бы рассказать Вильяму,
связав с эпохами. Считая себя не жертвой, но их про-
дуктом. В возрасте, когда она не помнила себя, «весь
мир» скандировал «Тито! Тито! Тито!», улыбался, как
Юрий Гагарин, потому что маршал Тито стал большим
*Hostess — хозяйка, то есть девушка, исполняющая роль мэт-
рдотели.
43
другом Хрущева. А маленькая Слава дружила с сосед-
ской девочкой, которую бабушка обзывала «хорват-
кой», но Слава не знала, что это такое, потому что все
были югославами. До тринадцати лет она была при-
лежной ученицей, но после обнаружила, что у нее
слишком длинные ноги. Это заметили и другие — в
кожаных куртках, на Мерседесах и в Сейках. Тито уже
был старым, и его самого обзывали иногда хорватом,
спилившим святую гору Ловчен.
Америка ее встретила сменой декораций — Форд
уводил покачивающуюся супругу, Картер ввозил орехи
и качающегося брата Билли. Панк мувмент* прошел
стороной, так как муж девушки был из приличной —
закомплексованной — семьи эмигрантов. Избавиться
от своего акцента она решила, выйдя замуж за амери-
канца. Все это посыпалось щедрым количеством аген-
тов, классов, опять агентов и опять классов. В конце
концов скуластая девушка убедилась, что может иг-
рать роли только акцентированных женщин и переста-
ла бороться со своими положительными качествами,
выйдя замуж опять за югославского человека. После-
дний развод пришелся по времени к уходу с престола
нарумяненного старца, увидевшего из своей резиден-
ции в Пасифик Палисайдз рекламу мест на кладбище:
«The time is right and the time is now!»** Впрочем, эту
фразу повторяли все президенты Америки. Впервые
для себя ее произнесла Слава и стала писать стнхи.
Друзья из прошлого — семейные — считавшие,
что она всегда жила за спиной мужей, были рады, что
жизнь огрела ее по голове. Ни один из них не сказал:
«Да зачем же тебе быть продавщицей, секретаршей?..
Их много...» Они были рады ее как бы снижению к
ним. А то что это за жена, думали они, которая сидит
на диване и читает свои стихи. Думали они, поедая
-Punk movement — движение панков.
**« Время правильное н время — сейчас».
44
Славой приготовленный ужин — это она тоже умела.
Славица не пыталась им объяснить, что у мужей ее
спин не было, что, проще говоря, были они бесхребет-
ными. Мужья напоминали ей мерзких детей, которые,
чтобы отстоять свою правоту, топают ногами и визжат,
орут и стукают кулаками по мебели. Для нее роль
мужа заключалась в лидерстве. О, все мужья пыта-
лись «поставить на место» скуластую девушку, но бе-
зуспешно. Она очень быстро теряла к ним чувство ува-
жения, необходимое ей для совместной жизни. А рас-
ставалась, вообще презирая. Как после боя, в котором
обеим сторонам было дано одинаковое оружие, но про-
игравший — муж — даже не воспользовался им, а пу-
стил бой на самотек.
В этот период жизни, когда она стояла, будто на пе-
рекрестке, ей показалось, что главное — выбрать гла-
гол. И она выбрала — наблюдать. Помимо наблюде-
ния, она примкнула к агенту Речел и, как и та, работа-
ла иногда хостесе на вечерах; продавала сигареты но-
вой марки на празднествах; что, впрочем, только спо-
собствовало главному в жизни глаголу.
Славица еще жила на деньги с сэйвинг эккаунта*.
Само это слово приводило ее в умиление. Принадлеж-
ность к среднему классу с последним мужем оказалась
искусственной, держащейся за счет кредитов. Да ей и
не хотелось принадлежать к среднему — однообразно-
му и посредственному. Как и последний муж, который
иногда давал девушке плоды этого однообразия —
деньги. И ей вполне хватало. То есть она решила, что
будет хватать. Как она решила, что идти пешком в
Лос-Анджелесе не стыдно. И как то, что общаться с со-
отечественниками уже — через семнадцать лет жизни
в Америке — не опасно. А подчас даже полезно —
иностранец, он всегда сохранит этот «иностранный»
взгляд на страну, предоставившую место жительства,
*Saving account — сберегательный счет.
45
но не ставшую Родиной, как может страна того бы и
желала.
6
Занятия в алкогольно-наркотическом центре —
SPAN — начинались в пять вечера. Была утренняя
группа, но представить себе день с посещения класса, в
окружении опухших и заспанных физиономий, когда
еще приходилось включать электрический свет, Слави-
це было не под силу. Вообще, она считала себя ночным
человеком. А электрический свет для нее приобретал
какой-то вторичный смысл. Не «да будет свет», а на-
оборот — конец, смерть... Если Раисы не было дома,
она предпочитала сидеть на диване в сумерках до тех
пор, пока действительно нельзя уже было разглядеть,
что пишет рука в тетради.
В такие часы на память ей приходила одна и та же
сцена из детства: она сидит, оседлав невысокую табу-
ретку-пуф, перед трюмо, и брат ее старший говорит,
что так сидеть нехорошо. Девочке не следует так си-
деть. Она что-то ему в ответ говорит, огрызается, а он
добавляет — а может, это уже было позже?.. — что у
нее в жизни будут проблемы с мужчинами. У нее-таки
они были, всю жизнь. Так что пророческое что-то было
в словах брата. Вообще, оттого что вспоминался брат
всегда в сценах детства, то есть, когда сама Славица
еще не совсем понимала, кто он, какой — но уже отто-
го, что просто взрослый, на тринадпать лет ее старше,
умный, большой и просто-напросто красивый, он-таки
был красив — брат приобрел качества какого-то идеа-
ла мужского. Стал кем-то, чье признание, оценка и
одобрение были бы очень важны, она к ним стреми-
лась. Оттого что отец ушел из семьи, когда она была
совсем маленькой и она почти не помнила его, брат,
46
конечно, заменил фигуру отца-мужчины. Лидера. Но
все-таки фрейдистское объяснение это, что женщины,
мол, не знающие пап, ищут всю жизнь в мужчинах
папу, ну, а в случае Славицы, брата, ей казалось слиш-
ком примитивным. Тем более, она не очень доверяла
авторитету Фрейда. Он там во время своих эксперимен-
тов оставил в носу у пациентки неимоверной длины
бинт, тампон из бинта. Да и при чем здесь нос? Якобы
дело было в носу, якобы все комплексы сексуальные
были связаны с носом. Вот он и оперировал ей нос, а
тот стал гнить. Вообще, абсурд какой-то. А воспомина-
ния о брате абсурдными не были. Тем более о брате —
из детства — хорошем. Сейчас он там в Белграде про-
сто непросто спился. Сейчас ей от него сегодняшнего
признания были не нужны. Тем более в нем появилось
что-то очень неприятное. Он вот никогда не мог просто
выразить своей любви к Славице, к сестре, к близкой,
и все его даже симпатизирующие комментарии сопро-
вождались шутками, подколками, саркастическими
иголками. Будто она не была с ним одной крови! Он,
видимо, этого не понимал... А может, это было от ал-
коголя. Она с грустным смехом вспоминала, как од-
нажды он ее выпорол. Предупрежденная за час до пор-
ки о том, что ей предстоит, она не убежала, не спрята-
лась, а с какой-то даже гордой готовностью, в назна-
ченное время, стянула штаны и легла на диван. Поче-
му? Она сейчас думала, что, наверное, таким образом
проявляла свое доверие ему. Наверное, еще и потому,
что ей не хватало его — мужского, лидерского — вни-
мания, и она согласна была даже на порку, чтобы толь-
ко ей занялись, обратили бы на нее внимание. Сегодня,
наверное, он сам нуждался в ее внимании. Но сегодня
он Славице не нравился. «Пьянчуга», — думала она о
нем и просила мать припомнить, были ли у них в роду
алкаши: «Это наш семейный, родовой бич, может
быть...»
47
Алкогольно-наркотический центр помещался в тре-
хэтажном здании, на углу Аргайл-стрит, недалеко от
русской церкви. Слава как всегда опаздывала, долго
разыскивая место для машины. Совсем недалеко от
входа в центр, она увидела машину с открытой дверью;
внутри спал тип из ее группы.
— Хэй! Ты не идешь?
Тип вздрогнул, проснувшись, и Слава сразу поняла,
что он пьян.
— Ааа, как я теперь пойду? Ты же понимаешь...
Скажи, что у меня машина сломалась, а?
— О’кей. Надеюсь, они не пошлют кого-нибудь по-
могать тебе ее починить...
«Ученик» выругался и захлопнул дверцу машины.
«Какого черта он вообще приехал, так наклюкавшись?
Кошмар... Работает дух противоречия?» В лифт со
Славой забежали еще двое опаздывающих учеников.
Они были так веселы, так рады видеть Славу. Тут же, в
лифте, успели сказать, на сколько лучше она стала
выглядеть! Это было неписаным правилом среди посе-
щающих SPAN. В принципе, все они подписали обяза-
тельство не пить в течение обучения. То есть подразу-
мевалось, что организм очищается от алкоголя и все
они должны «цвести и пахнуть». От одного опоздавше-
го-таки пахло. Пивом! Тем более он разевал свою
пасть, увлеченно рассказывая, что похудел на пару па-
ундов... бросив пить!
В классе уже вели перекличку и опоздавших при-
ветствовали радостными возгласами — вот, мол, мо-
лодцы! не напились, а набрались мужества и силы
воли: пришли в школу! Когда назвали имя пьяного в
машине, Слава сказала, что тот просил не отмечать его
отсутствие, так как ждет авторемонтную службу. Это
послужило началом занятий — все стали рассказывать
о своих авариях. В пьяном состоянии. В этой школе
приветствовалась любая инициатива, любые истории,
48
если основой их было опьянение. На примере их веду-
щий класса делал психоанализы.
Сегодняшнее занятие вел парень корейского проис-
хождения. Его звали Чан и он был алкоголик. Это пер-
вое, что он о себе объявил, после переклички. В SPAN
стремились к эгалитарности. Вы, мол, алкаши, но и ве-
дущие не лучше вас, тоже алкаши, только осознавшие
это и борющиеся с этим злом. Сорок пять минут первой
части занятий Чан рассказывал об алкоголе — в каком
напитке какой процент чистого алкоголя. Затем о ви-
таминах, помогающих бороться с алкоголем, и о дие-
тах, полезных при прекращении потребления алкого-
ля. Он рисовал схемы на доске, и ученики перерисовы-
вали их в тетрадки.
Класс был из восьми-десяти человек. Славица была
единственной женщиной. Кроме мужчины в очках и
совсем молоденького парнишки, остальные были испи-
тыми мужиками в стиле шоферюг и рабочих-пропойц.
Они совали свои шершавые ладони для приветствий,
хлопали по плечу и лезли в душу, стараясь быть дру-
желюбными. Все они ужасно обрадовались, когда
кореец объявил о задержании полицией Джонни Кар-
сона. Они рады были этому равенству. Вот, мол, Джон-
ни Карсон — один из богатейших людей Голливуда,
знаменитость, шоу которого смотрит вся Америка, на
него мечтают попасть все-все-все! Шутки Джонни вхо-
дят в жизнь и становятся национальными анекдота-
ми — ОН тоже должен ходить на АА митинги. Право-
судие для всех!
«Ну и что, что он Джонни Карсон?! Он поддает, еще
как! Посмотри на его лицо, когда шоу не в записи, а
напрямую! Отекший!» — кричали они друг другу в пе-
рерыве, выйдя в коридор и толпясь у автомата с кофе.
Все они теперь знали, что отечность является призна-
ком пьянства. (То, что это может быть из-за болезни
ночек, они не думали). Они будто хотели всех уличить
49
и разоблачить, приравняв к себе — таким образом они
не выделялись, не были чем-то из ряда вон выходя-
щим. Они чуть ли не с восторгом приветствовали циф-
ры аварий на дорогах в пьяном состоянии, количество
смертей от пьянства, разводов и увольнений с рабо-
ты — они таким образом не были одиноки. Армия ал-
коголиков стояла за ними! Это их утешало и придавало
бодрость духа. Потому что быть одиноким, непохожим
на всех было страшно.
Вторая часть занятий состояла из демонстрации
фильмов. Либо в стиле антиалкогольных реклам
ТиВи — «Джон! Не бери ключи от машины! Ты убьешь
себя!» — и крупным планом дается искаженное ужа-
сом и криком лицо женщины. Либо это были докумен-
тальные фильмы. Кроваво-жуткие, будто прошедшие
через мясорубку, трупы; сплетенные с остатками авто-
мобилей части тел. Кого-то выпиливали через крышу
машины, раздавившей в ней сидящего. Чью-то руку
находили в кустах, руку, сжимающую уцелевшее гор-
лышко бутылки. В основном действие фильмов проис-
ходило ночью и придавало им еще большую жуть и ми-
стичность.
В поучительном фильме Слава узнала двух актеров,
посещающих АА митинги. «Так вошли в роли, что ста-
ли алкашами на самом деле!» Фильм был в стиле ги-
перреализма. Лос-Анджелес. Чей-то дом с бассейном.
Хозяева и их гости, средний американский класс.
Женщины-жены в платьях из Булокса*: плиссирован-
ные юбки, облегающие лифы; веревочки жемчуга на
шеях. Муж чины-мужья — продавцы страховок. Дети,
прыгающие в бассейн. Яркие краски пластика и синте-
тики. Дымок барбекью. Американская мечта, ставшая
реальностью.
Один из гостей советует всем пить Блади-Мэри:
*Bulock’s — универмаг (сеть их), котируется у американского
высшего-среднего класса (upper-middle class).
50
«Это очень хорошо для тебя! Томатный сок — витамин
цэ!» Другой говорит, что в водке с апельсиновым со-
ком еще больше витаминов Цэ, и эти двое начинают со-
ревнование. По мере приближения конца веселья, лица
жен становятся грустнее, мужей — веселее. Они гого-
чут и поедают поджаренные ребрышки. Дети в своей
невинности кричат: «Мама, мама! Почему папа улегся
под кустом?!» Перед самым уходом тот, что выпил де-
сять Влади-Мэри, падает в бассейн. А предпочитаю-
щий водку-орандж рвется к рулю — у него жажда
приключений, он хочет куда-то ехать, обзывая хозяев,
которые не дают больше выпить. Он-таки залезает в ав-
томобиль и, включив зажигание, жмет на газ. Но не
тут-то было! Около дома посажено много деревьев —
«теми, кто наказан за пьянство «обслуживанием обще-
ства»!» — усмехается Славипа. Жестоко раздавив дет-
скую игрушку — трехцветный (красный, синий, бе-
лый!) паровозик, олицетворяющий, конечно же, амери-
канское счастье, то есть паровозик ехал к счастью! —
алкаш врезается в дерево. Упавшего в бассейн тем вре-
менем вылавливают более трезвые. Затем фильм разби-
вается на две параллельные истории.
Апельсиново-водочный, вовремя спохватившийся,
собирает в чемодан пижаму, зубную щетку, бритву, Гэ-
рольд Робинса и отправляется в алкогольную клинику.
Там у него не спрашивают ни имени, ни фамилии, по-
тому что все очень конфиденциально, хотя он и достает
портмоне, но это, видимо, чтобы заплатить тысячи,
пусть и кредитной карточкой. Блади-Мэривский же
продолжает мучить семью. «Джак, ты опять выпил!..
Джак, дети!.. Джак, нас ограбили!» Все напрасно.
Джак пьет Блади-Мэри и сам сияет, как помидор. На
одной из вечеринок, где Джак уже весел, у стеночки
стоит вылечившийся алкаш. Улыбающаяся скромно
Жена, рядом. «Привет, Питер!» — «Привет, Джак!»
В руке у вылечившегося — стакан с соком. «Ты тоже
51
Блади-Мэри, Питер?» — «Нет, Джак, я только сок.
Без водки в нем больше витаминов!» Джак хохочет. Но
не долго. Иначе это не был бы поучительный фильм.
Переломный момент в жизни Джака, встреча с выле-
чившимся, который рассказывает: он увеличил прода-
жу страховки на 5 и 8 десятых процента, он купил
жене новую машину (жена кокетливо улыбается), он
получил от банка кредит и собирается приобрести но-
вый дом, в этом году он позволит себе лишнюю неделю
отпуска (впервые за несколько лет!) и, возможно, по-
едет на Гавайи! Лицо Джака постепенно меняется и он
застывает в кадре — стакан Блади-Мэри в одной руке,
веточка сельдерея в другой — ужасно похожий на Бен-
ни Хилла*.
Обсуждение фильмов в основном заключалось в спо-
ре: достаточно ли достоверно актеры изображали пья-
ных? Может, они на самом деле поддали? Как в дей-
ствительности человек себя ведет после десяти крова
вых Мэри?
После занятий Славица обычно торопливой мышью
пробегала коридор, мимо двери директора SPAN и к
лифту. Если лифта не было на этаже, она не ждала, а
спускалась пешком. За школу можно было платить
сразу, в три приема и, в крайнем случае, еженедельно
по пятнадцать долларов. Ну, скуластая девушка и зап
латила — единственные пятнадцать долларов. А ос-
тальные — требуемые директором при каждой встре-
че — остальные деньги ей было жалко. Да их и не
было!
Выйдя из здания, она опять увидела пьяного учени-
ка — он спал на заднем сидении своей машины. «Эта
программа, она ничегошеньки не стоит, если ты сам не
решил, что она тебе нужна. То есть она стоит денег!
Американское наказание — деньгами. Похвала —
*Benny Hill — всемирно известный своим телешоу английский
комик, скончавшийся в начале 90-х.
52
деньгами. Выписал «пустой» чек — плати проценты с
суммы, на которую выписал. Выпил лишнее пиво —
плати, как если бы пил Дом Периньон. Чем крупнее
преступление тобой совершенное, тем больше сумма
выкупа тебя из КПЗ. То есть ты можешь нарушать,
если у тебя есть деньги, оплачивающие нарушение!»
Слава села в свой «заплатанный» Мустанг. Умень-
шительно-ласкательно она называла машину «мой ма-
ленький личный танк». Помимо того, что она не была
докрашена, в ней была куча всяких неполадок: при
включении зажигания она рычала, призывала к атаке
при переключении скоростей, жутко скрипя и визжа
стершимися колодками тормозов. И все это сопровож-
далось «музычкой» трубы выхлопных газов, держа-
щейся чуть ли не на веревочке.
Проезжая бензоколонку, Слава увидела грузовик
мексиканцев с овощами и фруктами. В последнее вре-
мя эти мексиканские грузовики стали очень популяр-
ны во всем городе. Мексиканцы привозили продукты
своих тихуанских огородов и продавали на бензоколон-
ках — куда дешевле, чем в супермаркетах. Ну и ко-
нечно, помешанные на здоровье, экологии калифор-
нийцы во главе со знаменитым Мистером Робинсо-
ном — один из владельцев фирмы натурального моро-
женого «Баскин энд Робинс», миллионер какой-то бе-
зумный — они все утверждали, что мексиканские ово-
щи и фрукты натуральные и не опасны для здоровья,
их, мол, не опрыскивают пестицидами и удобряют на-
стоящим навозом.
«Настоящим коровьим или куриным говном!» —
утверждал один из друзей Речел, член партии Зеле-
ных. А у Славицы была знакомая югославка, которую
она окрестила «говнястой миллионершей»! — муж ее
экспортировал из России это самое настоящее говно ку-
рочек и коров! Так в последний их визит в Москву,
рассказывала миллионерша, какой-то русский бизнес-
53
мен пошутил грустно: «А человеческого Вам не надо?
У нас сколько хотите, по дешевке...» Да-а-а, таким об-
разом подтверждалась поговорка «из говна конфет-
ку»... Абсурдность того, что эти экологически чистые
продукты продавались на местах антиэкологических
номер один — бензоколонка, а?! — никого не смуща-
ла.
Славица заехала в супермаркет и купила галлон
Шабли, два стейка и куст салата. Она вернулась в ма-
шину и сидела, глядя на пакет с продуктами, постав-
ленный рядом, на переднем сидении. Паркинг супер
маркета был слабо освещен и, оглянувшись, она, в
конце концов, вытащила из пакета бутыль Шабли и,
отвинтив пробку, выпила прямо из горлышка. Она дер-
жала бутыль на коленях, накрыв бортом пиджака,
куря сигарету и покачивая мысленно головой: «Я, ко-
нечно, алкаш. Но для меня это, видимо, не есть траге-
дия. Вот в этой школе, на АА митингах, для них при-
знаться, что ты алкаш, — что-то невероятное, герои-
ческий поступок. А половина моих знакомых, соотече-
ственничков, они все, хихикая, говорят про себя —
пьяницы мы, славянские алкаши... Ни они, ни я не
считаем это трагедией жизни. Пока, видимо, не счита-
ем...» Она уже выехала нз паркинга и возвращалась
домой.
Она слишком быстро поехала, не рассчитала и пе-
ред самым перекрестком, где на светофоре уже «во-
пил» красный, чуть не врезалась в машину перед ней.
На амортизаторе той был приклеен лозунг «Тэйк ит
изи!»* Славица извиняющеся улыбнулась оглянувше-
муся на нее шоферу. Он уже был в «воротнике» после
столкновения. Эти воротники были отчасти униформой
калифорнийцев. Слава перестроилась в другой ряд, по-
дальше от уже засудившего кого-то, и теперь перед ней
ехала машина с признанием «IVL.A.» Чуть впереди
*Take it easy! — Полегче!
54
кто-то с наставлением «Смайл»* и рядом, перегоняя,
кто-то, советующий быть позитивным. «В чем-то аме-
риканцы психически ненормальны. Их оптимизм и по-
зитивность когда-нибудь их по голове и огреют, при-
помнив помешательства на психиатрах, дающих толь-
ко позитивные результаты, на адвокатах, делающих
всех правыми, на страховках жизни, машины, дома,
собаки, гостей, пожара и черта в ступе... Придут вот
эти вот не позитивные мексианцы... или местные чер-
ные...»
7
— Мясо! Мя-ааасо! Ой, Славочка, мы будем мясо
кушать! — Раиса двумя пальцами держала стэйк, вы-
тащенный из пакета, и разевала ротик.
Тараторящая, выкрикивающая возгласы восторга,
мешая американские с русскими, всегда готовая зас-
тыть перед объективом в одной из отработанных перед
зеркалом поз — «объективом» мог служить любой
гость! — Раечка ужасно хотела быть американкой и
мечтала о кинематографе. Собственно говоря, она и
была американкой, если не сказать больше — она в
себя впитала все самое-самое калифорнийское, став та-
ким образом просто концентратом этих знаменитых
блондинок, которых Славица в общем-то не любила.
И в то же время — благодаря этой американизирован-
ности, Раиса не была, как большинство русских, да и
югославов, хмурой занудой. «Ее, конечно, много, этой
вслух рассуждающей Раисы. Но она хоть такая... не-
посредственная и веселая, черт, дура! Каждый выбира-
ет в чужой нации самое близкое себе. Вот у нее эта бе-
зумная американская поверхностность. Наверняка в
Русской каждодневной жизни нет достоевщины, как и
——.—
*Smile — Улыбайся.
55
у нас — не все прямо-таки отмечено битвами при Косо-
во! Но во всех русских и югославах есть что-то тоскую-
ще-трагическое. Или тоскующее по трагедии?» — Сла-
ва отрезала по куску от стэйков и дала кошкам.
— Вау! Славочка, я слышала, что это опасно! Они
становятся дикими от сырого мяса. Особенно мужчины
коты. Будут на нас бросаться. Вау! Гоша так урчит...
Глаза кошек налились кровью. Они кусали мясо бо-
ковыми зубами, хищно скалясь. В то же время погля-
дывая на двух хозяек слегка испуганно — вдруг отбе-
рут!
— Ты с кровью хочешь, Раиса, стэйкЛ
— Да, Славочка! Может, я тоже стану дикой и буду
бросаться на людей? На мужчин! Хватит. Они нами
пользуются, а мы как дурочки их развлекаем. И по-
том, они любят, когда их о чем-то просишь, то есть
пользуешься. Они себя таким образом больше мужчи-
нами чувствуют.
Славица ни о чем не любила просить. И особенно
мужчин. Вообще, она предпочитала, чтобы все дела-
лось непроизвольно и натурально. Но то ли у мужчин
не было интуиции, то ли такие вот мужчины ей попа-
дались... Из них все надо было вытягивать — призна-
ния, эмоции (как положительные, так и отрицатель-
ные! Скандалы приходилось разыгрывать, чтобы толь-
ко их растормошить, вызвать к жизни!), страсти.
В конце концов ей поднадоела эта роль раздражителя
и возбудителя. «Хоть бы меня кто-нибудь на что-то
спровоцировал, вызвал бы во мне бури...».
— Я тут попросила у Майкла кое-что, так он так
обрадовался, нахохлился от гордости, как петух...
Я ему не даю... Ой, я даже не знаю, как вот сказать
по-русски... Я поставлю пластинку... Какую ты хо-
чешь, Славочка?
Слава не слушала Речел; делала салат, попивая
вино: «И что за интерес тому же Майклу с Речел, если
56
она ему даже ие дает. Я вот всем даю! Когда надо и не
радо..• Насилую просто всех». Майкл был связан с
кино и что-то обещал Раисе. Раечка же из кожи вон
лезла, подражая своим любимым Мэрил Стрип, Фэй
Дановей и еще одной русской, Чурсиной, что ли. У нее
даже была фотография последней с автографом, кото-
рый она получила в десять лет, на каком-то кинофес-
тивале. Раечка потащила Славу иа старый русский
фильм, в котором эта самая Чурсина брызжет из гру-
ди, полной молока, в харю солдату из отряда, собираю-
щегося ее расстреливать! Несмотря на то, что Раиса и
брови сдвигала в гневе, и ноздри у нее вздрагивали,
как у лошади в предчувствии беды, а «крылатые гла-
за» уносились в бескрайний простор полей российс-
ких... за всем этим был какой-то пробел, то есть ничем
внутренним все эти проявления не были обоснованны,
подкреплены. Может, потому что ничего внутреннего и
не было? «Может, Раечка хороша была бы в роли По-
прыгуньи Чехова. Или в какой-нибудь другой пьесе.
♦Вишневый сад», например, он же настаивал, что это
комедия, в письмах актрисе какой-то писал, что вы,
мол, там обхохочитесь... Раечка вычитала где-то, ещё в
ужасе была. Как и та актриса — мы тут рыдаем, писа-
ла, на каждой репетиции...»
Раиса' поставила пластинку «Би Джиз» и стала
изображать перед зеркалом Оливию Ньютон Джонз.
Что, в принципе, было резонно. «Субботняя лихорад-
ка» семидесятых с Джоном Траволтой, снявшимся
позже в «Гриз» с Оливией — и все это под «Би
Джиз», — так они и остались в истории диско вместе.
«Как это было давно и глупо. Господи, мой муж тог-
дашний всеми силами рвался походить на Траволту! Да
и все!.. А мне что-то не очень все это нравилось. Уже
тогда... Мне всегда это казалось ненастоящим, невсам-
делишным».
— Ой, Славочка! Я совсем забыла, какой кошмар...
57
Тебе звонили! Джизус*! Из студии! По поводу дубля-
жа... Вот, телефон, я записала, — Раиса протянула
листок из блокнотика для записок со штампом на каж-
дом: «Улыбайся, могло быть хуже!»
Слава тут же позвонила и ассистент главного звуко-
оператора с сожалением сказал, что голос Славицы
слишком молод и не достаточно прокурен. Они оба зас-
меялись по поводу сожаления. Голос же был нужен
для дубляжа Симоны Синьоре.
— Рая, я все-таки не перестаю удивляться Амери-
кой. Симона Синьоре актриса первой величины, знаме-
нитость. Эти сумасшедшие американцы приглашают
меня, никому не известную югославку тридцати лет!
Поистине страна неограниченных возможностей! То
есть, это здорово, что мне дается такой вот шанс. Но с
другой стороны, это значит, что либо они совершенно
не знают и не ценят европейских звезд, им наплевать,
значит. Катрин Хепбёрн надо было пригласить... Либо
все опять и как всегда упирается в деньги: Хепбёрн до-
рого стоит, а европейские фильмы не делают кассовых
сборов, так что зачем же, мол, тратиться...
Через час в квартиру принесли букет цветов. По-
бивший Раечку Джо таким образом извинялся. Раиса
тут же бросилась звонить ему, и Слава, как иногда она
поступала в таких случаях, пошла посидеть к бассей-
ну. Джо и Славица недолюбливали друг друга, как
люди, что-то друг о друге знающие. Что-то скрыва-
емое. Тайное. Может, свои привязанности: у Джо к
наркотикам, у Славицы... Впрочем, она ни разу не пы-
талась бросить пить, поэтому не могла с точностью ска-
зать — привязана она к алкоголю, зависима ли... Но
скуластой девушке Джо еще не нравился и тем, что не
достигнув ничего в карьере, о которой мечтал, он был
нагло самоуверен. Казалось, только стоит ему захотеть
и он тут же станет звездой всех этих чокнутых филь-
*Jesus — Иисус.
58
мов с каратэ, джиу-джитсами и прочими трюками. Тут
ясе затмит Чак Норриса. Он только не хочет, мол,
пока.
«У меня какое-то чувство стыда перед тем парнем.
Вильям Даглас, Билл. Это потому, что я не выеблась с
ним. Если бы все состоялось, он был бы уже пройден-
ным этапом. Он бы уже был кем-то, признавшим меня,
что ли... Ну да. Ебля, как экзамен. Результат только
не важен, важно, чтобы он состоялся и все. А так по-
лучается что-то незаконченное, повисшее в воздухе...
Какой ненормальный дом у него, бассейн...» — Слави-
ца лежала в шезлонге, глядела на бассейн Раечкиного
дома. Да, она так и говорила всегда — Раечкина квар-
тира, Раечкин дом... Потому что она подселилась к Ра-
ечке, та уже жила здесь и все было Раечкино. И Раеч-
ка была везде и всегда. «А мне вот никто цветы не
присылает... Я... легкодоступная женщина! Но я-то че-
стно. Да, а вот не надо, оказывается... Надо не давать и
тогда цветочки будешь получать!»
8
— Слава! Славочка! Мы приглашены! Вау! Крайст!*
Эту napfnu устраивает Американский Институт Филь-
мов. В честь русских. В честь американских фильмов
о русских... — вбежавшая в квартиру Речел таратори-
ла и взвизгивала, оттопыривая попу.
— А советских-то они пригласили?
— Конечно! Теперь они их всегда приглашают. Но
и американских русских. Как я! Я, конечно, буду са-
мая русская... Ах, надо готовиться... Я попросила
Майкла заехать, а то на побитой машине... Это в Ре-
Дондо Бич, в Антикварном Центре... Что ты наде-
нешь?.. Ой, а что я надену, Джизус! — Раиса уже кри-
*Christ — Христос.
59
чала из спальни, видимо, стоя перед шкафом. — Ах,
надо волосы помыть! Ты хочешь первая?.. — она выш
ла. — Майкл сказал, что это шанс. Может, я скажу
какую-нибудь речь... А что в таких случаях говорят?
Спасибо и как я счастлива?
— Раиса, но ты ведь не счастлива: тебя не пригла-
шают на роли русских!
— Вот я им и скажу, смотрите, мол, какие есть
русские и приглашайте их, а не ваших толстых амери-
канок!
— Они тебя не послушают. Клише всегда удобней.
А сейчас они все бросились искать настоящих, оттуда,
аутентичных русских. Ну да, те еще не так продезодо-
рантились, не так вымыты, еще с душком!.. Какая все
это глупость, вообще-то. И в «Парке Горького» сняли
польку! Русский, татарин — главное агент.
Раиса уже в третий раз прошла из ванны в кухню, в
спальню, обратно, взмахнула какой-то тряпочкой —
юбкой? засмеялась, опять убежала в спальню и затара-
торила оттуда, опять выбежала.
— Я поставлю русскую пластинку, для создания
атмосферы и настроения...
«Неужели ей никогда не хочется тишины? Чтобы
подумать... Она вслух думает!» — Славица сидела на
диване в окружении кошек.
— Там, наверное, будет что-нибудь вкусное из еды.
Хорошо, не надо идти в магазин сегодня. Можно будет
даже что-нибудь оттуда взять. Я всегда беру, Славоч-
ка. Ах, они такие богатые, не обеднеют, если мы у них
украдем креветку. Четыре — тебе, мне и кошкам, —
Раиса скрылась наконец в ванной, и Слава выключила
пластинку. Когда зазвонил телефон, она взяла аппарат
и побежала с ним в ванную. Она была уверена, что это
звонит Вильям, и ей не хотелось отвечать. Раиса высу-
нулась из-за дверцы и сказала в трубку «ес!» деловое.
Слава оказалась права.
60
— Он уже третий раз звонит, Славочка. Вау, у него
такой голос секси! Вау! Я становлюсь вруньей. Может
быть, потом когда-нибудь ты у него узнаешь, правдопо-
добно ли я звучала...
Майкл пришел на полчаса позже, но это не меняло
дела — Раиса все еще наряжалась. Скуластая девушка
уже жалела, что сказала ей: «Если ты пойдешь в своей
беверли-хилловской униформе, то такой тебя и запом-
нят — продавщица из бутика», — и Раечка теперь
демонстрировала всевозможные одежды, прося Славу
говорить, на какую роль в них она подходит. Уже была
продемонстрирована официантка — черные каттоно-
вые брюки и белая кофточка с бантиком у горла; де-
вочка с Венис-Бич — купальник, поверх которого оде-
вается юбка; секретарша из Сити-Холл — удешевлен-
ный вариант продавщицы из Беверли-Хиллз. Волосы
Раисы то стягивались на затылке, то развевались по
плечам. Пришедший Майкл посоветовал Раечке быть
натуральной, и та выбежала из спальни в купальнике.
У Раисы было мускулистое тело. Особенно руки. Это
было видно и на фотографиях, украшающих стены
комнаты. После еще десятка возгласов «Джизус!» и
«Крайст!» и «Джизус Крайст» вместе, Раиса надела,
наконец, красный комбинезон и повязала в волосы раз-
ноцветный шелковый шарф. Они вышли, обогнули бас-
сейн и остановились перед машиной Майкла. Раечка
не знала, где ей лучше сесть.
— Боже, Рая, да садись, где хочешь! Что ты из все-
го делаешь грандиозное событие.
— Крайст, Раиса! Действительно, — засмеялся
Майкл.
— Хорошо, хорошо. Джизус Крайст, но где же мне
сесть?
Слава села на заднее сидение кадилака. Все они
Упомянули Bora машинально, не думая и не веря. Но
каждый, видимо, своего.
61
Они приехали, как желала Раечка — на красивой
машине, дверцы которой распахивают швейцары в
ливреях, и фоторепортеры слегка ослепляют вспышка-
ми. Раечку-таки отщелкали. Она, как Джоан Мэнс-
филд, оттопыривала попку, а вместо знаменитого пис-
ка последней выкрикивала «Хай! Вау!» Среди фотогра-
фов скуластая девушка узнала типа с вернисажа Ше-
мякина. Тот тоже узнал Славу и протянул свою кар-
точку, сказав, что у него есть прекрасные фотографии
для нее. На карточке значилось, что он Алэн Берли-
нер, фотограф. Так же на ней был представлен портрет
фотографа — в таксидо и бабочке, глядящего несколь-
ко ошарашенно, будто его неожиданно засняли. Види-
мо, этим портретом он хотел сказать — снимаю я нео-
жиданно, но получается потрясающе. В жизни фото-
граф был старше.
Славица глядела за распахнутые двери Антик
Гилд* и думала, что какой-то бессознательный симво-
лизм есть в том, что вечер, посвященный русским, про-
ходит в антикварном центре. При входе, где Майкл от-
дал пригласительные, стояла женщина в русском сара-
фане, приветствующая всех: «Хай!», и старички в рус-
ских рубахах, говорящие: «Ласкаво просимо!» Раечка
тут же захлопала в ладоши — «Они украинцы!» — и
затараторила по-украински.
— Майкл, однажды Раиса сорок минут читала ка-
кую-то поэму на украинском языке. Я тогда очень хо-
рошо поняла, как американцы должны себя чувство-
вать во всех наших славянских компаниях. Я, может,
обрусела с Речел, но не обукраинилась еще... Ох, эта
Украина еще устроит русским, это бомба замедленного
действия. Так же, как хорваты наши...
Из зала гремела музыка Бородина «Половецкие
пляски», известная американцам, как «Стрэнджерз ин
^Antique Guild — Антикварная гильдия.
62
Парадайз»*. Иначе привить любовь к классической му-
зыке американской массе было невозможно. Зал для
вечера был настолько громаден, что устроители очень
правильно сделали, расставив бары и кадки с пальма-
ми далеко от стен. Центр все равно мог вместить ката-
ющихся на роликовых коньках. Таких приглашенных
не было, но можно было встретить старушек в креслах
на колесиках. Помимо них, были старушки, поддержи-
ваемые с двух сторон внуками — крепкими американ-
скими бизнесменами.
Люди, разносящие закуски на подносах, были в
русских рубашках. Бармены — в папахах и черкесках.
Тут и там слышались приветствия, знакомства и рас-
сказ о том, что кто-то русский. Русской могла быть
четверть Америки, потому что у нее обязательно была
еврейская бабушка из Чопа, Винницы, Черновцов.
Речел уже беседовала с тоненькой старушкой —
сгибая ноги в коленях, оттопыривая попку и выкрики-
вая: «Россия... Павлова... Иисуси!» Старушка, видимо,
была в прошлом балерина. Рядом с ними Слава узнала
типа с классов музыкального театра. Она три месяца
усердно ходила на занятия, которые начинались по-
здно вечером, давая возможность «актерам» заехать
после работы домой и переодеться в актерские одеж-
ды — рваные майки, трико, штаны на веревочках...
На занятиях надо было воспроизвести спену из извест-
ного мьюзикла. Слава хотела сделать инсценировку из
«Голубого Ангела», песни «Опять влюбляюсь». Она все
никак не могла достать корсет и перо в волосы, как у
Марлен Дитрих в фильме. А одна из учениц — здоро-
венная тетка — без всяких атрибутов три месяца пы-
талась изображать Мэрлин Монро. Она все старалась
помягче прыгать — «Даймондз** — лучшие друзья
девочек»... Скуластая девушка грустно сидела под раз-
*Strangers in Paradise.
Diamonds — бриллианты.
63
битым пианино и всё наблюдала — «Всё равно она ни-
когда не будет приглашена на эту роль. Всё равно этот
фильм никогда не переснимут. Всё равно Мэрлин Мон-
ро останется единственным и лучшим вариантом...»
— Майкл, мы не должны быть всё время вместе?
О, я не потому, что не хочу быть с вами, а просто... у
тебя, наверняка, здесь много знакомых, с которыми ты
хочешь поздороваться?..
— О’кей. Встретимся к началу приветственной
речи...
Она отошла. Ей не хотелось быть с Раечкой. «С ней
на меня никто не обратит внимания. Я не могу сопер-
ничать с её непосредственностью в оттопыривании зад-
ницы и в выкрикивании Вау!» Слава подошла к столу-
бару и попросила шампанское. Бармен оказался армя-
нином, работавшим когда-то в русском ресторане
•Миша».
— Миша тоже здесь! Он будет выступать! Приходи
всё время ко мне, шампанский брать... Концерт будет.
Танцевать будет, петь будет, говорить... Дай еще тебэ
шампанский налью. Пей, бесплатно... бери бутерб-
род... вон идет Натали Вуд... бери больше...
Славу уговаривать было не надо, она, собственно, и
ходила на парти — какими бы они ни были, — чтобы
бесплатно, то есть побольше выпить. Так, ей казалось,
поступают и все идущие на парти. То есть идут с це-
лью выпить... Натали Вуд подошла к пожилой паре.
Слава их знала — это были старшие Смальцофф.
У них была своя балетная школа на Сансет бульваре,
недалеко от несуществующего больше «Миши», где
преподавал их сын.
— А где же советские? — спросила Славица у ар-
мянина, опять наполняющего её бокал.
— А вон, там, кучкой. Они всегда вместе толпятся,
а? Раньше их не приглашали американцы, раньше с
ним фильмы не делали, ха...
64
Доперестроечные фильмы, связанные с русским сю-
жетом, каким-то странным образом всегда были против
русских. И русский в них всегда предавал своих, рус-
ских. Главный персонаж, тот, который хочет остаться
заграницей. Он всегда предавал и продавал, заклады-
вал и не хотел больше быть русским. По фильмам с
русским сюжетом, особенно по джэймс-бондовским,
можно вообще было проследить за американо-совет-
ской политикой. Когда отношения этих стран были
сносными, то в фильмах всех называли русскими, ког-
да же натянутыми — советскими, «совьете». Плохих
русских всегда играли эмигранты, хороших — тех,
кто хочет остаться на Западе — американцы. Теперь
на Западе не обязательно было оставаться, и на роли,
по всей вероятности, должны будут приглашать насто-
ящих «совьете», а русские эмигранты...
— Славочка! Ну, как? Ой, здесь Теодор Викель! Он
на костылях! Он будет петь! — подбежавшая Раиса
улыбалась и подергивала плечиками. — Ой, я Вас
знаю. Вы у Миши работали, да? Дайте мне, пожалуй-
ста, сок. Я уже со столькими познакомилась, Слава!
Армянин был очень рад, что его узнали, и налил
Раисе полный бокал шампанского.
— Ой, я не пью.
Армянин обиделся:
Ты что, сок сюда пришла пить? Пей шампан-
ское. Бесплатно.
— Дайте мне ее шампанское, а Раечке налейте
сок. — Славица взяла бокал Раисы.
► — Славочка, мне предложили что-то сказать. От
лица третьей эмиграции, от актеров. Что же мне ска-
зать?
’ — Рая, не говори ни от чьего лица. Скажи сама от
себя.
Музыка прекратилась, и из-за кадок с пальмами по-
явились музыканты с балалайками, скрипками, ак
3—2653
65
кордеоном. Одна, со скрипкой, была знаменитая Рим-
ма. Ее почему-то считали русской и приглашали на все
мероприятия, связанные с русскими. Римма была вен-
герского происхождения и, как большинство венгров,
Россию ненавидела. Среди балалаечников был Миша.
Он, правда, не играл, а стоял для украшения. Оркест-
рик исполнил «Расцветали яблони и груши* — песню
об охране советской границы, принимаемую за фольк-
лорную. Приглашенные медленно стекались к центру
зала. Сцена не была установлена, но она предполага-
лась вдоль стены, не занятой столами-барами. Там же
стоял микрофон. Музыкантам принесли стулья, и они
уселись на них, перестав играть. Миша, правда, долго
не усидел и убежал за кадки. Перед микрофоном по-
явилась высокая дама. О ней среди приглашенных
прошел шепот, что это директор Американ Фильм Ин
ститут, что это секретарь президента института, что
это главная на «кастинге»* в грандиозном фильме, го-
товящемся для съемок на 20 Сенчури ФОКС. Старичок
рядом со Славицей вытягивал голову и, сказав, что
надо показаться, стал проталкиваться вперед. Последо-
вала приветственная речь и перечень имен, которым
объявлялась благодарность. Вывели под руки стару-
шенцию, тут же усадив ее на стул, освобожденный ба-
лалаечником, принесли ей букет цветов — она была
главным ассистентом на съемках русских сцен в две-
надцати фильмах. Потом вышел толстенький дядечка,
сыгравший пять или семь раз майоров, капитанов и
даже генерала советской армии. Наконец вышел пред-
ставитель советской группы — настоящие американцы
приветствовали его с энтузиазмом, американцы рус-
ские — с недоверием. Он что-то сказал о демократии и
свободе, назвал имена никому еще неизвестных совет-
ских актеров...
*Casting — отбор/просмотр актеров.
66
— Ааа, кого я вижу! — Миша стоял рядом со Сла-
вицей, уже с бокалом белого в руке, вместо балалай-
ки. — И ты здесь! — узнал он армянина.
На Мишу зашикали, и он потянул Славу за локоть,
поближе к бару-столу.
— Миша, Вы будете еще выступать? Мне предло-
жили что-то сказать, после танцев Смальцова. Вы их
знаете? — Раечка искала глазами танцоров.
— Будет Бедная Наташа, хе-хе-хе, ее пригласили...
— Слава, ты видела, какие знаменитости? Старых,
правда, много... Я там видел твоих, югославов... Чин-
чин! — Миша тихонько стукнулся своим бокалом о
вновь наполненный Славицы.
Она взглянула в сторону, где должны были быть
«ее» люди, югославы. Они-таки стояли там, трое, все с
бокалами... На «сцене» уже выступало трио. Публика
несколько рассеялась. Видимо, выступления не пред-
полагали внимательного, специального наблюдения, а
служили фоном. Музыкальный номер закончился,
трио удалилось под скромные аплодисменты. Рояль
отодвинули и в микро объявили группу Смальцофф-
младший. Жена Смальцофф-старшего и еще три ста-
рушки яростно зааплодировали. Младший Смальцофф
очень выделялся. Веки его переливались как павлиний
хвост, щеки горели кирпичами. Как в одной из серий
«Мишион импосибл», где он танцевал лезгинку, якобы
в советском посольстве.
За спиной у Славы кто-то шумно задышал. Мишино
лицо расплывалось в улыбке, глаза сужались, как у
китайца. Славица обернулась — это пришла «бедная»
Наташа. Так она сама себя придумала называть — в
смысле, несчастная. Наташа была очень обеспечена —
на участке у нее нашли нефть, так что она жила с неф-
текачания уже лет двадцать, и нефть не кончалась.
Была она неимоверно толста и страдала одышкой. Она
очень любила танцевать. Хотя танец ее был больше по-
67
хож на катящуюся куда-то медленно под гору, забы
тую в порту, бочку.
— УУУУУ, бедная я Наташа. Мишенька, дай же мне
джин-джер эль. Оооо, Славица-красавица. Бедная На
таша была тоже красавица... — дальше «бедная» На-
таша говорила по-английски и пожаловалась, что ее
только в последний момент предупредили и она не зна-
ет, сможет ли танцевать: она не в форме и кто ей будет
аккомпанировать...
Смальцофф-младшему аплодировали чуть дольше,
чем трио, и он, вдохновленный этим, исполнил соло —
танец джигита. Смальцофф-старший передал ему связ-
ку ножей. Жена Смальцофф-старшего стояла за кадка-
ми, с полотенцем наготове. Там же стояли оттанцевав-
шие уже молдавский танец. Их было восемь, амери-
канцев русского происхождения. Когда-то названные
своими русскими родителями Сергеями, Иванами, Ми-
шами. Несознательность родителей исправило вре-
мя — теперь детей называли Сержами, Джонами и
Майклами. После взмокшего Смальцофф-младшего к
микрофону подошел мужчина с бокалом и долго что-то
говорил. Но так как его выступление не предполага-
лось, из усилителей уже неслась музыка и понять речь
выступающего было невозможно.
Речел стояла в другом конце зала и извивалась пе
ред человеком с седой бородой по грудь. Скуластая де-
вушка его знала. Она помахала рукой и отвернулась,
смутившись. Она была на единственном уроке господи
на Осетинского — поляка лет семидесяти. На бесплат-
ном уроке.
Предупрежденная заранее одеться поудобней, она
не удивилась, застав класс актерского мастерства за
физкультурой. Она присоединилась к их упражнени-
ям. После села в угол на пол по совету г-на Осетинс-
кого — посмотреть, — который сидел в углу напро-
тив.
68
Группа ходила по комнате кругами — то поворачи-
ваясь друг к другу, то озираясь, то, вдруг, забегая впе-
ред другого и заглядывая в лицо. Лица у всех были
одеты в предмученические маски. Вскоре обозначились
лидеры — девочка почти без волос, в рваной майке и
парень с большим родимым пятном на руке. Темп все
ускорялся, и группа почти уже бегала по мысленно на-
черченному кругу — девочка без волос, отталкивая
всех и пробиваясь к парню. Она хватала его за руку с
родимым пятном — сильно, отпечатки от давящих ее
пальцев белели на руке, когда она ее бросала. Потом
она рвала майку на себе. Опять бежала по кругу. Ос-
тальные, закатив глаза так, что видны были только
белки, тоже разделились на пары. Одни превратились
в обезьян, ищущих в головах друг у друга что-то. Дру-
гие ровными колбасами катались по полу, попадая под
ноги бегающим, ио не показывая вида, что больно. Де-
вочка без волос вскоре одна бегала по кругу, а парень
сидел посередине, закинув голову и глядя на нее.
Скуластая девушка сидела в своем углу, глядя на
зарешеченное окно, повторяя в уме: «I ат like in a mad
man’s house And Гт wearing my mink coat out...» Она
подумала, что эту сцену можно было бы назвать плохо
схореографированным балетом. Она не хотела быть ба-
леринощ да и роста была слишком большого. Осетинс-
кий объявил, что урок закончен, и посоветовал безво-
лосой, стоящей перед ним, тяжело дыша, в следующий
раз пойти еще дальше в расслаблении. «Она, наверное,
недостаточно изорвала на себе майку» — подумала
Слава. Осетинский уходил с той же девушкой, что и
пришел. Безволосая девочка чуть не плакала. «Наи-
высшим достижением у него на уроке, наверное, счита-
лось бы вызвать рвоту без помощи знака «виктори» —
сострила в уме Славица и, вернувшись домой, вычерк-
нула из списка классов актерского мастерства все, где
фамилии педагогов кончались на «ски» и «офф».
69
Сейчас, вспомнив класс Осетинского и многие дру-
гие, Слава подумала, что всех их объединяло то, что
созданы они были будто для дефективных людей; что
готовили в них либо для фильма «Муха», либо для
спектакля «Метаморфоза». Славица взяла бокал с вод-
ка-орандж.
Соотечественники скуластой девушки стояли теперь
с американцами, и она решила, что это менее опасно
для общения, и подошла. Но надежды не оправдались,
оживленная беседа была о Югославии.
— Эта гора для нас, как Синай! Вы просто не пони-
маете... В 72 году часовенку на Ловчен разрушили,
просто верхушку горы спилили... Якобы, такая могила
слишком скромна для Негоша. Да это все равно, что
снести в Ясной Поляне Толстовский надгробный ка-
мень!..
— Ну, как жизнь? — Слава взяла под руку менее
вовлеченного в национальный спор Петра. — Кто
это? — она кивнула на незнакомого ей парня, тоже
уже поглядевшего на нее исподлобья, поверх бокала.
У того были набриолинены волосы; темные, они та-
ким образом приобрели цвет вороного крыла. И ресни-
цы тоже как крылья мягко летали вверх и вниз — он
все поглядывал на Славицу. «Пойти и выебаться с ним
где-нибудь здесь. Сейчас же», — она улыбнулась своей
хищно-самской улыбочкой, дающей понять, что от вас
хотят. Соотечественник, видимо, думал приблизитель-
но о том же и принял условный знак, ответив улыбкой,
обнажившей ровные белые зубы.
— Вы когда-нибудь раньше здесь бывали?.. Я нет.
Это же огромное помещение... Можно пойти посмот-
реть, что тут есть... Вы хотите? — она даже не расслы-
шала его имени.
Подбежавшая вдруг Раиса зашептала, что будет вы-
ступать и что же ей делать, как быть...
— Речел, ты уже столько лет ходишь на классы!
70
Вас же там учат, что делать перед выступлением. Надо
позевать, рот широко пооткрывать, чтобы нёбо от-
крыть, — Слава изобразила зевок, но не столько для
Раечки, сколько, видимо, для набриолиненного муж-
чины; тот так и смотрел на нее, тоже уже хищно-кобе-
лино, на ее открытый рот. — На классах актерского
мастерства вас не учат разве? — Славица достала сига-
рету и ждала спичку.
Дыханию, впрочем, лучше было учиться на классах
вокала. На фабрике пения, которую скуластая девушка
посещала. Гигантский дом семьи Закс действительно
был как фабрика — механизм там ие останавливался
ни на минуту: деньги поступали с 7.45 утра до полудня
и с часу дня до 21 вечера. За посещение туалета тоже
рекомендовалось вносить плату в свинью-копилку у
дверей. По уикендам семья Закс устраивала платные
концерты для друзей и родственников учеников. Так
же они проводили записи на кассеты. То есть ученик
мог записать свою как бы пластинку-кассету. Заксы
просто накладывали голос ученика на существующие
уже инструментальные записи песен. У них была це-
лая коллекция — несколько сотен вариантов «Май
Вэй», «Лов стори», «Стрэнджерз ин зе найт». Только в
исполнении всевозможных Джонов, питеров, джимов,
кэрол и «так далее и так далее... Разница между капи-
тализмом и социализмом заключалась в том, что при
последнем посредственность выпускали за счет госу-
дарства, на Западе — за свой собственный.
— Здесь, по-моему, никто не курит, — сказал со-
отечественник, уже доставший спичку. — Может,
выйдем или отойдем куда-нибудь?
Славица усмехнулась углом рта, «возьмем вы-
пить?» — взглянула на югослава, и они пошли. А Ра-
ечку тем временем позвали на выступление. Она не-
сколько раз разинула рот, будто говоря «вау! вау!», и
побежала.
7/
— Я тебя никогда раньше не видел, — сказал юго-
слав.
— Я стараюсь поменьше общаться с нашими. Все-
гда одно и то же. И все кончается руганью. Разделени-
ем на лагеря. Коммунисты, антикоммунисты. А сейчас
все стали сербы, хорваты, мусульмане, босняки... Ну,
там-то понятно, у них война. А здесь...
Они вышли уже из залы, прошли коридор мимо ту-
алетов и завернули в следующий, более прохладный —
он, видимо, вел на улицу. В самом конце его, действи-
тельно перед дверью «эмёрдженси экзит»*, стояли пи-
рамиды стульев и в небольшой как бы нише — стол.
Югослав зажех' и поднес Славице спичку. Она не при-
куривала и смотрела на него. Он дунул на спичку, бро-
сил и приблизился к Славе, заставляя ее сделать не-
сколько шагов назад, в нишу, к столу. Славица быстро
как-то успела подумать, даже сравнить, что вот, Раеч-
ка там сейчас выступает, а она, Слава... тоже вроде вы-
ступления, тоже, вроде, для того, чтобы получить
одобрительные аплодисменты... Она, впрочем, была
уже достаточно пьяна, чтобы не анализируя и не срав-
нивая, просто — обвить ногой поясницу югослава, стя-
нувшего с нее колготки до колен, потом стянувшего во-
обще одну половину, положившего ее на спину на
стол — смотреть, как ее ебут. И оттого, что волосы его
были набриолинены, она не обнимала его за шею и его
лицо не было близко, и оттого, что она не знала его
имени — он был просто самец и от этого было хорошо.
Получалось, что не именно он, а вообще как бы мужчи-
на: берет ее, принимает, ебёт, одобряет.
Оттого, что был страх — кто-нибудь мог прий-
ти, — все произошло быстро и югослав только нежно-
извиняющеся как-то поцеловал ее, кончив. Она ти-
хонько засмеялась, натягивая колготки — надо было
пойти в туалет, взять салфетку, югослав оказался спер-
*Emergency exit — запасной/экстренный выход.
72
мообильным «давно не ебался, может», — посмотрев
на него, уже в застегнутых брюках, наигранно сказала:
«А где же спички?» Они оба усмехнулись, выкурили
по сигарете и пошли обратно.
— Ты возвращайся в зал, я зайду в туалет... Встре-
тимся, — Славица потрепала его по плечу и скрылась
за дверью.
Повизгивания Раисы заглушала музыка, которую
почему-то не выключили на ее выступление. Когда
Славица появилась в зале, из репродукторов раздался
вопль Раечки уже без музыкального сопровождения.
— ...русские! Мы вас любим! И хотим быть, как
вы! Мы хотим быть вами!
Слава захохотала, подходя к бару-столу армянина.
Там уже стояли русские-советские и несколько эмиг-
рантов третьей волны. Армянин дал ей бокал, и Слава
почти моментально опустошила его — у нее была
жажда: хотелось пить и хотелось еще больше опьянеть,
чтобы не думать, что она делает... Прибежавшая Раеч-
ка была раскрасневшейся и возбужденной.
Ь — Раюшка! Ну, ты им дала! Вот это я понимаю
речь! — один из эмигрантов лез к Речел целовать-
ся. — Не хорошо только обманывать. Я тебе звоню,
звоню...
— Я Же Вам сказала, что очень занята!
— Знаю я, чем ты занимаешься... — эмигрант взял
бокал с приготовленным уже напитком, не дав армяни-
ну подложить в него лед.
b — Что Вы имеете в виду? Да, я выбрала «эксай-
тпинг лайф»*. Но я не блядь! — Раечка красиво взмах-
нула волосами и, повернувшись, ушла.
Из репродукторов полилась мелодия «Коробушки»
и на «сцену» выкатилась женщина-шар. Миша тем
временем готовился к своему сольному номеру — он
залпом выпил два бокала вина и настраивал балалай-
*Exciting life — возбужденная жизнь.
73
ку. Не успела задыхающаяся «бедная» Наташа отпля-
сать, как он выбежал на «сцену» и рванул струны ба-
лалайки под аккомпанемент фортепьяно. «Мун шайнз
брайтли» — успел Миша выкрикнуть перед своим но-
мером. В пассаже, где он обычно сбивался — аккомпа
ниатор даже шею вытянул — Миша напряг все мыш-
цы, крякнул и не сделал ошибку. Среди публики, ви-
димо, было не мало тех, кто когда-то посещал «Мишу»
и знал этот коронный номер хозяина. Не услышав
обычных ляпсусов, зрители горячо приветствовали
Мишу. Тот был в восторге и, закончив «Светит месяц»,
вырвал микро из стойки и запел «Гори-гори!»
— Ваша подруга права, таких русских, как она,
редко приходится видеть, — подошедшая к Славице
американка как бы загородила ее от взглядов соотече-
ственников в другом конце зала, что, в общем-то, было
на руку скуластой девушке: идти к выебавшему ее юго-
славу не хотелось.
— Моя подруга... она уже и не русская. Она вообще
гибрид! Правда, с большим уклоном в американскую
сторону. Знаете, как вот выращивают абрикосы с пер-
сиками и получаются нектарины.
Американка засмеялась: «Только если принять аб-
рикос за американский фрукт, а персик за русский,
ваша подруга получится все-таки больше абрикосом!..
А у Вас есть агент? Бы же актриса?» Слава не стала
углубляться в тираду «Американское общество и его
агенты», сказав, что на данный момент нет.
— Я ничего не обещаю, но, может, вы бы подо-
шли... дайте мне ваш телефон, хорошо Вас показать
мистеру Брокколи.
Если бы рядом стояла Речел, то на весь зал разнес-
лось бы ее «Вау! Крайст! Джизус! Вау!», как реакция
на упоминание продюссера всех почти Джэймс Бондов-
ских фильмов. Но Раечка стояла в окружении югосла
вов, а Славица... Ну, она была уже настолько пьяна,
74
что и не поразилась. Спокойно написала свой теле-
фон — долго и старательно вырисовывая пьяные циф-
ры — на листке бумаги. В микро объявили Теодор Би-
келя, который сидел уже на стуле посреди «сцены».
Кто-то забирал его костыли, кто-то заботливо нес гита-
ру. А жестикулирующая Раечка, в окружении югосла-
вов, тем временем шла к Славице, показывая рукой то
на Бикеля, то на себя. Напоминая, видимо, Славе —
«Помнишь, я ставила его пластинку?!»
— Это прекрасный исполнитель русских романсов.
Старинных песен. Цыганских тоже. Но он не русский.
Представляете?! — объясняла уже Раечка американке.
— Интересно, он понимает слова, которые так стра-
стно поет? — Славе хотелось язвить, хотелось даже
обидеть кого-нибудь. — А где же наши напитки? —
она взглянула на набриолиненного парня.
— Славуля-, он очень хорошо поет, честно! — защи-
щала Раиса Бикеля.
— А я и не сомневаюсь! Он интерпретирует только
эмоциональную сторону, только мелодию, а на текст
ему наплевать. Он с таким же успехом, может быть,
мог бы петь песню о вашем Ленине! — она резко взяла
бокал, протянутый ей.
— ...В двадцать лет он уже был Владыка! Да он Ва
шему царю, Николаю I, сказал, что только Вог выше
русского царя, это когда тот удивился высоким ростом
Негоша... — неугомонный соотечественник уже рус-
ским рассказывал трагедию горы Ловчев. — Хорват
был выбран архитектором для нового захоронения, для
позорно-фашистского мавзолея... Слава, ты же там
была, видела, скажи!
— Да, ну и что? Теперь спиливать мавзолей? Это до
бесконечности так может тянуться... — Славица взяла
под руку набриолиненного пария. — Я забыла Ваше
имя, простите...
— Да это же символ! Символ нашей... наших отно-
75
шений. Еще в первую мировую войну эту часовенку
разрушили немцы и с ними, конечно, хорваты. Этому
Саркотичу дали титул! Фон Ловчен!
— Лазарь, — сказал парень, и Славица захохота-
ла.
— Какой крух'ом символизм! Сплошные символы!
Я буду изображать убитую лошадь, знаете, как на кар-
тине Адама Стефановича «Битва при Косово», там у
царя Лазаря лошадь убивают...
— Это кощунство просто! Пьяная дура!
— Э! Ты, не дурак, чего ты сидишь тут в Америке?
Езжай сражаться, патриот... Болтуны... фу, надоели
все болтуны, — она освободила руку Лазаря и пошла к
столу-бару армянина. Качнувшись и задев слегка Раеч-
ку, шепнувшую ей: «Скоро поедем, да?» Но это «ско
ро» длилось еще около двух часов.
9
Раиса сняла телефошгую трубку и, выдохнув из лег-
ких воздух, шепотом сказала «хеллоу». Она варьирова-
ла свои «алло» и исполняла «ес» на бегу — предпола-
галось, что она очень занята и буквально подбежала к
телефону, оторвавшись от дел. Было «хай» игровое, за
которым должно было следовать что-нибудь, вроде,
«ну, что, баловник?», «хеллоу» шепотом предполагало
Раечку в постели.
— Да, пожалуйста... Славочка, это не тот америка-
нец, — и Раиса передала через границу-стол телефон-
ную трубку Славе.
Но она ошиблась.
— Я два часа тренировался произношению без ак-
цента... Почему ты прячешься?
— Честно говоря, не знаю — Слава звякнула коло-
кольчиком на шее игрушечного Кузи. Одна его лапа
76
была обожжена сигаретой — следствие совместных
походов со скуластой девушкой. Эта сумасшедшая, на-
ходясь неделю в опьянении, всюду таскала кота с со-
бой!
। — Можно, я заеду? Проедемся .. Не знаю, что угод-
но...
Раиса встала с кресла, подпрыгнула, сделала гри-
маску, будто Слава сидела с камерой наготове, протан-
цевала в ванную.
— Да, Даглас. Приезжай за мной. Я тебя не при-
глашаю, извини, так что подожди на улице, я выйду в
восемь...
Раечка вышла — волосы обеими руками подобраны
с затылка наверх.
— Ты уходишь, я слышала?.. Тогда я скажу Джо-
ну, чтобы он приехал ко мне репетировать, правда?
— Да, Раечка, скажи...
«Джон, дарлинг...» — Раечка уже звонила соуче-
нику по классам актерского мастерства. Слава так и не
знала, что они репетируют. «Ситуации» — говорила
Раечка.
Слава взяла кошелек, накинула куртку — «Рая, я
сейчас вернусь» — и открыла дверь, за которой уже
давно скреблась Кошка. Она ворвалась в квартиру и
бросилась на кухню. Есть кошкам было нечего. Как и
их хозяйке. Как и сожительнице.
Она дошла по Де Лонгпри до Хайленд-авеню. Мек-
сиканцы с грузовиком «натуральных» овощей и фрук-
тов уже уехали с угловой бензоколонки. В корейском
мини-маркете было как всегда пусто. Слава купила
галлоновую бутыль вина. С отвинчивающейся проб-
кой. Разжалобившись, купила и кошачьих консервов.
Возвращаясь, у закрытого уже парка, она отвинтила
пробку на бутыли и выпила вина. Облившись. То, что
парк — площадка с плохорастущей травой, несколько
скамеек и столов, питьевой фонтанчик (кран, торча-
77
щий из трубы в земле) — закрыли, было ясно по вык
люченным фонарям.
Раечка отодвигала стол, освобождая место для «сце-
ны». Она переоделась в одежду для актерских классов
и подвязала волосы. Слава налила себе вина. Кошка
опять была на кухне. Раечка захлопала в ладоши, уви
дев кошачьи консервы. А Кошка уже делала восьмер-
ку между ногами Славы, открывающей банку, шелко-
висто щекоча хвостом. Кошачий мотор, исполняющий
нарастающее «рррр», замолк, потонув в миске с едой.
— Славочка, я поставлю пластинку. Какую ты хо-
чешь?
— Ой, мне все равно. Только не громко.
— О’кей, о’кей! О, я забыла позвонить Рею!..
Слава ушла в ванную. С бокалом и сигаретой.
Дверь не запиралась, и через несколько минут ее тихо
открыла Кошка, пропихивая облизывающуюся еще
морду. Она залезла в свой ящик и, сделав свои дела,
сев посредине ванны, стала мыться.
За то, что Раечка раздражала скуластую девушку,
та пользовалась ее косметикой. Но, как и одежда, кос-
метика Раисы была приличной — палевых тонов. Сла-
ва замазала сиреневые круги под глазами и лопнувшие
капилляры по крыльям носа, став бледно-печальной.
Она вышла на кухню еще за вином. Она будто торопи-
лась побольше выпить к приезду Дагласа. Чтобы быть
под шафе. Чтобы свободно суметь сказать ему: «Ну,
повези меня ебаться, Даглас Вильям, Бил».
«А трезвая я не могу? А как же AIDS*? А чего же
этот химик сам не думал? AIDS я могла подхватить во-
семь лет назад, от Володьки, он как раз сидел на «крэ-
ке». Сейчас все куда осторожней».
Раечка танцевала перед декоративным зеркалом —
это было панно из кусков зеркал и если смотреть толь-
*AIDS — СПИД.
78
ко в них, то можно было видеть десяток Раечек, мота-
ющих головами в такт музыки. Какого-то с трудом по-
нятного рэпа. Десяток головок, похожих на Джэйн
фонду, Фэй Дановэй, Чурсину, были очень довольны
собой, любовались на свои отражения. Поблескивая се-
рыми глазами, головки даже будто удивлялись — не-
ужели это я, такая хорошенькая? Славице было нелов-
ко — «Это вот называется быть актером? Любоваться
собой... И других, зрителя, заставить быть увлечен-
ным твоим самолюбованием, гримасничанием, твоими
ужимками...» Русские знакомые не зло посмеивались
над Раисой: «Столько лет репетирует! Когда же высту-
пать будет?!» На что Славица, если была в хорошем
настроении и не раздражена Раечкой, отвечала, ее за-
щищая: «Для Раисы игра, как для многих женщин
секс — важен не итог, то есть оргазм, а процесс — ре-
петиция. Раиса в состоянии вечного либидо!»
Слава накрасила губы ярко-красным. В тон платья
из джерси, одетого задом наперед. Так, что декольте не
надо было застегивать — длинное «V» опускалось к
копчику. Волосы плавно вились со вчерашней завивки.
Вчерашний вечер в Антик Гилд казался смесью совет-
ского детектива Юлиана Семенова с Чеховым одновре-
менно.
ДаглЬс стоял у своей машины, положив руки на ее
крышу — в белой рубахе, волосы подстрижены. Похо-
жий на брата Славицы. На того брата, который больше
всего нравился, поэтому и запомнился. Свет с бассейна
не доходил до улицы, загороженной кустами и низки-
ми пальмами, ближайший фонарь светил на углу, но
Уже Вилкокса, не Де Лонгпри — было темно. Она
близко подошла к нему.
" — Твоя мать дома?
* — Нет.
* — Поедем к тебе? Я хочу... Не важно. Поедем?
— Как ты хочешь, — он провел рукой по ее воло-
79
сам. Она слегка тряхнула головой и его рука уже кос-
нулась ее щеки.
— У тебя есть дома выпить? Хотя... в таких домах
всегда есть что выпить, чем опохмелиться. Да?
Он не ответил, открыл ей дверь.
— Твоя мать рада, что ты подстригся?
— Нет. Она знает, что это не из-за нее. И еще, она
боится, что на этом изменения не кончатся...
Сразу за Сан-Висенте бульваром на Вилшире, он за-
ехал в паркинг маркета.
— Что ты хочешь выпить?
— Шампанского! — вызывающе сказала Славица,
но тут же подумала: «Если я буду так себя вести, то ни-
какого удовольствия от встречи не получу. Я будто с
ним на поединок еду», — и она повторила дружелюб-
ней:
— Давай, а? Шампанское хорошо...
Он усмехнулся и вышел.
«Почему же мне грустно, вспоминая братика моего,
вот такого вот, в белой рубашечке, перед армией, в се-
редине шестидесятых. Время-то было веселое, он был
веселый, я пела-плясала маленькая. Может, потому
что, по сравнению с тем временем, сегодня он хуже. То
время как эталон. И он будто не выдержал экзамен.
Не оправдал каких-то моих представлений о нем. А я
сама оправдала, о себе представления-мечтания, а?»
Даглас вернулся, поставил пакет в багажник.
— Как твоя лаборатория, Даг... Вильям?
— О’кей, если не считать, что померла моя люби-
мая мышь.
— Фу, ты мышей любишь?!
— Ну, это была специальная. Это же не уличная
какая-то мышь. Они у нас чистенькие. Та была белень-
кая с черным хвостом. На задние лапки смешно встава-
ла... Я, правда, после знакомства с тобой очень захо-
80
тел иметь живую норку, какая-то идея фикс, — он по-
трогал пелерину, лежащую на коленях Славы.
— Чтобы пытать ее, представляя, что это я1
— Я об этом не подумал. Может... Мне просто хоте-
лось, чтобы она там была. Я часто остаюсь ночевать в
лаб. Ну, вот она бы там со мной была...
— В клетке.
— Без клетки она бы убежала. Как ты.
Они ехали маленькими улочками лос-анджелесской
резиденционной озамоченности. Слава забыла дом Даг-
ласа, и сейчас, приближаясь к нему, в памяти возника-
ли не визуальные образы, а мысли и фразы, которые
приходили в голову, когда она была в нем, — «сумас-
шедший дом... поэма По «Ворон»... я никогда не видел
живой норки... ты видел мертвую на мне...» Она увиде-
ла черный, как бы немного вне фокуса, дуб с голыми
топорщившимися ветками.
— Вы нашли тогда кольцо твоей матери? — они
уже шли по дорожке из битых кирпичей и безумная
трава росла вокруг, нежно-колко касаясь, задевая
ноги.
Даглас включил свет — желтые лампы, спрятан-
ные в траве вокруг бассейна, прожектор на углу дома и
напротив, на дереве: опущенные вниз, они осветили
бассейн. Он был без воды.
— Работа не закончена. Там оказалось что-то неис-
правно. Так что он такой вот.
В углу бассейна, в кучу, были сметены листья, па-
дающие с ивы на краю, да и со всего участка, видимо.
— Давай здесь посидим. Выпьем здесь, — Слава
УЖе сидела на металлической скамье. — Дааа, жутко-
вато тут. Я тебе тогда сказала, а ведь был день, сейчас,
вообще, «триллер»...
— Я принесу бокалы. — Даглас ушел, оставив на
столе бутылку шампанского, унеся с собой пакет, в ко-
тором, Слава заметила, было еще две бутылки.
81
Со скамьи ей не было видно дна. «Ничего не стоит
убиться насмерть, бросившись вниз, на кафель... Поче-
му такие мысли приходят мне в голову?..» Даглас нес
два бокала и вазу с цветами. Низкая, он держал ее под
самое горлышко, будто просто букет.
— Как можно быть химиком, если так любишь...
флору и фауну? — Слава потрогала головку лилии, бу-
кет был из лилий и синего ириса.
— А может, и надо именно быть химиком, чтобы
по-настоящему любить, — Вильям уже открывал бу-
тылку, и шампанское пеной выплеснулось на стол, заб-
рызгав низко опущенные цветы.
— Ну, так тебе достали норку?.. Должно быть, до-
рого, живая. Неужели ты бы отказался проделать на
ней какие-нибудь опыты?! Превратить, например, ее
мех в синий! Как эти вот ирисы, — Слава выдернула
цветок из вазы, понюхала. — Ты помнишь цветочную
революцию шестидесятых годов?
— Я как раз в университет поступил в 69 году.
— Недавно по ТиВи была передача о тех временах.
Интервью с бывшими студентами... Какие они, в боль-
шинстве своем, сделались жирными, не внешне, а ду-
ховно. Сытые продавцы страховок. А в хронике тех
лет — безумные, вопят, с ума сходят, протестуют!
В университете, в Беркли...
— Ну, я-то скорее принадлежал к ребятам типа...
Джона Вотерза, знаешь, «Пинк Фламинго» фильм его?
Так что мне уже тогда все их вопли казались детским
садом. И «Витлз» тоже...
— У меня шестидесятые вызывают смешанное чув-
ство любви и раздражения. Как будто что-то, что я
очень любила, на что надеялась, не получилось, не оп-
равдало себя. И грустно. Как вот, когда понимаешь,
что мечты... они только мечты. То есть, не обязатель-
но, чтобы они осуществлялись. Мечты, чтобы меч-
тать... Конечно, разве можно пройти через жизнь, то
S2
есть через все в ней дерьмо и лицемерие, сохраняя, так
сказать, блеск глаз и души юности? А для меня, на-
верное, идеалы юности вечны... Покажи мие фильм,
который ты здесь снял, — Слава допила шампанское в
бокале, сама налила себе еще.
Даглас сидел, опершись локтями о колени, переби-
рая пальцами тонкую ножку бокала, глядя за бассейн,
на другую его сторону, где стояла ива.
— Навряд ли тебе понравится. Главный персонаж в
нем моя мама.
— Наоборот! Мы о ней столько говорили. Я ее хоть
увижу в действии.
Они пошли в дом, через боковой вход, как тогда.
Комнату освещал неяркий свет, идущий из ламп вдоль
стены, снизу. Как вдоль рампы. Что-то театральное
было во всем здесь, как и на улице. На столе Слава
увидела журнал, открытый на статье о Мисиме, с его
фотографией. Несколько книг его лежали рядом.
— Ты решил стать самураем, Вильям? — она пере-
листала «Убежавшие лошади», роман, который так ни-
когда и не дочитала.
— Да нет, мне интересно стало, что может востор-
гать югославскую, славянскую женщину. У тебя-таки
восторг был в глазах, говоря о нем. — Даглас вынес из
стенного 'шкафа проектор.
— Наверное, мне надо было тебе сказать иначе:
подстригись, как мой брат в 64 году, и рассказать о
нем. Все коротко подстриженные мужчины в белых ру-
башках напоминают мне моего брата перед армией.
Мой тогдашний идеал.
— Видимо, и сегодняшний, раз глаза горят... — он
уже установил экран.
— Ну, сегодня... как в передаче о шестидесятых, я
же тебе сказала, стали все «жирными». Даже если мой
брат и не стал, он тоже чего-то не смог. Или оказался
не тем, кем представлялся... Как странно сейчас видеть
83
такие бобины фильма, когда все пользуются видеокас-
сетами... — Славица повертела в руке металлическую
круглую коробку с пленкой.
— Да... прогресс! А мне все равно нравятся старые
пленки. 16-ти миллиметровые. Я бы и сейчас так
снял, — он выдвинул кресло на середину комнаты, пе-
ред экраном, и Слава села.
На экране шли кадры с кругами и цифрами — 6,
круги, 5, круги, 4, 3, 2, 1, 0... Слава увидела только
что оставленный бассейн. Наполненный водой, он был
будто моложе, и все вокруг было в разгаре цветения:
яркое, новое. Она узнала кресло и стол под ивой —
они еще не были облупленными. В кресле сидела ры-
жая женщина и раскачивала ногой в шлепанце. Она то
закидывала голову назад, то резко роняла вниз, низко.
И страшно становилось — будто она не удержится и
упадет в бассейн, в воду.
В воду упал шлепанец. И смех ее — зычно-орехо-
вый — раскололся над вступительными аккордами му-
зыки. Рыжая замахала рукой — Славе стало не по
себе. Будто та махала именно ей и только. Смотрела
она в камеру, прямо в глаза зрителю, что редко в филь-
мах. Помимо рыжей были еще участники фильма, но
они не смели будто войти в кадр. Стоящие на другом
краю бассейна, где была, видимо, установлена и каме-
ра, они не проходили перед ней, расплываясь на экра
не крупным планом, но появлялись только намека
ми — вот чья-то рука с розовым сачком. Сеточка взви-
лась, на секунду закрыв рыжую, которая замахала ру-
кой, и расслышалось «ноу». На сачок. Потом она зак
ричала «ноу» на длинную палку, которой хотели выло-
вить шлепанец. Прорезиненный, он не тонул, покачи
ваясь на воде.
— Что это за музыка, Вильям?
— Прокофьев. Ромео и Джульетта.
Слава удивилась, что не узнала. Вступительная сце-
84
на — Монтекки и Капулетти. Но голоса рыжей и дру-
гих создавали как бы вторую мелодию, написанную со-
всем в иной тональности. Или исполняемую участника
ми самовольно, на свой лад... Появилась чья-то свет-
лая голова — среди листьев с лилиями. Это был Даг-
лас — резче и моложе. Он брызнул водой на рыжую и,
поймав шлепанец, подплыв близко к ней, высунулся
высоко из воды, повернувшись в профиль, стал лить на
свое лицо воду из шлепанца. Его голова была совсем
близко к ногам рыжей. Она наклонялась, что-то быст-
ро говорила; невозможно было понять что, но видно
было, что та недовольна. Она закричала наконец, и
крик ее заглушил «форте» в музыке. Даглас на экране
все лил воду, высоко поднимая туфель рыжей, все
изображая пьющего из пантуфли богини, рыжая была-
таки похожа на разгневанную богиню. Она вытянула
ногу без шлепанца и, достав ею до головы Дагласа, ста-
ла давить на нее. У нее была тонкая нога с высоким
подъемом, узкой лодыжкой и оранжевым педикюром.
Слава опустила глаза на свою ногу — они были нервно
похожи. Косточка у большого пальца будто делала
пальцы еще длиннее и нервозней. Голова Дагласа
скрылась под водой. Видимо, от неожиданности. Види-
мо, от желания сыграть повинующегося. Или от того,
что он-таки повиновался... Но вот ему стало не хватать
воздуха, и он появился над водой. Рыжая закричала,
озлившись непослушанию, и Даглас сам уже нырнул
под воду. Рыжая теперь прямо смотрела на зрителя,
будто бы говоря — «Вуаля!». «Джульетту девочку»
сменили «Монтекки и Капулетти». Зритель покорно не
появлялся.
Декорация изменилась — зрительный зал с каме-
рой развернули к дубу. Он был здесь — самодостаточ-
ный свидетель. Но помимо него, росли тонкие березы,
совсем близко друг к другу, предполагая, видимо,
рощу в будущем. Слава видела только два дерева. Она
85
взглянула на Дагласа рядом — он хмуро смотрел на
экран. Лоб его был будто обручем затянут хмурой
складкой.
— Этому фильму двенадцать лет. За такой срок
многое можно уничтожить...
— Зачем, Вильям?
— У всех своя система жить — одни строят, другие
разрушают.
Рыжая на экране ходила вокруг берез с бокалом в
руке, жестикулируя свободной. Объясняя что-то.
В этом был какой-то садизм. Она обращалась то к ка-
мере, то к наблюдателям сцены. И они, именно как на-
блюдатели, а не участники — игнорировали рыжую,
никак не реагируя на нее. Наблюдая. Присутствуя.
Она прислонилась к стволу, и дерево вздрогнуло, как-
то судорожно, будто всхлипнув.
Рыжая опять была на краю бассейна. Цветы уже не
цвели. На кусты и воду падали длинные, медового цве-
та тени и свет от заходящего солнца. Волосы рыжей го-
рели. Она была пьяна. Ее качало. Она ходила по краю
бассейна, грозя упасть, взмахивая подолом фиолетово-
го платья. Останавливаясь, наклоняясь вперед, при-
поднимая платье, прижатое к телу руками с раскрыты-
ми пальцами, с оранжевыми ногтями. Выкрикивая на
другой край бассейна. Зрителю. Опять ходила. Как ры-
жий зверь.
В кадр залетали клочья дыма. Слава не успела
спросить, как камера со «зрительным залом» разверну-
лась опять на дуб. Рядом с ним был разведен костер.
Одно из березовых деревьев было спилено — электро-
пила валялась в траве. Само дерево было уже частично
распилено. Тип с седыми волосами, в безрукавке сидел
рядом и отмахивался от дыма.
— Это мой отец. Пришел в гости. Тогда он еще хо-
дил в гости...
— Ты действительно похож на него, Даглас.
86
Седой тип смотрел прямо за камеру, туда, на другой
край бассейна. И отмахивался от дыма веткой. Или от
того, кто был на другом краю... Опять пошли кадры с
кругами и цифрами.
— Какой странный фильм... Психически не здоро-
вый какой-то... У тебя есть отдельно музыка? Ой, мы
оставили шампанское у бассейна! Выйдем? — ей очень
захотелось взглянуть на «декорации» фильма сейчас,
увидеть все в сегодняшнем виде, уничтожив двенадца-
тилетний разрыв. «Что я делала двенадцать лет назад?
Боже мой... пила шампанское тоже, только как-то ина-
че. Не так фатально, что ли. Как вот в фильме — все
было в цветении, новое, обещающее...»
Они вышли через «ливинг»*, оставив двери откры-
тыми, и музыка была слышна на улице. Тревожно она
звучала над пустым, будто вспоротым, бассейном. Му-
зыка одного из Председателей Земного Шара. В Пра-
вительство входили Маяковский, Брик, Асеев, Пастер-
нак, Хлебников... Был 1917 год. И все было новое и
обещающее...
Слава выпила и, не говоря ни слова, спустилась в
бассейн. Внизу было холодно. И звук шагов, ударяясь
о кафель, возвращался эхом. Она подошла к куче лис-
тьев и, увидев среди них засохшие лилии, присела. Ви-
льям у>йе был сзади нее. Она обернулась, посмотрев на
него вверх, и легла на листья. Голой спиной она чув-
ствовала влагу их. «Я не пьяная. Не так, как всегда.
И с ним мне не хочется как всегда. Хочется чего-то
еще... Что-то еще уже есть...» — она протянула руку к
нему, зовя его.
Рубашка плотно обтягивала его спину... Пятнад-
цать ударов в барабан объявляли о смерти Тибальда,
заканчивая такт шестнадцатым — аккордом оркест-
ра... Ее лицо было между его плечом и ухом. И она
смотрела на край бассейна, где стояли облупленные
* Living — жилая комната/салон.
87
стол и кресло, где в фильме металось «рыжее живот
ное». «Выеби меня, выеби... Ты знаешь такие русские
слова? Такие ужасные, страшные слова... Такие смер-
тельные слова...» У нее в голове промелькнула целая
тирада — что да, конечно, они смертельны, потому что
сейчас, в наше время, секс может быть смертелен, и
как хорошо, она, в конце концов, сможет умереть, и не
надо больше будет бороться, неизвестно за что, за вы-
живаемость, а ради чего выживать... все равно стихи
никто не читает, а рожать детей не с кем... Она зажму-
рилась, как отдирая корочку с царапины, когда он
медленно и туго входил в нее, и выдохнула, облегчен-
но, когда он был в ней. И в этом была какая-то тоска
жуткая. И ей было важно, что вот, сейчас это происхо-
дит. А не как всегда, уже в прошедшем времени ду-
мая, произошло... Вильям приподнялся на руке, пото-
нувшей в листьях, и она видела уже только его белую
рубашку, вздрагивающую от быстрых движений, не
успевающую уже приближаться-отдаляться из-за быст-
рых и коротких волн. И он вливался уже в нее, а она
торопилась прижать его к себе. Чтобы он лег на нее,
чтобы его лицо было между ее щекой и плечом, а ее
рука на его затылке с короткими волосами. Чтобы
стать миллиардным символом Земли, увиденным
сверху, глазами другой Галактики.
Она держала руку на его затылке и видела себя ма-
ленькой, провожающей своего брата в армию. Он был в
автобусе с парнями, уезжающими в армию. И они на-
клонялись внутри автобуса к окнам, улыбаясь прово
жающим, и кругом были их коротковолосые затылки.
А маленькая Слава махала ему рукой и он улыбался
грустно. Не ей, а девушке, невесте, которая не дожда-
лась, конечно. А потом маленькая Слава зло и радост-
но в то же время напевала, открыв дверь другой девуш-
ке, не успевшей на проводы и вообще, опаздывающей к
нему: «А он ушел в армию! А он ушел в армию!» Радо-
88
стная, что он не достался ни этой девушке, ни невесте.
Никому. А только армии.
Вильям встал, чуть отвернувшись, застегнул брюки
и посмотрел на скуластую девушку, так и лежащую на
куче листьев — черная полоска трусов обвивала ногу,
к ляжке прилипли листья и на щеке у нее были грязь
и листья. Он хотел было сказать ей, что у него было
ощущение, будто она хочет отомстить ему, хотела. 8а
тогдашнее присутствие его матери, и что, в таком слу-
чае, можно было это делать во время фильма, было бы
более символично. Но тут же он как-то ясно подумал и
представил себе: «может, мы еще сделаем... Перед ней
живой». Он на секунду зажмурился, от ужаса, и, будто
отгоняя от себя этот образ, протянул руку Славе. Она
встала и отряхивала платье, опустив голову. Он взял ее
за подбородок и, приподняв ее лицо, поцеловал. И она
смотрела на него, всё так же слегка наклоняясь
вниз — снизу вверх. «Мужчина ниже женщины не мо-
жет взять ее за подбородок, не может так поцеловать...
Еще поцелуй меня так, еще...» — думала она. И, на-
верное, у нее в глазах было столько просьбы об этом, что
он рванул ее к себе и они стояли так, целуясь, будто
после долгой разлуки, будто наконец-то встретившись.
Но тут же стало неловко, волна эта прошла, заряд элек-
тричества спал... Слава подошла к перилам и, взявшись
за них, стала подниматься. Он успел рукой провести по
ее талии, вниз к бедрам, вспоминая «зигзаг».
— Почему ты живешь здесь, в одном доме со сво-
ей... со своими родителями? — они были уже в его
комнате, Слава сидела в кресле, и Вильям убирал эк-
ран. — Расскажи мне про свою мать. Она странная,
Да? — сказав это, она подумала, что ненавидит его
мать, как ненавидит женщин вообще.
«Потому что я, видимо, ненавижу свою мамашу. За
то что она не смогла сделать так, чтобы у меня был
°тец. А сама она знала моего отца, была с ним, жила с
89 '
моим отцом. А я нет! Я его не помню. Совершенно.
Это, как если бы его вообще не было. То есть он был,
но мне не достался. И в этом почему-то виновата моя
мама...» — так ей подумалось, глядя на колечко, наде-
тое на средний палец правой руки. Колечко дала когда
то мама. А ей подарил отец. Серебряное с александри-
том, меняющим цвет в зависимости от освещения.
И колечку было больше лет, чем Славице. Никогда
она его не потеряла, хотя теряла все, по пьянке, конеч-
но, а его, нет...
Вильям вышел из стенного шкафа, фотоальбом под
мышкой — «Вот, если тебя так интересует моя се-
мья...» — он бросил альбом на постель. Слава встала
и, подойдя, полулегла, раскрыв альбом.
Первые страницы были заполнены фотографиями
отца Вильяма. И было такое впечатление, что Слава
уже их видела. Ну да, у нее тоже были фотографии ро-
дителей этого времени, послевоенные. Когда Славы
еще не было. Были отец, мать и ее брат был. А ее —
нет. И даже когда она родилась и отец еще был, на фо-
тографиях с ней его не было. Он фотографировал! ее с
мамой. Кругом была мама с ней. А его — не было.
— Где-то до конца пятидесятых мир был так по-
хож... У меня такие же фото есть. Вот даже качеством
они такие же, хотя сделаны где-то в Югославии, в Бел-
граде. Странно... — она перевернула страницу и уви-
дела Москву и в ней отца Вильяма, его мать и самого
Вильяма, мальчишкой. — Так ты был все-таки в Со-
ветском Союзе?
— Да, в 57 году, на всемирном фестивале молодежи!
Отец тогда впервые туда поехал взрослым. Что-то безум-
ное это было, он все вспоминал, вспоминал, носился там
как сумасшедший, а мама моя, как сумасшедшая, рев-
новала. К Москве! К России! К прохожим, с которыми
он заговаривал, умора... Я ничего, конечно, не понял,
но помню, мне понравилось и вовсе оказалось не таким
90
все ужасным, не таким бедным, как предполагалось,
как рассказывали, во всяком случае, а тогда рассказы-
вали черте что, маккартизм старательно прививал страх
и ненависть, и бедный отец не знал, как бороться, чтобы
его Родину не так уж ненавидели, хотя бы в семье
собственной. Поэтому и поехали...
— А я была в Москве в 74, зимой. Я устроилась по-
работать, так хотелось своих денег, в дом моделей.
Была манекенщицей! И нас послали в Москву... По-
мню какой-то тоже дом моделей, на Калининском, что
ли, бульваре, ну, самый их современный... И я тогда
поняла, насколько мы лучше, югославы, живем. Что
вообще, у нас просто рай! Даже наши одежды, коллек-
ция привезенная, они были невероятны по сравнению с
тем, что показывали русские, советские. Их манекен-
щицы с такой завистью смотрели... большие такие, по-
мню, девчонки, то есть даже женщины. Это сейчас их
девчонки приезжают сюда, а тогда-то никого не пуска-
ли. А у нас всегда ездили заграницу, подработать.
И это тоже, конечно, было для них поводом для завис-
ти. Югославов воспринимали, как высших, что ли...
Для них было большим делом выйти замуж за югосла-
ва... А я, помню, вернувшись домой, с такой любовью
и нежностью ко всему относилась, будто по-настояще-
му поняв^ оценив... Не долго, но все-таки... — она пе-
ревернула страницу, и здесь уже Вильям был молодым
человеком с девушкой в джинсах. Но Слава уверенно
подумала, что девушка была русской, в ней было что-
то даже похожее на Славицу, неуловимое, но было.
— Таня Свиридова, звали девушку. Я собирался
жениться на ней... Таню выгнали из института, а меня
больше никогда не пустили в Москву, тогда, в семиде-
сятые... А отца пускали! Он, когда развелся с мате-
рью, то сразу уехал, и она подумала, что поэтому он с
ией и развелся. Из-за Москвы, из-за кого-то в Москве.
Поэтому она и ненавидит все русское.
91
— Так она и тебя должна... не очень любить, раз
ты так любишь русский!
— Меня она обожает. И даже придумала какую-то
историю о любовнике, который и есть якобы мой на-
стоящий отец. Американец, конечно! Всё, чтобы толь-
ко свою слабость прикрыть...
— Прикрыть, но не побороть!
— Я поборол! Забыл Таню Свиридову, ха!
— Действительно или придумываешь, что забыл?
— Придумал я скорее любовь... Какая любовь в
двадцать лет? Первая, временная... Я так хотел сохра-
нить свою русскость, то есть не так — присутствие
отца хотел сохранить, поэтому и русский язык... А в
детстве я ненавидел! Ну, как все дети эмигрантов в дет-
стве ненавидят, потому что боятся быть отличными, не
похожими на других, а потом хватаются как за спаса-
тельную палочку, потому что это придает веса к инди
видуальности, личности...
— Ну, это не только о детях можно сказать, но и о
самих эмигрантах.. Когда я только приехала в Амери-
ку, ни в коем случае не хотела общаться со своими,
югославами, мне казалось, это будет плохо влиять на
мою «американизированность», ох, комедия!.. Но как
все-таки эти вот, старые фото, похожи на мои, моих
родителей... Да, где-то только с шестидесятых мир рез-
ко разделился. То есть Америка достигла своей цели и
стала влиятельным, диктующим центром западного
мира. Ой, я помню, как мой брат отплясывал твист!
Какие у него были узкие брюки! Он учился играть на
саксофоне... Там не осталось больше шампанского? Мы
так и не забрали...
Вильям пошел к бассейну, а Славе стало как-то не-
ловко. После сказанного «мы так и не...» Неловко,
потому что, вот ведь, они были так близки, ей каза-
лось, что как-то специально не только для нее это
было, а теперь они сидят, разговаривают, будто ниче-
91
го не было, не было этой близости. И, наверное, в
этом была ее вина, потому что она себя чувствовала
задающей тон, настроение их отношениям... Вот Ви-
льям вошел в комнату — бутыль подмышкой, два бо-
кала в одной руке и ваза с цветами в другой, так же
держа, как букет. И Слава опять вспомнила брата...
прибежавшего с букетом на ее свадьбу. Она неожидан-
но выходила замуж. И еще — не за того, за кого брат
предполагал. «Не только же мне разочаровывать-
ся!» — сказала она ему тогда, стоя у окна, глядя во
двор своего детства... «Нет, пожалуй, я ему этого тог-
да не сказала. Это сейчас я так думаю.» Славица зак-
рыла альбом с фотографиями и взяла протянутый ей
бокал.
— Я не должна вернуться домой, Вильям?
— Я не знаю, должна ли ты... Я бы не хотел, — он
сел рядом со Славицей. — Если ты из-за моей люби-
мой мамы, так она не приедет.
Слава засмеялась, поцеловала его и, встав, выйдя
на середину комнаты, закружилась, вытянув руки в
стороны.
— Как здесь много места! А у меня в комнате кру-
гом мебель, кошки и подружка! У тебя есть что-то из
еды? Я могу приготовить...
— Да, можем пойти на кухню. Полный холодиль-
ник еды... Как и положено в таких домах, так ты ска-
зала? Маша-Слава...
10
— Славочка, а если они унюхают, что ты пила
вино? — одетая в купальник, Раиса искала пластинку
«Би Джиз», спрятанную Славицей.
Выло одиннадцать утра. Славица только вернулась,
завезенная Вильямом. Она не напилась вечером, нет.
93
Но выпить утром, опохмелиться, стало уже для нее ка-
ким-то обязательным делом. Без этого было как-то не
по себе. Ночью она вставала и сидела на кухне «сумас-
шедшего дома» Вильяма. Курила, пила коньяк, най-
денный в «ливинг», в заставленном хрусталем баре, и
глядя за окно, на бассейн, думала: «Как было бы хоро-
шо здесь жить, да, с этим вот парнем. С не совсем аме-
риканцем, лучше, конечно, чем с безумным сербом...
Все действительно стали безумцами со своими нацио-
нальностями. А я, что же, выродок?»
— Ну, обратят на меня внимание. Тут-то я им ска-
жу, что я о них думаю!
— Может быть, эти АА митинги кому-то из них по-
могают...
— Конечно. Многие все дни проводят в разъездах
по церквям, клубам. В одной встреча в восемь утра, в
другой в полдень, то есть в полдень по всему городу
встречи, обязательно. В четыре часа еще где-нибудь, в
клубе женском. Самое ужасное — это вечер. Потому
что последняя встреча в восемь тридцать. Кончается
около десяти. Ну, можно протянуть до одиннадцати.
А потом? Что потом делать? Снотворное принимать,
чтобы до утра протянуть? Так это тоже тогда — зави-
симость. Ты идешь на АА митинг, чтобы не думать, от-
влечься, забыть алкоголь. А если ты и думаешь о нем,
там ведь только об алкоголе и говорят, ты не можешь
выпить. Я только всегда удивляюсь — на что же люди
живут, если проводят все дни в разъездах по митин-
гам, то есть не работают...
— Может, они на социальном обеспечении? Если
алкоголизм приравнен к болезни, к инвалидности...
Как трансвеститы, они же получают пособия от госу-
дарства. Может, так и алкоголики? И наркоманы, на-
верное. Джо мне звонил, Славочка. Он решил бросить
«драгз»*. Поедет куда-то к матери своей, совсем дерев-
*Drugs — наркотики.
94
ня. Меня зовет, а то ему одному тяжело... Может, ему
тоже ходить на АА митинги стоило бы?..
— Наверняка для наркоманов есть специальные.
Для всех есть. Для психов, для алкашей, для наркома-
нов, для сексуальных перевертышей... И это называет-
ся независимое общество, свободное! И, кстати, безво-
лие поощряется, зависимость поддерживается — все
безвольные знают, что они инвалиды и общество за них
в ответе! — Слава взяла из папки розовую карточку,
на которой отмечали посещаемость; карточку она дол-
жна была принести в полицию после окончания посе-
щений Алкогольно-Анонимных встреч.
— Ой, Славочка! Я забыла! Кошка-то беременна!
Представляешь? У нее теперь будут маленькие котят-
ки. Вау! — подпрыгнув, Раечка захлопала в ладоши.
— Какой ужас. Кошмар! Что же мы будем с ними
делать?! Ты должна срочно найти людей, чтобы отдать
кошек! Слышишь, Раиса? Сумасшедшая, чему ты раду-
ешься?..
— Ой, да, правильно... Надо найти людей... Ой, я
позвоню... Кому же их отдать?
Славица с ужасом посмотрела на Кошку, действи-
тельно «пополневшую». Она взяла ключи от маши-
ны — «Пластинка “Би Джиз” под диваном, Речел!» —
сообщила она Раечке, уже стоя у дверей. Та хихикну-
ла, поняв трюк Славины, но не обиделась, а сделала
рукой жест «пока, счастливо!» Слава вышла, подумав:
«Что-нибудь эту девушку может обидеть, вывести из
себя, оскорбить? Нет, наверное. Она всегда улыбнется
и засмеется. Вот какой хороший характер, сказала бы
моя бабушка... А я думаю, что в этом есть что-то не-
нормальное!»
В зале при церкви на Якка стрит давали крепкий
кофе. Но не было таких вкусных «кукиз»*, как в жен-
ском клубе на Оксфорд. На Якка под конец встречи
«Cookies — печенье/бисквит.
95
всегда демонстрировали кекс, принесенный кем-то из
«именинников» — 10, 15, 20 и т.д. дней трезвости. Но
кто и когда его съедал, оставалось загадкой.
В большом зале с длинными скамьями вдоль стен, с
длинными столами, сдвинутыми в центре, с неразоб-
ранными пирамидами стульев, как всегда, было полно
людей. Они, видимо, приходили сюда задолго до нача-
ла митинга, как и оставались многие, долго после. Се-
годня здесь была уйма балетных. В шароварах на вере-
вочках, в шортах и высоких шерстяных гольфах —
они будто пришли на репетицию мюзикла — балетные
толпились вокруг одного, сидящего на столе: он пока-
зывал какие-то движения рук. Некоторые повторяли в
сторонке. То есть, может, многие собирались на пробу
после митинга. Слава села на скамью вдоль стены. Ря-
дом сел толстяк с бананом.
Кое-то несколько раз звал Нэнси, которая вот-вот
должна была прийти, как отвечали из другого конца
зала, или которая еще на «кастинг», или которая по-
лучила роль, как кричали другие. Все, казалось, знали
Нэнси. Слава тоже ее знала — это была проститутка
из спектакля «Сумасшедший Винсен». Сам «Винсен»
сидел в углу, в кожаном кресле. С полузакрытыми
глазами, он, тем не менее, увидел вошедшую Нэнси и
показал ей на стул рядом. Нэнси послушно села.
Встречи на Якка можно было бы назвать актерски-
ми классами. Здесь была вся труппа из спектакля, на
пробы которого и Славица, и Раечка ходили когда-то.
Потом они ходили на премьеру «Сумасшедшего Винсе-
на», а труппа тем временем, видимо, спивалась и вся
становилась «сумасшедшей». Режиссер и он же испол-
нитель Ван Гога получал колоссальный кайф от прово-
димых им проб. Хотя вся труппа была уже набрана!
Слава точно помнила, что все занятые в спектакле
были уже там, с ним, вокруг него: на пробах! Зачем же
он проводил набор актеров?! «Может, для запугивания,
96
тяк сказать, своих актеров, чтобы те стали более зави-
симыми от него, режиссера! — так разглагольствовала
Славица после премьеры, объясняя Раечке, что их об-
манули. — Раз этот тип себе такое позволяет, то где
же гарантия, что другие так не делают?» Раечка была
как в столбняке и только моргала глазками: «Какой
уя<ас! А мы-то старались... Я еще, помню, спиной вы-
ходила на сцену... Помнишь, Славочка? Чтобы как-то
выделиться, отличиться... Вот дурочки-то...»
Толстяк предложил Славице банан, достав его из-за
пазухи гавайской рубахи. Шкурка банана поблескива-
ла — видимо, толстяк потел, это был его пот... Слава
отказалась от банана.
Председатель митинга просил собравшихся расса-
живаться. Председательский стол стоял под сценой с
опущенным занавесом. По обе стороны сцены были ук
реплены флаги — американский и калифорнийский, с
медведем. Вот председатель объявил сегодняшнюю ве-
дущую и к столу выбежала тоненькая старушка.
— Герлз энд гайз, хай!*
И весь зал закричал «Хай! Хай!» Толстяк сказал
шепотом, а Слава прошевелила губами своё «хай!»
На опаздывающих, разбирающих пирамиды со сту-
льями, шикали. Зал был полон. Громадный зал, чело
век на Двести, был полон добровольными алкоголика-
ми и алкоголиками, привлеченными судом.
Старушка тем временем рассказывала, что уже пят
йадцать лет ходит на митинги АА, что видела она при-
ходящих и уходящих, но потом опять возвращающих-
ся, как в свою семью, людей. И что поженила она не
Одну пару посещающих АА и не на одном крещении
детей этих пар была. Она не села за стол, а взяв микро-
фон с подставкой в руки, прыгала вокруг и потом села
на стол. Она сказала, что упустила свое личное счас-
тье, то есть никогда не вышла замуж, а все ходила на
*«Girls and Guys, hi!» — «Мальчики и девочки, привет!»
4—2653
97
митинги. Но что она все равно счастлива и что все при-
сутствующие это ее большая семья. Она забыла уже,
как алкоголь выглядит, не то что пахнет, но встречи
АА никогда-никогда не бросит.
Она назвала несколько таких же, как и она, членов
АА, помахала им рукой — они были в зале — и при-
гласила первого выступающего. Все зааплодировали, а
к столу уже пробивался здоровый мужик в костюме
тройка. Старушка спрыгнула со стола и, еле дотягива-
ясь до плеча мужика, стукнула его кулачком: «Ты. я
вижу, проказник!», — засмеялась она. Мужик сел за
стол и обеими руками схватился за микрофон, постав-
ленный перед ним. За секунды он покраснел и заблес-
тел выступившим на лбу потом.
— Меня зовут Майкл и я алкоголик!
Все зааплодировали. «Ну и что, что я алкаш? Я те-
бе мешаю? А, я вам мешаю?» — вспомнила Славица
приятеля Богдана, действительно алкаша. И ничего
ему не стоило сказать, что он алкаш. Да и многим ее
соотечественникам ничего не стоило, наоборот! Они со-
ревновались, кто больше выпьет. Она если и не сорев-
новалась, то старалась всегда выпить много. Еще боль-
ше! Чтобы... опьянеть. Да, быть пьяной! Иначе — за-
чем пить?! «Мы не можем быть социальными подда-
вальщиками. Для нас пить, значит, выпить все, чтобы
быть пьяным, чтобы забыться; от чего?., от горя? Но
не все ведь несчастны!»
— Я знаю, что многим из вас моя история покажет-
ся скучной, ординарной... Но для меня она ночной
кошмар моей жизни. Когда-то я был женат, работал
продавцом страховки... Мне тяжело рассказывать, для
меня это очень трудное решение — рассказать. Так что
извините, если я буду не очень художественен...
Многие засмеялись, подбадривая криками «давай,
Майкл! Мы с тобой!» Слава вспомнила фильм с Джа-
ком Леммоном «Вино и Розы», он играл агента страхо-
98
рой компании. Ланч с клиентами — «блади мэри»;
файв о’клок с клиентами — «водка-орандж»; предобе-
денный аперитив с клиентами, послеобеденный коньяк
с клиентами... В двенадцати заповедях (тагах) Ано-
нимных Алкоголиков Бог, как мы понимаем Его, дол-
жен был устранить все дефекты характера (6 шаг) —
для агента страховой компании, Богом или, по край-
ней мере, Ангелом Хранителем, был алкоголь — он
помогал продать страховку.
Славица взглянула на толстяка рядом — тот с от-
крытым ртом слушал продавца страховок. Он в своей
истории подошел к моменту, когда обнаружил себя ус-
нувшим за рулем на обочине дороги. Штаны у него
были мокрыми. Он описался первый раз в жизни. Со-
седка по правую руку от Славы закивала головой:
«Смелый человек!»
— ...с мокрыми штанами я шел куда-то по хай-
вею*. Я понимал, что что-то ужасное происходит со
мной, но мне нужна была, видимо, последняя капля в
чашу моего кошмара.
Продавец страховки вытер лоб скомканным уже
«клинексом»** — он приближался к кульминационно-
му моменту. К решению. Он уже трижды описывался.
Задерживался полицией. И вот идя по хай вею — Сла-
ва. подумала, что раз он так четко помнит, то не был,
видимо, пьян в доску, — вся жизнь промелькнула пе-
ред ним, как машины, проезжающие мимо. Кто-то за-
аплодировал на аллегорию. «Винсен» так и сидел с по-
лузакрытыми глазами. Откинув голову назад. Прости-
тутка поглаживала его колено. Они будто медитиро-
вали. «Может, он использует эту историю для следую-
щего спектакля, хотя все это, видимо, детские сказоч-
ки но сравнению с его собственным опытом». Слава
взглянула на другую группу. Среди них был чокнутый
*High-way — шоссе.
**К1еепех — бумажный носовом платок/салфетка.
99
парень, пришедший на «кастинг» в один день с Речел
и Славицей. Перед своей пробой он ушел во двор и за-
нюхал хорошую порцию бесцветной, воспламеняющей-
ся жидкости (С,Н5)2О — «паперз», как называли эфир,
он должен был дать ему ощущение творения нового
мира. «Винсен», он же режиссер Кеннеди, сидел тогда
в зале, закинув ноги на спинки кресел переднего
ряда, — он, видимо, уже тогда решил, что сам будет
Ван Гогом, и, может быть, искал во всех приходящих
на пробы актерах какие-то оригинальные трюки, свое-
образные решения ситуаций. Наэфиренный парень
долго орал, держа ладонь над воображаемой свечой.
Кеннеди его не взял, как не взял никого.
— ...я насрал в штаны и решил покончить с алко-
голем.
Все зааплодировали. Продавец страховки откланял-
ся и, скрепив ладони, потрясая ими над головой, вер-
нулся на свое место. Его соседи пожимали ему руки,
другие тянулись похлопать по спине — все, казалось,
хотели потрогать его.
Председатель объявил именинников. Сначала не-
дельных — им давали маленькие значки, потом двух-
недельных — этим побольше. И так до месячной име-
нинницы — она вышла с тортом, утыканным свечами.
Председатель зажигал свечки и жег себе пальцы зажи-
галкой. Именинница не стала брать микрофон.
— Мое спасение — это вы. Встречи с вами. Вот эта
книжечка, — она подняла вверх книжку с адресами
АА митингов. — Я не знаю, сколько в ней адре-
сов... — кто-то закричал цифры, — но все эти трид-
цать дней, три, а то и четыре раза в день, я ездила на
встречи. И сегодня, после этой вот встречи, еду. И бу-
ду ездить всю жизнь. В этом и в Боге мое спасение.
Все аплодировали. Председатель поднес торт и под
нестройное пение, под хлопки именинница потушила
свечи иа нем.
100
Все встали на молитву. Взявшись за руки, неров-
вь1ГЛ кольцом по всему залу, кто-то закрыв глаза, кто-
то закинув голову назад — «Господи, дай мне безоб-
лачность принять то, что я не могу поменять, силы по-
менять, что могу, и мудрость познать разницу.
Аминь». Соседка справа крепко сжала Славину ладонь:
♦Спаси и сохрани нас Бог!» — с участием прошептала
она, глядя Славе в глаза.
В одиннадцатом шаге Анонимных Алкоголиков —
все двенадцать были напечатаны на задней обложке
книжечки с адресами, — говорилось о том, как «через
молитву и медитацию мы продумали об улучшении со-
знательной связи с Богом, как мы понимаем Его...»
Последнее это добавление не помогало Славице изба-
виться от ощущения присутствия именно Бога, Иисуса
Христа, от сознания, что все просят Его, Бога, помочь
им. И на Него надеются. А у нее не было даже той ма-
люсенькой, но неистребимой искры веры в Бога, остаю-
щейся с детства. Нет... Было воспоминание, приходя-
щее иногда из черной какой-то глубины памяти, так
никогда и не вырисовывающееся четко, а всегда остаю-
щееся будто за фильтром, за тонкой сеткой. Воспоми-
нания о доме недалеко, в часе езды, от Титограда.
У истоков речки Морачи. В Черногории. И о девочке,
местной/учившей верить Богу.
Палец Аны у губ — тихо... А в доме и так тихо.
Все ушли в каньон Платие, ловить рыбу на Мораче.
И так тихо все в доме, что слышно биение своего соб-
ственного испуганного сердца и половицы в старом
ДОме Аны, кирпичного цвета половицы, оказываются
такими звучными. Каждый шаг под нестройный их ак-
компанемент-скрип. Каждый шаг в угол комнаты ба-
бушки Аны, где висят образа, иконы и где всегда горит
огонек лампадки...
Почему-то она казалась грязной — икона Святого
Георгия. И Божья Матерь с Христом была в сальных
/07
пятнах. И на обоях, рядом, было сальное пятно. Это
сестра Аны сделала. Она, чтобы хвост себе завязать, за-
тягивала волосы на макушке одной рукой, другой об-
матывала вокруг них ленту и потом, уже держа два
конца ленты, прижимала макушку свою, хвост, к сте-
не и завязывала тогда свободными руками бант. Каж-
дое утро эта церемония проделывалась... поэтому и
пятно было. Около Божьей Матери. А Святой Димит-
рий был с луком и стрелами, с мечом... А у Аны воло-
сы были заплетены косой. Ее бабушка заплетала- Ба-
бушка ее была всегда в черном, и только платочки ме-
нялись, смягчая или все-таки нет, не смягчая, лица
беззубой и с мясистым носом старухи. А Славица ее
поэтому и боялась — из-за ее носа.
Ана шевелила губами, шепча молитву. Славица все
хотела ей крикнуть: «Да говори же громче, Ана! Я же
ничего не понимаю!», но почему-то никогда, никогда-
шеньки не крикнула она, ни, даже, попросила, нет...
Ана вдруг останавливалась, испуганная — кошка пры-
гала с печки, с лежанки, глухо на скамью «ууух», на
пол «уххх»... Они боялись молиться? Они же были в
Черногории, в центре веры, в Государстве. Как в Вати-
кане, наверное. К Владыке приезжали отовсюду, руч-
ку поцеловать... Слава запомнила из молитвы только
«отче наш... на небеси...» и что-то про святого Геор-
гия. Наверное, потому что отца ее звали Георгием.
Хотя, не было уже отца, Славе уже было лет шесть...
Ана крестилась, и Слава повторяла за косо глядящей
Аной, наклоняя голову. Ей так не хотелось целовать
икону за Аной! У нее даже голова тряслась от страха и
дрожь потом переходила на губы — только бы не дотя-
нуться ими, только бы не коснуться, хотя бы на мил-
лиметрик воздушный... А Ана хмуро глядела, и глаз
ее правый еще больше косил. У Славицы тоже косил,
но ее водили на УВЧ и все прошло. А Ану не водили...
А потом Ана вставала на постель своей бабушки и
102
тянулась к шкафу. На нем были составлены чемоданы,
а между ними хранилась бутыль с черно-коричневой
жидкостью. Бутыль была закрыта пробкой, чуть обре-
занной со всех краев, иначе не вошла бы в горлышко...
И еще там был пакетик с печеньем. Специальным. Это
все было из церкви бабушкой принесено. Потому что
рядом не было церкви и каждый раз надо было просить
кого-то везти в церковь. И вот у нее все это было тут,
на шкафу, освященное в церкви. И была там ужасная
ложка. Надо было съесть печенинку — причастить-
ся — и запить черно-коричневой жидкостью из страш-
ной, как казалось Славице, ложки в руке Аны. И Сла-
вица закрывала глаза и ждала прикосновения ложки к
губам, и всегда тошнота подступала к горлу и во рту
становилось сладко-пресладко, как перед рвотой, и че-
люсти сводило будто судорогой. Потому что хоть и зак-
рыты были глаза, внутри, на изнанке века, вырисовы-
валась эта ложка и беззубый рот бабушки Аны, шамка-
ющий, трясущийся, заглатывающий жадно эту ложку.
Все были атеистами в семье. Это сейчас мать Слави-
цы, на старости лет и будто с разрешения, стала хо-
дить в церковь, молиться и ставить свечи за спасение
души Славицы, брата ее Драгослава и всех сербов.
Хотя... она вот тайно крестила же Драгослава, а? Мо-
жет, потому что тот родился во время войны и отца
рядом, во время рождения сына, не было. Он воевал,
был в партизанах, потом на фронте. А когда Славица
родилась, он был коммунистом и ни о каком крещении
и речи быть не могло. Речь уже была о разводе, вот о
чем.
Долгие годы она ездила летом в этот дом у Морачи.
Да и зимой они приезжали в Подгорицу, потому что
Тито хоть и любили, старые люди все равно называли
город по-старому, и их кто-нибудь отвозил к дому. На
горах лежал снег, и Славице даже больше нравилось
там зимой. Все было суровее. И даже магистраль над
103
рекой, издали она казалась опасной тропиночкой, как
на фотографиях, которые у Славицы были собраны в
конверте, фотографии из детства. Но ни одной не было
как-нибудь, хоть чем-нибудь связанной с религией.
Ведь там же были монастыри кругом, церквухи... А у
Славы были фото Морачи в тумане или после дождя —
мутной, страшной. Или в каньоне, среди камней и скал
она извивалась, бушевала, кипела... И мальчишки в
ней купались. Жуть, какая холодная она была в верхо-
вьях, в горах. А около дома росли яблони, и ужасная
бабушка Аны и бабушка Славицы варили варенье из
яблок, которые падали в траву, ранние самые. Получа-
лось повидло. И его мазали на блины...
Ей казалось, что в Америке слишком много Бога.
Нельзя было красиво выйти замуж без Бога. Потому
что, если не в храме, то в даун-тауне, в суде, стоишь в
очереди с мексиканцами, чтобы тебя зарегистрирова-
ли. Нельзя красиво встретить Новый Год, потому что
все отмечают Рождество и даже выкидывают елки к
новому году. Из-за повсеместного присутствия Бога,
Америка иногда казалась такой провинциальной, от-
сталой... Хотя католицизм и протестантство были куда
более гибкими религиями, чем православие. От право-
славия веяло какой-то дремучестью и забитостью, пе-
ред чем надо дрожать в страхе, причитая «Господи
прости, Господи прости, прости Господи, споди... спо-
ди...» И если и можно верить только из одного страха,
то у Славицы вообще преобладала... брезгливость!
Ложка эта жуткая из детства! В современной же аме-
риканской церкви все было доведено до телевизионной
истерии и опошлено до бесстыдства пастора, телесвя-
щенника, заливающегося слезами и потом орущего на
всю страну, раскаиваясь в том, что кого-то... выебал!
К приходящим на АА митинги не по собственной
воле, а потому что назначила полиция, относились с
недоверием. Вот они все стояли в очереди к председате-
104
дю собрания — чтобы тот отметил их присутствие на
карточках. У кого зеленые, у кого розовые. Эти люди
никогда не задерживались, а поскорее спешили к сво-
им машинам. И сейчас, председатель попросил парня
перед Славицей помочь убрать стулья, но тот, извиня-
ясь, стесняясь, сказал, что не может, что должен вер-
нуться на работу, приехал, мол, во время ланча. Люди
с карточками никогда не знакомились с постоянными
участниками АА митингов, никогда не лезли с вопро-
сами. Люди с карточками никогда не приносили тортов
на свои именины и никогда не получали значков за 10,
15, 20 дней трезвости... Люди с карточками были как
воры! Они не разделяли убеждений Анонимных Алко-
голиков. Они приходили сюда, потому что так назначи-
ла им полиция. Потому что без карточки с отмеченны-
ми посещениями с них не будет снято обвинение! «По-
лиция совершает предательство по отношению к насто-
ящим членам АА. — Славица протянула свою розовую
карточку и тоже извинилась за то, что не может ос-
таться. — Полиция назначила нам Бога раз в неделю,
на 52 недели. О’кей, Бога, как каждый Его понимает.
Но принеси доказательство своей веры!» И получалось,
что, в каком-то смысле, это «бог» расписывался на
карточке. А Славица уже несколько раз подделывала
♦Божью подпись», потому что надо было показывать
карточку и в школе, в SPAN. «Вовсе это не поворот
воли и жизни к Богу (3-ий шаг). А тем более, что для
многих всю жизнь Богом был и есть алкоголь!»
Она вернулась домой, где, к великому ее удивле-
нию, Раечки не было. Но с Раечкой все равно нельзя
было напиться. А ей уже хотелось, безумно хотелось
выпить. Так, чтобы завершить вчерашний вечер. Она
как-то конвульсивно допила вино. И так же конвуль-
сивно стала звонить каким-то знакомым, забытым ею
Людям, выискивая в памяти кого-нибудь не очень раз-
105
дражающего, с кем можно поддать и напиться. Да, это
было целью. А «смиренно просить Бога, чтобы Он уб-
рал бы ее изъян» (7-ой шаг) скуластая девушка не хо-
тела.
11
— ...да я себя, может, ненавижу за то, что краси-
вая, а? Что ты вообще понимаешь в моих, моих внут-
ренних... да, в моем нутре!
— Уже даже очень неплохо понимаю, научился. Ты
уже можешь через двадцать минут, а не через два часа
кончить!
— «Шат ап!»* Ты понимаешь в кинокамере! Вот и
снимай! — Слава подняла воротник плаща Димитрия,
надетого для съемки.
♦Все равно у тебя камера валяется, киношник...
Меня хоть сними!» — заявила она ему, своему «старо-
му» любовнику, приехав вдруг, не видя его месяцев во-
семь уже. Не найдя никого подходящего для пьянства,
обзвонив всех и не найдя его телефона, явившись без
звонка. «Ты должен ценить! Я к тебе, как в Белграде к
друзьям приходят. Без предупреждения и с бутылью!»
Бутыль была уже выпита. Уже вторая — крепче, вис-
ки — на четверть была пуста.
Димитрий жил в половине дома и сзади него был
малюсенький дворик. Там они и стояли — Димитрий с
камерой на крыльце, яркая лампа направлена на Сла-
ву, она у куста с красными ягодами.
— Ягодки-ягодки, — передразнил он, — а сама их
пообрывала! Варвар... Читай уже... Э, не пей, ничего
не понять, что ты читаешь!.. Чего ты так быстро стала
пьянеть, а? Помню, ты была посильнее. Возраст...
годы, года-года!
*Shut up! — Заткнись!
106
— Я тебе сейчас как дам! Сам хуй старый... Ты
даже полысел за время нашей дружбы. Кошмар! Я зна-
ла человека, полысевшего на моих глазах! И что тебе
не понять? Ты должен наизусть мои стихи помнить,
нахал!.. Ой, я пойду пописать...
Оиа пихнула его, качнувшись, проходя мимо, и он
успел сунуть свое лицо между ее щекой и плечом, по-
целовать не успел. Она захохотала: «Нежности какие!
Надо же!» — и пошла в туалет.
Димитрий решил, что «снимать хватит», и, выклю-
чив лампу, тоже вошел в дом. «Чего тебе надо, неуго-
монная баба? Живи со мной!» — сказал он ей лет...
пять назад. Она тогда прибежала тоже вот так, без пре-
дупреждения. Они пили, музыку слушали, он ее фото-
графировал. Какие классные фото получились! Но этой
«неугомонной», ей, конечно, все не нравилось. Это не
так, то не сяк, тут тень, здесь складка!.. «Тьфу! Пер-
фекционистка хуева!» — ругался он потом. А в тот
раз они несколько суток из койки не вылезали. Пили
много, но как-то весело было. Сейчас — тяжело. Мрач-
но сейчас они пили. А потом эта сумасшедшая вышла
замуж! «Чего же ты за меня замуж не вышла? Я же
тебе жить уже вместе предлагал!» — таращил Димит-
рий на нее свои черно-карие глаза. И эта баба, она ска-
зала каКую-то несусветицу: «Поэтому и не вышла. Ты
же мне уже предлагал... чего же замуж выходить?..
А он еще нет, вроде...» Он — это последний муж ее,
почти приятель, ну, знакомый Димитрия. Даже в этом
безумном городе, на этих безумных расстояниях они
находили друг друга, братья славяне! «Ты что — охот-
ник? Охотишься на мужиков? Одного подстрелишь-вы-
ебешь, к другому, к третьему, а, Славка?» — он как-то
полушуткой это сказал, а она: «О! Это хорошая идея
Для стиха! Я напишу стих такой. Я — пантера, охо-
чусь на моего охотника! И загрызаю его... много кро-
ви... Митя, не беспокойся, я все равно буду к тебе при-
107
ходить. Мы будем усовершенствоваться в наших отно-
шениях». И она приходила, и они усовершенствова-
лись. Он, так уж точно. Действительно, научился удов-
летворять ее даже пьяную. Она пьяная — разговорчи-
вая — всегда настаивала, что не может кончить. «Ну я
не могу... как же мне хочется кончить... ну почему я
не могу... боже мой!»
— Чего же ты смотал аппаратуру?! Негодяй! Идем в
спальню. Ты меня на кровати снимешь... Я что-нибудь
прочту. О, подожди, я выпью. Да, давай выпьем...
Славка села в кресло. Огромное, она любила в нем
сидеть и... пиздеть, учить разуму, нотации читать! Оз-
вереть можно было от нее. Димитрий выспался с ка-
кой-то ее знакомой — Славка-то уже замужем
была! — а она приехала, вся красная от злости, трез-
вая, уселась в это кресло и стала ему читать мораль.
Димитрий пил — его тогда с работы уволили, сократи-
ли! какая была чудная работа, в фотолаборатории, не
кино, но все-таки... «ты, моралистка хуева! Ты что мне
говоришь? Я сам могу твоему мужу не мало чего рас-
сказать! Я свободный мужчина! Ты-то ведь замужем!
Это ты блядь!» Они ругались, ругались, потом она ста-
ла тоже пить и они жестоко ебались до полночи. И по-
лупьяная, она его все спрашивала: «Ну, с кем лучше,
а? Со мной или с ней?.. Еби-еби меня своим прекрас-
ным хуем...» Как будто от того, что она знала о том,
что он выспался с ее приятельницей, ей было... лучше!
Ебаться с ним было лучше ей!
— ...чего ты так много пьешь? Смотри, уже, вон,
вторую бутылку кончаем, а еще даже десяти нет...
У тебя все сосуды полопались на скулах. Прекрасные
славянские скулы... Варвар!
— Ой, не... на хуй! Не твои же скулы! Ты мне так
надоел со своими уроками красоты! Не пей, не ешь,
беги! Ты бы мог быть каким-нибудь блюстителем в
школе для моделей. Но я не модель!
108
— Ну и дура!
Ей в тягость были его наставления о внешности.
0 она действительно думала, что это глупо, сравни-
вать ее с моделью. Она была ею в шестнадцать лет!
А он до сих пор говорил о ее внешности — ах, какая
линия... очень красивая тень здесь от реснип, ах, опус-
ти чуть еще глаза, как нереальное что-то... Она руга-
лась, переставала позировать этому «фотографу-не-
удачнику, киношнику, снявшему один-единственный
фильм... сто лет назад! так и носился с этим филь-
мом!..» Он как будто ее, как таковую, не воспринимал.
Так ей казалось. Ведь, если все о внешнем — о носе,
глазах, губах, лодыжках... — то где же она-то во всем
этом? Это ведь все, в конце концов, от папы и мамы! От
папы, которого она даже и не знала и не помнила, зна-
чит, только от мамы... Как она не хотела быть похо-
жей на свою мать! Ужас. Ее ужас охватывал, когда она
представляла, что с возрастом у нее будет такое же вы-
тянутое, в плач какой-то! лицо, как у матери ее, будто
она жалуется все время. Ей по пьянке часто снилось
одно и то же — как она сидит со своей матерью, вот,
как она сидела в свой последний приезд, два с полови-
ной года назад, только во сне она вдруг стукает, ударя-
ет свою мать, будто, чтобы лишить ее лица, чтобы
только у'нее, у Славицы, такое было и неизвестно от
кого, раз у матери лица нет... А Димитрий подсчиты-
вал Славкины морщинки! «Мудак! Ты бы лучше под-
считал, сколько стихов я написала за время нашего
знакомства и не мало тебе, между прочим!»
— Ну, пошли, поэт!
— Смейся, смейся... Мои стихи взяли в «Эл.Эй.
Викли», между прочим... Хорошие стихи... — она взя-
да стакан; взглянув, сколько в нем осталось виски, по-
думала, что быстро выпьет, а они уже будут в постели,
Потому что она, конечно, хочет с ним в постель, но уже
Де пойдешь... налила еще.
109
— Ну, куда? Куда тебе?..
— Молчать! Что хочу, то и делаю!
Димитрий, впрочем, сам уже думал: «Пусть пьет...
пьяная она более... ебальна, что ли. Потому что трез-
вая она хмурая, серьезная и вообще... она трезвая, ин-
тересно, с кем-нибудь спит? Ха, вот именно, она спит
трезвая!»
Полдома были односпальной квартирой. Старой. Ре-
монт уже черт знает сколько не делался. Димитрий все
думал переехать, найти получше работу и переехать.
Все ждал удобного случая... Так и ждал его уже лет
восемь. У него бывали запои, и тогда он никуда не хо-
тел переезжать, а сидел один и смотрел свой старый
фильм — рассуждал сам с собой: что бы он сейчас сде-
лал иначе, как бы он сейчас снял... Он даже был зна-
ком с Душеном Макавееным!.. Ну и что? Каждый был
за себя, сам по себе... Сам, сам... Ему как-то неуютно
от этого было и он с тайной ностальгией вспоминал
Белградскую студию, где все были вместе.
— Я хоть и не помню твои стихи наизусть, помню
общее их настроение и скажу, чего у тебя в стихах
нет... Бога. Не Христа, а вообще...
Славка сидела посреди кровати на коленях — юбка
кругом, вокруг и сквозь разрезы... она вся была в разре
зах, потому что была эпоха, когда надо было показывать
много ног и много обтянутого «лайкрой» тела и много
жопы, обтянутой каким-то блеском, под кожу, но ни-
ни, кожи нельзя, антиэкологично! заменитель; жопа в
нем так, пардон, потела... эпоха тела, как сказал Карл
Лагерфелд! И все казали свои тела! Даже те, у кого их
не было. Эти тетки-боровички вылезали из своих машин
и шли в супермаркеты с приклеенными между жоп рей-
тузами или, как там они назывались... А боровичками
они были, потому что кто-то сказал, что «фат. ~ из
бъютифул!»* И все носили лифчики напоказ! И все де-
*Fat is beautiful! — Толстость прекрасна!
ПО
яали начесы!!! Напоминая Димитрию маму, тетю и стар-
шую сестру. Потому что это было из шестидесятых и
Димитрий себя чувствовал маленьким — с начесом
мама ходила, когда ему было десять лет. Или старым —
потому что это было так давно, в Белграде, в Югосла-
вии. И всего этого уже не было, была война какая-то
нелепая, и Димитрию было сорок лет...
...сквозь разрезы были видны Славкины ляжки.
— Мудак ты! Вообще... тебе не понять моего
Бога! — она раскачивалась и напевала; «Изгоре ми
Югославья душо, срдцы за тебе! 0-о-ой, лэ-лэ, лэ! лэ!
Срдцы за тебе!»
— Чего это, патриотка? Что за песня?
— Во-во, что за песня... — передразнила она Ди-
митрия. — «Шано Душо»! Не знаешь нашего фолькло-
ра. Одно слово стоит изменить и все, уже не узнаешь?
Вместо Шано, пою Югославия!
— Скоро за такие изменения будут сажать... А че-
го, япошки, вон, местные — все почти побывали в ла-
герях после Перл-Харбора. Так и тебя — патриот не
существующей более Югославии? В темницу!
— Никаких разговоров о родине! Баста! Снимай
лучше!
— А я тебя снимаю... Я тебя снимаю, снимаю... и
сейчас сниму...
Димитрий уже был у постели. Славка взглянула в
объектив, показала язык и откинулась на спину: «Ну,
Митя, давай-давай! Посмотрим, что ты можешь...» Она
все-таки успела сделать два больших глотка, тут же
скопившихся во рту, лезущих наружу — она пила чи-
стое виски, — но, поборов желание организма, види-
мо, освободиться от алкоголя, она сглотнула его и уже
тянула руки к Димитрию.
...ой, у тебя же... ну, подожди, сейчас... не суе-
тись... — у него действительно был слишком вялый
хУй, но он именно так и хотел: протиснуться в Славку,
Ш
в ее горячую пизду и из-за ее тепла, внутри нее уже,
чтобы хуй стал сильным... Она морщилась от этого
втискивания, она бы хотела, чтоб он в нее вонзился
уже готовым оружием. Да, как оружием наказания! Но
она-то ведь горячая, мягкая — хорошая! — значит и
наказания уже не будет... говори же что-нибудь, ну...
что ты всегда, как немой... ааа, что... ну, хорошо
мне... зачем тебе, чтобы я говорил?., ты меня не лю-
бишь... ой! пряжка, ну! твоя пряжка мне в попу пря-
мо... Она стянула его брюки ниже. «Зачем ей, действи-
тельно, чтобы я говорил? О любви! Озвереть...*...хоро-
шая... мягкая, теплая... ну, ты меня немножечко лю-
бишь? да?., да, немножечко... множечко люблю твою...
Они не слышали, как кто-то вошел, и даже не поня-
ли сразу, что стала слышна музыка. Какие-то бараба-
ны, ритм и резкая гитара, без мелодии и в разных со-
вершенно тональностях. Но от того, что ритм был по-
стоянный, получалась... музыка, какая-то получалась
мелодия... Свет в комнате потушили.
— Кто там? Ой, ну кто это?
— Димитрий, вы это... я свет потушил...
— Ой, не уходи, не уходи... иди сюда... скорее, ско-
рее... раздевайся...
Она приподняла голову и за плечом Димитрия увиде-
ла силуэт его приятеля Джима. Почему-то он был
Джим, вместо своего имени, Славка забыла сейчас, во
всяком случае, он тоже был югослав, ах, так было
нельзя уже сказать... А они говорили, все живущие не
в Югославии, они так и говорили всегда, и хотели Юго-
славию... Хотя, оказалось, что хорваты не очень хотели,
а вроде, временно хотели, всё выжидали, получалось.
И язык их сербско-хорватский, комедия! уже был толь-
ко сербский и только хорватский. Один и тот же!.. Она
не видела его лица, потому что свет был только в кори-
доре теперь и она тянула руку к силуэту — сжимая и
разжимая кулак, ладонь, получалось в ритме музы-
112
кИ — и Димитрий уже тоже в ритме — там та та там!
там та та там! там та та там! — он уже в ритме ебался...
подожди же, Славка... подожди... иди сюда, Джим, раз-
девайся!.. я лучше посмотрю... там та та там! там та та
там! Пиу! визжала гитара... ааа, ну, давай, еби меня, ка-
кой у тебя хуй стал... не уходи, Джим... не уходи... там
та та там! Пиу!.. аах, бога душу мать!., нууу! зачем...
зачем же ты, Митяааа! Джим, иди сюда... Она тянула
руку: к стакану или к Джиму, не понятно; нашла ста-
кан и, приподнявшись, выпила.
— Дайте мне сигарету...
Димитрий встал, натянул трусы, брюки и пошел за
сигаретами. Он остановился рядом с Джимом, сидя-
щим на табуретке у двери, курящим и улыбающимся.
— Что ты улыбаешься, «Джим»? Ты слышал, что
женщина сказала: ебать! Для тебя слово женщины не
закон?.. Дай затяжку...
— А мне?! Проклятые мужики... кошмаааар... Ой,
пусть опять эти барабаны... что это такое, откуда это?..
— Да, я был в лофте у Милоша... у него там не сту-
дия художника, а настоящий скеот*, кто угодно жи-
вет, и каких-то два типа играли, ну, я и записал. Ерун-
да, конечно, какофония... Но для этого дела вполне
подходит... У вас очень дружно получалось...
* — Бляяааадь! Ты же выключил свет, а нас камера
снимала!
— Ооо! действительно... надо выключить... ма-
терь...
— Ну, где же моя сигарета?.. — крикнула Славка
Димитрию, и тот пошел наконец. — Джиииммиик...
иди сюда тихонько... не бойсяааа.
Тот уже снимал сникерсы**, носки, джинсы. Стал
*Squat — нелегальное занятие площади (здания) квартиры
И т.д.
**Sneakers — кеды/кроссовки, производное от глагола to
sneak — прошмыгнуть/проскальзывать.
113
стягивать ти-шорт... Опять зазвучали барабаны со зве-
нящей гитарой. Там та та там! там та та там! Пау!
Пиууу там! там! Пау! Пау! там! Джим стоял над Слави-
цей. Он дал ей сигарету, сам глотнул из ее стакана; она
тут же выхватила его и допила последние глотки, ка-
пельки... Он бросил сигарету в стакан и положил руку
ей на грудь — давя, кладя ее на спину. «Тут никакой
салфетки нет?» — его рука была на ее животе и не ре-
шалась опуститься.
— А ты что, брезгуешь спермой своего собрата, со-
отечественника? — пристыдила его Славка, и Джим
«махнул рукой».
Огонек сигареты вошедшего Димитрия Славка виде-
ла уже за плечом Джима. Она стягивала с него трусы
и, еще не касаясь его хуя, она уже чувствовала, знала,
что тот должен быть раскаленным, твердым наконеч-
ником копья. Он магнитом притягивал к себе ее руку,
и она хищно схватила его всей своей ладонью, и от это-
го — он весь был у нее, вся рука была на этом нако-
нечнике жарком — ей захотелось заорать, издать зве-
риный вопль... там та та там! Пиу! та та там! иди, иди
в меня, весь иди в меня... Пиу! там! та та там! Вааа! та
та там! Митя, дай сигаретку... затянуться... не уходи...
сними нас... не яркий только свет... там! Пиу! Пау!
там! нуууу... — она затягивалась сигаретой, поднесен-
ной Димитрием, и провела рукой по его груди, животу
и ниже, по волосам в паху — ах! я... я вспомнила!
Джамиль! ты же мой мусульманский враг! там та та
там! Пиу! Паууу там! снимай, снимай, как враги ебут-
ся! там! сними, как насилуют сербскую девушку!..
обалдевшая... не мешай ей! она кайфует, Джим-Джа-
миль! сейчас я включу... О! Славка твой круп прекра
сен... Джамилик мой, как ты хорошо насилуешь
меня... Пау! та та там! Ааааа! там! та та там!
Димитрий включил небольшую лампу в углу, за ка-
мерой. Он сомневался, что света будет достаточно, но
114
будучи сам уже пьяным, ему лень было устраивать что-
то серьезное. Он смотрел в глазок и видел задранную к
потолку Славкину ногу и под коленом руку Джима,
темнее, чем Славкина кожа, Джамиля... и красиво
рука выглядела, потому что напряжена...
— Возьми ее так же под другую коленку... нууу,
чего... для искусства...
...и вторая рука, смуглая, напряженная, тоже те-
перь была, и его ягодицы небольшие сжимались, и по-
чти в такт с барабанами он чуть выскакивал из Слав-
ки, и тогда видна была ее промежность — страшно-
черно там было и блеск от спермы Димитрия, пота
Джамиля и Славкиной влаги был...
— Красотища... необыкновенная... еще бы, если
можно, вам слегка на бок, чтобы все-таки побольше
Славку видно... твою пасть... А! Вот, так-так...
...там та та там! я сейчас! неееет! там та! Пиу! там!
нет-нет! миленькиииий! Ноу! ноу! Пау! там!., не могу,
немогунемо... ох, как сладко...
— Ну, что же вы, друзья, так быстро... Вот бы так
войну решали...
Джим лежал рядом, и Славка гладила, ласкала
его — как-то слишком нежно. Ему стало неловко, по-
тому что она-то не кончила.
.— Да'й я тебе сделаю что-нибудь... — прошептал
он ей на ухо.
Она сжала ноги и свернулась в зародыш: «Дай мне
лучше сигарету... и выпить. Мне все равно хорошо
было. Правда...» — она поцеловала его.
— Не волнуйся, Джим. Эта женщина, она специ-
ально не кончает, чтобы на утро сделать злое лицо,
молчать или читать мораль. А ты себя будешь чувство-
вать... провинившимся псом, бегать за ней. Славица,
может, тебе пива, может, тебя поебать, может, ты хо-
чешь курнуть травки, может, тебе поцеловать писю...
— Заткнись, Димитрий!
115
— У тебя такой опыт, я вижу... Может, я вас сни-
му. Сделай ей хорошо...
— Ей никто не может сделать хорошо, если она не
захочет.
Славица встала, сняла юбку, майку. «Дай мне ха-
лат твой полосатый... Мой! Я его ношу!» Димитрий ус-
мехнулся и пошел к шкафу, где действительно висел
халат в якорях, в белую полосу, темно-синий. И его,
действительно, одевала только Славка. Поэтому он и
висел в шкафу, а не в ванной. Такое вот сентименталь-
ное отношение к халату... К Славке... Она надела его,
«бросила» волосы вниз, пошебуршила в них обеими ру-
ками, распрямилась: «Идемте в комнату, а? Выпьем,
поговорим... надоело здесь...» Она будто протрезвела.
— Во, начинается сцена номер два. Или даже три.
Первая, это приехать. Надо же в себе гордость побо-
роть, чтобы приехать к «мудаку» Димитрию. Так ты
меня называешь, Славка? — Димитрий поцеловал ее,
стоящую уже рядом, у двери.
Она ничего не сказала. Они уже все были в комнате,
каждый в своем углу, со стаканом в руке. Славица в
кресле, Джим на диване, среди старых, но удобных по-
душек. Димитрий на кресле-стуле, за столом, завален-
ным книгами, журналами о кино, вырезками из газет
со статьями о Югославии.
— Это у тебя открывается второе дыхание, Славка.
Но пить больше нечего, — Димитрий болтнул остав-
шимся в бутылке виски.
Славка встала, подошла и вылила все в свой стакан.
Взглянула на газетные вырезки.
— А моей подружке, «руммэйт»*, мамаша присы-
лает вырезки с изречениями великих, всяких писате-
лей... Она их приклеивает на листы бумаги и склады-
вает в папку. Славочка, Славочка! иногда она мне зачи-
тывает — это о нас! О русских и славянах вообще,
*Roommate — сожитель по экономическим причинам.
116
мОл. У нас, вроде, не так хорошо, как заграницей, но
каким-то образом получается, что все равно лучше,
д лучше, потому что больнее. Это такая особая любов-
ная логика. Культ. Хорошо, потому что больно. Хоро-
шо, потому что плохо... Вот, объясни это американ-
цу. а?
— Это, как эти самые, черногорские мужики. Я их
собирался снимать...
— Кого ты только не собирался снимать...
— Так они вечером так нажрались, жуть... Черну-
ха такая. Матюг, песни безумные, драка, крики...
А утром все эти бородатые боговерцы, от которых за
километр несло перегаром, пошли целовать руку мит-
рополиту. В ноги валились, лица у всех, как у раска-
явшихся падших ангелов, крестятся... А если бы вече-
ром так не напились, такой бы страсти и не было, та-
кого бы раскаяния не было, совесть бы так не мучи-
ла... И тебе тоже так нужно напиться, чтобы завтра
посильнее себя ненавидеть... А?
— Я могу уйти... Понял? — она уже сидела в крес-
ле и смотрела на телефон, думая, вороша в памяти все
возможные варианты, к кому она может поехать...
Джим встал с дивана, тоже подошел к столу, взгля-
нуть на вырезки из газет, и Димитрий успел шепнуть
ему: «Съезди в магазин, действительно. А то она еще
рванет куда-нибудь. У нее уже три привода в поли-
цию, вообще лишат прав... в этом городе, сам понима-
ешь... Пусть лучше здесь сидит... Поедим чего-ни-
будь... » Джим пошел в спальню и, одеваясь, крикнул:
«Я поеду купить выпить, Славка!» Она засмеялась:
♦Много купи! Чтобы я не смогла от вас убежать!»
Джим вышел в комнату.
— Джам и лик, а ты Коран читал? — смотрела она
На него прищурившись.
— Ох, дорогая... Мой папа был коммунист. Это я
здесь научился орать «Аллах агбар!» А в детстве я пел
117
«Интернационал»! Дааа... А теперь я прихожу на ра-
боту в Университет н мне мудак один, коллега мой!
вдруг по-английски начинает чего-то говорить. 0g!
Хорват! Я его уже лет пять знаю! И все это представ-
ляет так, будто он не хочет навязывать мне свой язык.
Его язык! Наш, сербско-хорватский! Я пошел и в кар-
тотеке, в компьютере, поменял в своем «куррикулюм
витэ»* родной язык только на сербский! Раз так...
О’кей, я сейчас... — дверь за ним закрылась.
Димитрий затянулся, выпил виски и подошел к
Славице. Она раздвинула колени. Он присел перед ней
и потянул ее за колени вперед, чтобы она сползла с
кресла, чтобы была ближе к нему. Она что-то тихонько
просмеяла, а он резко рванул ее колени в стороны, со-
всем раздвинув их и раздвинув ее уже пальцами. И на
него уже глядела ало-черная почти, внутри ее губы
были почти черные, пасть.
— Ты не баба, а варвар...
— Это ты лучше сделай со мной что-нибудь варвар-
ское...
Он уже делал. Он уже знал, что делать. Но от этого
знания интерес не пропадал. Потому что, когда опа
кончала, она была его, то есть не то, чтобы он до сих
пор хотел, чтобы она была с ним, была бы его, но вооб-
ще — этот варвар становился как бы прирученным,
переставал быть варваром... Получалась чушь — трез-
вая, она не провоцировала, не делала ничего такого,
чтобы хотелось вот так вот сжирать ее, купаясь всей
своей мордой в ее влаге, в ее крепкопахнущей пизде и
всю ее руками выворачивать и вибрировать, будто пре-
вращаясь в машину, в вибратор, в ней-по ней... пья-
ную, ее хотелось так вот раскручивать. Самому ры-
чать, кусить ее хотелось за это волшебное место, выра-
стающее на глазах... «Не могу... не могу я...» —
*Curriculum vitae — жизненная карьера (лат.).
118
.ДОолчи, что не можешь... молчи...» — он чувствовал,
qijo она сможет, и он весь залез в нее, ему казалось, что
вся его голова внутри нее и руки — в стороны, вверх,
вниз, опять в стороны... и в голове его пелась какая-то
песня, зверская какая-то смесь из барабанов, из «Шано
Дуто... Шано мори, отвори ми врата», он вспомнил, из
Югославии, из ее ахов и его собственного воя, из му-
сульман, из Ирака, «Аллах Агбар!» и потом все на-
пряглось и рванулось, заорав, и он почувствовал пуль-
сацию внутри и то, что сейчас задохнется, потому что
она в судороге сдавила ему голову и шею ногами, ляж-
ками и застыла, как вот-вот умирающая.
— все... ох... сволочь... ты-таки меня изучил... ми-
ленький... я тебя чуть не удушила, дай я тебя поце-
лую, — Славка сползла с кресла на пол, и они лежали
рядом, она его цел овал а-лизала, облизывала его лицо:
мокрое от пота, от нее.
Но Димитрий все это уже знал — эта нежная благо-
дарность звериная будет длиться минут двадцать.
А потом ей станет скучно. Это уже была рутина. Это
как с ее замужеством: «Зачем же мне за тебя замуж
выходить?., я уже с тобой была, могу с тобой... А с
ним еще нет...»
Вошел Джим с пакетом, и скуластая девушка с ин-
тересом й нетерпением проследила взглядом за ним,
поставившим пакет на стол. Поцеловав Димитрия, она
встала и, подойдя к столу, вытащила из пакета бу-
тыль.
— В «севен-элевен»* все намного дороже... Там
Тип, хозяин, наверное — еврей. И у него включено
Радио, и в «нъюз»** что-то объявили, я сначала не слу-
шал, про Израиль и поддержку Изедбеговичу. Этот ев-
рей так одобрительно стал что-то себе под нос бурчать!
Йа кой хер Израилю в центре Европы мусульманское
—----
*Seven-eleven — сеть магазинов.
**News — новости, последние известия.
119
государство!? — Джим открыл Славке бутылку вис-
ки. — Может, льда?
— Не-не... Никогда там никакого мусульманского
государства не будет. Это временная поддержка и воз-
можность продемонстрировать свое хорошее отношение
к мусульманам. К арабам!.. Хочу напиться... Вы, мо-
жет, хотите дискутировать... А я не могу — никакой
справедливости, ни объективности в мире... Как с этим
бороться? Вон у тебя сколько вырезок, есть же справед-
ливые высказывания, вот в «Индепендент»... в подвале.
А на первых страницах, в «прайм-тайм нъюз»* обвине-
ния сербам и Югославии! Ну, раз их никто не слушает,
они и строчат из пулеметов... А, давайте пить!
Джим проснулся от воплей из спальни — сам он ус-
нул на диване — воплей Славки.
— Не могуууууууу! Ааааа! Я сейчас все тебе тут пе-
ребью!
— Да посмотри на кого ты похожа! На кой черт
тебе еще пиво с утра...
Это был уже Димитрий. Джим встал и пошел в
спальню. Славка сидела на постели, голая, в слезах, с
разметавшимися волосами, а Димитрий рядом, пихая
ее обратно в постель.
— Пусть она пойдет под душ. Или давай ее отне-
сем... Черт, у самого башка болит...
— Я вам отнесу! Я вас убью! Дай пива!
— Я тебе дам пиво. У меня много пива. Но ты вы-
пьешь, опохмелишься, примешь душ и свалишь. Без
криков.
Димитрий принес ей пиво, но она не могла взять в
руку стакан. Пришлось открыть ей другую банку, что-
бы она пила прямо из нее, так ей было легче.
— Я сейчас тебе покажу, на кого ты похожа пья-
ная... Ты думаешь, что неотразима... Это для меня ты
* Prime-time news — основные новости за день.
120
неотразима, потому что я тебя знал такой, а сейчас ты
похожа на престарелое чучело! — он вставил вчераш-
н10ю кассету в видик, прямо с середины, и там долго
все было темно и только вой кошмарный, получелове-
ческий, мычания какие-то невнятные и возгласы впе-
ремежку с нашептыванием на фоне «там та та там! та
та там! иди сюда... раздевайся...»
12
О славе Голливуда оповещает надпись из белых
букв — время от времени без одной О — на холме. Да
Китайский кинотеатр, куда звезды вынуждены приез-
жать на премьеры... Голливуд для иностранца все-таки
остается отдельным городом, заповедником, экзотиче-
ской оранжереей. Для жителя Лос-Анджелеса это один
из районов гигантского города на колесах. С красивы-
ми домами на холмах, куда приглашают полюбоваться
видом. И довольно грязным бульваром внизу.
Как и на любой центральной улице мира, здесь есть
места сборищ местной публики — тусовки, «джоин-
ты», блядский пятачок, назовите как угодно. По Гол-
ливуду все-таки ходят. Ну, в основном, конечно, тури-
сты, но и «странные» — виард пипл — местные жите-
ли. Мексиканцы — чекано, черные рэперы, корейцы,
израильтяне толпятся у Макдональда, Фалафеля или
ЧуКоЧан. Именно здесь можно увидеть этих неимовер-
но толстых женщин — мэйд ин Америка! — проходя-
щих мимо витрин с никогда не меняющейся одеждой.
И десять лет назад в них так же блестели туфли на
платформах, поблескивали полиэстеровые костюмы с
Жилетками, напустились жабо на рубахах, «щекота-
ли» перышки в шляпах — атрибуты, ставшие почти
второй кожей местным «пимпам»*... Ремонты ювелир-
*Pimp — сутенер.
121
ных изделий и ювелирные изделия. Бриллианты и ру.
бины — фальшивые. Кварцевые часы размером с ку-
лак охранника «Банк оф Америка» на углу Вестеру
авеню. Настоящие бриллианты — с такой же ку.
лак! — золото, сваленное кучами, горками, как лапша
в корейском ЧуКоЧан. Поддельные Картье и Гуччи...
Как цикады стрекочут электронные барабаны из-за не-
закрываемых дверей стерео магазинов. Вот паркинг на
месте отеля, от которого осталась стена с пожарной ле-
стницей и невероятным на сегодня объявлением
«Rooms 15 dollars. Breakfast». Совсем новые здания
офисов... Обнаженный атлет в набедренной повязке,
шагающий по звездам Голливуда из года в год. Оран-
жевая группа буддистов, трусящая в Вествуд раздавать
«Бхагавад-Гиту» (как она есть!) на всех языках мира и
русском тоже. Неизвестного направления группы. Но-
вого времени, нового мирового порядка... Но работни-
ки офисов все так же смогут видеть из окон странные
автомобили, обитые коврами, с головой рогатого оленя
на капоте. А техассцы, в поворачивающем с Голливуда
на Байн автобусе, успеют увидеть знаменитый ресторан
«Браун Дерби» — не пользующийся популярностью,
он будет приобретен эмигрантами из Советского еще
Союза, ностальгирующими по советским ресторанам на
300 посадочных мест... Кому достанутся сотни фото-
графий звезд и знаменитостей с их автографами, укра-
шающие стены «Браун Дерби»? Кому досталась сал-
фетка, подписанная Кери Грантом для Мэрлин Монро в
«Чейсен’з»? Впрочем, этот ресторан уже не в Голливу-
де, это далеко от бульвара... Хотя, может, в те времена
все было далеко от Голливуда. Район не был так заст-
роен и на месте многих офисов и магазинов были пус-
тыри, а между ними... Гауэр и Сансет студия, Гауэр и
Мелроуз, Мак-Каден плэйс студия...
Славица назвала свое имя охраннику на воротах в
студию и въехала во двор. По совету Раечки она была
122
одета в белый комбинезон на молнии, проходящей
меЖДУ ног, бегущей от горла до копчика. Эластичная
лайкра делала из Славки девушку-гитару. «Надо быть
секси, Славочка! Для Джеймс Бонда очень важно быть
секси! Вау! Ты будешь шпионкой!» — верещала прово-
жающая ее Раиса.
Американка с вечера в Антик Гилд — она довольно
легко запомнилась, даже если вечер помнился плохо,
потому что была одна из немногих курящих, — оказа-
лась знаменитой в Голливуде Джин Крафтсмэн. Жен-
щина, делающая отбор актеров! Богиня и фурия! В за-
висимости от того, взяла она вас или нет.
Помимо Джин, в офисе находились две секретарши
и три ассистентки, отбирающие актрис. Актрисами
были манекенщицы. С портфолио и композитами —
визитными карточками, — которым предпочитали от-
дельные фотографии. Манекенщицы нехотя, но остав-
ляли их, в надежде, что это повысит шанс быть взяты-
ми на роль. Славица привезла фотографии, сделанные
Раечкиным приятелем фотографом и Димитрием, на
что тот бы, конечно, сказал: «Видишь, дура-баба, при-
годились тебе мои снимки! А ты фыркала!» Эти сним-
ки поочереди разглядывали секретарши, передавали
ассистенткам, и те уносили их за дверь показывать
Джин. Актрисы-манекенщицы тем временем заполня-
ли анкеты, в которых первым пунктом был вопрос:
принадлежите ли вы к гильдии киноактеров?
Американское общество и агент, Американское об-
щество и союз — водопроводчиков или актеров, не-
важно. Американское общество и гильдия. Американ-
ское общество и общество защиты... диких авокадных
Деревьев! которые растут в районе Пасадены, это если
ехать по фривею и выезжать, еще не доезжая самой Па-
садены, и там будет... Короче, живя в Американском
существе, надо было принадлежать к всевозможным
ДРУгим обществам, составляющим это самое амери-
123
канское, что позволяло бы вести более точную статисти-
ку и называть нашу эпоху социологической... Привад,
лежность, правда, не гарантировала работу. Члены со-
юза кинематографических актеров — потому что был и
союз актеров телевизионных, и театральных, и ра.
дио — не имели права сниматься в продукциях незави-
симых — бедных — студий. То есть студии тоже дол»,
ны были принадлежать к каким-то союзам, гильдиям.
Если членство в союзе охраны природы не стоило ниче-
го, то в гильдию надо было платить взнос около тысячи
долларов. Собственно, то, что многие актеры и зараба-
тывали на первой — первая! — рольке в кино. Ну и за-
тем они становились членами гильдии и там вдруг
объявляли забастовку и никто из членов не имел права
сниматься! А вас в этот момент взяли на роль! Ай-яй-
яй! студия простаивать не может, это сколько ж денег
всем платить за ожидание, пока гильдия побастует! и
вот берут актеров не принадлежащих, не членов. Даааа.
Джин оглядела Славицу со всех сторон, со всех ра-
курсов и приняла решение показать ее мистеру Брок-
коли. Главное, что Славица должна была явиться на
встречу с «монстром, гангстером, макаронником, аку-
лой», каким уже представлялся Славке великий Брок-
коли, в этом же комбинезоне. «Точно так же! Обяза-
тельно! Точно так же! — повторяла Джин, ее ассистен-
тки и секретарши. Видимо, боясь, что если Славка на-
денет что-то другое, то перестанет быть Славкой, де-
вушкой-гитарой.
Она вернулась домой. На ее диване лежали Раиса и
Джо. В квартире пахло томатным соусом. Пара не со-
биралась вставать — они лежали липом друг к другу,
уткнувшись в друг друга и обнимая друг друга. Славке
было нервно глядеть па них, она не знала, куда себя
деть, и стала убирать оставленную ими после «спагет-
ти динер»* посуду, гремя тарелками, приборами. Раи-
*Spaghetti-diner — макаронный обед.
124
са проснулась и смотрела на Славицу из-за плеча Джо,
водя по его оголившейся спине наманикюренным ног-
тем-
Джо, почему американские актеры такие... чок-
нутые? Помимо актерских, танцевальных, джаз и во-
кальных классов они все почти ходят к психиатрам,
ясновидящим. Речел все время сверяет дни с гороско-
пами. Хорошо ли ей сегодня идти на пробы... Ах, Юпи-
тер благосклонен к Скорпиону! И все актеры Скорпио-
ны бегут на пробы!? — Славка подумала, что, соб-
ственно, они втроем тоже являются представителями
американских актеров и тоже, по-своему, чокнутые.
— Я хожу в спортивный клуб, а не к шизоидным
докторам! — пробурчал Джо не оборачиваясь, так и
лежа с задранной на спине футболкой.
— Даже ФБР использует ясновидящих! В деле на
Чарли Чаплина в тысячу девятьсот страниц! фигуриро-
вали показания какой-то Фаты-Морганы и еще журна-
листки, ведущей колонку сплетен... А он вернулся за
Оскаром. И какую плачевную речь произнес — и как
он благодарен, и как он тронут, и какая Америка нео-
быкновенная и потрясающая. Они его выгнали! А он...
В досье даже никогда не было найдено конкретных до-
казательств тому, что он коммунист! Он был против
цензуры!-
— Это как в России, да, Славочка? Диссиденты.
Или вот при Горбачеве даже были, когда он объявил
кампанию по борьбе с порнографией, правда?
— Да, Речел. В России и без объявления кампаний
Диссиденты всегда найдутся, по-моему. О, Джо! Тебе
надо было видеть Речел на русско-американской
порти! — насмешливо сказала Славица, уверенная,
Раечка, в свою очередь, не скажет: «О, Джо! Видел
бы ты, как Славица напилась, с кем-то выеблась и по-
РУгалась со всеми сербами и ударила бедного еврея, го-
ворившего на сербо-хорватском, приняв его за мусуль-
125
манина-босняка! Ой-ёй-ёй!», нет, не скажет такого Рав.
са...
— Я покажу Джо фотографии. Надо позвонить
тому фотографу... Алэн...Алэн Берлинер!
— Он не даст тебе, Раечка, фотографии просто так.
Он, наверняка, пытается заработать на модных рус.
ских. Я его уже на третьей вечеринке русской вижу...
Наверняка, такой вот тип, как Чарли Чаплин, сегодня
был бы... одним из... А, Джо?
Джо наконец-то повернулся и сел. Собственно, то,
чего добивалась своими расспросами Славица. Ей, в об-
щем-то, не очень и хотелось с ним беседовать.
— Чаплин, он как вот эти картинки Речел, как вы
их называете? Примитивисты? Во! Или как вот были
проигрыватели для пластинок... А сегодня лазерные
диски.
— Странное, конечно, сравнение с техническим
прогрессом... Люди, по-моему, такого прогресса не со-
вершили. Если отобрать у них эти лазерные диски,
компьютеры и прочее... они будут такими же, как и
тысячу лет назад: жрать, спать, ебать, видеть-глазеть.
Нет разве? Только еще, может, жаднее сегодня. Хотя,
конечно, если сравнить игру какой-нибудь, не знаю...
Мэри Пикфорд с Ванессой Рэдгрейв, у Ванессы, навер-
ное, техника выше. Черт его знает!
— Чаплин и Пикфорд существовали во времена,
когда актеров было раз-два-три, то есть компетиции
почти не было, — Джо уже стоял и разминал тело ка-
ратистскими движениями, и Славка подумала, что вот,
Джо принадлежит к актерам-каратистам и есть акте-
ры-культуристы, и актеры-комики, и она, Славка, акт-
риса-югославка. А теперь даже так и не скажешь, то
есть ее квалификация еще больше сузилась, она актри-
са-сербка, а что это такое? Зависит от фантазии или от-
сутствия ее у сценариста-режиссера-продюссера. И от
хода политических событий! Это, конечно, было глав-
726
яым! Быть Славке, актрисе-сербке, или не быть, зави-
село от решений ООН, от американской политики и от
давлений всевозможных лобби.
Сегодня вообще профессия актера — это что-то
странное. Публика, зритель, сама хочет играть! Все эти
«реалити-шоу»* 9 видимо, база будущего. Ты пережил
какую-то трагедию, смог ее продать и можешь еще раз
ее пережить, только уже за деньги и для зрителя. На
экране! Так оно всегда в общем-то и было. Только для
этого использовались специальные люди-актеры, уме-
ющие, якобы, воспроизводить страсти других. А сегод-
ня этого не надо. При сегодняшней технике... кого
угодно можно снять, то есть заставить сыграть для ка-
меры. Поэтому настоящий актер вообще должен быть
каким-то ассом! Или его не должно быть...
Джо ушел в ванную, и Славка наконец-то села на
свой диван. Наверное, она была согласна с Джо.
С тем, что он говорил. Ее только ужасно злило, что
вот он такой сейчас весь логически-рассуждающий, а
вечером наколется какой-нибудь дрянью и... будет си-
деть, распустив нюни, и плакать, что никуда его не
взяли... Как она сама! Только она не плакалась, а ста-
новилась злобной, агрессивной... либо бежала к кому-
нибудь, к кому угодно, чтобы ее хотя бы выебли, раз
ничего не получается, чтобы хотя бы в кровати полу-
чилось! Это уже было какой-то формулой, рецептом
жизненным... И еще всегда можно было восполь-
зоваться этой прекрасной фразой из фильма Билли
Уайлдэра: «Я большая, это фильмы сделались ма-
ленькими! »
Большая и скуластая Славица и без записанного в
книжке адреса хорошо знала, где находилась студия
МГМ. Напротив размещался гараж, авторемонтная ма-
серская, принадлежавшая когда-то Славкиному
—-
*Reality-show — телешоу, в котором воспроизводят реальные
с°бытия/траге д ии.
127
мужу. Последнему. Муж в ремонте автомобилей ничего
не понимал. Он владел. И Славица владела. То еоц
раз в неделю заезжала в этот пыльный и шумный га.
раж и, посидев в офисе полчасика... уезжала. В об.
щем-то муж ее тоже в основном проводил время в офи.
се, а не под автомобилями. Поэтому, видимо, и поме-
нял уже третью, что ли, мастерскую. В свои наезды
владелицы, Славка всегда думала, что какой-то есть
смысл и насмешка в том, что всего вот через дорогу,
напротив, МГМ студия, иной мир... а она сидит в тара-
же. Ну вот, теперь она шла в студию, в личное бунгало
мистера Брокколи.
Гигантский паркинг был расчерчен на отсеки, и в
некоторых были отпечатаны номера, а в других фами-
лии. Пришлось долго искать не зарезервированное мес-
то, и оно оказалось далеко от бунгало мистера Брокко-
ли, которого все, конечно, знали здесь. А Славка нет.
Паркинг продувало ветром. В каждом порыве было
дыхание жаровни, будто лицо приближалось к духов-
ке. Волосы лениво путались, как и макушки пальм —
лениво откидывали сухие свои шиньоны. Была по-
здняя осень. Но об этом скорее оповещала одежда неко-
торых женшин — они надевали сапоги. Славка вечера-
ми — норку. Но в этом проявлялась двойственность ее.
С одной стороны — вот, норка, значит не лето, осень и
зима, значит. Будто оповещала она, да и себе напоми-
нала. А с другой, шокировала — вот, норка! В то вре-
мя, как все попрятали свои норки в камеры хранения,
демонстрируя этим заботу о животных.
В приемной бунгало все ходили на цыпочках и раз-
говаривали шепотом. Здесь были тетки с Мак-Каден
плэйс, но и тетки местные. Они бесшумно пробегали
коридор и бесшумно скрывались за дверьми, так Ж®
бесшумно из-за них появляясь. «Ты урожденная из во-
сточной Европы, да?» — спрашивали они. «Ты не рус-
ская?» — переспрашивали другие. Одна из теток взяла
128
фОТо Славицы, передала другой, и та, в свою очередь,
как по цепочке, вручила их третьей, высунувшейся из-
за двери. Затем из-за двери показалась Джин — «По-
жалуйста», — сказала она и открыла дверь на вытяну-
тую руку, не выпуская из руки дверной ручки. Будто
боясь, что вместе со Славицей кто-то еще, посторон-
ний, непредвиденный! успеет забежать к мистеру Брок-
коли.
Славица вошла и, сделав пару шагов, оказалась на
центральной ковровой дорожке, ведущей к мистеру
Брокколи. Вот она пошла по ней к окнам, спиной к ко-
торым, за большим столом, в кресле с высокой спин-
кой, сидел невероятно толстый мужчина.
— Мистер Брокколи, — семенила рядом со Слав-
кой тетка. — Это Славица. Уроженка Белграда... Вам
будет интересно взглянуть... — она передала фотогра-
фии другой тетке, отклеившейся будто от стены, и та
вручила их Джин, и только она уже понесла их к сто-
лу.
Мистер Брокколи еле-еле приподнялся и протянул
короткую руку Славке. То есть рука, наверное, была
нормальной, но из-за невероятной его толщины она ка-
залась коротенькой, толстое тело ее будто не пускало,
не давало вытянуться.
По лёвую руку от мистера Брокколи стояла девуш-
ка. Она же была на фотографиях в рамочках, толпя-
щихся на отдельном столике. Мистер Брокколи тяжело
Дышал и поскорее сел обратно в кресло. «Как можно
столько жрать, чтобы так страдать?!» — Славка, улы-
баясь, тоже села в кресло напротив. Джин разложила
Перед мистером Брокколи фотографии.
— Я был не раз на Адриатике. И в Дубровнике, ко-
нечно. Райский уголок... Печальные, конечно, времена
сейчас... Не для туризма и путешествий...
* Прямо, печально Вам... Вас так же всех и возят
тУда, как туристов, посмотреть...» — Славка печально
2653
129
улыбалась, ничего не говоря, боясь своим акцентом на-
вредить.
— Еще я был в России. О, давно... С моей доче-
рью... Это моя дочь, — Мистер Брокколи указал на де-
вушку на фотографиях; сейчас она несла ему стакан
воды. — Я хотел там, в Москве, заснять русских жен-
щин, работающих на дороге. Ну, они там что-то делали
с трамвайной линией. Но милиционер не разрешил.
Камеру хотел отобрать! Да, побоялись, что я увезу гга-
кие кадры... О, как они тяжело работали, эти женщи-
ны! Большие. Не как вы, а сильные. Вы очень краси-
вая женщина.
«Как дала бы тебе от лица русских женщин!» —
Славка улыбалась. Она вспомнила совет Раисиного
компаньона по актерским классам: «Когда идешь на
важное интервью, видишь перед собой важного продю-
сера, представь его, эту голливудскую акулу, сидящим
на толчке, с куском оторванной бумаги, кряхтящего и
тужащегося. Сразу страх и волнение пройдут!» —
Славке стало стыдно.
— Вы хотели снимать Джэймс Бонда в России?
— Мы хотели предложить Советскому Союзу совме-
стный фильм, но с нашими звездами, конечно. Но их
условия нам не подошли. Да, это было давно... Вы бы
очень подошли на фильм «Из России с любовью». Но
Вы тогда были маленькой... Сейчас мне нужна женщи-
на с индийским акцентом.
— Мистер Брокколи, я думала, что у Славицы та-
кой типаж джэймс-бондовский... — извиняющимся то-
ном сказала Джин.
— Жаль. Вы очень красивая женщина... Я помню
тех русских женщин... — Мистер Брокколи будто нос-
тальгировал по русским здоровенным бабам, ворочаю-
щим ломами булыжники трамвайной линии.
Славке было жарко. Она подумала, что комбинезон
прилип к заднице и, когда она встанет, это будет за-
130
йетно — штанины задерутся. Она поерзала в кресле.
Помня наставления Раисы, поерзала сексуально. Но
эт0 было уже ни к чему — аудиенция закончилась.
Мистер Брокколи опять тяжело приподнялся и опять
протянул короткую руку...
Джин проводила Славицу до двери на улицу.
— Жаль, я думала... Спасибо, Слава.
— Спасибо Вам, Джин. Я всегда к Вашим услугам.
До свидания.
«А что я должна была сделать? На голову встать?!
Ему это и не надо было. Теперь всю жизнь я могу рас-
сказывать, что сам мистер Брокколи, продюссер
Джэймс Бонда, сказал, что я красивая... Как будто без
него я этого не знала!» — Славка выезжала из паркин-
га. Охранник поднял шлагбаум, и она выехала из
МГМ, проехав мимо Коачкрафт Калвер Сити, авторе-
монтной мастерской ее бывшего мужа. «Ни в одно из
этих заведений меня, выходит, не взяли. То есть, я не
подошла — ни в гараж, ни в киностудию... Чего мне
надо? Узнавания во мне чего-то особенного? А чего,
сама не знаю... Но не просто жить до смерти! Люди об-
заводятся семьями, детьми, имуществом, и все это слу-
жит подтверждением того, что не даром прожили. Все
это остается после тебя — дети, имущество — и свиде-
тельствует, что ты был. У моего последнего мужа есть
какой-то другой Коачкрафт, есть ультрамодная спаль-
ня, кожаные штаны Монтаны и пиджаки Черутти. Он
любит прищелкивать официантам в ресторанах... Но
Делает он это именно потому, что у него есть все эти ат-
рибуты, приезжает он на ВМВ в ресторан! Без них-
то — кто он? у меня вон есть мой рычащий зверь —
Нодокрашенная машина — и даже кровати нет. Зато
куча тетрадок со стихами... Фотографии Димитрия. Но
это вроде не атрибуты, это ведь я сама. Да, только за
это мне никто не платит. Деньги являются признани-
ем. А признание свыше? Свыше... Какое, если я даже
131
в бога не верю...» Она обернулась на студию МГМ. Гц.
гантская Мерил Стрип глядела на Калвер бульвар с
афиши нового фильма. «Реклама, масс медиа развен-
чивают мистицизм профессии. Мерил Стрип не только
на афишах — она в телешоу, в радиопрограммах, она
борется за то, чтобы женщины-звезды получали
столько же, сколько и мужчины-звезды! Благородная
причина! Или Рэдгрейв... она сочувствовала палестин-
скому народу... но так же она сочувствует какому-то
художнику из России, якобы, прижимаемому до пере-
стройки. Но вот, Раечка посмотрела его каталог — до
перестройки он очень много работал в театрах декора-
тором, был заслуженным деятелем, то есть соглашался
в какой-то степени, значит. А Рэдгрейв лучше бы
только сочувствовала, а не высказывала действительно
политических взглядов, потому что через них обнажа-
ется невежество... Раечка похожа на Мерил Стрип. За
какое благородное дело боролась бы она?»
13
Ее-Ее! ВНИЗ! ВНИЗ! БРАТИШКА! ТЫ СЛЫШИШЬ
МОЙ ВИЗГ?
Ее-Ее! ВНИЗ! ВНИЗ! Я ЗНАЮ, ТЫ СЛЫШИШЬ -
У ТЕБЯ ТОЖЕ КРИЗ!
Ее-Ее! ВНИЗ! ВНИЗ! ПРИЛИПНИ К ЗЕМЛЕ! ПРЕ-
ВРАТИСЬ В ЕЕ СЛИЗЬ!
Ее-Ее! ВНИЗ! ВНИЗ!..
Вдоль центральной стены бывшего спортивного
зала — может, даже катка для роллеров — на возвы-
шении, за перилами, трое портящих пластинки выбра-
сывали правую руку со сжатым кулаком вперед, не за
бывая выкрикивать в микро призывы. Черные были в
кепках задом наперед, в майках поверх «свэт-шорти *•
‘Sweatshirt — футболка для потения.
132
в жутких «сникерсах», казавшихся на три размера
больше нужного. Вообще, они были похожи на лыж-
нЫе ботинки, и в них, видимо, было жарко — их не
шнуровали: языки торчали, шнурки болтались.
В центре зала так же одетые люди отплясывали
брэйк. Кто как мог. У некоторых получался русский
танец — шпагаты, подпрыгивание вприсядку с выбра-
сыванием ног вперед, отжимания с хлопком, между
грудью и полом, в ладоши. Как танцоры из ансамбля
Моисеева. Этот ансамбль, приезжая на гастроли, выс-
тупал только в Эбель театре — потому что в зале на-
против — дешевле, больше, современней — владелец
был американцем... украинского происхождения.
Вокруг танцующих стояли, создавая замкнутое
кольцо, зрители — ожидающие своего выхода, ребята
с опущенными на глаза капюшонами, вызывающие ас-
социацию с «ниггер-киллер»* из Центрального парка в
Нью-Йорке. У большинства на левом запястье свети-
лись фосфорные зеленые браслеты. Но большинству,
видимо, не было и 18.
А — Наташка, ты ку-ку! Что мы с тобой здесь дела-
ем? Здесь одни дети! Да к тому же черные! Нас тут по-
бьют! — Славица стояла у колонны, обхватив ее рукой
в красном браслете — за 21 год, — в другой руке —
пластиковый стакан с «водка-орандж». — Мне даже
как-то стыдно... Мы тут как старухи!
Русская Наташка — давняя подружка, сестра Во-
лодьки «на крэке», сейчас он, правда, лежал в госпита-
ле после очередной «о.д.»** — невозмутимо хмыкну-
ла: «Я сама тут первая кого хочешь побью! Но я же
Для дела здесь... На пластинках весь этот рэп цивили-
зован толстопузыми продюсерами, интересно посмот-
реть, как это в жизни...»
——.
*Nigger-killer — негр-убнйца (грубое устойчивое словосочета-
ние),
**O.D. — сверх доза наркотиков.
133
Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! Я ТЕБЕ ГО-
ВОРЮ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! — говорил один из царац.
щиков.
ПРАВИЛЬНО! ПРАВИЛЬНО! ПРАВИЛЬНО! ПРд.
ВИЛЬНО! ПРАВИЛЬНО! — время от времени орал ба-
сом другой, и третий, не портящий 1'лавную пластин-
ку, повторял основной текст:
ГДЕ БЫ ТЫ НИ БЫЛ, ТЫ ВСЕ РАВНО В ГОВНЕ!
ЧТО БЫ ТЫ НИ ДЕЛАЛ, ТЫ ВСЕ РАВНО В ГОВНЕ)
КУДА БЫ ТЫ НИ ЛЕЗ, ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ В ГОВНЕ!
ПРАВИЛЬНО! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! В ГОВНЕ! Я ТЕБЕ
ГОВОРЮ! В ГОВНЕ! ПРАВИЛЬНО! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ!
ПРАВИЛЬНО! ЕШЬ ГОВНО! ПРАВИЛЬНО!
— Наташка! Ты хочешь поесть говна? Правильно!
А чего им еще делать?.. Если бы я была черной, я бы
каждый день мочила кого-нибудь. Но даже не белого,
не-а. Корейца или филиппинца. Когда я не жила еще с
Раечкой, но приезжала к ней в гости, в ее районе
встречались черные. Сейчас же там одни корейцы —
ликер-сторз*, супермаркеты, мини-маркеты, прачеч-
ные. ремонт часов и обуви: все принадлежит корейцам!
А черных отодвинули подальше, то есть поближе к
даун-тауну. И они, рожденные здесь... в говне! Пра
вильно! — кричала уже Славка, вторя царапщикам.
В поисках собутыльника Славка заманила к себе в
гости русскую Наташку. Они чем-то были похожи —
любили «выступать» в поддатом состоянии. Наташка в
шкафу у Славицы нашла ее джинсы с дырой на колене,
порвала еще больше и заставила скуластую девушку
надеть. Так же была надета длинная майка, подпоясан-
ная ремнем из алюминиевых пластин, а поверх корот-
кая сатиновая куртка. Волосы были стянуты кожаной
лентой. «Во! Как раз для рэпа!» — сказала Наташка.
На них все равно смотрели, как на забредших куда-то
не туда. И все здесь было куда агрессивней, чем на
«Liquor stors — магазин алкогольных напитков.
134
пластинках. БУДто в сыром еще виде, не для слушате-
ля- Не для радио. Тем более, что по радио слово «гов-
ро» орать было нельзя. Нельзя было визжать напере-
бой «фак ю» по радио, то, что делали как раз царапщи-
кИ. Просто по очереди орали в микрофоны «ФАК Ю!»
— Многозначительный текст! Похоже на советских
диссидентов. Главное было прокричать, что СССР —
ГОВНО! и ФАК ИТ! то есть разрушим... — Наташка
поморщилась и глотнула пива из своего пластикового
стаканчика.
Наташка была певицей. Сначала она была русской
певицей и жила с русским музыкантом, пишущим сен-
тиментальные русские песни, вроде: «И ничего не
надо, ничего... Был только б взгляд твой нежный со
мною рядом...» — последние слова на низах... Но по-
том она помешалась на негритянках — Сара Воу,
Франклин, Фицжеральд, само собой — и целыми дня-
ми она училась тому, как они поют, вплоть до выгово-
ра и произношения. Очень здорово получалось. Только
Наташка ведь не была черной! И джаз петь не хотела.
Наташка хотела петь рок. От мужа русского ушла, ко-
нечно. Некоторое время жила с приятелем Славицы —
югославом. Они пошли на выступление «Блак Раши-
ан» — это их группа так называлась, когда еще Во-
лодька не сидел на крэке, Наташка жила с русским му-
жем — и приятель сказал Славице: «Она поет, как
женщина, которая очень хочет ебаться». Ну и не оста-
вил свое наблюдение без проверки на деле. Так что они
вместе жили. Но Наташка потом и от югослава
Ушла — слишком близко все-таки к русским, ну и...
он никак не мог понять, почему Наташка хочет с утра
До ночи заниматься музыкой, а деньги делать не хочет!
Она в конце концов нашла парня, похожего на нее
саму, он тоже хотел заниматься музыкой, а деньги...
как получится. Он был непонятного происхождения —
наполовину американец, на треть перуанец, и что-то
135
еще, смуглое. Короче, они спелись, спились и скури.
лись — все это длилось какое-то время, но разум во.
зобладал и они постепенно все-таки перешли на музы-
ку без водочно-марихуанного аккомпанимента. Наташ-
ка, конечно, была пьянчугой, но не алкашкой, как ее
сербская подруга, которой она кричала иногда в теле-
фонную трубку: ♦Кончай кирять! Пиши английские
тексты. Кому на хуи нужны стихи на сербском языке?
С ума сошла!» Хоть ей самой и нравились какие-то
стихи, прочтенные Славицей из сборника «Песма о Ко-
сову». Одно, например, Драгана Лакичевича, 54 года
рождения, как Наташка, «Мапа Домовине», то есть
«The тар of the Homeland»: «На георгафско] карти
отацбине / посред школског зида / име нашег места /
било je подвучено толико пути / да je на изохипсама
родног kpaja / з]апила само бела рупа / Зашто смо то-
лико / означивали место роЬеньа / и свога боравиш-
та / да смо га избрисали / са мапе домовине»*.
Славице Наташка нравилась по тем же причинам,
что и Раечка, — она не была типичной представитель-
ницей своего народа, она давно жила в Америке и ей не
надо было объяснять, как приехавшим знакомым из
Белграда, что здесь к чему и что на самом деле таят
под собой набившие оскомину ♦демократия» и ♦свобо-
да». Значения эти уже превратились в какие-то инвен-
тарные наименования — демократию продавали, поку-
пали, обменивали. Демократизация Африки! и Славке
хотелось добавить — в три года! Как в Советском Со-
юзе экономический план на пять лет стремились вы-
полнить в более короткий срок... Свобода иранским
женщинам! Но именно иранских женщин видели в пер-
**Карта Родины»: На географической карте Родины
Посреди школьного класса
Название нашего места
Было столько раз обведено
Что вместо родного города
Осталась белая дыра.
136
вь1х рядах демонстрантов, скандирующих «Хомейни!
Хомейни!» и сжигающих американские флаги:
«Смерть Рейгану!» У Раечки был словарь Ожегова, 53
года — из-за даты издания (Сталин умер, словарь «ро-
дился») он приобретал реликтовый характер. Особенно
забавляли Славицу в нем объяснения слов политичес-
ко-социального характера. Но и слову «чадра» давался
замечательный пример — «Женщины Советского Вос-
тока сбросили чадру — символ женского бесправия».
С приходом свободы и демократии эту чадру собира-
лись надеть на не Советском уже Востоке, а в центре
Европы... Наташка, как и сама Славица, могла всегда
взглянуть на Америку со стороны, со своей не аутен-
тичной, а приобретенной принадлежности к Америке,
что делало взгляд слегка ироничным. Американцы так
к себе не относились. И русские тоже иет. И соотече-
ственники Славицы нет — не было в них этой отстра
ненности. Сейчас, правда, такое отношение могло быть
расценено как предательство.
ЧЕРНАЯ СИЛА! ЧЕРНАЯ СИЛА! ЧЕРНАЯ! НАА!
НАА! ЧЕРНАЯ!
— Когда я была маленькой, тоже любила портить
пластинки. Я была авангардистом! — Славка пила
Уже вторую «водка-оранйж» и язык цеплялся о нёбо и
зубы.
Я САМЫЙ ЧЕРНЫЙ! НАЛА! Я САМЫЙ ЧЕРНЫЙ!
НАЛА! Я САМЫЙ НЕГР!
— Что, интересно, чувствует Майкл Джэксон, гля-
дя на свои детские фотографии? Или он их не смотрит,
чтобы не пугаться? Кто это такой, думает, чернющий,
с расплющенным носом, губошлеп!? Чего не сделаешь,
Ради...
— Это уже не ради денег, Натуль! Это уже как бы
свой собственный прикол. Что хочу, то и ворочу! Даже
если это и было посоветовано всеми его людьми, ответ-
ственными за «имидж». Все равно это получается не-
137
много, как вызов. Вот, я был черным-черным! Ну, соб.
ственно, «Джэксон Файв» все-таки и пользовались по-
пулярностью у черных в основном. А теперь я вот та-
кой вот — ни черный, ни белый! — и меня весь мир
слушает! С таким легче отождествляют себя и белые
ребята, в такого легче влюбиться и белой девочке. Или
мальчику — потому что помимо того, что он ни чер.
ный, ни белый, он еще и ни мальчик, ни девочка. Аб-
солютная десексуализация! Как и у Мадонны. Это
только внешне кажется — секс. Вот он хватает себя за
пах — кто-то подсчитывал даже, чуть ли не тысячу
раз получилось за концерт. И Мадонна хватает и изоб-
ражает еблю, и все-таки ясно, что это безсексуально.
Ноль страсти. Ноль эмоций. Ноль чувств. Ноль возбуж-
дения. Все выхолощено и прилизано. Это красиво и
профессионально. Но холодно.
— Я помню, когда она пела эту мерзкую песню про
Целку, по ТиВи была трансляция, какого-то приза
вручение, что ли, так она там была очень ничего.
— Конечно, потому что это было наполовину, но
все-таки, симпровизированно. Она там на своих каблу-
ках спотыкалась, но это было куда правдивей. А сей-
час все вычислено. Собственно, она делает то же самое,
что и в начале своей карьеры. Только тогда, ее, так
сказать, зрителем были считанные покупатели «Плэй-
боя», а сегодня весь мир. Но сюжет-то тот же самый.
Жопа, сиськи. Голая баба... Я же тебе дала хороший
текст по-английски! «Они такие чистые, они такие пра-
вильные, когда ты включаешь ТиВи... А когда ты
идешь по улице, ты видишь, что все плюются! Плюют-
ся на это, плюются на то, не хватает только, на что не
плюются, того!» Это был бы клевый рэп\ Разрыв реаль-
ности с тем, как она отображена средствами массовой
информации. Правильно «Паблик Энеми» пели —
Пресли не их герой, Джон Вэйн тоже нет, Битлз тоже
нет, Боуи тоже нет. Но точно так же я могу сказать,
138
qTo «Паблик Энеми» не мои герои и Майкл Джэксон
тоже нет! И Сэми Дэвис Джюниор не мой герой и твоя
любимая Сара Воу тоже нет! — Славка уже почти
пела, то есть выговаривала в ритме рэпа.
♦Ты видел этих красавиц?» — услышала Славка за
спиной и, не успев оглянуться — «Хэй! Бабули!» —
тут уже она оглянулась. Два чекано с перевязанными
кожей запястьями хихикали, потягивая пиво из буты-
лок. «Тебе уже поломали руки, весь перевязан...» —
буркнула Наташка и потянула Славицу в центр, танце-
вать.
МИР! НАРОД! ОДИН ЦВЕТ! ЧЕРНЫЙ!!! ОДИН
МИР! ОДИН НАРОД! ОДИН ЦВЕТ! ЧЕРНЫЙ! ОДИН
МИР! ОДИН ЦВЕТ! ЧЕРНЫЙ!
— Они тут расисты! — Славка не умела танцевать
ии рэп, ни брэйк, хоть и садилась на шпагат в детстве.
Они с Наташкой все-таки были воспитаны на музы-
ке, в которой преобладала сексуальность. Черные
люди, в принципе, в любых танцах, под какую угодно
музыку, делали эти, похожие на ебальные, движения.
Но от черных это и воспринималось, как что-то само
собой разумевшееся, часть их неотъемлемая. А белые
девки получались более сексуальными — подергива-
ясь, извиваясь, топчась на месте — потому что были
неожиданными, шокирующими, вызывающими.
*— Давай чего-нибудь отколем! Скучно так...
А, Слав?
— А мы и так откалываем. Мы — как две белые
вороны тут. В прямом смысле... Они все-таки спортом
занимаются. А мы ебёмся! А сегодня нельзя ебать-
ся! — и Славица стала медленно расстегивать ремень.
Она медленно помахала им над головой, взявшись
3& два конца, и поймала Наташку им. За шею. Они по-
танцевали так, соединенные ремнем, потом Славка по-
весила его себе на шею. Все это под старательные вра-
щения бедрами. Остальная публика старательно делала
139
физкультурные упражнения. И, видимо, остальную
публику эти девки злили.
— Мир Сони, Мики Мауса и голубых касок
ООН! — кричала Славка. — То есть, нет! Мир Сони,
Мики Мауса и голубых касок Вашингтона! Потому что
ООН это USA, а не объединенные нации. ООН это лап-
ша! Мокрая лапша, которую вешают на уши! Амери-
канская лапша!.. Как тебе мой рэп? Наташка! Раечка
бы сейчас визжала: Вау! — Славку кто-то толкнул, но,
обернувшись, она не поняла, кто, и толкнула просто
кого-то, кто был рядом.
Еээ! Еээ! ВНИЗ-ВНИЗ! БРАТИШКА, ТЫ СЛЫ-
ШИШЬ МОЙ ВИЗГ! Еээ! Еээ!
Собственно, там все толкались и пихались, что-то
рявкая друг другу, — это было частью атмосферы,
надо было изображать агрессивных и потрясать кула-
ками.
Яаа! Яаа! ПОКАЖИ, НА ЧТО ТЫ СПОСОБЕН! Яаа!
Яаа! ТЕМ, КОМУ НЕ УГОДЕН
Яаа! Яаа! МАШИ КУЛАКАМИ! Яаа! Яаа! ПЕРЕД
ВРАГАМИ!!!
Эти девки махать кулаками не хотели. Они одновре-
менно, сговорившись, стали стаскивать с себя штаны,
думая на секунду показать свои белые задницы и тут
же натянуть штаны обратно. На них уже давно погля-
дывали из разных углов и, увидев белые полушария
Славки, незамедлительно схватились за ее штаны. Она
попятилась и шлепнулась голой жопой на пол. Полу-
злая, полухохочущая: «Блядь! Наташка! Тряси кула-
ками перед врагами! Штаны не дают надеть... Вместо
того, чтобы веселиться и напевать ДАВАЙТЕ ВСЕ
СНИМЕМ ШТАНЫ! Еээээ! Еээээ! МЫ СРАЗУ ВСЕ СТА
НЕМ РАВНЫ! Еээ! Еээ!»
Хохочущая рядом мулатка дала Славке стаканчик с
водка-орандж. Славица так и сидела на полу, она толь-
ко приподняла зад и натянула все-таки на него джиЯ-
140
м. Ремень висел на шее. Она сделала несколько круп-
ных глотков: «Спасибо, сестричка! У тебя хмурое ли-
ч1!ко!» — и вернула стаканчик темнолицей девчонке.
СЛУШАЙ, ЧТО Я СКАЖУ! ЭТО ЗАГОВОР! ЗАГО-
ВОР! ЗАГОВОР! ПРОТИВ ТЕБЯ И МЕНЯ! ТЫ НЕ ПО-
ЛЕТИШЬ! ТЫ СДОХНЕШЬ! ЭТО ЗАГОВОР!
ЗАГОВОР! ПРОТИВ ТЕБЯ И МЕНЯ! НЕТ КРЭКУ!
ТЫ НЕ ПОЛЕТИШЬ!
ТЫ СДОХНЕШЬ! ЗАГОВОР! ЗАГОВОР! ПРОТИВ
ЧЕРНОЙ РАСЫ!
— И против моей тоже! Нацменьшинства — объе-
диняйтесь! Сербы и... черные! Совокупляйтесь! А рус-
ские, суки! Не понимают, кто им друг, а кто враг. По-
кажи ему конфету и готов уже к минету! Русские сосут
у всех! Какие оказались дешевки! Такую нацию пре-
дать! Горбачева надо казнить — а ему Нобелевскую
премию МИРА! Повсюду войны из-за его политики!!!
И этот ваш дипломат! Шеварднадзе! Ему дали АКАДЕ-
МИКА! Моей жопы он академик! Весь ваш курортный
Кавказ в крови! И еще где-то он проводил дипломати-
ческие переговоры, в Африке, что ли, там тоже война.
Бездарные люди! «Знаете, что я вам скажу...» говорит
он и потом не знает, что сказать. Свобода! Демократия!
зазубрили они, как раньше марксизм-ленинизм!
Наташка хохотала. Ну да, нормально. Любые серь-
езные высказывания, в которые хоть однажды вставле-
но слово «жопа», будут этим словом сведены на нет.
Запомнится только жопа. Жопа произведет впечатле-
ние. Жопа сильнее любых серьезных высказываний.
Поэтому искусствоведы, социологи и философы очень
серьезно слушали лекции Сальвадора Дали на тему
* Дырка в жопе».
Я НИЧЕГО НЕ МОГУ ДЛЯ ТЕБЯ, ПАРЕНЬ! HOMO-
ги САМ СЕБЕ, ПАРЕНЬ!
ТЫ ДОЛЖЕН САМ, ПАРЕНЬ! ТОЛЬКО ТЫ САМ,
Парены
141
— Славка, вставай и помогай себе! Самообслужива-
ние! — Наташка стала вторить движениям Джэксо-
на. — Ой, я себя щипнула!
Двум этим хулиганкам не стоило быть вместе. Они
подливали масла в огонь друг другу, стараясь переще-
голять друг друга. Вот они пошли к бару — уже, уже
за ними следили из разных углов и групп; кто из любо-
пытства, кто с неосознанной еще целью наказать, кто
завистливо. Да, они сумели обратить на себя внимание.
Не танцуя брэйк! А кто-то всю неделю перед зеркалом
тренировался!!!
У бара было пусто — денег у танцоров на напитки
не было. Тем более, что большинство имело право толь-
ко на кока-колу, а стоила она столько же, сколько и
пиво и водка-орандж. Эти девицы, они, конечно, пили
спиртное! Несколько чекано стояли позади них и еще
группа — черные, мексиканцы — направлялись к дев-
чонкам. Даже люди из «секьюрити»* сказали Наташ-
ке, что лучше бы им уйти и что, мол, им интересного
тут может быть...
ТЫ ТАКОЙ ЖЕ, КАК Я! ВРАКИ!!! ТЫ ТАК ЖЕ
ХОРОШ! ВРАКИ!!! ТЫ ТАК ЖЕ СИЛЕН! ВРАКИ!!!
У ТЕБЯ ТЕ ЖЕ ШАНСЫ! ВРАНЬЁ! ВРАНЬЁ!
— А где у вас тут сказано, что после 21 года
нельзя?! Тем более, мы вам делаем продажу алкоголя!
Дайте мне еще одну «водка-орандж»! — Наташка дер-
нула Славицу к себе, потому что сзади на нее, еще се-
кунда и повалялся бы здоровенный толстяк, которого,
конечно же, подставили.
— Вообще, может, действительно лучше свалить
отсюда, — Наташка расплатилась за коктейль и доста-
ла из «банана» на поясе ключ от машины. На всякий
случай.
Кому-то очень по душе пришлась песня про говно
♦Security — охрана.
142
или «скрачеры» израсходовали весь свой репертуар, во
всяком случае они опять орали наперебой:
ГДЕ БЫ ТЫ НИ БЫЛ, ТЫ ВСЕ РАВНО В ГОВНЕ!
Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! ПРАААВИЛЬНО!
КУДА БЫ ТЫ НИ ШЕЛ, ТЫ ВСЕ РАВНО В ГОВНЕ!
ПРАААВИЛЬНО! В ГОВНЕ! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ! В ГОВ-
НЕ! ЕШЬ ГОВНО! ОСТАНЕШЬСЯ В ГОВНЕ! ПРААА-
ВИЛЬНО! Я ТЕБЕ ГОВОРЮ!
«Это вон та... Снимала штаны? Факаться!.. Избить
лучше!.. Прааавильно! Дай пять, Ник!.. Факать, фа-
кать, факать!.. Дай курнуть... С акцентом?..» — об-
рывки фраз долетели до Наташкиных ушей, и ей сде-
лалось неуютно
» — Славка, пошли отсюда на хуй! Я пойду в пар
книг и возьму машину, подъеду к выходу на улицу.
А ты пойди в туалете подожди, ну, постой там мину-
ток пять и выходи... Все равно там «секьюрити» у вы-
хода... Ну их в задницу! Давай, допивай...
— О’кей, о’кей, не волнуйся... Натулечка! Я пойду
пописаю, а ты за машинкой... Ой, как хорошо, что я не
на машине!
Наталья не до конца выпила свою ъодку-орандж, и
Славка незамедлительно перелила оставшееся в свой
стакан и с ним отправилась к туалету. Ремень так и
бойтался на шее. Кто-то побежал за ней, потом переду-
мал, вернувшись к бару, от которого отделилась трой-
ка девчонок. В трусах поверх джинс, они решительно
пошли за Славкой. Наталья тем временем, выбежав в
паркинг, матюгалась на тойоты и фольксвагены, шпы-
няла по их колесам ногой, злясь на себя и все эти авто-
мобили, мешающие ей найти свою машину.
Славка писала, напевая: «Ай лов рокен ролл! Ай
лов рокен ролл!.. А если ты не любишь, получишь в
Ухо!» Вот она вышла, застегивая на ходу джинсы, вооб-
Разя себя мужиком, а в туалете уже стояли девки в
трусах. И кто-то был в кабинке. Славка стала мыть
143
руки, не обращая на них внимания. Но девки очень
даже обращали, не знали только, к чему бы прице-
питься. Одна наконец прогнусавила: «Рок? Ёбаное гов-
но! Смерть року и рокерам!» На что Славка, конечно
рявкнула: «Настоящий рок — класс! Не то, что ваше
говно! Ты говно, я говно, мы все говно и едим говно!
Прааавильно! Да?» — и она резко тряхнула с рук
воду. Девки приблизились, и одна сделала жест, будто
хотела схватить Славкин ремень. «Хэй! Что такое?» —
она сама дернула с шеи ремень. Он хоть и был алюми-
ниевым, производил впечатление более весомого, хоро-
шего такого, металлического ремня. «Э, сестрички! Это
она что, на нас с ремнем? А!?» — крикнула самая ма-
ленькая и гаденькая, вся как велосипедистка, одни
мускулы — на икрах, бедрах, на ягодицах, кругом ша-
рики мускулов. Запястья перетянуты кожей и через
кисть тоже кожа — прямо на косточках перед пальца-
ми, видимо, чтобы не разбивать, когда даешь в морду,
и чтобы удар получался солидней. Давала ли она, эти
удары? Славка крутанула ремнем, и он отлетел в сто-
рону. Девки сделали движение назад, как от близко
проезжающей по луже машины. На раковине остался
Славкин стаканчик — в нем еще было на три больших
глотка. Из кабинки выходила девчонка не из компа-
нии этой тройки. Они оглянулись на нее, а Славка тем
временем схватила свой стакан, быстро и широко рас-
пахнула дверь в туалет. Весь туалет теперь был на виду
и тройка немного растерялась. Славка же крутанула
еще раз ремнем и уже выходила. Прямо по копчику ей
заехали ступней. Довольно сильно. Велосипедная, мо-
жет, — на ней были эти сникерсы-говнодавы. «Секью-
рити»-типы стояли около туалета и, когда Славка все-
таки вышла, решив не давать сдачи, они слегка попри-
держали девок, чтобы те не ринулись за скуластой, а
она уже рванула дверь на улицу, уже свалила. И сра-
зу, выскочив, свернула за угол, где должен был быть
144
паркинг, как ей казалось. Но паркинг был за другим
углом..-
— Ну, и где же эта Наташка? Вообще, это и не пар-
кинг, бля... — стакан так и был у нее в руке, а ремень
опять висел на шее.
На другой стороне улицы светилась кабина телефо-
на. Но улицу надо было перебежать. Светофора побли-
зости не было, и машины перли не останавливаясь в
двух направлениях, быстро. Была пятница, половина
второго ночи... Славка стояла за углом, на маленьком
пустыре, в каком-то проеме почти, между зданиями, и,
щурясь, чтобы лучше видеть, глядела на кабину теле-
фона. Она вдруг вспомнила, что ни разу за многие годы
жизни в этом городе, не оставалась ночью одна на ули-
це. Без машины!!! Это было абсурдом. Остаться в Лос-
Анджелесе без машины. Одной! Пьяной! Она наконец
вышла и, удачно проскочив между машинами, перебе-
жала на другую сторону и вскочила в кабину телефона,
как в уходящий поезд, будто он отчаливал отсюда, из
этой ночи посреди города! Она старательно глядела на
вход в клуб, закрывая один глаз, прищуриваясь —
ища Наташку! «Наверное, она уехала, подумав, что я...
Куда же я-то могла деться, без машины?!» Славка дос-
тала монетку из нагрудного кармана куртки и быстро
стала набирать Раечкин телефон, путая номер, еще и
еще раз набирая его. Но Раечка, видимо, отключила
телефон, как она часто делала, спасаясь от Джо... Ма-
шины останавливались у кабинки — Славку куда-то
звали, что-то предлагали. Она издали была видна в
этой светящейся кабинке, как маяк! Она держала труб-
ку у уха, делая вид, что разговаривает, думая, что так
к Ней не пристанут — она ведь говорит с кем-то. Она
бы с удовольствием сейчас стала черной девушкой. Ей
было бы менее страшно — так она думала. Останавли-
вающиеся в основном были черными... Она вышла и
Сошла в сторону бульвара, уже плача: «Я где-то со-
145
всем недалеко от дома, но хуй я найду...» — она доли,
ла водку-орандж и бросила стакан. Оттого, что она не
была в доску пьяной, то есть соображала слегка, ей
было страшно. В башке у нее толпились монстры-обра-
зы из слухов, сплетен и действительных событий, про.
исходящих в Лос-Анджелесе. Банда «Злых мальчи-
ков», беря банки, от нечего делать издевалась над ра.
ботинками и клиентами, просто ради удовольствия.
Банда каких-то «Орлов» или «Коршунов» подлавлива-
ла выходящих из дискотек. Банда «Блакс» пиздила
всех, кто не «блакс». Какие-то юмористы просто
разъезжали по улицам резиденцией и... шмаляли из
«узи» по окнам испанского стиля домиков. Куски чело-
вечины одно время постоянно находили в пластиковых
мусорных мешках... Каждые 2 часа и 12 минут на тер-
риториях школ происходит насилие и преступление.
В Лос-Анджелесе 7 тысяч 200 магазинов, торгующих
спиртным, и не существует ограничений на открытие
магазинов, которыми владеют мелкие корейские биз-
несмены, в негритянских кварталах. С 1980 по 1990
год было израсходовано миллиард долларов на рекламу
спиртного. Департамент автотранспорта получил право
лишать водительских прав людей, в чьей крови обна-
ружено 0,08% алкоголя. Без суда. Летальный исход
наблюдается при таких легко вылечиваемых болезнях,
как пневмония и апендицит, среди черного населения.
Банда «Маленький Тони» — это банда девушки
Тони... Рядом со Славкой остановился старый Фолькс-
ваген с двумя парнями. Тот, что не за рулем, был абсо-
лютно белоснежным и курчавым, как овца.
— Э! Куда так поздно? Подвезти?
— Я боюсь вас! — крикнула Славка. Парни засмея-
лись, но потом они что-то еще сказали, что немного ус-
покоило Славку.
— Я пьяная, а моя подруга с машиной потерялась!
146
__ Ну садись! Не бойся же! — тип не за рулем от-
крыл уже заднюю дверь.
____Сначала я себя отвезу, тут за углом, а потом он
тебя, — сказал водитель.
Славка уселась на заднее сиденье. Она никогда в
жизни на дорогах не голосовала! Ну, в Белграде, когда
еЙ было 15-16 лет... На заднем сидении валялся гаеч-
ный ключ, и она сразу сжала его в ладони, ничто не
могло бы теперь разлучить ее с этим гаечным ключом.
— Говнястый город! Во что он превратился?! С ума
сойти можно, надо же так бояться. Я живу здесь черт
знает сколько лет, он на моих глазах вырос, а я на его!
И я так боюсь...
— Поменьше смотри ТиВи. Местные новости, в 6 ча-
сов, вообще нельзя смотреть. Но ты тоже, не преувели-
чивай! Это не Инглвуд, и не Ватте! — водитель остано-
вился на красный свет и, пригнувшись, Славка смогла
различить название улицы: Фаунтэйн авеню! Она была в
десяти минутах ходьбы от дома!!! Они остановились у
двухэтажного, и парень за рулем обернулся к Славке —
«Не бойся! Он тебя довезет. Пока...» — он вышел из ма-
шины и «овца» сел за руль; «Садись рядом, чего ты
там...» Славка еле разжала ладонь, в которой был гаеч-
ный ключ и пересела на переднее сиденье.
Вместо того, чтобы дать задний ход и вернуться на
Фаунтэйн, «овца» поехал вперед, и им пришлось де-
лать крюк, потому что кругом были тупики или улицы
с односторонним движением. Славку, наверное, укача-
ло, голова еле держалась, и она подпирала подбородок
Рукой. Парень спросил, откуда она, и Славица не ду-
мая сказала, что русская. «Югославия» — потребовало
бы долгого объяснения.
Прямо у калитки дома было свободное место для
Машины, и «овца» запарковал фольксваген, сказав:
*Я тебя доведу до квартиры, а то ты боишься, а...?»
Главка хотела было сказать, что не надо и уже, мол,
147
нечего бояться, но... Но не сказала и они вдвоем у^е
шли мимо бассейна. Поднялись по узкой лестнице к
квартире, и Славка открыла дверь.
Она как умалишенная сразу бросилась на кухню к
холодильнику. Вина! Ей вина надо было выпить. Пря-
мо из горлышка она отхлебнула несколько глотков, об-
лившись и вытерев подбородок рукой в красном фос-
форном браслетике. — «Да, мне уже больше, больше
21, много-много больше...» Парень от вина отказался и
сидел на диване. Дверь в спальню была плотно закры-
та — Раечка, видимо, спала. А, может, ее вообще не
было дома... Славка села в ее кресло.
«Овца» погладил Славкиного Кузю, потом встал и
подошел, к креслу, встал над Славкой. На нем были
белые джинсы и пах как раз приходился на уровень
Славкиного лица. Парень погладил ее по голове. И она
тоже. Погладила, провела рукой по его бедру. Она уже
с закрытыми глазами чувствовала, как его пах прижи-
мается к ее щеке, как член его под тканью упирается в
ее скулу. Она открыла глаза. Парень расстегнул мол-
нию, и на нее пахнуло его гениталиями. Его член уже
был на Славкиной щеке. Ей вдруг стало так гадко и
противно, она опять закрыла глаза, и в голове засуети-
лись обрывки фраз вечера: «Правильно! Я тебе гово-
рю!.. Куда бы ты ни шел... Почему я должна сосать ему
хуй?.. Он как овечка... Как пахнет плохо... Ешь гов-
но!» Он провел своим членом по Славкиным губам, и
ей стало совсем нехорошо. На члене были какие-то ку-
сочки, комочки чего-то, может, туалетной бумаги... Он
уже почти пихнул свой член ей в рот, и она непроиз-
вольно, как-то лениво и автоматически, кусила его.
— Сука! С ума сошла?! — он ударил ее по голове и
сделал шаг назад.
Славка быстро сделала несколько мелких глотков
вина из стакана, чтобы заглушить в себе его запах,
привкус хуя и тошноту, подступающую к горлу.
148
Извини... Иди, а?
—- Я уйду! Ты чокнутая? — он уже убрал свой член
й уже хотел, видимо, уходить, но опять подошел к
Славке и с силой дал ей кулаком в липо.
Славка на выдохе прошептала «Боже мой!», схва-
тившись за лицо, но, будто обретя второе дыхание, тут
же завопила: «Речел! На помощь! Раечка!» Парень ша-
рахнулся к выходу, а двери спальни уже открывала
Раиса в большой ти-шорт: «Что происходит? Кто вы
такой? Славочка... Я сейчас же вызываю полицию!»
Парень пытался открыть дверь, Славка орала, что он
сукин сын, Раечка, чтобы он немедленно убирался... а
он не мог открыть двери без ключа! Раиса наконец-то
схватила ключ и, отпихнув парня, открыла дверь;
«Вон отсюда!» Славица сидела в кресле, держась за си-
няк, росший на глазах.
— Кто это был, Славочка? — Раиса заперла двери
за убежавшим парнем. — Может, действительно выз-
вать полицию?.. Надо тебе лед приложить. Господи
Исуси... Кошмар, как он тебя ударил...
Славка пошла на кухню и достала из морозилки
лед — бросила несколько кусков в стакан, налила себе
вина и прикладывала стакан к синяку, когда не пила
из него: «Иди спать, Рая. Извини, пожалуйста... Ос-
тавь меня в покое! Бляди... Теперь он знает мой адрес
и придет меня убить!» Раечка взвизгнула: «Нас!»
— Иди-иди, Раечка... — Славка полулегла на ди-
ван и в голове сразу все поплыло. — Я хочу спать...
Или... посижу еще, — все у нее в голове, казалось,
превратилось в какой-то ком, который она сама будто
пятила. Ком для снежной бабы... Тяжело накатывался
он на ее лицо, прямо на синяк, давил, вдавливая голо-
ву в угол дивана, и оттуда, будто миллионы иголок,
миллионы электрических каких-то колючек, стучали в
Темя: «Правильно, правильно, правильно, правильно,
правильно...»
Вторая часть
14
— ...имя Славица, оно уже, если хотите, умень-
шительное. Уменьшительно-ласкательное. Но меня
предпочитают почти все называть Славка. Тоже не-
много уменьшительное, но... ближе к хулиганскому.
И получается, что я как бы следую этим двум обра-
зам, то есть хорошему и плохому. То есть, я не знаю,
следую ли я или во мне всегда было это раздвоение.
Если брать только внешнее мое, то я должна быть...
элегантной, что-то в стиле «хай фашион», и манерами
тоже... но меня все время тянет на Славку, то есть не
панк, на агрессию, на скин-хэд... Вообще, я не знаю,
что я должна говорить. Я всегда смеялась над всеми,
кто ходит к психиатрам. Мне это казалось самообма-
ном, тем более, кинематограф давно прибрал эту тему
к рукам. Основываясь на голливудских версиях, вы
должны меня совратить или я вас. Я должна быть
убийцей или маньяком... Может быть, я и есть. Убий-
ца — себя. Маньяк, потому что... у меня зациклен-
ность на инфантильных каких-то идеалах. Но Я, я
это понимаю, то есть это не открытие для меня...
А Вы не должны меня что-то спрашивать, завязать со
мной диалог?..
— Я предпочитаю слушать и из рассказанного
Вами уловить...
— Ах, да! Подсознание! Оно проскользнет нечаян-
но, я что-то скажу, и тут-то Вы меня и поймаете, да?
150
___ По-моему, это Вам надо себя поймать. Это Вы
пришли сюда.
— Да... Из страха, видимо. Потому что этот жут-
кий синяк... Этот тип мог быть кем угодно... Когда я
пьяная, я ничего не помню и поэтому, наверное, не
боюсь. Я не помню боли. То есть, если бы он меня
побил и не было бы синяка, может, я и не пришла
бы.-- А так вот... я стояла перед зеркалом вчера го-
лая-.- У меня хорошая фигура, пардон, но это так я
говорю... в общем... но у меня столько следов само-
уничтожения... на теле. Шрамы, синяки... Меня ош-
парили кипятком десять лет назад, где-то я сама себя
прижгла сигаретой, и не в одном месте, случайно села
на осколок бокала разбитого... и вот я смотрела на
себя и на все эти шрамы, следы... нанесенные на мою
прекрасную фигуру, будто, чтобы ее уничтожить. Но
все они приобретены по пьянке. И даже, если я не
была пьяной, то вокруг кто-то был; алкоголь был все
равно. Как если бы он давал возможность на выход к
опасности. И в то же время, благодаря алкоголю я
ничего не помню, не помню боли, то есть не боюсь...
Трезвая я серьезная и даже хмурая. Я не люблю об-
щаться с людьми. Мне не интересно, мне лень, мне
страшно, мне... у меня даже какое-то презрение к лю-
дям и я предпочитаю сидеть со своими тетрадками.
Но пьяная я, как прорвавшаяся плотина — пру все
время к людям, все равно, к каким, потому что мне
надо... себя показать, я должна быть в центре внима-
ния, я хочу выступать и в то же время я становлюсь
хамской, грубой... оскорбляю людей и я ужасно вуль-
гарна... меня засняли даже... лицо красное, рот ору-
щий, что-то хищное, животное. И я... ну, в общем, я
обязательно ложусь в постель с кем-то. Собственно,
Даже не важно с кем. Лишь бы лечь в постель. Знаете
этот фильм «В поисках Мистера Гудбара»... только
°на там слишком уж дурочка и такая невинно-наи-
151
вная... Я даже не помню, когда я трезвая с кем-то
легла в постель...
— У Вас нет постоянного мужчины, партнера?
— Нет... Я недавно познакомилась с парнем и по-
думала, что, наверное, хотела бы, чтобы он был моим
постоянным... Но у него там какие-то проблемы дома,
с матерью странной... Я ее никогда не видела, но уже
ненавижу...О, я сейчас вот подумала, что, может, он
тоже ненавидит свою мать и мстит ей, тем, что живет
рядом, тем, что очень похож на отца, то есть ее мужа,
который ушел, и вот сын, похожий на мужа, рядом и
все время может уйти и она, конечно, в зависимости и
страдает, боится, что уйдет... Может быть это так...
Потому что это ведь всегда мать виновата, что нет
отца. Даже если бы он умер натуральной смертью, все
равно — она что-то не так сделала... Я должна была
составить коллекцию эротической литературы 20 века
для югославского издательства. На волне всемирной
перестройки там появилось безумное количество изда-
тельств... Ну, и я читала все эти произведения и пре-
дисловия к ним. Делёза, введение к Мазоху, Батайя
«Эротизм», Фрейда... Ну, вот я мазохистка, потому что
хочу быть на месте матери, которую любил-избрал
отец, которого я почти и не знала, а она — да и вот
она его не... уберегла... Ох, все это как-то... не знаю...
— Почему Вы пьете? Зачем?
— Ну, все пьют... это способ общения. Почему я
напиваюсь? Вот что надо выяснить. Хотя, мне кажет-
ся, я знаю. Это способ выхода на мужчину, не потому
что трезвая я стеснительная. Нет. А потому, что мне
хотелось бы, видимо, быть «принятой» не из-за того,
что я женщина. Ну, как вот отец бы меня любил не за
то, что у меня между ног, а...
— Отец Вам родной человек...
— А Вы знаете, мне, видимо, такой и нужен муж-
чина. Один мой приятель сказал, что у меня в стихах
152
fleT Бога. Но он есть. И то, что у меня стихи в основ-
ном о... сексе, это и есть мой бог. Потому что для меня
фаллос — это бог. Он символизирует силу, родство и
дух. Отец, сын и святой дух. Лидер, кровь от крови и
духовно-космическая связь необъяснимая. Но такого
мужчины нет, наверное. Мужчины не хотят родствен-
ных отношений, потому что боятся потерять физичес-
кое влечение. Если женщине мужчина нужен вообще
всегда, то мужчине только, когда нужна именно жен-
щина. Мужчины редко хотят человеческой близос-
ти — либо они стесняются, либо не умеют, либо им
просто это не нужно. Если они тоскуют, то именно по
самке и вспоминают в качестве самки. В своей или чу-
жой постели, не важно. А я всегда хотела быть поми-
мо самки и приятелем, и товарищем, и сестрой... Вот,
мое подсознание и выскочило. Сестрой! Это потому, что
у меня есть старший брат.
— Ну, вот Вы мне про него и расскажите в следую-
щий раз.
— О’кей. До свидания, Мистер Мозеб... — Славка
надела огромные черные очки Раечки и встала с крес-
ла.
У стены, в углу, стоял диван. Славка хоть и пришла
сюда добровольно — выпросила у директора SPAN
свидание с бесплатным «психом», — не могла без ус-
мешки воспринимать этот кабинет. Диван Фрэйда. Но
и себя: «Вот до чего я докатилась! Браян Мозеб мне
нужен, чтобы разобраться с собой... В.Мозеб!»
Она спустилась на первый этаж по лестнице, не до-
жидаясь лифта, и позвонила из автомата Вильяму.
Видимо, она не досказала что-то «психу». И то, что
°н сам не выспрашивал у нее ничего, тоже ей было
странно. Осталось чувство неудовлетворенности... Она
только попросила Дагласа не очень донимать ее рас-
косами о синяке. Сама, мол, расскажет как-нибудь
ПОТОМ.
153
15
Может, от того, что был день и Славка была трез.
вая, да еще этот синяк под черными очками, о которое
ей стыдно было рассказывать, — она будто впервые
вошла в дом Вильяма. Будто не зная его. Надо было
скорее что-то сделать, чтобы узнать. Они легли в по-
стель. Ха, туда, где все только заостряется, где какие-
то недомолвки приобретают чудовищные размеры! По-
тому что все обнажено, потому что будто без кожи и
каждое прикосновение поэтому, несущее в себе целый
мир, вселенную! обрушивается втройне. И эго, этот
«пшик!» по идее, разряженный в лоскутки одежд-ком-
плексов, и у каждого свои, ни на кого не похожие! уже
вовсе не пшик!
Ему бы доставило колоссальное удовольствие до-
биться ее оргазма. Он бы следил за ней, радуясь. И се-
бе самому! «Вот, как я сделал... Это я, мое, от меня...»
Но в ее голове уже писался сценарий на будущее, с ро-
лью для него: «Ты, Вильям, последний в моем, прости,
эксперименте. Я больше ни к кому не буду применять
качества брата. И даже не столько его, сколько вот
того, кого он представлял — триединство. Но ты мне
помоги, помоги мне вылезти...» — и она крепче обни-
мала его короткоостриженный затылок, судорожно
цепляясь за его плечи, будто на волне из прошлого...
Но оттого, что она не кончила, его оргазм тоже не был
этим восторженным возгласом «Я!Я!Я!» Он только ус-
пел подумать, что очень хотел бы, чтоб ей было хоро-
шо, чтобы он мог так сделать, тогда получилось бы,
что и ему, и была бы взаимность: «Может быть, хоро-
шо бы жить с ней, вместе...»
— Как ты думаешь, Вильям, что человек чувству-
ет, убивая? Вот на войне...
— Смотря на какой... При бомбежке Ирака, ничего
не чувствовали. Вылетели, долетели, на компьютере
154
чТо-то сработало, нажали на кнопки, а может, опять
лее* на компьютере что-то сработало, на экране «нари-
совался? взрыв, полетели обратно. Был риск, что мо-
гут сбить, но небольшой. Все. Это потом уже, когда
оказалось, что вместо завода взорвали бомбоубежище и
вообще, жертв около 300 тысяч и гражданских... орга-
низовали общества помощи солдатам, принимавшим
участие в войне, чтобы пережить шоковое состояние...
— В Югославии все-таки война в старом смысле,
какая-то священная даже. Они там сидят чуть ли не за
своими огородами и отстреливаются, огород защищая.
Хотя тоже, бомбежка Сараево безлика — они где-то
там наверху... город внизу. Снайперы вот видят, в кого
целятся. А, говорят, мусульмане, как чокнутые мо-
лятся перед атакой, заводят себя психически, чтобы не
страшно было... Я видела ужасные фотографии, где
солдаты мусульманские с отрезанными головами —
сербов, хорватов, кто там разберет. Сербы, наверное,
тоже безжалостны... Какие-то каменные века сквозят в
этой войне, средневековье топорное. Но там действи-
тельно есть места, где люди живут совершенно в отры-
ве от современной жизни, не только в смысле комфор-
та, но и... морали, обязанностей, долга.
— Ну, а ты, какие ты огороды защищала, что тебе
такой набили, а?.. Не буду, о’кей. Извини.
— Это ты меня извини и... помоги мне, а? У меня
сейчас такой период в жизни... мне надо кого-то близ-
кого, — Славица заплакала, как-то невзначай, не
предполагая совсем даже, сама удивляясь.
Хорошо, что он ничего не говорил ей. Просто сидел
Рядом, обняв за плечо. И потом только, когда она пе-
рестала вздрагивать, перестала плакать, он как-то про-
сто, будто даже не ей говоря, а вслух рассуждая, ска-
зал: «Хорошо бы избавиться от прошлого. То есть не
1’°. чтобы вычеркнуть и забыть, нет. Пусть будет, про-
шлое прекрасно, человек без прошлого не может. Но
155
вот осознать, что это прошлое, что идеалы из проп!Ло.
го. И освободиться от них. Жить жизнью настоящей
Не примерять на прошлые эталоны... Это не значит
стать дурачком, радующимся солнышку и птичкам, а
повзрослеть и видеть себя сегодня взрослым. Понима-
ешь, Слава-Маша?»
Вильям должен был съездить в лабораторию. Ему-
таки достали норку! Славка не верила, смеялась: «Это
я маленькая норка! Ты же меня с норкой сравниваешь
сам...» Вильям посмотрел на скуластую девушку в по-
стели, свернувшуюся в куколку бабочки, в клубок,
поджав колени, протягивающую к нему руку, волосы
на подушке блестят — в ней что-то было от животно-
го, от того, что она все воспринимала своим нутром
животным, интуитивным, инстинктивным...
Он уехал, обещая быстро вернуться, а Славка усну-
ла. И ей приснился сон. Будто плохо проявленная
пленка фильма, и им можно было руководить. Она в
комнате Белградской квартиры. И в потолке есть
крюк — когда-то давно на нем висела люстра, но вот
ее перевесили, поближе к той части, где стоял обеден-
ный стол, и крюк торчал в потолке. Его побелили вме-
сте с потолком, дабы он не наводил безысходной тоски.
Побеленный, он был лишен гипнотизма, к нему уже не
тянуло повеситься.
Кадры сна перешли на Славкиного брата. Он с го-
лой грудью, в армейских брюках, — Славица задержа-
ла сон на этих брюках, чтобы вспомнить, как долго
брат их носил, потому что гражданская одежда ему
была мала после армии... И вот он прилаживает к
крюку длинные ремни и в петли вставляет лом, прине-
сенный из двора, взятый у дворника. И каждое утро
он подтягивается на этой самодельной перекладине-
А Славка сидит внизу и смотрит, как голова брата то
опускается под ломиком, то подтягивается вверх, и
лицо уже над ломом, улыбающееся, тянущееся подбо-
156
редком за ломик. А босые ступни, с тянущимися вниз
носочками, как в художественной гимнастике. Потом
наступает вечер; зеркало шкафа, овальное зеркало в
бронзовой раме, все зеркала занавешены в комнате.
QHa сквозь дрёму прошептала брату во сне: «Ты был не
прав...»- Он занавешивал зеркала большими махровы-
ми полотенцами, считая, что маленькая Славица
слишком любуется собой. «Я не любовалась, я искала
какого-то ответа...» — прошептала скуластая девуш-
ка. Она вспомнила, что у нее была маленькая кошечка
в тот период, и сделала так, чтобы кошечка снилась.
Котенок сидит у нее на коленях, а сама она сидит на
дощечке, вставленной в петли ремней, опущенных еще
ниже, — брат делал качели маленькой сестренке по
вечерам и раскачивал ее. Вот она летает по комнате на
качелях — комната очень длинная и можно далеко
улетать на качелях, которые раскачивает брат. Она за-
держала последние кадры сна на брате — разглядывая
его и в то же время сама же его рисуя. «Ты больше не
будешь мне сниться», — она бросила в него во сне яб-
локо и остановила фильм-сон.
Из окон кухни был виден бассейн, наполненный
уже водой. Хлорированно-голубой. Без листьев и ли-
лий. Голый. Славица стояла в халате Дагласа и ждала
капающий через фильтр кофе. Бассейн ей не нравился.
Из большой комнаты она поднялась по лестнице на
второй этаж дома, уверенная, что там находится спаль-
ня матери Дагласа. Комната была не заперта, доверчи-
во приоткрытая дверь так и звала войти. Выполненная
заказ картина оповещала о том, что это царство
*рыжей», — она глядела с холста сквозь туманный
Шифон розового шарфа, положив руку на маленькое
плечико Вильяма в локонах. Славка хохотнула и по-
крутила пальцем у виска. Она вырвала из букета в вазе
лилию и открыла дверь в стенной шкаф. Он был еще
больше, чем в комнате Дагласа. Здесь стоял невысокий
157
комод, заставленный множеством фотографий в рамсу,
ках. Странно, что он не стоял в самой комнате, а будТо
был спрятан, удален от постоянного на себя взгляда
В нескольких рамках стекла были треснуты — раэби-
ты. Но будто их пожалели и не выкинули, оставив все
же со следами минутной ненависти. То же было и с фс.
тографиями в альбоме, который она нашла в первом
же выдвинутом ею ящике комода. Они хранили следы
злого, крест-накрест перечеркивания, но были оставле-
ны под замененной пленкой. Отец Дагласа, совсем мо-
лодой, как Вильям сейчас, был перечеркнут.
Одежда «рыжей» была развешена с безумной акку-
ратностью и любовью. В пластиковых и матерчатых
чехлах, иод накидками. В самом углу Славка увидела
на вешалке повешенные, как платья, русско-цыган-
ские шали. Лучшего качества, чем сегодняшние. Шел-
ковые и тончайшей шерсти. Они были совсем не поно-
шенные, но порванные. Но они висели тут. «Она мазо-
хистка. Видимо, она привезла их еще тогда, в 57 году.
И вот они до сих пор здесь — ненавистные русские
шали. Чем-то ей нужные. Воспоминаниями.»
Славица бросила лилию на кровать «рыжей» — в
кружевном покрывале, со множеством подушечек было
ее ложе. Она представила «рыжую», закутанную в
шаль, мастурбирующую с плачем, рвущую на себе
шаль. А отец Дагласа сидит на стуле и играет на бала-
лайке. «Маразм», — сказала Славка вслух, но все-
таки представила, как худые ягодицы «рыжей», будто
провалившиеся щеки, сжимаются в судорогах оргазма.
Она спустилась вниз и как зверь, как норка, может
быть, ходила около кухни, поглядывая на холодиль-
ник, в котором стояло шампанское. Она произносила в
уме речи, отговаривающие себя пить. Но тут же, оста-
навливаясь у двери, будто саму себя видела — ренд~
жерз на ногах, башка бритая, резко дергает дверцу хо-
лодильника. В конце-концов, она, не дергая резко, а
158
спокойно открыв холодильник, достала бутыль шам-
панского. Пробка стрельнула. «Я отмечаю свою сла-
бость.-• Слабость для выполнения принятого решения
бросить пить. Но значит, что я еще не осознала, что
дТ0 решение...» Она вернулась в комнату Вильяма и
поставила пластинку Прокофьева — «Смерть Тибаль-
д8». Она ходила по комнате с задернутыми шторами, в
сумерках, пила шампанское и время от времени захо-
дила в стенной шкаф Дагласа, пытаясь найти там что-
то. Какой-то секрет.
В одной из запыленных коробок лежала пачка пи-
сем, перевязанная лентой. Письма Дагласу в Москву.
От его матери — К.Даглас. Славка посмотрела на по-
чтовые штампы — письма отправлялись каждый день.
«Каждый день рыжая умоляла его вернуться, бросить
русскую девушку... Ее бросил муж, она боялась, что
бросит и сын. Разве сын принадлежит, чтобы бросать?
Как мужчина...»
К приезду Вильяма она сидела у бассейна, в кресле
под ивой, бокал с шампанским в руке. Пьяная, но не
злобная. Саркастичная, конечно. Даглас разделся и
плавал в голубой воде.
— Я не удивлюсь, если однажды в газете прочту,
что ведущий химик, специалист, был найден задушен-
ным, а его мать срочно отправлена в сумасшедший
Дом... Задушенным в постели матери! — Славка нагло
Раскачивала ногой, жалея, что на ней нет шлепан-
ца. — Как у вас это модно, мать-сын, дочь-отец...
В старом Хайт репорт* дан какой-то безумный про-
цент женщин, сознавшихся, что они были изнасилова-
КЫ отцами в невинном возрасте. Так они познакоми-
лись с сексом...
— Моя дорогая, ты меня извини, но ты-то сама в
полной зависимости от воспоминаний о брате...
*Hight report - исследования статистических данных амери-
к&йской сексуальности.
159
и
— Не в зависимости, а просто никто не смог проиа.
вести на меня большего впечатления, чем он. Тогдащ.
ний.
— Вот именно! Тогдашний. То есть сама ты быда
маленькая. И никого лучше его не было и быть не мог.
ло. Поэтому твой идеал и недосягаемым остается
И останется! Он заведомо настолько завышен, что ни-
когда не достижим. Провал обеспечен!.. Это вообще у
русских и славян очень распространено: мечтать о май-
не небесной, то есть о чем-то, чего никогда нельзя об-
рести! — Даглас подтянулся и вылез из воды, на про-
тивоположном краю от Славицы, и она пошла к нему,
по самому краю бассейна, грозя упасть...
— Я все-таки не типичная представительница сла-
вян. Потому что я все, что ты говоришь, очень хорошо
сама понимаю. Я только... только еще как бы не... не
доросла, что ли, да, до решения. То есть до исполнения
принятого решения!
Вильям не стал одеваться, а, взяв в охапку одежду,
обняв Славку за плечо, повел ее в дом.
— Нам надо поесть, наверное... Ты в состоянии
куда-нибудь ехать? — Даглас говорил из стенного
шкафа. Он подумал, что вот, вроде, уже узнал ее, и
даже мысль жить с ней вместе промелькнула уже в
голове, и она совсем не такая, как в тот вечер в гале-
рее, то есть, не только она насмешливая, а и несчаст-
ная. И вот она лежит на его постели — он вошел в
комнату — и он ничего не знает о ней! И как это
ужасно — узнать, узнавать. Влезать в человека, при-
выкая к нему бессознательно, и потом вдруг окажет-
ся, что он не твой. Никто ведь не приходит к другому
и не заявляет — я, знаешь ли, алкоголик, у мена
комплекс неполноценности, еще я блядун и вруя>
плюс я неряха... Да и что толку от таких заявлений!
В момент, когда завязываются отношения, все на
эмоциональном подъеме и любопытстве и именно на
160
#еЛаиии узнать самому, на своей собственной шкуре,
чТобы испытать...
Я могу принять душ и тогда буду в состоя-
яИн... — Славица встала и полы халата распахнулись,
go она тут же закрылась, подумав, что раз она пьяная,
то ничего и не получится, и пошла в ванную, закрыв за
собой дверь.
Вильям услышал поднимающиеся ворота гаража и,
видев брюки, вышел босиком. Перед гаражом, на учас-
тке, стояла его мать. Она была в солнечных черных оч-
ках и маленькой шапочке-панамке.
— Я вернулась! Я оставила твоего отчима там!
Я так устала. Какой зануда, твой отчим! Он сказал,
что я не умею расслабляться, чтобы наслаждаться!
— Но вы же записались на какую-то программу?
Его мать вернулась из Палм Спрингз, где она дей-
ствительно была записана на оздоровительную про-
грамму СПА. Со своим мужем, о котором она говорила
«твой отчим».
— Возьми мои вещи из машины. Я падаю. Когда
едешь, как пассажир, то и не думаешь, что это так да-
леко и утомительно. О, Вилли, кто придумал этот кре-
маторий Палм Спрингз?! Компаньон Трумана Капоте
абсолютно прав, сказав, что все эти горы похожи на
горы говна!
Она пошла к дому, сняв шапочку-панамку и встрях-
нув волосами, рассыпавшимися по плечам.
Славица смотрела на нее из окна комнаты Дагласа.
Ова как-то автоматически решила не принимать душ.
Она ушла в ванную и когда услышала открывающуюся
Дверь — мать Дагласа пошла в дом через его комнату,
как Славка и предполагала! — она вышла, голая. Ха-
лат валялся на полу, перед дверью.
Мать Вильяма стояла посередине комнаты. С ша-
почкой и очками в руке. Когда она увидела голую
Олавку, её лицо будто стянуло маской. Рука сжала ша-
161
почку и очки. Она превратилась в напряженные мыщ.
цы, страдающие от напряжения. Но н желающие стра.
дать.
— Добрый день, мадам. Извините, — присела Сла-
вица поднять халат.
«Рыжая» ничего не ответила, а опустив лицо выщ.
ла из комнаты. Сразу за ней пришел Даглас с малень-
ким чемоданом и дорожной сумкой. Слава стояла с ха-
летом в руках.
— Ты не одета? Черт!
— Наоборот, Билли! Теперь твоя дорогая мама не
должна будет много фантазировать, придумывая нена-
вистный образ того, с кем ты спишь. Все оконкретизи-
ровалось.
Скуластая поддатая и наглая девушка подумала,
что мать Дагласа, как волчица, прибежавшая по зову
крови за своим волчонком. Ее материнская интуиция
была именно волчьей.
— Ты ненормальная! — Даглас вышел с вещами, и
Славка стала одеваться, подумав, что он не понял ее
просьбы помочь ей, нет.
Она допила шампанское и стояла перед зеркалом в
ожидании финальной сцены. Вильям вошел, и она
громко засмеялась. Он ударил ее по лицу и ужасно
смутился.
— Конечно, ты ударил меня. Ее ты не можешь уда-
рить... — она вышла и пошла по коридору к большой
комнате. Здесь сидела мать Дагласа, обхватив подуш-
ку, прижимая ее к груди. Она вскочила, когда вошла
Славица. Та, не останавливаясь, балансируя и улыба-
ясь каким-то своим мыслям, пошла через комнату к
двери. «Рыжая» тоже пошла и открыла дверь. Слава
остановилась и взглянула на нее.
— Вам надо сдаться н даже выучить русский. Он
это очень любит, — надела она наконец очки, закрь1'
вая синяк. Дверь за ней сильно захлопнулась, и Слави-
162
да пошла по тропинке из ломанных кирпичей. Мимо
деостриженной травы. Мимо громадного дуба, вспоми-
ная себя, с восторгом смотрящую на брата-солдата, от-
ряхивающего шапкой снег с погон.
16
— ...это было правильным — мужчина в армии.
Я не помню да и не думаю, чтобы в семье предприни-
малось что-то против армии, чтобы он набежал служ-
бы. Должно было служить в армии... Его часть была
совсем, в общем-то, недалеко от Белграда, и мы с ма-
мой ездили его навещать. Я помню, как зимой мы
приезжали на какую-то станцию и ждали его под ог-
ромным черным деревом, дубом по-моему. И мой брат
шел к нам навстречу из части по широкой и заснежен-
ной дороге... Бесконечной и белой-белой. Он появлялся
черной точкой вдали, на белом. И мы следили, как она
приближается, эта черная точечка. Он у нас как на ла-
дошке был. Все крупнее и крупнее — вот уже шапка
обозначилась, вот полы шинели бьют о голенище са-
пог... И он все шел и шел нам навстречу. И ничего-
шеньки кругом не было. Только огромное дерево. Чер-
ное. Снёг, снег, снег. Мой брат солдат и я... с мамой.
Мы привозили ему еды домашней. Водочки. Он ел,
а мы смотрели. Я голову вверх закидывала, чтобы ви-
деть его лицо, моего брата солдата... У моей подружки
тоже был брат и тоже служил. Он домой приезжал на
выходные, так она меня звала к себе, чтобы я на него
посмотрела. Мы хвастались друг перед другом своими
братьями солдатами! Военные братья. Молодые парни
в формах. И они были самыми красивыми и такими,
Казалось, должны быть все мужчины. А они были на-
шими мужчинами... Как в блюзах поют «май мэн»,
имея в виду какую-то чуть лн не племенную, кровную
163
принадлежность. И веря в такого «мэн» какой-то язы
ческой верой... А христианская религия такой радост-
ной, солнечной веры не дает. Я смотрела молитвенник
моей подружки, с которой живу... Ну как может совре-
менный человек серьезно верить?.. Там вечерняя мо-
литва... Поблагодарим Бога за все блага, сделанные
Им... за все хорошее, что я получил... Ты позаботился
обо мне па века, Ты меня выхватил из ничтожной пус
тоты, да? из ничего, Ты отдал жизнь за меня... Ну что
зто за ерунда!? Вот уж кто отдал, так солдаты во время
второй мировой войны, мой папа сражавшийся...
А тут какой-то выдуманный людьми же Иисус... Для
меня религия — алкоголизм скорее... Я тут вот запи-
сала... Я, правда, была не совсем трезвой...
Алкоголизм как стиль жизни.
Алкоголизм как манера поведения.
Алкоголизм как цель.
Цель — это не удовольствие, обретаемое при алко-
голизации.
Сам алкоголизм уже удовольствие.
Удовольствие в повторении.
Повторение уже независимо от цели, то есть стрем
ления к опьянению.
Не опьянение уже удовольствие, а повторение.
В одном и том же.
В алкоголизме.
Алкоголизм — выход на самца.
Самец рядом — подтверждение моему Я, существо-
ванию Я.
Хуй в пизде — самое сильное подтверждение жиз
ни и меня в ней.
Признание. Принятие. То есть — одобрение.
Одобрение самца не для закрепления его за собой.
Одобривший уже самец — принявший, то есть вые-
бавший, — не «работает».
Алкоголизм для выхода на нового самца...
164
— А кем Вы хотели быть в детстве?
— Я?.. Да я даже не знаю точно, хотела ли я, но
эТо было как-то само собой решено с самого-самого дет-
ства, я и не помню, когда... Решено, что я буду, конеч-
но же, актрисой... Да... И вот я ей никогда не стала и
не буду-- Какой-то ужас в этом есть... Я как-то вот
сейчас, Вам это сказав, вдруг поняла, что никогда это-
го не произойдет... ой, я даже плачу... слезы вот... То
есть все детство и даже юность были обманом, ложно
выбранными, ложно прожитыми. Зря...
— Ну-ну, так нельзя смотреть на жизнь... Вы, мо-
жет, слишком критически к себе относитесь? И недо-
статочно любите себя...
— Один мой знакомый... самец!., говорит, что я
перфекционистка... добавляя не совсем приятный эпи-
тет... Я трезвая никогда не довольна тем, что делаю,
что сделала. Вообще, сделанное, теряет свою ценность
для меня, как только сделано. Как, собственно, и муж-
чина — не интересен, как только я приобретаю его.
А приобретаю я его довольно быстро, выпив, обнаглев,
ложась в постель и его укладывая...
— А в Югославии Ваши стихи не печатались?
— Должны были... Должен был выйти сборник,
но... война. И тем более, там стало все так дорого сто-
ить... Какие-то миллионы... В Италии тоже цены на
милли лиры, но и зарплаты на них же... В России бе-
зумство с ценами, моя подружка ездила полгода на-
зад — обед на девять человек, в шикарной и знамени-
той Астории, правда, — 97 тысяч рублей... А у иее
мама живет там, в Санкт-Петербурге, и получает пен-
сию в 8 с половиной тысяч... И дело даже не в этом, а
в том, что это не принято так там и это безумство, все
Ради того, чтобы довести рубли и динары и злоты до
Уровня доллара! Но, опять же, это не получается, пото-
му что пачка сигарет, американских, стоит меньше
Доллара! Абсурд какой-то... Вообще, русским очень
165
сложно пережить этот вот поворот. Они ведь в боль,
шинстве своем уезжали навсегда... А теперь оказыва-
ется, что нет! И в принципе, несмотря на изменения в
эмиграционных законах, сюда тоже могут приезжать
И для Америки это плохо. Потому что, когда страна
превращается из спасительного острова в просто стра-
ну, где можно заработать, теряется ее морально-мифи-
ческий статус. Она будет в проигрыше. Последние 20
лет сюда приезжают, бегут люди, для которых Амери-
ка не становится Родиной... К 2015 году половина на-
селения Америки будет испано-азиатским и негритян-
ским. Самые серьезные конфликты как раз между эти-
ми группами. Между местным негритянским населени-
ем, которое не умеет принимать участие в жизни, и
между приехавшими сюда и продолжающими приез-
жать — три четверти миллиона филиппинцев хотят в
Америку, поданы документы! — и очень здорово умею-
щими интегрировать в жизнь азиатами... Я эти цифры
привожу и вообще говорю, потому что, опять же, моя
подружка, она часто переводчицей работает в даун-та-
уне, в Эммиграционно-Натурализационном офисе...
Почему я стала об этом говорить?.. Наверное, меня бес-
покоит в этой ситуации мое собственное положение...
Кто я и где я, где мне быть. Наверное, надо решать. То
есть, можно вот решить, как я решила, что алкоголизм
моя проблема, и ничего не делать радикального... Зна-
чит, надо еще, чтобы решение созрело для его выпол-
нения... Занудство какое я развела, да?
— Ничего-ничего, посмотрим... Есть таблетки про-
тивоалкогольные... Правда, если Вы сказали, что у Вас
нет страха, то Вы и с ними можете запросто выпить, а
это уже опасность серьезнее, чем получить в глаз...
Браян Мозеб всегда доводил пациентов до двери-
Сам дверь открывал и протягивал руку, прощаясь-
Славка все пыталась разгадать — делает он это просто
из симпатии, как жест симпатии, или же потому, что
166
и3 кабинета вела вниз маленькая дурацкая ступенька
л он предупреждал о ней уходящего. Он был чем-то по-
хож на типов из телепередачи о шестидесятых годах.
Только не тех, ожиревших, а тех, что так всегда и ос-
тались слегка как бы пришибленными всеми этими
«Лов, Лов, Лов», «делай лов, а ие войну!», цветочки и
прочая белиберда, которая Славицу очень злила. Экс-
периментальные театры, Беккет, хиппи и натуральная
еда, жизнь коммунами и выпекание хлебов. И теперь
опять об этом говорили. О! Как прекрасна морковка,
«ращенная на натуральном солнышке. И как прекра-
сен кролик, кушающий такую морковку, — он куда...
вкуснее и полезнее, чем выращиваемый в заточении, в
инкубаторе!
17
В холодильнике, помимо неизвестно откуда появив-
шейся бутыли виски, в отделении для овощей, лежала
морковь-зебра. Она была покрыта черными полосками
плесени и пахла погребом. Славка спала в детстве на
сеновале погреба. И потом она привезла туда любимо-
го и он спал на сеновале. Славица пришла к нему но-
чью, и они почти уснули, но ее мать прибежала и про-
гнала Славку с сеновала в дом. Ее матери тогда было
столько же лет, сколько «рыжей*.
Славица звонила в алкогольную школу и врала, что
не может прийти из-за подвернувшейся работы. Из-за
Денег. Дежурный на телефоне ее радостно прощал, в
надежде, что заработанные ею деньги пойдут, хотя бы
частично, на оплату школы, классов...
Она лежала на диване, закинув голову за подлокот-
ник, и в окне крыши домов напротив были вверх нога-
Ми- Под ними стояло солнце. Яркое, но, как-то само
собой разумеется, не греющее.
167
Раиса уехала в деревню к Джо. Помогать ему. уехв
ла, прихватив марихуану — «только чуточку, На
крайний случай». Славка не наслаждалась Раичкивой
постелью, пользуясь ее отсутствием, а лежала на своец
диване. Пытаясь вызвать в себе состояние, которое од.
нажды, вот в такой вот позе, пришло, и она написала
хорошие стихи. Еще она думала о том, зачем ей бро-
сать пить. «Чтобы хорошо выглядеть, чтобы не полу,
чать синяки, чтобы обо мне не могли сказать: «а, ее
можно за стакан!» чтобы быть трудоспособной... Как
люди восторгаются трудягами-муравьями, а!? Но они-
то борются за выживаемость. Человеку куда меньше
надЬ, чтобы жить... Но он работает, работает! Влезаете
долги, в моргичи*, перепродает, закладывает... чтобы,
вот как мой муж, прищелкивать в ресторане официан-
ту! Во, борьба! Но это еще хорошо, так вот. Многие вов-
се не ради прищелкивания, он-то тратит заработанное,
многие же, большинство — ни-ни! Да, мы за эколо-
гию — кричали, но как только оказалось, что надо бу-
дет повысить налоги, никто и голосовать не стал...»
Из ванной, покачиваясь, как пьяная, вышла Кош-
ка. Она медленно прошла до середины комнаты, оста-
новилась и икнула, облизнувшись. Отвисший почти до
пола живот ее качнулся. Будто дряблая грудь старухи.
«Родила», — испуганно и уверенно подумала Славка.
Кошка продолжила путь к кухне. А Славица в три беа-
звучных и съежившихся прыжка оказалась в ванной У
дверцы под раковиной. За дверцей кто-то жил.
Она открыла ее и заглянула в коробку. В ней пол-
зали головастые, как лягушата, котята. Они открыва-
ли свои пасти с малюсенькими зубками, но звук из ввх
не выходил. Славка заплакала. Она хотела взять в
руку одного, но ей было страшно. Кошка уже прибежа-
ла и лезла в коробку. Она была такая большая и. каза-
лось, задавит котят, но они выползали и устраивались
*Mortgage — закладная/закладывать.
168
ее брюхе. Кошка мурлыкала, мельком поглядывая на
СлавиЦУ глазами с поволокой. «Бедная, Кошка. У тебя
,етки... Кошечка...»
* Славка гладила ее, а Кошка тут же зализывалась,
будто смывая с себя запах Славицы. Славка подумала,
что ей жалко Кошку, как себя. Она пошла на кухню и
еакрошила в миску с водой хлеба. Помимо моркови-
зебры. в холодильнике еще стояли баночки с засохшей
горчицей, майонезом и китайским соусом. В отделе-
нии для масла Раиса хранила советские кремы для
лица; их присылала ее мать, считая, что они менее хи-
мические. Славка выругалась в адрес Раисы — та
лаже не позаботилась оставить еды для беременной
Кошки. На кухню пришел кот Гоша и стал есть размо-
ченный хлеб. «Бедный кастрат. Теперь ты совсем бу-
дешь несчастен». Раиса хотела и кошку оперировать,
во не успела. Они не выпускали ее на улицу, а однаж-
ды вывели ночью на поводке. Озверевшие коты орали,
сидя в темноте, в ожидании Кошки. Она рвала поводок
из рук, а Раиса повизгивала, будто это ее ждали! Кош-
ка, видимо, очень пахла. Или это коты должны пах-
нуть мускатным орехом... Кошке все-таки удалось убе-
жать в тот мускатный период.
Славица взяла куртку Раисы, оставленную на спин-
ке стула, — быстро сбегать в корейский магазин за
Чой для кошек — и обнаружила в кармане клочок,
вырванный из Эл.Эй.Таймз. «Магазин одежды в торго-
вой галерее Ам-басадора — продавщица на неполный
Рабочий день. Не звонить. С 1-5. Джери». Она почему-
т° уверенно подумала, что ее могут взять в отель, где в
68 году убили Роберта Кеннеди и где находился знаме-
витый Коконат джаз клуб. «Раз это Раечкино объявле-
Вяе. то и оденусь я, как Раечка», — она пошла в
ввальпю Раисы.
Здесь всегда были сумерки. Единственное окно сна
закрывала пальма. Разросшаяся, она, казалось.
169
заполнила бы всю комнату, открой только окно. Раец.
кин стенной шкаф можно было бы демонстрировать На
выставке — такой витринный вид он имел. Пять оди.
наковых блузок — красная, синяя, белая, в полосоч-
ку, желтая; пять одинаковых шелковых тишорщ'
пять одинаковых шарфиков — красный, синий, бе-
лый, в полосочку, желтый; еще пять одинаковых блу.
зок... Громадная коробка из «Гермес» была заполнена
одеколонами, духами, мылом. Раечка всегда пахла
«Гермесом». Славица надела серую юбку и красную
блузку с бантом под горлом и тщательно загримирова-
ла остатки синяка.
В паркинге отеля Амбасадор почти не было машив,
несмотря на то, что первые сорок пять минут стоянка
была бесплатной. В самом отеле не было людей. Гро-
мадный салон причесок был пуст. Тетка, похожая на
клоуна — с громадным ртом и густо накрашенными
ресницами, — семенила, балансируя бюстом к публич-
ному телефону. Ее окликнули из салона: «Реджи-
на» — и она крикнула «Ес» и еще, себе под нос, по-
русски «сейчас, сейчас». Она взглянула на Славицу и,
широко раскрыв рот, сказала «Хай!» Славка улыбну-
лась. «Почему советских русских граждан считают не
дружелюбными? Вот, пожалуйста, совершенно амери-
канской дружелюбности тетка, наверное, из Киева».
Магазин «Джери» был пуст, как и соседние магази-
ны в длинном коридоре-галерее. Хозяева и продавцы
стояли у дверей, подпирая телами косяки, скрестив
руки на груди. Хозяин «Джери» — Джери, конеч-
но! — сразу сказал, что, наверняка, Славица уволится
через неделю, если не меньше. Помимо сари, теннис-
ной женской одежды, платьев для беременных, в мага-
зине продавались сувениры. Ошейник для воображае-
мой собаки. Он состоял из твердого кольца и палочка-
поводка, который надо было держать в руке и пред-
ставлять, что внизу, у ног, есть собака. Подарок тем,
170
,(то не мог позволить себе настоящую, потому что вла-
делец квартиры был против съемщиков с животными.
— Вы когда-нибудь работали?
Видимо, для хозяина магазина писать стихи, тек-
сты для песен, репортажи не являлось работой. Из-за
удовольствия, которое сам получаешь. Работа — это
что-то неприятное, вынужденное, насильное.
— Последняя моя продавщица была очень хорошая
женщина. Двенадцать лет опыта! она была даже черес-
чур опытная — здесь покупатели одноразовые. Либо
гости отеля, либо члены конвенций, которые редки...
Отель уже не так популярен...
Славка уехала, уверенно думая, что ей не позвонят.
В общем-то, уверенно не желая, чтобы позвонили.
В дешевом супермаркете она купила еду кошкам и ги-
гантский пакет спагетти себе — гигантский стоил де-
шевле, как и сразу три банки соуса, как и пакеты туа-
летной бумаги из двадцати четырех рулонов... «Мо-
жет, я завтра помру! А бумага вот останется... В гроб
со мной положат. На гроб, кстати, денег у меня нет и
на кремирование тоже нет, и на панихиду в церкви
нет...» Она заехала в церковь на Аргайл. В русскую,
где её’пикто не мог узнать. Она встала там у столба —
балки, подпирающей потолок, — и не знала, что де-
лать. «Ну кому я здесь могу молиться? Все это самооб-
ман. И еще богохульство. Вот то, что АА митинги при
церквях проходят, зто грех. Потому что только личное
решение и воля могут что-то изменить!.. Оттого, что
мне все-таки важно признание меня, как личности, а
ие пизды, я все время страдаю. Я же не могу орать на
Улице — люди, я такая талантливая! послушайте мои
Стихи! А знаете, я еще и прозу могу писать, тексты
Для песен прекрасные и эссе мне очень здорово удают-
ся! Люди слепцы! Я могла быть прекрасной актрисой!
Люди не любопытствуют... а сама я не умею себя про-
давать... Поэтому я лезу к мужикам — в койке сразу
171
признание!.. Сербы, наверное, чем-то примитивны, Ве
так цивилизованны. У нас даже ругательства есть
вроде, как у русских, но круче. Не только ёб твою
мать, но и сестру! Это значит, что отношение к род.
ным, сестре вот, еще какое-то святое, что ли... Я ни-
когда не ебалась в церкви... под богородицей вот под
той бы, а? Собственно, сегодня уже происходят зачатия
от святого духа — из «банка» возьмут сперму, введут
ее тебе и пожалуйста... Мир поплатится за это!»
Из-за стеснения, из-за присутствующих старух, она
купила свечку и поставила у иконы Божьей Матери.
18
Такси въехало за ворота Белл Эйр* и закружило
вверх по дороге. Фонари здесь были редки и свет шел с
участков, от домов, но все они были за оградами н за-
борами, и разглядеть зти миллионнодолларовые строе-
ния не удавалось. Шофер больше глядел в зеркальце
на заднее сидение — посвистывая и, вероятно, думая,
что везет «колгёрл»**. Он не торопился развернуться и
уехать, когда Славица, расплатившись, вышла из ма-
шины, а подождал, пока ей откроют дверь.
Звонок издал колокольный набат, и на пороге по-
явился черный в белых перчаточках, похожий на пер-
сонажа Бродвейского мюзикла. Шофер ожидал увидеть
мафиози в шелковом халате с сигарой. Как разочаро-
ванный пес, он шуранул по гравию шинами задних ко-
лес, резко нажав на газ, и поехал вниз. Обратно в ре-
альность.
Славка будто судьбу испытывала. Хочет та, чтобы
она, Славица, бросила пить, найдет ли она компанию
собутыльников... Ну, Славка нашла, конечно. Правда,
*Bell Air — одни нз богатейших районов мира.
**Call girl — проститутка, работающая по вызовам.
172
аТа «компания» отличалась от ее обычных. В записной
книжке, рядом с фамилией и именем, в скобочках
было написано «отвратные богачи» — определение
давним знакомым еще из замужней жизни. Мистер Си-
рис и его супруга были иранцами. Живя в Париже
долгое время, они были, как и все богатые иранцы,
завсегдатаями русских кабаре. Переехав в Лос-Андже-
лес, они, конечно же, не раз побывали и у «Миши».
Оттуда и знакомство со Славкой. Оттуда же они не раз
вызывали к себе на дом и музыкантов. Сегодняшний
вечер здесь развлекала скрипачка Римма и аккордео-
вист. К обеду Славка опоздала. Гости уже сидели на
диванах среди подушек, в сигарном дыму, со снифте-
рами в руках. Римма наяривала на скрипочке — быст-
ро, отрывисто, слишком стоккато. «Рваная музы-
ка», — подумала Славка, улыбаясь идущему к ней на-
встречу мистеру Сирису. Он очень как-то старательно
обошел музыкантов, стоящих посередине, перед дива-
нами с гостями, обошел их сзади, словно боясь, что
при такой страсти Римма вполне может пырнуть его
смычком. Аккордеонист стоял к Славке спиной, и она
видела черные уродливые ремни его инструмента,
вкривь и вкось стягивающие безрукавку. Он еле поспе-
вал сводить меха аккордеона, опаздывая за Риммой,
несшейся «галопом по Европам» — она исполняла по-
пурри из'всевозможных восточно-европейских нацио-
нальных мелодий. Сама Римма была во множестве
юбок, в маленькой жилеточке, вышитой разноцветным
бисером, и в монисто. На голове у нее была повязана
косынка, как-то слишком по-пиратски, да и серьга в
Ухе тоже навевала мысли о деревянноногом веселень-
ком капитане. Наверняка, сама Римма с удовольствием
бы вздернула на мачте парочку присутствующих бога-
чей, прожигающих-проживающих свои миллионы,
вместо того, чтобы отправить их в ее родиую Венгрию.
— Славица, милая! Жаль, что ты опоздала к обе-
173
ду... Ну, лучше поздно... Я потом тебе представлю..
Пойдем, я тебя посажу... вон, рядом с Дональдом Са-
зерлэпдом.
— Вау! — попыталась изобразить Славка восторг а
ля Раечка.
— Нууу, это друзья...
Вдвоем они почти на цыпочках подошли к диванам,
и Славка села, потонув в мягкости подушек из Ай Маг-
нии. Мистер Сирис был вице-президентом всех Ай Маг.
нин в Калифорнии и подтверждал свою лояльность
универмагам, обставляя дом в их стиле. Да и что же «в
стиле»! Из Ай Магнии все было в доме. За исключени-
ем антиквариата. Мистер Сирис шепотом представил
Славку Сазерлэнду, приподнявшему свое мальчише-
ское, с острыми коленками тело с дивана. Так же ше-
потом Славку спросили, что она будет пить, и она ше-
потом, не помешать музыке, «шедшей» уже «по доли-
нам и по взгорьям, дивизией вперед!», невинно захло-
пав длинными, накрашенными лиловым, ресницами,
сложив сиреневые губы в «о», сказала: «Коньяк». Пла-
тье на ней было розовое, из лайкры, стянутое корсетом
из фиолетовой парчи, надетым поверх, как хулигански
рекомендовал Жан-Поль Готье. Славка получалйсь цве-
та горящего пламени спиртовки, на котором заказан-
ный ею алкоголь уже подогревали, и вот... несли. Чер-
ный в белых перчаточках — «тот же, что открыл, или
другой?» не могла разобраться Славица — уже нес че-
рез залу, от бара у окон, к диванам, на круглом сереб-
ряном подносе, снифтер-вазочку с коньяком. «Вот,
идет ко мне моя смерть... Судьба... — она, красиво
изогнув кисть, брала сосуд с подноса, — Судьбу можно
изменить... взять, сказать, что передумала, хочу сок—
но не напьюсь же я здесь, как свинья! Здесь, может,
нет, а дома... завтра, может, и, скорее всего, на-
пьюсь...» Коньяк слегка обжег кончик языка, но тут
же прижатый к нёбу, он наполнил весь рот приятным
174
горением — Славка умела и любила пить коньяк.
«Умела бы я заводить с людьми беседу... Вот, погово-
рить с Сазерлэндом... Помогите мне в кино! А?» До-
нальд Сазерлэнд был рыжим и очень высоким — не
знал, что делать со своими длинными конечностями,
сидя на диване, и от этого казался он очень мальчико-
вым и каким-то простодушным. Милым каким-то.
Славка бы с удовольствием потрепала его по волосам,
из-за необычного цвета казавшимися шелковыми.
Славка увидела Майкла Кэйна в очках крупной оп-
равы с азиатской женщиной. И даже «агент 007» был
другом мистера Сириса. Шон Коннери в расслабленном
галстуке и слегка поддатый прихлопывал в такт Рим-
миной музычке. «Вот Сирису кайф! Он может разбра-
сываться налево и направо — мой друг Шон Коннери,
мой друг Кэйн... Тому же Коннери кайфа никакого —
мой друг мистер Сирис! Кто знает его, мистера Сириса,
одного из сотен иранцев, заселяющих Беверли-Хиллз,
Белл Эйр...» Римма сделала необычайно длинную пау-
зу, и мистер Сирис успел, наконец, вставить объявле-
ние: «А сейчас, сюрприз!» — и, махнув Римме рукой,
он открыл одну из половинок распахивающихся две-
рей. римма заиграла вступление к песне «Дорогой
дальнею», а в зал вошла высокая девушка.
Славка сразу вспомнила забытую поговорку «свой
свояка узнает издалека» — потому что девушка была
похожа на Славицу. Уже этим Славке она нравиться ие
могла. Большеротая, скуластая, высокая брюнетка за-
пела по-русски низким голосом, а Славка стала под-
считывать ее минусы. «Русская дура, молодая — за-
чем ты поешь по-русски?!» — с усмешкой глядела она
иа нее. Уже то, что певица была на голову выше музы-
кантов, делало трио комичным. В платье из бордовой
тафты, вовсе не в стиле «фолк», ни а ля цыганское, ни
Даже пиратское, она была совсем как-то отдельно от
Риммы и аккордеониста. Может, она понимала свою
175
иевписываемость в трио, потому что тоже улыбалась
глядя на гостей. И тоже насмешливо слегка, как Слав-
ка.
Все очень энергично аплодировали после первой
песни, и певица, что-то шепнув Римме, затянула страс-
тный романс. У нее было очень подвижное лицо, и она
♦страдала» им на каждой фразе: «Когда речей твоих не
слышу — мне кажется, я не живу!» Славка понимала
слова, но пыталась представить себе, что же ощущают
остальные слушатели: «Вся эта ее мимика мне понят-
на... вот она умоляет, не уезжай, мол, голубчик, поэто-
му и брови у нее в трагедийной складке... а вот они не
понимают ни слова и, может, она производит впечатле-
ние большой печальной, вот-вот расплачущейся, обезь-
яны. Римма так уж точно похожа на старую обезьян-
ку. Как у нее скрипочка повизгивает, а аккордеоичик
поквакивает...» Певица уже пела бодрую песню, давая
возможность Шону Коннери прихлопывать и прикри-
кивать всякие русские словечки. Гости тихо перегова-
ривались, разглядывая и. видимо, обсуждая певицу.
В самом центре на высоких подушках полулежала
капризного вида блондинка — в белом платье в круп-
ных цветах, сливающихся с цветами на подушках, с
лифом бюстьером, впивающимся в подмышки, — она
время от времени громко смеялась, делая вид, что ста-
рается сдержаться. Славица злобно поглядывала на
нее. В ней все-таки преобладало чувство справедливос-
ти. Было сильнее, во всяком случае, ревности к рус-
ской, стоящей посередине, то есть в центре внимания.
Но, может, еще и потому, что певица была русской,
славянкой, православной. «Господи, когда это я дума-
ла, кто в какого бога верит?! Но вот историческая си-
туация, критическая, так все повернула, что думаю!
Сколько сейчас по всему миру разбросанных когда-то
политических, экономических беженцев, диссидентов,
антикоммунистов, сидящих вместе с патриотами и на-
176
ционалистами и даже коммунистами, — потому что
решается история, быть или не быть! решается — вме-
сте на кухнях своих вечных, за столами, обхватив го-
ловы и стаканы, это уж неотъемлемая часть всех на-
ших сходок, решают, кто нам брат, а кто враг... Впро-
чем, нет-таки, не совсем вместе, иначе не было бы ощу-
щения этой нависшей угрозы исчезновения. Даже уж
такой антикоммунист, как Димитриевич, издатель из
Парижа, и то чуть ли не сожалеет об исчезновении
«империи зла», державшей всех в упряжке. А что же
делать, если люди слишком эмоциональны, до само-
уничтожения! Национализм и есть эмоциональный эк-
стремизм. »
Певицу проводили под аплодисменты и возгласы
Коннери «Товарищ!» Римма с аккордеонистом продол-
жали играть, правда, отойдя слегка в сторону и освобо-
див центр для танцев. Ну и гости, ради смеха скорее,
чем всерьез, танцевали танго. Сазерлэнд пригласил
Славицу. «Он, наверное, один. Вез женщины». Он не
был личным другом мистера Сириса, а был приглашен
Майклом Кэйном, так и сидящим на диване, зажатый
с двух сторон азиатской женщиной и парнем в серебри-
стом таксидо. Славка подумала, что эти три актера,
пожалуй, ее любимые, еще с юности. И вот она среди
них, танцует даже с одним. Сазерлэнд танцевал нена-
вязчиво, не стараясь танцевать танго. У него была
слегка влажная ладонь, в которой он легко держал
Славкину руку. Она-таки коснулась его рыжих волос,
и они действительно были очень нежными. Шон Кон-
нери стоял у бара и учил двух гостей пить водку зал-
пом. Славица с Сазерлэндом тоже подошли.
— Где же ты была, когда мы снимали «Из России с
любовью»?! О, мы бы с тобой устроили... — Коннери
запрокинул еще одну рюмку.
— Это надо было спросить у русской певицы... Ми-
стер Брокколи тоже недавно пожалел, что меня не
177
было. А я нет. Потому что сейчас я бы была уже ста.
ренькой, мистер Коннери! — и Славка в свою очередь
демонстративно, запрокинула рюмку водки.
— А, югославы! Они еще сильнее русских! Водка!..
Брокколи, Брокколи... старый Брокколи! На здоровье!
Хоп! — Шон Коннери сгибал колени, приседая в такт
веселой уже музычки.
Вот он развел руки в стороны, вытянул их вперед и
пошел на середину зала. Римма тоже подошла ближе к
центру, старательно аккомпанируя Агенту 007 в его
попытках танцевать русский танец. Славка подумала,
что, видимо, они втроем здесь оказались по случайно-
му совпадению — снимаются вместе. «Сколько милли-
онов сейчас сконцентрировано в этой комнате, в этом
зале президента всех «Ай Магнии», плюс его личный
капитал, плюс капиталы всех этих трех, плюс милли-
оны, которые принесет фильм!» Русская певица уходи-
ла — как-то торопливо и смущенно. Три любимых ак-
тера Славки поцеловали певице руку. Как-то размерен-
но и грациозно даже; Коннери на секунду будто отрез-
вел, Кэйн приподнялся с днвана и коснулся оправой
очков ее руки, Сазерлэнд поднес к губам обе. Может,
они помнили, что сами когда-то были начинающими
актерами и выступали, где придется... Русскую певицу
эта мысль, видимо, не посетила, потому что она быстро
скрылась за дверьми с мистером Сирисом, расплачива-
ющимся с ней в холле. Шон Коннери тем временем,
уже с рюмкой в руке, вытащив Славку на середину, бе-
гал вокруг нее на полусогнутых, приседая, пытаясь
даже исполнять эти русские «па» с выбрасыванием ног
вперед. Он приземлился несколько раз на задницу, и
Сазерлэнд с вернувшимся мистером Сирисом поднима-
ли его. «Э! Хоп! Товарищ! — кричал Агент 007. — Да-
вай! Русский! Оооо!» Он вполне походил на русского
пьяного мужика. Славка тоже пыталась танцевать что-
то народное, кружась на одном месте, разводя ручки
178
лодочкаин. Римма наконец сменила мелодию на мед-
ленную и гости радостно плюхнулись на диваны. Кап-
ризная блондинка с брезгливостью поглядывала на
Коннери, так и не вставая с подушек. Видимо, ей хоте-
лось, чтобы Агент 007 был всегда молодым, без глубо-
ких морщин на лбу и у рта, не полысевшим, в таксидо
и бабочке, может, даже в корсете, а не с брюшком,
слегка свисающим над ремнем брюк, не с раскраснев-
шимся от водяры лицом, кричащим интернациональ-
ную галиматью, ей хотелось вечного мифа кино, блон-
динке. Потому что кино, как сказала Шарлотт Рэмп-
линг (впрочем, это было общепринятое понятие), это
фантазия, это возможность перенестись в иной мир,
помечтать. «Кто это самовольно мечтает перенестись в
концентрационный лагерь?! Даже такой, каким он по-
казан в «Ночном портье», а? Абсурд...» — Славкино
желание содрать с мира мифическую оболочку и при-
нимать его таким, какой он есть — ив таксидо, и с
вылезшей из брюк рубахой! — никогда не давало ей
покоя и в конечном счете сводилось к пессимизму и
нигилизму. Она могла бы сказать, что предпочитала
таким вот Агента 007!
Появился сын мистера Сириса. Здоровенный па-
рень, совсем не похожий на тонких и изящных родите-
лей. Он бесцеремонно со всеми болтал, гоготал и хва-
тался за свои широкие бедра. Римма с аккордеонистом
уходили, и он поставил пластинку каких-то не очень
агрессивных рэпперов и, взяв Славку за руку, потащил
ее танцевать.
— Ты кто, сербка или хорватка? Или ты мусуль-
манка? Ааа, мне плевать! — наглый хозяйский сын
Славке жутко не нравился, и она с сожалением погля-
дывала на Сазерлэнда, улыбающегося ей у бара.
' — Ты что, рэп что ли любишь? — с усмешкой
спросила Славка. Какой-то абсурд был в том, что он
Поставил пластинку рэпа. Рожденный в Лос-Анджелес
/79
ских гетто, во всяком случае в это хотелось верить
больше, чем в то, что его родили где-то в Белл Эйр! рЭп
в принципе был направлен против таких вот, как этот
парень; толстобедрых миллионеров иранских! Ему, на-
верное, было лет двадцать пять. И, конечно, он ходил
во все модные дискотеки, типа «Ма мэзон». И в них,
помимо элегантного Боуи, крутили и рэп тоже! В этом,
наверное, проявлялся кризис ценностей в мире. аИ в
гетто можно было смотреть по ТиВи сериал о шикар-
ной жизни в Беверли-Хиллз, как и в шикарном Бевэр-
ли-Хиллз можно было, сидя в джакузи, смотреть
фильм о гетто. Но от этого сближения мир только
больше ожесточался. Люди в джакузи ни в коем случае
не хотели поделиться в нем местом, в то время как из
гетто люди рвали когти, круша и громя, обещая сокру-
шить и разгромить.
Майкл Кэйн встал с дивана и прощался с хозяином.
Созерлэнд взглянул на Славицу, будто говоря: «Ничего
не поделаешь». Видимо, он тоже должен был уходить.
Славка отвязалась наконец от хозяйского сына и подо-
шла к бару.
— Вы уже уходите?
Сазерлэнд взял ее за руку: «Да, к сожалению. Мы
улетаем завтра рано утром... В семь утра». Славка ус-
мехнулась в уме. Он добавил последнюю фразу, как бы
уточняя и говоря: «Я не могу Вас взять с собой по-
ебаться, потому что придется так рано вставать...»
Майкл Кэйн элегантно попрощался с ней. Шона Конне-
ри уже увели под руки. Сазерлэнд поцеловал Славку в
щеку, и волосы его опять коснулись ее щеки, но ей не
хотелось уже сказать ему: «Заберите меня отсюда. От
этого иранца, с которым я обязательно приземлюсь в
койке, напившись!» Судьба уже проявила себя не по-
товарищески, думала скуластая девушка, и бороться с
нею было поздно. «Я всегда не с теми. Вместо того,
чтобы ехать с тонким и рыжим англичанином, я поедУ
180
с толстым арабом. Те, кто мне нравятся, либо этого не
донимают, либо заняты, либо не понимают, что это они
должны меня взять!» Хозяйский сын предложил под-
везти Славку, вместо того чтобы вызывать такси, как
она просила. Он выпил водку, грубо положил руку на
Славкипо плечо и повел к выходу.
В его громадном серебристо-розовом кадиллаке ора-
ла музыка. Он с горем пополам спустился с Белл Эй-
ровских холмов. «Где ты бываешь? Ты ходишь в Ле
Дом?» — он одной рукой лапал Славку, другой неуве-
ренно держал руль.
«Во-во, такими американцы и представляли себе
иранцев — ходящих в ледомы и мамезоны, а как же,
шах ведь у них такой богатый! А они революцию и чу-
чела Рейгана сжигали. В каком замешательстве вся
Америка была. Иранцы, это ведь те, что живут в Белл
Эар и ездят на кадиллаках и роллс-ройсах! Да и все
там, у них же нефть! Но нефть — наша. Да, почему это
она американская, спрашивается, а? В Кувейте? Она
куда больше именно иракская!» Они уже спустились
на Сансет бульвар и ехали в сторону Ла Сиениги, по-
равнявшись с кинотеатром, где вечность целую, каза-
лось, шло Роки Хоррор Шоу. Там как всегда толпи-
лись панки, пост-панки, скин-хэд, черте что! Славка
резко отпихнула руку парня, назойливо теребящего ее
шею, и, неожиданно для себя самой, открыла дверцу
машины. Она как раз остановилась на светофоре.
«Пока! Спасибо! Я возьму тут такси легко!» — она
захлопнула дверь уже выйдя, и иранец стал ругаться,
но она уже была свободна от него. Ему стали сигна-
лить, и он был вынужден поехать вперед, а Славка по-
ДУмала, что зайдет в кинотеатр и вызовет по телефону
такси. Но, зеленое, оно вдруг неожиданно вынырнуло
из-за угла и подъехало прямо к Славке, как-то не осоз-
навая, автоматически, взметнувшей две руки в умоля-
ющем остановиться жесте.
181
19
Де Лонгпри авеню жила своей жизнью. В отличие
от Сансета — спящей. Во всяком случае, с первого
взгляда казавшейся мирной. Входя за калитку, Славка
придержала ее, чтобы та не грохнула, как обычно. Так
тихо было здесь, что ее грохот прозвучал бы орудий-
ным залпом. И люди в своих постелях, вздрогнув, пе-
реворачивались бы на другой бок, бормоча «что это?»,
натягивая одеяла на уши и прижимаясь друг к другу,
если было к кому прижаться: «Спи, дарлинг, это еще
один из миллионов несознательных граждан нашей
планеты...» А в Сараево люди уже привыкли к грохо-
ту, к залпам оружия. Они просто сутулили спины,
пригибали головы, чуть ускоряли шаг и шли по своим
делам, кто быстро, кто медленно, но шли. Когда пока-
зывали их в телерепортажах под снегопадом набираю-
щих в ведра, да, кто во что, воду, Раиса говорила, что
это похоже на кадры из фильмов про блокаду Ленинг-
рада. Ленинграда, правда, уже не было. Был Санкт-
Петербург, и Раиса писала в адресе на конвертах
С.П.б.
В квартире, в комнате, горела лампа под плотным
абажуром. Раечка вернулась. Она вышла из спальни
позевывая, дружелюбно улыбаясь сонными глазами.
— Славочка, я только на один денек, у меня работа
завтра в суде есть. Денюжку заработать. Мани-мани
ит’с соу фани*...
— Речел, я таких людей сейчас видела... Ты бы
уписалась! — Славка сбросила туфли (на платформе!
она, конечно же, приобрела этот последний крик моды,
который носила уже лет восемнадцать назад), став на
восемь сантиметров меньше и естественнее вписываясь
в квартиру, в кухню, куда она пришла и открыла хо-
лодильник.
«♦Money, money it’s so funny» — из песни группы АББА.
182
_____ Слава, мне позвонил приятель. Он проездом в
дос-Анджелесе. Придет к нам в гости.
_____ Когда? — Славка вытащила недопитую бутыль
вина. Холодильник так и оставался открытым. «Что
можно ожидать от таких встреч? Сравнить мой холо-
дильник и их. Все сразу ясно. Даже если вопрос и не
ставится так радикально, все равно...»
— Он сейчас придет. А то ему спать негде.
— Как это сейчас? Уже час ночи. И где же у нас
спать?.. Он твой бывший любовник, что ли?.. — Слав-
ка выпила вина, а Раечка, сделав несколько ужимок,
сказала, что «это было давно». — Ну, пусть он с тобой
и спит, а?
— Мы его можем в кресло посадить... Пусть дрем-
лет. — Раиса уже сама сидела в кресле и пробовала
позиции для дрёмы.
Славка взяла бутыль и пошла к себе на диван. «Мо-
жет, она и в действительности слабоумная? Отсутствие
всякого присутствия. Но я-то присутствую, я-то пони-
маю. Почему же я должна все принимать?» А Раечка
ворочалась в кресле, невинно улыбаясь.
— Раиса, ты с ума сошла, — спокойно как-то ска-
зала Славка. — Я здесь тоже живу, плачу за кварти-
ру, за газ, за электричество. А нахожусь на каких-то
кошачьи^ правах. Какой там, эти бляди — короли
здесь по сравнению со мной, — Славка только сейчас
заметила, что коробка с котятами стояла напротив ди-
вана, и тут же она почувствовала их запах. Кошатины.
Она вспомнила Кошку, вышедшую из ванны, облизы-
вающуюся после съедения «места». Только сейчас ей
стало не жалостливо, а мерзко.
— Я не хочу этих блядей у себя под носом. И твоего
Приятеля не хочу. Позвони ему, чтобы он не приезжал.
— Ему некуда позвонить. Он же на машине. У него
«вэн»*.
—----
*Van — мини-автобус.
— Боже мой! Почему же он не может спать в своем
вэне? — Славка вскочила и ушла в ванную.
Она расшнуровала корсет, будто пытаясь порвать
его. Порвала-таки слегка, еле сняв. Стащила лайкро-
вое «мерзкое» платье, бросив его на пол, и сама села на
корточки. «Неужели было лучше остаться с иранцем?
Да, поехать с ним в дискотеку, а потом поехать с ним
ебаться! Получается, что лучше... Почему я должна со-
блюдать условия коллектива, а эта дура нет? Она мне
не предложит пойти в ее спальню. Она всегда закрыва-
ет дверь в свою спальню...» Славка надела джинсы и
ти-шорт и вышла в комнату босиком. Села на диван и
закурила, часто затягиваясь и часто отхлебывая из
стакана. Раиса улыбалась.
— Я включу музыку тихонечко, хорошо?
Она не успела — позвонили. Раечка открыла дверь,
и в комнату вошел невысокий парень в джинсовой
одежде. Он помахал рукой Славице, вставшей с дива-
на. Раечка же стояла перед ним, подергивая бедрами и
повизгивая: «Ну! Как ты? Что? Бороду отпустил!..
Вау!» Славка пила вино. Они так все и стояли. Па-
рень — руки на боках, Раиса — извиваясь, Славка —
с бокалом... «Почему она не поведет его в спальню?
Почему они не сядут там у нее на кровати и не погово-
рят о жизни? Тихими голосами, тихо смеясь. Хорошо
поговорить с приятелем тихо... Почему? Почему? По-
чему? »
— Рая, что вы стоите? Ночь уже. Идите к нему в
еэн и беседуйте хоть до утра. Или стойте, в вэне1 Но не
здесь! Мне надоело это! И эти бляди мне надоели! Я не
хочу! — Славка пихнула ногой коробку, и та перевер-
нулась. Несколько котят вывалились из нее. Славица
схватила — одного или двух, она даже не поняла — и
швырнула ими в стену. Они даже не пищали, либо так
слабенько, что и не слышно было.
— Убирайтесь отсюда! Идите в еэн! Оставьте меня
184
одну! — она схватила еще один комочек, но он сам вы-
пал из рук. Другие котята слепо тыкались мордочками
в стену и в перевернутую коробку.
Раиса взяла со стула куртку и вышла вместе с обал-
девшим приятелем, прошептав: «С ума сошла она, на-
верное. Депрессия...» Славка плюхнулась на диван и
стала просто плакать и подвывать: «Да, я схожу с ума,
я просто с ума схожу! Я ничего больше не понимаю.
Почему меня не пришил тот тип, «овца»?.. Мне надо
уехать в Краину к Аркану и жить там с людьми из ка-
менных веков. Защищать их баранов и коз. Там все
проще. Суровей, смертельней, но проще — тебя или
ты!»
20
Напротив Кайзеровского госпиталя, вдоль дороги,
идущей слегка в гору, тянулись одноэтажные построй-
ки. На высоком фундаменте, они производили впечат-
ление временных домиков строителей. Жалюзи на всех
окнах были опущены. В проезде стояла машина Дагла-
са. Это и была его лаборатория.
Славица въехала в оставшееся в проезде место,
слегка пихнув машину Дагласа вперед. Она хотела ос-
тавить мотор включенным, но передумала и, выключив
зажигание, сидела в машине. «Он наверняка видел
меня. Он знает, что это я. Что же он не выйдет?..» —
Славка выкурила сигарету и вышла из машины.
Она поднялась по ступенькам к дверям, они были
не заперты, и, войдя, она оказалась в коридоре. Она
стояла там; жалюзи на полузастекленной двери колы-
хались еще. «Я здесь!* — крикнул Даглас откуда-то,
из самого конца коридора, и она пошла в глубь, в тем-
ноту коридора. В тупике, справа, был проход в комна-
ту. В ней горела настольная лампа. Это была обыкно-
/55
венная лабораторная комната — длинные столы, стел-
лажи, полки и колбы, компьютеры и копировальная
машина. Вильям стоял у длинного стола. Рядом с ним,
в клетке, бегала норка, задирая острую мордочку
вверх, принюхиваясь.
— Ты один здесь?
Даглас крутил в пальцах карандаш. Потом бросил
его на стол. Норка забегала быстрее.
— Да. Если не считать этого зверя.
Славка подошла к нему и смотрела на норку, опус-
тив голову. Скуластая девушка по-детски «шмыгнула»
носом, и слезка упала на стол. Вильям провел ладонью
по ее щеке и, опустив к подбородку, поднял ее лицо.
У нее были большие глаза и они блестели каким-то
неоновым блеском, из-за слез, видимо. Он провел ру-
кой по ее шее, и держал теперь руку у нее на затылке,
под волосами и медленно водил пальцами, как гипно-
тизируя, усыпляя. И Славке хотелось, чтобы он ее
гипнотизировал, и не хотелось быть мэтром. И его
другая рука уже поднималась по ее бедру вместе с тка-
нью юбки, скользящей по подкладке. Вверх, вместе с
подкладкой, переходя на шелковистость чулка. Славка
совсем откинула голову назад, положа ее в ладонь Даг-
ласу. А его пальцы уже чувствовали голое тело, слегка
напряженное над чулком. И они пошли вверх,
выше — к невероятной нежности кожи между ног, у
самой вершины опущенного вниз треугольника волос.
Норка бегала, заострив мордочку.
Он скользнул по гладкости перед узкой полоской
ткани, отделяющей, закрывающей от... и он отодвинул
эту ткань и Славка, приподнявшись на носочках, опус-
тилась на его пальцы. Ее голова как бы кружила слег-
ка, и пальцы его будто повторяли ее движения. Она ос-
танавливала голову в его ладони, и пальцы его тоже
останавливались, дрожа. Она кружила головой, и его
пальцы кружили, и им становилось жарче, и, будто
186
намагниченные, они не останавливались уже. И сколь-
зили во влаге.
Она плотно прижалась к нему, обвив своей рукой
его шею, сидя на его руке, как на качелях, вибрирую-
щих в ней, раскачивающих ее. И она вторила им ды-
ханием и звуком, приходящим из живота и задержива-
ющимся будто в горле, превращающимся в животный
вой. И когда она кончала, она совсем уже кричала и
сильно и глубоко опускалась на его руку, которая тоже
превратилась в зверька. Как норка в клетке, которая
металась, обнажая острые зубы. И глаза были совсем
черные.
Она все сидела на его руке-качели. Сжав его руку
крепко-прекрепко, чтобы она не двигалась больше,
чтобы застыла там. И когда она, соскальзывая, по-
смотрела вниз, на его высвободившуюся руку, его
пальцы были будто в молоке. «Птичье молоко» — по-
думала Славка, потому что это было что-то нереальное,
не существующее в природе. И Вильям поднес руку к
своему лицу и, глядя прямо на Славку, медленно стал
класть, один за другим, влажные пальцы в рот. И они
выскальзывали, медленно, из его губ. А Вильям смот-
рел Славке в глаза. Она поцеловала его в губы, пыта-
ясь уловить, понять свой вкус. А норка сидела застыв,
вздернув мордочку вверх.
— Я хотела извиниться...
I — Я тоже... Ну, вот мы извинились.
В — Я устроила жуткую сцену своей подружке. Мне
было так жутко и мерзко потом, хорошо, что она опять
Уехала. Жаль, что мне некуда уехать... Я хотела по-
ехать к тебе ночью, но потом испугалась. Как жаль,
что ты живешь не один... Сколько сожалений...
— Может, я что-то устрою... переделаю. Ты хо-
чешь... — он не закончил, потому что не знал, как
сказать «хочешь жить со мной» или «быть со мной»
ели что-то другое надо было сказать. — Я должен
187
уехать на пару дней, но это ничего, да? Вернусь, и
мы... придумаю что-нибудь.
— Хорошо, — сказала Славка, думая, что это вовсе
не хорошо, то, что он уедет, значит он не понимает
чего-то, ее не понимает. — Я пойду. Поеду к сумас-
шедшему одному, мнящему себя режиссером. Но, вро-
де, он ставит спектакль, за который будут пла-
тить... — она поцеловала Вильяма в щеку. —
Пока... — и пошла, вышла из комнаты, шла по кори-
дору и ей показалось, что Вильям что-то сказал, но так
тихо. Себе самому, наверное. Или норке.
21
«Мы славяне!» — обычно так обращался Ганчев к
Славе, похлопывая ее по плечу ручищей. Он был под
два метра ростом, этот жгучий брюнет, и по всей веро-
ятности считался красивым мужиком. Но Славка его
не воспринимала мужиком. Жуликом, скорее! В род-
ной Болгарии он был фехтовальщиком, вроде, даже ка-
ким-то чемпионом. И, наверное, играл в драмкружке
при спортивном клубе. Но в Америке он стал режиссе-
ром-постановщиком. Собственно, ничего в этом ужас-
ного не было. Ужас был в том, что Ганчев был беста-
ланным! Но какая-то натуральная, врожденная его на-
глость и уверенность позволяла ему сидеть в позе буд-
ды и принимать американских актеров. А эти актеры,
надо сказать, шли к нему! Может, он и обладал чем-то,
что притягивает людей, какими-то лидерскими на-
клонностями, наверное. Он неплохо играл на гитаре и
записал кассету русско-цыганских песен в своей интер-
претации, которую всюду и всем предлагал купить.
«Губки, полные вина!» — пел он. Может, таким обра-
зом фраза приобретала сюрреалистический характер-
Но, вообще-то, вина были полны кубки...
188
» Славка уже играла в его спектакле. В Гоголевском
«Ревизоре», малюсенькую роль жены... судьи, что ли,
оНа и не помнила. В общем, в сцене, когда все местные
иизоблюды являются поздравлять мамашу с удачной
партией для дочери. И Славка тоже являлась. Выхо-
дила на сцену в черном элегантном платье и сыпала яз-
вительно любезностями. Ну, это Гаичев придумал, что
жена судьи будет такая вот, может, единственная сре-
ди всех, наплевавшая на городничего и его жену. Пото-
му что красивая и молодая, наверное. Во всяком слу-
чае, в «Лос-Анджелес тайме» критик театральный Ло-
ренс Андерсен, отмечал именно Славкино явление на
сцене. Спектакль продержался две недели и в один из
вечеров, когда на представление явился единственный
зритель, был снят с программы Орфейского театра на
Пятьдесят восемь посадочных мест.
Время от времени, когда Ганчев совсем не мог опла-
чивать домик, который снимал в Санта-Монике, он ус-
траивал курсы актерского мастерства. Сидя в позе буд-
ды в большой своей комнате, он веселил актеров шу-
точками, а иногда аккомпанировал себе на гитаре.
«Я, конечно, не Ли Страсберг, но у меня и цены не та-
кие, а!?» (В студию Ли Страсберга иностранцев не при-
нимали, вместо портретов актеров стены там были ок-
леены расценками.) Когда Ганчев мог позволить себе
Расслабиться, заработав уроками фехтования, он орга-
низовывал прослушивания для будущих спектаклей,
встраивал репетиции фантомных постановок. И зво-
нил Славице: «Славка, мы славяне!»
Славица приехала последней — все актеры сидели
Уже на полу в позах лотоса. День был бесплатный, по-
этому всех было много. Ганчев уже раздавал какие-то
тексты, распределял роли, как будто звания назначал.
®ее у него приобретало невероятную значимость и ге-
неральную ответственность. Славка старалась не смот-
реть ему в глаза. Ей почему-то всегда представлялся
189
его маленький детский член. Жалостливо сморщен,
ный. Она никогда не видела его член! Видимо, так вот
мысленно, она мстила ему за фамильярность, за хлопа,
нье по плечу, за вечное «Мы славяне!»
Ей пришлось перешагивать через ноги и сумки рас-
севшихся кругом актеров. И Ганчев отпустил пару шу.
ток по поводу ее юбки. Она махнула рукой —
«Джордж, я только пришла!» — и хотела занять место
у стены. Но Джордж Ганчев хлопнул в ладоши и, выб-
росив руку вперед, на Славку, указательным в нее,
объявил, что ее опоздание будет сюжетом для первой
мизансцены.
— Славка! Вот ты опоздала, да и теперь повтори
свой вход, но только так, чтобы мы все поняли, догада-
лись из твоего поведения, что ты делала только что
любовь! Давай, еще раз войди.
Славка так и не села, опять переступая через людей
и сумки, пошла к дверям, думая, что если бы кому-то
пришло сейчас в голову сунуть руку ей под юбку, он
или она убедились бы, что она... Ей было мокро внут-
ри. «Может, подойти к Ганчеву и задрать перед ним
юбку, прямо перед носом?.. Я хоть и не делала,
Джордж, любовь в полном смысле слова, но удоволь-
ствие получила смертельное. Даже зря, что так...
Страшно, так...»
— Джордж, а что если она действительно только
что делала? — крикнул кто-то сообразительный.
— Ну, тем легче ей будет изобразить, — хитро
улыбался усами Ганчев, сузив глаза, как монгол. —
Выйди, выйди на улицу! — крикнул он Славке, сто-
ящей у двери.
Славица вышла на крыльцо. Небо Санта-Моники
было чернильного цвета с черными расплывающимися
кляксами туч. Пальмы здесь были высоченные, и ветер
с океана трепал их макушки. Славка подставила лицо
бризу. Ее уже несколько раз окликнули из дома. Она
190
ае отвечала. Порыв ветра опять качнул пальмы — они
вздыбили свои патлы, но тут же безвольно уронили.
«Зачем, зачем — я уже никогда не буду актрисой. Как
я никогда не буду маленькой. Обидно, но надо быть
взрослой и отказаться от детских мечтаний». Скулас-
тая девушка шла к машине, и ветер холодил подклад-
ку ее юбки. Она тихонечко смеялась и плакала в то же
время и шла, чуть балансируя, будто по канату.
22
— Гуманитарная интерприза... Мешочек риса. Ков-
бойская рубашка из американского города Москва в
Москву настоящую... 63% всей продукции планеты
было потреблено 16% населения этой планеты... Фото-
графия расстрелянных Николая и Елены Чаушеску мо-
жет олицетворять любовь и преданность — вот такие
образы сегодняшнего мира у меня в голове. И, конеч-
но, доминантой над ними Югославия. Из-за того что у
меня очень специальное отношение к детству и юнос-
ти, а они ведь прошли там, в Югославии, я так и не
могу себе представить, что ее не будет. Это равносиль-
но для меня отказу от того же детства и юности, от
себя! Но-уже, видимо, это случилось. Потому что после
всего, что произошло, после этой мясорубки, уже не-
возможно соединить... И я, получается, тоже — ра-
зорванная, будто у меня что-то отрезали, ампутирова-
ли. Разве человек может без прошлого? Не для того
чтобы сублимировать оно ему нужно, но чтобы себя
ощущать конкретно, опираясь на него, как на фунда-
мент... Может быть, я неправильно интерпретирую...
Но я это чувствую интуитивно, инстинктивно. Как лю-
бовь. Женщина не объясняет любовь. Она даже ни о
чем не думает, когда любит. Это мужчина объясня-
ет — страсть, преданность, доверие, уважение, он на-
191
ходит все эти определения, а женщина нет, когда лю-
бит — не находит. Этим она и опасна. Этим опасен на.
ционализм — он как женская любовь, только на эмо-
циях, на животных порывах... На животных инстинк-
тах строятся мои отношения с мужчиной. Но мужчина
сегодня, он как сержант, потерявший надежду стать
офицером. И даже не надежду, а желание. Женщина,
так борющаяся за свои права, в личных отношениях-
таки преуспела и заграбастала офицерские погоны.
Может быть, она и не хотела этого, но так это пред-
ставлено миром. Так это воспринимает мужчина.
И поэтому ей отдана инициатива. Я себя чувствую ру-
ководящей отношениями. Мне этого не хочется, пото-
му что уже в этом есть какая-то игра, н даже я бы ска-
зала — разложение. Я как будто управляю всем: со-
бой, своими ощущениями и эмоциями. Не получая
удовлетворения с мужчиной — я имею в виду оргазм,
потому что удовлетворение и удовольствие можно по-
лучать и без оргазма, — я как будто играю в игру, в
которой целью является оргазм. И вот когда он полу-
чен — отношения, игра, закончены. Хотя можно, ви-
димо, продолжать и уже играть другую игру — игру
удовлетворения. Когда я пьяная, я никогда не получаю
удовлетворения. Озверев и получив, я могу влюбить-
ся... У Маркиза де Сада есть: «Чем меньше человек
может сделать, тем больше он предпринимает, чем
меньше он делает, тем больше он придумывает». Если
бы я работала на фабрике ежедневно, восемь часов в
день, плюс час на дорогу, я бы, наверное, не думала
обо всем этом. Может быть, ночью, иногда, я бы плака-
ла в подушку от непонятной тоски, но утром надо было
бы идти на фабрику. Фабрика освобождает от самоко-
пания и попытки понять себя. Фабрика, наверное, пре-
красна. Да здравствует Фабрика!
— Сказали бы Вы это людям, которые на ней рабо-
тают...
192
— Да, это вот странно, что люди разделяют жизнь
и работу. Они заканчивают рабочий день и начинают
жить. И на жизнь у них остается... пять часов. Так
мало людей, которые могли бы сказать «моя жизнь» о
работе. Я, наверное, счастливый человек. Потому что,
чтобы я ни делала в своей жизни для зарабатывания
денег, это было жизнью. Даже когда я несколько дней
работала для фирмы новой марки сигарет и мы были
ее представителями, нас везли в даун-таун и там мы
бегали по улицам и раздавали эти сигареты прохо-
жим... это была жизнь, я написала даже небольшой
репортаж для радио югославского тогда. Я могла сме-
яться, презирать встречающихся людей, себя саму пре-
зирать за такую вот работу, но этим самым я принима-
ла участие в жизни, я даже открыла для себя какие-то
в себе качества...
— А что этот парень, которого Вы хотели как по-
стоянного?
— Я могу сейчас либо очень сильно к нему привя-
заться, либо знаете, как в списке SPAN ставят плю-
сик — беседа проведена. Могу поставить в этом вооб-
ражаемом списке против него плюсик и всё. Он, навер-
ное, не понимает всей важности положения. К тому
же, он сам должен какое-то важное решение принять в
своей жизни... Хотя, я сказала ему «помоги мне» и он,
кажется, понял... Вы можете мне назначить свидание с
медицинским врачом, чтобы он выписал мне таблетки?
23
— Какой-то мудак стащил с меня куртку, может,
тогда и ключи выпали из нее... Бля! Вернитесь еще
Раз, а? Всех выгнали?
— Всеэээх... худооожнички...
— А что же Милош?
193
— А Милош сам в жопу пьяный. Да там вооще
все... Слушай, а может, ты без ключа можешь?.. Я сам
вооще... даже пиджак не дали забрать, деятели!
— Давайте, ребятки, думайте. Отвезти тебя, а?
У менеджера можно попросить ключ! Поздно, правда,
уже...
— Нет там никакого менеджера и моей подружки
нет! — Славка зло стукнула кулаком по машйне, око-
ло которой она и стояла с тремя... собутыльниками!
Людьми, с которыми познакомилась несколько часов
назад, напилась и теперь была изгнана, как и все ос-
тальные, из лофта Милоша.
Милош их, впрочем, не выгонял. Из ателье худож-
ника его лофт превратился в ночлежку и приют, со
своей иерархией и порядками. С типом, говорящим
«вооще» — еще он говорил «штучки», имея в виду
женские прелести, электронику-информатику, доку-
менты, которые ему не давали, и женское белье, пото-
му что подрабатывал в магазине женской одежды, —
Славка с ним выеблась. За перегородкой. Несколько
таких было установлено в гигантском лофте, разделяя
его на клетки-квартиры. Сам лофт находился в зда-
нии, идущем на снос. Одна из его стен была составной
двора-колодца, куда выходили окна вполне нормаль-
ных зданий, не на снос. Там жили мексиканцы, недав-
но поселившиеся в Штатах. Никто не говорил по-анг-
лийски. И вот эти люди вызвали полицию! Люди, тря-
сущиеся от страха перед властью, отважились ее при-
влечь! Что-то специальное надо было для этого устро-
ить...
Машина принадлежала типу с длинными волосами,
завязанными в хвост, в модных «сникерсах», похожих
на копыта. То, что они были абсолютно новенькими,
делало их вдвойне безобразными. Тип был музыкан-
том, но работал в автомастерской. Он себя называл
Дан, наверное, был Данилой. Если бы здесь была На-
194
ташка, она бы сказала Славке, какой он музыкант! «От
слова мудак! Накупил аппаратуры — он как вол рабо-
тает, живет в клетке почти, да еще в Сан Бернарди-
в0! — и не знает, что делать со всей этой техникой.
Потому что у него мозги способны считать только на
умца-умца. Это ритм такой, как в блатных песенках,
вроде «Это было в летнем парке над рекой! А познако-
мился я с девушкой одной!» или диско «I’ve got the
power!» и бит на двадцать тактов! Он играет, как все
те, кто не знает, что играть. Арпеджио! По всей клави-
атуре и на педаль подольше жать, чтобы был этот фон,
гул, заполняющий пустоту и отсутствие таланта, вооб-
ражения!» Но Наташки здесь не было, и Славке, соб-
ственно, было наплевать, какой он музыкант, главное,
чтобы домой, отвез, а то у нее денег-то с собой не было
на такси... И вооще, как говорил этот рано полысев-
ший тип, с которым она выеблась, «офицер по разло-
жению войск и населения противника»! да-да, была,
оказывается, такая должность в армии, то есть уже в
разведке, он был специалистом по китайскому языку,
говорил по-французски хорошо, по-английски, разуме-
ется, и без акцента по-испански, все это будучи серб-
ским варваром! — не дан бог они ее оставят одну, как
она «вооще» в квартиру попадет?! Третий, язвительно
отозвавшийся о «худо-о-ожничках», сам был «ар-
тист» — всюду и везде таскал в сумке на плече катало-
ги с выставок и даже несколько небольших своих ра-
бот. Чем-то похожих — тонкими линиями и такими
же тонкими, будто вырезанными скальпелем, фигурка-
ми, не признающимися почему-то в абстракции, — на
сюрреалистического Хуана Миро. Влад был русским.
Славка видела его пару раз. Его присутствие позволяло
говорить по-английски.
В лофте — то есть уже в сквоте, раз дом шел на
слом — Милош устроил праздник, по поводу организа-
ции им Ассоциации Сербских художников. Ну, ясно.
195
ассоциация нажралась... То есть, это было ясно Слав-
ке. Трезвый она не видела, потому что... видеть не хо-
тела и потому что... они-таки ушли в нормальное для
трезвых людей время. Потом, не все, кто пил, напива-
лись до потери сознания, до отключки, до пробела в
памяти. Как Славка, не помнящая, где она снимала
куртку, кто ее снимал с нее, где иэ нее выпал ключ...
У нее все было продумано! План составлен! Прощай,
Родина! назывался. Она купила эти антиалкогольные
таблетки — длинная алюминиевая трубочка с грязно-
белыми круглыми таблетками, разделенными на четы-
ре части... Надо было продержаться без алкоголя 24
часа, чтобы принять таблетку. Но ведь надо же было
попрощаться с любовью! С алкоголем! Напиться надо
было. Напоследок. В последний раз... Она высчитала
все! напиться, на следующий день — хуёво будет —
похмеляться, на третий выпить совсем чуточку, на чет-
вертый не пить вообще. Можно было спать двенадцать
часов! Побежать на АА митинги! В SPAN! В библиоте-
ку! К психу! как она называла психиатра... Она бы
предпочла, чтобы с ней кто-нибудь побыл в этот пери-
од, отвлекая ее... как с ребенком в квартире, где ото-
всюду торчат оголенные провода. Не было никого.
А теперь эта компания алкашей появилась...
— Ты на каком этаже живешь?.. В окно можно
влезть... Поехали действительно, а то полиция при-
едет!
Славка села в машину, пытаясь припомнить, есть
ли запасной ключ в квартире, где он может быть...
Они все поднялись к дверям квартиры и толпились
в небольшом закутке. Поочереди мужики сунули в за-
мочную скважину Славкиной квартиры свои ключи —
у кого какой был... В этом был грубый тракторный
символизм. Из квартиры напротив вышел сосед. Здоро-
венный черный тип со слегка замедленной реакцией и
постоянным чувством вины — за черноту или замед-
196
денность?.. На нем были большие трусы. Он поскреб
голую грудь и принес из своей квартиры ящик с инст-
рументами. «Офицер по разложению войск и населе-
ния противника» был натренирован не только на про-
паганду, но и на вскрытие замков.
Славка сидела на ступеньках, и все ее мысли были
направлены на кухню, на холодильник. Там, за сте-
ной, в десяти, может быть, всего лишь метрах, в холо-
дильнике стояло вино. Пиво. И даже виски было там,
на кухне. И сигареты! Она запаслась на прощальную
пьянку. И она сидела и гипнотизировала себя — «спо-
койно, спокойно. Сейчас, еще полчаса и я буду сидеть
иа диване, пить вино и курить сигарету. Спокойно».
И уже она не думала, что это последняя пьянка, долж-
на была быть последней. Что через два дня должна на-
чаться новая жизнь. Она уже, как персонажи Чехова,
эти жуткие русские, собирающиеся начать новую,
светлую, чистую и счастливую жизнь, собиралась, но
никогда не начинала...
В замке что-то клацнуло и дверь открыли.
— Давай нам срочно делай кофе! — Влад уже был
в квартире. — Да тут кошачье царство! Ишь ты, ма-
ленькие какие... — он включил лампу около кресла,
где рядом стояла коробка с котятами, выжившими,
после ударов о стену, как и подобает кошкам.
Славка позвонила соседу в квартиру, попросив оста-
вить инструменты — замок надо было заново встав-
лять. Зд приоткрытой дверью она увидела двухэтаж-
ную кровать и на нижней полке громадную голую
жопу жены соседа. Влестяще-черную в темноте. На
верхней полке, напиханные, как котята в коробку,
спали трое их детей. Славка поставила у двери стул,
придерживающий ее. Она сделала Даниле и Владу
кофе и стояла с «офицером» на кухне, решая, что
пить. Впрочем, уже сделала спасительный глоток из
бутыли виски. Они взяли вино, стаканы и вернулись в
197
комнату. Славка пошла в ванную переодеться и поче-
му-то напялила редко одеваемые шаровары и кимоно.
— Ты под мусульманку работаешь?.. Как они уже
надоели, а? За всю мою жизнь, за 37 лет я никогда не
слышал столько разговоров о мусульманах. И еще об
образовавшемся этносе «босняк»! Может, это ты, Слав-
ка, этнос боснический в шаливалях?.. Красиво, конеч-
но, и странно хорошо сочетается с кимоно... — Влад
сидел на диване, рядом с Даном, «вооще» устроился в
кресле и Славка приземлилась на подушку, бросив ее
на пол у стены, пристроив рядом стакан и пепельницу,
закинув руки за голову. — Вот так ты похожа на ма-
тассовскую Зору, если не ошибаюсь. В шароварах та-
кая танжирка. Марокканка жгучая с голым, правда,
животом и грудями и руки так же за головой... Только
ты, как Бубновый Туз, подражатели Матиссу, драма-
тичней.
Славка, не долго думая, развязала кимоно и слегка
спустила шаровары, ниже пупка.
— Матисс не был случайно гомосексуалистом?..
Как они все любили Танжир. Все битники там побыва-
ли, Жаи Жене потом ездил... Может, потому что Тан-
жир и не был настоящим Марокко? Крайняя точка.
Гибралтарский пролив... Экзотика... Лос-Анджелес из
Белграда тоже казался таким экзотичным...
— Ой, а из Ленинграда так вообще невозможно
даже было себе представить! Даа... А теперь я продаю
Милошу свои ленинградские шкафы и буфеты... —
Влад налил себе вина и полулег на диване, не собира-
ясь куда-то уходить. — Даже питерские еще, антик
потому что. Вывозил их, надо же! Морем переправлял!
Тьфу! В шкафу, что ли, жить? Буфет есть? На комоде
ехать?
— А, так это твоя мебель у Милоша... Я даже сти-
шок сочинила... Не о мебели, но упоминаю. О красоте
стих...
198
I
— Все вы, «артисте», паразиты... Живете за счет
крови и страданий других, — «офицер» листал сбор-
ник стихов «Песма о Косову» — «ГраЬаиин Б. / извео
драгу/ милу, премилу Фиду / у градски парк / Льубио je
коду у колено / тало где не пада киша...»*
— Чего бы стоило это «льубио» и все страдания, не
будь они сложены в строфы, не нарисованы «паразита-
ми», а? — Славка почувствовала, что вновь начинает
пьянеть, третий раз за вечер.
Дан рылся в пластинках, поставив уже «гротескных
пидерасов», как называла Славка «Би Джиз».
— Скажите мне, ну и что будет? Ирак, Югославия,
ясно, что следующая в списке Россия. Вот он, новый
порядок, а?
— Это, Влад, вариант, если вы, русские, вовремя
не вспомните, что когда-то были великим государством
и до сих пор еще имеете право на вето.
— Слушай, выключи ты этих маразматиков! По-
ставь Аэросмит. Либо ничего не надо!
— А что они могут сделать, а? По рукам и ногам они
повязаны. Им нужны деньги, специалисты... Хотя, я не
верю, что русские смогут влезть в международные ры-
ночные отношения на равных со всеми правах. Их душа
им помешает. И неистребимая любовь, как говорили в
школе, к справедливости. Душу все-таки дольше при-
дется ломать, чем идею о коммунизме... Что они будут
Делать с гражданством? Русский, это же националь-
ность! Живущий в России чукча не может называться
Русским. А при таком религиозном ренессансе и евреи
8е смогут. Для русской православной церкви еврей —
это не что иное, как зло. Да и сами евреи, разве они хо-
тят быть русскими? И у вас в Югославии теперь какие
-------
*Стих ♦Баллада Гражданина» Тиодора Роснха
«Гражданин Б. / взял дорогую / милую-премилую Фиду /в Го-
родской парк /Поцеловал ее йогу у колена / там где не падал
Дождь....»
199
граждане? Босняк может как раз для гражданства и
подходит. Но это же не национальность. В Хорватии
граждане будут хорватами? А как же словены?
— А вот Моника Селеш американка, ну, там, ког.
да-то рожденная в Сербии. И всё. И нет у нее никаких
патриотических чувств, ребятки, и никаких страстей к
своей национальности...
— Если бы она не была Моникой Селеш, никто бы
об этом и не думал. От знаменитости больше требуют,
потому что имеет возможность прямого выхода в масс-
медиа... Хорватам жутко не повезло. Плюс этот их ха-
рактер, воще все им портит. Они всегда примыкали к
врагам сербов, будучи территориально с сербами связа-
ны. Будучи все-таки славянами для латинцев, католи-
ков, они для Белграда были слишком европейцы,
слишком... латинцы-таки. Для тех недостаточно, для
этих слишком! Но вот ведь вещь! За все их «штучки>
они никогда не несли наказаний. И после Первой ми-
ровой войны, и после Второй мировой — прощены и
присоединены к Сербии. Ни тебе судов за их концлаге-
ря, ни штрафов... Но, наверное, они носили на себе
всегда это клеймо предателей...
— Да ладно, сама идея Югославии хорватская.
Южная Славия. Южное Православие. Это кто южный?
Белград, что ли?.. Тебя местные органы, небось, уже
на полную катушку ангажировали, а? — Славка про-
тянула «офицеру» свой пустой стакан -
— Они его ангажировали от слова «выжимать».
Выжали всю информацию, а документики... тю-тю! Ре-
бятки, я поеду. Надо валить. Завтра работа... — Дав
встал и, быстро попрощавшись, пошел к двери. —
Смотрите, не забудьте девушке замок обратно ввин-
тить... деятели...
— Ладно... деятель, давай. Воще, чего... А, яа
хуй! — «офицер» был, похоже, тоже вторично опья-
невшим. — А куда мы, Влад?
200
Славка опять поставила стул у двери за вышедшим
Даном.
— Вы у Милоша жили?
— Ну да! Вещи все там... Ой, блядь... Ничего не ос-
тается, как напиваться! Ну что за несправедливость?
Должен был тип один купить две картинки. Две из од-
ной серии. И вот он купил одну! Мудак. Серию разбил,
и денег хватило только, чтобы долги раздать! А жить
на что? Мир слеп, делаю я вывод!
— А что же вы сами-то такие цены поддерживаете?
Цены должны ведь расти, неровно, медленно, но расти.
А куда им еще расти, если уже какие-то чудовищные
миллионы стоят «Подсолнухи», тот же Матисс... Все
останавливаются, никто не покупает...
— Да это же не художники назначают цены. Эти
двое вообще помершие уже. Это же мафия галерейная,
все эти «диллер-виллер». Поганая критика! Искусство-
веды, бля, моей жопы!
Славка встала и открыла дверь в Раечкину спаль-
ню. Она легла поверх одеяла на постель. Ей был виден
теперь только «офицер».
— Я часто вспоминаю армию, службу армейскую.
Хуёво там было — жуть. Но и здорово. Вот когда сто-
ял в карауле — ощущение чистейшей головы из-за от-
сутствий ответственности. Легкость — невероятная.
Всё по хую. Глаза пустые, как у барана, всё делаешь
автоматом, ни о чем не заботишься. Но не ощущаешь
себя беспомощным. Скорее того, кто приказания отда-
ет. Какой-то мудак носится, кричит, суетится... А ты
сам, как в медитации, можешь отдаться пространству,
Космосу и себе в нем...
— У нас в советской армии устраивали погань вся-
кую. Никогда не забуду, как мне, салаге, те, кто по два
года уже служил, между пальцами ног засунули бума-
ГУ и подожгли. Пока спал. Знаешь, как называется?
велосипед, блядь! Потому что начинаешь вращать но-
201
гами, как умалишенный... А на стрельбу нас повели...
Хуй этот, старшина, положил всех в грязь на два часа.
Дождь, зараза, холод, морда прямо в грязюке и ни чер-
та не сделаешь. Тренировка на выносливость, а?
— Любая армия поганая. Это, собственно, отраже-
ние гражданской действительности и человеческих от-
ношений. Только под лупой, как и в тюряге. Всё в сот-
ню раз увеличено. И без нюансов. Черно-белое. Когда
я в университет поступил, нам старшекурсники устра-
ивали черную жизнь. Собственно, как вот старики са-
лагам в армии. А когда на новую работу устраиваешь-
ся, приходишь в новое учреждение — разве не смотрят
на тебя, как на чужака, не проверяют разве, не...
воще... В армии всё грубее просто, а так то же самое.
— А на войне тогда как? — крикнула Славка.
— На войне совсем другое дело. Там все ходят под
богом, то бишь под пулей. И все подчиняется какой-то
морали. Я тут смотрел «Рембо». Самый первый
фильм. И он там как раз и говорит, когда уже все
взорвал, поджег н поубивал, что на войне все было со-
гласно Кодексу Чести. А он вернулся в гражданскую
жизнь, и в ней все согласно...
— Кодексу Рынка, старик! Купля-продажа. Выго-
да-потеря. И это распространяется на все, на челове-
ческие отношения тоже. Я иду на встречу с галерей-
щиком, человеком искусства, да? Знаток живописи и
даже специалист по сюрреалистам. Но он в первую оче-
редь не об искусстве думает, глядя на мои работы, а о
том, кто это купит?! Есть ли на то, что я делаю, спрос
на рынке! Я, бля, понимаю, там какие-то кастрюли,
свинину или телевизоры. Но на искусство!
— Влад, но так всегда было! Тот же Ван Гог никому
не нужен был. А Матисса только русские покупали.
— Да ни хуя, не то же самое. Сегодня человек, ху-
дожник я хочу сказать, полностью лишен творческой
инициативы и ему в какой-то степени запрещены по-
202
рывы вдохновения! Потому что черт его знает, на что
они его толкнут и что за хуйню он нарисует, может, на
рынке такого нет. Раньше хоть меценаты, ценители
какие-то были! И художников было меньше. Сегодня
ясе их как собак нерезаных. И это не значит, что в
том, что они делают, по заказам рынка, на его вкус,
нет таланта. В том-то и ужас, что есть. Такую тебе
рекламу кока-колы захуячат, шедевр просто! Но вду-
маться-то если — талант направлен на продажу какой-
то гадости, порошка стирального, матраса, фуфла ка-
кого-то!
Славка позвала рукой «офицера», показав ему свой
пустой стакан. Он взял бутылку и пришел в Раечкину
спальню. «Посиди со мной... Вино, вино... на завтра
есть пиво, а на послезавтра... сила воли. Я собралась
бросить пить...»
Ъ — Это, Славка, совершенно правильно. Мы здесь со
своими привычками... Надо подстраиваться под здоро-
вый американский образ жизни, — сказал Влад и,
Пойдя на кухню, плеснул себе в стакан виски.
> - Ну и тогда помирать от AIDS! Сколько уже
умерло, «артисте», а? Так сказать взрослых, уже на-
шедших себя, свой путь... Померли. И теперь уже выс-
тупают здоровые юноши-артисты. Не пьющие, не куря-
щие гашиш, не колющиеся, не ебущиеся без презерва-
тива, ни-ни-ни...
> — Эх, какое у меня было ателье в Питере! Сколько
там было выпито, выкурено и... как бы сказать в
такт... выебано, а? Бабы, деньги, картины... Я, конеч-
но, покорю Америку, вопрос — когда? И главное не
загнуться по дороге... Вы там, это... я вам не мешаю?..
Слушай, а Раечка, она ведь из Ленинграда, да? Я ее
пару раз видел, она совсем и не русская... Хай! Файн!
Грэйт! Джизус! а? Ну и помогло ей это, в жизни ее,
американизм помог?
Р — Ну, что за глупости, американизм... Я тоже уже
203
американка. Во всяком случае в том, что касается ти-
пично американских вопросов. Но это просто удобней.
Но в личных отношениях, наверное... — она посмотре-
ла на лицо лежащего рядом, теребящего в пальцах
шелковый рукав кимоно... «Славянская рожа какая у
него, — подумала — наверное, буду я скуластой де-
вушкой, женщиной, если угодно, родившейся в Белг-
раде, а это уже кое-что значит...» — она подумала, что
хотела бы, может, жить в коммуне, с людьми, с таки-
ми вот ребятами, чтобы не соприкасаться с реальнос-
тью, с «рыночными» отношениями, с жизнью на заказ,
потому что, если она не разделяла работу и жизнь... —
как мир все прибрал к рукам! Все гуманисты, все за
мир, все за равенство и справедливость. В таких усло-
виях невозможны никакие оригинальные мысли, пото-
му что они обязательно должны будут не совпадать с
общепринятыми. Ну и будешь обвинен сразу... в расиз-
ме! В антисемитизме, в милитаризме, в империализме,
потому что капитализм хорошо, но империя плохо!
В аморальности, потому что надо онанировать, а не хо-
дить ебаться...
В квартиру позвонили.
24
НИМФОМАНИЯ есть компульсивная (одержимая)
форма сексуального поведения.
Различные иррациональные идеи приводят к одер-
жимому поведению, к поведению «вопреки».
ИРРАЦИОНАЛЬНОСТЬ
Иррациональная Идея № 1. — Для взрослого чело-
века существенно важно быть любимым и принятым
фактически всеми что-либо значащими индивидуума*
ми в его окружении.
Иррациональная Идея № 2. — Чтобы представлять
204
из себя стоящего человека, индивидуум должен быть
абсолютно компетентен, адекватен и достигать цели во
всех возможных вариантах.
Иррациональная Идея № 3. — Некоторые люди
плохи, слабы, злы, и они должны быть сурово осужде-
ны и наказаны за эти качества.
Иррациональная Идея № 4. — Ужасно и катастро-
фично, когда человеку что-либо не удается так, как он
бы хотел.
Иррациональная Идея №5. — Человеческое счас-
тье приходит извне, и люди почти не имеют возможно-
сти контролировать горе и раздражение.
Иррациональная Идея № 6. — Если существуют
какие-либо опасности, человек должен быть очень
обеспокоен ими и постоянно ожидать их появления.
Иррациональная Идея № 7. — Куда легче избегать
некоторые жизненные трудности и личную ответствен-
ность, чем «встречать их в лицо».
Иррациональная Идея № 8. — Человек должен за-
висеть от других; человеку нужен кто-то сильнее, чем
он сам, на кого бы он мог положиться.
Иррациональная Идея № 9. - Прошлое человека
является основным, определяющим его поведение, и
если что-либо очень сильно повлияло однажды на
жизнь человека, это что-то будет всегда иметь похожие
эффекты.
Иррациональная Идея № 10. — Человек должен
быть очень расстроен проблемами и несчастьями дру-
гих людей.
Иррациональная Идея № 11. — Существует не под-
вергающееся сомнению, правильное, четкое и отличное
Решение для устранения человеческих проблем, и ка-
тастрофично, если это отличное решение не найдено.
Женщины-нимфоманки обычно компульсивны. Эти
Индивидуумы сосредоточены на своих симптомах, все
205
их отношение к жизни, начиная с раннего детства, ис.
кажено и странно. В большинстве случаев эти почтя
психические индивидуумы не имеют силы воли. Овц
не любят себя и требуют от себя абсолютного перфек.
ционизма. Не достигая его, они безжалостно себя нака-
зывают и винят. В то же время и от других они требу-
ют абсолютно отличного поведения. Другими словами,
они исключительные моралисты. Они не только стара-
ются преуспеть и хотят, чтобы другие преуспевали,
они требуют от себя и окружающих перфекционизма.
Они буквально проклинают себя и окружающих, когда
жизнь не соответствует этим невозможным стандартам.
В расстройстве этих индивидуумов замечаются не-
которые биологические элементы. Они будто бы под
влиянием некоторого «пробела» в понимании и воспри-
ятии. Этот «пробел», возможно, исходит из врожден-
ной тенденции «плохо» думать. Такие индивидуумы
должны постоянно обучаться «лучшей» философии
жизни.
Популярный (народный) образ пьющей женщины,
как женщины легкого поведения, часто имеющей сек-
суальные отношения в состоянии опьянения, частично
верен.
В случае алкоголизма и нимфомании мы сталкива-
емся не с причиной и следствием, но с двумя феноме-
нами, которые могут поддерживать/снабжать друг дру-
га. Алкоголь не увеличивает сексуальное желание, нс
снижает страх и торможение (запрет), которые его со-
провождают. Женщина может стать нимфоманкой не
потому, что она получает удовольствие от секса, но по-
тому, что она ведома страхом и жизненным неудовлет-
ворением. (Переступить страх в такой ситуации может
помочь алкоголь.) Как мужчина часто «Дон Жуан» в
следствии повышенного самолюбия, так и женщина
может стремиться не к самому сексуальному соитию,
но к завоеванию мужчины/самца. Заставив его желать
206
ее и получать удовольствие от сексуальных отношений
с ней. Завоевание как таковое, а не то, что оно может
принести, есть основное в таком поведении, несмотря
на то, что женщина может получать удовольствие от
сексуального соития.
Женщины-нимфоманки не обязательно обсессивно-
компульсивны, но их тенденции к ритуализации, к
самопринуждению и самоуничижению являются само-
разрушительными. Они не только неуравновешенны,
они, по крайней мере, в состоянии психоза. Такие жен-
щины обычно ведомы желанием стабильности, опреде-
ленности, уверенности.
Нимфомания является одним из синдромов психи-
ческой дегенерации. Это результат сексуального гипе-
рэстэтизма (преобладание внешнего над содержанием).
Возможно, большинство женщин-нимфоманок, всту-
пающих в сексуальные отношения в поисках любви,
признания и одобрения получают, пусть и вторичное, но
удовлетворение от секса.
Нимфомания — один из наиболее неправильно
употребляемых терминов.*
25
, — Ты... ты очень пьяная? Зачем же? Я же соби-
рался...
— Ты долго собирался, милый Бил! У меня опас-
ная болезнь. Меня нельзя оставлять без присмотра, а
ты уехал, и мне некуда и не к кому было пойти, чтобы
просто-напросто посидеть! У меня никого нет. И даже
моя подружка, хоть я ее и ругаю все время... она тоже
Уехала... она мне все-таки служит иногда сдержи... а,
что об этом теперь говорить!
— Поедем ко мне, может быть? Не надо с ними, а?
*Из различных работ по нимфомании.
207
— Им некуда пойти. Их выгнали. Нас выгнали
всех выгнали... Я не могу их выставить, тем более
сама уйти... замок надо вставлять... — Славица так ц
лежала на Раечкиной постели, для нее как будто це
важно было, что это Вильям стоит перед ней: какая
разница, она продолжала монолог, поменялся только
случайный слушатель.
— Тебе важнее зти люди, чем то, что мы вроде со-
бирались...
— Что? Что мы собирались? Это я себе придумала.
Размечталась в своей голове, что вот с тобой... Но ты-
то сам, что сделал? Ты связан с мамой! Ты ко мне мо-
жешь запросто прийти в два часа ночи, тебе было тре-
вожно, да? Увидел свет в окне и пришел. А я? Мне
тоже надо было прийти к кому-то! Я больна. Я боль-
ной человек. Я трус и беспомощна и мне нужно...
А они мне теперь заодно помогут. Мне не стыдно перед
ними, я с ними напилась, я с ними и отрезвею. Не надо
будет ни перед кем оправдываться. Мы вместе будем
вылезать. А тебе надо маму караулить...
— Какая ты... жестокая!
— Мир вообще жесток...
— Зачем же о мире? Мир — это чужое. Зачем быть
жестоким с людьми, тебе... нужными, дорогими?
— Ой, это логика стотысячелетней давности. Какой
смысл обижать кого-то, кого не знаешь? Какой от этого
толк? Ничего не почувствуешь от этой обиды, никако-
го облегчения! Но я совсем тебя и не обижала! Тебя не
было! Это ты меня обидел!
— Но ты же могла меня подождать, несколько дней
всего...
— Ты, видно, не понимаешь и вправду. Я больна,
как твоя мама. И я не могу контролировать себя. Ты
же имеешь опыт с мамой! Я совсем и не в претензии к
тебе... Ну, ошиблась еще раз... Это ведь я больна и,
опять же, я сама решила вылечиться. Я придумала
208
себе нашу возможную... связь, представила тебя, как
моего «спасителя» или хотя бы помощника... Но ты-то
в этом решении не принимал участия... Ты ни при чем,
Вильям.
— Ты ошибаешься. Потому что я тоже что-то пред-
ставил и даже решил, ты не поняла моей серьезности...
Неожиданно громко и резко взвизгнула пластинка
безумными аккордами, прошлась иглой, царапая и
скрежеща, и опять саданула аккордом. Прокофьевс-
ким. «Монтекки и Капулетти».
— Не надо! — закричала Славка по-сербски. — Не
надо эту музыку! Не эту! — она вскочила, вышла из
спальни и, быстро подойдя к проигрывателю, перед ко-
торым сидел испуганный «офицер», повернула ручку
громкости до отказа на нет. Быстро налила себе вина и
опять вернулась в спальню, прикрыв дверь.
— Я все поняла, Вильям. Я поняла, что жизнь,
она не для того, чтобы мечтать, а чтобы жить. Как мо-
жешь. Как получается. Но жить. Плевать на все! И я
буду жить свою маленькую, может, дурацкую, но
жизнь. Я все мечтала, как в детстве, знаешь... Ма-
ленькая девочка мечтает о прекрасном принце, о том,
что в один замечательный день кто-то придет и откроет
ее чудные таланты, способности, ее саму... Никто ни-
когда не придет и ничего не откроет! Это, как вот я,
вспоминая Монтенегро, всегда думала, то есть так ви-
дела, что то не я уезжала, а все, что за окном мелька-
ло- Каждый раз, когда я уезжала оттуда, мне казалось,
что это не я, а все эти места, знакомые с детства, уно-
сятся, все эти горы, пастбища, овечки не доблеяли свое
Жалостливое «ммеее», умчались, оливковые деревья,
Козочка одинокая, к столбику привязанная, горы,
Река, убегают, уносятся... Но нет! Это я уехала. Это я
вЫросла. И я сама должна открыть другую жизнь...
^Дк ты, забыл Таню и начал другую жизнь... Я не
Зваю, понимаешь ли ты... — она опять лежала и уже
8^2653	209
протягивала руку к Вильяму, зовя его, думая, что не
хочет больше думать и что лучше, чтобы просто он был
рядом, «чтобы не думать, не думать, не думать»... а
если он не хочет, то... то можно позвать «офицера но
разложению войск и населения противника», и чтобы
он лежал рядом, чтобы не думать...
Вильям стоял над Славкой, растерянно поднеся
руки к лицу, будто вдыхая слабый запах ладоней. «Не-
возможно...» — прошептал он.
— Ты не поедешь со мной?! — спросил он, глядя
на Славку, лежа'щую в позе матиссовской Зоры, тан-
жирки, только не в солнечном свете, а темную, будто
этот подражатель Матисса был с темными, всегда
мрачными мыслями.
— Куда? — как ребенок, проснувшийся среди
ночи, не понимающий, что тревога, что надо бежать в
бомбоубежище. — Куда?
Вильям ничего больше не сказал и вышел. Ушел.
«Живя на краю!» — орал Аэросмит, «Живя на
краю!» — орала Славка, наливая себе виски в стакан,
вращая телом, бедрами, будто на них был халахуп.
«Живя на краю! Ребята! На краю!»
26
— Может быть, Вам следует прибегнуть к дезин-
токсикационной программе, раз сами Вы не можете ос-
тановиться. Или раз срываетесь, не выдерживаете..-
Недалеко от озера Эроухэд есть такой центр...
— Но там ведь надо деньги платить... Потом, я не
верю в свою силу воли, в то, что смогу сама по себе яе
пить. Без вспомогательных средств... Мне надо продер-
жаться еще двенадцать часов. Я не пила... потому что
я проснулась два часа назад! Ах., я себя веду, как ока-
зиональная проститутка, только вместо денег я полу-
210
чаю..- компанию, внимание, признание. Это жуть ка-
кая-то. Все равно с кем! От кого! Лишь бы взяли, при-
знали, побыли бы со мной! Я успокаиваюсь на какой-
то срок и... получается, что я закрываюсь в себе и что-
бы вылезти наружу из себя, мне надо бежать к людям,
а к ним я могу бежать только пьяная-
— Вы должны перестать думать негативно о себе и
мире. Вы ведь и мужчин, с которыми проводите время,
презираете. Вы их презираете и мстите себе, наказыва-
ете за то, что прибегаете к их помощи. Но Вы ведь и их
втягиваете в какие-то отношения. А потом, когда Вы
получили заряд нужного Вам равновесия, уверенности,
Вы их бросаете.
— Наверное, я пропустила в своей жизни не одну
любовь... возможность любви...
— Вы должны проанализировать все ваши связи,
как они зарождаются. Если в пьяном состоянии, то что
происходит потом? Вы же не двадцать четыре часа в
сутки пьяная. Вы ведь остаетесь с этими людьми ка-
кое-то время трезвая. Вам стыдно, Вам противно? Что
Вы испытываете? Что Вы делаете, чтобы избавиться от
этих чувств?
— Я придумываю влюбленность...
— Вы слишком замкнуты на себе, на своих комп-
лексах, на своем негативном представлении о мире.
Это, может, в Вас еще и славянская черта — вы все
решаете проблемы бытия, мира, космоса, но не свои
личные. А у Вас и личные добавлены к космическим.
Безумие, конечно, получается, невозможно все это раз-
решить... Шизофреники, они, знаете, на себе сконцен-
трированы...
— Талантливые романисты немного шизы...
— Но они, как Вы говорите, «шизы» только, когда
Работают. Когда одержимы идеями, творчеством, рабо-
той... Вы придумываете себе идеалы такой высоты, что
викогда не можете их достичь. Вы бы хотели мужчину
211
как совокупность отца, брата и любовника. Но Вы
даже не знаете, каким был бы Ваш отец с Вами. Брата
Вы любите из детства. А любовников, Вы сами говори-
те, не выбираете даже.
— Боже мой, как мне хочется иногда убежать в
детство и посмотреть — что же там случилось не то...
Или чтобы побыть там просто в детстве...
— Почему же Вы не хотите жить сейчас, сегодня?
— Потому что я себе сейчас не нравлюсь. И сегод-
ня мне не нравится... Мир гибнет. Каждую минуту где-
то кто-то погибает. Я, наверное, тоже. Да, это, навер-
ное, не моя забота, но... Мне вообще иногда кажется,
что все давно погибло и продолжается только внешне,
но на самом деле это эхо, реверберация от давно сыг-
ранного аккорда. Мы уже все давно умерли. Как Ко-
зинский*, одевший себе на голову пластиковый мешок.
Мы тоже уже давно с пластиковыми мешками на голо-
вах...
— Нельзя так думать. Не надо думать в таких гло-
бальных масштабах и терминах. Надо заставить полю-
бить себя такой вот, со всеми вашими минусами, с ко-
торыми Вы же сами решили бороться. Уже как пре-
красно. Нет неразрешимых ситуаций. Только не ставь-
те перед собой мировых задач... Не любя АА митинги,
Вы все-таки должны были отметить, что они дают по-
лезные советы — один шаг в день. Это уже гигантское
достижение. Может, Вы могли бы даже поработать с
ними, им всегда нужны помощники, волонтеры...
— Я знаю, знаю, но мне кажется, что все это будет
как искусственный побег. Чисто внешний, во всяком
случае. Как и мои приходы к Вам... Я не чувствую от-
ветственности за все, что говорю. Будто это не взаправ-
ду. Оттого что не... по-сербски? Не потому, что мне
*Джерзи Козинскин (Jerzy Kozinski) — американский пи-
сатель польского происхождения, покончивший собой при помощи
полиэтиленового мешка.
212
сложно по-английски говорить. А потому, что... это
как со статьями, репортажами, которые я писала по-
английски. Хорошо, талантливо даже, но для меня
лично не значительно, не серьезно, не... Может, пото-
му что я всегда хотела писать стихи. А стихи должны
писаться сердцем, кровью, душой, а не... по-англий-
ски. Это все так запутанно получается... Но я чувствую
что-то, какой-то зов крови меня будто толкает на само-
уничтожение, в пропасть, в дыру черную. Я уже так
привыкла, что не живу в Югославии, но последнее вре-
мя я постоянно думаю, а может, мне надо вернуться?
Именно сейчас, когда там что-то рушится, то есть уже
рухнуло, исчезло... Это, наверное, слишком претенци-
озно сравнивать себя, олицетворять с Родиной, с боль-
шой буквы, со страной. Но если все-таки сравнить, то,
может быть, мне легче будет найти себя новую в той
стране, которая тоже должна стать новой, другой...
27
— Я хочу говорить с мисс... Мисс Славица Петро...
пожалуйста.
— Я сожалею, но ее нет. Могу я что-то передать?
I — Да: Да. Вы можете ей передать. Вы ей передай-
те, пожалуйста, что ее знакомый, увлекающийся рус-
ским языком, мой сын, между всего прочего, его... его
нет. И пусть она не злорадствует. Он, конечно же, не
из-за нее ушел, оставил нас, меня, но она внесла свою
лепту... Вы все... Я знаю, что Вы русская! Вы все сеете
уничтожение вокруг себя. Вы разрушители и убийцы.
I — Миссис... Даглас, если не ошибаюсь, я не знако-
ма с Вашим сыном, но Славица мне говорила о нем, я,
простите, ничего не поняла. Он уехал?
 — Да-да, уехал навсегда... Он повесился! Он пове-
сился у себя в лаборатории! Я настоятельно прошу пе-
213
редать, чтобы эта женщина не смела показываться на
похоронах. Ни на панихиде. Я знаю, что этого нельзя
запрещать, что это против Бога, но я требую ее отсут-
ствия!
— Боже мой! Какой ужас, но как же... Она же со-
биралась...
— Она собиралась, но не собралась. Я не была вы-
сокого мнения о Вашей... руммэйтп., видев ее всего од-
нажды, но не до такой степени, чтобы желать смерти
моего сына! Я бы примирилась. Но она что-то сделала,
а вернее, не сделала, и его чаша переполнилась. Он
принимал серьезнейшее решение в жизни. Он хотел
жить отдельно. И как я поняла — с ней. Она, видимо,
Вам говорила, что его мать больна... Но это он, мой
сын, был болен идеей фикс. О русских! Об отце!
О женщине русской... Он сломал жизнь себе, жизнь
близким людям. Помешавшись буквально на всем рус-
ском, на славянах и на том, что это его долг буквально
быть русским. Это уму не постижимо, до чего он довел
себя. И теперь он ушел, оставив нас всех с этой невы-
носимой виной, чувством вины! И она тоже, она долж-
на чувствовать свою вину. Свое участие в его уничто-
жении... Я прошу меня простить, что разговариваю
так с незнакомым мне человеком... но я переполнена
невероятной скорбью о непоправимом...
— Я понимаю Вас... Когда же это произошло? Как
же это случилось?
— В понедельник его обнаружили в лаборатории,
где он пров... находился, видимо, весь уик-энд. Он ос-
тавил письма. И ей тоже. Но я уничтожила то письмо.
Я не могла, я была не в силах сохранить. Ничего уте-
шительного в свой адрес мисс Славица бы не нашла в
нем. И, видимо, оно было написано в состоянии ненор-
мальном... Какой-то абсурд о самураях, алкоголе, нор-
ке... он оставил... Это животное осталось в клетке, не-
счастное, он откуда-то раздобыл...
214
— Миссис Даглас! Хэллоу! Хэллоу!.. Почему же она
повесила трубку?
Бедная Раечка сама расплакалась. «Какой ужас...
д если я умру... некому даже позвонить, сказать бу-
дет... Джо... Славке... она все-таки женщина... Как же
я ей буду говорить? Он повесился, Славочка..?»
28
«Он повесился, Славочка...» — Раиса постаралась
улыбнуться, правда, как бы извиняясь.
Славка выпила бутылку вина за двадцать пять ми-
нут. Она сидела на стуле, и волосы падали на накло-
ненное вниз лицо, и только нос был виден Рае. В про-
филь. Голова Славки тряслась. У нее на коленях лежа-
ла книжка, она время от времени подносила ее к гла-
зам, но у нее начинала трястись голова, и она опускала
книгу. Славка была похожа на хищную, но затравлен-
ную птицу.
«Как можно повеситься на чем висеть на на ремне
на веревке в лаборатории там норка бегала мордочку
вверх я кончила так страшно затылок коротко остри-
женный в ладони хочется пить и вспоминать и добав-
лять к воспоминаниям играя ими и переставляя по-
своему что бы могло быть может тело покойника как у
купавшегося в горной реке кожа не своя ледяная во
всем символы и кино над пустым бассейном повесился
ва Дубу нет совсем листьев и бабушка в шапке смотри
бабушка снег на погонах и шапке и шапка в руке шап-
кой снег сбивать с плечей погон лев толстой дуб я бе-
г8ю вокруг льва толстого дуба жизнь шелковая трава
ворка сдохла смерть не может быть бессмысленной
’Кизнь...» — у нее опять тряслась голова и она никак
ве могла прочесть строчку.
— Славочка, может быть... может быть, я пойду
215
куплю тебе вина. Тебе так плохо. Ты вся дрожишь.
У тебя вся спина мокрая... Или, может быть, тебе по-
курить гашиша и уснуть... Только нет.
Славка заплакала.
29
Раечка перебежала Хайлэнд-авеню и продолжала
путь слегка будто вприпрыжку, торопливо. В парке
уже был выключен свет. Из трубы-фонтанчика капала
вода, земля вокруг была влажной — зачем-то ее поли-
вали. Чтобы прибить пыль... В глубине парка, за сто-
лом, сидел сумасшедший. Увидев Раису, он стал гром-
ко декламировать: «Кто человек дающий слово / Что
время прибегнуть к Бомбе? / Кто человек делающий
Бомбу? / Кто человек загружающий Бомбу? / Кто че-
ловек сбрасывающий Бомбу? / Кто человек дающий
слово / Что надо прибегнуть к Бомбе? / Кто...» Де
Лонгпри будто разрывалась на несколько метров ули-
цей, вторгающейся в нее. На углу, около машины, не-
сколько черных парней ругались, пихая друг друга в
грудь ладонями, пятернями. «Кто человек сбрасываю-
щий Бомбу? / Я человек принимающий Бомбу! /
Мы — человек!» — еще раз заорал сумасшедший и за-
хохотал. Один из черных наскочил на Раису, исполняя
этот танец Мухамеда Али, вечное движение, увиливая
от пиханий дружков. Раечка прижала к груди пакет с
бутылкой вина, и в руке же у нее, в пальцах, был ко-
шелек. «Э! Ты куда пошла? Э! Иди сюда!» Раечка, не
оборачиваясь, шла вприпрыжку. Она уже видела угол
своего дома и свет в двух окнах — кухни и комнаты-
И она слышала, как сзади нее кто-то очень тихо, ше-
потом будто, бежит. Она резко и неожиданно, видимо,
для бегущего сзади, обернулась, и он был совсем
вплотную к Раисе. Она, видимо, испугала его. Он поД-
216
пригнул, и вязаная его шапочка Боб Марли подпрыг-
нула на нем. Он выхватил из пальцев Раечки, которая
только что собиралась сказать ему на своем прекрас-
ном американском английском «What’s the metter,
young man?», выхватил кошелек. И протянул руку к
пакету, но Раечка закричала и хотела пихнуть его па-
кетом с бутылкой. Она уже сделала движение вперед,
отстраняя пакет от груди, но тут же она почувствова-
ла, как что-то резко кольнуло ее под левую грудь. Она
увидела какой-то странный предмет в руке черного
парня. Похожий на сапожное шило. В детстве, она
вспомнила, на углу дома, где она жила, стояла малень-
кая будочка-киоск сапожника. Там сидели женщины,
похожие на армянок или грузинок или цыганок, и у
них были маленькие усики над губой. И много одежд
на них было. Юбки, юбки и безрукавки на меху.
И шнурки разноцветные висели, как связки макарон-
ные, и маленькие баночки с гуталином, и флакончики
с белой жидкостью для женской обуви, и открыточки
странные были вставлены всюду в щели с какими-то
пейзажами заморских стран, пальмы, и море, и кипа-
рисы, и можно было залезть в будочку-киоск и сесть на
малюсенький стульчик, поставив ногу на специальную
подножку, и толстые женщины с усиками чистили са-
пог, и дяденька тоже с усами чистил и делал вот таким
вот шилом маленькие дырочки в подметках...
Славка услышала крик и узнала голос Раечки. Она
подбежала к окну и увидела ее посередине тротуара с
пакетом, прижатым к груди. И от нее, уже далеко впе-
реди, уже почти там, где Де Лонгпри разрывалась дру-
гой улицей, бежал черный тип в вязаной шапочке.
К машине с другими типами. А Раечка шла уже к ка-
литке.
Славка схватила ножик, лежащий на столе, и побе-
гала вниз.
217
— Славочка, мой кошелек! Он украл мой кошелек!
Мои денюжки. И документы и там записная книжка.
Это такой большой мой кошелек. Мои копеечки и твои
пять долларов сдачи...
Славка взяла Раису за плечи, и они обе уже подни-
мались к квартире. «Ну зачем, зачем они все сами себе
портят? Ну как же можно... Что же за дураки... Чер-
ные дураки!» — Славка посадила Раису в кресло, бро-
сив пакет с бутылкой на диван. Раечка так и держала
руку у левой груди. Будто боясь, что если уберет руку,
то ведь откроется, видно будет, что ее... что ее ведь ра-
нили! Какой ужас! Надо будет, значит, признаться
себе, что она ранена, что ее пырнули чем-то острым,
надо будет обвинить пырнувшего. Ей так не хотелось.
Даже для себя, в уме, она так не хотела думать, ве-
рить, что ее... «Меня пырнули чем-то острым. На меня
напали. Напал Человек. Человек Черный! Какой кош-
мар!» Славка отодвинула руку Раечки от груди. Вся ее
ладонь была в крови и вся кофта в крови. Она стащила
с Раечки кофту и прямо под небольшой Раечкиной
грудкой, из маленькой круглой дырочки, струилась
кровь. Делая уже живот и джинсы кровавыми. Раечка
заплакала не столько от боли, сколько от испуга.
Славка побежала в ванную и бросила кофточку в
раковину, наполнив раковину водой, которая сразу
стала розовой. Она намочила полотенце. Зачем? Она не
знала, что надо делать. Приложить полотенце к ране.
Мокрое.
— Раиса, тебе больно, что ты чувствуешь? Ты же
ранена. Надо же вызвать скорую!
— Славочка, прости, пожалуйста, я не хотела. Тебе
самой плохо, я не знала, что он побежит за мной..-
У меня там в комнате, в шкафу, под коробкой Гермеса
есть валерианка... Это еще моя мама мне присылала
маленькие бутылочки с желтыми таблетками... Там
есть адрес моей мамы...
218
— Рая! — Славка схватила телефон и набрала но-
мер полиции: «Май руммэйт хэз бин аттакт!»*
Она принесла Рае валерианку, держа стакан обеими
руками. Руки у нее тряслись. Она взяла пакет с дивана
и пошла на кухню. У нее не хватило бы смелости, на-
глости открывать бутылку с настоящей, пробковой
пробкой. Но эта была с отвинчивающейся, и хватило
всего двух поворотов, чтобы открыть и поднести к гу-
бам. Она облилась. Но пила не останавливаясь. «Почему
они не подумали, что вот, ночь почти, темно, идет пеш-
ком девушка. Пешком! В этом городе не ходят пешком.
Значит, у девушки нет машины, у нее, может, и работы
нет, она, значит, бедная. Как мы, негры...» Сирена по-
лиции уже заглушала внутренний ее голос, и тут же
квартира наполнилась красным светом — жирофары
полиции и жирофары «фаяр-департмента»* кружили
по комнате: машины остановились прямо под окнами.
Славка сделала еще глоток и уже бежала к двери.
При появлении полиции и пожарников Раечке ста-
ло будто хуже, будто она только при них осознала, что
на нее напали, пырнули чем-то острым, могли убить!
Сейчас ее могло бы не быть! Ей сделали укол. Славка
давала показания свидетеля, а Раечку уже положили
на носилки. Ее собирались везти в Седарз-Синай госпи-
таль. Соседи никак себя не проявляли. Только черный
из квартиры напротив выглянул, покачал головой и
закрыл дверь. Правильно сделал. Его черный цвет был
некстати.
— Славочка, может быть, ты могла бы поехать со
мной? Я что-то боюсь... Если моя мама позвонит, ты
ей ничего не говори. Там ее адрес... Ах, что я, в самом
Деле, я же не умру!
*«Му roommate has been attacked» — «На мою подругу/сожи-
тельннцу совершено нападение».
**Fire department — пожарная служба, исполняющая также
РОЛЬ скорой помощи.
219
— Рая! Не умирай! Ты не можешь! У меня же ни-
кого нет! — она выпалила это как умалишенная, бес-
сознательно совершенно, но абсолютно четко представ-
ляя, что у нее осталась только Раечка, эта глупенькая
Раиса, думающая вслух, Речел, над которой она смеет-
ся и которая ей нужна.
«Да-да, я поеду с ней в госпиталь и останусь там.
Я там буду с ней сидеть, я спрячусь и не смогу потом
уже выйти и я не смогу там пить много часов. — Слав-
ка стояла на кухне и, обливаясь, пила вино. — Я спря-
чусь в какой-нибудь туалет или в палате, в шкафчик,
и буду там сидеть...» Она посмотрела на бутыль, — в
ней еще оставалось вино — и вылила его в раковину,
чтобы вина уже не было, когда она вернется. Раечку
уже выносили, и Славка, схватив куртку и сунув в
карман алюминиевый цилиндрик с грязно-белыми таб-
летками, погасила свет и побежала вниз, хлопнув две-
рью, так, что заново вставленный замок — «Боже мой,
какой жуткий тип, «воще», голова-яйцо, офицер!? не
может быть просто!» — клацнул.
Машина пожарников проезжала мимо темного пар-
ка, где так и сидел сумасшедший, декламирующий:
«Кто человек дающий слово / Что время прибегнуть к
Бомбе? / Кто человек делающий Бомбу? / Кто человек
загружающий Бомбу? / Кто человек сбрасывающий
Бомбу? / Кто человек стоящий за всем этим? / Я —
Ответственный!»
1988 — 1989 г.
1992 — 1993 г.
В СТРАНЕ ЧУДЕС
РУССКАЯ ТЕТРАДЬ
«Они согласны убить или быть убитыми
за одну партию в карты, в которой противник
или они сами — обманывали. Тем не менее
благодаря таким парням возможны трагедии».
Жан Жене «Дневник Вора»
По темному коридору, помимо тараканов, ползли
окурки «Беломорканала», головы сухих рыбин, все
еще пучащие глаза, выползала из кусков газеты их че-
шуя, позвякивали осколки неиспользованных тарелок.
Ползло все это под веником белобрысого вора в штанах,
похожих на растянутые рейтузы. Они могли быть ото-
браны им у девушки из телепередачи «Ритмическая
гимнастика», машущей ногами в семь утра для опазды-
вающих на работу. Он мёл от пристанища зловония,
что в лагерях называют парашей, в начало'темного ко-
ридора, по направлению к комнате, обещанной двоим,
идущим следом за ползущим дерьмом, оставленным
людь... двуногими.
Ждущие комнату в темноте походили на медведя и
Дерево. Медведь топтался вокруг качающегося дерева.
Включи свет в коридоре — лампочки почему-то вывер-
нули — и можно было бы увидеть, что медведь еще и
на циклопа похож — один глаз вертелся у него в глаз-
нице. На черепе у Циклопа росли тощие светлые перья,
на лбу блестели капли водки — потом это не могло
быть. В медведе-циклопе было килограмм сто. Из них
по десять, наверняка, приходилось на каждый кулак,
состоящий из перебитых и сросшихся уже будто суста-
вов мизинца, безымянного, среднего, из обожженных
хабариками длинных хватких пальцев.
Дерево было в черных туфельках, уже окрещенных
223
«бальными», и переступало с ноги на ногу, заплетая
ими косичку. Лицо девушки-Дерева было землистого
цвета, и правая скула больше левой. Она не помнила
почему. Ей хотелось в обещанную комнату, пусть на то-
порщущиеся от грязи, но простыни матраса.
— Россия, Россия, Россия — родина моя... — зву-
чало из комнаты с распахнутой дверью, из которой шел
свет, освещая ползущее мимо дерьмо, белобрысого вора
и двоих.
— О! Иди сюда. Я тебе что-то покажу, — прохри-
пел Циклоп — и потянул ее за рукав в комнату. — Его
еще столько ждать...
Под бальной туфелькой что-то хрустнуло, и Дерево
качнулось в комнату.
Здесь пир стоял! Стол посередине айсбергом взды-
мался от того же, что мёл в коридоре белобрысый —
объедки сухих рыбин и чешуя ее, окурки, но и надку-
санные треугольники торта, зеленые листики-юбочки
клубники, надкусанные, но уже — стаканы, клочья
«Комсомольской правды», «кричащей»?, что «память
не должна быть парадной».
— Здесь муджахиддины были? — она рухнула на
стоявшую дыбом кровать в правом углу от двери.
— Здесь справляли мой день рождения. Было два
кило клубники, торт, водки — не помню сколько.
Сколько хочешь. Пива — три ящика. Сорок первый
день рождения!
Еще здесь была бойня. Она с кровати видела никог-
да не лакированный, но парадно выструганный паркет
в пятнах крови, чуть подернутый паутинкой пыли. Не-
давней, свежей. И крови и пыли.
— А ты помнишь, что кого-то били? — Она села и
разглядела кровь — будто она капала сверху, сте-
кая, — на буфете. Не на старинном бабушкином, а ла-
кированном — советском. Циклоп присел перед эти#
буфетом и рылся в нижнем его ящичке.
224
L — Эй! Отпиздили что ли кого? — крикнул он в ко-
ридор белобрысому.
Тот пришел — весь в пыли и поту — с веником в
руке, свободной — вытер лоб:
— Бля! Меня. Кузя табуреткой голову пробил. —
Он подошел к столу-айсбергу и из-под него выдвинул
тайную его часть — табуретку. Край ее был в крови.
Белобрысый наклонил голову и раздвинул пальцами
белые свои волосы. Рану он, видно, не промыл —
кровь комками, сгустками запеклась в волосах.
— ...товарищ Горбачев и другие официальные
лица... — сообщало радио со стены.
— А ты не помнишь? — она встала с кровати и
смотрела на Медведя, достающего из шкафчика буфета
черную папку.
— А я ушел. Как и следует уходить с подобных ме-
роприятий. Куда, правда, не помню, черт!
— ...товарищ Рыжков и другие официальные
лица...
Девушке-Дереву было жалко этих «других», безы-
мянных, «официальных лиц». Белобрысый ушел в ко-
ридор.
— Э! Ты Сереге обещал здесь убрать! — гаркнул
хрипло, но не зло Циклоп.
В коридоре что-то бухнуло, и белобрысый почти
простонал: «Уберу» — уже метя коридор.
Ш — ...В колхозах и совхозах Краснодарского края
началась уборка первых плодов...
— Убирают, убирают и... убрали! — засипел Цик-
лоп. — В магазинах плодов нет.
Она выключила радио: «Кто такой Серега?»
— Да вот он, — Медведь-Циклоп провалил под со-
бой часть кровати и раскрыл черную папку. — Хозяин
этих ста пятидесяти квадратных метров... Иди сюда,
Француженка, взгляни на достижения советских спорт-
сменов...
225
•к * Л
Передо мной дрожит огнями пульт управления ги-
гантского корабля. Это жилой дом напротив в 23 часа
54 минуты. Если кто-то, как я, сидит там перед окном
за клеенчатым кухонным столом с прилипшими «воло-
синками» укропа, заставленным вазочками с вареньем
собственного производства, конфетами — сроком год-
ности до 1985 года, лекарствами в таблетках, которое
надо принимать в порошке, — он и меня видит, как
одну из лампочек управления, только более ранней, а
значит и более упрощенной модели корабля. Этот дом
самый уродливый на Гражданке.
13 лет чужбины были сведены к четырем часам
лёта — Париж, пьяные Хельсинки. Ленинград — и
полутора часам таможни. Впрочем, заполняя деклара-
цию — вписывая в нее всё, что осталось от американ-
ской жизни: изделия из золота и серебра иностранного
производства — я уже общалась (жестами и возгласом:
«На Родину не пускают!») с встречающими меня мате-
рью и братом. Последний, похожий на бабушку, пред-
ставлял таким образом нашу семью в полном составе.
Так и оставшись честными гражданами, родствен-
ники не договорились с шофером: «Эй, шеф! Пятеру
сверху — покажи сестренке город, тринадцать лет
дома не была!» — и повезли меня по изуродованным
дорогам, сразу выдав роль сестры милосердия.
Гражданка — город безымянных граждан. Тех, кто
раньше заселял коммунальные квартиры старого горо-
да и назывался бедными ленинградцами, блокадника-
ми. Теперь они живут в отдельных — они так же бед-
ны, но еще и безымянны.
Это может быть бульвар Ромена Роллана в Париже,
какая-нибудь Революсионе в Гаване, Ибису Ниши в То-
кио... Сюда не хочет ехать ни одно такси. Ненавистный
«проклятый частный собственник», по Высоцкому, те-
перь так же ненавидимый кооператор ломается и зала-
226
кивает цену. Поехав все же — все знают этот уродли-
вый дом. До самого конца Гражданского проспекта, на
Проспект — улицы здесь редки — Просвещения.
Опять долго-долго, свернув все-таки на улицу Ушин-
ского, по ней до конца почти, до столба с женщиной и
ребенком — пешеходы — в проезде будет виден этот
длинный, когда-то голубой, а сейчас будто отморажи-
ваемый — что-то отваливается от него — корабль —
дом 39, корпус 3.
Я прилетела первого апреля. В детстве в этот день
все обманывали друг друга и, смеясь, сообщали потом
правду с припевом: «Первое апреля — никому не
верю!» Ночью, когда «эта женщина» — так называю в
уме я мать — укладывается спать, я остаюсь на кухне,
выключаю радио и пишу, все время возвращаясь к
дате, как к девизу моего путешествия в прошлое.
* * *
Циклоп называл ее француженкой, веря в то, что
она приехала из Франции. Тем более, что не сама она
сказала об этом, а пьяная ее, поэтому шепелявящая,
школьная подруга, с которой француженка и появи-
лась в квартире, где Циклоп пьянствовал. Они тоже
прибежали туда пить, уже пьяные и похожие на людей
не видевшихся долго-долго: наперебой рассказывали
друг другу свое совместное прошлое... Их выгнали из
квартиры рано утром. Их — Циклопа и француженку.
Ова еще запустила стаканом с оставшейся водкой, по-
пав в стену, в школьную подругу, крикнув: «Какая ты
была тринадцать лет назад, такой и осталась!»
Вообще, многое говорило за то, что она — францу-
женка — не отсюда. На ней не было нижнего белья,
которое надо искать утром, — были колготки из дыро-
Чек. Много-много дырочек и посередине ноги — пав-
лин. Циклоп не знал о существовании nouvelle cuiBine
и спросил: «Ты что там одними петит фюрами пита-
227
ешься?» — хотя он любил именно худых. «Я первый
ворвался в Освенцим и вырвал тебя оттуда!» — гре-
мел он осипшим хохотом, сжимая француженку в ру.
чищах. Они оба ♦гремели». Француженку назвали Ле-
витаном, и они не сквозь зубы, не по-немому лязгали
пружинами кровати — они не любили ближних за
стеной: женщин и мужчину, не способного любить тех
женщин. Женщина и выгнала Циклопа с францужен-
кой. А может, им действительно хотелось уже спать н
стало ясно, что лязгать пружинами не с кем, а эти —
«сволочи! хватит орать! ебари проклятые!» — не дава-
ли.
Теперь им обещали комнату здесь, на улице Рубин-
штейна. Они пришли с охапкой бутылок, позвонив в
квартиру условным сигналом. Интернациональный
jingle спортивных матчей — «так, так, только так за-
щищается Спартак!» — его скандировали и в Лос-Анд-
желесе, только для «Лэйкерз».
Черная папка, вытащенная Циклопом, была запол-
нена грамотами, аттестами, свидетельствами о награ-
дах и зачислениях, присуждениях и повышениях,
опять присуждениях и еще больших повышениях
тому, кто убежал, только эти двое пришли на работу.
Теперь он работал таксистом.
Француженка сидела рядом с Циклопом, присло-
нясь, валясь на него: «Я умираю, Коля...» — Циклопа
звали Колей.
— Зачем многократный чемпион работает таксис-
том?
— Затем, что за это платят. А за чемпионство —
во! Целая папка бумажек... маленький, ты не спи. Сей-
час он дометет, и мы там рухнем. Выпей. — Циклоп
протянул француженке стакан с вином.
Белое крепленое вино — его запах как судорога но-
стальгии пробежал по ногам, вверх к паху, к животу»
по кишкам и в горло. Во рту уже что-то скоплялось и
228
лезло наружу. Француженка побежала вглубь коридо-
ра, по тараканам, к туалету. К тараканам же.
Русские тараканы были ленивее и рыжее париж-
ских. Как и их французские братья, они любили сы-
рость — поэтому и заселяли туалет, ванную. Туалет
был похож на римский уличный писсуар. Францужен-
ка блевала, ностальгично зажмурив глаза. Так, види-
мо, поступали и все остальные — рыжая блевотина,
ржавчина и дерьмо сливались в одно, оставаясь не сли-
тым.
Она прополоскала рот холодной водой, льющейся из
крана прямо в ванную — на первую долю секунды ки-
пятком, а потом все время холодной. Кипяток никогда
не возвращался. В квартире, правда, был телефон.
И он работал.
— Алле! Кого надо? Какая, на хуй, француженка?
Коля, иди ты разберись, — крикнул белобрысый в
комнату и посмотрел в глубину коридора, где, выйдя
из ванной, как дерево, качалась француженка.
— Да, Циклоп! Как нашли-то? Не хуй было выго-
нять в шесть утра... Сейчас позвоним. Всё. — Циклоп
бросил трубку и стоял, разминая пальцы. — Эй, хули
ты там качаешься. Звони домой — уже в «600 секунд»
хотят давать объявление о пропаже дочери. Во приеха-
ла-штучка! Слышишь, ты?
Француженка пошла по коридору, держась за стену
рукой, ведя рукой по стене. Рука потом была серая,
под ногтями грязь — как у пьющих несколько дней
подряд.
— Коля, я не могу. Вот... — она сунула руку в кар-
ман своего неимоверного пальто, которое не захотят
брать в гардеробы города из-за того, что фирма «Зи-
Гель» не позаботилась о петельке у воротника. В кар-
мане затерялась карточка парижского ресторана «Ба-
лалайка», где француженка пела иногда русские пес-
пи. Она выгравировала, глубоко врезаясь ручкой в бу-
229
магу на ладони, свой телефон, протянула Медведю.
Циклопу и ушла в комнату.
От выпитой водки во рту ничего не скоплялось. QT
водки стало лучше и можно было снять пальто, поло,
жив рядом, на кровать. Со стула бы оно падало, подме-
тая пол.
— О, сейчас как раз «600 секунд» посмотрим, —.
Циклоп вошел и включил телевизор, повернутый к
кровати, опять провалив под собою часть ее. — В мен-
товку уже хотели звонить!
— Во всем мире люди бегут от полиции, здесь —
бегут за ней... Что ты сказал?
— Сказал, что ты чай с тортами уминаешь и с под-
ружками разговариваешь, а мне надоело и вот я вам
позвонил сказать, маман, что она жив а-здорова... «600
секунд» — клевая передача. Москвичи тоже ее хотят...
Что, водка еще осталась? Конечно, лучше водку...
На экране счетчик отсчитывал назад от 600.
* * *
Возвращение — это как игра со своей царапиной,
уже подернувшейся корочкой: и знаешь, что не надо
отдирать, что будет кровь и шрам останется, и не мо-
жешь удержаться.
Когда я нашла наконец-таки — через Ленсправку и
еще потом через другую справку (и все это под крик
операторов: «Две справки не даю! Перезвоните! У меня
перерыв!» Занято двадцать минут) — телефон школь-
ной подруги, стало нервно-неуютно. Да, она осталась
жить там же, в старом городе. Хорошо, что не перееха-
ла сюда, в это богом и дьяволом забытое место. Но зна-
чит — с матерью и отцом, без своей семьи, значит все
то же... Не надо!
Она сказала «алле» таким голосом, как говорят
лежа в темноте, забившись в угол кровати, под кучУ
одеял, а рядом на тумбочке — лекарства... Я хотела
230
пошутить, но запуталась, перепутала номер нашей
шКолы и просто назвалась.
Странно, она даже не попросила номер телефона,
где меня найти. Растерялась, наверное. А может, про-
сто — такая же растяпа, как и была?.. Не надо!
Я еду в Ленинград. Иначе и нельзя сказать — я все
еще еду, сейчас — отсюда, где нельзя выйти на улицу
и идти по городу.
Я сижу на заднем сидении частника, подъехавшего
к стоянке такси, к очереди злых людей, зло на него ко-
сящихся, зло провожающих меня взглядами, усевшую-
ся в его машину, зло оставшихся ждать никогда не
приезжающие такси.
Мы едем по дорогам, называемым жителями города
колдоёбинами, — я пригибаю голову, заглядываю сни-
зу вверх, и все прыгает за окном, выпрыгивает из кад-
ра, за кадр, вон! из фильма, все еще неузнаваемого
мной, а значит чужого, значит я все еще не вернулась.
И то и дело мы между рельсами линий трамваев из
двух вагонов, сцепленных звучными пружинами, дос-
тойными Тангели.
Универмаг «Светлана». Что-то еще со Светланой...
И я становлюсь очень русской — мне не хватает слов.
У меня нет слов, как нет у русских слов в постели, как
нет у нйх — русских — слов в дебатах, как нет у
них — русских — слов о себе! Я уже совсем рус-
ская — немая: Кировский проспект.
«...помидорчики! Сталин Кирова пришил в кори-
дорчике!» — это бессознательно, чуть на губах, полу-
шепот, полупение. Длинный магазин книги, где еще
Рано подписываться на Ленина, еще не собраны новые,
Расширенные тома с критическими статьями о Ленине-
человеке его противниками. Мороженица — перерыв.
Ресторан — мест нет.
L Ленфильм — вход теперь не в крайнюю дверь, а в
Центральное здание, похожее на часовенку с колонна-
23/
ми... Я бы стала актрисой и сейчас мечтала о Лос-Анд.
желесе, Париже... Станция метро «Горьковская»
его тоже выводят на чистую воду, разоблачают-
ай-яй-яй, Алексей Максимыч, несправедливо вы о рус.
ском крестьянстве... Сад — горка-бар, деревья го-
лые — мелькают ноги между стволами в ажурных чул.
ках, кончающиеся... кедами. Жан-Поль Готье может
взять на осень... И вот там, там я вижу: зеленые длин-
ные крыши бараков, ров, мост, крепость! Андре Маль-
ро*! она девственно-песочного цвета. Gratte. И мы уже
в очереди на мост. Через Неву.
Все гремит вокруг, вползая. Как много грузовиков
с отваливающимися бортами! И мы провалимся в
Неву, в которой есть все, кроме воды, как утверждают
экологи и не хотят строить дамбу, не боятся стать ев-
гениями на львах. Львов не хватит! Наводнение быва-
ет раз в сто лет! Песочная Петропавловка уже за выво-
роченной шеей, глазами в стену, к которой встают
люди, лишь первые солнечные лучи пробьются — как
удобно расстреливать с моста!.. Застыть на нем ночью
в марте, глядя на ломающийся серо-перламутровый
лед... Бежать по мосту с вытянутой рукой, ловя глаза-
ми на волне вырванный ветром зонт... Все время по
громыхающему грузовиками, лязгающему трамвая-
ми, дребезжащему от треснувших павлиньими хвоста-
ми ветровых стекол такси — мосту. Все время Нева.
Прямо на звенящую саблю к Суворову, прямо в веч-
ный огонь Марсова поля! Валькирией и Нева Сены ве-
личественней. Потому что рядом, вот он — рушаший-
ся, нищий дом.
Я бегу к подруге не как в детстве. Я оставляю мою
улицу на потом. Сейчас я еще не готова. Но уже — се-
стра милосердия — я вздыхаю, как над раненым. Что
^Министр культуры Франции с 58-го по 69-й год, благодаря
которому были проведены законы по реставрации и очистке памят-
ников и зданий.
232
Вь1 сделали с моим городом? Нет, нет! Еще рано, я еще
не видела... Что вы сделали?
Я бегу вспаханной Петра Алексеева в проходной
двор из трех. Первая арка, и как грибы люки торчат в
темноте, «Ковыряй, ковыряй, мой мальчик» — разво-
роченный двор с лавкой без старух и вторая арка,
дюки-грибы... «...плюс электрификация...» и вот он,
двор моей подруги. Двор моего детства.
Какое маленькое все... И двор, й кусочек кружаще-
гося над головой неба, и подъезд, куда мы отнесли
кошку, выпавшую из окна. Маленькие окна моей под-
руги... Я задираю голову в детство и кричу ей, зову ее
из детства. Я столько раз разыгрывала эту сцену, засы-
пая, что сейчас она не вызывает должных слез. Тринад-
цать лет слишком долго. Она появляется в окне — бе-
лые кудряшки, черные брови: та же — машет рукой, и
я иду в ее парадное со слишком мелкими — я помню и
не могу заплакать! — ступеньками лестничных проле-
тов.
Она открывает — она живая. Реакция — глаза бле-
стят (такие же голубые), руки к щекам прикладывает
(толстые щечки вздрагивают). У дверей ее папа. «Ой,
дядя Витя! А где же ваши кругленькие очки?» —
«И ты помнишь?» (все удивляются моей памяти). Мы
в ее комнате — длинно-узкой, с узкой кроваткой, с
длинным торшером, она в узких джинсах, с тюбиками
на туалетном столике, перед тремя узкими зеркала-
ми... У нее только нос переломан: «Ааа, по пьян-
ке...» — и что-то неинтересное о пьянке. — «Конья-
чок?» — уменьшительно-ласкательное детство и кон-
феты шоколадные откусывая, и кладя обратно в оберт-
ку.
— Помнишь А... и В...?
— А что стало с Б...С...?
Она, смеясь, прикрывает рот ладошкой, как в дет-
стве, только тогда у нее были кривые передние зубы —
233
сейчас новые. Она говорит, как недоразвитый ребенок
полный эмоций и не знающий слов для их выраже-
ния — ну, это... как его, ну... это самое... ну, значит...
Я даю ей мою книгу на русском — по идее мы не
должны будем больше встречаться, она должна будет
обидеться на «трусливую рожу» и многое другое... но
мы увидимся, она не обидится. «Я была такая дура,
боялась тебе писать. Знаешь — заторможенная. Те-
перь-то мы с тобой не потеряемся». Теперь, говорит
она, поумнела: ищет инстранного мужа.
Я прижимаюсь к бюсту ее мамы — она похожа на
утку и на подругу. Я ужасно не хочу быть похожей на
мать. Мы слушаем кассету с моими песнями. «Это ты?»
и руки ее у щек. Она — числится шесть лет уборщицей
в гостинице: «Все девчонки так устроены». Что-то не-
интересное о девчонках и их знакомых иностранцах.
«В мае — Дагомыс, в сентябре — только! — Прибал-
тика!» Тринадцать лет. Она очень русская — мечтает о
иностранном муже и даже не выучила (13 лет) англий-
ский язык. Я русская — мне это не надо, и я остаюсь.
«Есть вино у папаши», — уважительное преврати-
лось в насмешливое. «Мои знакомые — русские пьяни-
цы и иностранцы, восстанавливающие растраты». Уже
полночь.
Подруга надевает меховой гроб — шубу — и мы
выбегаем из детского двора. Через черную арку в гра-
вюру, сделанную с черно-белого же оригинала переул-
ка Гривцова. Я здесь родилась.
Мы выпрыгиваем и перепрыгиваем черноту воро-
нок — свет где-то слева, размытый грязью, у углового
дома. Моя детская парадная пьяно икает на другой сто-
роне фронта, и вправо от нее вспыхивают разорвавшие-
ся холостые снаряды — МЯСО ПТИЦА МОЛОКО.
Мы бежим вприпрыжку мимо почтового отделения
Ф-31, откуда еще семь лет назад отправляла мне, еше
не ставшая гражданкой анонимной Гражданки, письма
234
тать, и там уже выбежали — скалящиеся, ждущие.
Здесь был пивной ларек когда-то. Здесь псарня. Нас
бросают на псарню и под ногами мягко-неровно. Тоже
йет асфальта.
— Что? Что надо?
Нас окружают — один в шапке, другой в бороде и
еще одна с лисье-пьяной мордой заглядывает из-за пле-
ча: «Что надо?»
— Что есть? — вскрикивает школьная подруга.
И лай, лай уже наперебой:
—I Шампанское! Водка! Вино! Водка! Шампанское-
водкавино!
Щенячий визг — кому-то дают по уху, и он, ры-
жий, бежит — перепрыгивая — туда, в гравюру, в
глубокую черноту, нарушив закон стаи, скуля: «Не
бейте!» Его догоняют, но уже там, в черноте. Бьют.
Обмен денег — удерживая в руке до последней ми-
нуты — на бутылки — прижимая к груди до прикос-
новения к деньгам. Это пьяный угол. Один из сотен в
городе. И у подруги появились инициатива и смекал-
ка, необходимые для минимального выживания.
Я бы тоже знала о пьяных углах, я бы тоже бегала
на них в черную ночь или в чуть дребезжащее утро, я
бы тоже... Я. А вдруг, сама бы с лисье-пьяной мор-
дой... Было страшно, черно, и мы сели в машину част-
ника.
й й й
...счетчик отсчитывал назад 600.
523... Сегодняшний день не был отмечен невероят-
ными происшествиями... О гражданке С. — мы уже
Ранее сообщали вам о ее кражах с пушного предприя-
тия — следствие продолжается. А у нее были обнару-
жены вот такие красоты (соболя на кровати гр. С.). Ди-
ректор пушного предприятия после многообещающей
Паузы заявила нам, что не может быть уверена, что
235
только гражданка С. занималась хищениями, и что
данный момент нет уверенности, что хищения не про.
должаются. Предприятие, между прочим, на данный
момент, закрыто на переучет. Ну, а теперь к нашим вн.
деорепортажам. Я все-таки рекомендую родителям уб-
рать детей от экранов...
Невзоров, в кожаной куртке, хоть и в студии, ие
держал листок с текстом перед глазами, как дикторы
программы «Время», например. Он глядел вперед, чуть
вниз — тексты ему, видимо, давали, как на присужде-
ниях Оскара или (теперь) Рок Аворд — на карточках
или на экране. Он много глядел на зрителя, что, види-
мо, и льстило ленинградцам, которые хотели его в де-
путаты. Почему-то в народные депутаты его не регист-
рировали — может, он сам не хотел — и некоторые
его поклоннки объявили голодовку в знак протеста.
Невзоров просил их есть, так как голодная смерть
будет только на руку врагам. Врагами были, видимо, те
дикторы, кто никак не мог перестроить свою речь на
человеческую и таким образом сократить разрыв с ре-
альностью. Впрочем, и сам Невзоров не орал и не матю-
кался.
423... Мясокомбинат, похожий на разрушенное бом-
боубежище, с сохранившейся табличкой на одном гвоз-
де: «Не забудь помыть руки» прямо над баком, довер-
ху, за края! наполненным трупами кошек с размозжен-
ными головами. Француженка не поняла, что они там
делали. Видимо, из них действительно варили мыло.
Тем более, что кооператоры только что скупили все
мыло в городе. Они его красили в разные цвета какой-
то нехорошей краской и отливали в экзотические —
петушки, рыбки, сердечки — формы. Стоило оно та-
ким образом в три раза дороже.
Человек во дворе мясокомбината, похожий на кана-
лизатора: «Вы понимаете, конечно, чем это грозит
эпидемией. Близится весна, лето — все это гнить нач-
236
нет. А есть ведь и обесшкуренные. Шкуры-то на шап-
ки сдирают...»
—I Коля, какие шапки?
— Э, ты не знаешь? У нас тут собак и кошек отлав-
ливают и шапки делают. Особенно колли, знаешь, ры-
женькие, как лисы, хе!
340... Другое разрушенное бомбоубежище. К тому
ясе и сгоревшее. Вдоль стен — плитки, примусы. Все в
копоти и саже. Здесь кооператоры пекли вафли и кра-
сили их разноцветной... тушью.
200... Задержанного преступника снимают на месте
преступления — он изнасиловал, потом зарезал. Его
просят показать, как он это сделал. Здоровый мужик
стесняется и краснеет (из-за камеры), Его спрашивают,
зачем он завернул труп в простыню и отнес на чердак.
Просят показать, как. Мужик с кривой ухмылкой по-
казывает — сдернул, мол, простыню с ее же кровати и,
завернув, взял подмышку, она была небольшая. А унес
зачем? — мальчишка должен был из школы прийти,
чего трупу тут было лежать...
120... В гавани закрылась грандиозная экспози-
ция — к концу дня все на ней было переломано, двери
и окна выбиты. Люди прибежали, думая, что товар бу-
дут раздавать или в крайнем случае продавать.
60... Тем, кто хочет послушать настоящих мужчин,
кому надоели наши ломающиеся, визжащие рокеры —
предлагаю завтра пойти на выступление хора Афган-
ских бойцов...
Завтра в Ленинграде — пасмурно, температура 9
градусов. Радиация сегодня была 13. До свидания.
— Ничего передача, а?.. Выпить не осталось?
Так... — Циклоп ушел в коридор к белобрысому.
Француженка легла на спину и глядела на свои вы-
тянутые ноги с павлинами посередине. «Красота спасет
^Ир, красота спасет мир...» — вертелась колесом фраза,
катилась по сознанию и скатывалась в ров — к обесш-
237
куренным кошкам, к шапкам из колли, к вафлям зеде.
ночернильным, к трупу в простыне, к толпе разруща{0
щей — «красота спасет мир, красота спасет мир...»
* * *
На Невском хочется орать: «Зачем вас столько?! От-
куда вы все народились, выползли?! Я не вижу из-за
вас город! Город не видит меня!» Невский похож на
коммунальный коридор с тараканами. «Они позорят
наш город», — поставить в центре доску с фотография-
ми приличных, уравновешенных. Въезд разрешать
только аристократам, ворам, сумасшедшим. Поэтам.
Только они могут позволить себе дикарство и буй-
ность — жизнь.
Я имею право идти в валютный бар, где тошнотвор-
но-скучно-чисто. Он как изолятор, поезд blinde, где об-
наружена инфекция. Жирные шведы, жирные фин-
ны — пьют и жрут. На улице, прямо напротив «Чай-
ки» — изолятора — берут интервью у прохожих. Бе-
ленькая девушка с микро, парень — камера на плече:
«Вы приезжий?.. А вы?.. Вы приезжие?..»
— Я три дня как приехала из Парижа.
Народ: — Во, загнула! Ну и ну... Да уж — и пусти-
ли...
— Почему же... (показываю паспорт, который с со-
бой для изолятора — высоко над головой показываю,
для задних рядов, они самые неверующие, в задних).
Ваше отношение к возвращенцам известно: не пускать!
Они займут ваши квартиры! Но я в гостях.
Народ... не те времена... братья... Пусть кто хочет
возвращается... Русские люди, надо же понимать, со-
отечественники!
— Вы, наверняка, тринадцать лет назад так же
страстно называли таких, как я — предателями!
Теле: — Что вы ощущаете по возвращении? (обо-
рвав)
238
Народ: — ...а валюты сколько хочешь дают?
—- Неудобство за русских. Даже самые захудалые
нации так радостно не поливают себя грязью, как рус-
ские-
Девушка убрала микро — у них по плану передача
об архитектуре.
— Перед кем вы извиняетесь? Перед миром хан-
жей? Гитлер был избран демократическими выборами,
франция коллаборационировала, Америка сбросила
две атомных бомбы...
Я имею право идти в валютный магазин, где нико-
го. Магазин закрыт на перерыв. Куда пойти переж-
дать? В туалет. Все остальное тоже — на перерыве, на
инвентаризации, на ремонте, с очередью, с «мест нет»
картонкой.
Вход в туалет платный — как в метро через свето-
реле. Я с подругой. Как в детстве. Покурили.
«Пластиковый мешочек, — спросили в «Берез-
ке», — возьмете?» «Зеленые» в Англии просят не
брать пластиковых мешков. Во многих бутиках Пари-
жа дают теперь бумажный пакет. В Америке давно
уже «браун баг». В Советском Союзе теперь много пла-
стиковых мешков — научились делать с картинками.
И на все это взирает профиль орлицы — Ахмато-
вой — с йортрета Альтмана. Он в Русском музее и... на
коммунальной кухне, и над письменным столом, и на
стене у телефона, на стене в туалете рядом с мешочком
Для бумаги (порезанной газеты), и у моей мамы, и у
племянницы, и у ее подружки, и у бывших соседей, и у
тети. Ахматову передают живьем (в записи), в исполне-
вии актеров, по воспоминаниям... Теперь, надевая «се-
РУЮ юбку», советская женщина знает, что это по-ахма-
Товски — «чтоб казаться еще стройней», и когда пер-
чатку не на ту руку, тоже. Гумилева продают для сбо-
Р°в на музей Ахматовой. А может, он был бы против?
Сын Ахматовой — Лев Гумилев, профессор, долго рас-
239
Сказывал о своем отношении к религии. Все будут кра,
сить яйца. У всех проснулась вера. Все говорят-
♦ ...споди». Одни калеки. Религия ведь для поддержку
как костыли. У Русского музея — памятник Пушки-
ну — его роль в советско-американском фильме будет
играть Майкл Джексон. Может, в этом что-то есть.
«Искусствочко, искусство».
Немки в кедах. Я никогда не ношу кеды. Я никог-
да не туристка. Я везде живу.
Советскому писателю необходим world processor.
Через процесс что пропускать? Слово «пизда»? Ища
ему замену, чтобы напечатали? Эх, непроцессные Сад,
Селин, Жене, Миллер, Буковский Чарльз... Советские
писатели 60-ых годов. Им говорили: об этом пиши, а об
этом не пиши. Они усиленно занимались вопросом —
КАК. К.К.Кузьминский* с восторгом писал мне о чело-
веке. переписывающем рукопись в тридцатый раз. Не
важно, что было в рукописи — Роман о жизни форточ-
ки. История дверной ручки. Монолог сапога.
Как можно сказать — об этом пиши, так пиши...
Можно не печатать. Но можно писать, чтобы печатали.
«Мы хотим, мы хотим, мы хотим писать разными
цветами...» — Тристан Тцара. А может быть, и Ле-
нин. Он жил рядом с кабаре «Вольтер» в Цюрихе. В го-
ды, когда рождался Дадаизм. И в те же годы — рус-
ская революция.
Это Советская Власть виновата — она летает над
страной и вот — поезд под откос пустила, вот — под-
водку утопила, вот — все ручки из унитазов повывора-
чивала, ах, сука! землетрясение устроила, вот, армян
на азербайджанцев натравила (и наоборот), вот, зубы
Петьке выбила — у-у-у, сука, Советская Власть о 280
миллионах голов, о 280 миллионах пар рук, о 280
*Константии Кузьминский — поэт, составитель миоготомниКа
«У Голубой Лагуны* — антологии новейшей русской поэзии. Те-
хас.
240
Л1|ллионах пар глаз, о 280 миллионах пар ног, вездесу-
щая.-• А Розенбаума* нигде нет — я же с Невским
встречаюсь. Решилась.
* * *
Циклоп сразу садился в останавливающуюся маши-
ну. Рвал дверцу и всардинивал свое тело на переднее
сидение. И там, в машине уже, договаривался. Просто
говорил, куда ехать. И из машины его невозможно
было высадить и приходилось ехать, везти этого здоро-
венного медведя.
— Эй, плащ-палатку подбери! — крикнул он фран-
цуженке, садящейся на заднее сидение.
В этом ее пальто можно было идти или сидеть на
возвышенности. Солнце-клеш, оно расползалось и ни-
куда не вмещалось.
— Давай, браток, поехали: принцесса уселась.
Они выехали из переулка, чуть освещая дорогу фа-
рами. Другого света на улице не было. И на широкой
довольно дороге, куда они свернули, освещение тоже
не работало. Было такое впечатление, что вот сейчас
раздастся приглушенный грохот канонады, ближе,
ближе, засвистят над крышей машины снаряды, ра-
зорвутся впереди. Хотя они уже ехали по оставлен-
ным разорванными снарядами воронкам. Ощущение
близкой войны усугублялось еще тем, что нечего было
курить, и онн передавали сигарету друг другу, как в
окопе.
Маскировку города объясняли отсутствием денег.
Экономией. Плохой организацией. Брежневым, Стали-
ным, некоторые смельчаки — Лениным. Светящие фо-
нари были с белыми лампами, и белые, оказывается,
не рассеивали свет, а светили только у самого фонаря.
* А. Розенбаум — «...Об одном лишь прошу — Вы найдите
меня / Если с Невским опнть повстречаться решите...»
’-2653	241
Светло было только у столба. Вечерний Рим был жел-
тым. Улица du Font aux в Париже темной — белофо.
нарной.
Машина медленно переваливалась через ухабины.
Фары, как фонарик в руке больного тиком, прыгали по
откусанным углам домов. Вот, заворачивая, фонарик
нервно прошел по стене и нырнул в глубину подворот-
ни и там, у стены, осветил лицо оттиснутого спиной к
стене и спины наступающих на него.
— Э-э-эй! Стой! Остановись! Это мой товарищ! Това-
рища звери бьют!
Циклоп выбросился из машины, и казалось, что это
он затормозил выдернутыми в ночь ножищами, бегу-
щими уже туда, к мелькающим в воздухе ногам това-
рища.
Мелькали только Юркины ноги. Юрка же был Ку-
зей. Но это потом француженка узнает, а пока — толь-
ко ноги его мелькали, и он совсем спиной был к стене,
и там ему было лучше. Спину защищала стена. Он ни
на секунду не останавливал работу ногами и этим спа-
сался: четверо «зверей» — двое с ножами — не реша-
лись подходить ближе.
Русских в СССР теперь называли меньшинством, ев-
реев — кооператорами. Зверьми оставались армяне,
грузины, азербайджанцы...
— Будем ждать или уедем? — тихо, но скороговор-
кой спросил шофер.
Француженка открыла глаза, зажмуренные до этого
в момент, когда она увидела руку Циклопа, направлен-
ную прямо к ножу. «Свалить, удрать, я иностранка,
меня заберут, какое мое дело...»
— Что вы?! Не смейте уезжать! Осветите их фара-
ми, они испугаются и убегут. Что вы сидите?! — она
представила, как исполосывают ножом ее пальто плаШ-
палатку, и оно длинными лентами развевается, бьется
у ног.
242
У стены уже дрались впятером. Шестой лежал вни-
зу, скрючившись, похожий на парижского клошара у
метро на теплой решетке. Подтянув колени к лицу.
Только лицо было в крови. «Может, надо орать? Звать
на помощь?!» — но француженка вспомнила, что ми-
лиция искала Циклопа, этого парня, может, тоже... Да
и что они могли — блюстители порядка — против
ножа в ночи, если у половины из них даже не было
оружия! Лишив людей возможности защищать себя,
они сами были с пугачами в кобуре.
Шофер решился на действия и, въехав с проезжей
части на тротуар, стал медленно наступать на подво-
ротню. Свет фар уперся теперь в стену, в дерущихся —
ему некуда было рассеиваться — и ярко был виден
кто-то с оторванным, как ухо, рукавом, кто-то ползу-
щий плечом по стене — в глубь подворотни, кто-то
закрывающий лицо. Циклоп ворочал головой, разведя
руки, как Кинг Конг. Одна рука была в крови. Его то-
варищ пнул ногой «клошара», наклонился над ним и,
распрямившись, дернул Циклопа к машине. Францу-
женка распахнула дверцу и собрала в охапку и в угол
сидения себя и пальто.
Рука Юрки превратилась в маленькую гору. На
руке что-то выросло. Невероятного цвета злой радуги.
Француженка прикурила сразу три сигареты, которые
хранила на утро, зная, что утром никогда нет и очень
хочется курить... протянула им.
Они уже давно ехали — перепрыгивали через ямы
и дыры.
— Что у тебя с рукой, Коля? — она распечатала
пакет с бумажными носовыми платками.
— Что, бля! На нож напоролся. Паскуды, с ножа-
ми...
Шофер старался звучать оптимистом и повизгивал:
вас только отсюда немного отвезу и все, ребятки.
Мне эти истории не нужны» — он втянул голову в пле-
243
чи, будто ожидая удара сзади. У него спасательной
стены не было.
— Не бзди, бля! Заплатим. Ты же видел — вчетве-
ром на одного! Давай, прокати немного, чтобы отды-
шаться, — Циклоп приложил к венериному бугру кли-
некс.
* * *
9 апреля власть использовала против толпы слезото-
чивый газ. Сокращение дистанции с Западом продол-
жается!
В Париже, видимо, уже организован фонд помощи
Грузии — деньги посылать Х...швили, Шанзелизе.
Глюксман* с подружкой Горбаневской опять скандиру-
ет свое любимое слово — ГУЛАГ.
Военные вызывают обиду и грусть. Даже пуговицы
не золотятся на кителях! Форму упростили, обудничи-
ли, лишили величия. Галифе не те!..
Краснознаменный хор Александрова, гастролирую-
щий сейчас в Париже, поехал во Францию... с бабами!
С электрогитарами. Так и напрашивается страшный
Хлебников: «Все волны. Мы не на гребне, а в упадке».
На Дворцовой площади — милиция. Кто-то говорит
тридцать, кто-то — триста. В форме или нет? Не ска-
зали, а это наиважнейшее. Ведь если в форме, значит
вооруженные! Они требуют реформ — улучшения жи-
лищных условий, повышения зарплат. Как все. Советс-
кие люди относятся к милиционеру, как к дворнику-
В милиции много деревенских. Милиция отыгрывает-
ся на населении и пиздит людей в вытрезвителях. Аме-
рикано-эмигрантская компания снимает сери*0
«Коп» — по-русски это — мусор, мент. Переведу, ви-
димо, — милиционерчик. Как песню Патрисии Каас
«Мон mec a moi» перевели Дружком Так собак называ-
ют — Шарик, Бобик, Дружок... Детский сад.
* Andre Glucksmann — профессионал-диссидент.
244
I	— —
Я же говорю — сокращение дистанции с Западом
на полную катушку. Там уже всем слюнявчики подвя-
зали, хоть и называют полицейских ментами.
Если бы сейчас война, только не nuclear, а хорошая,
старая — что б осталось от России? Московская об-
ласть?
* * *
Юрка затянулся сигаретой и, откинув голову, вы
дохнул дым устало, но спокойней: «Это кто?» Яблоко
на его шее исчезло и опять появилось, он мотнул голо-
вой в сторону француженки, опустив глаза, глядя на
Циклопа.
• — Это? Француженка, ебен мать! Мы на Рубинш-
тейна были, так белобрысого на дело позвали, ну и мы
свалили — хата наверняка засвечена, он по телефону
пиздит... А это, Кузя... Она Родину приехала прове-
дать после тринадцати лет разлуки... Нравится? — это
Циклоп спросил у француженки.
— Впечатляюще. Так и хочется все время повто-
рять: «скажи еще спасибо, что живой!»
— Не спасибо, а защищаться надо... коленки ниже
юбки, — Циклоп сидел вполоборота к заднему сиде-
нию.
Коленка француженки возвышалась, торчала в на-
тянутой колготке в дырочку — ногу она поставила на
Центральный вал машины. Она взяла руку Циклопа,
обмотанную изорванным уже клинексом, себе на коле-
но. Кровь остановилась — порез, видимо, был неглубо-
ким.
— Хорошо, что сухожилие не тронуто... Надо бы
продезинфицировать, перевязать нормально... Ты что,
за лезвие прямо схватился?
Циклоп вырвал свою руку. За лезвие хватались
только идиоты. Не за лезвие надо было хвататься, а за
запястье руки с ножом. И сжимать, пока нож не выпа
245
дет. Либо выбивать нож из руки ребром своей ладони
по запястью. Видимо, у него не получилось.
Шофер взвизгивал на «е» и «я»: «Ребятки, куда
дальше ехать? Мне в парк скоро возвращаться!о
— Где мы? Садовая? Давай на Невский сверни.
К «Северу». Коля, я выбил наш долг, так что живем...
Выпьем в «Севере», — Юрка взглянул на францужен-
ку и засмеялся разноцветными глазами, — продезин-
фицируемся!
Шофер, как обрадованный кобель, аж взвизгнул на
повороте стершимися тормозами, рванулся, припустил
по Невскому.
— Э, куда ты разогнался, браток? Это ж рядом..,
Не бзди, уже выходим.
И опять показалось, что это Циклоп затормозил вы-
дернутыми в ночь ногами.
Невский был освещен. Освещены были красные
флаги, воткнутые вокруг фонарных столбов ко дню
коммунистического субботника.
— Уже, наверное, поздно, нас не пустят, — фран-
цуженка расправляла пальто, выйдя из машины.
— Как не пустят, так и сами вылетят. Пошли, —
лениво сказал Циклоп, чтобы просто что-то сказать, не
уверяя, а так, ему и в голову не приходило думать: пу-
стят или нет. «Кто был ничем, тот станет всем!» —
надо было петь, входя в «Север». Бар, когда-то пред-
назначавшийся (занятый, во всяком случае) избранным
города, вообще отсутствовал. На его месте был гигант-
ский гардероб, куда не принимали пальто без петель-
ки. Циклоп послал гардеробщика «на хуй» и, войдя в
гардероб, сам повесил пальто на два крюка сразу —
плечиками из 30-х годов. С ним и Юркой здоровались
за руки. Тихо так, подходя вплотную, подавая рук0
внизу — будто для передачи чего-то. «Кто был ничем»
занимал теперь громадный зал ресторана и «его» было
246
jfcyTKO много. Центр предназначался для танцев и «кто
стал всем» танцевал.
Розовые розы Светке Соколовой.
Однокласснице моей...
«Все» чувствовало себя хозяином положения и в эн-
ный раз заказывало песню о тридцатилетней Светке —
для Светки в зале.
Кого-то выгнали и освободили столик для них. «Па-
дай», — сказал Циклоп француженке, отодвигая крес-
ло. Стол стоял рядом с барьерчиком, отделяющим от
возвышенности. На этот балкончик было набито много
одиноких девушек, жадно глядящих на танцующих,
старающихся быть увиденными. «Три шампанско-
го», — был отдан приказ подошедшему официанту, и
француженка обрадовалась — не водка, только три...
По очереди, чтобы не оставлять француженку одну,
Юрка с Циклопом сходили в туалет отмыть раны. Гор-
ку на руке Юрка отмыть не мог — теперь она была
цвета давленной черной смородины, заготавливаемой
жителями города летом на зиму. У Циклопа на ворот-
нике рубашки, торчащей из-под зеленого свитера с вы-
шнвкой-аппликацией tough training, отпечаталась чья-
то кедовая ступня — он-таки упал во время драки, и
ему наступили на горло.
Н Официант подошел из-за спины француженки, и
первым она увидела не его, а блеснувшие серебристой
фольгой горлышки бутылок. Трех бутылок шампанско-
го.
 — Что это? — вырвалось у нее испуганным кри-
ком.
К — Вы же заказали три!
Ж — А у тебя что, в глазах троится? Здесь не де-
вять... — Циклоп сам распечатал бутылку и разлил
Шампанское в пузатые бокалы, — оставь ты свои шу-
точки. Выпьем.
247
— Я думала: три бокала шампанского, — Францу,
женка тоже уже пила.
— На бокалы сюда не ходят. Бокалами надо в дру.
гом месте пить, а здесь — скотский хутор... А вообще
сама смотри и запоминай.
...постучал в окно
Серый туман...
Это уже пелась другая песня. В третий раз. Фран-
цуженка хохотала.
— Ты еще не слышала самой знаменитой песни.
Поварской! Кузя, дай червонец или двадцать пять, я
закажу для француженки.
Циклоп встал, взял деньги из черносмородиновой
руки Юрки и стал проталкиваться пружинными дви-
жениями сквозь тех, кто стал всем и занимал все мес-
то.
— Ты тоже из спорта? — француженка уже выпи-
ла бокал шампанского.
— И из спорта тоже, — улыбался Кузя.
То есть он тоже был вором. Как Циклоп. «Да я же
вор! 9 — гаркнул он француженке, и так она узнала,
что Коля — вор.
— Почему он называет тебя Кузей?.. Ой, это ты
пробил голову белобрысому!
Кузя так и улыбался: «Примитивная причина. Фа-
милия Кузнецов».
— За твои ноги тебя можно было бы назвать Кузне-
чиком, — француженке опять показалось, что у него
разноцветные глаза. Но не как у David Bowie, а оба гла-
за переливались разными цветами.
— Да, если б не ноги... Ну, и если бы вы не ехали
мимо... Телепатия прямо! Волны какие-то...
Вступительные аккорды песни, заказанной Цикло-
пом, сопровождались визгом, свистом, грохотом роняе-
мых стульев, бегущих на танцплощадку — «все» знало
песню.
248
Не сыпь мне соль на рану
Не говори навзрыд
Не сыпь мне соль на рану
Она еще болит!
француженка захохотала левитановским смехом.
— Чего ты гогочешь? Пиздец, нет? Сейчас выпьешь
еще и самой будет нравиться. — Циклоп рухнул в
кресло и разлил по бокалам шампанское, — не сыпь
мне соль в борщ! А?
...Мы все календари с тобой перевернули...
— Какая прекрасная публика — русские. Они на
все согласны. Им все нравится! — француженка,
правда, вспомнила парижскую дискотеку «Вашв-
Duche», как она выходит в голубой шинели советского
полковника через служебный вход и там, наверху,
толпятся такие же девушки, как на этом балкончике
«Севера», мечтающие войти туда, где уже потеют под
беременную Лио: «Я ломаю все-все! Я ломаю все-
все!»
Голос певца дошел до необходимой стадии — он
хрипел и сипел теперь: «Зачем звонишь?!», и к восьмо-
му исполнению, когда три шампанского были замене-
ны еще тремя, когда уже кого-то выводили под руки,
кто-то сам выходил, прикрывая глаз, «все» хором под-
вывало: «
Не сыпь мне соль на рану
Она еще болит...
Француженка заставила танцевать Кузю, потом
Циклопа, потом они танцевали втроем и с ее сумочкой,
которую нельзя было оставлять на кресле. «Спиздят,
ДУрочка!» — объяснил Циклоп как-то ласково, с пони-
манием относясь к тому, кто может спиздить. Как к
братьям по ремеслу.
Мэтры ходили по залу и объявляли, что «закрыва-
ем». Но еще не гасили свет, и оркестр продолжал «сы-
пать соль».
249
— Свалим, пока это стадо не поперло на выход. За-
давят ведь, бля... — Юрка протянул француженке
только что распечатанную бутыль шампанского,
держи, на свежем воздухе допьем.
Они допили шампанское в бокалах и пошли к выхо-
ду — француженка посередине — и как-то само собой
скопившийся уже у гардероба народ расступался. «Для
них — это скотский хутор, потому что им ничего не
стоит сюда войти. Здесь сила — они, а не мэтры и офи-
цианты. Вот если бы их не пускали — они бы уважа-
ли», — француженка стояла на ступеньках входа.
Кузя рядом — куря и пугая рукой.
— Слушай, скажи пожалуйста, мы втроем умес-
тимся под твоей плащ-палаткой. Если никуда не пус-
тят, будем спать на набережной. У тебя, наверняка,
была такая ностальгическая мечта... — Циклоп вынес
пальто француженки, — почему оно без петельки,
объясни все-таки, между нами, — он смеялся, поблес-
кивая одним слезящимся глазом. Он умел подавать
пальто.
— Потому что оно не очень легкое и если вешать за
петельку, воротник будет вытягиваться. Так что лучше
распределять вес на два плеча. Понятно?
— На этом примере можно защищать диссертацию
на тему устройства и различия западного и советского
общества... Идемте вперед... О, дай глоток! — Циклоп
протянул руку к бутылке и вместе с ней взял к себе
француженку.
Невский был без людей, почти без машин. Таким
же безлюдным француженка любила Париж. Возвра-
щаясь ночью из «Balalaika» пешком, идя мимо Notre
Dame, оборачиваясь на него, как на UFO, — Париж
казался больше, безграничней, и в то же время он был
роднее. Так и Невский — уходящий к невидимому
шпилю Адмиралтейства — он был родным и больно-
близким.
250
Адмиралтейство мокрое зовет
И талый снег по золоту стекает
А человек на улице живет
И в автомат монету опускает*
Через четверть часа они опять прыгали в автомоби-
ле по ямам черного города в поисках пьяного угла.
— О, давай задний ход. Вон, подворотня... — как
отличил он эту от проскакавших мимо черными дыра-
ми других, — ждите, сейчас придем, — после того,
как это было скомандовано Циклопом, никому и в го-
лову не могло прийти уезжать.
Француженка сидела в углу и курила.
— Товарищ шофер, что же здесь с дорогами творит-
ся?
— Да что- с ними — такие вот колдоебины-разъеби-
ны, простите. Денег все, говорят, нет. Да Ленинград
же — такой богатый город. На туристах сколько денег
зарабатывают, а куда девают... Основа дорог, подушка,
она в Ленинграде на болоте. Так что, сколько не переде-
лывай — а переделывают-то днем, застыть не дают! —
все на свои круги возвращается. На болото, то бишь.
У заднего стекла светил красный фонарь, экономив-
ший энергию аккумуляторов, сигнализирующий стоян-
ку. Он чуть освещал улицу, часть подворотни, где
скрылись Циклоп с Кузей. Вот они вышли оттуда —
медленно, спокойно — полные руки бутылок, красно-
ватые лица. Они все делали не суетясь, уверенно, будто
очень хорошо зная цель, а поэтому и как-то безразлич-
но относясь к ней.
Открывая дверь, Циклоп выпустил из рук бутылку,
и та разбилась тут же на асфальте. Он подобрал отко-
ловшееся горлышко. Подлое оружие — оно осталось с
серебристой пробкой-козырьком.
— Жадность фраера сгубила... Давай, отец, на Фон-
танку. Конечная точка... Мадам, вот сигареты —
* А. Пронина/ Кушей.
251
спрячь. А то все выкурим... А ты настоящая русская
женщина — декабристка! — умеешь хранить веру и
сигареты, наверняка...
Француженка выдала по сигарете из распечатанной
уже пачки, и все закурили, согласно примирившись.
* * *
Все самое лучшее в городах — из прошлого. И ар-
хитектура, и воспоминания.
В полночь с половиной радиопередачи заканчивают-
ся. Не слышно радио через решетку вентиляции под
потолком из квартиры сверху, не слышно радио из
окна квартиры рядом. В каждой квартире есть розетка
всесоюзного радио. Я — выключаю.
Ахматова, Пастернак, Ахматова, Мандельштам, Ах-
матова, Ахматова... «Нам важно, какую мы культуру
привносим в искусство страны... 6 тысяч посылок по-
хищается в год в нашей стране...»
Я могу о ней писать — она больше не смотрит в мои
бумаги, как в детстве... Они даже не прочли ни моих
рассказов, ни стихов! Им стыдно, что мой герой в рома-
не — я. А кто для них герой? «Есть вещи, о которых
писать нельзя», — брат. А делать — можно?
«Что нового хотел бы ты видеть в своей школе? —
Да я ее вообще видеть не хочу!»
Мы вошли в ее «гнездышко» — откуда у нее эти ме-
щанские названия?! — и она тут же в коридоре, при
нас, стала снимать свои колготки. «Вы мои дети!» А я.
значит, могу быть совсем чужой. Потому что близким
ведь — прощают, какие-то скидки им делают, еще что-
то. Близкие ведь — не считаются. Я, мол, ненавижу
народ, но мои близкие к нему не относятся. Так, дв-
Они не народом оказались, а...
«97 тысяч многоквартирных домов РСФСР без теле-
фонов... Что главное для нас в песне? — Прощение,
милосердие, доброта».
252
V нее хранятся вещи, присланные мною из Америки
еще в 79-ом году. Мешок колготок перештопанных.
Выкинуть!!! Я привезла много. Жалко.. Поэтому в ма-
газинах нет сахара — на кухне в шкафчике двухкилог-
раммовые пакеты. Пачки кофе, чая. И у родственни-
ков, и у их родственников, и у соседей, и у знакомых.
Крупы, крупы... Тысяча и одна кастрюлька!
«Чтобы покрасить на великий день Пасхи яйца —
приберегите луковую шелуху... Михаил Сергеевич и
другие официальные лица...»
Тапочки — это первое, что вам предлагают при вхо-
де в квартиру. То есть, у дверей. Чтобы войти — надо
надеть тапочки. Как кошке сказать — сними лапы,
киса. Или военному — сапоги.
«В 16 часов состоится встреча с ведущим передачи
ленинградского телевидения «600 секунд» — Алексан-
дром Невзоровым... Вот я лично считаю, это мое лич-
ное мнение — гуманизм, главное...»
Не какое все маленькое, — а как я выросла!
«Всемирно известный советский художник Зверев...
В шахтах страны...»
На самом деле это важно и ценно или приобрело
ценность только потому, что мы об этом вспоминаем
через тринадцать лет?.. Это для них моя жизнь
extraordinaire! Как все, что я делаю, сделав, становится
обычным!
«Великий скульптор Сидур... Дореволюционная
Франция — цитадель абсолютизма...»
Она продала старинное бабушкино зеркало, чтобы
приобрести современные удобства.
Я вечно одинока, как меланхолик, развлекающий и
Радующий других. Я — выродок талантливый.
У Константина Леонтьева — как бы ему не понра-
вилась сегодняшняя Россия! — «и то, что было милой
простотой и непосредственностью в прежнем добром
Саше, стало гадкой и подлой глупостью в изношенном
253
и необразованном холостяке» — о брате... Ужас, куда
все делось в моем брате?.. Мне не пригодилось! Не при-
годилось вычисление квадратного корня, Сергей! И я
об этом знала тогда...
* * *
Они вошли в черную подворотню с набережной Фон-
танки. Когда смолкли звуки отъезжающей машины,
черноту осветил красный свет фонаря из такси. Кузя
распахнул куртку — на груди у него висел фонарь.
«Прометей, бля!» — крикнул Циклоп. Француженка
заплетала ногами рядом — она и не заметила, когда
Юрка успел стащить фонарик.
— А куда мы идем? Уже глухая ночь... — она про-
кружила солнце-клешем по придавленному будто дво-
ру: окна нижних этажей сливались с асфальтом.
В двух горел свет.
— А у них не глухо. Даже будить не надо. Прилич-
ные гости! — Циклоп уже входил в парадное, тоже
будто придавленное, вдавленное большим пальцем в
стену.
Француженка споткнулась на ступеньках, ведущих
вниз, и Юрка придержал ее. Они оказались очень близ-
ко друг к другу, и только красный фонарь между ними
осветил их лица снизу, делая страшными. Циклоп уже
стучал в двери квартиры условным спортивным сигна-
лом. Они все стояли.
— Я все понял и предупреждаю, что кровать здесь
одна.
Юрка стал снимать фонарь с шеи, тот выпал из его
рук, занятых бутылками, и разбился на каменном
полу, рядом со съеденными наполовину, как зубы пья-
ниц, ступеньками лестницы.
Двери открыла грузинка. В халате, но не сонная-
— Ой, Коля... проходи, — сказала она без акцента-
— Здорово! Славкин дома? — Циклоп уже входил-
254
Они прошли коридор с закрытой дверью и шкафом — в
зеркале блеснули бутылки и белые зубы француженки.
Циклоп распахнул дверь комнаты.
— А вас кто сюда звал? — это было сказано парнем
с короткими волосами. Сидел он на табуретке перед та-
буреткой же, служившей столом. Он держал в руке
рюмку так, будто только что собирался выпить, а его
перебили. Он не успел выпить. Француженка обнару-
жила себя оттиснутой в угол, с бутылками в руках.
Короткостриженный уже летел с табуретки на пол и
лежал на полу, воя и держась за ухо-щеку. Юрка вы
пивал из его рюмки.
— Разве так встречают гостей? Тем более, что
сам — гость. Эх, учишь вас, учишь... Выпей водя-
ры, — Циклоп ставил бутылки на табуретку-стол. Ко-
роткостриженный все лежал.
— А ты что стоишь там? Заходи, снимай свое паль
то. Будь как дома. Это все равно ничей дом. Квартира
списана, — Циклоп взял из рук француженки бутыл-
ки, сунутые ей Кузей, и раскрыл дверцы шкафа, пове
сил пальто на одинокую, стукающуюся о стены вешал-
ку — единственный гардероб с вешалкой в городе!
Помимо шкафа в комнате стоял топчан и раскла-
душка. На ней полулежал парень с рюмкой в руке.
— Коля, ну что, уже подрались?! — вошедший в
комнату и был Славкин. От Славы. Его физиономия
была немного детской — от припухшести.
— Ты что, я уже давно ни с кем не дерусь. Я же
убиваю, — Циклоп мигнул француженке, потом, сце-
пив на ее пояснице руки замком, перенес на топчан. —
Принцесса на горошине, что будешь.пить? Э, Славкин,
Давай посуду. И запить.
Грузинка в халате стояла, прислонившись к косяку,
придерживая рукой щеку, глядя на лежащего на полу.
Юрка сидел на его табурете и тихо переговаривался с
ним, держа в руке рюмку. Раскладушечный тоже сел
255
и, часто моргая, потряхивая головой, вглядывался в
пришедших.
— А что, он уже и вам команды начал отдавать?
Коля, уже два часа командует, заебал... Это кто такая
модная? — нашептывал Славкин, ставя принесенные
стаканы на табуретку.
Грузинка вволокла в комнату стул. Рядом на пол
поставила трехлитровую банку с разведенным в воде
вареньем и тоже стала жаловаться Циклопу.
— Да, Коля, наведи порядок. И этому дай, как по-
ложено, — кивнула она на Славкина. Она мелкими
взглядами оглядывала франпуженку, воруя павлинов,
коленки, красную юбку...
— Циклоп, ты, что ли? — раздался голос раскла-
душечного.
— Проснулся, — Славкин закачал головой, — тут
человека уже полуубили, а он лежит. Горшок, ты и I
есть Горшок... А где столько бухалова набрали?.. Хва-
тило рук.
— Коля, идем завтра в баню! — крикнул раскладу-
шечный.
— Да, заодно и помоемся! — захрипел Циклоп.
Француженка не поняла шутки.
— Эх, ты! Забыла ты Родину — в бане пьют!.. Она
тринадцать лет не была на Родине. Из Парижа приеха-
ла.
— Ну, с приездом! — Славкин поднял рюмку и
улыбался детским лицом, — а что, во Франции такого
нет? Экзотично, наверное?
— Почему эта квартира списана? — француженка
пила шампанское и глазами измеряла комнату — в
ней было метров шесть в длину и четыре в ширину.
Юрка тем временем снял свою кожаную куртку, и
грузинка перенесла свои воровские взгляды на него-
Рубашка на нем была с короткими рукавами, и ткань
256
жгутами обтягивала надутые бицепсы. Славкин пока-
чивал головой: «Во, зыркает! А?о
— Здесь санитарной нормы нет. А этот козел, на-
чальник ЖЭКа (представляешь, что это за ЖЭК, если
он там начальник) учиняет свои порядки. Здесь вообще
никто не имеет права жить! Так он еще соседа вселил!
Музыкант, еби его... Кто он — армянин или азербайд-
жанец? Вы с ним не убиваете друг друга? — Циклоп
усмехнулся грузинке.
| — Да это вы, русские, скорее друг друга убьете. Го-
родские жители, а как себя ведут? А что вы от них хо-
тите? Какие-то там в горах... Юра, твоя рука-то дей-
ствует? Ты его какой — уже раненой или нет?
Юрка вздрогнул мягкими губами и поднял свой ста-
кан: «Поехали». Все, кроме короткостриженного, вы-
пили, запивая из трехлитровой банки. Тот уже сидел,
уперевшись спиной в стену, подняв колени и положив
на них лицо, запрятанное в руке. Время от времени он
поднимал его, и тогда видно было, что он плакал. На
щеках остались полоски от ручейков слез. Никто не об-
ращал на него внимания — его было вроде жалко, а
вроде и нет. И вообще непонятно было — что он тут
делает. Ушел бы. А то как-то неловко. За него.
t — Коля, тебя еще не прописали? — Горшок был
похож на нехитрого лиса.
— Ни хуя! Вроде закон должен выйти об отмене
прописки. Когда, это уже второй вопрос... Я не могу
третью неделю до дома — к матери — добраться, пере-
одеться. Звоню, говорит, менты каждый день прихо-
дят. Пидеры. А человек должен в грязном ходить.
Я, правда, прикупил себе носки адидасовские и труси-
ки. Рубашку мне кухарки в «Балтике» выстирали. Хо-
рошо, что фирменная — гладить не надо.
Все опять выпили по команде «поехали», отданной
теперь Горшком.
к — Может, вам закусить чего-нибудь... Слава, хозя
257
ин! Что ты как оболтус — уселся рядом с ней и си-
дит! — грузинка зло смотрела на француженку.
Славкин сидел рядом с ней, на топчане. Циклон
тоже.
— Ирка, ты видишь — Франция! А ты — в хала-
те. В тапочках. Да еще кусаешься... Она меня кусила
сука! Смотрите, — Славкин задрал рукав свитера и по-
казал руку. Почти как кисть Юрки, переливалась она
злой радугой.
— А ты мне что сделал?.. — грузинка хотела ска-
зать еще что-то, но Славкин махнул на нее рукой,
крикнув: «Молчи ты!»
— Все, с первого мая эта лафа закрывается. Всех
отсюда выгоню. Вещи выкидываю, если никто не ку-
пит. Квартиру на ключ и ключи в ЖЭК. Только не это-
му, — Славкин кивнул на короткостриженного, — а
есть там старушка, начальника бывшего зам. Вот ей.
И никто не будет здесь жить. И ты, грузинка, не бу-
дешь! Все!.. У нее ребенок еще есть восьми лет. Чему
он здесь учится, а? Твой ребенок... Чему ты его учишь?
— Коля, ты сколько в последний раз сидел? —
тихо спросила француженка.
Циклоп хитро сверкнул глазом. Он не говорил, что
до этого уже тоже сидел. То есть, она сама вычислила,
что не первый, раз речь зашла о прописке.
— Немного. Треху. Справедливо. Ребята сидели со
мной — вот у них номер был... Ти — красний рубаш-
ка — пять лет. Ти — зелений пинжак — семь лет.
Ти — клечатий штани — восемь лет...
— Что это, тоже анекдот?
— То-то и оно, что нет. Судья — узбек. И приговор
выдали на узбекском языке. Все борются за независи-
мость!
Короткостриженный встал, придерживаясь за сте-
ну. Кузя даже поддержал его, спросил: «Дойдешь?»
и тот, кивнув припухшим от слез и удара лицом, по-
258
шел к дверям. На него было жалко смотреть и каза-
лось, что он очень долго уходит. Он обернулся у двери:
Я пошел. Извини, Коль. Пока». И вышел. Никто не
пошел за ним.
— А ты, Славкин, я тебе уже говорил, ты с ним
подзалетишь. Он тебя же и заложит. Приходит, пьет, а
потом — заложит, — Циклоп размял пальцы рук и
разлил водку по стаканам.
— Коля, я ему об этом же говорю. А он, как баба,
хуже. Не может его никогда выставить. Что ты ему,
должен? Это он должен! Вселил соседа беззаконно...
L — Молчи, грузинка! Ты сама, что здесь делаешь?
Прицепилась на мою голову! Как они мне надоели,
Коля! Если б ты знал... Выпьем. Горшок, садись сюда
ближе. Юрка... — Славкин утер лицо от воображае-
мых слез. — У-у-у, сволочь кусачая, — замахнулся он
на грузинку.
У Славкина, как и у Циклопа, как у Кузи и у Горш-
ка и, видимо, у короткостриженного, были опалены
брови. Они прикуривали от газовых колонок в ванной,
когда не было спичек. А их не было ночью или в чуть
дребезжащее утро. У интеллигенции тоже бывали опа-
лены — сидя на кухнях и беседуя о «белоснежных
одеждах демократии», они прикуривали из-под чайни-
ков на никогда не выключаемом огне. Какое время-
препровождение было более оправданным? И тем и
Другим не хватало спичек.
► — Слава, проводи меня в ванную руки помыть, —
Славкин посмотрел на свои грязные руки. Горшок
тоже — под ногтями была грязь.
— Конечно, там, тем более, такой кипяток ударя-
ет.^ А ты не зыркай, у-у-у, грузинка, — Славкин зал-
пом выпил и повел француженку в коридор.
«Вот тут, знаешь, многие ошпариваются», — он од-
ной крутил кран, другую положил на поясницу фран-
цуженки. Ей было все равно. Вода, действительно,
259
стрельнула, как гейзер, кипятком, забурлила и мед.
ленно перешла на нормальную температуру. «Тут вот
полотенце, — Славкин посмотрел на себя в зеркало
висевшее на стене. Опять утер лицо от невыплаканных
слез. — Эх, жизнь, бля, куда я попал...» Дверь дерну-
ли снаружи, и Славкин отодвинул задвижку.
— Что ты прибежала, грузинка? Что ты дергаешь-
ся? Уже, уже трахнулись, видишь! Вот неугомонная...
Ты видела такое, у вас во Франции есть такое?.. —
Славкин теперь размазывал будто слезы по лицу.
— Зачем ты запер дверь?
— Дура, они распахиваются потому что! Дура! Тьфу
на тебя!
Француженка вытирала руки и сама теперь глядела
в зеркало. Оно было старое, краска с обратной стороны
стерлась кое-где, и на лице были зеленые пятна — сте-
на. Вообще, зеркало было темное, и лицо казалось луч-
ше, чем на самом деле. Она распустила волосы, приче-
салась расческой, взятой с полки, — расческа, как сту-
пени на лестнице, была наполовину съедена — опять
затянула волосы в хвост. Высоко и чуть на бок. Волосы
из челки выскользнули, упав на лоб, задев зеленые рес-
ницы, — все это под черный взгляд грузинки, поправ-
ляющей свои кудрявые волосы.
— Ира, что вы злая?
— Поживи с таким, как Славкин, будешь злой.
Славкин уже ушел. Они тоже вышли. То есть фран-
цуженка вышла из ванной, и грузинка, потушив за ней
свет, закрыла дверь снаружи — та, действительно,
распахивалась.
— По-моему, он не очень настаивает. Это тебе надо.
Нет?
Из-за двери раздался детский голос: «Мама!» — й
грузинка ничего не ответила, а только «зыркнула»*
как говорил Славкин, на француженку и вошла в ком-
нату. Француженка пошла дальше по коридору, мим®
260
шкафа с зеркалом, о которое звякнуло кольцо на ее
руке, мимо двери в комнату соседа-музыканта, в ком-
нату к ним.
Теперь на раскладушке лежал Кузя. Француженка
встала у его головы, к стене. Кузя смотрел вверх. Он не
мог подурачиться и задрать подол ее юбки — юбка
была узкая, обтягивающая. Француженка пошла по
комнате к окнам, занавешенным простынями на прово-
лочках, меряя комнату шагами — в ней получалось
восемь метров из-за зауженных юбкой шагов.
— Мужики, почему вы пьете? Как это в детстве
спрашивали; какая у тебя мечта, мальчик, цель? —
Она отодвинула простыню, заглядывая на двор, и за-
дернула тут же, увидев на асфальте свою тень.
— Какая, на хуй, цель? Бабы постоянной нет, се-
мьи нет. Все цели достигнуты, идет погружение, углуб-
ление... — Циклоп откинулся на подушку, сложив
руки на груди.
— Эх ты, покойничек! — усмехнулась францужен-
ка зло и обиженно: сейчас с ним была она, а ей хоте-
лось быть постоянной, вечной для того, с кем она
была. — Зачем вам бабы? Вы сами по себе не челове-
ки? Кем ты хочешь стать, Коля? Тебя так в детстве не
спрашивали?
I— Хули тут становиться? — Горшок выпил свою
водку и поднял руку, как в школе. — Он уже был! Вот
он чемпион, и еще раз чемпион, и еще раз. И этот, вон,
тоже! — он показал рукой на Юрку. — Чемпион на
чемпионе! Целая комната чемпионов! Они — медали, а
им под жопу! Что им это чемпионство? Он украдет
больше, чем начемпионит, правильно я говорю...
— А у Славы есть баба. Он может сказать, что из-за
нее пьет. Замкнутый круг, — француженка протянула
свой пустой стакан Славкину.
Какая баба? Я ее не выбирал... — Славкин лил
в стакан француженки вино — сухое. — Все вообще
261
катится под гору. Ты видела этот город, этих людей..
А? Не прав я, Горшок?
— Странная ситуация получается. На улице одно, а
по телеку другое. — Горшок бесхитростно сморщил
лицо в лисье.
— По Макиавелли, так только вооруженный профет
побеждает. А у нас даже менты без оружия. Вооружен-
ное восстание даже не устроишь — у кого оружие
красть? — никто не отреагировал на знания Циклопа о
макиавеллиевском Принце. Кроме лампочки на проводе
под потолком. Лампочка зашипела, мигнула несколько
раз и взорвалась, рассыпая осколки на Горшка.
— Телепатия. Даже подумать нельзя — сразу уби-
вает, — смеялся с раскладушки Кузя.
В комнате все осталось по-прежнему — никто не об-
ращал внимания на отсутствие света. Горшок только
отряхивался от осколков, тихо поругиваясь.
— Свечи есть у тебя, Славкин?.. Тащи свечи, —
Циклоп дернул француженку за руку и повалил на
топчан рядом, — создай нам романтическую обстанов-
ку. А то мы все пьем, пьем, а про любовь забыли.
Славкин вышел, оставив дверь в коридор откры-
той — света там тоже не было. Юрка, покачиваясь,
пошел за ним. Горшок тут же занял раскладушку и че-
рез несколько секунд уже спал. Француженка молча
лежала на топчане рядом с Циклопом и пила вино.
Славкин налил на блюдце воск и, укрепив свечу,
вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Было слыш-
но, как дышит Горшок, — Сережка на самом деле. Как
простудившийся ребенок — часто и тонко.
Француженка закрыла глаза и представила, что она
американка из Техасского университета, из славик Де'
партмент, как она просит его — ее первого русского
говорить ей русские ругательства и как, вернувшись к
Астен, нашептывает их же советскому писателю, при*
глашенному с лекциями, и удивляется, что тот не к<Ш'
262
дает, а морщится, как от зубной боли из-за ее акцен-
та... Или она — французская писательница Лакамп,
говорящая ему — русскому — «шери, надень куколку
любви»*, и тогда он морщится, как от зубной боли..,
«Но я русская, и он наказывает меня, ебя! Это Отече-
ство меня ебет! Моя Русская Родина!» В стену стука-
лась коленка француженки и локоть Циклопа. И прос-
нувшийся сосед стал стучать им. И так они стукались,
бились о стену долго-долго. И колено француженки
стало цвета зловещей радуги.
* * *
Синявский по советскому теле. Грустный. Синяв-
ский не знает, что во Франции тоже нужно зафиксиро-
ванное место жительства — прописка, quoi?! Без
domicile fixe — нельзя устроиться на работу. Без рабо-
ты — нельзя снять квартиру. То есть иметь domicile.
Без него так же нельзя открыть банковский счет.
Нельзя голосовать. Нельзя быть — потому что надо
быть прикованным к чему-то. К domicile! Надо быть
беспомощным кретином, чтобы не иметь прописки —
domicile fixe.
Ужасный Коржавин и здесь читает стихи два часа
без остановки?
Вилли Токарев по центральному телевидению дает
интервью! Кумир водителей такси в Бруклине... За что
наши деды кровь проливали?! Оказывается, один из
моих дедушек помер на Беломорканале, сосланный
туда после того, как его подобрали пьяным с тротуара!
Так что к очереди политзэков надо пририсовать еще и
пьяных — не один же он такой там был!
Шемякин — в Москве! «О, рассмейтесь, смехачи! /
Of засмейтесь, смехачи!»** Что, интересно, советский
человек представляет, когда ему говорят — ...выстав-
—
*Презерватив
^'Хлебников.
263
ляется у Сорокко?.. Он прибавляет «ко» и получается
такое барокко и рококо... Во, Серега Сорокин дал, а?!*
Грустно пахнет на кухне квартирой отдельной. Из дет.
ства запах. В коммунальных — много запахов, а в от-
дельной, у тети, всегда пахло хозяйственным мылом.
В отдельной, на кухне, все убрано по шкафчикам и
только кусок хозяйственного мыла открыто лежит.
И пятый раз за день менялось небо... Это кто-то ска-
зал или я сейчас увидела? Теперь — радуга стоит. Что-
бы немного понять футбол, надо понаблюдать за игрой
маленьких мальчишек из окна седьмого этажа. Прими-
тивные их забеги все четко объясняют. Земляное поле
футбольное... Собака им мешала — бегала за мячом.
Громадная овчарка. Если кто против перестройки, он
вроде этой овчарки. Мешает игре.
«Белоснежные одежды демократии» — это не шут-
ка! Они серьезно! Запад их доконал. И вот они надева-
ют белый саван, потому что там уже все гниет. А они
только надевают... «Запасайтеся гробами...» — вот и
Зощенко кстати будет.
Когда-то, живя в Лос-Хамовске**, я мечтала о боль-
шом корабле, чтобы уйти от берегов презренных и дол-
го-долго не возвращаться. «А со мной — мои дру-
га!»*** Но список их все больше похож на пантеон.
Мое звездное поколение — что с тобой будет? Мы
опоздали к шестидесятым, и мы уже не дети, чтобы ув-
лечься игрой в компьютеры.
А люди оттепели — все наверху. И прибывают,
прибывают из-за границы. Вознесенский обнимает Вой-
новича... Или кого он там обнимает?.. Обнимает ведь
кого-то, как всегда.
"Что повергает меня в грусть, это невозможность советских
люден оценить возвращающихся», приезжающих «взглянуть»-
понять «кто есть кто» — до сих пор достаточно показать иностран-
ную обертку, чтобы советский человек млел.
**Лос-Анджелес.
***Хлебников.
264
Михаил Сергеевич и другие официальные лица?
Дайте кусочек земли, вместо того корабля, я позову на
него... кого? кого? кого?
Я не иду к поэту Кривулину знакомиться с поэтом
Еленой Шварц. Она сидит на столе под зонтом и пьет
портвейн, рассказывал поэт Бурихин. Я сижу на кухне
на Гражданке и смотрю в окно, в которое не видно окон
дома напротив — где кто-нибудь в трусах ходил бы у
послеобеденного стола, размахивая руками, рассказы-
вая что-то кому-то. Тех, кому рассказывает, не видеть
бы. Городской житель, так рвущийся взглядом на при-
роду, к пространству, — теряется на природе и в про-
странстве. Взгляд не во что упереть! Чтобы связь была,
точки соприкосновения, общность. Что общего у меня с
Родиной? Прошлое. Хлебников бы плакал, как ребе-
нок, сегодня.
* * *
— Дзюдо — это ветка под снегом... Вот она гнется,
гнется, — кисть Циклопа все больше изгибалась, — и
потом вдруг неожиданно, бамс! Вылетает, стреляет
вверх...
Было раннее утро — алкоголики всего мира просы-
пались рано. Француженка лежала на плече Циклопа и
смотрела*на его изогнутую руку над собой. Огромность
ее смягчалась пластичностью, изгибом кисти.
I — Ну что, парижанка, страстная женщина...
А этот прямо в ботинках спит... — он перевалился на
бок и накрыл собой француженку, упираясь на лок-
ти, — ты мне всю спину изодрала своими оградными
ногтями, — он не сказал «кладбищенски-оградными»,
но это было понятно: ногти француженки были покры-
ты серебряной эмалью, как ограды могил, колено Цик-
лопа уже протиснулось между вспотевшими под ват-
ным одеялом ляжками француженки, и ей видны были
за его плечом большие и грязные пятки Циклопа, тор-
265
чащие в воздухе, далеко за пределами топчана, — Но
сейчас придет Славкин, — Циклоп перевалился обрат-
но на бок.
Дверь действительно открылась, и в комнату вбе-
жал Славкин. В джинсах, с голой грудью, опухший не
только лицом, но и телом будто.
— Вы, чокнутые, вы должны молиться на меня! Мы
же чуть не сгорели! Вы что — не соображаете еще? —
он наклонился у стены, где сидел вчера короткостри-
женный, и поднял с пола рубашку Циклопа. Она была
наполовину сгоревшей.
— Что это за хуйня? Кто спалил мою рубаху? —
Циклоп приподнялся на локтях.
Француженка захохотала и закрыла лицо руками.
Ужасаясь и в то же время воспринимая как должное.
Будто только такая концовка могла заставить ее уйти.
Горшок заворочался на раскладушке, одна из пружин
лязгнула и сломалась. Он открыл глаза.
— Да ты же сам и спалил, да! Ты её содрал с
себя — в порыве страсти, наверное, а? — и бросил че-
рез табурет. Здесь же свеча стояла... вот, валяется.
Я вам романтику устроил, а вы — пожар! Вы так ора-
ли, что я решил вам сказать: «потише» и пришел. Сла-
ва богу, рубаха уже горела. Но вы стукались об стену,
как на войне бились! — Славкин бросил рубаху на пол-
— Я ни хера не помню о пожаре. Обо всем дру-
гом — помню, — Циклоп взглянул на француженку,
все еще закрывающую лицо, — что, стыдно! Смотри,
пусть будет страшно... Во, наелись! А ты, Горшок, во-
обще через секунду захрапел...
Во дворе был слышен грузовик — он пыхтел и та-
рахтел как керосиновый моторчик, разворачиваясь и
пристраиваясь куда-то.
— О, молоко в детский сад привезли! Где банка?
Славкин в секунду слетал сполоснуть от варенья трех-
266
литровую банку и, вбежав обратно, натягивая на голую
грудь свитер, стал открывать окно.
— Куда ты?! — завопила француженка, забыв, что
они на первом этаже.
В комнату влетел воздух улицы — чуть мокрый то
ли от близости Фонтанки, то ли от прошедшего дождя.
— Э, дайте треху. Шоферу. Иначе не даст. Отберем
у деток молочко.
Горшок дал ему три рубля, и Славкин, встав на по-
доконник, вылез во двор. Сережка-Горшок разглажи-
вал ладонями одежду. Закинув руку, он взглянул на
часы, приставил к уху, еще раз проверил.
— Восемь утра! Ну да, поэтому и молоко — к при-
ходу деток. А Кузя ушел что ли?
— Кузя ебет грузинку, — хрипнул Циклоп.
— Неправда! — неожиданно для самой себя крик-
нула француженка.
— Что неправда? Он там прекрасно расположил-
ся... — Циклоп понюхал оставшуюся в стакане жид-
кость и выпил, — тьфу, бля, я думал вино... водяра.
— Серега, отвернись. Я встану, — француженка
была голая под одеялом.
Она не помнила, как разделась — одежда ее была
брошена^а стул. Она помнила, что думала о Родине, и
что ебались они так, будто доказывая друг другу, чья
это Родина и какая. Горшок отвернулся, и она вылезла
из-под одеяла, скакнула к окну, Циклоп хрипнул: «Во,
Освенцим! Бедная ты моя! Душечка-подушечка... Ты
злюка!» Сдернув простыню с окна, она обмоталась ею,
как сари. За окном все равно ничего было не видно —
наполовину оно было заклеено пожелтевшей, как сло-
новая кость, бумагой, остальная часть была в грязи и
паутине.
— Воротайся, Горшок. С нами индийская женщи-
на, — Циклоп рылся пальцем в глубокой тарелке, слу-
жившей пепельницей, ища хабарик.
267
— Зачем, Коля? У меня есть пачка сигарет. С ве-
чера, — француженка нашла свою сумку в шкафу, а
рядом, в пространстве между шкафом и стеной стояла
наполовину выпитая бутылка вина. Она ничего не ска-
зала. Протянула Циклопу пачку сигарет и пошла в туа-
лет.
Присутствие постоянной женщины в квартире отра-
жалось на состоянии туалета — здесь хоть и бегали та-
раканы, но не было той рыжести рубинштейнской
квартиры. Француженка долго отплевывалась и скоб-
лила коричневый почему-то язык в ванной Вид у нее
был угнетающий, но не было еще той опухоли в лице,
которая появляется, когда перестаешь пить.
Она тихо открыла дверь в комнату Славкина. Здесь
было темно, и в углу на кровати спала Ира. Рядом с
ней чернелась маленькая головка. «Это не Кузя», —
подумала француженка. Головка пошевелилась, пока-
зала лицо и открыла большие черные глаза. Это, навер-
ное, и был мальчик лет восьми. Сын грузинки. Фран-
цуженка помахала ему рукой и, закрывая дверь, увиде-
ла у другой стены еще кровать, на которой и спал
Кузя. Зловещая радуга сияла на руке, положенной по-
верх одеяла. Француженка подошла и села на край.
Кузя, не открывая глаз, взял ее за шею и наклонил к
себе: «Ложись». От него пахло теплом, сном, в комнате
было темно, француженке хотелось лечь — «тш.
тщ...» — она стала выворачиваться. Кузя все держал
ее за шею, и ее губы касались мочки его уха, потом он
повернул лицо к ней: «Ляг тихо», — и он взял ее рукУ
и потянул под одеяло, где было жарко-прежарко. Она
встала и вышла из комнаты, обернувшись, закрывая
дверь, увидев опять большие глаза мальчика. В комна-
те уже пили молоко прямо из банки.
— Ты чувствуешь, что воды до хрена, а Коль?
Славкин лохматил свои волосы, почесывая голову.
— Конечно, разбавленное, — Циклоп пил, не оста-
265
навливаясь, и когда опустил голову, молока было мень-
ше половины. — Хочешь? — он протянул банку фран-
цуженке, и оба глаза у него слезились.
— Я бы пива выпила, — грустно сказала францу-
женка, сев на топчан и покачивая ногой в туфле.
— А мы пойдем сейчас. Это обязательно. Я тут
знаю, рядом. Славкин, сгоняем? — Циклоп уже натя-
гивал на себя зеленый свитер.
«И водки», — сказал Горшок с раскладушки. Слав-
кин снова хотел сполоснуть банку. Француженка иско-
са поглядывала в простенок — бутылка с вином не
была видна. Она залезла под одеяло, сбросив туфельки
и оставшись в простыне. «И сигарет, если есть», —
сказала она, глядя на сгорбившуюся спину Цикло-
па, — тот пыхтел, надевая кожаные кеды.
* * *
Как только они вылезли из окна во двор, и чуть
смолкли их приглушенные, придавленные, как двор,
голоса, француженка скакнула с топчана к шкафу и
вытащила бутылку с вином.
— Сережа, хочешь? — она уже наливала вино в
стакан.
— А это откуда? Ты припрятала? Ну, ты даешь...
Правильно, что этих спровадила. Тут мало на всех...
Ох, как хорошо-то0«. — он уже отпил половину из ста-
кана и лежал, моргая..
Француженка тоже легла — стакан в руке на гру-
ди, сигарета между подкрашенных губ. Они помолча-
ли, и потом француженке ужасно захотелось узнать, о
чем же думает этот бесхитростный лис Горшок, Сережа
Галкин.
— Я думал, как ходил в детстве за грибами... У нас
Дом был в хорошем месте. Уж там лес какой, а гри-
бов... Огромные. Я в шесть утра вставал, брал ведро с
собой и хуякал... бежал в лес. Сейчас там невозможно.
269
Полигон устроили. Какой-то хуйни настроили. Какие
уж теперь грибы... А я там спал, в лесу. Устану и усну
прямо мордой в чернику. Проснешься, рот откроешь и
черничины хаваешь, не вставая.
— А где это?
— Смешное такое название. Мартышкино.
— Неправда! Я в детстве тоже в Мартышкино от-
дыхала с бабушкой. Ты в какие годы?
Горшок приподнялся, француженка тоже уже сиде-
ла. Они улыбались.
— Я там с шестидесятого до, наверное, года шесть-
десят пятого. Мне лет десять-двенадцать было. Я с пя-
тидесятого года.
— А я с пятьдесят восьмого и была там совсем ма-
ленькой. Как странно... Там дядечка мне клубничку
приносил. Он окошко утром раскрывал и будил меня, а
я ему: «Клюбнитька» — и он ставил на подоконник
корзинку с клубникой. Как давно это было...
— Да, но зато почти не изменилось. Теперь ты ут-
ром говоришь — пиво. И тебе сейчас принесут. А?
Она подумала, что нет — тогда это само собой про-
исходило и дядечка угадывал ее желание, а сейчас она
была постановщиком спектакля. В комнату заглянула
головка мальчика. Он смотрел на француженку.
— Мальчик, иди сюда. Почему ты не в школе? Как
тебя зовут?
Он вошел и встал у стены. Над головой его в стене
торчали какие-то проводки, и на гвоздике висели на-
ушники. Не вокмэновские, а старые, будто от военной
рации.
— Закрыта школа. Мама спит. Я Рубен.
— Рубен, а эта девушка из Франции. Из Парижа-
Видал?
Рубен видел — смотрел во все глаза. Может, он и яе
знал, где это — Франция, но уже знал, что что-то нео-
бычное. Француженка подумала, что через много лет
270
оН будет вспоминать свое детство и расскажет: «Жил я
с матерью у одного алкоголика, и там однажды была
француженка. В простыню замотанная...» Вот как она
сейчас Мартышкино вспоминала. Только она — с не-
жностью, а Рубен как будет? Со злобой на мать, на ал-
каша Славкина, у которого жил, на француженку, на
мир?-- Или с восторгом? «Ну, ребята, у меня детство
было! Чувак не просыхал, материн хахаль, ходили к
нему... кто только не ходил, даже француженка однаж-
ды была, в простыню замотанная...»
Француженка хотела встать, но увидела только
одну туфлю на полу у топчана.
— Рубен, посмотри, моей туфли нет?
Мальчик присел на корточки, посмотрел под топчан
и покачал головой. «И еще у нее одна туфля только
была, — добавит он к рассказу о детстве, — ноги вро-
де две было, а туфля — одна!» Рубена позвала из кори-
дора Ира, и он убежал. Француженка подумала, что та
не легла в кровать к Кузе, и налила себе вина.
Окно открылось, и в комнату влезли Славкин с
Циклопом.
— Яс тобой больше не хожу. Он бежит, а не идет.
Печенки-селезенки заболели аж... К тебе торопил-
ся, — подмигнул Славкин француженке. — Вы! Вини-
ще где взяли? — он вытаращил глаза, держа бутылку
за самое горлышко.
Циклоп достал из нейлоновой красной сумочки бу-
тылку водки, вина и... туфлю француженки.
— Боже мой, а я искала...
1 — Вот поэтому я и забрал. Чтобы не нашла и не
Ушла. Какой ход, а? Смекалка! А они говорят, что у
нас инициативы нет... — в другой сетке была трехлит-
Ровая банка с пивом. Француженка тянула обе руки.
4- Алкоголик! Ты же вино пьешь!
* — Мне надо пиво. Это как лекарство успокоитель-
ное. Чтобы не дрожать, — она затрясла руками, и
271
Циклоп дал ей банку, придерживая ее, пока францу.
женка пила.
— Как соску младенцу держу! Озвереть можно...
Пиво, как и молоко, было разбавлено. Горшок по-
шел в ванную, и Славкин побежал за ним, закричав
что там кипяток.
— Коля, ты целоваться не любишь?
Циклоп улыбнулся, и француженка заметила, что
улыбается он не разжимая губ.
— Я очень люблю целоваться, но не могу. Зубы вы-
били.
— Как? Где?
— Где... — Циклоп все улыбался. Усы у него были,
видимо, тоже для того, чтобы прикрывать рот.
— В тюрьме...
— И глаз?
— Не-а, глаз давно, во время соревнований еще. Об
скамейку пизданули. Вместо того, чтобы бой остано-
вить, сказали: «Давай, Коля, бейся до последнего!» Ну
я и бился, мудак, пока сознание не потерял. Хрусталик
оказался поврежденным... Судья кретин был, врач —
переводился в Москву... а я остался без глаза. Сейчас,
говорят, такое можно легко исправить.
— Да, у вашего знаменитого помещика Федорова...
А в тюрьме как? Расскажи-и. Есть карцеры, или как
их называют?
Бабы, о которых Циклон сожалел, что нет, никогда
не спрашивали о тюрьме. Бабы спрашивали деньги.
Требовали деньги. «Ах ты, дикая собака, Колли, давай
своей душечке деньги! Где деньги, Ники?» А про тюрь-
му — нет, не спрашивали. Они с Циклопом любили
выходить — с ним везде пускали, его все боялись. Он
никогда не ругался — вида его было достаточно для Ус'
трашения. Баб его физиономия не пугала — он был
добродушным. Ухаживал даже и говорил take it easy-
Он крал и тратил. Все тратил. И у него везде был кре'
272
дит — даже на пьяных углах, чему никто не верил, и
он на этом неверии еще зарабатывал — возил по горо-
ду неверцев и за 50 рублей показывал кредитные углы.
Первый раз его посадили за валюту — в лучших
традициях советского спорта начал он. Но оказалось,
что он из тех, кто, раз попав, уже до конца дней не
вылезает. С каждым выходом в нем все больше утвер-
ждалось презрение дикаря к человеческой судьбе и
вера в свой собственный кулак. Бабы его кулаков не
боялись — он с ними был нежен и не верилось даже,
что это одна и та же рука: ломающая в ресторане нож,
давя в себе злобу на кого-то, и держащая под лопаткой,
«Мучитель Колька» даже разговаривал в постели!
А ебал — зверски. Советской женщине это нравилось.
Потому что вовсе она не хотела быть наравне, а хоте-
лось ей быть маленькой, и чтобы громадная грудь воз-
вышалась над ней как прикрытие. Можно с увереннос-
тью сказать, что и женщине Запада нравилось бы — в
ее цивилизованную постель он бы внес отголосок вар-
варства, то есть правды, не задумывающейся о послед-
ствиях... Кто-то говорил, что Циклоп уже не тот —
пропил свои мозги, кто-то ничего не говорил с ним, идя
«иа дело». Сам он пил, воровал, блистал иногда уни-
верситетскими знаниями, больше помалкивал, —
осуждая жизнь вообще. Ждал, когда, пройдет год «хи-
мии», чтобы свободно ходить по городу, ездить к мате-
ри, а может в Америку, куда свалила его первая жена
во время одной из его посадок, и он мысленно тогда
сказал ей: see you later, alligator! не злобясь, а убежда-
ясь в своей правоте: люди — говно.
Циклоп налил водки пришедшему и улегшемуся
У%е на раскладушке Горшку:
— Отравляйся, Галкин. Вот еще на несколько ми-
иут ты приблизишь смерть — то, для чего и рожден!
вперед! — он сам выпил и протянул руки к банке с
пивом. Француженка передала банку, и пиво капелька-
1 °"-2653
273
ми осталось блестеть на неровно подстриженных его
усах.
— Карцер? Конечно есть. Приковывают тебя за
одну ручонку к трубе под потолком наручниками, и
стоишь ты босой в воде. Температура около ноля. Вот и
все. Можешь стихи в уме читать. Потому что орать не
стоит. Я стихи никогда не помнил. Я — даты. Всяких
там событий, съездов, революций... «Я заметил окуро-
чек с красной помадой и рванулся из строя к нему...
Ромашка белая. о.» — Циклоп закашлялся.
Вбежавший Славкин выпил водки и, подойдя к сте-
не, стал крутить торчащие в ней проводки. Из наушни-
ков послышалась человеческая речь. Это была розетка
всесоюзного радио. Не сговариваясь, Циклоп с францу-
женкой засмеялись.
— А граммофона нет? С трубой, а? «Утомленное
солнце тихо с морем прощалось. В этот час, в этот час,
в этот час — это заело! — призналась, что нет люб-
ви!..» — француженка хохотала, расплескивая пиво из
стакана на ватное одеяло.
— Во! Спой, у тебя голос какой профессиональ-
ный! — Горшок сел и опять держал руку, как в школе.
«В совхозах Краснодарского края...» — Славкин
выдернул проводки из стены.
— Бесплатно птички пусть поют, так Шаляпин го-
ворил? — Циклоп сел на топчан, — что же ты разли-
ла, это одеяло до следующей весны не высушишь!
В тюрьме бы тебя наказали=.=
— Как наказывают? Бьют?
— А что же, по головке гладят? Пиздят палками!
Дубинами. Через строй проводят.
— Ой, это в царские времена было... И в фильмах-
О гориллах. Не о животных, а о воюющих в джунглях
и прериях.
— Да, в Советском Союзе дубинки не такие усовер'
шенствованные, но пиздят будте нате. Я поясницу все
274
прикрывал, чтобы почки не отбили, так мне так по
щее, по хребту заехали, что только искры из глаз поле-
тели. Действительно — такой дикий дождь из искр
И чуть не скопытился. Хорошо, пацан сзади, то ли его
не так сильно огрели, то ли он уже в себя успел прий-
ти, так он поддержал. Потому что, если падаешь —
пиздят ногами.
— Ну и за что?
— Да так, для профилактики. Ну, там, если кто
чего сделал и никто не называет, не выдает, всех и пиз-
дят. Равенство и братство! А что, во Франции полиция
добрая?
I — Да уж! Одно неточное движение, подозритель-
ный жест — и стреляют. А если ты какой-нибудь тем-
нокожий — так вообще. Полицейского в девяти случа-
ях из десяти оправдывают. Так что они на всякий слу-
чай всегда почти стреляют. Для профилактики. По ра-
дио и теле, в газетах — крик, шум. Но полицейский на
всякий случай стреляет — то ему показалось, что ты
полез за пистолетом, то ты ему показался похожим на
бандита. Когда гражданину что-то кажется — он себя
защитить не имеет права. Надо кричать «полиция»,
которой никогда нет, хотя в Париже полицейских
больше, «чем в любой столице мира.
— Это уж законно. Их никогда нет. Это интернаци-
онально... поехали! — скомандовал довольный схожес-
тью своей страны с остальным миром Горшок.
* л *
«Ой, какие две копеечки...» — сказала я брату,
Разглядывая монетку-сдачу у кассы магазина. Сзади
кто-то буркнул: «Да уж, а то не видела никогда!» Мой
брат, улыбающийся мне, попытался объяснить сзади
стоящему: «Да она в Советском Союзе тринадцать лет
была, забыла...» Тот, выбивающий 14 рублей с ко-
пейками — коньяк — посмотрел так, будто говорил:
275
«К таким, как ты, парень, те, кто не были тринадцать
лет, не приезжают».
Мой брат — шаркает ногами, у него наполовину
«съедены» передние зубы и виден стальной сбоку, у
него некрасивые длинные волосы, сползающие — из-
под ремня видна пуговка — брюки, манжеты с бахро-
мой и рукав с ярко-синей — на клетчатом — запла-
той, гитара много лет не строит, но есть «классная» —
тоже без струн, нет костюма, много жопястых женщин,
нет семьи, двое бесхарактерных детей.
Мой брат трезвый — замкнутый, молчаливый, оз-
лобленный. Скрипящий зубами и хлопающий дверьми
уходя, обидевшись.
Мой брат поддатый — чрезмерно говорливый, не
рассчитывающий силу, тыкающий пальцами, все знаю-
щий, все умеющий, не слушающий, скрипящий зуба-
ми.
Мой брат пьяный — злой, хамский, грубый, бубня-
щий под нос одно и то же, слезливый, ударивший меня
по лицу, все время говорящий о болезнях, больной, не
помнящий наутро, что ударил, скрипящий во сне зуба-
ми.
Как по русски сказать inceste? Инцест.
Хранится бокал из набора, подаренного брату на
свадьбу армейскими друзьями. На бокале выгравирова-
но: Диктатор. У них у всех были прозвища.
Он плакал, вспоминая об отце, как тот долгие меся-
цы после смерти ему снился. Мне не хотелось, чтоб он
так вот, при дневном свете, плакал.
«В суету городов и в потоки машин — возвращаем-
ся мы, словно некуда деться...»* — единственные
строчки, которые он помнит и поет. Безумный голоси-
ще, натянутые жилы и прикрытые глаза, открываю'
щиеся будто для глотка воздуха.
Мой брат остался с юношескими идеалами, и день-
* Высоцкий.
276
ги — это низко. Мой брат хотел созвать людей на
Дворцовой площади — лет двадцать пять назад. Есть
такие мужики, как мой брат, — они ни в чем больше
не принимают участия.
Кумиром, идеалом, соперником, который тоже дол-
жен победить! — был мой брат.
Мартовские извещения о голосовании валяются на
огромном и разбитом рояле у него в комнате.
Пришедший по вызову сантехник попросил у брата
инструменты.
Город может быть написан как автопортрет.
* * *
Как великолепно выйти в день. В город. Идти днев-
ным городом. Вдоль реки, глядя в воду, вдыхая холод
ее. В черных очках — то снимая, чтобы разглядеть
цвета, краски города, то надевая — прячась от города.
Впитывая его, пытаясь слиться с городом, стать не час-
тью, а отражением его. Взлетая и падая. Петр-Петька,
Питер-Пьянь...
Москва — похожая на приземистого налетчика с
надвинутой на узкие глаза шапкой Мономаха, скачу-
щая на азиатском коне, Москва-татарка! И...
Тонконогий, закутанный в чугунные шали, засне-
женно-закокаиненный, с врожденной червоточиной;
утопически недосягаемый — мостами через схвачен-
ные каналы! — шпилями-ногами через себя самого —
по вырубленным с одного маха проспектам — переска-
кивающий; тонущий в карих глазах рек, до дна, до но-
стальгии по несуществующему; взлетающий ввысь
столпом Александрийским — «Я памятник себе воз-
двиг нерукотворный!» — Нарциссом, но бисексуаль-
ным! загадкой Сфинкса! Соней Достоевского, но настоя-
щего, из переписки — ребенком-девочкой в номерах!
матросами по мосту и снегом с дождем и лентами бес-
козырок по лицу; трупиком на саночках по льду; мунд-
277
штуком развращающей Европы; тремя рублями под
салфеткой кружевно-мещанской; «крылатыми глаза-
ми» на Васильевский «Скандалиста», в Гавань, на Се-
вер — фатально-стоически: пусть; шелухой семечек
рынка на нижней губе; стороной улицы, что опасна
при обстреле; выбитыми зубами-ступеньками; фонта-
ном... вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз...
«Чижик-Пыжик, где ты был? На Фонтанке водку
пил!» — народный фольклор увековечил реку Фонтан-
ку как место пьянства. Они перешли Ломоносовский
мост с четырьмя часовенками серого зернистого грани-
та, сцепленными цепями, — Циклоп в голубом, в цвет
глаза, пальто, впаянный в него до подбородка, пружин-
ной походкой. Француженка — кружась солнце-кле-
шем, глядя.
— Кузя всегда отсыпается. А я — иду, — Циклоп,
как та самая ветка под снегом, в любую минуту, каза-
лось, выстрелит вверх всем телом. Все его тело было
собрано в пружину, в затаившуюся под снегом ветку с
акварели на выставке японского искусства в Эрмитаже.
Они шли ее детством и начавшейся юностью. Ули-
цей Росси, которая не отдалась эхом, а сдавила горло.
Мимо Екатерининского сада, где теперь играли на
деньги в карты, где теперь рисовали портреты на день-
ги, где теперь продавали картины за деньги. Где те-
перь — объяснялись ли в любви?
— Сядем в автобус, проедем пару остановок. А то
ты устала.
— Я боюсь.
— Со мной? Потом я не понял — чего ты боишься?
— Людей. Понимаешь — я вот иду по Ленинград У*
и они все, вот они идут, сколько их — никто не знает,
что я вот не была... они так просто все идут, по-русски
говорят, и никто не знает, что я не была тринадцать
лет...
Циклоп взял ее под локоть. Сжал руку. Может, он
278
понимал. Может, он так же как она шел, бежал, пере-
шагивал город по возвращению из тюрьмы. И в тюрь-
ме жизнь продолжалась, были будни, заполненные за-
ботами, привычками, заставляющими забыть, что в
тюрьме. И потом — вздохнуть, впитать в себя город.
Вспомнить его. Стать им.
Они впрыгнули в автобус и поехали зайцами. Фран-
цуженка плюхнулась на свободное место. Циклоп сто-
ял рядом, над ней. Она вертела головой, следя за про-
плывающим, проезжающим Невским (он не был в уха-
бинах), следя за детством, юностью.
— ...место... уступите место... мода такая... моло-
дежь...
b — Уступи место, — Циклоп взял француженку за
руку и приподнял.
Она встала и увидела существо женского рода, зани-
мающее ее место; ссутулившееся, горбатенькое, может;
старенькое, наверное.
b — Ой, извините. Садитесь, бабушка.
Автобус взревел.
► — ...вы видели эту наглую, а?...еще в черных оч-
ках... совсем распоясались... совести...
Циклоп улыбался усами и держал француженку за
руку. Ори стояли у выхода. Француженка еще раз
обернулась — севшая на ее место была средних лет
женщина.
— Извините, мадам.
I — Мадамает она! А?., вы видели?., стыда... свобо-
да..,
Сама женщина не участвовала в возмущениях —
так и сидела, ссутулившись, сгорбившись, бабушкой.
Ё — Вам больше всех надо? — пролевитанила фран-
цуженка шумной тетке. — Как вас называть? Держите
голову высоко и будете гражданкой.
Циклоп протянул ладонь, как лодку, спускающейся
из автобуса француженке. Сзади рычали о совести и
279
доброте. Француженка не помнила, видела ли она в
Париже, чтобы кто-то кому-то подавал руку при выхо.
де из транспорта. Эта элегантность казалась и провин-
циальностью Ленинграда, как и борьба за звания.
Они шли мимо Гостиного двора. Мимо угла, где на
галерее, напротив Думы, как и тринадцать лет назад,
толпились люди — продавая, покупая. С рук. Неле-
гально. Появлялись беспомощные мышино-красные
милиционеры, штрафуя, на 15 рублей. Торговля возоб-
новлялась сразу после штрафа. Галерка ГД не сдава
лась перестройке.
На углу капала Грибоедова, по диагонали от Дома
книги, помещался магазин оптики «Очки». Рядом сто-
яла очередь в пивной бар «Колос». Из-за близости и
доминации надписи бар называли «Очками».
О, очередь! Но об этом уже было скучно написано...
Очередь из пар, троек мужчин с портфелями. Работяги
по старой привычке распивали в парадных — дешевле,
интимнее. И курить можно. В баре курить было
нельзя.
Нельзя было сидеть, потягивая пивко и потягивая
же цигарку, окутывая себя и друзей дымом, располага-
ющим к душевной беседе: «ты меня уважаешь?». Ку-
рить можно было при входе, у гардероба. Там и тол-
пился народ. Оставив столики с кружками.
Циклоп, разумеется, ни в какую очередь вставать
не стал. Он просто вошел, держа идущую сзади фран-
цуженку за руку, буркнул кому-то на дверях: «Здоро-
во», протянув еще кому-то руку в «предбаннике» —
«Привет!» — пробоксировав в сторону третьего —
«Ну, ты уже здесь?» — и обернувшись на оклик:
«Коля! Тебя тут парень ждет, третья кабина!»
Кабинами здесь назывались залы, идущие вдоль
главного прохода. В каждой кабине под потолком с
двух сторон висело по телевизору, и по ним без оста-
новки крутили мультики Уолта Диснея. Народ сидел,
280
задрав головы, глядя на безобразия мышонка, на его
издевательства над котом. Пиво подавали в стеклян-
ных кувшинах. Их все время не хватало, и народ торо-
пили пить.
Стол в третьей кабине, где ждали Циклопа, походил
на свинарник. Весь угол, где стоял стол. Здесь курили.
Сколько-то кратный рекордсмен, штангист Сидоренко
сидел, двигаясь, как море — приливами и отлива-
ми — пьяный вдрызг. Ответственная за туалет, а там
же, видимо, и за постоялых, принесла ему кружку с
супом. То есть с рисом. Он ел, вернее, время от времени
попадал ложкой в рот.
Француженке — представленной парижанкой —
налили пиво, спросили «правда, что в Париже гандоны
в туалетах Продают?» и оставили в покое. Циклопа
ждал парень в адидасовском костюме — должник.
Чуть позже пришел сухонький бывший тренер какого-
то спорта. Какие-то все время подсаживались, выпива-
ли, съедали что-то. Свинарный столик никто не обслу-
живал — они сами ходили с пустыми кувшинами за
новыми наполненными, за коньяком, за напитком.
Иногда они просто брали уже приготовленные для кли-
ентов закуски, принесенные из кухни, и перед тем как
подать, перед тем, как их наберется много, составлен-
ные на комодик в проходе.
Денег никто не платил. Они ходили в буфет и что-то
записывали на себя, что-то вычеркивали. В буфете так
же выбивали деньги из клиента, чья «рожа не нрави-
лась». Такими были все, кого они не знали.
Француженка не понимала, зачем люди вообще при-
ходят сюда, стараются прийти. Стоят в очереди по
тридцать, сорок минут, ждут. Едва они сядут, их сразу
начинают выпроваживать — поторапливать. Да и то,
что на улице стоит очередь (сам оттуда!) ждущих мес-
то, тобой занимаемое, не должно располагать к мирно-
му сидению и попиванию пивка.
281
Залов-кабин в баре было пять, столиков в каж.
дой — шесть-семь. Туалетов было два.
Мадам пи-пи с седыми кудряшками укладки, в хо-
зяйственном синем халате распределяла очередь по ту-
алетам. Своих ребят она пускала без очереди и в «де-
вочкин» тоже. В туалете, и в зале-кабине, был лозунг
♦ Пей быстро и освобождайся от выпитого так же быст-
ро!» Француженку пустили без очереди: «Иди, девочка
красивая. Не торопись. Будь сколько надо». В туалете
воняло мочей. Сели прямо на пол. Ручечки от спуска
воды были отвинчены. В прихожей висело зеркало и
стоял столик с блюдцем для монеток. Лежали какие-то
карточки и блок сигарет «Винстон». Пачка стоила 15
рублей.
— Ну что, все в порядке? — Циклоп отодвинул тя-
желое кресло вернувшейся француженке. —- Я сдал
наши пальто. Твое пришлось опять самому вешать. Мое
такое оказалось грязное...
— Туалет здесь тоже грязный. А еще какие-то кар-
точки с понтом дела, для записок лежат. Лучше бы ту-
алетную бумагу положили.
— Дурочка. Это и есть туалетная бумага. Нежен-
ка... Штанга, ты теперь неделю в туалет не будешь хо-
дить — смотри, сколько ты риса схавал. Ну и свинар-
ник ты устроил... Скажи, который час, — Циклоп
подмигнул француженке, зная, видимо, что произой-
дет.
Тот склонил бородатое лицо на бок, сказал:
«Тихо» — и полез в брюки. Он долго-долго доставал из
них часы.
— Даже если у меня не будет ни копеечки, буду с
голоду умирать — часы свои не продам... И даже мен-
ты у меня их не отбирают. Видела? — он протянул
француженке.
На ней лежали часы для подводного плавания, с
миллионами циферок на них.
282
—- Куда же вы ныряете в них?
Вопрос всем пришелся по душе — все захохотали,
стали наливать пиво, — «ныряльщик!., он нырнет —
так сразу ко дну... штангисты тяжелые... хорошо, что
ты не носишь с собой штангу, как сувенир!» На обороте
часов было выгравировано его имя: Сергею Сидоренко.
Г — А здесь допинг употребляют спортсмены? —
француженка вообще-то спросила Штангу, но тот не от-
реагировал, а все покачивался.
— Допинг все употребляют. Культуристы сидят на
гормонах. Как быки в совхозах для выставок. К спорт-
смену такое же отношение — подопытное животное.
Наши вообще ни хуя не знают, чем колют. Ну, поко-
лют пару лет, а потом — на свалку. Там ты хоть бабки
заработаешь, а здесь — дадут тебе квартиру... на
Гражданке! и сиди перди, да, Штанга?
— фу, Колька! — фыркнула француженка на гла-
гол.
— А что, это вполне естественная реакция организ-
ма на поднятие тяжестей.
к — Ну, он больше не поднимает, насколько я могу
видеть.
Ж — Он теперь всю жизнь эту тяжесть будет не-
сти, — неожиданно вдруг сказал затаенным голосом
бывший тренер.
— Но это его выбор! Никто его не заставлял! Он ре-
шил и выбрал.
Ь — Да он не жалуется! Это ты распинаешься — о це-
лях, стремлениях... Такие, как ты, мешают жить, —
Циклоп играл ножом, — вон, там, у Казанского —
тоже распинаются, организовывают, не понимая, что
первым делом надо дать именно свободу решить —
организовываться или нет. Все должны! Ни хуя я не
Должен! —- нож в его руках сломался. Как какая-то
Детская металлическая пластинка.
— Я вовсе не претендую на твое право жить вне за-
283
кона. Вне общества. Только не надо потом от этого об.
щества что-то требовать.
— Какое, на хуй, общество? Эти? — Циклоп швыр-
нул рукой в сторону прохода, где у комодика стояли
два официанта, — они кувшин с пивом два часа несут
Поэтому я сам его беру и никого ни о чем не прошу и не
требую... Во Франции — все голосуют?
— С ума сошел! Но поэтому люди не должны назы
ваться гражданами! — француженка все-таки не могла
понять, что этим людям за столом ничего не надо, что
они всего уже достигли и сейчас просто жили... в ожи-
дании Годо? Нет, даже если их Годо было пивом — они
сами его брали. Или отбирали, где другие платили чуть
больше за него, чтобы быстрее получить.
* Л *
А на кладбище — все по-прежнему. Уже в машине,
огибая улицу, чтобы к главному входу подъехать, за-
пахло кладбищем. Мать уверенно сказала: «Церковью,
ладаном». Я подумала — просто кладбищем. Весен-
ним. Листья гниют прошлогодние, свежая трава растет
и мать-и-мачехи тьма желтая. И краской серебристой
для оград пахнет.
Как хорошо я помнила дорогу. Там, где водопровод,
две дороги расходятся, и нам — к правой. Там должна
быть могила Жибуркус со стихами:
«Облака на небе — белым покрывалом
Кажется заплачут в горести немой
Луч последний солнца — догорел устало
И простился с тихой вянущей землей».
Я прочла матери еще до того, как мы подошли. Она
все удивляется моей памяти. Кто такая Жибуркус'1
Умерла в 45-м году. Могила всегда ухожена. Все эти
годы.
284
Высокие очень деревья и громадное воронье. Моги-
ла отца была лучше с металлической серебристой ко-
лонкой и звездой. Простая и суровая. Теперь — плита
гранитная. У всех почти такие. У кого дороже, у кого
дешевле. «Любимому мужу и отцу... Мужу от жены...
Любящая жена и дети... Любимому мужу...» Мужчи-
ны, мужчины... Скамеечка старенькая осталась. И мо-
гилка мальчика девяти лет. Совсем заброшена. Какая-
то птица — не ворона, хоть и большущая, — таскала
веточки на верхушку березы. Гнездо строила. Здесь,
внизу, где все в законченном покое, а там — готовятся
к новой жизни. Перестройка как будто зачеркивает
жизнь до. Все сводит к Сталину, к застою. Будто и не
жили, не любили, не е... И это не только западная
пресса, «открывая» СССР, но и местное население, как
пионеры, радостно готовы низвергнуть прошлое в му-
сор, радостно отвечающие на все вопросы: «уже напе-
чатали... уже издали... уже разрешен...»
Революция вправе отрицать прошлое, когда она еще
не названа революцией, когда она еще револьт, бунт.
Может, они думают, что бунтуют? И через время, ус-
покоившись, перестанут трясти трупом Сталина и ста-
нут припоминать заслуги, вешать ордена. Что останет-
ся в летописи от этих четырех лет? Дата появления
Горбачева, даты последнего съезда и первых «демокра-
тических» выборов?.. История — жестока. Если толь-
ко кто-то не напишет, наплевав на официальную, те-
перь «перестроечную», историю...
Но я была? Мы были! Точно так же, как все здесь
лежащие — они жили и мечтали и не обязательно про-
сыпались в пять утра от стука КГБ в двери? А если и
стучались, — то тоже была жизнь! — кто-то показы-
вал на двери...
Бабушка тоже здесь похоронена. Наша крикливая
бабушка. Сосущая вечную беломорину... Я принесла
13 гвоздик.
285
...Мы со звездою могилу просто
с мамой отыщем — приколем цветок
красный — чтобы его зимою
в заснеженном кладбище увидать
и радостно так холодной рукою
ему еще издали замахать....
Они не понимают ни моих стихов, ни прозы, ни
меня. Так — берут на веру. Потому что я дочь и сест-
ра. Родная. А я так — не могу?
Надо было что-то пожевать у могилы. Откуда в ней
эта религиозность? Шоколад протянула. А у меня —
поперек горла будто что-то встало. Почему надо? Надо
было на кладбище ехать. Но я хотела, а не потому что
надо. Надо бЫло привезти Сергею плоскую фляжку в
подарок — он бы отхлебнул на кладбище. А я бы
смотрела на верхушки берез высоко в небе. Небо —
высоко-высоко над кладбищем... Как будто я бы не хо-
тела выступать с трибуны. Еще как бы выступала! Как
гаркнула бы. Главное после — уйти и готовить новое
гарканье.
* * *
Циклоп подал француженке пальто, сам вышел в
свитере. Очередь у бара не рассеялась — люди настой-
чиво желали попасть внутрь. Желали напиться. Бук-
вально в ста метрах от них другие желали слушать и
говорить о всеобщем благе. И все это вокруг Казанско-
го собора, который хотели превратить в музей религии.
Проблемой было — чем заполнить 25000 кв. м, пока
занятые орудиями пыток.
— ...поколение с 20-25-го года сейчас пенсионеры-
Какого им? Всю жизнь они отдали вам, молодым, и что
они получили? 65 рублей пенсию!
Француженка стояла за парнем в бейсбольной кеп-
ке, к которому обращалась тетка с 20-25-го года. Цик-
286
лоп кивнул на парня: «Демократический союз. Послу-
шай, я пойду на воду погляжу». Тетка вроде, как сдачи
ждала в магазине.
Эпоха такая была. А сейчас другая, и что же —
комедия! — чаю в магазине не купить! — сказал ДС.
— Мы кипяточек пили и ты обойдешься! Что это за
партия у тебя будет — чайная? А я в какой — в кипя-
точной? — не унималась тетка.
Француженке показалось, что она на большой ком-
мунальной кухне. Ей бы хотелось что-нибудь спросить,
у ДС, но они не предлагали ничего, а защищали теперь
курящих — кто-то советовал экономить на сигаретах,
раз денег мало.
— Что вы хотите, мамаша, жизнь вообще — траге-
дия. Начиная с Адама и Евы
— Я те не мамаша, а ты рассуждаешь о том, что
другие пережили. Профессор. Теперь все профессора
того, что сами не пережили.
Поколение 20-25-х годов требовало вознаграждений
за жизнь, поколение француженки — наград безвоз-
|мездных.
— Почему какой-то парень моих лет во Франции
имеет машину, а я нет? Такой же парень Джо в Амери-
ке тоже — я же, русский, хуже?
— Да кто вам сказал, что этим самым вы хуже?
Вам заморочили голову! А те парни живут не по сред-
ствам, а в кредит, а во Франции еще и отравляют ат-
мосферу! — француженка не старалась закричать, но
голоса хватило, чтобы парень в бейсбольной кепке
вздрогнул и обернулся.
— Да, у советского человека потеряно чувство эко-
номического достоинства!
— Это ахинея, выдуманная советскими экономиста-
ми, никогда не жившими за пределами Советского Со-
юза Я каждый день в Париже хожу мимо лавок, ло-
мящихся от жратвы, мимо магазинов, заваленных
287
тряпками, и никакого чувства вообще не испытываю.
Некоторые люди испытывают зависть. Может, скорее,
к таким относятся советские люди? Вы своих коопера-
торов готовы живьем сожрать. Холодная война нали-
цо! — француженка почувствовала твердую руку у
себя под локтем. Циклоп пытался вытащить ее из тол-
пы. Упоминание Парижа прошло как-то незаметно.
Впрочем, ее проводило несколько подозрительных
взглядов тех, кто не участвовал еще в шумном уже спо-
ре о кооператорах.
— Тут мужик играет. Блатные всякие, — Циклоп
подвел француженку к памятнику толстому Кутузову.
На одной из гранитных шишечек для цепей вокруг
памятника сидел мужичек с допотопной гармошкой.
Чехол-чемодан лежал на асфальте. Он фальшивил.
— Ой, дяденька, спойте «Ванинский порт». Знаете?
Вид у мужика был такой, что должен бы знать. Он
начал, но тут же забыл слова. Француженка подхвати-
ла и, стоя рядом, покачиваясь в такт, чуть помахивая
солнцеклешем, пела:
Как Шли мы по трапу на борт
В холодные мрачные трюмы
Этот ее левитановский голос собирал людей, как
магнит. Она гудела хорошо настроенной трубой, как
набатом, — созывая, призывая.
Я знаю, меня ты не ждешь
И писем моих не читаешь.
Встречать ты меня не придешь,
А встретив, в толпе не узнаешь.
Они закончили песню, и француженка, обернув-
шись, увидела кольцо хмурых людей. Они стояли И
молча ждали. Она сделала несколько шагов, ища глаза-
255
ми Циклопа, но из кольца сказали: «Пой». Она оторо-
пела. «Пой еще, — повторили сурово. — Пой».
I — Дяденька, вы знаете «Окрасился месяц»? — она
испугалась.
Поедем красотка кататься
Давно я тебя поджидал...
Она пела, оглядывая людей — они стояли без улы-
бок, молча. Слушая. Было что-то жуткое и торжествен-
ное в них. Вот так стояли они в очередях за колбасой и
водкой — сурово и возвышенно. Они, казалось, все
были готовы на подвиг, на то, чтобы закрыть собой ам-
бразуры.
Ты правишь в открытое море,
Где с бурей не справиться нам...
Они не умели справляться со своими «стаканными»
бурями, не умели отстреливаться каждый день.
А утром на волнах качались
Лишь щепки того челнока!
Они любили трагедии и поэтому разрушали. Фран-
цуженка молчала. Люди тоже — сурово молчали. Она
заметила, как много монеток и рублей было в дядьки-
ном чемодане.
— Вам что — не понравилось? — она засмеялась.
Люди загудели положительно.
— Что же вы не аплодируете? — она уже не боя-
лась. — Спасибо!
Кольцо аплодировало. Она увидела Циклопа и по-
шла к нему. Кольцо расступилось.
I — Колька, что ты меня бросил?
I — Я слушал. Кузя, вон, тоже.
259
Юрка стоял рядом, улыбаясь сонными разноцветны-
ми глазами: «Я рубль даже дал! Там многие дали.
Можно забрать...» К ним вдруг подошла старуха.
— Доченька, как ты поешь-то хорошо. Ты, навер.
ное, артистка? — у старухи слезились глаза. Она про-
тянула руку и, потрогав за рукав, погладила. — Спа-
сибо, доченька.
— Бабушка, не плачьте. Спасибо вам... — францу-
женка вспомнила старух стран, в которых жила: аме-
риканские были самые ненастоящие из-за лозунга
♦ здоровье и молодость, хоть сдохци!»
Они шли к другому памятнику кого-то толстого —
француженка с детства не знала, кого.
— Юра, хорошо, что ты пришел, — она шла между
ними.
— Да, Кузя, она по тебе тосковала, — Циклоп от-
пустил ее локоть и, тряхнув руками, хрустнул сустава-
ми пальцев.
— Я хочу писать.
— Ну, зайди в парадняк.
Они остановились около ниши, в которую встал па-
рень и вслух читал библию. Не громко, почти шепотом.
— Коля, ты сумасшедший. Как это — в парадняк?
День ведь.
— А где я возьму туалет? Там дальше по Невскому
есть платный. Ты попрешься туда? Иди в парадное, все
ссут в парадняках.
Они вошли в какой-то двор — через парадное, —
опять в парадное и оказались на задворках то ли кух-
ни, то ли склада — француженка не поняла. Человек в
халате протянул им рюмки с водкой, потом принесли
несколько бутылок пива. И они пошли обратно — во
двор, в парадное и на площадь перед Казанским.
— Что же ты не пописала?.. Эх, идем, — Циклов
взял француженку за руку и повел за угол к входу в ре-
сторан «Кавказский».
290
L — Здорово! Пусти девочку в туалет. Тринадцать лет
на Родине не была, забыла как в парадных писать.
Швейцар ресторана поздоровался с Циклопом за
руку и отошел от двери, пропуская француженку. Цик-
лоп остался со швейцаром распивать пиво из бутылки.
Она побежала в туалет, вспоминая, что была в этом
ресторане пятнадцать лет назад с какими-то дядька-
ми — в буквальном смысле. Приезжие дядьки в санда-
лиях, которым не хватило денег, и она с двумя подруж-
ками. Пьяные дядьки выворачивали карманы наружу
перед официантами, а она с подружками убежала.
Туалет был чище, чем в «Очках», хотя туалетная
бумага тоже представляла собой листки для записок.
Оказалось, что она кровоточит. Тампон из бумаги для
записок кололся между ног, и казалось, что даже слы-
шен — жесткая бумага пеплялась за дырочки колго-
ток.
Она вернулась ко входу. Циклоп взял ее под руку, и
они пошли к собору, где в нише человек так и читал
библию и где стоял Кузя. Циклоп поставил бутылку
пива около кепки читающего. Толпа теперь окружала
троих с гитарами и бубном, выкрикивающих: «Аукци-
он».
Они встали к перилам канала Грибоедова. По воде
плыла уточка. В сторону черного прохода под Не-
вским. Эта часть проспекта была на холме, и небо низ-
ко висело над Казанским, над толпой и выкрикиваю-
щими «аукцион». Утка скрылась в темноте, и через не-
сколько секунд оттуда вылетела, низко пролетая, дру-
гая.
Ь — Это ут поплыл за уткой. Хотел ее там прищу-
рить. Живут же в такой воде... Чего они хавают? Гово-
рят, канал очистили. А она ни зеленая, ни синяя —
вода. Бурая... У француженки вон, такие же глаза, а,
Кузя? — Циклоп глядел на француженку, она отвер-
нулась.
291
На другой стороне канала человек стоял на ступень-
ках спуска к воде и писал на стену. Трио все выкрики-
вало: «Аукцион» — и предлагало что-то покупать.
Они вернулись в «Очки». Только теперь на второй
этаж, в ресторан. Им принесли мисочки с грибами в
сметане. Коньяк и напиток. Француженка с Циклопом
сидели на подоконнике окна, выходящего на Казанс-
кий. У стола сидели Кузя, адидасовский, бывший тре-
нер и еще кто-то. Штанга сидел в гардеробе. Францу-
женка напивалась и трогала под столом носком туфли
ногу Юрки.
Пришла жена тренера — беленькая, как после вос-
паления легких, девочка восемнадцати лет. Ей принес-
ли лимонад. Она молчала и моргала белыми ресница-
ми, глядя на француженку, — пьющую коньяк, куря-
щую, положившую голову на плечо Циклопа, трогаю-
щую под столом Кузю, — с испуганным восторгом.
— Юра, проводи меня в туалет, мне одной неудобно
спускаться, — француженка встала.
Кузя вышел из-за стола и пошел рядом с ней. Они
молча спустились по лестнице, молча прошли по про-
ходу мимо кабин-залов и молча же вошли вместе в туа-
лет.
Юрка встал спиной к стене и притянул францужен-
ку к себе. Они были одного роста, и его хуй точно упер-
ся в лобок француженки. Кто-то открыл и сразу зак-
рыл дверь. Дверь не запиралась, на ручке висела длин-
ная веревочка. Юрка расстегивал брюки, другой рукой
задирал на француженке юбку. Она топталась на месте,
сжимая ноги, между ними кололась бумажка для запи-
сок. Кто-то опять рванул дверь. Юрка освободил свои
рот от губ француженки: «Занято!» — и потянул ее
вниз.
Она сидела на корточках, сосала ему хуй и одной
рукой держала веревочку на ручке двери. Ноги У #ее
были влажными — бальные туфельки промокали, впи-
292
тьтвая мочу и воду из луж на полу. Кто-то опять пытал-
ся приоткрыть дверь Юркин хуй тоже дернулся и стал
вздрагивать, кончая. Француженка отодвинула лицо —
белая сперма капала на пол, на лужи мочи и воды.
Юрка промычал: «Блядь» — не понятно, ругая ли
француженку или того, кто рвался в туалет или никого
не ругая. Он поцеловал ее в губы, подняв, утер страшной
рукой рот. У француженки слезились уголки глаз. «По-
ехали ебаться», — Юрка протянул ей платок.
I — А Коля?
— Коля женщин не бьет.
Дверь открыли.
— Ну иди, ссы, еб твою мать! — громко выругался
Юрка и вывел француженку из туалета.
Когда они вернулись к столу, Циклоп играл ножом.
Француженка села опять рядом с ним на подоконник.
У Казанского ходили ребята с плакатом, призываю-
щим голосовать за доктора Белоусова. Циклоп разло-
мал ножик. Кузя налил всем коньяк и молча сам вы-
пил.
♦Stor the things you do!.. Couse you are — mine!
MINE!», — заорала вдруг кассета магнитофона на баре
рядом с их столиком. Беленькая девочка вздрогнула и
выпила лимонад.
— Беги отсюда, девочка... — пьяно сказала полу-
I шепотом француженка и отпила коньяк, все еще чув-
ствуя вкус спермы на губах. — Ты такая беленькая...
Бывший тренер, извиняясь, улыбался.
Через час они сидели в ресторане «Кавказский».
Кто-то спал, сидя на стуле за их столом. Француженка
спала, положив голову на плечо Циклопа. Он и Кузя
ели шашлыки. Иногда Циклоп подносил на вилке ку-
сок мяса ко рту француженки, и она, не открывая глаз,
ела. Потом она проснулась и, распрямившись, сказала,
что хочет шампанского. Шампанское принесли. Ночью
они опять поехали к Славкину.
293
Француженка дралась с грузинкой — они таскали
друг друга за волосы. Потом грузинка дралась со Слав-
киным — она визжала в придавленном дворике, и
Славкин вырвал из ушей ее серьги. Красный камушек
из пластмассы нашел Рубен, идя в школу. Кузя спал на
раскладушке. Циклоп грустно ебал француженку.
«Я тебя люблю. Нет, вру. Но ты мне очень-очень нра-
вишься. Блядь злоебучая». Они опять бились о стену,
как на войне, и правая коленка француженки была
цвета зловещей радуги.
Утром кто-то принес выпить. У грузинки опухла
щека, и она тоже пила водку. Француженка надела
пальто и вышла из квартиры. Она ходила по придав-
ленному дворику и не могла найти выхода на улицу.
Она перепутала все ходы и выходы — ей казалось, что
здесь должна была быть проходная парадная. Потом
она вспомнила, что это на Рубинштейна и еще, что там
тоже двор. Она вспомнила, что утром, когда их выгна-
ли, они пили в какой-то парадной и потом спали в са-
дике, обнявшись на лавочке. И что в комнате на Ру-
бинштейна на двери была прибита табличка «Тера-
певт», и что они там спали, но потом почему-то их под-
няли и заставили ждать, пока уберут, и что она остави-
ла на столе у Терапевта стакан с глотком водки на
утро... заплакала и вернулась в квартиру Славкина.
Постучав условным сигналом.
— Коля. Выведи меня. Я не могу найти выхода из
этого лабиринта.
Циклоп лежал на топчане и пил. Кузя пил на рас-
кладушке.
— Подожди, вместе выйдем.
— Нет. Я должна уйти сейчас.
— Ну и уходи. Хули ты вернулась?! — Циклоп сел
и налил себе водки. Посидел, потом налил вина в дру-
гой стакан, протянул француженке, — иди сюда-
294
[Сядь. У-у-у, злая. Какие у тебя глазищи злые. Я же
должен пойти денег сделать. Все пропили. 800 рублей
позавчера было. Такси-шмакси... Ну не злись, чего ты
злишься?
— Я не злюсь. Я просто должна уйти. Вернуться в
реальность.
и — Какая, на хуй, реальность? Реальность — все!
Я что — не реален? Меня нет? То, что ты блядь, —
это тоже реальность. Была бы ты моей бабой... я же не
имею права...
Кузя лежал — одна рука на лбу, чуть прикрывая
цветные глаза, которыми он следил за ходящей у окна
француженкой. Другая — на ширинке, хуй у него сто-
ял. В комнату вошла женщина в красной куртке —
родственница Славкина из Москвы.
। — Тебе куда ехать?.. Сейчас вместе поедем, — она
села на табуретку, выпила водки, — чего ты? Пла-
чешь? На... — она протянула стакан вина францужен-
ке.
Та выпила и закурила.
— У нее азиатская кровь. Дерганая, — Циклоп
опять лег и закрыл глаза.
Женщина в красной куртке встала: «Пошли».
Француженка сказала: «До свидания» — и пошла к
дверям. Циклоп, не открывая глаз, гаркнул осипшим
голосом: «Вернись! Не уходи, я тебе говорю!» Они уже
вышли в коридор, прошли мимо зеркала шкафа —
♦Вернись!» — и вышли из квартиры.
Шел мокрый снег. Француженка стояла в бальных
туфельках на краю тротуара и держала вытянутую
Руку. Прошло минут тридцать. Снег с дождем все хлес-
тал. Родственница Славкина замахала с другой сторо-
ны улицы — она стояла у машины с раскрытой две-
рью. Француженка перебежала дорогу и села в маши-
ну. «Сначала меня на Московский, а потом девуш-
ку», — женщина поцеловала француженку и просуну-
295
ла руку ей под пальто. Француженка обернулась на
подворотню 52/66 набережной Фонтанки.
* * *
В мою старую квартиру не пустили. Не может быть
что никого не было! Пошла вниз пешком, по лестнице с
чугунными узорами на перилах. Заныла правая лопат-
ка. Так бывает, когда спишь на очень высокой подущ.
ке. У нее ужасные, пудовые подушки. Она похрапыва-
ет во сне. Я лежу с закрытыми глазами и представляю,
что рядом — мой мужчина.
Ленинград не пахнет корюшкой. Тысяча тонн ко-
рюшки сгнила под Ленинградом, не оповестив город о
приходе весны. Корюшку не собирали совками в бу-
мажные кульки, и она не рассыпалась серебром — не
плюхалась у гор ящиков, рядом с коротенькими очере-
дями. Живая, перламутровая — она не выскальзывала
с весов, и ее не уносили в сетках, так, чтобы хвостик
торчал, распространяя этот специальный ленинградс-
кий запах. Не рыбы, а надрезанного свежего огурца,
скорее. Весны. Из года в год. Годами. Все мое детство.
Юность.
«Асторию» даже не видно за лесами, за строитель-
ными постройками — домиками для финнов (шведов?
югославов?) строителей. Они построят то, что можно
будет назвать «Waste of money». Уже есть — «При-
балтийская» Зачем пьяному финну белый рояль в но-
мере? Или американская VIPy — белый рояль, за-
чем?!
Советский Союз совершенно не отличается от того,
что называют западной цивилизацией. В Париже (в не-
которых домах) еще ходят по нужде на лестничную
площадку, в общий туалет-дырку — американцы при-
нимают такие туалеты за душ дырка — для стока
воды душа! — а рядом центр самого последнего слова
техники Ля Вилетт. Здесь — доктор Федоров ремонти-
296
рует глаза на конвейере, а в аптеках нет стрептоцида в
порошках.
Тысяча, тысяча, тысяча ДОЛЛАРОВ — как эхо
прокатилось по всему Советскому Союзу цифра. Зарп-
лата Блохина. Сколько сердец сжалось, кровью обли-
лось! И они не знают, что на самом деле у него кон-
тракт на 200 тысяч!.. Сам он, по-моему, не знает. Тыся-
ча ДОЛЛАРОВ в месяц, в австрийской деревушке. На
самом деле — в провинциальной дыре. Кто вообще хо-
чет жить в Австрии — буржуазная могила. Долларо-
вую Родину любят — на всех матчах спортсмены при-
кладывают руки к сердцам при исполнении националь-
но гимна. И болельщики — тоже прикладывают. Аме-
риканцы любят свою Родину? Или американцы дура-
ки? Советскую Родину стыдно любить. Ему стыдно
было говорить, что он из Советского Союза — дириже-
ру ленинградской филармонии. Стрелять таких надо, а
не на гастроли пускать!
По городу мальчики
— ножи в карманах
В ночи мальчики
— руки в шрамах
От стены к стене
— тень
По одному
На гитарах-душах
— трень
Рвут струну
Бежать на пьяный угол им
— зажав деньгу
Одним глазом голубым
колоть мглу
От двора к двору
— тень
По одному
297
На кулак намотан ремень
Как на войну
Колокольный звон в ночи
над Ленинградом
Стеклотарой прозвучит
утром... и градом.
Наказала меня моя Родина — лежу-болею. Подсела
к каким-то людям, — а они, оказывается, на Порохо-
вые ехали. В блокаду туда ездили деревянные домики
ломать на дрова. Мама рассказывала. Сейчас там
страшные новостройки. Бетон, бетон. Вот оно — буду-
щее. Рай на земле. Живи-работай-радуйся в бетонном
раю! «Don’t worry! Be happy!»> В день коммунистичес-
кого субботника жители Пороховых убирали брошен-
ные стройматериалы. Что-то сажали. Сейчас там навер-
няка все размыто и опять смешано с грязью — шел ли-
вень. Град. Снег с дождем. Шофер довез до третьей па-
радной гадкого третьего корпуса дома 39, взял деньги и
спросил: «Девушка, может, встретимся?» Сколько бы
он взял с меня за встречу?!
Я прибежала и легла в горячую воду. В Париже у
меня нет ванны. Нет холодильника. Нет тысяча и од-
ной кастрюльки. Я разрываюсь между тягой к буржу-
азно-мещанскому уюту и желанием взорвать эту заводь
тихо-теплую, возмутить ее покой, разрушить.
Люди должны иногда драться — защищаясь. Но и в
нападении есть что-то от самосохранения. От подтверж-
дения тому, что ты не совсем еще выдрессированный
баран из стада. В так называемом цивилизованном об-
ществе люди нападают словесно. Здесь еще не развито
искусство демагогии. Не так блестяще, как там. Медве-
дев (столько Медведевых развелось!) в речи сказал о
нарывах. В Париже, наверное, повторяют, вводят в
моду. Все советское сейчас модно. Даже будь то нары-
вы.
298
«А человек на улице живет
И в автомат монету опускает...»
— зазубрил Циклоп из декламированного францу-
женкой и дословно следовал строчкам — спал на чер-
даках, складах, в садах, а просыпаясь рано утром,
опускал монету в автомат: «Ну что, в два часа подтяги-
вайся к «Очкам»... И француженка пришла.
Она подъехала к бару, подошла к очереди и на се-
кунду засомневалась, пустят ли ее? Но тут же она
вспомнила свои собственные наблюдения — главное
произвести впечатление, что ты принадлежишь, что ты
в полном праве... Принцип был тот же, что и в «Студио
54» в Нью-Йорке.
Ее не узнавали. Бывший тренер старался любезни-
чать, потом, будто опомнившись, стукнул себя по коле-
ну: «Это что, француженка, что ли?» Коля тоже не
очень узнавал. Француженка хохотала, пила напиток и
бегала в туалет. Юрка стеснялся Штанги и своей гряз-
ной рубашки. Француженка переводила с английского
мультики и жалела кота. Через три часа они вышли из
«Очков».
Француженка шла, помахивая зонтом-тростью. Он
очень подходил к каналу Грибоедова.
— Спой что-нибудь, а? — Кузя шел по правую руку,
ближе к воде, — как ты тут выступала... Здорово...
— Я так люблю военных! Ах, военных!
Красавцев здоровенных... с таким вот... носом! Та-
рам пам-йам! — пропела она, взяв Юрку под руку и
глядя вперед, на мост.
Там, по Львиному мостику, со свежезолочеными
крыльями на львах, чеканя шаг, шли военные. В ве-
сенней уже форме.
— А ты, действительно, на военных тронута. По-
лнишь, как к морякам приставала?.. — Циклоп шел
Своей пружинной походкой.
2$9
Француженка не помнила о моряках: «В воен,
ных — отголосок героики великих эпох. Во мне нос-
тальгия по тому времени. Что вполне нормально и ес-
тественно для нашего посредственного и серенького».
Она подумала, что им, Циклопу и Кузе, тоже не хва-
тает чего-то в сегодняшней эпохе. Их агрессивности не
было выхода в сегодняшнем дне. В их позах защитни-
ков и окриках — «Куда прешь, не видишь девушку?]
Уступи место, скот! Здоровайся, ты!» — преувеличен-
но зловещих, была скрыта эта готовность в любую ми-
нуту на отпор. Стреляющие ветки! — все это было не
нужно сегодня. Все легко соглашались место усту-
пить, и здороваться, и все-все — лишь бы обойти
скандал, не обострять ситуацию. Все были цивилизо-
ванны.
— Прибавим шагу, а то, вон, дождь собирается. Ну
и небо, — Кузя закинул голову, и на лицо ему упала
крупная капля грозящего дождя.
Небо менялось каждое мгновение — тучи двигались
по нему стогами: то они осыпались, разбредаясь, то
снова росли зловеще-серы. У Дзержинского они оста-
новились, пропуская машины.
— «Тучи над городом стали, в воздухе пахнет гро-
зой...»
— Ты все старые песни поешь... — Циклоп взял ее
за руку, переходить через дорогу.
— Коля, они лучше новых.
— Да, я ни одной новой не помню. Вот так, чтобы
напеть пару строчек — не-а, не запоминаются... Кроме
поварской!
Они перебежали дорогу, дребезжащую за ними гру-
зовиками. Француженка подумала, что песни — это
тоже патриотизм. Песни помнились из детства, из вре-
мени, когда их не слушали специально.
— Здесь прошло мое детство, ребята... Ух, как это
300
давно. Тогда деревья были привязаны веревочками к
столбикам, но уже казались большими.
— Да, там твоя розовая школа, — Циклоп махнул
рукой вперед, за улицу Петра Алексеева. Француженка
грустно улыбнулась — школа действительно была там
и когда-то — розовой.
Они шли вспаханной Петра Алексеева, к площади
Мира. Справа оставался бар «Старая застава».
. — Хорошо здесь постреляли пару дней назад. На-
род побежал... в разные стороны, — Юрка засмеялся.
Француженка не знала о стрельбе, но восприняла
как должное. Где, как не здесь, и стрелять в городе!
Столько мест для прикрытий, рвов, ям, возвышеннос-
тей из нарытой земли.
— Мента ранили одного. Он дал ответный выст-
рел... в воздух! Гуманист хуев...
Если предположить, что стрелял милиционер в
кого-то вроде Кузи или Циклопа, то чем же доволен
был тот же Кузя? Ему справедливость была важна, бес-
покоило, что на стороне власти нет силы?
И в ресторане «Балтика» с ними здоровались за
руку. Правда так, будто те только час назад здесь
были.
— Кто разбил вчера аппаратуру в оркестре, Коля?
Кто пробил динамик? Целый день сегодня мастер ре-
монтировал за 50 рублей, — метрдотель встречал их
при входе в зал.
— Да ты что, если бы я пробил, так там нечего чи-
нить было бы. Это тот, косой тип, наелся который быс-
тро... пробил-таки...
| — Ну, сегодня ведите себя прилично... — мэтр с
Удивлением смотрел на француженку.
В — Да ну, о чем разговор...
I — Вот, проведи девушку в гардероб, — мэтр пока-
зал рукой, будто расшаркивался, на гардероб.
Они спустились по лестнице — француженка была в
301
пальто без петельки, с огромными, американского фут.
болиста, плечами. На них Циклоп и командовал вешать
пальто гардеробщику с бородой лопатой. Старик был в
картузе и походил на дореволюционного. Они прошли
первый зал с некурящими «гостями» — так называли
клиентов ресторана — и стали в проходе в зал с оркест-
ром. Француженке казалось, что она уже была здесь. По
углам стояли большие круглые столы, в центре — квад-
ратные. Они были сдвинуты и стояли, как один длин-
ный стол. У зашторенной стены — два небольших сто-
лика. За окном сидели двое хорошо уже накачавшихся.
Особенно щупленький — он сползал со стула и сыпал
вокруг табаком из разминаемой в пальцах сигареты.
Кузя с француженкой отговорили Циклопа подса-
живаться к друзьям в нишу — нору, за оркестровую
лоханку, и они сели за круглый стол в угол, у зашто-
ренной стены. Рядом сидела компания, возглавляемая
военным. Его женщина, по какому-то неписанному за-
кону, была слишком проста. За столик, из составлен-
ных в длинный, усадили пару из здорового парня и
женщины, выглядевшей старше его. Перед ними уже
стояла бутылка «Столичной». Он любезно наливал, и
они, улыбаясь, чокались маленькими рюмочками, он
любезно что-то нашептывал и подвигал вазу с салатом.
В стене был проход со ступеньками вверх — это назы-
валось буфет, и Циклоп скрылся там.
Юрка отодвинул штору, и за ней оказалось громад-
ное окно во всю стену. Там, на улице уже лил дождь.
Из окна им был виден кусок земли-тротуара, загибаю-
щаяся часть трамвайной линии, остальную площадь
закрывала бетонная стена стройки. Дождь собирался в
яму, размывая землю и делая яму больше.
— Я люблю дождь. Особенно летом. Когда еще с
женой жил, то надевал на себя, что не жалко, и уходил
на улицу под дождь. Чокнутый — она говорила. А я
302
любил под дождем ходить. Поэтому мы и развелись,
наверное. Она в это время любила с кем-нибудь подъеб-
нуться, — рука Юрки поднималась по ноге францу-
женки.
— Ты уверен, что только гулять под дождем лю-
бил?
— Да, если я живу с кем-то, то другие для меня не
существуют. Иначе — зачем с кем-то жить?.. — Кузя
взял руку француженки и резко дернул к себе между
ног, — знаешь, как нам хорошо было бы.
Она убрала руки — и свою, и его. Пришел Цик-
лоп — кувшин с желтоватой жидкостью висел на паль-
це.
Ъ— Сейчас нам принесут поесть. Вот тебе — моче-
гонное. Будешь играть девочку-писунью, — он сел ря-
дом с француженкой. — Кузя, иди у них водки
возьми, а то их ждать...
Кузя встал и пошел в буфет. Циклоп обхватил пле-
чи француженки, другой рукой потянул ее руку, на-
крывая полностью, к себе между ног: «Ебать тебя хочу.
Из тебя волны какие-то идут. Хочу тебя ебать, уми-
раю» .
— Я тоже — хотела. Поэтому и приехала. И вот с
четырех часов дня мы сидим. Чего-то ждем. В ожида-
нии Годо*.
— Ты хотела ебаться, а я хочу ебать тебя. Вот раз-
ница... А Беккет сам не знал, что такое Годо. .
Кузя принес некрасивую водку. Не «Столичную», а
0,75 в бутылке голубоватого стекла. Он же ее и от-
крыл. Срубил горлышко ножом.
•— Зачем? — француженка схватилась за лицо.
— Их слишком долго ждать, — Кузя разлил водку
в три рюмки.
-Годо Беккета был по радио и теле, в газетах и журналах.
СССР открыл Годо и внедрял его, как «хлыстнк и перчатки» Ахма-
товой в массы.
303
— Я буду напиток... этот, — француженка смор.
щила нос на напиток. На дне кувшина плавали хлопья
как в яблочном уксусе.
— Пусть бегает писать, — Циклоп налил ей напи-
ток и пересел на другую сторону стола.
Он теребил в пальцах серебристую крышечку-козы-
рек от водки. В нем было что-то мальчиковое — когда
он вот так сидел, не крича, не ругаясь, опустив голо-
ву... Француженка не нравилась себе сентиментальной
и она вспомнила его наказывающим ее как предатель-
ницу Родины.
Первые полчаса они пили медленно. Медленно пили
и остальные. «Любезный» парень со старшей подругой.
Военный стол. Стол друзей Циклопа. Все медленно на-
бирали темп. Кроме щупленького — уже набравшего.
Когда оркестр занял свое место — они залезли туда,
перешагивая через барьеры, действительно, как в ло-
ханку, — ив зале погасили яркий свет, включив раз-
ноцветные прожектора, француженка вспомнила, что
уже была здесь. Точно такие же рестораны открывали
в Берлине бывшие советские евреи. Там тоже погасили
свет, когда «гости» уже были готовы к «потению» посе-
редине зала.
* * *
Площадь Мира можно снимать для фильма Mad Мах
4. Вполне возможно, что таким и должен быть город бу-
дущего. С очередями, с сахаром по карточкам, без осве-
щения после 23 часов. Еще надо запретить экспортиро-
вать деодоранты из ГДР и самим не учиться их делать.
Бетонная тумба вся оклеена объявлениями об обме-
не, поисках квартир. Над ними предупреждение — «За
развешивание объявлений штраф 15 рублей». Люди на
расходятся и ходят с объявлениями в руках. А рабо-
чих-строителей — никогда не видать. Говорят, что
строительство будет продолжаться еще восемь лет.
304
— Собирают подписи. Я спросила: за что или про-
тив чего? Мне — не собирайте толпу, иначе заберут за
нелегальное устройство митинга.
— Какого же митинга? Вы подписи собираете и не
говорите за что?
— Уйдите, девушка, меня заберут!
— И правильно сделают, — это уже кто-то из со-
бравшейся толпы, — раз вы такая несообразительная.
— Зачем нелегально, сейчас ведь и легально мож-
но.
— А вы что — все только с разрешения делаете?
С такими, как вы, мы бы до сих пор щи лаптем хлеба-
ли!
— Да, уж вы сделали — да вот нас не спросили, хо-
тим мы или нет.
— Да ваш дед небось сам бежал на взятие Зимне-
го!..
— Чего там брать — женский батальон защищал!
— С вашими разговорчиками мы и в войну не поги-
бали!
— А что за подписи?
— Очнулся... Квартирный вопрос идет рука об
руку... Нарывы надо вскрывать!
— Шумим, братцы, шумим...
I *— Что за шум, а драки нет? Добавьте Зощенко!..
Все такие начитанные стали.
— Вон идет милиционер.
— Ну и пусть идет!
— Расходитесь, товарищи.
— И разошелся, и расходился... (Высоцкий)...
Если бы можно было подсчитать, сколько действи-
тельно людей активно принимает участие в полити-
ке — получилось бы 100, тысяча, десять тысяч? А ос-
тальные миллиарды что делают? Поддакивают или от-
некиваются, отрываясь от поедания колбасы?! А такое
впечатление — включи телевизор, радио, газету от-
в|-2б53	305
крой, — что весь мир только и занят тем, что готовит-
ся к предвыборной кампании такого-то, или пережива-
ет провал такого-то, или выдвигает сякого-то... Ничего
подобного! Mass media в руках этих 100, тысячи или
десяти тысяч! Но с другой стороны — это вы, гражда-
не, избрали их своими демократическими выборами. ..
Сколько человек участвует в выборах? Во Франции
люди моего покления — 58-ой год — не голосуют: не
за кого, говорят. Здесь не голосуют люди поколения
моего брата — 43-45-го года — поздно, говорят
В Америке вообще 50 процентов населения не голосу-
ет. Кто же голосует, кто выбирает этих жирных дядь?!
Которые — все! — прибавили к своим программам
экологию. Как подачку бросили, как соус к куску мяса!
Как музыку теперь подают — ты свой бургер хочешь с
чем? С Майклом Джексоном или с Мадонной? А ты
свою котлету? С Пугачевой или с Кобзоном?
Если я и плачу над этим городом пьяных углов,
этим городом нищих людей, этим городом обсосанных
парадных... я бы не меняла его. И пусть туристы ни-
когда не знают его — настоящим. Пусть только видят
дворцовые набережные, а достоевские лестницы —
нет. Это для избранных, для сумасшедших, борющихся
за что-то возвышенно-туманное. И чем туманней, тем
лучше. Я, впрочем, романтизирую. Все теперь открыто
борются за колбасу.
Дай ему палец, он всю руку оттяпает — русский че-
ловек все про себя уже сказал. Теперь надо уподобить-
ся Польше, «страйковать», или как это по-польски, и
жрать тогда вообще будет нечего. Но, может, в городе
будущего так и должно быть?..
* * *
Француженка вернулась из туалета, где за стеной, в
мужском, блевал щупленький парень. Приятель помо-
гал ему словами. В женском тоже уже было наблевано.
306
Оркестр разогревался «Девушкой из Ипанемы».
L — Когда я был маленьким, мечтал стать бандитом,
носить белый костюм и жить в Бразилии, — Кузя заж-
мурился как от сладко-холодного. Его мечта была уни-
версальной.
Щупленький, отблевавшись, казался еще худей. Он
и приятель пересели к парню почти наголо обрито-
му — тот угощал шампанским.
Кузя с Циклопом обменивались взглядами, фраза-
ми, только им понятными. «Ощупывали клиента, —
скажет потом Циклоп, бросив окурок на пол. — Здесь
такой же свинарник, как и в “Очках”»!
Приятель щупленького вдруг встал, и видно было,
что он здоров и спортивен. Под задравшейся вверх кур-
ткой из заднего кармана брюк торчал бумажник. Здо-
ровый предлагал обритому спорт — кто кого уложит,
на руках. Кузя встал и вылез из-за стола, не обращая
внимания на протесты француженки.
Ь — Ты хочешь замазаться? На сколько? — Юрка
уже стоял рядом со здоровым. Тот, покачиваясь, пих-
нул Кузю.
Циклоп молча глядел. Француженка тоже молчала
и думала, что если бы здоровый знал, с кем имеет дело,
то давно бы уже сел. Впрочем, он был пьян.
Ь — Не, он уже не хочет. И я не хочу. Я их пригла-
сил и все.
— Да! Юрка, ты друг! — сказал щупленький. Об-
ритого тоже звали Юрка. Кузя вернулся за стол.
— Ты понял? Сейчас он их обчистит. С такой
стрижкой просто так не приглашают, — Циклоп тере-
бил крышечку-козырек.
— А что у него за стрижка? — француженка уже
напоминала чуть заросшую skin-head.
1 — Месячная, — усмехнулся Циклоп. — После тю-
ряги.
Француженке не очень верилось. Здоровый, с угол-
307
ком бумажника, все стоял. Теперь, — повернувшись к
их столу, глядя на Кузю. Тот держал обе руки на сто-
ле — холмик еще возвышался, зеленовато-желтый те-
перь, весенний! С драки со зверьми! Обе руки лежали
будто затаившись. Здоровый невнятно бубнил, вызы-
вая: «...да, я! на хуй да...хули! ну...» За военным сто-
лом пошептались и громко попросили не ругаться ма-
том Щупленький дернулся, опрокинул бокал с шам-
панским, потянул скатерть и опять плюхнулся в крес-
ло.
— Браток, ты сядь. Успокойся. Выпей шампанско-
го. А? — Циклоп даже не глядел на здорового.
Он действительно просил — от всей души просил
того пе нарываться, не лезть, не напрашиваться. Здоро-
вый вдруг тайком взял в руку нож со стола. Он держал
его внизу, пряча. Циклоп швырнул в пепельницу кры-
шечку-козырек, как веером щелкнул пальцами и не-
громко сказал: «Дурак!» Француженка тоже подумала,
что тот дурак — ножи здесь были как в «Очках», и она
хорошо помнила, как Циклоп сломал ножик. Вместо
нее. Кузя же сказал, что Циклоп женщин не бьет... По-
бритый уже стоял и тянул руки к здоровому, пытаясь
усадить. Тот ворочал плечами, отпихиваясь. Он подо-
шел совсем близко к их столу, потом отвернулся на ми-
нуту — уголка бумажника в кармане уже не было.
Юрка с Циклопом переглянулись. Подошел небольшой
официант — полотенце через руку — и стал подни-
мать щупленького. Он быстро управился с ним, выве-
дя. Ход был простой — здоровый должен был побе-
жать за другом. То есть, его не надо было выводить, он
сам шел прямо к выходу, к дверям, куда поставили
щупленького. Юрка привстал и позвал обритого.
— Присаживайся. Мы вроде тезки...
Тот взял свою бутылку шампанского и пересел. Он
«окал», налил всем шампанского по бокалам, припод-
нял свой в сторону француженки: «Ваше здоровье, де-
308
вушка», — отпил немного. Он курил «Мальборо», уго-
щая. Француженка отказалась и закурила свое «Маль-
боро lights» — побритый стал чаще поглядывать на
нее.
Официант прибежал с севрюгой горячего копчения,
с блюдом жареной картошки и квашеной капусты.
Циклоп гаркнул ему, чтобы тот приплюсовал к его дол-
гу. Маленький черненький официант кивнул и убежал,
подхватив кувшин со стола военного.
Военный уже расстегнул пуговку воротника под
галстуком. «Любезный» парень дирижировал и напе-
вал на ухо своей хмурой — трезвой — подруге. Уже
вовсю шли танцы. Здесь тоже пели про Светку тридца-
ти лет. Светки в зале визжали. Бритый встал и пошел
за своей курткой, оставленной на спинке стула. На нем
были узкие джинсы. Это, видимо, затрудняло работу
Циклопа и Кузи. Француженка встала и опять пошла в
туалет. Оркестр заиграл «Lady in red». Она оберну-
лась — ноты стояли перед музыкантами, «red» было
написано через «а».
Дореволюционный дед дремал, и она постучала по
перекладине, отделяющей от гардероба, через которую
перекидывали пальто. Старик отказался дать пальто и
зонт: «Без Коли не даю!» Она пошла наверх. Ей на-
встречу шел сам Коля.
В — Слушай, брось ты свои шуточки. Идем есть.
Я не напьюсь.
Они проталкивались через танцующих, и Циклоп
напугал девушек, окликнув парня, выходящего из бу-
фета: «Эй, Лапша!» Хоккеист Лапшин махнул такой
же почти, как у Кузи, рукой. Бритого за столом уже не
было. На столе стояла бутылка «Столичной». Под сто-
лом валялся растерзанный бумажник — француженка
не разглядела: здорового или другой. «Любезный» был
совсем пьян и общался с соседями за длинным сто-
лом — хмурая и старшая подруга его ушла. Друзья
309
Циклопа вылезали из норы за оркестром и ходили в
буфет за водкой, каждый раз крича: «Эй, Коля!.. Эй,
Максимыч!» Максимыч, мужик лет 65, из которых от-
сидел 42 года, пил рядом с Циклопом и извинялся пе-
ред француженкой. Минут через двадцать он падал со
стула за другим столом, куда его пригласили. Кузя во-
дил рукой по ноге француженки и щурился. Когда му-
зыка доходила до фортиссимо, он наклонялся и гово-
рил: «Как шелково». Француженка была в колготках
«Шанталь Тома», что ничего не значило в этой стране.
230 франков значили 23 рубля. Двадцать три рубля не
значили ничего.
Оркестр брал перерыв, и свет в зале включали. От-
четливо были видны окурки на полу, куски соленых
огурцов, проколотых шпильками, лужица чего-то ка-
шистого у ножки стола, красные лица некрасивых,
считающихся красивыми девушек с сигаретами у щек
и висков, жалующихся, что за столами нет мужчин (им
не давали прикурить), кричащих со съеденной губной
помадой ртами: «Славик, шампанское!» Самая прилич-
ная физиономия оставалась у военного.
Не сыпь мне соль на рану
Не говори навзрыд.
Люди ошалевше мотали головами, повторяли слова
песни, стараясь перекричать оркестр, трясли друг пе-
ред другом руками, будто доказывая что-то, убеждая в
чем-то. Кто-то стоял на коленях, покачиваясь в такт.
— Это новая мода, Коля? — француженка тоже
кричала. Циклоп встал, взял тяжелый стул и поставил
рядом с француженкой, оказавшись между их столом и
военного.
— Это не мода. Танцевать охота, а ноги уже не дер-
жат!
310
«Любезный» дирижировал перед оркестром, потом
пошел, сгибая ноги и разводя руки, обращаясь к сидя-
щим: «Послушайте! Послушайте!» Опять обернулся на
оркестр и махнул рукой. Не на песню махнул, а за нее.
«О красоте, мы забыли о красоте! — расслышала
француженка» — Дайте же мне высказаться, каждый
имеет право высказаться. Нет? Ну избейте меня, кто
хочет. Бейте! Кра-со-та! Вот что. Минуты тишины, я
прошу минуты внимания», — он уже стоял рядом и
глядел на Циклопа.
У него было мокро на лбу, подмышками — он зади-
рал руки высоко вверх, потом ронял.
— Усядьтесь-ка спокойненько на место, — обер-
нулся к нему военный.
— Нет! Я хочу сказать!
— Надо вам пойти к Казанскому собору. Там все го-
ворят. А тут вас никто не слушает, — француженка
улыбалась ему.
— Вообще молчи, ты! — сказал ей «любезный».
Она обозлилась: «Чтобы слушали, надо заслужить,
а вы хамите! Уходите отсюда!» Циклоп наклонял голо-
ву вниз и следил за ножиком в руке — тот ловко ле-
жал между пальцами и ладонью и медленно сгибался.
Не сыпь мне соль на рану
Она еще болит!
— Вы поймите! Я о красоте! Слушайте же, — «лю-
безный» отвернулся к оркестру и опять стал дирижиро-
вать, подходя ближе к лоханке. Он схватился руками
за перильца, затряс ими, вторя песне: «НЕ СЫПЬ МНЕ
СОЛЬ...» Циклоп сломал нож, и тот выпал на пол из
его пальцев.
— Когда мы уйдем отсюда, Коля? — француженка
протянула ему клинекс. На лбу у него блестели капли.
— Скоро, — он поднял лицо и посмотрел на фран-
311
цуженку одним глазом. — Черная и злая... Тебе всегда
надо носить желтое, тогда ты кажешься еще злее, а
злую тебя еще сильнее хочется.
«Любезный» все раскачивал перильца. Гитарист-пе-
вец несколько раз получил микрофоном в зубы — под-
ставка микро стояла впритык к дергающимся перилам.
Циклоп встал — резко выстрелил со стула; руки, со-
гнутые в локтях, отведены от корпуса, свободные и го-
товые — сделал три невесомых шага и оказался рядом
с «любезным». Он развернул его к себе лицом и полос-
нул по его щеке, как лезвием. Тот встал в позу боксера,
шатаясь и облизывая кровь с губ.
НЕ СЫПЬ МНЕ СОЛЬ НА РАНУ...
Циклоп отпрыгнул и заходил, запрыгал, как обезь-
янка, держа руки на уровне подбородка ребрами. Из
буфета уже выбежал Лапшин и еще парень. Успел вык-
рикнуть: «Коля, только не бей его! Только не тро-
гай!» — они быстро взяли «любезного» под руки и,
скрутив их за спину, поволокли его в буфет. Кузя уже
стоял рядом с Циклопом. Военный тоже стоял, застеги-
вая пуговку воротника. Француженка пробиралась че-
рез тяжелые стулья, мимо столов, к выходу из зала.
Она спускалась в туалет, ища в сумке пять рублей, что-
бы дать гардеробщику за «пальто и зонт без Коли».
— Дайте мне вещи, пожалуйста.
Дед уже проснулся. Пальто и зонт висели на крю-
ках стены, отдельно.
— А что с Колей? — он, правда, пошел к стене за
вещами.
— Коля дерется.
— Да как же это я... — он не добавил «пропустил»
и взял с крюков пальто и зонт француженки.
Та не стала давать ему пять рублей, а надевала
пальто. Ей помогали. Циклоп стоял сзади и придержи-
вал пальто. Улыбаясь.
312
— Я вышел, чтобы тебя никто не обидел. Хулига-
нов много собралось, — он взял ее под руку, и они ста-
ли подниматься по лестнице. Двери в ресторан были
открыты — на черной улице хлестал дождь.
* * *
В 75-ом году моя наивная мама просила ведущую
мои дела в ОВИРе не торопиться с решением о выдаче
ее 17-летней дочери визы на постоянное место житель-
ства в Израиль. «Ее муж уехал... она русская... моло-
денькая...» — объясняла моя мама. Суровая дама —
майор и представитель власти — посочувствовала:
«Мы понимаем ваше положение. Но предателей Роди-
ны мы не держим!»
С начала 87-го года в СССР вернулось коло 400
«предателей». Приблизительно 10 процентов из иих
попросились обратно — в страны, ради которых они в
первый раз и «предали» СССР. Если бы я готовила по-
чву для возвращения, то мои записки надо было бы
возвышенно назвать «Возвращение», прибавив печаль-
ный подзаголовок «С повинной».
У меня есть с собой газета «Панорама»*, в которой
напечатаны выдержки из «Литературной газеты»,
письма читателей. Народа.
«...вбт, мол, он раскаялся, вернулся обратно, по-
нял, что без Родины он — ничто. (...) Им, видите ли,
не предоставили «там» условий для творческой жиз-
ни... А если бы им «создали условия», они и не поду-
мали бы об оставленной Родине? (...) Он, видите ли,
счастлив, что ступил на родную землю. А счастлива ли
она?.. Мало верится в нравственное перерождение лю-
дей, соприкоснувшихся с западной культурой. (...)
Практически нет примеров возвращения на Родину лю-
дей, сумевших добиться материального благополучия и
Рвущихся домой из высших побуждений» (...)»
*Издается в Лос-Анджелесе с 1980 года.
313
Русский народ всегда был злобным, завистливым и
недалеким. Несколько лет назад в журнале мод Passion
Роман Полянский говорил, что его Родина там, где он
кладет свою шляпу. Для интернационального призна-
ния — это must. Для Родины — это выгода. Ее сын/
дочь прославляет Родину и вдали от нее. Так, Балдвин,
живший и умерший во Франции, всегда и везде будет
значиться американским писателем. Михалков, снима-
ющий в Италии, — советским режиссером и его брат в
Америке — Кончаловский — тоже советский. И Вим
Вендзер, и Лоране Дюрель, и Кати Аккер... «Ласковый
теленок двух маток сосет, а не ласковому...» Тарковс-
кий. И сразу полетели в меня камни. Я посмела глу-
миться над прахом, в который, было время, с двух сто-
рон вцепились. Моя Родина любит мертвецов. Но яб-
лочко от яблоньки... — и ее сыны испытывают трепет
перед трупами. «Мы уже отдали им Шаляпина!» —
визжит Максимов. Любимов — вернулся. Наевшись
икры в «Распутине», наябедничав на Родину, — и Ро-
дина ему чуть ли задницу не лижет. Юбилей! Неужели
нужен такой?! Идут торги! Рынок! И моя Родина, как
путана, виляет задом со шлейфом — этому дала, этому
дала и этому дала!
Бедная моя мама — я не возвращаюсь. Я и руга-
юсь-то с тобой из-за того, что приехала. Долги раздать.
Это ведь долг — отчитаться: вот она я — 5 лет жиз-
ни — 4 кило фотографий, вырезок из журналов, обло-
жек, афиш: я манекенщица! Вот она я — книга изда-
тельства «Руссика» (о, эта позорная книга!), вот она,
красная, на французском — в советском магазине
«Глоб», в Париже, обложена нафталином Толстой, Бер-
беровой! — вот она я — шрам на ноге! Вот я пою —
слушай! — в Лос-Анджелесе, вот я пою — слушай! —
в Париже, вот — темный монгольский взгляд (а вы-то
светлые какие!), вот я — ногти больше не кусаю, вот
314
я — это ведь долг, отчет: кем я стала. А я — такая
я<е. Люблю Павку Корчагина, люблю большие военные
парады, люблю соленые огурцы, пусть и воспитала
меня Америка свежевыжатым апельсиновым соком, в
машине, обложенную телефонными счетами, под мол-
ниеносные посмертные репортажи... А у вас оказыва-
ется — Павка дурак, военные презираемы, огурцы со-
леные дорого стоят... кто же изменил? Кто предал?
*	* А
Длинный парень в насквозь промокшей куртке сто-
ял рядом со швейцаром. Он увидел Циклопа и крик-
нул: «Плавать в бассейн когда придешь?» Францужен-
ка захохотала по-левитански: «Куда ему, он уже при-
плыл. Как и вы!»
| — Ты с кем, Вовка? — Циклоп снимал с францу-
женки пальто.
► — Да там Куконя, Кристоферов... наверху...
Они опять были за столом. Танцы продолжались.
Лапшин несколько раз прошел из буфета в зал и обрат-
но, махнул черносмородинной уже рукой Циклопу.
«Он боксером оказался, еби его мать!» — крикнул он.
За военным столиком просили не ругаться матом. Кузя
ушел в буфет, смотреть, как разукрасили «любезного»
боксера.’ За стол пришел молоденький и совсем пьяный
парнишка. Он и был Куконей.
— Ну что, сборы закончены? Пьянки-гулянки! —
Циклоп поцеловался с ним и налил ему водки, — Ку-
коня, мой ученик. Давай, дернем, а то она не пьет, —
он чокнулся рюмочкой с Куконей, выпил и, запив из
бокала напитком, передал ему оставшееся.
I — Коля, поехали ко мне, в новую квартиру.
Возьмем шампанское... Кто эта девушка, какая-то не
такая?
► — Француженка. Действительно, скажи что-нибудь
по-французски!
I
Оркестр был на перерыве, и она прочла стихотворе-
ние:
Quand je serai petit
J’acheterai des reglisses
Je ne dirai plus bonjour
Je n’aurai pas d’enfants
Je n’irai plus
qu’a 1’ecole buissons
je boirai des alcools
j’irai ou je in’ignore
dans un pays de loups
j’habiterai dans les arbres
je n’aimerai personne
et je vivrai d’eau fraiche...*
— Там что-то про алкоголь было, да? — Куконя
выпил.
— Да. Почему все спортсмены пьяницы?
— Спорт — это как тюрьма. Выходишь, то есть пе-
рестаешь заниматься и напиваешься на радостях. По-
тому что в спорте, как и в тюрьме, — ничего нельзя.
Через полчаса они выбежали на улицу, оставляя по-
зади себя вопль «Не сыпь мне соль...» Выбежали в ли-
вень и попрыгали по бурлящей земле. Площадь Мира
освещалась лампой стройки, висящей где-то высоко,
*Когда я буду маленьким
я буду покупать ликерные леденцы
я не буду говорить здравствуйте
у меня не будет детей
я буду ходить только
в школу прогульщиков
я буду пить алкоголь
я пойду туда куда не зиаю
в стране волков
я поселюсь в деревьях
я не буду любить иикого
н я буду жить холодной водой...
Тристан Кабраль «Завтра, когда я буду маленьким».
316
под ржавой панамкой, качающейся на ветру, раскиды-
вающей лучи, в которых бились брызги дождя.
Циклоп бежал впереди, за ним вышедший из-под
зонта француженки Куконя, она — последней. «Как
глубока эта яма? По каблук, по щиколотку, по шею?
Чтобы вас с головами накрыло, безголовые!» — она пе-
репрыгнула лужу неизвестной глубины.
— Да успеешь ты через мост обратно! Сейчас же ма-
шин нет. Двойной счетчик заплатим! — Циклоп сидел
на переднем сидении такси «в парк». — Залезайте,
вы! — просипел он Куконе, стоящему уже под зонтом
француженки.
Они сели, и такси тронулось, обдав фонтаном грязи
людей, оставшихся на черном углу Дзержинского.
Коричневая вода стеной вставала из-под колес и об-
рушивалась на тротуары, на мусор, вывалившийся из
перевернутых — дождем, ветром, пьяными — урн, на
тоненькие деревца, посаженные неделю назад, на близ-
кие стены зданий, что драили и мыли швабрами — от
Ленинского субботника и следа не осталось. Город
плыл в грязи. Дворники ветрового стекла не справля-
лись с потоком воды, и казалось, что машина несется
по нескончаемой машино-мойке, американской саг
wash — со всех сторон была вода. У Марсова поля яр-
кие фойари освещали город — он плыл на воссоедине-
ние с Невой, камикадзе! Машина мчалась по мосту не
громыхая, не дребезжа, а шипя водой — уверенная,
что попадет в Val-Hall.
* — Дай сигарету!
Француженка, как партизан, не выдавала сигарет.
— Остановись, отец, вон — стоицисты!
Военные на Кировском, подставив спины в летней
форме дождю, окружили безумного Циклопа — огонь
спички осветил мокрые лица. Они не вырвали кулаков
из карманов, потрясая ими вслед машине, обдавшей их
волной грязи, — стоически шли, мокро выругавшись,
317
исчезли, потонули за стеклом машины, таранящей ли-
вень, идущей между двух водяных вееров.
Пьяный Куконя не помнил свой адрес: «Да там, на
углу дом. И в нем ни одно окно не светится. Потому
что я — единственный житель. А меня же нет дома!»
Он жил в Озерках. Что ничего не значило — туда про-
вели уже линию метро. Народ называл это — «у хуя на
рогах». Такси разворачивалось на широком проспекте-
реке и подъезжало к дому — по серой грязи, по строй-
материалам, по черным холмам. Шоферу заплатила
француженка деньгами, сунутыми ей Циклопом и Ку-
коней, — они сунули ей скомканные бумажки, как
они сунули ей бутылки, купленные в ресторане: водку,
шампанское.
Дверь машины была открыта, француженка сидела,
глядя на месиво глины, выбирая место, куда поставить
ногу. Она увидела камень и встала на него. Циклоп
стоял на другом камне, рядом: «Давай я тебя перенесу.
Ты опять что ли в бальных туфлях?» Она представила,
как он поскальзывается и падает с ней в месиво грязи и
глины на скрывающийся под водой застывший бетон и
волна отъезжающего такси накрывает их, обрушивает-
ся на них, хоронит... Она сама пошла, нащупывая
твердую почву, которой не было.
Куконя дал всем тапки — их обувь была с прилип-
шей к ней глиной, будто с нее собирались снимать по-
смертные маски. На француженке были женские тап-
ки — жены Кукони, которая «ушла трахаться куда-
то». Из окна большой кухни чернел бескрайний пус-
тырь и что-то еще более черное, страшное, как обе-
лиск, — посередине. Левее поблескивал проспект-
река, затопленных трамвайных рельс было не видно,
частые здесь фонари отражались в воде.
— Мне первому дали квартиру, но я, Коля, думаю
валить в Москву. А? — Куконя с Циклопом сели за
стол, заставленный чашками, тарелками, из которых
318
ели «Киевский торт». Хоккейная команда в полном со-
ставе везла торты из Киева.
В — Ты вообще должен свалить. Хули ты тут зарабо-
таешь? Сваливай в Канаду. Контракт на миллион, —
Циклоп разливал водку.
I — Вы чокнутые, какой миллион?
— Да он лучший защитник! Подари ей клюшку, по-
проси ребят автографы оставить. Она продаст в Париже...
Француженка смотрела в окно.
Посередине кухни стояла кушетка, покрытая ват-
ным одеялом. Куконя завел будильник и плюхнулся на
одеяло. Француженка посмотрела на часы. Он завел их
на 7 утра.
Ь — Тебе так рано вставать?.. А ты еще хотел какую-
то бабу. Что бы ты с ней успел до семи сделать?
Куконя лежал лицом в толстую подушку: «Она все
кричала «твоя», думая, что делает мне большое одол-
жение... А у меня есть, и то не нужна. Потому что им
всем нужны только деньги... Ох, на тренировку завтра
последнюю... Шелковая...» — он провел рукой по ноге
француженки, прошедшей от окна, через кухню, в ван-
ную. Через минуту он храпел, свесив руку с кушетки.
В ванной стояли кукольные пузырьки лосьонов, кре-
мов, шампуней — пробные модели, not for sale. Куко-
ня привозил их из отелей разных стран мира, где за-
щищал доблесть хоккейной Родины. Француженка
смыла краску с глаз. Над ванной висело ее пальто и зе-
леный tough training свитер Циклопа. С него капали
зеленые дождинки.
Циклоп лежал на высокой подушке, не застеленной
с прошлой ночи, а может, уже несколько дней, тахты.
Француженка потушила свет и стала раздеваться. На
темном стеллаже поблескивали вымпелы, треугольные
флажки, эмблемы — Миннесота подарила свою ма-
ленькую, с кисточками, эмблему хоккеиста, который
собирался валить в Москву, а может, в Канаду.
319
— Ты блестишь в темноте, даже — черным, злым
блеском, — большими воротами казались руки Цикло-
па, закинутые над головой.
Шторы на окне были тонкими, и свет фонарей с
реки-проспекта чуть освещал комнату. На 23 рубля, на
блеск колготок. Француженка пробралась между по-
душками, сброшенными с тахты, и столом. Одеяло
здесь тоже было ватное — топорщущееся, тяжелое, не-
сгибающееся. Она легла в ворота рук Циклопа, и он,
сцепив их ветками, не закончив фразу: «Пришлешь
мне открытку? Красивую... красн...» — уснул.
* * *
Значимость, важность, пафос, с какими выступают
политики, — Fra^aises et Fran^ais! и silence полная!
Товарищи! и молчание! Ladies and Gentlemen! — будто
о чем-то таком сейчас расскажут... На самом деле —
идет игра небольшой группки! (Мальчишек-футболис-
тов из окна седьмого этажа!) Естественно, что когда на
сцену такого спектакля прибегает «зеленый» и начина-
ет говорить о каких-то (невидимых!) дырках в атмосфе-
ре (невидимой!), об исчезновении моллюсков (мы их
даже съесть не могем!), о чрезмерном количестве сви-
ней, выращиваемых в Бретани (любимый choucroute!),
и отсюда — неимоверном количестве навоза, который
отравляет, загрязняет, уничтожает (это уж совсем ко-
медия!), — кто принимает его серьезно?! И он, «зеле-
ный», не осмеливается ведь всей правды сказать:
Люди! Живем не по средствам! Закрывай лавочку, за-
тягивай ремни и кончай лакировать прическу и под-
мышками не брызгай, машину — в гараж! Пластико-
вый мешок не бери! Заводы на замок! Озвереть! Те-то,
что значимо, важно и с пафосом — всегда о том, как
бы улучшить жизненный уровень, повысить! А «зеле-
ный» — ай-яй-яй! — отобрать хочет колбасу свиную с
машиной! У людей напрочь потеряна сила воли —
3'20
кругом законы вместо нее. Тут — не писай, там — не
лежи, здесь — не паркуйся. А сам он, человек, чтобы,
интересно, без законов делал? Ссал бы, лежал и парко-
вал? И волевые победили бы слабых, и восторжество-
вала бы справедливость? Ой, как захотелось сразу же в
грязи поваляться от такой правильности!
I Полнолуние сегодня очень кстати — я, как волчи-
ца, и хочется завыть: что-то с моей Родиной не т-о-о-о!
Маленькая моя, косоглазенькая детская Родина в ко-
ротких чулках — ау-у! Ты сегодня простила тех, кого
вчера прокляла предателями, завтра на березовых су-
ках повесишь сегодняшних кумиров?.. А людям на
шестом этаже — наплевать. У них дочь погибла в ав-
токатастрофе — смешная девочка Таня Боброва — что
им сумасшествия мечущейся Родины, они сами сходят
с ума, потеряв дочь. И никакая перестройка им не в
радость, и никакой депутат не утешит. Что это, дей-
ствительно — гласность важнее личной жизни?..
«Я сегодня стреляюсь с Родиной!» — Губанов, «Роди-
ну я ненавижу» — Брюсов, «Я скажу тебе русское, —
«бля», — Лимонов. Я, я, я, а потом Родина. А Роди-
на — трусит на своих кобылах и только, до сладкого
во рту стыдно! — нет-нет, да на Запад оглянется. Не
гляди — Родина! Я за — новое! Зачем табуретку из-
под ног’выбивать?! Все — было! Было, было, было все!
Но зачем же злорадствовать...
* * *
Француженка пила утром свежезаваренный чай.
Циклоп и все еще лежащий на кушетке Куконя — вод-
ку. На кухню бил яркий свет — пустота была перед
окном, ничто не загораживало утреннего света на кух-
ню, не то что в старом городе: с окнами во двор, на
окна соседей, на стену старого дома... старого города!
Где-то у горизонта пустыря темнели толпы, спеша-
щие к единственно возвышающемуся зданию.
321
— А что это там такое? Куда они бегут? — францу-
женка стояла у окна.
— В метро! Куда... на работу, бдя!
Это было похоже на Фрица Ланга. Француженка
ела торт.
— Как можно так рано что-то делать, куда-то бе-
жать... Ты, Коля, водку пьешь, а они работать побежали.
— Правильно. У всех свое назначение. Они — за-
рабатывают. Я — отбираю. А тебе, Куконя, тренер
сейчас задаст сорок кругов с ускорениями по углам!
— Ой, лучше не напоминай... Я позвоню, что забо-
лел. Ну, что я, действительно, пойду в таком виде... Ой,
я тебе носки подарю, — он встал и пошел в комнату.
— Зачем он переехал сюда? «Выйдешь в поле, ся-
дешь срать — далеко тебя видать!» Это же о советских
новостройках... — француженка опять смотрела в
окно. — Я выебла тебя, Коля, ночью. Ты дремал, а я
тебя сама выебла и сама кончила. Как за Родину ото-
мстила.
Циклоп хрипло усмехнулся.
— А потом мне приснилось, что мы нашли труп в
ковре на Рубинштейна. Белобрысый тот, вор, мел, мел
и примел к трупу, завернутому в ковер. Я убежала, а
вы думали — предам я вас или нет.
— Ну и что, предала? — Циклоп вертел в руке здо-
ровенный кухонный нож.
— Я проснулась. То есть, как будто убежала. А раз
убежала — зачем предавать?
Куконя принес пакет из четырех, отрезал один и
протянул Циклопу носки.
— Хорошие носочки. Ловко я их...
— Что? Украл, что ли? — француженка вспомни-
ла, что Циклоп назвал Куконю своим учеником.
— А что, смотреть? Там у них* очень много чего,
что плохо лежит... Надо выйти, позвонить.
*3а границей.
322
| — Да погоди, поедем в «Очки», оттуда и позво-
нишь.
. — Сумасшедший, еще все спят в «Очках»! Закрыто!
— Для меня там открыто всегда, — Циклоп
встал, — а если бы поймали, предала бы?
Француженка махнула рукой, подумала, что после-
завтра она уезжает и, наверное, если бы все было в дей-
ствительности, а не во сне, предала бы. Важнее было
уехать. Потом она подумала, что в последнюю минуту
не предала бы. От чего это зависело? Уж никак не от
перестройки.
Они вышли из здания, заселенного одним Куконей,
на вчерашнюю грязь. Воздух был чуть морозен, и грязь
не расползалась под ногами — она застыла от холода.
Страшным обелиском оказалась гигантская строитель-
ная катушка провода. Они долго ходили по грязи, ища
выхода на проезжую часть, — лужи слишком широко
разлились, их нельзя было перепрыгнуть. Циклоп на-
шел доску и перебросил с грязи на дорогу. Он быстро ос-
тановил частника и сел на переднее сидение машины:
«Девушку сначала, а потом в центр!» — скомандовал он.
— Коля, езжайте сразу в центр. Я возьму другую
машину.
— Да, ну ладно. В два часа подтягивайся...
Француженка отскочила от резко тронувшейся ма-
шины, поднявшей столб воды — грязно-бурой, из
лужи. Она помахала рукой, не зная, видят ли ее, смот-
рят ли — у всех были свои назначения: у Циклопа —
в «Очки», у француженки — в Париж.
* * *
Если доживу я до лет семидесяти, и если дадут мне
какую-нибудь литературную премию — буду злая, как
собака. Буду тощей старухой с зонтом-тростью, шпы-
няющей прохожих. Буду знать, что за выслугу лет, а
не за талант.
323
Суетливая моя, неорганизованная мама; мой под-
стриженный и красивый опять брат...
Я против кооператива, я против компании, я против
К. Я за одиночек.
Позднее вознаграждение... Да и за что? Эмигра-
ция — не трагедия. Купил билет, садись на поезд, «а,
все равно там* ничего нет!» — возвращайся в Амери-
ку.
Это сейчас я будто навсегда уезжаю и провожающие
в аэропорту — за железными прутьями ограды. Кончи-
лось, оборвалось что-то. Как на похороны съездила.
Вот еще одна детская мечта не сбылась...
черная улица в ямах
подобна походке пьяных
похожа на синяки
рубает как мясники
мерцает пьяным углом
пригубленной бутылки дном
пахнет мясопродуктами:
обесшкуренных кошек трупами
каблуком утопает в дерьме
и ах-матова в календаре
металлической лифта дверью
по заднице — за доверие
сверлит чугунною лестницей...
мне никак не поверится
что здесь я родилась.
1989
*В СССР.
жизнь
В НОУ-ФЬЮЧЕР
СЦЕНЫ-МЫСЛИ

«Жизнь в ноу фьючерс» происходит в неком подва-
ле, бомбоубежище, бункере во времена переворота,
гражданской войны, военного положения и тому подоб-
ных ситуациях — на выбор читателя. Вообще же, пе-
речитав текст через четыре года после его написания,
ошизев со всей страной от Пелевина-Пушкина-Битова и
К', вполне возможно представить эти диалоги-моноло-
ги-беседы на страничках Интернета, что тоже является
неким убежищем и неуловимым пространством (вирту-
альной реальностью). Еще видятся эти «мысли» в ви-
део-кино-версии и здесь уж раздолье воображению,
особенно для «оживления» муз.композиций, некоторые
из которых уже существуют в концертных программах.
Театральная же сцена должна быть разделена на два
уровня. Нижний, где разыгрываются сцены тремя пер-
сонажами, и верхний, где музыкальные композиции,
исполняемые группой из трех человек, как бы вторя
главным героям, олицетворяют в некотором роде «бога
из машины». Декоративный минимализм возмещается
за счет световых решений, придавая «сценам-мыслям»
преувеличенно концертный характер и подчеркивая се-
годняшнюю превуалированность «спектакля» над жиз-
нью.
*NO FUTURE — лозунг панк-группы «Sex Pistols» семидеся-
тых годов, символизирующий отсутствие (невозможность) будуще-
го Вот в эти времена мы и живем.
327
Действующие лица:
Она (Машка) — женщина 33 лет, «хулиганка в ве-
чернем платье» (панк-кабаре), некий симбиоз русского
духа, олицетворение Родины, «России-суки».
Кранты-Винты — молодой человек около 30 лет,
соединяющий в себе «хиппизм» 60-ых и сегодняшнюю
тягу к мистицизму, эзотеризму-оккультизму. Похож
на рокера в обывательском смысле — кожаная «косу-
ха».
Террорист — мужчина около 45 лет, символизиру-
ющий саму волю, целеустремленность; «фашист» в
обывательском представлении: коротко острижен, в
черном.
Пролог
Звукоряд в записи:
...дура! Дура ебанная! Не надо! Не надо!., а Витька
за штуку баксов купил... «Кнорр — вкусен и скор!»..
Дамы и Господа (музыка из «Лебединого озера» на
фоне залпов орудий)... Товарищи!., и порядок!., про-
изошло семь тысяч четыреста восемнадцать происше-
ствий на дорогах... Дура!., восстанавливает кислотно-
щелочной... «Палочки Твикс....... понимаешь... (Ель-
цин)... «настоящий полковник!» (Пугачева)... из от-
крытого письма Невинномысских химиков Акционер-
ного общества «АЗОТ»: «Жизненные тупики и безвы-
ходность однозначно вызывают в человеке необходи-
мость принятия крайних мер, которые включают в
себя вес’ь арсенал насилия — от самоубийства до рево-
люционных мятежей»... (на фоне песни группы «На-
На»).
Верхний уровень
Музыкальная композиция «Свободное
падение»
По всем приметам — конец света
По предсказаньям — летим в тара-ры
Свободное падение... свободное падение
В направлении «русской дыры»
329
Да с нами так! Закон земного притяжения
Сильней! Мы не раскроем парашют
(Свободное падение... свободное падение...)
И притяжательный падеж, к земле стремление
(Свободное падение... свободное падение...)
В Лесоповал... в параш уют...
Мы русский панк природою, изображением!
Лица не видя своего — смелей
(Свободное падение... свободное падение...)
Мы с детства отшвырнули отражение
(Свободное падение... свободное падение...)
Во мраке, без зеркал, под гул речей
По всем приметам — конец света
По предсказаньям — летим в тара-ры
Свободное падение... свободное падение
В сторону «русской дыры»!
Первая сцена
На нижнем уровне лежат Кранты-Винты и Она. Они об-
нимают друг друга не слащаво-любовно, а скорее трагично.
Откуда-то сверху туда сползает Террорист. Он ранен в ляж-
ку и соответственно ведет себя — испытывая боль при дви-
жении. Приглядываясь, Террорист узнает их и начинает
зло-нервно хохотать.
Террорист. Ты не дашь мне умереть спокойно. Ты
меня просто преследуешь...
Она. Да это ты сюда... приполз! Мы здесь уже пол-
дня сидим.
Террорист. У них там совсем... поехала — палят во
все, что движется. Еще эти ... снайперы ... энтузиасты!
Она. Наверняка, твои ребята!
Террорист. Ну и мои! Они хоть делом заняты...
330
А ты все со своим волосатиком?!! Кранты-Винты...
типа того... как бы... (Пародирует)
Она. А с кем я должна была бы по-твоему быть?
С жирным богатым «качком» в пиджаке?!
Террорист. За тебя спокойней было бы...
Она. Ты что — ранен? (Подползает к нему.) Тебя надо
перевязать, что ли? (Пытается осмотреть его ногу, но Тер-
рорист ее отталкивает и сам перевязывает себя.) Если бы ты
беспокоился так уж обо мне, то не вел бы себя как ко-
бель, когда я уходила! (Она отодвигается, и все три персо-
нажа находятся на сцене раздельно; Машка в центре.)
Террорист. Я принадлежу к цивилизации героев, и
моя реакция на твой женский порядок, где уравнилов-
ка и промискуитет, а проще — блядство, естественна.
Это реакция на несправедливость. На то, что ты нару-
шила некий тайный порядок вещей.
Кранты-Винты. Наша психическая энергия, она...
типа ... влияет на положение вещей, на движение во
Вселенной и на порядок. И звезды в своем движении,
они, как бы, борются за справедливость. И сейчас, зна-
чит мы... типа... справедливое их решение.
Она. Мы есть материализация космического образа!
(Зло и смущенно в то же время.)
Террорист. Да это мы с тобой были этим образом и
архетипом! А ты разрушила. Все, что я создал, мы что
создали, ты убила!
Она. Мы были благодаря тому, что моя жизнь, мое
бытие всегда вокруг мужчины, ищет мужчину-героя.
И ты, несмотря на всю твою энергию, равно как и на
кажущуюся тебе его пассивность, был бы беспомощен,
если бы я не нуждалась во власти мужчины-героя. Во
власти над собой! Которую надо постоянно испытывать,
ставить в экстремальные ситуации, иначе захиреет.
Террорист. Смотри сама не захирей от самоуверен-
ности! У тебя прямо мегаломания какая-то появилась.
Это опасно.
331
Она. Я не хочу тебя обижать... но ОН сделал так,
что я чувствую себя женщиной. А ты забыл, привык-
нув. Он все свое свободное время тратит на меня. Себя
на меня тратит!
Террорист. Я уже это слышал. Как кто-то тебя де-
лает женщиной! Он тебе в любви небось признался: «ай
лав ю бэйби и типа того!» Тебе что — раб нужен?
Она. Мне нужно, чтобы меня любили! Дурак! По-
клонение прекрасной даме! Рыцарство! Ты все забыл!!!
Я есть наполнение формы! Цель! Идея! Я! А не дела.
Через меня и они воплощаются. Мы как Лозунг. Транс-
парант. Листовка. Это он сделал, что мы реем! Мы! На
нас люди оборачиваются!
Террорист. Еще бы! Я видел вас, во дворе дома, —
железная ржавая труба покореженная и бордюрный
блок! Вот это вы и есть. Он тебя даже по имени не на-
зывает никогда!
Кранты-Винты (поднимая лицо до этого спрятанное
будто в коленках, в ладонях). Мне кажется, что я все вре-
мя ищу ее настоящее имя. Я как-то сидел и играл на
маленькой гитаре, «Кремоне», и вдруг услышал ее ше-
пот. Мне послышалось, что она прошептала мне свое
имя настоящее. И я теперь должен его вспомнить... во-
обще, кранты...
Террорист. Да ты укуренный был в хлам! Кури по-
больше, еще не то услышишь.. Она ему прошептала
(передразнивая). Это как заявление некоторых о Рос-
сии, которые в ней свое видят! А есть историческая ре-
альность!
Кранты Винты. Реальность для большинства состо-
ит не из раздумий... типа... или осмыслений, а это, как
бы, общепринятое, то, что все считают.
Террорист. Ее имя теперь «Машка Кранты-Винты»?
Да?!.. (Смотрит на часы.) Все, комендантский час. Те-
перь здесь до утра сидеть.
332
Она. А куда ты можешь пойти, раненый?! Тем более
я утром на почте видела твой портрет — объявлен твой
розыск.
Террорист. Во, тебе радости. Избавилась бы от
меня, от моей тени. Но этому не бывать! Ты навеки со
мной повязана.
Она. Ты какой-то странный... (Подползает к нему.)
Я никогда не хотела от тебя избавиться, ты не понял
ничего...
Террорист. Да что же тут понимать?! Если ты не со
мной, что же тут еще понимать было?.. И зачем ты
все... разрушила... И этот парень... он вообще персо-
наж из прошлого.
Она. У тебя срабатывает стереотип. Ты на все смот-
ришь глазами уже видевшего. Не обижайся. Будто не
можешь посмотреть заново, по-новому. И в то же вре-
мя очаровываешься совершенно жуткими людьми —
, чиновниками, номенклатурщиками... потому, что у
них власть?! У тебя административный восторг какой-
то!
Террорист. Да, я тобой был очарован! По-животно-
му привязан был к тебе, к твоему телу, плоти, пизде,
ко всем твоим потрохам! Я тебя убить должен был за
то, что ты сделала!
Она. Ёще успеешь. Дай пожить немножко.
Террорист. Не противно тебе? Ты же довольно ци-
ничная женщина. Встанешь с кровати, поправишь во-
лосы и скажешь: надоел! Тем более, этот его немощ-
ный... стиль. Тебе никогда не хочется дать ему по баш-
ке, чтобы он проснулся, очнулся, заговорил бы внят-
ным голосом энергичным... какая-то поебень немощ-
ная.
Она. А ты грубиян. В тебе нет ничего человеческо-
го даже для тех, кого ты любишь, для тебя это все
«слабость».
Террорист. Да любовь — это энергия!
333
Она. Вот меня его «немощной», как ты говоришь,
энергией и унесло! Ты стал слишком самоуверен. Ты
все думаешь, что можно наперед просчитать, все напе-
ред знать!
Террорист. Да я просто верил! В лояльность, в пре-
данность!
Она. Но ведь чтобы они срабатывали, их надо чем-то
поддерживать. Ты все твердил, что живешь со мной,
как под вулканом. Так свыкся с этой мыслью, что и
забыл. Вулкан ожил!
Террорист. Это и есть предательство!
Она. Это явление природы! «Катастроф натюрель»,
катаклизм. И ты можешь теперь только сидеть и
ждать у моря погоды! Да! Чтобы погода изменилась!
Потому, что это живое существо — погода-природа-
женщина. И Родина, кстати сказать! Это сгусток энер-
гии. А ты думаешь, что это баба, которую можно при-
ручить. Можно, конечно, только она сама себе хозяина
выбирает.
Террорист. Это не выбор, это следовать по ходу наи-
меньшего сопротивления. Куда ветер дунет...
Она. Ветер — это тоже энергия. А женщина как ра-
ковина. В нее легко подуть энергией. Только она долж-
на чувствами разделять эту энергию, чтобы следовать...
Там, наверху, сейчас много разных сгустков маленьких
энергий. От этого все вразброд. Нету, не чувствуют од-
ной энергии, одного движения... Подучается как жен-
щина, у которой много-много любовников.
Террорист. Женщин вообще надо убрать! Это самый
ненадежный тупой элемент. Они всегда выбирают себе
не тех!
Кранты-Винты в основном сидит, закрыв лицо. Когда
он смущается, то вообще закрывает глаза кулаками, утриро-
ванно, по-детски веря, что и сам исчезнет-спрячется
334
Верхний уровень
Музыкальная композиция «Власть»
Они приходят
И хотят взять власть
В свои руки!
А на руках у них
На руках
Нарукавники
Спецы и профи
Эксперты по смыслу жизни
Счетоводы завхозы менеджеры
Директора-ааа!
Нужные люди!
Нужные люди!
Нужные люди!
Ааааааааааа!
И они хотят
Взять в руки
Власть
Чтобы всласть
Надо мной поиздеваться!
Нужные люди!
Нужные люди!
Нужные люди!
Не посадить в тюрьму
Не отправить в ссылку
А надеть на меня
Нарукавники (намордник! ошейник! поводок!)
Зачем им дать власть?!
А ведь это мы
335
И очень много
Даем им власть
Даем и сласть
Нужные люди!
Нужные люди!
Нужные люди!
Разве это не сласть
Властвовать над
Сладостно всласть
Над тем кто не
Подвластен
А другому!
Такая властная сласть
Такая сластная власть
Такая сласть
Такая власть (ошейник! намордник! поводок!)
Сласть
Спецы и профи
Эксперты по смыслу жизни
Счетоводы завхозы менеджеры
Директора-ааа!
Нужные люди!
Нужные люди!
Нужные люди!
Ааааааааааа!
Вторая сцена
Нижний уровень
Террорист. Слушай... ты только не взрывайся, лад-
но... Может нам это... втроем выспаться? Раз так вот
получилось, что мы тут втроем...
336
Она. Зачем?
Террорист. Чтобы как-то выйти из сложившейся си-
туации. Не знаю... Я уже до ручки дошел, раз такое
предлагаю. Мне совершенно нечего делать с этим ти-
пом. Кранты-Винты! Это ты меня толкаешь на такие
предложения!
Она. Но чтобы... чтобы «выспаться»... вообще, что
это за слово?! Тебе что... ты не высыпаешься? — надо
ведь любить... хоть чуточку. Ты же его презираешь!
Террорист. Да я не знаю, не знаю, зачем я это пред-
лагаю! Может ты бы после этого почувствовала к нему
неприязнь и была бы со мной...
Она. А к тебе? К тебе бы я не почувствовала? Ты об
этом не подумал?
Террорист. Да я не обдумывал этого предложения!
Я просто сказал, так вот... Я в безвыходном положе-
нии каком-то. Я так не могу! Я должен что-то сде-
лать!!
Кранты-Винты. Ты наверняка в школе был хоро-
шистом. Ты вообще по жизни, как бы, хорошист. Это
случайность, типа, ошибка, что тебя записали в плохи-
ши, лишние. Ты очень даже правильный и нужный че-
ловек.
Террорист. А при чем здесь моя хорошесть и пра-
вильность?!'
Кранты-Винты. Потому что она определенна. Нуж-
ные тем хороши, что определенны, завершены в своей
форме. Непоколебимы.
Террорист. Да это редкость! Такое качество. После-
дний непоколебимый — Боб Динар, вечный солдат,
последний мерсенарий. Он и в шестьдесят шесть лет
остался таким и поехал опять на Камморы. Непоколе-
бимо веря своим идеалам. Чувство историзма все-таки
очень присуще французам, хоть и не хватает им геро-
изма, храбрости. А ему хватило! Если бы он был неза-
вершенным, неопределенным...
12—2653
337
Она. Да его взяли! Он сдался! А не героически по
гиб! И если уж на то пошло — я самый верный чело-
век в таком случае. Я всегда оставалась верна идеалам
юношества! А ты утилитарист. И можно даже ска-
зать — ограниченный человек. Ты только конкретику
воспринимаешь. Тебе надо втроем выспаться, чтобы по-
ставить точку, на чем-то тебе не нужном, мешающем.
Называя себя философом, ты совершенно упускаешь
неразрешенность каких-то вопросов бытия. Даже у
Канта нет окончательного тезиса о бытии, нет системы.
Поэтому ты никогда и не понял моих стенаний, моего
ужаса. Ужас-то ведь в том, что и после ничего не разре-
шится. Это как оргазм, который вовсе не разрешает
проблем. Это как вид из окна на Казанский собор но-
чью, куда можно пойти с возлюбленным. Это ведь была
юношеская мечта. Этого было нельзя, мама не пускала!
А сейчас можно. На! Иди! И от близости сбыточности
этой мечты — вот она, сейчас сбудется — ужас! Пото-
му что — что дальше?! Потом! Ужас тем и ужасен, что
его невозможно определить.
Террорист. Поэтому должна быть твердая и непо-
колебимая вера. А ты все так и живешь, будто с ма-
мой, от которой надо убежать. Надо повзрослеть нако-
нец!
Она. Да может такая и должна быть любовь, всегда
первая и последняя, ради которой от мамы надо убе-
жать. А чтобы верить непоколебимо, тем более надо
любить. Надо, чтобы кто-то мог тобой управлять, его
любить. Чтобы позволить ему властвовать, надо его
власть любить!
Террорист. Это и называется вера. Если сам не по-
нимаешь, то должен верить кому-то. Кто понимает, кто
уверен, кто определен, кто чувствует время.
Кранты-Винты. Это дети, они воспринимают все
одновременно. Нераздельно. Прошлое, настоящее и бу-
338
дущее. А дверь с ручкой, для выхода, чтобы ужаса не
было...
Она. Какая ручка?! Что ты издеваешься?.. Ты не хо-
чешь выспаться втроем?
Кранты-Винты. Это физически невозможно... А п-
сихологически это происходит уже... Есть ведь одно
связующее. Ты... вот вы, любите все, типа, на реаль-
ность переносить, вот ты, как Родина, связываешь не-
совместимые элементы. Ты как связной... Даже, если я
этого не хочу, мне это, как бы, в лом... я не могу от
этого избавиться, потому что через тебя проходит
связь.
Она. Мне в голову пришла эта похабная песенка по-
чему-то, автоматически как-то: «На деревне у реки тя-
нут бабу рыбаки, Кто за сиську, кто за письку — рас-
тащили на куски!»
Террорист. Да потому, что эта баба — идиотка! Что
она не завопит: ребята, я с Васькой! Уйдите, ребята, я
к Ваське хочу. Это какая-то стерва, сама не знающая,
чего хочет. Поэтому ее и таскают, кто туда, кто сюда!
Она. Это «васька» твой дурак! Раз не может сделать
так, чтобы она ощущала свою принадлежность только
к нему. Это у него не достает сил, воли и любви!!! Что-
бы властвовать.
Террорист. Слушай, я с тобой в любых твоих состоя-
ниях был. И с насупившейся, суровой, недоступной, и
со стервой пьяной, блядью предательской! За счет мое-
го присутствия, эта твоя разнузданность, эта «дрянная
девка» в тебе, приобретала ценность. Я своим поряд-
ком ставил ее в ряд ценностей! А сейчас ты как говно в
проруби! Да, да! Поэтому тебе такая песенка и пришла
в голову. Потому что ты ощущаешь свою потерянность,
свой провал. Ничего у тебя нет для опоры. И сама ты в
этой общей неразберихе потерялась. И все это еще под-
держивается его «бесконечными мелодиями», туман-
339
ной расплывчатостью, безопорностью так называемой
медитативной музыки. Я ненавижу просто музыку!
А такая, она льстит, она на руку каждому безвольно
му, она упрощает положение вещей. Так и надо, ка-
жется.
Она. Ты все конечно, как всегда, перетянул на
себя, на свою значимость в моей жизни. В моем бы-
тии. Тебе даже в голову никогда не пришло, что этим
ты восстанавливаешь меня против себя. Получается,
что я сама — ничто. Раз я невозможна без тебя. Но
это не так, это ницшеанское «возвращение того же
самого». Вечное. К себе самому! Этот ужас от того,
что надо всю жизнь себя превозмогать и все равно бу-
дешь возвращаться к тому же. К той самой девочке с
мечтой погулять ночью у Казанского собора с воз-
любленным. А ряд твоих ценностей здесь ни при
чем!
Кранты-Винты. Когда происходит встреча двух
энергий, когда они вливаются одна в другую, то она
едина, тогда, энергия. И не ощущаешь уже себя ни
как «он», ни как «она» — есть. И когда «есть» —
ужаса нет. Когда «есть» — движение одно, слитно, нет
разницы. Общее имя, общий возраст, общее сущее —
есть.
Верхний уровень
Музыкальная композиция «Девочка
Газированный автомат»
Газированный автомат на Беговой
Измятые бока — по ним ногой
Каждый норовил задвинуть
Обратно три копейки вынуть
Аааааа! На цепь «посадили» стакан!
340
И бухарики местные в дрожь
За автоматом не разопьешь
Разве что к дворничихе зайдешь
За * стакан» у нее и возмешь
Аааааа! Стакан!
А у дворничихи у 'гой была дочка
Она подарила парню с гитарой платочек
Он его повязал на груди
А вообще эта девочка была с ним на «вы»
Чем повергала парня в смущение
Потому что известно всем было, что за общение
С ней имели местные алканы
У дворничихи берущие стаканы
Дал в бок — раз! два! и аааа! потекла с сиропом
Девочка газированный автомат срабатывала
безропотно
И только юноша с гитарою очень аккуратно
Опускал свои три копеечки
Он не бил по автомату получить их обратно
Он*воду пил — позвякивали «фенечки»
На тонком-тонком запястье его
Он тихо шел в леса из хмурых зданий
И в темной-темной пасти одного
Он исчезал — разведчик на задании
Газированный автомат на Беговой
Измятые бока — а она с разбитой губой
Избегала парня с гитарою
А он был наверное, раззявою
Ведь она ему даже снилась!
341
Дворничиха скалывала наросты льда
Много одежды было на всех и ерунда
Получалась из общения с девочкой
И автомат не работал зимою. Скамеечка
С единственной планочкой осталась
Он доставал свою папочку и девочка улыбалась
Она улыбалась
Она улыбалась
Улыбалась
А он ей: «Хочешь я спою тебе песенку?!!»
И она улыбалась...
Дал в бок — раз! два! и аааа! потекла с сиропом
Девочка газированный автомат срабатывал безропотно
Третья сцена
Нижний уровень
Она (террористу). Как ты к женщинам относишься,
так и к жизни. А женщин ты ненавидишь! Ты их пре-
зираешь, считаешь ничтожными...
Террорист. Лживыми, неспособными на героичес-
кую жизнь, которую им предлагают, предательницами!
Она. Вот-вот! И еще ты с сожалением говоришь, что
они отличные от мужчин существа. Тебе надо было
стать настоящим педерастом, а не экспериментировать,
что ж ты... В тебе тоже есть женское начало! Все люди
гермафродитны.
Террорист. Вот эта твоя двойственность и есть ужас-
ное женское. Пусть, пусть и во мне будет женщина,
если угодно. Но у меня все сбалансировано. А ты, вро-
де, баба как баба, с притягивающей к себе пиздой, с
историей-биографией непростой, с развитием и так да-
342
лее, так далее... А в то же время — ты будто и не
здесь. Ты — как бы! Как этот вот все время говорит!
Ты как бы рядом, как бы любишь, как бы разделя-
ешь... Все как бы! Нет уверенности в тебе. В твоем
присутствии, любви и разделении. Ты как некий ус-
кользающий объект. Как шифр, код, симптом. «След
исчезающего следа». Ты без памяти. У тебя утеряна
будто память. Сама говоришь, что будто и не жила в
Америке никогда. С горечью говоришь, что не по-
мнишь любви. Это твое бессознательное, но оно же и
есть твое сознание, твоя суть.
Она. От того, что в тебе слишком развито чувство аг-
рессии, захвата, как ты говоришь «олимпийская муже-
ственная духовность», ты должен быть абсолютным об-
ладателем женщины. И поэтому ты не можешь сми-
риться, что она может быть как бы, да, опять это слово!
сама по себе, то есть быть неким космосом в себе самой.
Твоя поза в постели — некоего Бога, прикрывающего
и усмиряющего у себя на груди женщину. Сам ты жен-
щине голову на грудь никогда не положишь. Это для
тебя слабость и позор, для твоего самолюбия это невы-
носимо — ты ведь как бы внизу получишься. Не подо-
зревая, что когда мужчина чуть ниже, обнимая жен-
щину, он будто пытается ее приподнять, еще выше. Это
как обожествление божества! Еще более обожествить!
А я для тебя всегда была мешающим элементом. Затк-
нуть меня подмышку!
Террорист. Это все не имеет никакого значения по
сравнению с фактом того, что я с тобой жил!
Она. Да что это за ерунда! Подвиг, тоже мне! У нас
что, дети были, ради которых надо было хранить вид
семьи?!
Террорист. У меня были обязательства. И некий
образ-идеал!
Кранты-Винты. А мне кажется, что я ее даже с по-
мойки бы подобрал...
343
Дворничиха скалывала наросты льда
Много одежды было на всех и ерунда
Получалась из общения с девочкой
И автомат не работал зимою. Скамеечка
С единственной планочкой осталась
Он доставал свою папочку и девочка улыбалась
Она улыбалась
Она улыбалась
Улыбалась
А он ей: «Хочешь я спою тебе песенку?!!»
И она улыбалась...
Дал в бок — раз! два! и аааа! потекла с сиропом
Девочка газированный автомат срабатывал безропотно
Третья сцена
Нижний уровень
Она (террористу). Как ты к женщинам относишься,
так и к жизни. А женщин ты ненавидишь! Ты их пре-
зираешь, считаешь ничтожными...
Террорист. Лживыми, неспособными на героичес-
кую жизнь, которую им предлагают, предательницами!
Она. Вот-вот! И еще ты с сожалением говоришь, что
они отличные от мужчин существа. Тебе надо было
стать настоящим педерастом, а не экспериментировать,
что ж ты... В тебе тоже есть женское начало! Все люди
гермафроднтны.
Террорист. Вот эта твоя двойственность и есть ужас-
ное женское Пусть, пусть и во мне будет женщина,
если угодно. Но у меня все сбалансировано. А ты, вро
де, баба как баба, с притягивающей к себе пиздой, с
историей-биографией непростой, с развитием и так да-
342
лее, так далее... А в то же время — ты будто и не
здесь. Ты — как бы! Как этот вот все время говорит!
Ты как бы рядом, как бы любишь, как бы разделя-
ешь... Все как бы! Нет уверенности в тебе. В твоем
присутствии, любви и разделении. Ты как некий ус-
кользающий объект. Как шифр, код, симптом. «След
исчезающего следа». Ты без памяти. У тебя утеряна
будто память. Сама говоришь, что будто и не жила в
Америке никогда. С горечью говоришь, что не по-
мнишь любви. Это твое бессознательное, но оно же и
есть твое сознание, твоя суть.
Она. От того, что в тебе слишком развито чувство аг-
рессии, захвата, как ты говоришь «олимпийская муже-
ственная духовность», ты должен быть абсолютным об-
ладателем женщины. И поэтому ты не можешь сми-
риться, что она может быть как бы, да, опять это слово!
сама по себе, то есть быть неким космосом в себе самой.
Твоя поза в постели — некоего Бога, прикрывающего
и усмиряющего у себя на груди женщину. Сам ты жен-
щине голову на грудь никогда не положишь. Это для
тебя слабость и позор, для твоего самолюбия это невы-
носимо — ты ведь как бы внизу получишься. Не подо-
зревая, что когда мужчина чуть ниже, обнимая жен-
щину, он будто пытается ее приподнять, еще выше. Это
как обожествление божества! Еще более обожествить!
А я для тебя всегда была мешающим элементом. Затк-
нуть меня подмышку!
Террорист. Это все не имеет никакого значения по
сравнению с фактом того, что я с тобой жил!
Она. Да что это за ерунда! Подвиг, тоже мне! У нас
что, дети были, ради которых надо было хранить вид
семьи?!
Террорист. У меня были обязательства. И некий
образ-идеал!
Кранты-Винты. А мне кажется, что я ее даже с по-
мойки бы подобрал...
343
Террорист. Сам ты на помойке этой жизни! Подо-
брал бы... Ты ее по имени боишься назвать!
Кранты-Винты. Я его должен найти сначала... Ты
ведь нашел... Это только тебе кажется, что сам приду-
мал, на самом деле это все ее имена, она себя ведет в со-
ответствии имени, а имя возникает в соответствии вре-
мени-ситуации.
Террорист. Она мне и показала свое настоящее —
стерва, дрянь, лжица, ненасытная, алчная, жадная,
никогда не довольная, всем недовольная, во всем со-
мневающаяся, само сомнение, то есть отсутствие стер-
жня в себе самой, мягкотелое и зыбкое, некое условие
и состояние, меняющееся в зависимости от положения
Луны! А на помойке подобрать, это желание сделать
себя лучше!
Кранты-Винты. А может ей там хорошо было, на
помойке... Я хотел сказать, что и на помойке у нее,
типа, свет в глазах был бы, из души, а когда душа кра-
сивая, то пусть и на помойке, как бы... все равно кра-
сивая... Вообще, во всех древних культурах с эзотери-
ческими основами, женщине отдана инициаторская
сила, она есть творческая энергия. Женщина.
Террорист. Да это хуйня! О помойке. Люблю любой,
да? Это как о родине говорят — ее мол не выбирают,
она есть и все тут, и не переделаешь, мол. Есть воля и
мужество, которые встают на борьбу за идеал!
Кранты-Винты. Надо только, чтобы у всех этот
идеал был.
Террорист. Да ебал я в рот — всех! Кто это когда-
либо спрашивал у всех? И что они все думают? Все
имеют значение только в кульминационные моменты
подъема этой самой энергии творческой, пробужденной
у лидирующих индивидуумов!
Кранты-Винты. Но если у всех эта же самая энер-
гия не пробудится, движения не будет.
Террорист. Оно было! В 93-м году оно было самой
344
что ни на есть революцией, это движение по Крымско-
му мосту! Это у самих лидеров не хватило мужества на
творческую инициативу.
Верхний уровень
Музыкальная композиция ♦Родина»
Я научилась любить тебя, Родина
На чужеземье
Родина, я научилась любить тебя
В невезение и
Родина! Как я училась любить тебя, как!..
Как я пела тебя, Родина
В пьяных кабаках
Моя грязная родина — подбитый глаз!
Моя блядская родина — с еблей в «атасс»
Моя страшная родина — я в зеркало гляжуся вдруг
Будь ты проклята, родина и генетический круг
... возвращение на родину — поход на войну
борьба с северною природою — как взобраться иа эту гору
Моя маленькая родина — в коротких чулочках
Глупенькая родина — с неровной строчкой
Школьная родина — в чернилах вечных
Родная родина — родинка в предплечье
(с добавлением текста на французском языке)
Четвертая сцена
Нижний уровень
Кранты-Винты. Творческая энергия не пропадает.
Витает, типа, где-то. Если ты сам, как бы ее не вопло-
345
тил, то другие подхватывают. До конца неосуществлен-
ное, не принявшее завершенных форм, достигается
другим. Тем, кто подключен, как бы, тому и достанет-
ся этот сгусток энергетический. Подключенный, посвя-
щенный зарядится этой творческой силой. Это, навер-
ное, и будет, типа, всеобщим мистическим творче-
ством, итогом, то есть, как бы, самой культурой...
Террорист. А ты? Сам?
Кранты-Винты. Что, сам? Какая разница, кто сде-
лал... Главное, сделать. Сотворить. Это все равно общее
потом, как бы...
Террорист. У тебя напрочь отсутствует иерархиче-
ская организация. Я уж не говорю об амбициях и
тщеславии творца. Ты в толпе, что ли? Как женщина,
со всеми и во всем?!
Кранты-Винты. А сейчас преобладание коллектив-
ного. Акции, типа, художественные — все коллектив-
ные, перформансы, там... Я вот вспомнил сейчас — в
«совковое» время, в трамваях, там, у окон висели эти,
ну, типа, щитки с надписями «Не высовывайся». Вот,
если посмотреть с сегодняшней позиции, когда уже ра-
зобрались, как бы, со всеми политическими течения-
ми, они, типа, подтверждают русскую идею соборнос-
ти. Не высовывайся — то есть не отделяйся от нашего
общего, будь с нами, как бы. Давай вместе, заодно что-
бы!
Террорист. Да нет никакого всеобщего! Потому что
общества нет!
Кранты-Винты. Но ты ведь, как бы, от этого «несу-
ществующего» общества хочешь признания, славы для
удовлетворения тщеславия.
Террорист. Есть какие-то общие тенденции в наро-
де. Нетерпение критики, например, со стороны. Вот
как Машка терпеть не может, когда ее критикуют.
А сама в порывах истерии может начать себя клясть.
Это вот как русские с позволения сверху, по указке, то
346
есть уже, прощенные и оправданные получается, стали
себя обливать тоннами грязи.
Она. А ты как иноземец. Конечно, по сравнению с
местной массой, ты куда мобильней. Только может это
тебе кажется, что она инертна. Тебе — чужаку. Пото-
му что ты отрицаешь, не принимаешь и не понимаешь
местные условия, характер, среду и нравы. Тебя от
них ломает. Даже если и в тебе есть те же качества,
ты никогда в них не признаешься. Ну и русские
тоже — просто не замечают, что они раззявы и неспо-
собные наивные дураки-добряки. Это их родное и
кровное.
Террорист. Да кто это придумал про русскую добро-
ту?! Разве что называть все уменьшительно-ласкатель-
ными. Тем самым избегать конфликтов. Марья Лебедь
белая! Это Марья-Машка своего мужа, богатыря Пото-
ка, четырьмя гвоздями к городской стене прибила и со-
жалела, что пятый гвоздь по дороге с телеги упал, по-
терялся. Ну так она его прямо по лбу и огрела трехпу-
довым молотом, пригвозденного уже. Села на телегу и
укатила к другому. Это мужа, который ее спас от смер-
ти, добыл ей живую воду, с ней в могилу лег! И в этой
сказке русской нет даже ни слова осуждающего в ее ад-
рес. Ну, там Поток просто срубил ей голову и ее новому
возлюбленному.
Она. Вполне языческая концовка. Без христианско-
демократической лжи. Естественное бессознательное,
которое и есть сознание. Без осознания жестокости.
Террорист. Ты-то точно не осознаешь, бесчувствен-
ная Марья ... Если я себя и ощущал русским, то час-
тично благодаря тебе. Я тебя с чем-то родным отожде-
ствлял. Из детства. С чем-то, в чем есть спокойная уве-
ренность, хотя ее никогда и не было надолго. Но какая-
то все-таки была и даже гордость. Как в детстве, что я
принадлежу к этому, бессознательно, конечно, в дет-
стве это не передаваемо словами такое гордое уверенное
347
спокойствие и тепло. Может, такое ощутимо только,
когда и находишься внутри бабы. Как в утробе. Как
дома! Поэтому я себя и почувствовал как в детстве, ког-
да ты ушла. Предала меня. Я себя увидел мальчишкой
послевоенным, которого жестоко обманули. Он дружил
с кем-то, товарищ у него был «не разлей вода» — мы!
Я и «вовка» там, скажем, «вовка» и я, мы! Вот его
жизнь. И вдруг этот товарищ его — подножку и стоит
с другими, смеется. И у меня, у мальчишки, горьчай-
шая обида, недоумение — как же так?! Как же?! Ведь
мы же, мы, мы!
Она. Это ужасно! И не смей говорить, что я смеюсь!
Я плачу и плакала все время. И когда я приходила к
тебе, то получалось, что я его предаю уже. Я получа-
юсь вообще сплошным предателем. Но все дело в том,
что ты забыл мне сказать о нас! Ты забыл сказать и по-
вторять неустанно, что есть мы! Что я настолько важ-
на. Ты меня выгонял из своей жизни. Ты все время
страдал от моего долгого присутствия в ней. Я тебе ме-
шала! Это только внешне казалось, что ты обо мне забо-
тишься, а на самом деле тебе ужасно было от того, что
часть твоей драгоценной головы и ее гениальное содер-
жимое должно расходоваться на меня. Ты сам, начи-
тавшись Эволы, проклинал женщину как потребителя-
получателя. Так прекрасно все выучил! Что же ты
меня, потребительницу, не наполнял этим чувством
нужности?! Ты меня проклинал, сулил мне крах каж-
дый раз, когда я отчуждалась.
Террорист. Он и настал! Это что, не крах, что ли?
Для личности — абсолютный. Деградация. Спуск. Мо-
жет, как бабе тебе и хорошо. Он с тобой возится двад-
цать четыре часа в сутки...
Она. Он не возится, а разделяет мою жизнь, мои в
ней стремления, которые становятся нашими! А ты
эгоист! Тебе все одному нужно! Только ты, один, сам и
должен быть!
348
Террорист. Да, я, конечно, за индивидуумов! За
одиночек. За героев. Говоря словами Радекса, пусть бы
они за фашизм гибли, чем с теми, кто борется за крес-
ла.
Она. Ты чокнутый! У меня даже пальто нет! Ты его
разрезал, когда я уходила. Женщины, между прочим,
такое не прощают. Знаешь ведь, Макиавелли — люди
гораздо проще переживают потерю близких, чем иму-
щества. А для женщин их «штучки» — одежки —
неотъемлемая часть их существа, натуры. Это все рав-
но что ампутированной стать...
Террорист. Да иди ты к черту со своими «штучка-
ми» — дрючками! Вот уж, ей богу, чудовище, а не
баба! Это я, я оказался ампутированным!!! А она мне
про пальто.™ Твои вечные возмущения мирозданием
тебя всегда будут преследовать. Ты и в семьдесят лет
будешь недовольна — опять ночь, опять спать! Но ты
переносишь это неумение сладить с самой собой на от-
ношения с мужчиной. Будто это он создал ночь для
твоего неудобства!
Она. Да, мир это и есть отношение-соотношение
мужского и женского. И да! Это мужчина должен сде-
лать что-то с ночью, раз она мне, его возлюбленной,
мешает и страшна!
«Немая» сцена любви
Нижний уровень
Ее лицо в мягком струящемся свете. Кранты-Винты в
позе обожествляющего, гладит рукой ее лицо, изучает его,
любуется. Звук — ровный гул дрожания с всплесками воды
(в записи).
Кранты-Винты. Поклоняясь женщине, себя дела-
ешь лучше. Потому что и в тебе есть женщина. И пре-
вознося женщину, женщину в себе делаешь божествен-
349
ней. Любишь. Есть что-то больше любви? Любовь —
Бог. Это тот уровень «лучшего» в каждом. Это то «луч-
шее», на что каждый способен. Больше Бога — что?
Бог — это твое «лучшее». Это только кажется, что
люди самолюбивы. Они ведь не себя любят, а что-то
внешнее. А себя любить так непросто. Себя настояще-
го...
Верхний уровень
Музыкальная композиция «Калашников»
(техно-версия)
Калашников
Калашников
Я и Калашников
И меня из Калашникова!
Продажа оружия
Мировая продажа
Рынок оружия
Деньги оружия
Древнейшая профессия
Продажа оружия
Мировая продажа
Нас убивают из нашего же оружия
Калашников...
модель — АКА 47
масса — 3,4 кг
емкость магазина — 31 патрон
начальная скорость пули... 715 м/с
Калашников...
350
Что вы там разоряетесь о разоружении
Вам надо продать Калашниковы
(незапатентированиые Калашниковым!)
Что вы там угрожаете Калашниковым!
Тем кому продали Калашниковы
(незапатентированиые Калашниковым)
Что вы там накладываете санкции
На тех у кого Калашниковы
(незапатентированиые Калашниковым!)
Что вы там разоряетесь об установлении мира
Размахивая как флагом Калашниковым
(незапатентированным Калашниковым!)
Калашников
Калашников
Мой Калашников
Я и Калашников
Пятая сцена
Нижний уровень
Все три персонажа находятся раздельно. Она в центре.
Она (Террористу). Формулой жизни для них долгие
годы была фраза «день прошел, а ты еще жив». Они
экспериментировали с жизнью, с собой в ней...
Террорист. Да с наркотой они экспериментировали!
Они тут открыли для себя новый мир. Который я знал
двадцать лет назад. Прочли пару книжек Кастанеды,
что-то услышали о Гюрджиеве, помешались на Берроу-
зе. Все это опрыскали самопальным ЛСД!
Ока. Помолчал бы ты. Сам сколько сожрал и выку-
рил да и вспрыснул! Только ты всегда преследовал
одну-единственную цель — обострить свои сексуаль-
ные ощущения. А для них, для некоторых, это было
351
всегда действительным путешествием, «трипом» в са-
мого себя, дабы узнать и постичь...
Кранты-Винты. Каждое новое поколение повторя-
ет, как бы, опыт предыдущего, его эксперимент. Но
естественно, отрицая этот самый опыт, типа, не при-
нимая, как несовершенное, не дошедшее «до конца».
Я не говорю, что «мы», типа, первооткрыватели. Но
те же Кастанеда и Берроуз пробовали это до тебя.
А мы, значит, должны удовлетвориться твоим. Стать
как ты, что ли? С опытом пятидесятилетнего, типа?
Сейчас другая эра, все другое, этот запас нельзя ис-
пользовать в чистом виде, точно как двадцать лет на-
зад, когда ты пробовал. К этому запасу прибавляется
уже все то, что за двадцать лет произошло... Я не
хочу сказать, что каждый раз я открывал что-то су-
перважное в планетарном масштабе. Иногда это про-
сто невероятно яркие картинки, но они тоже есть от-
ражение моего сознания, моего видения, из которого я
узнаю о себе и все лучше и лучше могу собой управ-
лять, свободней понимать сознание... А красивые
картинки — это тоже важно. Чтобы красиво было...
Я часто видел огонь. Невероятный костер с языками
пламени. И я так долго смотрел на него, что сам в
конце концов становился этими языками пламени.
Я будто исполнял танец огня. Поднимаясь снизу, от
начала костра, вырастая. Я будто вытягивался и бе-
жал вверх по этому языку пламени. Выше, выше,
еще, его сила жива... И потом он исчезает в небесах и
я снова проделываю тот же путь и опять и снова...
Я иногда видел невероятной красоты картину за этим
огнем. Там сидела пара, и мне хотелось крикнуть им,
чтобы они только не шевелились — такой невероят-
ной красоты они были на этой картине. Вечно, посто-
янно пусть будет эта картина, она — такая живая,
что живее жизни, больше, чем жизнь... (Неожиданно
352
обрывает себя и, очнувшись, будто продолжает иронично-
цинично.) А вообще, ЛСД — говно по сравнению с
«гэдеэрошным» пятновыводителем от жира. Двадцать
копеек стоил. На два дня хватало. Капаешь на платок
и дышишь. Десять минут действия обеспечено.
♦Соплз» на слэнге...
Террорист. Негры клей нюхают...
Она (прерывая и обращаясь к Террористу). Да тебе
все, что с де л ано-открыто не тобой лично, всегда каза-
лось говном! Ты все не твое презираешь. Или по край-
ней мере ставишь в ряд меньших ценностей. Я — пер-
вый! Я — первый! Вот твое! Тебе спортсменом надо
было быть, а не поэтом... Ты даже не представляешь,
что от этого своего «первенства» можешь пропустить
что-то. И наверняка уже пропустил... Ха, вон здесь
«экстази» очень популярна, а ты небось и не пробо-
вал!
Террорист. Да все я пробовал и все я понимаю.
И я уверен, что не нужна эта метафоричность, эти
иносказания, в которые окутывают ощущения от
действия наркотика. И я знаю, что ей, — тебе-
тебе! — это точно не нужно. Ей как-то один тип при-
слал любовное послание. Она же все хранит... Так
там он, $кобы, об ожидании встречи с ней писал. Ка-
кая мучительно сладкая это боль — ждать. Очень
по-набоковски поэтично. Но я знаю, что она оценила
это письмо, как художественное произведение, а как
женщину оно ни капли ее не тронуло. Он же ей лич-
но писал, говорилось о встрече с ней. То есть вот
именно, что о ней ничего не говорилось! Так можно
было о чем угодно написать. В ожидании снятия
гипса с ноги и выхода из госпиталя! Никакой субъек-
тивности. Поэтическое сочинение бездельника. И я
даже уверен, что ее это разозлило. Эта самая поэтич-
ная метафоричность!
353
Кранты-Винты. Получается очень грустно, потому
что как-то уж по-плотски и механично-рутинно, типа...
Террорист. А с ней только так и можно!
Она (перебивая). Да это ты так думаешь, потому что
только себя видишь способным на любовь ко мне, это
твое извечное «первенство» говорит!
Террорист. Да замолчи ты! Тебе нужно, чтобы твое
имя было запечатлено. С тобой нельзя не конкретно,
потому что ты сама неконкретность. Может, вообще с
женщинами только так и нужно — конкретно! А твое
видение языков пламени... да это приливы и отливы ее!
Она же нервная, не может кончить. Вот ты и работа-
ешь. Заново, заново, заново... И картинка эта за кост-
ром — тоже она. С тобой. Она-таки чертовски хороша,
если тихо-довольна. Только зачем это одевать в метафо-
ры, иносказания?! Это старомодно. Такой вот образ
мышления. Сегодня правда жизни так бьет по башке,
что и выражать ее надо прямо, резко, грубо. И честно!
А ты видно боишься! Вот и метафоры... Перенос-пере-
воз с главного, с сущего на что-то, как бы похожее. За-
чем?! Это как пользоваться шпагой сегодня, тогда как
у всех УЗИ и Калашниковы!
«Немая» сцена любви
Нижний уровень
Ее лицо в резком свете. Террорист в позе «миссионера»
(на ней). Звук — сирена, набирающая мощь. С ее усилени-
ем свет переходит на мигающий. Террорист поднимается
вверх по ней и его пах на уровне ее лица.
Террорист (громким шепотом). Моя любимая блядь.
Ты моя любимая девочка и блядь! Моя грязная блядь,
девочка моя маленькая... (Быстрые движения и убыстре-
ния мигания света. Звук переходит на включенную сигнали-
зацию.)
354
Верхний уровень
Музыкальная композиция ♦Открыто-
Закрыто»
Закрыто — Открыто
Весело — Грустно
Закрыто — Весело
Открыто — Грустно
Магазин открыт.
Зашел. Купил. Вышел.
Возможность, доступность, близость
Порождают апатию. Противоречие.
Открыто — Грустно
Магазин закрыт.
Не войдешь. Не купишь.
Невозможность и непозволенность
Ведут к неудобству и действию
Закрыто — Весело
Камнем в витрину закрытого магазина!
Бегом искать магазин открытый!
Закрыто — Весело
.	• Открыто — Грустно
Вот он лежит — весь мой
Красивый большой мужчина
Могу лечь рядом
Обнять и прижаться телом
Грустно — Открыто
Грустно — Можно
Грустно — Есть
Вот ои закрыл за мной
Дверь в автомобиль
355
Я уезжаю от него
Он не со мной уже
Весело — Закрыто
Весело — Запрещено
Весело — Нету
Закрыто — Открыто
Весело — Грустно
Закрыто — Весело
Открыто — Грустно
Шестая сцена
Нижний уровень.
Она рядом с Террористом, прижимающим ее к себе как
ребенка.
Террорист. Вот ты когда со мной, я с ужасом думаю,
чувствую я это, что же делать, раз так вот я ощу-
щаю — что ты моя. Во всем. Вся. Понимаешь? Но я же
из-за этого всегда и страдал. И сейчас так. Мне, в кон-
це концов, если честным быть до конца, если уж всю
правду, мне эти твои физические измены даже чем-то
нравились, я их даже полюбить смог, ёб их мать. Но
ведь ты же вся, ты вся отдаешься, все отдаешь. Ты ведь
не разделяешь, где пизда, где душа, где сердце. У тебя
сердце в пизде. Я видел! Я просто чувствовал, когда я
смотрел тебе в пизду твою алую!
Она. Для меня наша сексуальная жизнь никогда не
смогла стать делом, которое можно совершить походя,
между прочим. О чем ты не раз сожалел, доходя даже
до таких фраз как: в обязанность женщины входит не-
356
сколько раз в неделю раздвигать ноги. А для меня это
никогда не было обязанностью. Ни с кем. Поэтому и
выходили все трагедии. А ты мог просто — всунул-вы-
нул и не успев, пардон, подмыться, побежал на интер-
вью к какому-нибудь мудаку!
Террорист. Это только кажется. А суть для меня
была такова. Что... это ритуал был для меня. Что ты
меня все обвиняешь, что я тебя сразу за пизду хватаю?!
Для меня это так же важно, тоже самое, что... не знаю,
по душам поговорить! А теперь ты по душам разгова-
риваешь с этим хером! Типа того... да?!
Она. Но может так и должно быть. Может это и есть
настоящее женское — с кем вместе, рядом, ту, его пес-
ню и поешь. Иначе союза не будет, даже на несколько
часов.
Террорист. Да это, бля, из Чехова, «Попрыгу-
нья» — с ассенизатором говно хвалит, с поэтом других
поэтов ругает...
Она. Этот Антоша Чахоткин, он высмеял наивыс-
шее, превратил в фарс сокровенное желание — стать
частью души другого и в нем увидеть свою. Это совсем
не значит, что при этом надо терять свое Я, что оно ис-
чезает и превращается в ... фу! в говно ассенизатора!
Все равно во мне навсегда остается моя вечная, тягучая
мелодия. Это моя суть! А вы, это разные ее формы. Это
моя суть наполняет ваши формы. Я и есть — смысл-
идея-пель, без которых мужчина не может.
Террорист. Ты есть олицетворение пантеистическо-
го мистицизма, то есть смешение со всем и во всем.
Блядь ты! И еще бесчувственный блок бордюрный!
Тебе, как и ему, все равно с кем и где.
Она. Да мне не все равно! Это ваши формы недоста-
точно проявлены. Формы — это и есть действия, ак-
ции. Конкретика. Как ты повторяешь. Потому что в
вас самих пошатнулось, да чего там — расшатано!
мужское, мужественное, Олимпийское! Он будет сидеть
357
и глазеть три часа, а я думать: когда ж начнет хватать
за грудь?! А ты придешь и не то что схватишь, а даже
и «здрасьте» не скажешь, как сразу... Он в себе муже-
ственное-захватническое давит, а ты — беспредметное,
женственное, либидо!
Террорист. Да у тебя с ним постоянный бой! Ты его
разбудить пытаешься!
Она. А тебя усыпить...
Террорист. И как барыня хочешь сидеть на сундуке
своих страстей. Все у тебя при себе, все в сохранности,
в вечном присутствии.
Она. Может во мне и есть русское желание, стремле-
ние к целостности, к единству... Но ты все о своей тра-
гедии твердишь, а моя? Невзирая на все счастье с тобой
ли, с ним ли — я каким-то странным образом остаюсь
несчастной, потому что я как-то не могу принадлежать
кому-то, потому я будто бы изначально для другого...
Террорист. Что ты мне заливаешь тут?! Духу что ли
Святому ты принадлежишь?
Она. Ты так похабно это говоришь, с такой на-
смешкой... То есть и представить себе не можешь, что
Я, доставившая тебе столько боли, Я, несправедли-
вая, Я в то же время тобой сделанная, потому что
каждый ведь принимает участие в создании личности
другого, и вот вдруг Я тоже претендую на некую су-
перпозицию в мироздании. Потому что ведь только ты
можешь!
Террорист. Я давно уже пережил неудовлетворение
своего тщеславия и нарциссизма. Я уже получил что
хотел.
Она. Да нарциссом можно оставаться и будучи глав-
нокомандующим всеми Российскими или Китайскими
войсками! Для тебя только то и важно и имеет значи-
мость, что касается тебя самого. Для тебя то и жизнь,
где присутствуешь ты сам. Только твои цели ценны.
ИЯ — твоя жена — хороша. А не твоя жена — будь
358
я та же — плоха. Минус! Двойка мне, как только я пе-
рестаю быть твоей женой. И родина — твоя родина из
твоего образа и символов хороша. А не твоя — с сим-
волами другими. Ты может и согласился бы с ними,
может они тебе даже очень близки. Но если не ты их
первым нашел, что ли, не ты сформулировал — то и
родина значит плохая!
По мере диалога Она постепенно отдаляется от Террорис-
та к центру и к концу его все три персонажа вновь раздель-
но.
Верхний уровень
Музыкальная композиция «Русская
мечта »
Как дешевый английский фарфор
На горе — белый «Сакре Кёр»
А внизу — карамельная карусель
Пляшет музычка — кара и хмель
На бульваре Барбез толчея
Смуглый жулик предложит нам «план»
И гашиш над огнем размельчая
Мы усядемся в аэроплан
Через Сену плывут мосты
И луна — большая как рот
Завопившего чеха в ночи
О Европе одной... вот идиот
Поедем в кабак парниш
Там во льдах подают шампани
Поют о том как грустишь
О Париже ты в Тьмутаракане
359
Грустен араба гашиш...
А визги московских шмар
♦Снимают» ночной Париж
Крутится наш грязный шар
История кончается в ля мииоре
В русском варианте это не к ссоре
В русском варианте даже о счастье —
и о победе и о разлуке и о смерти —
даже о счастье
Минорные минорные тональности чаще
Седьмая сцена
Нижний уровень
Террорист. Пошлятина и слабость! Гороскопы и
Глобы, Кашпировские и Кастанеды, грибы и «промо-
кашки*, или как их там!. Отсутствие аристократиче-
ской этики различия! И рок твой туда же — упыри да
лешие, вороны да волки! Это рок?!
Она. Да это какая-то гадость, и я этому не принад-
лежу. Так же как и он!
Кранты-Винты. Есть обособленные люди... Им не
надо во всю глотку, типа, об этом извещать, о своей сво-
боде, никому доказывать не надо и бояться потерять он ее
не может Она изначально есть. Это, как бы, внутреннее,
но очевидное, неизменное состояние избранности, типа.
Террорист. Да это инертность!
Кранты-Винты. А она тоже энергия. Если, как бы,
поверхностно смотреть, то конечно. Но вот Шива неизме-
нен в своем ничего неделание. А от него — дух и энер-
гия. В нем, в этом как бы избранном, в нем есть что-то
нечеловеческое, во внешне самом нормальном, как бы.
И вот это немое, не явное, типа, не физически проявлен-
ное, но ведь оно есть, присутствует как-то в общем духе
360
непослушания, оно и погубит систему. Это, типа, неис-
пользования машины — она, как бы и заржавеет.
Террорист. Да это ерунда! Заляжем на дно! Уйдем в
подполье! Будем вести партизанскую войну! Да? О ко-
торой никто не узнает!! Сегодня другие условия игры!
Даже если и брать во внимание этот специальный рус-
ский дух, то и в нем сила физическая еще как присут-
ствует. Как там в этой песне — «сама пойдет, сама
пойдет»? Но перед этим — э-эй ух-нем! В Дубинушке!
Ухнуть надо!
Кранты-Винты. А наша психическая энергия и
есть это уханье. Все эти катаклизмы в мире просто так,
что ли? Землетрясения, бури, ураганы, я не говорю про
войны. Это энергия. Это дыхание, типа, нас всех.
Террорист. Я не намерен ждать, пока все научатся
правильно дышать!
Она. Но твои активизирования, действия, ничего не
дают в общем. Кроме подтверждения, тебе самому, что
ты жив. Ты опьянен так называемым делом! А он, он
претерпевает, переживает действие! Его деяние в недея-
нии! Которое исходит из центра, из спокойствия, из
«творческого безразличия», а не твоей творческой ам-
биции. И никакими физическими признаками вроде
не наделенное, это деяние в недеянии, как магнит, как
м$гия, оно подчиняет себе! Да, как меня, если хо-
чешь, — молчание Египетских пирамид, а не ор, что я
погибну и это мой крах!
Террорист. Да у тебя нет никакого понятия об
иерархии, поэтому — как ты можешь знать, что это
избранный, обособленный человек! Этот вот, волоса-
тик?! Здесь вообще все охуели с этими употреблениями
терминов и значений в искаженном виде. Вот блок
Ивана Рыбкина, набравшего 95% и сколько-то десятых
голосов, назвали — «аутсайдером». Это ужас должно
вызывать! Рыбкин равняется «истеблешмент»! А «аут-
сайдер» — против!
361
Она. Да что он, должен себе на лоб табличку накле
ить?! Ты ослеплен своей значимостью и своей обидой.
Поэтому и не видишь. В обособленном человеке его
подлинность внутри, в его естественном неприятии
всех пенностей настоящего!
Террорист. Ну и иди тогда на хуй! Иди и не приходи
ко мне никогда. На хуй!
Освещевие только ва Нее
Она. Обнимай меня, гладь. Проводи по мне ладоня-
ми — я через них ощущаю твое сердце. Дыши в меня.
Я через твое дыхание слышу твою душу. Не надо меня,
не надо меня «брать». Мы сначала должны слиться в
одно целое. Стать одним. Чтобы не было разницы, где
ты, где я. Тогда и «брать» не надо будет. Будет одно,
единое... (Резко меняет той, тембр, позу.) Выеби! Выеби
меня как последнюю блядь! Сделай со мной что-нибудь
ужасное, говори мне гадости, ударь меня! Ну!
Она подползает к Кранты-Винты
Кранты-Винты. Да. одни ходили морды кому-то
бить, другие насиловать кого-то в кустах... А я вот не
ходил почему-то...
Она. Да ты бы не смог никого изнасиловать, сонная
тетеря!
Кранты Винты. Ну и что, это мой большой недоста
ток?
Она. Это есть вообще твое проявление как мужчи-
ны. Я даже не уверена, что ты бы побежал меня дого-
нять, если бы я ушла. Ты просто не можешь видимо
быть ведущим, главарем, захватчиком. Что ты никак
не проявишь себя? Мог бы, наверное, уже давно выпол-
зти отсюда, посмотреть, что там происходит... не
знаю...
362
Кранты-Винты. Ты знаешь, почему я не пойду. Он
тебя сразу же приручит. В этом, может, и проявляется
моя сила, типа, в которой ты мне, как бы, отказываешь.
Она. Это боязнь или ревность скорее.
Кранты-Винты. Ревность, по теории эволюции,
это, типа, генетическая протекция. Мужчина, на под-
сознательном уровне, боится, не кто-то ли другой отец
его ребенка, как бы. А для женщины это инстинктив-
ный страх потерять кормильца, в плане бессознанки,
как бы. Вообще же это чувство собственничества. Я ее
ощущал по отношению к тебе, но мне было как-то
стыдно и неудобно от этого и потом, ты, это... тебе же
надо с ним было быть, это твоя жизненная потребность
была...
Она. Ну и сколько ты ее бы терпел, эту потребность?
Идиотизм какой-то. Ты как импотент, ей богу! Где твоя
власть и да, физическая?! (Она кричит последние слова с
вызовом и Кранты-Винты пытается ее привлечь к себе, об-
нять, но Она вырывается и продолжает кричать.) Ты не мо-
жешь проявить себя, потому что у тебя нет воли.
И еще — у тебя просто не встает! Понятно?
Кранты-Винты закрывает на секунду глаза руками и
потом, будто через силу, нехотя, заставляя себя, по Ее, Маш-
киному требованию, ударяет Ее по лицу. На Ее крик Терро-
рист уже в свете и все трое теперь находятся в центре сце-
ны. Между Террористом и Кранты-Винты начинается ката-
васия, но Ее уже не освещают.
Верхний уровень
Музыкальная композиция «На реке
Кровянке о
На реке Кровянке — мусульманское кладбище
Там нашли девушку с обритой головой
По виду ей рано помирать было еще
363
Она шею обмотала гитарной струной
И лежала вниз лицом с нагою спиной
А струна упругая, струна упругая
Волною шла, волной
И сквозь кожу посиневшую от холода с реки
Были видны лопатки-крылья
Она закинула обе свои худые руки
И сжимала ими землю сильно
Будто хотела стать пылью
Больно ей было, больно
Больно быть былью!
Отражением она была, отражением разбитого сердца
И ангел ее темный у ограды кладбища стоял
И видна была склепа открытая дверца
И слышно было как кто-то ее звал
По имени, которое ангел никогда не назвал
Но всему настает час расплаты
Некого больше темному ангелу хранить
Финал
Нижний уровень
Она на половине Террориста
Кранты-Винты. Когда люди дают друг другу некое
обещание, слово, зарок... и один, вдруг, его забывает,
дело другого — найти средство пробудить память за-
бывшего. Это должны быть какие-то невероятные слова
из их общего прошлого, из их опыта, состояния, чтобы
забывший пробудился, вспомнил, ощутил. И потом
364
должно произойти что-то такое, что вновь бы оживило
их союз. Чтобы очистило обещание, зарок, чтобы он
вновь имел силу. А если не пытаешься напомнить и
пробудить, то значит сам забыл, потерял, не веришь
сам, значит...
Террорист. Ты же всегда хотела умереть, вспомни.
(Обнимает ее одной рукой и в другой держит ШТ.) Ты зво-
нила мне с другого конца света и, пьяная, шептала, что
хочешь умереть со мной...
Она. Но ты же не хотел. Ты высмеивал всегда меня,
мое желание смерти...
Террорист. Теперь я не смеюсь... Мне одна гадалка
сказала — какие-то сумасшедшие мне ее привели, ну и
сам я был невменяем тогда — она сказала, что в моей
прошлой жизни, когда я был рыцарем, я тебя убил и
поэтому в этой несу наказание такими вот муками и не-
счастьем. Но если мы вместе умрем, то мы заново смо-
жем все начать, по-новому...
Она. А ты уверен, что мы там встретимся?
Террорист. Конечно, маленькая моя, любимая де-
вочка...
Он стреляет Ей в сердце, и Она, обмякая и сползая, успе-
вает оглянуться на Кранты-Винты. Террорист тут же стре-
ляет себе в висок.
Кранты-Винты. Каждый раз, когда я уходил от
тебя, я забирал тебя с собой. Я тебя делал маленькой,
умещающейся на ладошке. Я ехал вниз по эскалатору
и держал тебя на ладони. Я приходил и сажал тебя в
уголок стола, чтобы видеть краем глаза. Ты там сидела
с тетрадочкой и сочиняла песенки. Когда я оставался
без тебя ночью, я клал тебя на подушку и накрывал
ладошкой. И я всегда мог открыть глаза и увидеть
тебя спящей, прямо передо мной. Но даже не открывая
365
глаз, я все равно видел тебя. Потому что ты уже была
вытатуирована будто на обратной стороне моего верхне-
го века.
Кранты-Винты достает из рюкзака шприц, и иадобво
сделать так, чтобы зритель понял, что это его фатальная
доза.
Свет с нижнего уровня постепенно переходит
на верхний — рабочие сцены выносят бордюрный
блок, кладут на него ржавую кривую трубу.
КОНЕЦ
1995
Наталия Георгиевна Медведева
В стране чудес
Редактор Е.Г. Таран.
Художественный редактор С. А. Виноградов а.
Технолог М .С.Белоусова.
Оператор компьютерной верстки А.В.Волков
П. корректоры В.А.Жечков, С.Ф.Лисовский
Издательская лицензия № 065676 от 13 февраля 1998 года.
Подписано в печать 20-08.99. Формат 60 x 90/16- Гарнитура Антиква.
Печать офсетная. Объем 23 печ. л. Тираж 6000 экз. Изд. № 1031 Заказ № 2653.
Издательство «ВАГРИУС». 129090, Москва, ул. Троицкая, 7/1.
Интернет/Hottie page—http://www.vagrius.com
Электронная почта (F.-Matl)—-vagriusift mail.sitek.ru
По вопросам оптовой покупки книг
♦Издательской группы АСТ» обращаться по адресу:
Звездный бульвар, д. 21, 7-й этаж
Тел.: 215-43-38, 215-01-01, 215-55-13
Книги «Издательской группы АСТ»
можно заказать по адресу:
107140, Москва, а/я 140,
ACT — «Книги по почте»
Отпечатано с готовых диапозитивов
в Государственном ордена Октябрьской Революции,
ордена Трудового Красного Знамени Московском
предприятии «Первая Образцовая типография»
Государственного комитета Российской Федерации
по печати. 113054. Москва. Валовая. 28